ISSN 0042-8779
ВОПРОСЫ ИСТОРИИ
10
ВОПРОСЫ ИСТОРИИ
10/W3 ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ
СОДЕРЖАНИЕ
СТАТЬИ
В.С. Кузнецов — Синьхайская революция в Китае....	3
Ф. Дессберг, О.Н. Кен — 1937—1938: Красная армия в донесениях французских военных атташе..........	22
В.П. Федотов — Штрихи «Дальневосточного Мюнхена» 43
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
В.М. Муханов — Михаил Дмитриевич Скобелев.....	57
ВОСПОМИНАНИЯ
Н.Н.Изнар —Записки инженера...................... 82
	СООБЩЕНИЯ В.А. Исаког — Радикальные социалисты России (1860 — первая половина 1880-х гг.) о будущей власти		94
Выходит с 1926 года	А.А. Черкасов — Институт заложничества на Кубани и Черноморье в 1920—1922 гг.	 106
ООО РЕДАКЦИЯ ЖУРНАЛА «ВОПРОСЫ ИСТОРИИ» МОСКВА	ИСТОРИКИ О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ Дневники академика М.В. Нечкиной. Публикацию подготовили Е.Р. Курапова, С.В. Копылова	 114
ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ
Е.П. Терешина — Деятельность местного самоуправления в годы первой мировой войны (по материалам поволжской прессы).................... 132
А.Н. Павлов—Борьба милиции с преступностью в годы нэпа...................................... 135
А.Ю. Попов — Организация руководства партизанским движением в тылу врага в 1941—1943 годах.. 145
ИСТОРИОГРАФИЯ
С.Н. Погодин — Владимир Иванович Герье как историк и методолог........................... 151
Д.Г. Наджафов — Л.И. Гинцберг. Ранняя история нацизма. Борьба за власть................... 163
С.А. Козлов—Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2002. Предмет, задачи, перспективы развития; Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2003/2004. Новые научные направления........ 166
Е.А. Дегальцева — А.Г. Борзенков. Молодежь и политика: возможности и пределы студенческой самодеятельности на востоке России (1961—1991 гг.)... 169
А. Богуславский — Т.Д. Панова. Кремлевские усыпальницы. История, судьба, тайна................. 171
А.В. Ганин — П. Холквист. Ведя войну, выковывая революцию. Непрерывность кризисов 1914—1921 гг. в России....................................... 173
©Журнал «Вопросы истории», 2004
СТАТЬИ
Синьхайская революция в Китае
В.С. Кузнецов
40-е годы XVII в. отмечены судьбоносными переменами в жизни Китая. В 1644 г. в Пекине воцарилась маньчжурская династия Цин.
Союз маньчжуров, во много раз уступавших по численности ханьцам (этническим китайцам) и стоявших на более низком уровне культурного развития, с представителями их верхов обеспечил распространение власти дома Цин на всю Поднебесную. «Это были сами китайцы, которые завершили захват Китая для маньчжуров» 1 и делили вместе с ними власть над китайцами. Признание этого обстоятельства содержится в воззваниях различного рода революционных органов, возникших в ходе революции 1911 года. Вековая борьба против маньчжурского господства терпела провал, говорилось в обращении Шанхайского военного правительства, потому, что некоторые соотечественники «с готовностью становились предателями и своими руками расправлялись с соотечественниками» 2.
Политическое господство маньчжурской народности в Китае, олицетворением чего выступало самодержавие маньчжурского царственного клана, держалось именно благодаря его союзу с известной частью ханьской элиты.
Правление в Китае инородческой династии было отнюдь не безмятежным. То и дело происходили антиправительственные выступления. Апогея антиманьчжурская борьба достигает в 1911 году. 10 октября в Учане (провинция Хубэй) произошло антиправительственное выступление местного гарнизона. Оно явилось началом Синьхайской революции.
Очевидно, не только чисто идейные соображения определяли решение военных в Учане поднять бунт. Как сообщалось в газетах, один из главных и наиболее активных деятелей начала революции Сун У прибыл в Учан в июне 1911 г. и привез с собой 10 тысяч лян, которые пошли на подкуп войск учанского гарнизона 3.
11 октября учанский военно-революционный комитет принял первоочередное решение: «Провозгласить Китай республикой. Летосчисление по годам правления маньчжурских императоров упразднить, 3-й год «Сюань Тун» (1911) считать 4609-м годом эры правления легендарного китайского императора Хуан-ди». В обращении к населению страны говорилось о зверских методах завоевания Китая маньчжурами, о их варварском господстве над ханьцами, о продажной политике цинского двора, в результате которой Китаю угрожало иностранное порабощение. Обращение заканчивалось призывом
Кузнецов Вячеслав Семенович — доктор исторических наук, главный научный сотрудник ИДВ РАН.
3
свергнуть маньчжурскую монархию 4. Следом за Учаном происходит ниспровержение цинской власти в других провинциальных центрах и регионах.
Главной силой революции явились солдаты новых войск 5 и члены разного рода тайных обществ. Руководители последних в борьбе с цинским правительством увидели шанс выйти на поверхность политической борьбы и заполучить властные возможности.
На уровне повседневного быта, точнее внешних его проявлений, освобождение от национального гнета инородцев определенная часть ханьцев почувствовала прежде всего психологически. Они стали избавляться от косы, которую при цинских завоевателях носило мужское население Китая. Почин в плане демонстрации национальной независимости лично положил глава республиканской администрации Ли Юаньхун. Короткие волосы стали знаком лояльности революции.
На не признававших власти Пекина территориях обрезание косы не носило повсеместно повального и добровольного характера. В Гуанчжоу инициаторами обрезания косы явились «все те республиканцы, которые могли вооружиться ножницами». Принудительное обрезание косы выступает как акт произвола со стороны революционной власти и оппозиция этому действу объективно является демонстрацией протеста против революционных порядков. Получалось так, что при монархическом режиме властные институты чинили произвол, и при республиканском правлении то же самое, если не хуже. По меньшей мере маньчжурский двор не обязывал в принудительном порядке кому какие носить волосы.
Шесть месяцев спустя после провозглашения Республики люди в районах носили косы, пряча их под иностранными шляпами 6. Это обстоятельство весьма показательно с точки зрения отношения широких масс к революционному переустройству государства. Республиканская власть не воспринималась определенной частью населения даже на юге Китая, где были наиболее сильны антимонархические настроения, как достаточно легитимная. Она была установлена явочным порядком вооруженным путем, но не в результате свободного волеизъявления. Республиканские прокламации, издаваемые от имени тех или иных военачальников, не имели такого авторитета, как императорские указы, но воспринимались как произвол определенного клана или группировки, опирающихся исключительно на свою силу.
Обрезание косы у ханьцев сопровождалось отсечением головы у сановников-маньчжуров, как властных представителей монархии, и резней всех прочих маньчжуров как ее наглядному олицетворению. Эту вакханалию национальной нетерпимости спровоцировала революционная администрация Учана. «Восстановить [власть] ханьцев. Уничтожить маньчжуров», — было начертано на здании штаба революционных войск в Учане 7. 12 октября учанские власти в обращении к губернаторам, наместникам провинций призвали не только к свержению маньчжурской монархии, но и к «расправе над маньчжурами». Призыв был услышан новой властью в других провинциях. «Головы повергнутых маньчжуров, — говорилось в обращении Военного правительства провинции Шэньси, — будут насажены на шесты» 8. Слова не расходились с делом. На шест водрузили голову наместника Чжао Эрфэна.
Этим актом противники цинского режима не только дали выход своим эмоциям. Они продемонстрировали возврат к отмененной в 1905 г. вдовствующей императрицей Цы Си практике выставлять на всеобщее, обозрение головы казненных преступников. Революционный пафос выступа^как оправдание варварских порядков, запрещенных маньчжурским троном. Он, этот пафос, подпитывался и материально. Как пишет поверенный в делах США в Пекине Э. Уильямс, революционеры назначили награду за головы маньчжур. Голову убитого в Сычуани маньчжурского сановника Дуань Фана доставили в Ханькоу с целью получения награды 9.
Учан положил начало геноциду маньчжур. Свержение цинской власти сопровождалось их бегством из города, «остальные были убиты или доведены до самоубийства». Потомки знаменных солдат, т. е. цинского воинства,
4
«были первыми жертвами китайской революции 1911 г.». Почину Учана последовали в ряде мест. «Произошли восстания в Тайюани и в Сиани, в Шэньси, — сообщает Уильямс, — и в обоих из названных мест революция была запятнана жестокой, совершенно хладнокровной резней беззащитных маньчжуров, мужчин, женщин и детей» |().
Справедливости ради следует сказать, что не везде имели место проявления воинствующего ханьского национализма и великоханьского шовинизма. «Семьи маньчжурских чиновников и все маньчжуры находятся под защитой [Военного правительства]», — говорилось в декларации властей провинции Гуйчжоу (4 ноября 1911 г.) и.
Политическая борьба ханьцев за ликвидацию инонациональной власти выливалась в акты геноцида. Инициатива здесь принадлежала ханьцам. «Все опознанные революционерами маньчжуры подвергаются безжалостным преследованиям и казни», — доносил 13/26 октября 1911 г. российский посланник в Пекине И. Коростовец и. о. министра иностранных дел Нератову. Это сообщение российского дипломата подтверждается наблюдениями британского журналиста. «Люди, войдя во вкус кровопускания и грабежа, занялись охотой на маньчжур. Они не дожидались, когда те освободят свои дома, но охотились на них как на диких зверей» |2.
В качестве пропагандистского обоснования называлась не только месть за зверства завоевателей. Маньчжуры подлежали уничтожению как существа низшего сорта, недочеловеки, от природы наделенные низменными свойствами характера. Прокламации республиканских административно-представительных органов на местах, возникавших с началом революции, пестрят характеристиками маньчжур, наделявших их самыми низкими душевными качествами и соответствующими оценками: «Сердце маньчжуров как у змеи, нрав как у хищных зверей», маньчжуры — «подлые», «дикие», «презренные» и т. п. Неприятие ханьцами маньчжура как недочеловека организатор анти-цинской борьбы Сунь Ятсен уже в качестве президента Китайской Республики выразил в обращении к армии и флоту такими словами: «подлые варвары» ,3.
Ханьский национализм трансформировался в национальную нетерпимость. Она опосредствовалась в фактах геноцида представителей иного этноса, политически господствовавшего. Это — характерная особенность Синь-хайской революции.
Ли Юаньхун потом был вынужден публично отмежеваться от расправ над маньчжурами. В прокламации, изданной им, говорилось, что истребление маньчжур не является частью революционной программы революционеров. Они просто хотели сделать маньчжур бессильными, чтобы учредить республику |4.
Поддерживая стремление руководства «обессилить» маньчжуров, республиканская пресса муссировала факты истребления маньчжуров как таковых: «Маньчжуры узнали, что мы вырезали огромное количество [особей] этого племени». Избиение маньчжуров явилось не столько спонтанным проявлением эмоций толпы, сколько результатом целенаправленной агитации революционной элиты. «Мы, ханьцы, <...> говорилось в обращении революционного военного правительства провинции Хубэй к губернаторам и наместникам 12 октября 1911 г., — не можем жить под одним небом с разбойниками — маньчжурами... Поэтому наше Военное правительство... и [призвало к — В.К.] расправе над маньчжурами...» 15.
Главной силой в ниспровержении старого режима выступала армия, так называемые новые войска, укомплектованные ханьцами, и традиционные тайные общества. Непосредственно руководили выступлениями на местах разношерстные члены антиправительственных организаций и вожаки тайных обществ. Внешне тон в общественной жизни задают политически активные представители военно-чиновной бюрократии, шэньши (обладатели ученых степеней), интеллигенции. Словом, верхи или условно элита. Но, очевидно, неправомерно абсолютизировать ее роль в развитии событий, ибо
5
авторитет этих верхов среди низов не был всеобъемлющим. В плане психологического воздействия на умы толпы огромные возможности имели вожаки традиционных тайных обществ. Противники Цинской монархии, которые открыто пропагандировали свои политические установки, в борьбе за ниспровержение власти дома Цин блокируются с вожаками традиционных тайных обществ ,6. И в этом плане последние выступают составным элементом лагеря революционеров. Все они были носителями разрушительной стихии, направленной на ниспровержение существующего строя, правления инородцев. Поэтому очень трудно разделить революционеров на «чистых» и «нечистых», на тех, кто выступал за учреждение Республики, и тех, кто апеллировал к более низменным инстинктам толпы, которая любые перемены связывала с улучшением условий своего существования. «Республика» далеко не была самоцелью даже для политического истеблишмента в целом. «Нас, — говорил депутат Цзычжэньюань [Верховная Совещательная палата. — В. К.] от провинции Шаньси, — не так сильно заботит форма правительства, но маньчжуры должны уйти. — Мы хотим Республики потому, что она избавит от маньчжур. Мы желаем избавиться от них» |7.
Национальный характер антимонархической борьбы ее инициаторы и организаторы всемерно стремятся выражать различными средствами пропаганды и агитации. Печатный орган революции называется «Да хань бао» («Великоханьская газета»). Народные войска (революционная армия) именуются «ханьскими» в отличие от «цинских войск». При такой постановке вопроса в принадлежности к ханьскому этносу отказано ханьцам, составлявшим основу императорской Бэйянской армии.
В борьбе за ниспровержение господства инородцев проявляются в различных формах агрессивный ханьский национализм (освобождение ханьцев — через уничтожение маньчжур), расовая обособленность и ксенофобия.
В директивном порядке новые власти побуждают китайское население демонстрировать свою национальную принадлежность. «Каждый ханец, — говорилось в декларации Военного правительства провинции Гуйчжоу (4 ноября 1911 г.), — у двери своего жилища вывешивает флажок с иероглифом «хань» («китаец») 18. Такого рода манифестация выступает как средство самоутверждения и обособления ханьского этноса, тогда как прочему разнородному неханьскому населению не вменялось в обязанность заявлять о своей этнической идентичности.
Инициаторы борьбы за свержение власти инонациональной династии, правившей многонациональным Китаем, на первых же порах демонстрируют, что эта революция — исключительно ханьское мероприятие, противопоставляют представителей ханьского этноса и инородцев. Так не только давался выход чувству национального высокомерия, традиционно присущего обыденному сознанию представителей ханьского этноса, но и обосновывалась претензия на политическое господство ханьского этноса с устранением владычества маньчжур. Воинствующий ханьский национализм, направляемый вожаками революции главным образом против маньчжуров, проявлялся и в форме ксенофобии. Отзвуки антииностранного движения ихэтуаней, так или иначе давали себя знать во время событий 1911 — 1912 гг. В конце октября 1911 г. в окрестностях Санюани (на севере Шэньси) появились банды со знаменами, надписи на которых гласили «Уничтожь маньчжура и убей иностранца». В Яочоу (на севере Шэньси) развевались флаги с надписями «Пусть процветают ханьцы, режь татар [монголов и маньчжур. — В.К.], убивай заморских скотов» 19. В Сиани толпа разгромила Скандинавскую школу, учрежденную миссионерами. Среди убитых европейцев были и дети. В Чанша толпа напала на немецкие торговые склады и уничтожила их. «Настроение среди нынешних заправил в Учане — старых солдат — заметно враждебное к европейцам», — докладывал командир канонерки «Манджур» Сергеев 2-й. На английской концессии китайские солдаты вызвали беспорядки, забрасывая камнями иностранную полицию. В Учане же китайские солдаты хотели устроить самосуд над задержанным иностранцем 20.
6
Устойчивости ксенофобии в общественном сознании ханьцев способствовали и духовные наставники ханьской нации. Взывая к патриотизму ханьцев, они прямо или косвенно возбуждали чувства неприязни к иностранцам. Революционное правительство в Учане обязует местные органы самоуправления создавать и укреплять ополчение. В числе основных задач называется защита населения от нападений со стороны иностранцев 21.
В стремлении сделать более притягательной национальную идею Сунь Ятсен, один из вожаков антицинской борьбы, взывает к национальному самолюбию ханьцев. В качестве раздражителя использует отношение иностранцев к проблемам Китая. «Маньчжуры, — гласило обращение Сунь Ятсена, — ввергли страну в ужас братоубийственной войны. Ханьцы обратили оружие против ханьцев, и это вызывает насмешки иностранцев [подчеркнуто нами. — В.К.\. Это первое, что вы, соотечественники, должны принять во внимание» 22.
Свержение цинской власти в Учане не повлекло за собой мгновенного и широкого энтузиазма населения. Новые хозяева города для пополнения рядов революционной армии обращаются с призывами вступать в ее ряды. Они взывают к национальному чувству сограждан, объясняют тяжелое положение населения хозяйничаньем маньчжур и сулят светлое будущее. В этом же направлении действуют агитаторы, в основном китайские студенты, которые выступают с речами, призывая слушателей вступать в ряды народной армии. Записывалась в нее в основном голытьба, которая устремилась в город из затопленных в 1911 г. местностей, которые подверглись редкому по своим размерам наводнению р. Янцзы. Служба в народной армии, как именуются революционные войска, для этого люмпена представлялась стабильным источником существования, к тому же денежное довольствие было довольно высоким. Материальные соображения несомненно играли огромную роль. Они определяли поведение основной массы народной армии. «Патриотизм народа и офицеров, конечно, играл большую роль. Но все-таки главное — это исправная уплата жалованья», — признал один из революционных вожаков Хуан Син в беседе с секретарем российского консульства в Ханькоу А. Вознесенским. Назвать все источники денежных поступлений на нужды революции не представляется возможным. «Главным источником для революционеров на первых порах послужили деньги, захваченные ими в Учанском казначействе» 23.
Национальная идея, которая в известной степени направляла мятежный порыв, теряла свою притягательную силу, едва было покончено с властью маньчжур, и решался вопрос, кому теперь будут принадлежать властные прерогативы. Отсюда разногласия в лагере так называемых революционеров, что, в свою очередь, выхолащивает смысл национальной идеи, не способствует упрочению национального единства ханьцев.
Так, становление республиканской власти в самом Учане проходило сложно и противоречиво. Интересы борьбы за окончательную победу революции отступали перед сиюминутными групповыми амбициями различных слоев населения.
Ввиду происходящих в Учане частых беспорядков и раздоров между республиканскими партиями Ли Юаньхун для успокоения населения издал следующую декларацию: «В настоящее время в Учане образовалось большое количество обществ и партий, которые все утверждают, что работают для блага республики... Различные общества, не одних и тех же взглядов, часто враждуют между собою из-за мелких несогласий и разницы во взглядах. Иногда бывает также, что общества направляют свою деятельность для частных дел и достижения нежелательных целей. Эта деятельность, связанная с различными коммерческими операциями и частными попытками захватить власть в свои руки... Если мы будем ссориться между собой, мы добьемся только разделения нашей страны между иностранцами и даже потеряем шанс остаться под игом маньчжуров» 24. Антиманьчжурская направленность вице-президента Ли Юаньхуна потеряла свою злободневность, и на первый план
7
выступает боязнь держав. Идея свержения цинской монархии в известной степени утратила свою актуальность и на первый план вышла борьба за власть.
Борьба за власть среди противников Цинов была типична не только для Учана. В Гуанчжоу тайные общества («Триада», «Три точки») недовольны новой администрацией. Их вожаки вместе с партией «Тун мэн хуэй» активно участвовали в свержении цинской власти, но не получили от этой партии, бывшей вожаком всего движения, обещанных мест при новом правлении 25. В Шэньси с устранением цинского назначенца развернулась острая борьба за власть между партией «Гэминдан» и тайным обществом «Гэлаохуэй». В итоге противостояния в столице провинции стало два правителя — дуду («великий губернатор») Чжан Фэнхуэй (креатура «Гэминдана») и Чжан Юаньшань, ставленник «Гэлаохуэя» 26.
На первых этапах борьбы против маньчжурской монархии национальная идея в известной степени играла роль фактора, объединяющего различные социальные группы ханьского общества. Но когда с ликвидацией прежних властных институтов встает вопрос, кому теперь будет принадлежать новая власть, национальная идея утрачивает свое первоначальное значение консолидирующей силы.
На смену деспотии и произволу правящего маньчжурского дома и его наместников пришло самоуправство военщины, членов тайных обществ, политиканов. Ниспровержение Цинской монархии в столице провинции Шэньси Сиани солдаты ознаменовали грабежом банков и ссудных касс. «Торговля получила удар, оправиться от которого потребуются годы». От солдатни не отставали члены «Гэлаохуэя». Они пытались разграбить город Суйтэчжоу (Шэньси), но их атаки отбили горожане под началом шэныии 27.
Эксцессы в ходе становления республиканского режима не укрепляли к нему доверия среди ханьской общественности, во имя национальных интересов которой, как говорили, и совершалась революция.
В этом же направлении действовал политический экстремизм противников цинского дома. Повсеместно в провинциях, где власть перешла к республиканцам, убивали членов монархической «Партии защиты императора». Происходит физическое истребление части ханьской элиты за ее идейнополитические убеждения. Объектом воинствующего ханьского национализма стали общественные деятели-ханьцы, которые состояли в партии монархистов-конституционалистов. Идею конституционной монархии и радикалы-республиканцы пытались убить, расправляясь с ее носителями. Имели место случаи физической расправы с ханьцами-христианами 28.
Усилиями низов, к которым следует отнести наемников-солдат и членов тайных обществ, рушатся устои цинского режима. Но создание новых, условно революционных, органов власти, берут на себя разношерстные политиканы различной социальной принадлежности. Среди них активно действуют такие, кто был сопричастен к традиционно устоявшимся структурам местной власти. Это исключает участие не имеющих своей организации низов в формировании разных звеньев республиканской администрации. Там, где низы не остаются пассивными, они ведут себя соответственно собственным инстинктам и устремлениям, пользуясь общей неустойчивостью обстановки, вызванной кризисом существовавших государственных институтов. В ряде случаев общественная самодеятельность низов подрывает основы правопорядка и обычной хозяйственной деятельности.
Известия о революции развязали самодеятельность масс. Антиправительственные выступления свидетельствовали об ослаблении государственной власти и правопорядка. Для определенных групп ханьского населения вести об антиправительственном бунте явились сигналом к грабежам состоятельных лиц независимо от национальной принадлежности. Как признавал глава Военного правительства провинции Чжэцзян Тан Шоуцянь, в последнее время не было дня, чтобы не совершалось ограблений, «несознательные элементы из [республиканской. — В.К.] армии также врывались в дома населения и грабили имущество» 29.
8
Республиканские власти сталкиваются с такими явлениями, когда соображения личной выгоды брали верх над национальной идеей. «Паровые катера, — сообщалось в прессе, — принадлежащие изменнику Фэн Сао-чжоу, и его собственность на улице, были конфискованы. С начала восстания он неоднократно использовал катера для доставки риса и угля маньчжурам» 30.
Национальная идея играла свою мобилизующую и объединяющую роль в борьбе против Цинской монархии, но она теряла свою остроту и привлекательность при столкновении с политическими и социально-экономическими реалиями дня. С ликвидацией имперских порядков и олицетворявших их пекинских наместников ожидания наступления новой светлой жизни не оправдываются. Об обстановке в Сианьфу английский путешественник писал: «Учебные лаборатории, священные прежде для студентов, стали общими спальнями «патриотов», «любящих страну», как их называют... Химические лаборатории превращены в руины, равным образом и физические лаборатории... «Патриоты» после того как спасли страну от тиранического угнетателя, должны развлекаться. Беседки, сады, места развлечений на воде должны быть использованы для суровых потребностей практической жизни, должны использоваться как конюшни для лошадей патриотов... Те вожаки, которые имели представление о дисциплине и другие, что надеялись о порядке в будущем, рискнули протестовать. Им быстро заткнули рот. Поражает терпение среднего порядочного гражданина Сианьфу. Поначалу он не осмеливался говорить, выступать против, был благодарен за то, что еле сводит концы с концами. Позднее, когда новое «правительство» обрело больше устойчивости, он еще продолжал хранить молчание, так как любая критика была табу, и головы летели с пугающей легкостью, если обвинят в «распространении слухов» 31.
Такого рода результаты ниспровержения институтов и порядков старого режима объективно размывали устойчивое восприятие широкими массами необходимости жертвовать собой за дело революции. Эгоистические настроения, местническая психология в рядах республиканской армии, случается, берут верх над национальной идеей. Во время обороны Ханьяна вследствие внутренних раздоров войска из провинции Хунань покинули республиканскую армию и ушли по домам 32.
Антицинская революция по своему социально-политическому содержанию сводилась к смене элементов и институтов цинской политико-административной системы и учреждению властных структур республиканского режима, что отнюдь не означало участия в этом широких слоев населения, но происходило явочным порядком при опоре на вооруженную силу. Революция в той или иной провинции формально приводила к провозглашению ее независимости от Пекина, как политического центра китайского государства, называвшегося «империя Цин». По существу в ходе революции под лозунгом обретения ханьцами национальной независимости происходит распад единой китайской государственности.
В Учане, который явился исходным очагом антицинской борьбы, отношение ханьских масс к революции и становлению нового политического строя в ряде случаев было индифферентным. Неоднозначно восприняло революцию и ханьское население на Севере, подконтрольном Пекину. «С появлением первых сведений об успехах революционеров на местной бирже началась паника», — доносил российский консул в г. Куаньчэнцзы А. Зинькевич. — Все спешили выменивать имеющиеся на руках кредитные билеты на серебро, японские иены и, главным образом, на русские рубли». Словом, национальная идея уступала перед соображениями меркантильного порядка. Стремления имущих поддержать деньгами победителей-революционеров явно не наблюдается. «...Купечество, — отмечал Зинькевич, — относится безразлично как к правительственной партии, так и к партии революционеров. Оно держится взгляда, где будет выгоднее, там и мы». Иное отношение к противникам маньчжурской монархии, обращал внимание Зинькевич, у бедного люда. Но симпатии к революционерам у него питают не привержен
9
ность национальной идее как таковой, но соображения чисто материального порядка. Вербуемым в свои ряды солдатам революционеры платят хорошее жалованье; они отнимают у богатых и оказывают помощь бедным; в своих воззваниях революционеры обещают освободить народ от тяжелых многочисленных налогов 33.
В Южной Маньчжурии китайские войска, отмечал консул России в Дайрене (Далянь) Лебедев, оставались спокойными зрителями «развертывающейся драмы на юге Китая» 34. Командование местных войск так или иначе сохраняло верность царствующему дому. И именно это обстоятельство определяло политическую обстановку в Южной Маньчжурии. Индифферентное отношение к борьбе революционеров с правительством, отмечаемое посторонними наблюдателями как на Севере, так и на Юге собственно Китая, признания вожаков революционного лагеря, что в районах, не признающих Пекин, меркантильные интересы у состоятельных людей, случалось, довлели над делом национальной идеи дают основания полагать, что торговое сословие, основная движущая сила хозяйственной жизни Китая, ко времени начала Синьхайской революции и в ходе ее не имело своей общей политической программы. И потому, не являясь инициатором ниспровержения Цинской монархии, вело себя оппортунистически, сообразно обстоятельствам текущего момента.
Что касается широких народных масс, подразумевая под этим понятием малоимущие и неимущие низы, люмпенов, то ее симпатиями спешит заручиться царствующий дом. 13 октября 1911 г. трон предписал учредить Благотворительное общество для оказания воспомоществования населению провинции Хубэй, пострадавшему от боевых действий, и пожертвовал деньги упомянутому обществу 35.
На Трехградье (военно-политический центр борьбы с цинским правительством) — Учан, Ханькоу, Ухань — пришлось основное вооруженное противостояние революционеров и монархии. На первом этапе подавление мятежа она доверила военачальникам-маньчжурам. Но те не справились с поручением. Кампания против бунтовщиков вступила во вторую фазу, когда руководство карательными операциями всецело возлагается на ханьца Юань Шикая. Таким образом, гражданская война развивается не по одномерному сценарию: на одной стороне ханьцы, на другой — маньчжуры. Теперь участники конфронтации предстают с этнической точки зрения так: республиканцы-ханьцы и их антипод — монархический блок из маньчжуров и ханьцев. Последние представлены не только Юань Шикаем, но и ханьским контингентом Бэйянской армии во главе с ханьцами, формально считавшейся опорой трона.
Однако ее командиры — не безропотные слуги богдыхана. Они не замедлили выступить с требованием покончить с самодержавием и сделать монархию конституционной. Демарш начальства Бэйянской армии поддержала 2 ноября Цзычжэньюань, приняв конституцию Китая. 19 ее пунктов были продиктованы командованием Бэйянской армии 36. Эта конституция Китая «воплотила лучшие черты британской и французской конституций» 37.
Последовал указ богдохана, в котором давалась «торжественная клятва войскам и народу ввести в Китае конституционный образ правления...». Кроме того, было обещано «совершенно уравнять в правах маньчжуров и китайцев...». Цины обнародовали также широкую амнистию, которая распространялась и на участников «нынешнего революционного движения, которые раскаются в своих поступках» зх. Правящий клан встает перед страной в позу покаянья. Признает себя главным виновником смуты. И, наконец, выходит указ о признании революционеров политической партией и предоставлении им права поступать на государственную службу. Издание этого указа свидетельствовало не только о том, что двор легализует своих политических врагов, но и рассчитывает внести раскол в ряды революционеров, надеется привлечь некоторых из них на государственную службу.
10
Судя по этим указам, обнародованным в октябре 1911 г., монархия занимала скорее оборонительную, нежели наступательную позицию. Трон апеллирует к самым широким слоям населения, от высших чиновников до низов, выказывая стремление найти общее согласие в решении судьбы империи.
С одобрения премьер-министра Юань Шикая 14 ноября 1911 г. трон издает два указа. В первом он призывает представителей с мест собраться в Пекине, чтобы «определить политику страны и успокоить умы людей». Наместникам и губернаторам предписывается дать указание ученым и шэньши быстро назначить от каждой провинции от 3 до 5 человек, хорошо известных и уважаемых, сведущих в политике и обладающих большим опытом, которые должны приехать в Пекин на общенародный съезд. Обстановка со времени учанского восстания стала столь угрожающей, что речь идет о жизни и смерти страны. И это заставляет малютку-императора, которому пять с половиной лет, сказать, что трон, преисполненный отеческого расположения, не держится неизменных взглядов. Узнав мнение подданных определить средства, чтобы избежать краха 39.
Во втором указе трон уже не ждет представителей, которых он созывал в первом рескрипте, но назначает «уполномоченных выразить соболезнования» для двенадцати провинций, которые восстали. Этим уполномоченным надлежало отправиться в свои уезды, чтобы «простить виновных, выразить соболезнование [страждущим от тягот. — В. К.] и возглавить народ», а также ознакомить с принципами трона по проведению политических реформ. В своем указе трон выражает опасения, что люди всех сословий не способны знать факты. Он «неоднократно обнародовал свои политические распоряжения, умиротворяющие всех, чтобы спасти страну». Но он считает нужным в настоящий момент беспорядков послать «хорошо известных и почитаемых чиновников заявить о добродетели Возвышенного [императора. — В.К.] и выяснить желания любимого народа» 40.
Таким образом, этими двумя указами от 14 ноября трон провозглашал свой политический курс, который будет проводить премьер Юань Шикай, — примирение. Но сам по себе этот курс на примирение изначально оказался обреченным на провал. К 15 ноября премьер и трон получили мемориал от совещательной палаты столичной провинции Чжили, заседавшей в Тяньцзине, призывающий к установлению республики. Члены палаты покинули Пекин и общенациональная Цзычжэньюань фактически распалась.
Попытки маньчжурского царствующего клана объясниться с представителями социально активной общественности на представительном общенациональном форуме, решив вопрос «Что делать?», оказываются безрезультатны. Общественное сознание ханьского этноса, выразителем которого выступала его социально активная часть, отторгало существование маньчжурского клана как политической силы, так или иначе сопричастной к жизни китайского государства.
2 декабря 1911 г. революционеры заняли Нанкин. К этому времени ни одна провинция не ответила на призыв трона прислать представителей для участия в работе национальной конференции в Пекине 41. Дворцу не удалось услышать «голос народа». К началу 1912 г. маньчжурская династия пребывает в стране в состоянии политической изоляции. Однако цинский дом формально оставался правителем Китая, а Пекин — столицей империи. Властные возможности царствующего клана не выходили за столичные пределы, но он держался. Решающего штурма Пекина с целью ниспровержения династии республиканские вожаки не предпринимали, равно и не шли на столицу стихийно взбунтовавшиеся толпы черни. Сдерживающим началом здесь выступала укомплектованная ханьцами Бэйянская армия, которая в той или иной степени оставалась лояльной династии.
Революционный лагерь, возникший на неподвластном Пекину политическом пространстве, предстает как аморфный, разъедаемый внутренними противоречиями конгломерат различных социально-политических сил и группировок.
Повсеместно республиканская власть на местах появлялась без участия широких масс, но насаждалась силой так называемой «народной армией». Она в ряде случаев не оправдывала своего названия, ибо жестоко обращалась с населением, которое по заверениям республиканских вожаков призвана была избавить от произвола и насилия цинских правителей. Занятие Нанкина народными войсками повлекло за собой грабежи населения в такой степени, что под угрозой оказался престиж республиканской армии, как вынуждены были признать ее командиры. В плане психологическом это обстоятельство ослабляло возможности республиканцев в вооруженной конфронтации с Пекином. Республиканский лагерь оказывался не в состоянии организовать поход ханьских масс на Пекин и заставить маньчжурского императора отказаться от престола.
Призывы к борьбе против цинского режима не привели к широкомасштабным и повсеместным выступлениям народа. В этих условиях революционеры всемерно прибегают к террору. Объектом его являются высокопоставленные деятели монархической администрации. Расправой с ними революционеры ставили целью выбить главные звенья цинского бюрократического аппарата в лице сановных лиц, вызвать сбои в его деятельности и вдохновить выжидавшего или апатичного обывателя на активные действия. Терроризм — примечательная черта общественно-политической жизни Китая с развертыванием антицинской борьбы. По мере того, как военное противостояние не дает республиканцам решающего перевеса, характер антицинского террора качественно меняется. Террор как действие одиночек становится деятельностью организаций. Среди них назовем «Дружину тайных убийц», созданную экстремистскими ханьскими националистами. Январь 1912 г. отмечен покушениями на Юань Шикая, генерала Чан Хуайци, генерала Лян Би, вожака монархической партии «Цзун шэ дан» (Партия почитания предков).
Интенсивность террора революционеров, очевидно, имела целью сделать более покладистым цинский режим, тем более, что решающих успехов на поле боя республиканцы не достигли.
К началу декабря 1911 г. военное противостояние монархистов и республиканцев ознаменовалось ничейным результатом: первые завладели Ханьяном, последние Нанкином. Перспектива продолжения братоубийственной войны, в центре которой судьба маньчжурского клана, тяготит ханьцев, военно-политических вожаков враждующих сторон. В этих условиях набирает силу тенденция к мирному урегулированию кризиса. 20 декабря во время секретных переговоров в Шанхае между посланцем военачальника Бэйянс-кой армии Дуань Цижуем и представителем вожака революционеров Хуан Сином была достигнута следующая договоренность:
1)	установить республиканское правление;
2)	того, кто первым свергнет цинское правление, сделать президентом;
3)	хорошо обращаться с членами цинского дома;
4)	по отношению к военным, маньчжурам и ханьцам Севера и Юга, отличившимся на службе, необходимо одинаково обращаться;
5)	одновременно организованные временные собрания повсеместно восстанавливают порядок.
Итоги этих секретных переговоров показательны в том плане, что некоторые командиры Бэйянской армии и представители революционного лагеря в лице Хуан Сина, сходясь во мнении о необходимости ликвидировать монархию, считают должным обеспечить достойное обращение с членами императорской фамилии. Этот новый подход к семейству Айсин Гиоро [фамилия императорского клана. — В.К.] отличается от безапелляционных установок революционной администрации Учана первых дней ее существования.
Маньчжурская династия отрекается, но члены императорского семейства получают от нового режима гарантии протекции и богатства — эту инициативу официально озвучил У Тинфан, своего рода рупор революционного лагеря. Демарш У Тинфана создавал новую ситуацию как для Юань Шикая, так и связанного с монархией истеблишмента. В верхах ханьского общества в
12
целом просматривается тенденция к национальному примирению за счет сдачи маньчжурского царствующего клана. Идея национального единства становится все более притягательной в противоборствующих военно-политических кругах.
Очевидно, военно-политические вожаки революционного Юга сознавали, что они не способны изгнать Юань Шикая с Севера, равно как он их — из бассейна р.Янцзы. В этих условиях У Тинфан предлагает Юань Шикаю мирные переговоры. Тот соглашается. Лидеры южан хотели компромисса с «сильным человеком» Севера, но на условиях, которые поставили бы его под их власть: республика, с Юань Шикаем как президентом, избранным ими, под руководством и под надзором парламента, который они планировали иметь, нежели ограниченная монархия, в которой бы Юань Шикай пользовался властью с одобрения марионетки-императора. Конкретно это выглядело так: Юань Шикай будет президентом, Сунь Ятсен вице-президентом при кабинете, который назначат. Эти предложения были своего рода ультиматумом: обсуждению не подлежали. Единственный вопрос, говорил У Тинфан, который следует обсудить, это как обращаться с кланом императора после его отречения.
26 декабря Юань Шикай знакомит вдовствующую императрицу Лун Юй и членов царствующего семейства с позицией республиканцев. 28 декабря императорский клан собирается снова, чтобы выработать официальный документ. В отчете Лун Юй об этом совещании, изданном от имени младенца-богдохана, говорилось: «По нашему мнению вопрос касательно того, какая из двух форм, монархическая конституция или республиканская, лучше подходит для нашей страны сегодня... не такой, который одна часть народа может монополизировать и не такой, который может быть решен только троном». Император, говорилось в отчете, предписал кабинету составить надлежащие правила выборов, которые будут позднее одобрены, чтобы в самый короткий срок созвать парламент. В расчете на сочувствие Лун Юй делится своими мнениями, надеждами и желаниями, которые предстают как политическая программа трона в момент, когда налицо попытки решить его судьбу. «По моему мнению, — полагает вдовствующая императрица, — Небо даст новое рождение народу и потом выберет монарха для него, чтобы направлять его». В оправдание трона она приводит такие слова: «Он предназначен для того, чтобы один человек мог вести страну, а не для того, чтобы страна поддерживала одного человека. Император взошел на престол, унаследовав его, в нежном возрасте, и что касается меня, то я, конечно, не столь жестокосердна, чтобы приносить в жертву жизни людей и наносить ущерб всей стране. Моя единственная надежда та, что парламент обсудит и решит, что выгодно стране и полезно народу. Небо видит, что видит народ, и Небо слышит, что слышит народ. Я желаю, чтобы мои патриотичные и любимые солдаты и люди, каждый преисполненный высочайшего чувства справедливости, примут участие в обсуждении относительно принятия наилучшего политического решения, на которое я искренне надеюсь» 42.
Правящий клан не хотел уступать революционерам и апеллирует к воле народа, которую надлежало огласить будущему парламенту. Вне зависимости от истинных побуждений императорского семейства трон демонстрирует согласие считаться с мнением народа, но не отдельных групп. «Остается только надеяться, — гласил указ (15 декабря 1911 г.), — что решение Парламента обеспечит интересы государства и благоденствие населения».
В ходе противостояния с самодержавием в Китае предпринимается попытка насадить такой институт демократического государства как парламент. Инициатива здесь исходит от Пекина, но не от его противников, ратующих за республику. Идею о созыве парламента или Национального собрания, с которой выступил Пекин, положительно восприняли представители народной армии, главным из которых выступал У Тинфан. 25 декабря 1911 г. участники мирных переговоров, представители революционеров и Пекина, договорились, что вопрос о будущей форме государственного строя будет ре-
13
шен Национальным собранием. Однако с приездом в тот же день в Китай Сунь Ятсена договоренность о созыве Национального собрания по инициативе политиканов, противников монархии, утратила свой смысл.
29 декабря 1911 г. в Нанкине на собрании выборщиков от ряда провинций, Сунь Ятсен избирается временным президентом Китайской Республики 43. Таким образом налицо стремление не признающих Пекин политиканов легитимизировать мятежный режим как появившийся в результате народного волеизъявления. Однако говорить об этом нет достаточных оснований. По существу собрание в Нанкине было съездом политиканов, по большей части представлявших самих себя, нежели действительно широкие слои населения тех или иных провинций 44. Представительство, как видится, было явочным.
1 января 1912 г. Сунь Ятсен обратился к народу с манифестом, в котором были изложены основные принципы внутренней и внешней политики Нанкинского правительства. Характерно, что в манифесте он говорил не от имени последнего, а только от себя: «Обещаю...». И что сулил Сунь Ятсен? В плане политическом — « искоренить остатки яда самодержавия», установить республику во всем Китае. В сфере социально-экономической Сунь Ятсен сделал выдержанные в духе популизма заверения, не называя конкретных мероприятий. Так он обещал «действовать в интересах народного благоденствия, отныне и впредь государственные расходы будут зависеть от народа... Нужно улучшить социальную организацию и дать народу почувствовать всю радость жизни» 45.
На первом плане у Сунь Ятсена опять же национальная идея. И на последнем обретение народом возможности «почувствовать всю радость жизни». Эти две установки в реальных условиях тогдашней китайской действительности уже не представлялись столь заманчивыми с точки зрения подлинных выгод, которые могли получить широкие слои населения.
В целом среди ханьского общества, как среди верхов, так и низов исподволь бытовали антиманьчжурские настроения и достаючно было известия о выступлении против Пекина, как оно нашло отзвуки повсеместно. Понятия «верхи» и «низы» в данном случае довольно условны, и трудно с исчерпывающей полнотой разграничить эти дефиниции строгими рамками, ибо в условиях реальной общественной жизни они не оставались неизменными. Подлинный социальный статус того или иного субъекта определялся не тем, каковым он представлялся с точки зрения официального истеблишмента, но тем реальным весом, какой он играл среди населения.
С учетом этого обстоятельства, мы употребляем понятие «низы» в смысле широкие массы, которые ко времени развития революционных событий были исключены из слоя лиц, представленных в административных и совещательных органах, словом, в бюрократической и связанных с ней сферах. К низам принадлежали и солдаты новой армии и члены разного рода тайных обществ. И поведение их в дни революции далеко не всегда соответствовало расчетам интеллектуально-политической и экономической элиты, стремившейся к ликвидации политических институтов цинской монархии. Солдаты и члены тайных обществ использовали борьбу против цинских порядков для удовлетворения своих насущных интересов, выходивших за рамки собственно антимонархической борьбы. Солдатня и члены тайных обществ, не ограничиваясь разгромом цинских ямэней (присутственных мест), грабят своих же соотечественников-ханьцев. Это приводит к столкновениям внутри самой ханьской общины, что в конечном счете ослабляет ее единство, обесценивает значимость призывов революционного руководства, которые сулят благополучие ханьскому этносу с ликвидацией маньчжурского господства. Борьба за национальную идею в ряде случаев оборачивалась для ханьцев бесчинствами ханьцев-солдат народной армии и подельников из тайных обществ.
С избранием президента в Нанкине монархия, обманутая в своих ожиданиях, встает в непримиримую позу. Премьер Юань Шикай также отказал-
14
ся рассматривать предложение республиканцев решить будущую форму правительства из-за обстоятельств, сопутствующих избранию Сунь Ятсена.
Оживший Цзычжэньюань 30 декабря высказался против Республики. Политический демарш монархически настроенной элиты Севера поддержала Бэйянская армия. 15 ее командиров (Цзян Гуйти, Фэн Гочжан, Чжан Сюнь и др.) сообща телеграфировали Нэйгэ (императорская канцелярия), что они за конституционную монархию, против республики, но просят у императорского клана денег, чтобы продолжать войну. Юань Шикай заставил царствующее семейство раскошелиться ради самосохранения.
Республиканский режим в лице Сунь Ятсена и монархия в лице Юань Шикая противостоят друг другу. Проблема сводится не только к государственному строю Китая. По-прежнему не утратил своей остроты национальный вопрос, а именно, что ожидает неханьцев с учреждением республики, где монопольно будут править ханьцы. Речь идет не только о судьбе маньчжурской царствующей фамилии, но и о исторически тесно связанных с нею монгольских князьях. Они традиционно занимали высокие посты в цинской бюрократической системе, имели особые привилегии. Ликвидация монархии была чревата для монгольской аристократии не только утратой высокого статуса, но и угрозой возмездия со стороны воинствующего ханьского национализма за пособничество маньчжурским завоевателям. 18 января 1912 г. 7 монгольских князей в Пекине сообща с несколькими маньчжурскими аристократами выступили против отречения богдохана и учреждения республики.
Трон определенно хочет знать, что обещают республиканцы маньчжурам и прочим инородцам, входившим в число подданных империи на началах подчинения исключительно императорскому дому, в случае отречения богдохана. «Но вопросы, касающиеся Храма Предков, Императорских усыпальниц, отношений к Императорской фамилии, спокойствия и охраны членов Императорской фамилии, средств к существованию знаменных и отношений к монголам, мусульманам и тибетцам, — имеют важное значение» 46. Все это надлежало выяснить Юань Шикаю с представителями республиканцев. Какими бы в действительности мотивами ни руководствовался дом Цин, но он проявил заинтересованность в будущей судьбе неханьцев Китая.
Показательно, что Сунь Ятсена, как президента Китайской Республики, заботит лишь территориальная целостность китайского государства, о правах инородцев он умалчивает. В декларации при вступлении на пост временного президента (обнародована 1 января 1912 г.) Сунь Ятсен говорил: «Слить в одно государство земли ханьцев, маньчжуров, монголов, хуэйцзу и тибетцев,... значит добиться того, что мы называем национальным единством» 47.
Свое отношение к дому Цин Сунь Ятсен в воззвании ко всем дружественным нациям (5 января 1912 г.) выразил словами «преступное правительство», для борьбы с которым «мы не пощадим своей жизни». При таком раскладе семейству Айсин Гиоро рассчитывать на снисхождение республики не приходилось, в том числе и на сохранение особых привилегий, которые, по словам Сунь Ятсена, заполучили себе родственники императора.
От декларированных заявлений временного президента нанкинской ад-министрации пришлось все же отказаться. Видимо, стремление найти общий язык с пекинским истеблишментом сыграло свою роль. Уведомляя Пекин, Нанкин обещал в случае отречения императора следующее. С императором будут обращаться, как с суверенным правителем иностранного государства, который пребывает в Китае. Резиденция императора будет находиться в Летнем дворце. При нем сохраняется дворцовая стража. Император ежегодно будет получать содержание в 4 млн лян. Могилы предков и храмы будут сохранены за правящим семейством. Личная безопасность, собственность и богатства императорской семьи будут полностью защищены. Маньчжуры, мусульмане, туркестанцы и тибетцы будут пользоваться теми же правами, что и китайцы. Им предоставляется свобода религии. Пенсионеры-маньчжуры станут получать свои пенсии до тех пор, пока не будут
15
приняты другие меры, которые позволят им обеспечивать свое существование. Ограничения между пенсионерами и прочими будут устранены. Князья крови сохранят свою собственность и титулы.
Сама идея отречения не встретила единодушной поддержки при дворе. Пекин, посчитали в Нанкине, медлит с ответом относительно согласия на отречение. И республиканцы пригрозили, что 29 января, когда истечет срок перемирия, они возобновят военные действия. Цинский режим в лице вдовствующей императрицы Лун Юй и премьера Юань Шикая заявляют о готовности сопротивляться республиканцам. Но для оказания действенного противодействия одних полномочий фронтовым командирам было мало. Для войск требовались деньги. Лун Юй попыталась убедить членов царствующего семейства раскошелиться ради спасения себя и рядовых соплеменников-маньчжур. Но князья оказались неспособны на это. Лун Юй согласилась на заем у Японии. Это означало, что ханьцам пришлось бы оплачивать новые расходы по защите маньчжурского клана и давало бы Японии новые возможности для вмешательства во внутренние дела Китая. Идее получить заем у Японии решительно воспротивился Юань Шикай и она сошла на нет.
Покушение на его жизнь и ультиматум республиканцев укрепляют Юань Шикая во мнении, что медлить с отречением монарха нет смысла: это затягивало агонию режима и усугубляло внутри- и внешнеполитическое положение страны. Он обращается к старейшине правящего клана И Куану. Разъясняет, что использовать войска фактически ненадежно, для безопасности цинского дома и маньчжур наилучшая политика — отречение.
Найдя взаимопонимание у И Куана, Юань Шикай от имени всех членов кабинета направил доклад вдовствующей императрице Лун Юй. Народное войско, с которым заодно и толпы людей, говорилось в докладе, решительно стоит за республику, военное довольствие у правительства нет возможности изыскать, достаточное количество войск оно не состоянии послать, составить смету расходов трудно. Если как обычно медлить, то настанет день, когда изнутри все развалится. Лун Юй тотчас же созвала собрание членов царствующего дома в присутствии особы государя. Обсуждался вопрос об отречении от трона. Совещание продолжалось два дня (17—18 января). 19 января состоялось очередное заседание при высочайшем присутствии. Оно окончилось безрезультатно.
Развязку затянувшегося противостояния республики и монархии ускорили командиры Бэйянской армии. 27 января Дуань Цижуй и другие 16 бэй-янских военачальников сообща телеграфировали двору требование объявить указом в Китае и за его пределами, что учреждается республиканское правление, создается временное правительство из членов нынешнего кабинета и государственных сановников. 8 февраля Дуань Цижуй вторично телеграфировал трону: «...Вдовствующая императрица и император домогаются сохранения такого порядка, когда они спокойно и благополучно существуют, 400-миллионный же народ добивается дороги жизни, но не видит, чтобы ему позволили это. Дуань Цижуй и другие не потерпят того, чтобы под небом имел место такой позор... Обращаю внимание на то, что со всеми воинскими начальниками войдем в столицу, с ванами и гуннами 4S разберемся, что полезно, а что пагубно». Демаршу командиров Бэйянской армии последовал ряд провинциальных правителей.
Угроза физической расправы над царствующим семейством, с которой выступило командование Бэйянской армии, очевидно, явилась последним доводом для клана Айсин Гиоро отказаться от престола. 12 февраля 1912 г. от имени вдовствующей императрицы был обнародован указ об отречении 49.
Три дня спустя после отречения цинской династии Сунь Ятсен выступил на торжественной церемонии, состоявшейся у гробницы основателя минской династии Чжу Юаньчжана в окрестностях Нанкина. Сунь Ятсена сопровождали студенты, генералы и японские советники. Церемониймейстер огласил, что президент Китайской Республики прибыл выразить свое уважение великому основателю китайской уничтоженной династии. Прези-
16
дент, его штат и все присутствующие, обнажив головы, трижды кланяются императорской табличке «Трон его императорского высочества, великого основателя династии Мин». В своей речи Сунь Ятсен не скупился на поношения маньчжуров: «разбойники», «разбойничий маньчжурский двор», «варварский двор Пекина» 5(). Обращаясь к духу основателя династии Мин, Сунь Ятсен сказал: «Сегодня, наконец, восстановлено правительство для китайского народа... Позвольте нам с радостью отблагодарить. Как бы смогли добиться победы, если бы душа Вашего Величества в небесах не даровала нам Вашего охранительного влияния? Ваши люди пришли сегодня сюда сообщить Вашему величеству об окончательной победе. Быть может эта величественная усыпальница, где Вы покоитесь, обретет новую славу в связи с сегодняшним событием и, быть может, Ваш пример вдохновит Ваших потомков...» 51.
В указе об отречении отмечалось, что инициаторами выступления против монархии явились южане. Этот момент заслуживает особого внимания, ибо он не случаен, но за ним комплекс причин социально-политического и психологического порядка. Если рассматривать возникновение и распространение антицинского движения с точки зрения географических параметров, то получается, что Южный Китай отложился от Северного, где находилась столица империи. Известную роль в возникновении этого феномена сыграл и фактор психологического характера: разница в менталитете южан и северян. Биологические особенности, обусловленные, в частности, климатическими различиями, видимо, влияли на психологический настрой обитателей разных частей Китая и делали их несхожими. Но в данном случае, как представляется, роль доминанты в поведении южан сыграли исторические память и мотивы социополитического порядка.
Северные районы Китая первыми подпали под власть маньчжурского дома, и местная элита выступила непосредственным его помощником в деле завоевания Южного и Центрального Китая. В частности, ханец Шан Кэси, уроженец Северо-Восточного Китая, за свои заслуги в деле умиротворения Юга получил от цинского императора почетный титул «вана, умиротворителя Юга». Этот коллаборационизм ханьских военных и чиновников, северян по происхождению, сохранился в исторической памяти южан и подпитывал известную предвзятость в отношении бюрократии Севера.
Южные районы Китая позднее северных вошли в состав империи Цин, чему предшествовало долгое и упорное сопротивление. Пекин в исторической ретроспективе и в тогдашнем настоящем выступал как олицетворение власти инородцев, сознание чего особенно проявлялось у элиты Южного Китая. Причины этого заключались не только в метафизике менталитета, но и в конкретных социально-экономических реалиях.
Север, где находилось центральное правительство, воспринимался на уровне обыденного сознания, как доминирующий по своему политическому весу регион, который, как считалось (обоснованно или нет, это вопрос другой), и пользовался этим преимуществом в ущерб интересам Юга.
Последний экономически был богаче Севера и данное обстоятельство порождало политические амбиции влиятельных слоев южан, которые также оказываются более чувствительны к понятию «национальная свобода» и более остро ощущают национальный императив: «Мы создаем богатство страны, а им распоряжаются маньчжуры». Говоря об обстановке в Нанкине и в бассейне р.Янцзы, Хуан Син отмечал: «...Мы богаче Севера и республика здесь утвердилась сознательнее и прочнее». Республиканское правление как антипод маньчжурской монархии было популярно на Юге именно благодаря тому, что южанам, пояснял Хуан Син, было в большей степени свойственно чувство национального самосознания. «Южное население более развито, чем северное, — отмечал Хуан Син, — ... Сознание нации в нем крепче, чем на севере» 52.
Реминисценции Хуан Сина относительно того, что Юг богаче Севера и потому общественности первого больше свойственно чувство национального
17
самосознания нет, очевидно, оснований воспринимать лишь как проявление местного, южного патриотизма. Меньшая зависимость от необходимости заботиться о поддержании физического существования давала большие возможности для духовного, в частности, думать и о политических проблемах, о положении этноса, к которому принадлежал. Если та же ханьская голытьба Юга вербовалась в ряды республиканской армии ради обеспечения пропитания, то богатую молодежь — хуацяо [заморские китайцы-эмигранты. — В.К.]— на борьбу с цинским режимом подвигли иные мотивы, более возвышенного духовного плана.
В политической борьбе в годы антицинской революции проявились особенности менталитета ханьского этноса. Последний в социальном плане (низы — верхи) был неоднороден. Соответственно и психологический настрой представляется таким же. Это проявляется в отношении к национальной идее, определявшей основное содержание Синьхайской революции. Началась она на Юге, как и предшествовавшее ей восстание тайпинов, ознаменовавшееся отложением от Пекина части южного региона и провозглашением собственной государственности — Тайпин тяньго. Есть основания говорить о бытовании на Юге, условно говоря, синдрома «антипатии к Северу», который наиболее часто наблюдается у деятелей, активно проявляющих себя в общественно-политической жизни и соответственно пользуется авторитетом толпы. Этот синдром «антипатии к Северу» традиционно присущ общественному сознанию населения к югу от р.Янцзы и политический его смысл заключается в том, чтобы свести на нет властную монополию северной бюрократии, олицетворением чего выступала «Северная столица», Пекин. Эти политические амбиции элиты Юга возникли не с началом Синьхайской революции, но вынашивались издавна. Не случайно Хуан Син открыто говорит в беседе с российским дипломатическим представителем об «исторических притязаниях Юга». Более того, он прогнозирует, что в случае, если политиканы Севера станут пренебрегать интересами элиты Юга, под угрозой окажется государственная целостность Китая. «Но единство республики будет поставлено на карту в тот момент, когда одна сторона начнет забывать об интересах и чувствах другой, — говорит Хуан Син. — Тогда исторические притязания [подчеркнуто нами. — В.К.\ Юга могут воскреснуть самым фатальным для Севера образом» 53. Как явствует из рассуждений Хуан Сина у элиты Юга исторически бытовали претензии на политическое верховенство в Китае.
И как бы там ни было, движение против маньчжурской монархии началось на Юге. Исходным же началом его явилось не стихийное выступление ханьских низов. Говоря о тех силах, которые породили Синьхайскую революцию, Сунь Ятсен буквально сказал следующее: «Хуацяо — мать революции». Чжан Цуньу из Института современной истории тайваньской Академии наук (Академия синика), иллюстрируя это высказывание Сунь Ятсена, пишет: «В конце правления династии Цин с провалом реформ 100-дней реформаторы-монархисты Кан Ювэй и Лян Цичао, оба гуандунца, бежали за рубеж. Они издавали газеты и в разных местах учредили школы для китайских эмигрантов. Только после этого заморские китайцы начали идентифицировать себя со своей родиной, с большой силой пробуждая патриотическое сознание. Подъем революционной организации Сунь Ятсена, Тунмэнхуэя, который произошел после распада партии Кан Ювэя, в известной степени связан с тем, что Сунь Ятсен тоже был родом из Гуандуна. Заморские китайцы не только поддержали Сунь Ятсена деньгами, но и сами вернулись в Китай, чтобы участвовать в революции» 54.
Синьхайская революция привела к свержению Цинской монархии и установлению в Китае Республики. Была ли Синьхайская революция в полном смысле общенациональным выступлением ханьцев против господства инонациональной маньчжурской династии? В самом Китае так считали далеко не все. Подтверждение тому — наставление, с которым 12 марта 1912 г. представитель Нанкина Цай Юаньпэй, обратился к настоятелю ламаистского храма
18
в Пекине: «Вы не должны думать, что свержение династии и учреждение Республики было делом рук клики, составленной из нескольких человек и нескольких конспираторов. Она была совершена восстанием всего народа». Под народом, о котором говорил Цай Юаньпэй, следует понимать собственно ханьский народ. Утверждение Цай Юаньпэя, что Синьхайскую революцию совершил «весь ханьский народ» не разделяет такой видный вожак революционной борьбы как Хуан Син: «Революция устроена молодыми, свежими силами Китая, которые, как могли, применили великие идеи Запада к китайской жизни» 55.
Влияние внешнего фактора в событиях Синьхайской революции проявилось не только в сопричастности к ней китайской эмиграции. Свою роль играла и позиция империалистических держав, как в лице официальных кругов, так и частных лиц (предпринимателей, газетчиков, церковников). При этом нет оснований считать, что позиции правительств и частных лиц всегда и во всем абсолютно совпадали.
Революция в Китае была не чисто внутрикитайским событием, но имела интернациональное значение. Гражданская война непосредственно затронула интересы иностранных держав. Речь шла не только о системе договорных обязательств, принятых императорским Китаем, но и о физической безопасности иностранцев, сохранности их имущества и т. д. Еще были свежи в памяти события конца XIX — начала XX вв., когда действовали «ихэтуани» под лозунгами воинствующей ксенофобии. И эксцессы в отношении иностранцев, имевшие место с началом революции, не могли не настораживать представителей держав 56. С их стороны имели место превентивно-охранительные меры военного порядка, которые, согласно бытующему в отечественной и китайской историографии мнению, были направлены против республиканцев, в поддержку Цинской монархии. В последнем случае показательны априорные суждения китайского историка Ли Шу: «Под флагом «нейтралитета» империалисты делал,: все, чтобы отрезать народную армию от источников снабжения продовольствием и необходимыми материалами...» 57. Претенциозность этой концепции очевидна в свете некоторых примеров. 16 октября 1911 г. иностранные банкиры в Пекине отказали правительству в займе на военные нужды 58. 18 октября империалистические державы объявили о своем согласии «соблюдать строгий нейтралитет» в противостоянии монархии и ее противников. «Обещание иностранных держав придерживаться политики «нейтралитета», — отмечает Ли Шу, — весьма воодушевило революционеров» 59.
20 декабря 1911 г. державы направили уполномоченным двора и республиканцев по мирному урегулированию совместную ноту, убеждая обе стороны быстро придти к разумному взаимопониманию. Этот демарш должен был повысить престиж революционного лагеря, так как поведение держав естественно было истолковано в определенных кругах общественности и прессы как официальное признание республиканцев воюющей стороной. Они теперь предстают не просто как банда мятежников, но как одна из сторон конфликта, с которой правительству Китая, как субъекту международных отношений, рекомендовано считаться. Спустя два дня после демарша держав, корреспондент британской «The Times», посетив договорные порты 60 Янцзы, сообщал, что акт держав усилил революционное движение 61.
Совещание республиканцев относительно государственного строительства решено было перенести из Учана, как первоначально намечалось, в Ханькоу на территорию английской концессии. Причина переноса заключалась в том, что Учан попал под сильный огонь вражеской артиллерии. Выбор английской концессии для проведения представительного республиканского форума свидетельствует о том, что английские власти не считались у противников Цинской монархии непреклонными врагами революции и безоговорочными защитниками маньчжурского трона. Как явно враждебное Пекину, с которым Япония поддерживала официальные дипломатические отношения, следует рассматривать решение японских бан
19
ков (январь 1912 г.) предоставить нанкинскому правительству заем в 2500 тыс. лян под обеспечение ханьянского железоделательного завода 62. Националистическая риторика революционеров, нападки их на Пекин, пытавшегося занять денег у иностранных банков, не помешали революционному режиму заимствовать средства у японских банкиров под залог национального достояния.
Угрозу иностранной агрессии эксплуатируют в своих политических целях как монархия, так и ее противники — революционеры. Юань Шикай запугивал своих оппонентов угрозой иностранной агрессии в случае продолжения гражданской войны, сопровождавшейся распадом китайской государственности, и муссирование угрозы иностранной интервенции было по ряду причин объективно на руку и вожакам республиканского лагеря. Они подогревали, в частности, националистические настроения и ксенофобию, бытовавшие в китайском обществе, для придания большей притягательности войне за свержение Цинской монархии. Маньчжуры и иностранцы воспринимались обыденным сознанием ханьцев как силы инородные и уже потому враждебные жизненным интересам ханьской общины «... пока опасность иностранного вмешательства и иностранных вожделений была для дела единой Китайской республики стимулом скорее положительным и объединяющим», — говорил Хуан Син уже упоминавшемуся Вознесенскому. Возвращаясь к этому вопросу, Хуан Син акцентировал: «Иностранцы, наоборот, во время революции были нам полезны» 63.
Примечания
1.	Recent developments in China. N.-Y. J913, p. 334.
2.	Синьхайская революция. 1911 — 1913 гг. Сборник документов и материалов (далее — СР). М. 1968, с. 105. В китайской историографии ханьские военачальники У Саньгуй, Кун Юдэ и Шан Кэси, перешедшие на сторону маньчжур, традиционно квалифицируются как тройка «предателей». См.: Очерки истории Китая с древности до «опиумных» войн. М. 1959, с. 495. За последние годы в КНР наблюдается тенденция к пересмотру такой оценки. В частности, в 1999 г. состоялась конференция, посвященная Шан Кэси, участники которой пришли к выводу, что его неправомерно зачислять в категорию «3-х предателей». Суждение, что он капитулировал перед Нинами, — это «узконационалистическая точка зрения». Перейдя на сторону маньчжуров, Шан Кэси добивался единства отечества, выступал против его развала. Минский двор пребывал в состоянии разложения, тогда как молодая маньчжурская династия была на подъеме. В оценке деятельности Шан Кэси следует подходить с позиций исторического материализма. См.: Сборник материалов научной конференции по изучению жизнедеятельности Шан Кэси (на кит. яз.) 16. м.1. Декабрь 1999 г., с. 2—3.
3.	СР, с. 217.
4.	БЕЛОВ Е.А. Учанское восстание и свержение маньчжурской власти в провинциях. — Синьхайская революция в Китае. Сборник статей. М. 1962, с. 210.
5.	Новые войска или «Новая армия» — войсковые соединения, которые комплектовались из коренных жителей данной местности. В отличие от знаменных войск, составленных из маньчжуров, монголов и потомков ханьцев, изначально перешедших на сторону дома Цин, контингент новых войск был по национальной принадлежности ханьским.
6.	MCCORMIC F. The Flower Republic. Lnd. 1913, p. 370.
7.	«Прежде они ели наше мясо, а теперь мы будем есть их», — гласила прокламация Ли Юаньхуна в Ханькоу. См.: MCCORMIC F. Op. cit., р. 90.
8.	СР, с. 53, 115.
9.	WILLIAMS E.F. China yesterday and today. N. Y. 1923, p. 476. Маньчжур Дуань Фан известен был своими прогрессивными начинаниями. Он выступил инициатором предоставления женщинам доступа к образованию. Ездил в западные страны для изучения конституционной системы правления. Был в числе авторов мемориала трону, в котором рекомендовалось подготовить страну к введению ответственного правительства.
10.	WILLIAMS E.F. Op. cit., p. 467.
11.	CP, c. 98.
12.	MCCORMIC F. Op. cit., p. 116.
13.	CP, c. 150.
14.	KEYTE J.C. The passing of the dragon. Lnd. 1925, p. 47.
15.	MCCORMIC F. Op. cit., p. 164.
16.	RANKIN M.B. The revolutionary movement in CheKiang: study in the tenacity of tradition. — China in Revolution: The first phase 1900—1913. New Hawen and Lnd. 1968, p. 323.
17.	MCCORMIC F. Op. cit., p. 165.
18.	CP, c. 98, 214.
19.	KEYTE J.C. Op. cit., p. 134.
20.	CP, c. 227, 233.
21.	БЕЛОВ E.A. Ук. соч., с. 212.
22.	СР, с. 149.
20
23.	Там же, с. 212, 213, 217, 244.
24.	Там же, с. 234.
25.	Там же, с. 239.
26.	KEYTE J.С. Op. cit., р. 72.
27.	Ibid., р. 39, 259.
28.	СР, с. 144; KEYTE J.C. Op. cit., р. 104.
29.	СР, с. 129.
30.	MCCORMIC F. Op. cit., р. 118.
31.	KEYTE J.C. Op. cit., p. 38-39.
32.	CP, c. 246.
33.	Там же, с. 210.
34.	Там же, с. 209.
35.	ПОЛУМОРДВИНОВ М. Китайская революция в императорских указах. — Вестник Азии, 1912, № 11-12, май, с. 284.
36.	Основные из этих 19 пунктов: маньчжуры остаются на троне, но передают всю реальную власть; законодательство должно быть функцией только Совещательной палаты; император только оглашает законы; в Конституцию вносит поправки только Совещательное собрание; император лишается исполнительной власти; премьер избирается Совещательным собранием; трон назначает человека для избрания; премьер должен избрать кабинет, члены которого потом назначаются государем; военная власть номинально остается за императором, но армия не может быть использована для подавления внутренних беспорядков за исключением особых правил, установленных Совещательным собранием; последнее должно быть решающим фактором в международных делах; финансовый контроль обеспечивается тем, что все расходы должны соответствовать бюджету; расходы на императорскую семью должны быть под контролем Совещательного собрания.
37.	WILLIAMS Е.Т. Op. cit., р. 471.
38.	ПОЛУМОРДВИНОВ М.Ук. соч., с. 297.
39.	Там же, с. 322-323, 333.
40.	MCCORMIC F. Op. cit., р. 170.
41.	ПОЛУМОРДВИНОВ М. Ук. соч., с. 347.
42.	MCCORMIC F. Op. cit., р. 186.
43.	На собрании, избравшем временного президента Китая, присутствовали представители 10 провинций при общем количестве 17. Из представителей 10 провинций двое — Гун Чжунсю и Хуан Кэцюань представляли Чжили и Хэнань, где функционировала цинская администрация. Эта пара была делегирована «цзыцзюй», провинциальными Совещательными комитетами. (Эти выборные органы местного самоуправления при губернаторах и наместниках провинций появились в 1909 г. по инициативе цинского правительства). Оба они, Гун Чжунсю и Хуан Кэцюань, присутствовали в качестве частных лиц. См.: ЛИ НАЙХАНЬ. Синьхайская революция и Юань Шикай (на кит. яз.). Шанхай. 1949, с. 46. Делегаты 8 провинций представляли новую власть, утверждавшуюся после свержения представителей Пекина. В основном эти делегаты были назначенцами дуду, военных губернаторов.
44.	Показателен, в частности, уровень представительства «выборщиков» от провинции Сычуань. Они были направлены военным губернатором Сычуани представлять часть названной провинции в Учане, где была провозглашена первая республика. Когда эти представители Сычуани приехали в Нанкин, направивший их губернатор был убит. Тем не менее оба эти «выборщика» как представители всей провинции Сычуань помогали «избирать» Сунь Ятсена президентом. «Делегаты от остальных провинций, — резюмирует современник и очевидец событий Ф.Маккормик, — участвовавшие в «выборах», были в большинстве своем подобным же образом правомочными». См.: MCCORMIC F. Op. cit., р. 288.
45.	СУНЬ ЧЖУНШАНЬ. Собрание сочинений (на кит. яз.). 1956, с. 82, 83.
46.	ПОЛУМОРДВИНОВ М. Ук. соч., с. 348.
47.	СР, с. 137.
48.	Ван гун — собирательн. — «князья», «знать», носители высших аристократических титулов, условно «князь», «герцог».
49.	ПОЛУМОРДВИНОВ М. Ук. соч., с. 348—349. В несколько отличной редакции этот указ представлен у Дж. О. П. Блэнда. См.: BLAND J.O.P. Recent events and present policies in China. Philadelphia. 1912, p. 170.
50.	«Варварский двор Пекина» до начала Синьхайской революции запретил варварскую практику бинтования женщинами ног, создал систему народного образования, которую унаследовала Республика, повел борьбу с опискурением, из уголовной практики были изъяты такие меры наказания, как «линь чжи» (расчленение па куски), запрещалось выставлять голову казненного на всеобщее обозрение. Были отменены клеймение, битье бамбуковыми палками, ношение канги (деревянного ошейника).
51.	BLAND J.O.P. Op. cit., p. 56-57.
52.	CP, c. 248, 257.
53.	Там же, с. 254.
54.	Гуанхуа (Sinorama). Тайбэй. November 1913, р. 9, 10.
55.	MCCORMIC F. Op. cit., p. 339; CP, c. 250.
56.	Британский посланник рекомендовал иностранцам из-за имевших место насилий в отношении европейцев покинуть провинцию Шэньси. См.: KEYTE J.C. Op. cit., p. 264.
57.	ЛИ ШУ. Политическая жизнь Китая в период революции 1911 г. М. 1956, с. 96.
58.	MCCORMIC F. Op. cit., р. 467.
59.	ЛИ ШУ. Ук. соч., с. 94.
60.	Договорные порты — порты, открытые для проживания и предпринимательской деятельности иностранцев.
61.	BLAND J.O.P. Op. cit., p. 164.
62.	БЕЛОВ E.A. Революция 1911 — 1913 гг. в Китае. М. 1958, с. 43, 49.
63.	СР, с. 248, 263.
21
1937—1938: Красная армия в донесениях французских военных атташе
Ф. Дессберг, О.Н. Кен
В изучении сталинских репрессий в отношении Красной армии достижения последних лет связаны преимущественно с разработкой архивов Наркомата обороны, Военной коллегии Верховного суда и Главной военной прокуратуры СССР (и отчасти материалов следственного производства НКВД) 1 или же с обобщением и систематизацией частных исследований, мемуарных свидетельств и документальных публикаций 2. Приходится признать, что до выявления внутренних пружин, приведших в действие механизм самоистребления советской элиты, в том числе уничтожения командных кадров РККА, еще далеко. Такое положение побуждает искать новые эвристические резервы в сфере феноменологического анализа — исследовать самопонимание эпохи, включая объяснения и концепции, предложенные участниками и свидетелями событий.
В своих наиболее существенных аспектах трагедия РККА 1936—1938 гг. смыкается с другой областью повышенного общественного внимания — ролью советского фактора в происхождении второй мировой войны. Внешняя политика и военные планы СССР в конце 30-х годов, их соотношение с внутренним политическим кризисом остаются слабо изученными, что открывает широкий простор для интерпретаций 3. Осмысление европейскими политиками и государственными деятелями последствий советского кризиса 1937— 1938 гг. (и в особенности «чистки» Красной армии) редко становилось объектом специального исследования 4. Необходим целенаправленный анализ внешнеполитического, идейно-психологического и институционального контекста, который воздействовал на восприятие событий самими наблюдателями и на отношение к их выводам со стороны руководства, ответственного за принятие политических и военных решений.
Материалом для такого критического анализа могут служить доклады и донесения французских военных атташе в Москве Л. Симона и О.-А. Палас-са, дополняющие введенные в научный оборот иностранные источники о политических репрессиях в РККА 5. Суждения Симона и Паласса основаны на широком видении международных и внутренних советских событий, осознании неотделимости проблемы репрессий в Красной армии от общеполитического процесса — кризиса советского режима в 1936—1938 годах.
Дессберг Фредерик — преподаватель истории, Военная академия Сен-Сир. Франция; Кен Олег Николаевич — кандидат исторических наук, преподаватель Европейского университета в Санкт-Петербурге.
22
Основные использованные нами материалы хранятся в фондах московского атташата Исторического отдела сухопутной армии Франции (Венсенн) 6. Материалы западных дипломатических служб существенно отличаются от докладов и дневников представителей Наркоминдела за рубежом, которые прилежно фиксировали содержание даже малозначительных бесед с местными политиками и членами дипломатического корпуса, однако чем дальше, тем больше воздерживались от формулирования собственных взглядов. Донесения французских дипломатов, в том числе военных атташе, ориентировались на традиционные требования, согласно которым главное внимание уделялось корректному представлению фактов, умелому изложению и аргументации. Благодаря этому, наряду с информацией (в ряде случаев дополняющей сведения, известные по советским источникам) доклады французских военных атташе содержат интерпретацию причин и последствий «чистки» советских вооруженных сил. При этом об источниках, которыми пользовались Симон и Паласе, часто остается лишь догадываться.
Л. Симон и первый год «большого террора» (осень 1936 — осень 1937 гг.), В октябре 1934 г., вследствие отзыва полковника Мендра — первого официального военного представителя Французской республики в СССР 7, функции атташе перешли к его заместителю подполковнику пехоты Л. Симону. Уроженец Седана, кадровый офицер, Симон после окончания войны прошел подготовку в Высшей военной школе, работал в Генеральном штабе, а с 1929 по 1933 гг. проходил службу в Марокко. После короткой специальной подготовки, включавшей изучение русского языка, он был направлен в Москву. Посол Ж. Альфан и атташе Мендра ценили работавшего с ними корректного офицера, хорошо ориентировавшегося в советской действительности. 2-му бюро нравились деловые качества Симона и его неприязнь к большевизму. В отличие от Мендра, к деятельности которого Генеральный штаб не проявлял большого интереса и который являлся «московским оком» де Латтра 8 и его единомышленников, Симон работал в тесном контакте со 2-м бюро.
С начала 1930-х годов советское руководство не только не скрывало быстрого наращивания военной мощи, но и всячески демонстрировало его, не боясь смелых преувеличений. Это побуждало Симона с настороженностью воспринимать информацию, исходившую с советской стороны, — показы учений, военно-учебных заведений и парады. Январские учения 1935 года атташе оценил как организованные в чисто пропагандистских целях и изобилующие тактическими ошибками, посещение училища связи в Ленинграде в 1936 г. — как организованное для него шоу. Симон был близок к истине, отказываясь считать праздничные парады показателем действительного состояния советских вооруженных сил 9. Атташе отмечал бесспорный прогресс в перевооружении Красной армии. Однако неразвитость военной инфраструктуры, прежде всего путей сообщения, грозила свести на нет усилия по повышению маневренности войск. Современные исследования в целом подтверждают эти наблюдения Симона |0. 2-е бюро было удовлетворено вниманием своего представителя к проблемам наступательной способности советской армии и аналитичностью его докладов.
С осени 1936 г. Симону пришлось столкнуться с новой проблемой. В отчете за август—сентябрь 1936 г. 11 он констатировал, что приговор, вынесенный лидерам «право-троцкистского террористического центра», не означает завершения репрессий против внутренних врагов. Внешнее затишье после того, как на открытом процессе прозвучали имена А.И.Рыкова, Г.Л. Пятакова, Н.И. Бухарина, атташе счел следствием неблагоприятных для СССР зарубежных откликов. «Согласно некоторым слухам, — отмечал он, — в различных слоях населения и даже в армии производятся аресты, однако точных сведений на эту тему получить невозможно». Единственным серьезным подтверждением начинающихся репрессий в Красной армии, Симон считал информацию об аресте военного атташе в Лондоне комкора В.К. Путны, вызванного в СССР для подготовки приезда британской военной миссии на Белорусские маневры (Путна действительно был арестован 20 августа).
23
Возвращаясь к августовскому показательному процессу, французский атташе высказывал следующие общие соображения:
«Хотя не вызывает сомнений, что в обвинении содержалась часть истины, жестокость репрессий имела более глубокие действительные причины, чем прозвучавшие в ходе судебных прений. Вспоминая эпизоды борьбы между И.В. Сталиным и Л.Д. Троцким, можно думать, что недавний процесс является еще одним проявлением борьбы сторонников стабилизации советского режима против идеологической тенденции истинных большевистских революционеров, приверженных догме перманентной революции. ...Московские руководители, вероятно, желали нанести показательный удар по этим умонастроениям, дабы свирепствующая ныне в стране болезнь не приняла отчетливые и открытые формы. Может быть, стоит задаться вопросом, не озабочен ли Сталин, подавляя или уничтожая находившихся у власти деятелей, чьи политические концепции отличаются от допускаемых ныне, тем, чтобы обеспечить продолжение своего труда».
Таким образом, Симон поначалу склонялся к позитивной интерпретации новой волны политического террора. В конфликте, понимаемом как столкновение революционного коммунизма и сталинского прагматизма, его симпатии были на стороне последнего. Следующий доклад Симона, датированный началом декабря, свидетельствует, что он не ожидал вредного воздействия ширящейся кампании против «троцкистов» и «саботажников» на состояние военной мощи СССР, даже несмотря на зафиксированный им факт арестов руководителя военной промышленности Пятакова, ком-коров В.М. Примакова (14 августа) и С.А. Туровского (2 сентября), комдива Д.А. Шмидта (9 июля).
Атташе сообщал о растущей сдержанности «московских кругов» в отношении контактов с иностранными гражданами, об арестах иностранцев и судебном процессе в Новосибирске, на котором среди обвиняемых в контрреволюционных преступлениях фигурировал немецкий инженер. В общем, полагал Симон, советские руководители стремятся создать в общественном мнении представление о связях между арестованными советскими гражданами и «зарубежными организациями, враждебными московскому правительству». Подразумевалось, что французам беспокоиться не о чем. Симон ошибался. Французское посольство оставалось в неведении о попытке выдвинуть обвинение в антисоветской деятельности против посла Франции в СССР в 1933—1936 гг. Альфана. С таким предложением, ссылаясь на беседы между расстрелянным Л.Б. Каменевым и Альфаном, выступил на пленуме ЦК ВКП(б) в декабре 1936 г. глава Совнаркома В.М. Молотов 12.
В начале 1937 г. Симон пришел к выводу, что политическая чистка начинает захватывать высший эшелон государственной власти. Работать атташе приходилось почти наощупь; даже произведенные летом аресты ряда военных оставались государственной тайной. Слухи о «многочисленных арестах, произведенных среди населения и даже среди армии, где они захватили политические кадры», Симону не удалось подтвердить. Из «серьезного источника» он узнал, что Ворошилов, получая многочисленные письма о бедственном состоянии крестьянства, доложил Сталину о «последствиях, которые в случае мобилизации может иметь недовольство сельского населения». Нарком якобы советовал Сталину обратить внимание на трудное положение крестьян и внести необходимые изменения в «сельскохозяйственный режим». «Впрочем, открытая оппозиция со стороны Ворошилова мало правдоподобна». Версия о Ворошилове как защитнике крестьянских интересов появилась в западных аналитических и разведывательных сообщениях еще в 1927—1928 годах. Приехавший в СССР лишь двумя годами ранее Симон воспринял старые слухи как правдоподобное объяснение.
Другой военной фигурой, привлекавшей к себе внимание наблюдателей, был заместитель наркома обороны М.Н. Тухачевский. Повышенный интерес французской миссии в Москве к судьбе Тухачевского был связан и с
24
мнением о его профранцузской ориентации. Упоминание имени маршала на январском показательном процессе и давняя дружба с Путной не сулили Тухачевскому ничего хорошего. Его отсутствие, телеграфировало посольство в МИД 10 февраля 1937 г., означало исчезновение «противовеса несомненному германофильству Егорова»13. В отчете, датированном 3 марта, Симон отмечал, что затянувшееся пребывание Тухачевского в Сочи «интерпретируется как своего рода нахождение под наблюдением, чтобы следствие было в курсе деятельности заместителя наркома обороны». Поскольку Тухачевский был включен в состав делегации, направляемой на коронационные торжества в Англии, атташе выражал надежду, что его положение серьезно не пошатнулось 14.
Публикацию в конце марта доклада Сталина на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) (доклада «путаного и часто тривиального») Симон расценил главным образом как призыв к бдительности. Он рисовал обескураживающую картину:
«Советские военные выказывают не меньше обеспокоенности, чем остальное население. Они все менее и менее появляются на приемах, и те, с кем удается встретиться, пытаются свести беседу к банальностям. Их осторожность такова, что сейчас военным атташе неизвестно, кто в действительности является руководителем Отдела внешних сношений и из каких офицеров он состоит. Между тем, этот отдел является единственным органом Комиссариата обороны, с которым военные атташе уполномочены вступать в контакт.
На протяжении примерно месяца невозможно добиться свидания с комко-ром Геккером. Советские офицеры утверждают, что его отсутствие объясняется необходимостью медицинского лечения, которое не позволяет ему даже говорить по телефону. Это объяснение может быть верным лишь применительно к короткому временному отрезку, многие военные атташе несколько раз замечали генерала Геккера на улицах Москвы. Бывшему начальнику Отдела внешних сношений, по-видимому, будет поставлено в вину недостаточное наблюдение за некоторыми военными атташе, но благодаря прошлым заслугам, дело ограничится его назначением в один из внутренних военных округов» ,5.
В отличие от предыдущих лет, зимой 1936—1937 гг. для военных атташе не было организовано показа военных учений. После многочисленных запросов Отдел внешних сношений назначил учения на конец марта, но затем отказался от их проведения, ссылаясь на переувлажнение почвы. Сообщение об этом удивляло своей глупой неискренностью — советские военные делали вид, будто впервые обнаружили, что во время весенней оттепели передвигаться в России в сельской местности можно только по дорогам (отчего учения в Московской области обычно проводились в конце февраля — начале марта). В общем, подводил итог подполковник Симон, советское командование пытается лишь создать иллюзию своего благожелательного отношения к представителям иностранных армий ,6. (В Париже между тем готовилось решение о переговорах с СССР на уровне Генеральных штабов.)
11 мая в советской прессе появилось сообщение о перемещениях высшего командного состава. Наиболее сенсационным из них являлось назначение Тухачевского командующим войсками второстепенного Приволжского округа. Оно, писал Симон несколькими днями позже, не явилось полной неожиданностью, хотя еще в конце апреля его поездка на коронацию Георга VI не вызывала сомнений: Тухачевский присутствовал на ужине в посольстве Соединенного Королевства, 29 апреля британский военный атташе отправился в Лондон, чтобы подготовить приезд Тухачевского, и посольство Франции выдало Тухачевскому транзитную визу. Сообщение о замене главы советской военной делегации вызывало подозрения, а объяснения, что маршал попросту простудился во время первомайского парада, — «большой скептицизм».
Первоначальные предположения Симона относительно удаления Тухачевского были весьма сдержанными; в отличие от посла Р. Кулондра атташе
25
не предрекал, что опала непременно приведет его в могилу ,7. Несмотря на услуги, которые маршал оказал советскому режиму в годы гражданской войны, и его роль в модернизации Красной армии, его положению всегда вредили дворянское происхождение, профессионализм и «даже статьи в иностранной печати, часто хвалебные, которые вызывали к нему большую зависть в различных советских кругах». После показательного процесса в январе 1937 г. у властей имелись основания винить Тухачевского в том, что он недостаточно следил за своим окружением. «Равным образом, политические амбиции, в которых некогда упрекали г-на Тухачевского, — полагал атташе, — могут иметь отношение к принятым против него мерам, столь велик страх кремлевских правителей перед покушением или восстанием». Симон допускал, что Сталин мог пожертвовать Тухачевским (чьи коммунистические убеждения в глазах многих являлись лишь фасадом), чтобы умиротворить «членов партии, преданных истинной доктрине» и обеспокоенных нынешними трудностями.
Если назначение Б.М. Шапошникова начальником Генерального штаба не нуждалось, по мнению атташе, в особых комментариях, то перевод занимавшего этот пост А.И. Егорова на должность первого заместителя наркома обороны озадачивал. Означает ли это, спрашивал себя Симон, что отныне у наркома будут два первых заместителя, Егоров и Я.Б. Гамарник, или же шеф Политического управления уже «освобожден от занимаемой должности»? Оставалось неясным, кто заменит И.Э. Якира на Киевском военном округе и какова судьба бывшего командующего Приволжским округом П.Е. Дыбенко, преждевременные слухи об аресте которого появились еще в феврале 1937 года.
Опалу Тухачевского и серию перемещений французский атташе связывал с решением о создании военных советов округов и восстановлении института военных комиссаров. На уровне округа командная власть отныне принадлежит целой группе, резюмировал Симон опубликованные документы. «Неудобства этой системы слишком очевидны, чтобы их нужно было разъяснять». Столь же непостижимым представлялось введение системы комиссаров. По официальным данным, 80% армейских кадров являлись коммунистами или комсомольцами. Несомненно, писал Симон, власти попытаются оправдать восстановление института комиссаров ссылками на проникновение в армию «троцкизма», «тем не менее, я полагаю, что в мирное время советская армия является лояльной, в силу самого факта ее особого комплектования». Оставалось поэтому думать, что новые меры представляли собой «уступку коммунистической партии», позволявшую ей усилить контроль над военными кадрами. Симон предвидел, что это приведет к трениям и конфликтам, вызывающим все большее взаимное недоверие и подрывающим сплоченность воинских частей ,8.
Продолжая анализировать признаки борьбы идеологических и институциональных групп, в майском обзоре Симон привел мнение «некоторых информаторов», что ужесточение партийного контроля над армией имело целью «дать удовлетворение ОГПУ с целью смягчить недовольство, вызванное якобы умалением его полномочий под влиянием жалоб пострадавших от него военных». Это предположение было зеркальным отражением того объяснения «чистки» органов НКВД (и ареста бывшего шефа госбезопасности Г.Г. Ягоды), которое не без сочувствия давало посольство Франции в апреле 1937 года. Одним из мотивов удара Сталина по своей тайной полиции явилось якобы намерение «дать удовлетворение армии, на которую Наркомат внутренних дел имел дерзость покуситься» ,9. Версия о «чистке» силовых ведомств как следствии конфликтов между ними, констатировал Симон, не получила независимого подтверждения. К тому же «Сталин не заинтересован в противопоставлении этих двух институтов, которые играют совершенно различную роль». После устранения Ягоды и его креатур влияние ОГПУ/НКВД вовсе не уменьшилось, и оно остается послушным инструментом Сталина. В то же время неверны и предположения некоторых западных газет о том, что уч
26
режденные военные советы представляют собой прообраз военной диктатуры. Напротив, их цель состоит в ограничении власти начальников военных округов и надзоре за ними.
Несмотря на сообщение о самоубийстве Гамарника, вызвавшее тем большее удивление, что ранее ничто не указывало на неблагополучное положение начальника Политуправления, Симон с крайней осторожностью докладывал о слухах относительно арестов, якобы происходивших в высшем командном звене (называлось, в частности, имя А.И. Корка; слухи об аресте Тухачевского достигли французского посольства лишь 4 июня 20). Молчание властей относительно «дел» Рыкова, Бухарина и Ягоды атташе объяснял стремлением ослабить внутренний и особенно внешний резонанс (repercussion), тем более что официальная пропаганда пока ограничивалась призывами к бдительности. Шпиономания, напротив, заметно усилилась (в отличие от предыдущих лет советская пресса не опубликовала ни одной интересной фотографии военной техники, участвовавшей в первомайском параде).
В целом ситуация, сложившаяся к началу июня, представлялась французскому атташе тревожной:
«Армия, которая до последнего времени находилась в привилегированном положении, более не избавлена от потрясений, которым подвержены и продолжают подвергаться другие органы. Меры в отношении армии приобретают все более явный политический характер, что не может не нанести ущерба ее боеспособности» 21.
Несколько дней спустя эти мысли отозвались усиленным эхом в записке Генерального штаба, посвященной перспективам франко-советских военных переговоров. До самого последнего времени армия оставалась в стороне от усиливающихся столкновений внутри правящей партии, и репрессии ее не затрагивали. Неожиданные и крутые перемены в руководстве РККА побуждают задаться вопросом, не ожидает ли участь Тухачевского, Гамарника и Р.П. Эйдемана и других военных руководителей. «При таком положении дел представляется благоразумным, прежде чем приступать к военным переговорам, дождаться появления в СССР признаков определенного внутреннего успокоения» 22. Тема консультаций Генеральных штабов Франции и СССР отступила в тень развертывающихся событий.
Следующий доклад Симона открывался хроникой событий первой половины июня — от сообщения о смерти Гамарника до публикации приговора восьми участникам «военно-фашистского заговора» и содержал анализ перемен в вооруженных силах и политической обстановке; в конце июня атташе подготовил очередной месячный отчет, включавший новые сведения и размышления. Информацию он был вынужден черпать главным образом из газет; некоторые важные события, такие как заседание Военного совета при НКО 1—4 июня, остались ему поэтому неизвестны. В этих условиях Симон оказался на высоте своих задач. Его суждения были сдержанными, основанными на сопоставлении различных версий и вполне определенными.
«Первое последствие этого судебного процесса состоит в том, что советская армия лишилась своего будущего руководителя. Как обычно признавалось, в случае конфликта маршал Блюхер становился бы командующим на Дальнем Востоке, а маршал Тухачевский — в Европе. Его исчезновение породило пустоту, заполнить которую будет трудно, так как преемник Тухачевского будет, по всей вероятности, уступать ему в интеллектуальном отношении. Эта оценка применима даже к маршалу Егорову, который в силу исполняемых функций первого заместителя наркома, вероятно, предназначается на этот пост».
Казнь Якира и И.П. Уборевича и перевод Шапошникова на пост начальника Генерального штаба означали смену руководства трех западных округов, что не могло не вызвать затруднений, по крайней мере, временных.
27
Новые назначенцы, включая отличившегося на Дальнем Востоке И.Ф. Федь-ко, по мнению атташе, обладали меньшей компетентностью и опытностью по сравнению со своими предшественниками. Назначения на посты начальников трех других округов маршала С.М. Буденного, комкора Н.В. Куйбышева и комдива М.Г. Ефремова вызвали у Симона недоумение («как получилось...?», «какими заслугами оправдывается...?», «зачем...?»).
Столь же прямодушными были его высказывания относительно смысла июньского процесса над военными. Если признать обвинение в измене, мы вправе спросить, какое доверие можно испытывать к правительству, члены которого организуют крушение поездов (заместители наркома путей сообщения) или стремятся подготовить поражение советской армии (заместители наркома обороны). Что думать о маршале Ворошилове, которых назначил двух изменников своими заместителями, а других поставил во главе двух важных военных округов, Военной академии и Осоавиахима? «Если же официальные объяснения [не] соответствуют действительности, то какова цена режиму, который стремится уничтожить энергичных и сведущих людей, служивших ему почти двадцать лет»?
Первый из поставленных вопросов был чисто риторическим — мысль об измене советских военачальников Симон начисто отвергал. Французский атташе игнорировал услужливую подсказку советских властей о том, что под иностранной державой, с которой были связаны осужденные, следует понимать Германию или по крайней мере «Геббельса и К0» 23. Такая версия вполне укладывалась в контекст сообщений об ослаблении антисоветской пропаганды в Германии и попытках советско-германского сближения в первые месяцы 1937 г., о надеждах гитлеровского руководства на скорое установление в России режима социалистического национализма под эгидой военных 24, не говоря уже о едва ли единодушной уверенности иностранных наблюдателей в существовании взаимного тяготения между рейхсвером и Красной армией. Опровержение Берлином и Москвой слухов о сближении между двумя правительствами последовало лишь в конце апреля, и могло лишь усилить предположения о существовании влиятельных сил, совместно подготавливавших союз между СССР и Германией. В смягченной форме предположение о внешнеполитической подоплеке «дела Тухачевского» был склонен принять, например, британский атташе полковник Р. Файэрбрэйс. Он допускал возможность того, «что Тухачевский пришел к выводу о выгодности для СССР сближения с Германией и что он был лидером группы, которая выражала это мнение» 25. В отличие от британского коллеги (многие другие оценки которого он разделял), Симон определенно принадлежал к тем, кто видел в легендарном повествовании о государственной измене не отражение реальных событий, а стандартный миф, живущий по своим внутренним законам 26.
Обвинение в измене родине обусловливалось, по мнению Симона, тактическими (прежде всего внутриполитическими) соображениями — потребностью выставить расстрелянных военачальников в самом одиозном виде. Реакция зарубежной печати (которая, в целом, сочла это обвинение надуманным) 27 привела к повороту в объяснении происшедшего: начались толки, «несомненно, инспирированные советскими кругами», о заговоре или о попытке заговора. По одной версии, Тухачевский стремился захватить власть «единственно в силу личных амбиций». По другой, в течение прошлого года он пытался развязать войну против Японии с тем, чтобы в будущем у Красной армии были развязаны руки перед лицом германской угрозы. Тухачевский якобы заручился на этот счет поддержкой маршала В.К. Блюхера и видных деятелей Коминтерна; столкнувшись с упорным противодействием Сталина, он решил избавиться от него.
«Эти объяснения обладают правдоподобием применительно к стране, в ходе своей истории повидавшей немало дворцовых переворотов, но не могут быть приняты, если только не допустить, что маршал Тухачевский игнорировал (что
28
выглядит чересчур удивительным) значение информационных и разведывательных возможностей ОГПУ. Впрочем, на какие силы он мог бы рассчитывать? В Москве достаточно одних войск ОГПУ и отрядов «вооруженного пролетариата», чтобы раздавить мятеж военных. Группы Осоавиахима, которым руководил генерал Эйдеман и в котором состоит много комсомольцев, не могли бы оказать никакой поддержки».
Что касается сил, находившихся под командованием Якира и Убореви-ча, то, отмечал Симон, говорящие об этом забывают об их удаленности от Москвы и других препятствиях.
Проверку существовавших версий логикой и фактами Симон завершал деконструктивистским экскурсом:
«Конечно, хотелось бы, чтобы казнь восьми военных деятелей оправдывалась серьезными мотивами, однако история большевистского режима позволяет полагать, что истинные мотивы были, несомненно, менее серьезны, чем можно вообразить. В самом деле, не следует забывать, что в России человеческая жизнь никогда не имела большой ценности. Сами слова не имеют того смысла, который им придается в Западной Европе. Так обстоит дело со словами “свобода” и “демократия”, которые здесь произносятся скорее из хитрости и которые не соответствуют идее, вкладываемой в них нами. Понятие шпионажа применяется в отношении передачи самых безобидных экономических сведений. Слово “заговор” применяется, вероятно, для простого обозначения какой-либо позиции или мнения, которые, будучи разделяемы многими, не считаются ортодоксальными».
Удар по Красной армии побудил атташе изменить прежние представления о том, что разворачивающийся политический кризис отражает борьбу между большевистскими прагматиками и коммунистическими идеологами. Ныне, писал он, представляется, что Сталин намерен «установить свою власть и сделать ее неоспоримой путем ослабления всех иных институтов власти и, если возникает нужда, ломая сопротивление, которое могло проявиться».
В середине июня Симон высказал следующие соображения, в которых он впоследствии лишь укрепился:
«Быть может, расстрелянные маршал Тухачевский и командармы стали подозрительными из-за того, что выступили с возражениями, на что, по их мнению, они могли иметь право в силу своего опыта и своих заслуг. Кто знает, не явилось ли непосредственной причиной отдачи их под суд сопротивление, которое они могли оказать недавнему учреждению военных советов?
Эти жестокие репрессии, выявившие скорее азиатский, чем европейский склад ума, были также отчасти инспирированы чувством страха, царящим в Кремле, особенно после убийства Кирова, и поддерживаемым ОГПУ в целях защиты своих прерогатив.
Какую цель преследует г-н Сталин, усиливая свою диктатуру ценой злосчастной “чистки” страны? Желает ли он лишь бесконтрольного осуществления власти или подготавливает смену политической ориентации? Пока нет признаков, позволяющих указать на это».
Двумя неделями позже Симон вернулся к этой проблеме.
«Какую цель он преследует? Если согласиться с использованием терминов “правые” и “левые”, которые в советских условиях имеют весьма относительный смысл, можно констатировать, что с 1928 г. генеральная политическая линия г-на Сталина являлась левой, несмотря на необходимые уступки “вправо” и серьезные искажения коммунистической доктрины». Ликвидация «троцкизма» сдвинула политический вектор к большей умеренности, удар по правым и учреждение военных советов создают впечатление акцентирования политики левизны. В результате
29
«уже сейчас г-н Сталин выглядит деятелем, который при необходимости может проводить оппортунистическую политику и прекрасно умеет присваивать себе концепции своих уничтоженных противников. Поэтому так трудно предвидеть ориентацию, которую он изберет и которая, вполне вероятно, пока известна лишь ему самому».
Независимо от ответа на этот вопрос, подполковник Симон предвидел, что последствия июньского процесса скажутся на состоянии Красной армии, прежде всего вызывая у офицерского корпуса боязнь ответственности. Учитывая стагнацию и даже спад промышленного производства за последние месяцы, «следует признать, что переживаемый СССР внутренний кризис серьезно уменьшает его военный потенциал» 28.
Объяснять эту позицию идеологической предубежденностью было бы явно недостаточным. Во-первых, антикоммунизм не мешал Симону воспринимать репрессии лета — начала осени 1936 г. с некоторой симпатией к предполагаемому сталинскому прагматизму. Укрепление власти Сталина оказывалось почти отвечающим интересам как России, так и Франции. Анализ изменившейся политической ситуации, однако, позволил Симону избежать отождествления режима и страны (в эту логическую ловушку угодил, как известно, чехословацкий президент Э. Бенеш). Атташе пришел к выводу о том, что кризис, спровоцированный действиями Сталина, одновременно «серьезно ослабляет СССР» и «все больше усиливает сталинскую диктатуру».
Во-вторых, пессимистические выводы Симона относительно будущей военно-политической ориентации СССР основывались на очевидных обстоятельствах. Эти выводы невольно подтвердил исполняющий обязанности начальника ОВС комбриг Ф.Г. Мацейлик на встрече с военными атташе 16 июня. Популяризируя версию о раскрытии государственной измены, он заявлял: «Лишь бы не было войны, пока у нас границы открыты». Мацейлик был «слишком осторожен, чтобы позволить себе размышлять на этот счет и, повторяя слова из приказа наркома обороны, он, несомненно, не предполагал, что вместо того, чтобы убедить аудиторию, он представил ей еще одно доказательство необходимости для СССР в настоящее время придерживаться оборонительного образа действий» 29.
Наконец, здоровое недоверие к официальной пропаганде и естественные человеческие эмоции вряд ли нуждаются в оправданиях. Сочувствие военного профессионала к своим несчастным коллегам, которые при иных обстоятельствах могли оказаться товарищами по оружию, сопровождалось не только безусловным осуждением их палачей, но и толерантностью по отношению к безмолвствующему народу.
«Обстоятельства побуждают меня, — писал Симон в том же отчете от 14 июня 1937 г., — считать своим долгом именно в этот период пользоваться трамваем и ходить по улицам, и я могу констатировать, что даже 11-го, в день публикации сообщения о передаче дела в суд, взрослые были, как обычно, молчаливы или озабочены повседневными материальными заботами. Что же касается молодежи, она говорила только о развлечениях выходного дня, который приходился на завтра.
Это безразличие населения вполне понятно. Оно объясняется лишениями, испытываемыми на протяжении долгого времени и поглощающими все внимание людей, и осмотрительностью, к которой вынуждает особо суровый полицейский режим».
Стремление Симона безотлагательно представить Генеральному штабу и политическому руководству полный анализ ситуации и прогноз на будущее было, возможно, вызвано и пониманием того, что его миссия в СССР подошла к завершению. Симон пробыл в Москве около четырех лет — срок немалый как с точки зрения норм ротации дипломатического персонала, так и ввиду условий жизни в советской столице. Невозможность естественного
30
общения с местной элитой и населением, жесткие ограничения на перемещение по стране, напряженность в контактах с властями вызывали стресс у западных дипломатов, стремившихся к интенсивной и живой работе. Неудивительно, что атташе обратился с просьбой заменить его на этом посту 30.
О.-А. Паласе: желание невозможного (осень 1937 — осень 1938 г.). По стечению обстоятельств новый военный атташе Франции в СССР был назначен 11 июня 1937 г. — в день казни Тухачевского и других участников «военнофашистского заговора». Им стал 56-летний полковник артиллерии (в 1938 г. получил звание генерала) Огюст-Антуан Паласе. После успешного командования батареей в годы мировой войны он несколько лет служил в Генеральном штабе. С 1923 г. Паласе выполнял обязанности заместителя военного атташе в Болгарии, а затем военного атташе в Болгарии и Румынии. Отлично подготовленный офицер, он нередко давал волю своему тяжелому характеру. Резкость Паласса в отношении румын привела в 1930 г. к дипломатическому инциденту, однако ему удалось сохранить доверие руководства, включая начальника Генштаба М. Гамелена, и остаться на посту военного атташе в Румынии. По возвращении во Францию в 1933 г. Паласе получил командование артиллерийским полком, а затем прошел подготовку в Центре высших военных исследований. Выбор Паласса, опытного наблюдателя и дипломата, вполне соответствовал желанию Москвы видеть на посту атташе высокопоставленного военного 31.
Трудно сказать, насколько Паласе был подготовлен к роли военного представителя в советской России; по свидетельству полковника Кребса, Паласе всеми силами добивался этого назначения 32; критические оценки 2-го бюро сильно отличаются от мнения посла в Москве Кулондра, с которым Паласе быстро поладил. Действительно, он никогда прежде не бывал в России и плохо владел русским языком. Но велик ли был толк от знания языка в условиях почти полного прекращения контактов между РККА и иностранными военными представителями? В конце июля 1937 г., как сообщал Симон в одном из своих последних московских рапортов, советская печать приступила к разъяснению, что целью всех направляемых в СССР миссий капиталистических стран является шпионаж. Даже издаваемая для иностранной аудитории газета НКИД «Journal de Moscou» предостерегала: «Шпионы могут скрываться под официальной маской. Они скрываются в посольствах и миссиях под видом военных атташе, морских атташе и т. д.» 33
Важнее, пожалуй, было то, что длительное изучение стратегической ситуации в Восточной Европе и знакомство с румынской армией 34 должны были привести полковника Паласса к мнению о том, что наиболее перспективным союзником Франции при ее столкновении с Германией — союзником, способным резко изменить неблагоприятное соотношение сил, могла быть только Россия. С первых дней своей миссии и до ее бесславного завершения в сентябре 1939 г. Паласе неизменно выступал сторонником тесного военно-политического сотрудничества с СССР.
Новый атташе прибыл в Москву в октябре 1937 г., накануне проведения первых в советской России всеобщих и прямых выборов высшего органа власти. Паласе был склонен считать, что это событие станет завершением политической чистки, приведет к стабилизации советского режима и проводимого им курса. Атташе несколько смутило отсутствие в списке избранных депутатов Верховного совета 38 официальных кандидатов, в том числе командармов 2-го ранга Я.И. Алксниса и М.Д. Великанова, комкоров М.Я. Апсе и К.И. Озолина, комиссара 2-го ранга А.И. Мезиса и комдива Г.Г. Бокиса, возглавлявшего Автобронетанковое управление РККА (атташе справедливо полагал, что все они оказались в руках НКВД). Тем не менее, он усматривал в результатах голосования 12 декабря позитивный сигнал — они свидетельствовали о «превосходной организации голосования» за официальных кандидатов, подготовка и проведение выборов явились плебисцитом о доверии Сталину. Логическим завершением этого процесса могло бы стать официальное провозглашение «первого депутата Советского Союза» главой
31
президиума Верховного совета. Чистка предоставила в распоряжение Сталина «новую команду... которая ему всецело предана... необходимая в настоящее время диктатура в этой стране сохраняется». Рассуждения атташе указывают, что он рассматривал Сталина как своего рода Наполеона Бонапарта — первого консула, умело сосредоточивающего в своих руках единоличную власть в интересах завершения революции и отстаивания общенациональных интересов.
Такой подход к оценке советского кризиса не являлся в то время ни уникальным, ни широко распространенным среди наблюдателей. Пожалуй, с наибольшей экспрессией и последовательностью он был сформулирован доктором В. Гжибовским, с лета 1936 г. представлявшим в Москве польское правительство. В обширном докладе, приуроченном к 25-летию русской революции, Гжибовский оценил смысл происходящих перемен как переход к автократизму и интегральному этатизму. Россия 1937 года, писал он, может не опасаться бонапартистского переворота, «ибо у нее уже есть свой Бонапарт... разумеется, в весьма своеобразном издании». Как полагал Гжибовский, большевистская партия переживала процесс «утраты жизнеспособности, аналогичный разложению французских революционных сил в эпоху Консульства» 35. Возможно, Паласе, наносивший ознакомительные визиты членам дипломатического корпуса, познакомился со взглядами руководителя союзной миссии и заимствовал у него столь понятную французу аналогию между завершающей стадией революции во Франции и развертыванием государственного террора в России. Тем самым Паласе, по существу, вернулся к мнению, которое в общей форме его предшественник высказывал годом ранее (и от которого вскоре отказался).
Первостепенный интерес для иностранных миссий в Москве представлял вопрос о том, как связаны внутриполитические сдвиги и ослабление РККА с международной политикой СССР. По мнению польского посла, наиболее вероятным являлось «дальнейшее ухудшение взаимодействия Советов с правительствами демократических государств и самоизоляция», сопровождаемые усилением активности Коминтерна. Было замечено, что в обращении ЦИК СССР по случаю юбилея Октября появились отсутствовавшие в 1936 г. здравица в честь Коммунистического Интернационала и упоминание об угнетенных народах колоний, «что произвело большое впечатление на посла Франции». Эти наблюдения и прогнозы Паласе поначалу попросту игнорировал, уверенно проецируя свои утешительные суждения о характере перемен в России на область ее иностранной политики. «Я заключаю указанием, — писал он в декабрьском рапорте министру национальной обороны, — на то счастливое для нашей страны обстоятельство, что выявившиеся к сегодняшнему дню действия г-на Сталина, по всей видимости, свидетельствуют, что он остается благорасположенным к взаимопониманию с Францией» 36.
Спустя несколько дней Паласе, вооружившись подшивками «Le Temps» и «Le Journal de Moscou», занялся анализом новых тенденций советской внешней политики и пришел к выводу, что растущая изоляция подталкивает СССР к соглашению с Германией. При этом французский атташе полагал, что разгул ксенофобии и шпиономании (он называл их «оборонительными мерами в отношении Германии») сыграл позитивную роль, поскольку «возможности Германии действовать в этой стране и собирать информацию заметно уменьшились». Он осторожно намекнул, что в таком ключе могут рассматриваться и репрессии командного состава РККА, ибо (Паласе ссылался на своего немецкого коллегу) немало советских офицеров «сохранили симпатию к своим бывшим учителям» 37. Несмотря на заметные нестыковки, соображения Па-ласса преследовали очевидную цель: убедить Военное министерство и Генеральный штаб в необходимости сделать шаг навстречу Москве.
Аргументация и выводы нового атташе были в целом созвучны анализу ситуации, который в середине декабря 1937 г. был подготовлен послом Ку-лондром 3\ Энтузиазм Паласса в отношении СССР как европейской державы парадоксальным образом подкреплял растущую уверенность Кулондра,
32
что СССР слишком азиатская страна, чтобы мерить ее нормальным европейским аршином («На Западе подобное положение быстро привело бы к революции. Здесь же народ использует оружие слабых» — плохо работает). Главное, пожалуй, состояло в том, что ощущение надвигающейся бури заставляло французское посольство искать аргументы в пользу активизации сотрудничества с советским режимом: в конце концов, «наше соглашение с большевиками было продиктовано теми же соображениями, что и договор с царями» 39.
Ни ответной реакции Парижа, ни обнадеживающих сигналов от советских властей в последующие недели не поступило. Палассу никак не удавалось добиться от Отдела внешних сношений Наркомата обороны «удовлетворительного решения» своего «жилищного вопроса», не говоря уже о налаживании контактов между атташе и советскими военными кругами. Наконец он получил уведомление о том, что может нанести визит на Знаменскую площадь для принесения поздравлений Красной армии по случаю 20-летия ее создания. Краткую беседу с начальником ОВС, состоявшуюся 23 февраля, Паласе оценил как «сердечную»; он получил заверение, что в будущем будет принят Ворошиловым 40. В тот же день от имени начальника Генерального штаба Шапошникова для военных атташе и членов их семей был устроен праздничный ужин в особняке Наркоминдела на Спиридоновке. На нем присутствовали маршал Буденный, три командарма, другие военачальники и комиссары. Увы, «ничего не было предпринято, чтобы облегчить общение между советскими офицерами и их гостями, совсем напротив. В целом, все было устроено таким образом, чтобы избежать знакомств». Во главе почетного стола восседал Шапошников, остававшийся «весьма молчаливым», несмотря на то, что в течение всего вчера ему приходилось общаться только с советскими офицерами. Палассу удалось переговорить с новым начальником Разведывательного управления РККА комдивом А.Г. Орловым 41, однако атташе не смог добиться от него ни одного внятного заявления. Свой отчет Паласе закончил почерпнутым из газет известием о назначении Федько первым заместителем наркома обороны, что подтвердило слухи о немилости, обрушившейся на занимавшего этот пост маршала Егорова, а также командующих Ленинградским и Белорусским военными округами Дыбенко и И.П. Белова 42.
Считал ли Паласе оправданным с точки зрения обеспечения устойчивости сталинского режима продолжение чистки советского государственного и военного аппарата? Он воздерживался от изложения своей позиции в официальных рапортах. Некоторые намеки на этот счет содержатся в его сопроводительной записке, приложенной к направленным в Генеральный штаб материалам третьего московского процесса (2—13 марта 1938 г.). Отметив, что возможность присутствовать на заседаниях Военной коллегии Верховного суда получили лишь главы иностранных миссий, Паласе представил краткую сводку тех аспектов судебного процесса, которые вызвали живой отклик дипломатического корпуса. Он отмечал «частое обращение к фактам, которые привели к осуждению генералов в июне 1937 г.», и неукоснительное соблюдение судебной процедуры, напоминавшее «политические процессы старого режима». «Наконец, быть может, небезынтересно отметить, что этот процесс последовал вслед за событиями в Германии 4 февраля и декларацией об отношениях с СССР, прозвучавшей в выступлении фюрера в Берлине 20 февраля», — завершал свое сообщение французский атташе 43. Паласе имел ввиду устранение В. Бломберга и других высших военачальников, которые, согласно распространенным представлениям, были расположены к сотрудничеству с Россией, а также заявление Гитлера, что СССР является единственной страной, с которой Германия не ищет более тесных отношений. Таким образом, Паласе давал понять, что новый судебный процесс не противоречит ни тенденциям разумной консолидации власти, ни заинтересованности Франции в устранении прогерманских элементов в военно-политическом руководстве СССР.
2 «Вопросы истории» № 10
33
В начале весны 1938 г. общие размышления были оттеснены необходимостью оценить состояние военного потенциала СССР после недавних репрессий. В день вынесения приговора Бухарину, Рыкову и другим подсудимым, 13 марта, Гитлер овладел Австрией. От борьбы с «несправедливостями Версаля» германское правительство перешло к реализации собственной национал-социалистической программы. Новое правительство, сформированное Э. Даладье после отставки второго кабинета Л. Блюма в апреле 1938 г., оказалось перед лицом нового усиления позиций Германии, парализовавшего возможности союзников оказать военную помощь Франции и угрожавшего самому существованию Чехословакии — ключевого звена французской системы в Центрально-Восточной Европе. Вопрос об актуализации или заключении военно-политических соглашений Франции на востоке вновь оказался на повестке дня. В силу географических причин оказание со стороны Красной армии помощи Франции в ее войне с Германией зависит от советско-польских и советско-румынских отношений, говорилось в одобренной министром Даладье записке Генерального штаба национальной обороны от 4 апреля 1938 г.; в нынешней ситуации сближение Парижа с Москвой чревато отчуждением Польши и Румынии от Франции и даже может толкнуть их в лагерь ее противника. Поэтому военное руководство считало переговоры о заключении военной конвенции с СССР несвоевременными, прибавляя, что и «нынешнее состояние его армии не представляет интереса» для французской военной стратегии 44.
Если Военное министерство и Генеральный штаб проявили безразличие к мнению своего представителя в СССР, то Министерство иностранных дел действовало иначе. В начале апреля Кулондр был приглашен на совещание, на котором обсуждался вопрос о том, на какую помощь со стороны восточноевропейских стран Франция могла бы рассчитывать, если ей придется защищать Чехословакию. Вслед за этим послу в Москве был переслан благоприятный отзыв о состоянии Красной армии министра иностранных дел Чехословакии. По его утверждению, «русская армия мало пострадала от казней генералов, и Россия является очень сильной в военном отношении»; «г-н Крофта добавил, что в интересах Франции, как и Чехословакии, говорить, что Россия сильна, даже если мы полностью не присоединяемся к этой оценке» 45. МИД Франции предложило Кулондру высказать свое мнение, он, в свою очередь, обратился к военному атташе с просьбой представить ему доклад о советском военном потенциале.
В середине апреля Паласе сообщил послу свои основные выводы. В настоящее время Красная армия способна выставить по мобилизации до 100 пехотных дивизий, 30 кавалерийских дивизий, 5—8 тысяч танков, часть которых сведена в механизированные корпуса 46. Через несколько месяцев после начала войны, полагал Паласе, СССР может дополнительно развернуть около 80 второочередных пехотных дивизий. Эти оценки верно отражали масштабы мобилизационных приготовлений СССР. Мобплан 1934 г. предусматривал развертывание вооруженных сил численностью 4,8 млн человек (включая 149 стрелковых и 22 кавалерийских соединения первой очереди); количество танков в строю должно было составить 9 тысяч. Новый план (М-8), утвержденный в конце 1937 г., предусматривал увеличение мобилизуемых сил до 8,6 млн человек (в том числе 6,4 млн человек в первоочередных формированиях).
Красная армия располагает современным вооружением в достаточном количестве, констатировал Паласе, хотя состояние артиллерии оставляет желать лучшего. Наибольшую обеспокоенность вызывает состояние командных кадров, в особенности высшего командования, которое «в ходе чисток было несколько раз почти полностью обновлено». В ходе осенних маневров 1937 г. в Белоруссии их руководители продемонстрировали способность управлять крупными войсковыми силами. Обычно русских упрекают в постоянной отработке одного и того же сценария (что обеспечивает успешные результаты маневров), однако странно было бы ожидать от них, полагал Па-
34
ласс, иного образа действий в попытках обеспечить оборону от эвентуального нападения.
Атташе полагал, что к весне 1938 г. советское правительство предприняло новые меры предосторожности и даже «всерьез приступило к стратегическому развертыванию». Имелись ли у Паласса какие-либо основания для столь важного утверждения или же он выдавал желаемое за действительное? Вероятно, атташе произвольно интерпретировал прозвучавший двумя месяцами ранее «сталинский сигнал». В письме Сталина комсомольцу И.Ф. Иванову, опубликованном в феврале 1938 г., заявлялось: «Нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая случайность и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох». Лишь спустя месяц, в период майского кризиса, у французского посольства появились данные о концентрации войск на западе Украины 47.
«Войска, которые пришлось наблюдать в поездке по стране либо на парадах, производят хорошее впечатление. Они хорошо содержатся. Несмотря на несколько самокритичных статей в советской печати, я полагаю, что дисциплина остается неизменной», — утверждал атташе. Доверие к этим оценкам подрывало признание, что войсковых частей он не посещал и, «прибыв недавно, еще не присутствовал на каких-либо маневрах» (во 2-м отделе сочли эту констатацию особенно примечательной).
В итоге, писал Паласе,
«в настоящее время армия СССР представляется мне способной при благоприятных условиях обеспечить защиту своей страны и даже предпринять внезапную и ограниченную наступательную операцию (offensive brutalc et limitec). Серьезным неизвестным является качество его высшего командования» 48.
Посол, как сообщал он министру иностранных дел, «вполне одобрил» записку Паласса. В действительности же, при оценке военных возможностей СССР Кулондр иначе расставлял акценты 49 и разошелся с атташе по ключевому вопросу об устойчивости режима в случае войны. Он не ставил под сомнение патриотизм комсомольцев, однако в случае мобилизации дух армии будут определять настроения масс, прежде всего крестьянских, в лояльности которых не могло быть никакой уверенности. В то же время продолжение репрессий указывало на то, что «преследуемая оппозиция рассеивается и приобретает более скрытые формы, но возможно становится более широкой, чем прежде». Беспокойство за судьбу своей власти в случае войны имело, по мнению посла, прямое отношение к миролюбию Кремля и во всяком случае подкрепляло многочисленные указания на то, что «СССР готовится главным образом к оборонительной войне». Таким образом, в случае войны с Германией Франции не приходилось ожидать существенной военной помощи со стороны России, которая «подверглась такому кровопусканию, что не может не находиться в ослабленном состоянии» 50. По существу, суждения Кулондра были близки выводам не столько Паласса, сколько его британского коллеги — подполковника Файэрбрэйса, которые тот представил в Форин офис (где в апреле 1938 г. также активно обсуждалось состояние РККА после репрессий командного состава). Файэрбрэйс полагал, что Красная армия по-прежнему сильна в обороне. Однако «с военной точки зрения имеются значительные сомнения относительно того, способен ли Советский Союз выполнить свои обязательства по договору с Чехословакией и Францией, ведя наступательную войну» 51.
В докладе, адресованном в апреле 1938 г. министру и 2-му отделу Генерального штаба, Паласе обратился к другому аспекту «чистки Красной армии» — введению контроля комиссаров и военных советов за действиями офицеров и усилению влияния Политического управления РККА, которое возглавил Л.З. Мехлис. Новый Устав внутренней службы, введенный в декабре 1937 г., отмечал атташе, установил равную ответственность командир
35
ров и политработников за боевую подготовку и мобилизационную готовность вверенных им частей. Должности комиссаров и политработников были заполнены выдвиженцами «из лучших и наиболее надежных военных молодых коммунистов» («Красная Звезда» говорила даже о десятках тысяч таких выдвиженцев, что Паласе напрасно считал преувеличением). Эти меры сопровождались другими акциями по «большевизации армии», включая массовый прием командиров и красноармейцев в партию и комсомол, возвращение к практике шефства заводов, колхозов и учреждений над воинскими частями и др. Сочетание этих мер ведет к заполнению должностей людьми, преданными правительству; ментальность россиян облегчает оправдание чрезвычайных обстоятельств. Все это позволяло Палассу надеяться на «быстрое достижение кадровой стабильности». Атташе предпочел не упоминать о столь экзотических новациях, как закрепленная в Уставе обязанность подчиненных не исполнять «явно преступного приказания» и докладывать о нем комиссару 52.
Паласе являлся, пожалуй, единственным членом корпуса военных атташе в Москве, который столь философски относился к ликвидации единоначалия в Красной армии и к разжиганию подозрительности подчиненных в отношении своих начальников. «Для меня совершенно нетерпима теория, — говорил в декабре 1937 г. чехословацкий атташе полковник Ф. Дастих, — о том, что в силу особенностей российской психологии и советской системы Красная армия способна эффективно действовать на основе, неприемлемой для армий других государств. Я внимательно изучил систему политических комиссаров, как она представлена в законодательстве и уставах, собрал наблюдения о ее практическом применении. Она не может означать ничего иного как разделения командных полномочий (divided command). Я знаком с выдвигаемой теорией о том, что, поскольку многие политические комиссары являются опытными военными, их присутствие в штабах скорее поможет, чем повредит командирам. Я убежден, что эта теория неверна. В действительности, по моему мнению, самым опасным типом политического комиссара, похоже, является тот, кто обладает военным опытом и потому имеет тенденцию, пусть даже бессознательно, оказываться под влиянием как военных, так и политических соображений при принятии решения о том, следует ли ему контрассигновать приказ командира части, в которую он назначен» 53. Знакомство со взглядами других военных атташе в СССР убеждает, что, критикуя «теорию» о позитивных последствиях «большевизации» Красной армии, полковник Дастих имел в виду своего французского коллегу (с которым он, в силу союзных отношений между двумя странами, должен был общаться особенно тесно).
Итак, на протяжении первого полугода своего пребывания в Москве полковник Паласе предпринял чрезвычайные усилия к выполнению своей миссии. Лишенный доступа к надежным источникам информации, он пытался оценить военный потенциал страны, с которой Францию связывал договор о взаимной помощи в случае войны. Для военного специалиста являлось очевидным, что политическая истерия и массовые аресты, разрушительно влиявшие на функционирование государственного аппарата и хозяйственную жизнь, были смертельно опасны столь сложному инструменту, как современная армия. Невозможность предвидеть ближайшие события во внутренней жизни СССР не сулила успеха любым попыткам угадать будущие действия диктатора в сфере международной политики. Французского атташе, однако, не удовлетворяла роль наблюдателя, аккуратно снабжающего Генеральный штаб доступными ему скудными материалами. Над ним довлел императив налаживания взаимодействия с Россией, без чего, полагал он, безопасность Франции не обеспечена. Это заставляло французского атташе отыскивать в политическом хаосе 1937 — весны 1938 г. разумную направляющую волю, признаки скорой стабилизации и рассматривать под этим углом зрения даже столь пагубные для армии меры, как введение коллегиального управления частями 54.
36
Апрельские доклады Паласса переполнили чашу терпения 2-го бюро. Военному атташе припомнили прежние случаи, когда его информация оказывалась недостаточно сбалансированной (например, при анализе танковых сил Паласе упустил из виду, что после появления противотанковых ружей толщину брони советских танков более нельзя было считать достаточной). Преувеличением было сочтено и утверждение Паласса, что при определенных условиях Красная армия способна предпринять наступательные операции. 2-е бюро обращало внимание своего представителя в Москве на то, что «его доклады не могут не оказывать влияния на последующую ориентацию французской политики, поэтому они не должны содержать сведения, являющиеся непроверенными или недостаточно основывающиеся на фактах» 55.
Паласе, согласно послевоенным воспоминаниям Кулондра, был сильно сконфужен. Поскольку по соображениям дисциплины атташе не решался возразить, посол взял его под защиту, направив письмо Даладье и первому заместителю начальника Генерального штаба генералу А.-Ф. Денцу, в чьем ведении находилось 2-е бюро. Рассказ об этом эпизоде мемуарист закончил сентенцией, что те, кто позволяют своим партийным пристрастиям, будь то правого или левого толка, затемнять интересы страны, совершают преступление ц₽ред обществом 56. Следует, однако, признать, что любой непредвзятый аналитик не мог без иронии воспринять доклады Паласса. Его апрельские донесения представляли собой не столько результаты исследования, сколько смесь общеизвестных оценок с собственными благопожеланиями 57.
Поэтому перемена, происшедшая после это конфликта в содержании докладов Паласса, вряд ли объяснялась исключительно конформистскими соображениями или давлением со стороны Генерального штаба. Пассивность СССР в период чехословацкого (майского) кризиса 1938 г. вместе с новой информацией о состоянии РККА давала немало пищи для раздумий. 26 апреля «Красная Звезда» красноречиво описала произвол комиссаров, подрыв авторитета командиров и начальников штабов, хаотические кадровые перемещения 5S.
В конце июня полковник Паласе направил в Париж донесение о результатах чистки кадров Красной армии, основанное на «серьезном источнике». Чистка командного и политического состава продолжается, писал атташе. Она проводится органами госбезопасности, которые изучают прошлое каждого офицера, и малейшее указание на дружеские связи с «врагами народа» служит основанием для репрессий. «Такой образ действий имеет своим следствием то, что каждый новый арест неизбежно влечет за собой серию других». Последствия чистки в изложении Паласса были суммированы следующим образом:
«1) Красная армия, вероятно, более не располагает командирами высокого ранга, которые бы участвовали в мировой войне иначе как в качестве солдат или унтер-офицеров.
2)	Разработанная Тухачевским и его окружением военная доктрина, которую наставления и инструкции объявили вредительской и отменили, более не существует.
3)	Уровень военной и общей культуры кадров, который и ранее был весьма низок, особенно упал вследствие того, что высшие командные посты были переданы офицерам, быстро выдвинутым на командование корпусом или армией, разом перепрыгнувшим несколько ступеней и выбранными либо из молодежи, чья подготовка оставляла желать лучшего и чьи интеллектуальные качества исключали критичную или неконформистскую позицию, либо из среды военных, не представляющих ценности, оказавшихся на виду в гражданскую войну и впоследствии отодвинутыми, что позволило им избежать всякого контакта с “врагами народа”. В нынешних условиях выдвижение в Красной армии представляет своего рода диплом о некомпетентности.
4)	Чистка, распространяющаяся по лестнице сверху вниз, глубоко дезорганизует воинские части и скверно влияет на их обучение и даже на условия их
37
существования. В этом отношении весьма показательны все более многочисленные нарекания на плохое обслуживание военной техники и учреждение Ворошиловым «комиссий по экономическому сотрудничеству». Примечательно, что деятельность этих комиссий, превращающая воинские части в сельскохозяйственные предприятия и затрудняющая обучение, тремя годами ранее была признана вредной и отменена.
5)	Непрекращающиеся перемещения офицеров... против чего советское командование с 1930 г. решительно выступало, вследствие чистки стали как никогда многочисленными...
6)	Учреждение института военных комиссаров, усилия, прилагаемые для того, чтобы поставить во главе воинских частей офицеров, служивших в отдаленных друг от друга местностях и незнакомых между собой, и все более непосредственное наблюдение со стороны органов государственной безопасности ставит кадры Красной армии в положение невозможности полезной работы и лишает их всякой инициативы и увлеченности делом.
7)	Даже дисциплина подорвана критикой со стороны подчиненных, которых к тому подталкивают и поощряют, своих начальников, постоянно подозреваемых в том, что завтра они окажутся “врагами народа”.
Эта прискорбная ситуация, которая нанесла советским кадрам (по крайней мере, высшему командованию) более серьезный урон, чем мировая война, делает Красную армию в настоящее время почти непригодной к использованию. Советские власти отдают себе в этом отчет и прилагают неослабные усилия по скорейшей подготовке новых кадров. Однако, несмотря на создание многочисленных новых училищ и интенсивное направление офицеров на курсы повышения квалификации, для того, чтобы зарубцевались тяжелейшие раны от катастрофы, вызванной чисткой, по всей вероятности, потребуются многие годы» 59.
Трудно сказать, в какой мере сам Паласе был солидарен с этими оценками. Во всяком случае, в последнем (октябрьском) рапорте о репрессиях в Красной армии Паласе не пытался ни оправдывать их высшими соображениями, ни скрывать свое сочувствие судьбе Блюхера, единственная мыслимая вина которого могла состоять в его широкой популярности и уверенности в себе 60.
Донесения французских военных атташе о состоянии советских вооруженных сил отражают происходившие серьезные перемены. Первый военный атташе Франции в СССР полковник Мендра руководствовался «двойным мандатом». Меня отправляют в Москву, писал он, чтобы «оценить потенциал Красной армии и определить возможность укрепления наших связей с нею» 61. Не прошло и года, как Мендра, осознав, сколь велики с обеих сторон препятствия к налаживанию практического сотрудничества между Францией и СССР, утратил свой первоначальный оптимизм и предпочел служить своей стране на ином посту.
Положение преемников Мендра было сложнее. С 1934 г. стратегическое положение Франции стремительно ухудшалось; несмотря на временные успехи противников гитлеровской Германии, ей удавалось все увереннее овладевать политической инициативой, поставив под сомнение существование французской системы союзов. Убийство С.М. Кирова стало сигналом к окончанию краткой эры социально-политической стабильности в СССР. На глазах Симона «умеренная» политика растворялась в вакханалии псевдореволю-ционного террора. На Паласса пала трудная задача оценить его последствия для вооруженных сил и договороспособности Советского Союза. Различие в темпераменте и понимании своих профессиональных задач Симоном и Па-лассом побуждало первого из них придерживаться роли непредвзятого наблюдателя и аналитика, а второго — взять на себя неблагодарную миссию защитника интересов франко-советского сотрудничества, чему оказалась подчинена информационная деятельность военного атташе. Тем более симптоматично, что суждения Симона и Паласса о сталинском терроре эволюционировали в одном направлении. Оба военных атташе поначалу усматривали
38
в нем нечто едва ли не симпатичное, вызывавшее аналогии с деятельностью первого консула. Как Симон в конце 1937 г., так и Паласе годом позже оказались под обаянием сталинского мифа, заставлявшего воспринимать судороги большевистского режима как попытку правителя-прагматика очистить страну от послереволюционного хаоса и утвердить новую легальность.
Донесения Симона первой половины 1937 г. свидетельствуют о постепенном нарастании пессимистических нот в отношении военных возможностей СССР по мере того, как коррозия террора стала разъедать военный организм. Суждения Паласса первых месяцев 1938 г. воплотили максимум оптимизма, который мог питать свидетель тяжелых ударов по советской военной системе. Однако и в то время он лишь с оговорками высказывался за признание Красной армии способной к осуществлению наступательных операций. Это не помешало французскому атташе в июне—июле 1939 г. возобновить свои настояния в пользу военного союза с Россией и оказания нажима на упрямых поляков; Генеральный штаб вновь призвал Паласса к порядку 62. Подобно американскому атташе генералу Ф.Р. Фэймонвиллу, многократно высмеянному своими коллегами за доверие советской пропаганде, но оказавшемуся едва ли не единственным в американских военных кругах, кто летом 1941 г. смог твердо заявить, что Россия выстоит 63, полковник Паласе верно угадывал контуры военно-хозяйственных возможностей СССР, силу патриотических настроений и энтузиазм молодого поколения, организаторский потенциал беспощадной диктатуры, раскрывшийся уже в истреблении командного состава, дополненном партийным вмешательством в военное управление и упадком воинской дисциплины. Проблема, однако, состояла в том, что Франции был нужен не партнер, способный вести упорную борьбу с немцами между Доном и Волгой, а союзник, который бы мог в течение сравнительно краткого срока предпринять эффективные наступательные операции против общего врага. Экстравагантность и порой нелепость аргументации Паласса в сочетании с его осторожными практическими выводами являются лучшим доказательством того, что в 1937—1938 гг. никто, вне зависимости от идеологических пристрастий и от оценки международных планов Сталина, не мог поручиться, что Красная армия может стать таким союзником.
Позиция Генерального штаба, военного и дипломатического ведомств давала основания для выводов об их сдержанности в отношениях с СССР и отрицательном отношении к заключению военной конвенции. Это придает вес утверждениям, что развертывание в середине 1937 г. «чистки» Красной армии пришлось французскому командованию как нельзя более кстати, а указания разведывательных служб на ее слабость, усугубленную репрессиями, были призваны оправдать глубокую идеологическую враждебность Запада по отношению к коммунизму 64. Но эта аргументация может быть без труда перевернута: антикоммунистические установки военных циников оправдали себя, позволив задолго до уничтожения лучшей части военных кадров СССР предостеречь французское правительство против иллюзий относительно стабильности политического курса и военной эффективности нового партнера.
Такое переворачивание аргументации, будучи само по себе небезосновательным, содержит опасность устранить из поля рассмотрения взаимосвязь между внешнеполитическими затруднениями СССР и внутриполитическим кризисом, репрессиями 1936—1938 годов. Независимо от того, насколько искренним и глубоким был расчет Москвы на сближение с Парижем, французское политическое руководство на протяжении 1935—1936 гг. стремилось выскользнуть из советских объятий, а армейское и морское командование проявляли отсутствие заинтересованности в чем-то большем, чем удерживание СССР от партнерства с немцами. Половинчатость и зыбкость советско-французского сближения порождали в руководстве СССР разочарование в избранном им курсе на коллективную безопасность, подталкивали к поискам альтернативных решений и «новому изоляционизму» 65. Образ стратегического мышления Тухачевского и его коллег, основанный на военных
39
факторах и склонный к игнорированию политико-дипломатических соображений, не мог не привести к внутренним разногласиям и конфликтам с Кремлем 66. В донесениях Симона (и тем более Паласса) нет следов упоения собственной правотой, предусмотрительностью Генерального штаба, предостерегавшего против ставки на военное сотрудничество с СССР. Однако в этих материалах отсутствует и анализ возможной связи между крушением советских надежд на союз с Францией и развязыванием «большого террора», между предполагаемой «профранцузской» ориентацией Тухачевского и обрушившейся на него карой.
На протяжении 1938 г. отношение Парижа к военному сотрудничеству с СССР претерпело существенную эволюцию. Если в домюнхенский период считалось, что Советы не могут оказать Франции военную помощь, то в конце 1938 г. в Генеральном штабе высказывалось мнение, что СССР может подкрепить польско-румынские силы воздушными и механизированными частями, а также поставками военных материалов. В этом изменении оценок, однако, сказалось не только отрезвление, наступившее вскоре после мюнхенской капитуляции западных держав, но и объективный стратегический сдвиг: «восточный» театр будущей войны с Германией переместился из центра Европы на границы Польши. Весной и летом 1938 г. СССР угрожал Польше вторжением, если она поможет Гитлеру раздавить Чехословакию. В конце 1938 г. Варшава и Москва вместе оказались на оси ожидаемой германской агрессии и отношения между ними незамедлительно вступили в фазу политического сближения. Поэтому французский Генеральный штаб имел основания вернуться к прежней идее о том, что стратегическое военное партнерство с Россией может воплотиться в советской помощи союзникам Франции — Польше и Румынии. Как известно, принципиальные разногласия о формах и условиях такой помощи стали главным камнем преткновения в переговорах СССР с западными державами летом 1939 года.
В октябре 1932 г. де Латтр де Тассиньи, обосновывая необходимость сближения с вооруженными силами России, писал, что она представляет «тревожащее неизвестное, но также и определенную силу» на европейской и мировой сцене, и Франции необходимо прибегнуть к инструментам дипломатии, чтобы через военных атташе получать «точную информацию» о российском военном потенциале 68. Шестью годами позже, несмотря на многообразные усилия по выяснению внешнеполитических планов и военных возможностей Советского Союза, в глазах Парижа он оставался все тем же «тревожащим неизвестным, но также и определенной силой». На пороге европейской войны возможная помощь Франции со стороны СССР по основным критериям — «сила, уверенность в ней и постоянство» — была не менее проблематична, чем в начале пути к сближению. Деятельность Симона и Паласса оказалась обречена на бесплодие. Она так и не создала основание для спасительных решений, докладам и донесениям французских военных атташе суждено было остаться историческими свидетельствами о советской драме 1937—1938 годов.
Примечания
1. Репрессии в Красной Армии (30-е годы). Napoli. 1996; СУВЕНИРОВ О.Ф. Трагедия РККА. 1937—1938. М. 1998; ЧЕРУШЕВ Н.С. 1937 год: элита Красной армии на Голгофе. М. 2003; и др.
2. WIECZORKIEWICZ P.P. Lancuch smierci: Czystka w Armii czerwonej. Warszawa. 2002; и др. 3. Пальму первенства в распространении произвольных трактовок следует отдать эмигрантскому историку И. Пфаффу, который сочетал профессиональную карьеру с выполнением заданий госбезопасности ЧССР (HAUNER М. The Quest for the Romanian Corridor. In: Mythos. Munchen. 2002, p. 65—66).
4.	АНДРЕЕВСКАЯ E.A. СССР в 1936—1938 гг. глазами французского дипломата. В кн.: Международные отношения накануне второй мировой войны. СПб. 1993.
5.	УОТТ Д.К. Кто против кого устроил заговор. — Вопросы истории, 1989, № 6; LUKES I. Czechoslovakia Between Stalin and Hitler. N.Y. 1996 (ch. 4); GLANTZ D.M. Observing the Soviets. — Journal of Military History. Vol. 55 (Apr. 1991). Единственной систематической
40
работой о французских военных атташе в СССР второй половины 30-х годов является магистерская диссертация Ж. Монанжа (MONANGE J. Le pays des Soviets au miroir de deux officiers frangais, ESM, Univ. Paris IV. 2003), ценность которой состоит преимущественно в установлении биографической и событийной канвы их деятельности.
6.	Service Historique de ГАппёе de Terre (SHAT). 7N3122-3123. Attaches militaires en URSS 1937— 1939.
7.	Об установлении военных связей между Францией и СССР см.: BURRIGANA D. Les rapports politico-strategiques franco-sovietiques, 1930—1934. — Cahiers du centre d’etudes d’histoire de la defence, 1996, № 3; GU ELTON F. Jean de Lattre de Tassigny et les relations franco-sovietiques au debut des annees trente. — Revue Historique des Armees, 2002, № 2.
8.	Подполковник Ж. де Латтр де Тассиньи — старший офицер штаба Генерального инспектора армии М. Вейгана, будущий маршал Франции — являлся главным энтузиастом военного сотрудничества Франции и СССР.
9.	SHAT. 7 N3122. Наиболее зримым выражением мощи РККА являлись ее танковые силы. Между тем моторесурсы выделялись из расчета эксплуатации танка не более 25 часов в год, из них 15 часов отводилось на тактическую подготовку и 10 часов — на участие в парадах (РГВА, ф. 29, оп. 29, д. 260, л. 252). В декабре 1937 г. нарком Ворошилов отмечал в приказе, что маневры и парады — «эти весьма сложные и громоздкие общевойсковые демонстрации проходят организованно и неплохо. И совсем по другому идет работа в обычное время. Неорганизованные и некультурные “методы” работы. Изматываются и дергаются люди», и т.п. (Русский архив. Т. 13. М. 1994, с. 36).
10.	MONANGE J. Op. cit., р. 37. См. в особенности: MENNING В. Soviet Railroads and Military Planning, 1927—1939. Paper delivered at the 28th National Convention of the AAASS, November, 1996.
11.	SHAT. 7 N3122. Attaches militaires en URSS. Dossier 4.
12.	DULLIN S. Op. cit., p. 251—252. Посла Альфана в ноябре 1936 г. сменил Р. Кулондр.
13.	Documents diplomatiques frangais 1932—1939. 2£me ser. (DDF). T. 4, p. 731—732. Впрочем, от «обычно хорошо информированных людей» послу Кулондру довелось слышать, что Тухачевский был «тайно расположен к Германии» (ibid. Т. 5, р. 732).
14.	SHAT. 7 N3122.
15.	В начале мая во французском посольстве пришли к выводу, что А.И. Геккер арестован (DDF. Т. 5, р. 674). В действительности Геккер до его ареста 30 мая 1937 г. оставался в должности начальника Отдела внешних сношений Разведывательного управления РККА.
16.	SHAT. 7 N 3122. Compte-rendu mensuel № 38, 1.IV. 1937 (rapport № 332/S).
17.	DDF. T. 5, p. 732.
18.	SHAT. 7 N 3122. Simon au Ministre et EMA, № 346/S, 17.V.1937.
19.	DDF. T. 5, p. 676.
20.	К 9 июня, хотя советская печать хранила молчание, «общее мнение» западных наблюдателей в Москве состояло в том, что Тухачевский, Корк и Эйдеман арестованы (PRO FO 371/ 21104/N30I0).
21.	SHAT. 7 N 3123. Compte-rendu mensuel № 40, 1.VL1937, № 351/S.
22.	DDF. T. 6. P. 1970, p. 50-51.
23.	Правда, 12.VL1937.
24.	См., в частности: DDF. T. 5, p. 364.
25.	PRO FO 371/21104/N3177. Firebrace to MacKillop, 14.V1.1937.
26.	Летом 1937 г. посол Кулондр также решительно отметал версию об «измене Родине». Его не убедил и рассказ заместителя главы НКИД В.П. Потемкина о том, что сведения о связях Тухачевского с германским командованием он еще в феврале 1937 получил от Даладье, ссылавшегося на 2-е бюро Генерального штаба (DDF. Т. 6, р. 225—228; COULONDRE R. De Stalin a Hitler. Р. 1950, р. 83; попытки историков отыскать следы этих материалов в архивах Генерального штаба оказались безуспешными). К концу 1937 г. взгляды Кулондра претерпели существенную эволюцию. См.: АНДРЕЕВСКАЯ Е.А. Ук. соч., с. 81—83.
27.	Любопытно, что даже восприимчивый к советской пропаганде американский атташе Ф. Р. Фэймонвилл считал «невероятным», чтобы казненные военачальники были виновны в измене (GLANTZ D.M. Op. cit., р. 178).
28.	DDF. Т. 6, р. 116-120. Simon au Ministre et EMA, 14.V1.1937, № 360/S.
29.	Ibid., p. 255-259.
30.	Дополнительным фактором могло быть неприятие Симона военными властями СССР, для которых его взгляды вряд ли оставались тайной. Судя по последним отчетам Симона, он не был допущен на Белорусские маневры 1937 года (SHAT. 7 N3123. Rapports «Composition des Conseils militaires», № 398/S, 15.IX. 1937; «Cadres officiers sovictiques», № 407/S, 3.X.1937).
31.	MONANGE J. Op. cit., p. 18—22. Первый военный атташе СССР во Франции С.И. Венцов до своего назначения руководил II (Мобилизационным) управлением Штаба РККА, штабами Белорусского и Московского военных округов. В декабре 1936 г. его сменил Э.Д. Лепин, ранее командовавший корпусом. При введении персональных воинских званий Венцов был аттестован комдивом, а Лепин комкором (ЛУРЬЕ В.М., КОЧИК В.Я. ГРУ: дела и люди. СПб. 2003).
41
32.	Если верить Кребсу, ради этого Паласе интриговал и лгал, заверяя коллег в своем знании русского языка. Полковник Кребс (эльзасец, проведший молодость в России) курировал во 2-м бюро советское направление. В 1936 и 1939 гг. он посещал СССР в составе французских военных миссий (VAISSE М. Le perception de la puissance sovietique par les militaires frangais en 1938. — Revue Historique des Armees, 1983, № 3 , p. 21).
33.	SHAT N3123. Compte-rendu mensuel № 42, 2.VIII.1937 (№ 372/S) Цитата из статьи в «Le Journal de Moscou» от 27.VII. 1937.
34.	STATIEV A. When an Army Becomes «Merely a Burden». — Journal of Slavic Military Studies. Vol. 13 (June 2000).
35.	Archiwum Akt Nowych. MSZ/12/. Raport polityezny W. Grzybowskiego do MSZ, 20.IX. 1937.
36.	Ibid.; SHAT. 7N3123. Palasse au Ministre et EMA, 23.XII.1937, № 425/S.
37.	DDF. T. 7. P. 1972, p. 792-793.
38.	Ibid, p. 715-719; АНДРЕЕВСКАЯ E.A. Ук. соч., c. 81-82.
39.	DDF. T. 7, p. 297; АНДРЕЕВСКАЯ E.A. Ук. соч., с. 82.
40.	Паласе был принят Ворошиловым лишь в январе 1939 года. См.: ДЬЯКОВ Ю.Л. Неизвестные документы об отношениях СССР (России) и Польши в XX веке. В кн.: Советско-польские отношения в политических условиях Европы 30-х годов XX столетия. М. 2001, с. 70.
41.	Орлов в 1933 г. являлся помощником военного атташе во Франции, затем военным атташе в Берлине. Своим выдвижением он был отчасти обязан своевременному (25 августа 1936 г.) доносу на своего коллегу Путну (РГВА, ф. 4, оп. 19, д. 16, л. 268—269). Арестован в июне 1939 года.
42.	SHAT. 7N3123. Palasse au Ministre et EMA, 26.11.1938, № 443/S.
43.	Ibid. Palasse au Ministre et EMA, 7.III.1938, № 444/S.
44.	DDF. T. 9. № 144, p. 301.
45.	Ibid., p. 8.
46.	Авиационный атташе доносил из Москвы, что к началу 1938 г. СССР располагал 5562 самолетами первой линии и мог оказать «действенную помощь другой стране, например Чехословакии» (2-е бюро штаба ВВС уточняло, что на своих западных границах СССР располагает 3220 самолетами (ibid., р. 899).
47.	Правда, 14.11.1938; DDF. Т. 9, р. 1026.
48.	SHAT. 7N3123. Palasse a Coulondre, 18.1V.1938, № 458/S.
49.	Ср.: «Une inconnue serieuse pose sur la qualite de son haul commandement» («Серьезной неизвестной величиной является качество ее высшего командования») (Паласе), «une grave inconnue pesc sur la valeur actuelle de commandement» («грозной неизвестной величиной является реальная ценность командования») (Кулондр).
50.	DDF. Т. 9, р. 390-393.
51.	NEILSON К. «Pursued by a Bear»: British Estimates of Soviet Military Strength and Anglo-Soviet Relations, 1922—1939. — Canadian Journal of History. Vol. 28. Aug. 1993, p. 210.
52.	DDF. T. 9, p. 589—590; Устав внутренней службы РККА, ст. 6.
53.	National Archives and Records Administration. SD: 861.20/439.
54.	См., напр., депешу Паласса Даладье от 21 марта 1938 г. (DDF. Т. 9, р. 20—21).
55.	VAISSE М. Le perception de la puissance sovietique, p. 23.
56.	COULONDRE R. Op. cit., p. 127.
57.	Показательно, что нс военный атташе, а посол сообщал о зависимости советской авиапромышленности от поставок моторов из США и Франции и анализировал (со ссылкой на сведения советника посольства!) в своем докладе уровень тактической подготовки советского командного состава.
58.	Восточная Европа между Гитлером и Сталиным 1939—1941 гг. М. 1999, с. 98; SHAT. 7N3122. Renseignement «Revue sovietique, fin avril 1938»; см. также подготовленную атташе сводку советской прессы за июнь 1938 г. (ibid.).
59.	SHAT. 7N3122. Renseignement, 20.VI.1938.
60.	Ibid. Palasse au Ministre et EMA, 28.X.1938, № 509/S.
61.	VAISSE M. Les militaires frangais, p. 691.
62.	Ibid., p. 697.
63.	Cm.: HERNDON J. S., BAYLEN J.O. Col. Philip R. Faymonville and the Red Army, 1934—1943. — Slavic Review. Vol. 34 (Sept. 1975). Авторы благодарят биографа Фэймонвилла — Т. Джулиана, поделившегося с одним из них своими обширными знаниями.
64.	VAISSE М. Le militaires frangais, р. 697; CARLEY М. J. 1939: The Alliance That Never Was and the Coming of World War II. Chicago. 1999, p. 33.
65.	Cm.: DULLIN S. Op. cit., p. 280.
66.	См.: ВИНОГРАДОВ B.K. 1937. Показания маршала Тухачевского. — Военно-исторический журнал, 1991, № 8, с. 48.
67.	VAISSE М. Le perception de la puissance, p. 24 (co ссылкой на записку начальника 2-го бюро Гоше от 28 декабря 1938 г.).
68.	De LATTRE J. Ne pas subir: ecrits 1914—1952. P. 1984, p. 131 (курсив оригинала).
Штрихи «Дальневосточного Мюнхена»
В.П. Федотов
Авторы недавно вышедшего фундаментального труда «Мировые войны XX века» справедливо отмечают, что «фатальным событием», приведшим ко второй мировой войне, была Мюнхенская конференция 29—30 сентября 1938 года ’. Эта конференция — проявление проводившейся западными державами «мюнхенской» политики, означавшей невмешательство в политику агрессоров, их «умиротворение» путем предоставления одной уступки за другой. Но «умиротворение» было только формой «мюнхенской» политики, а ее подлинным содержанием являлось подталкивание агрессоров к нападению на СССР. И в этом смысле «мюнхенская» политика являлась прямым пособничеством агрессорам, проявлялось ли оно в форме политического попустительства им или же в форме их экономической поддержки.
Западные державы знали — и не могли не знать, — что рано или поздно их противоречия с «державами оси» приведут две части капиталистического мира к взаимной схватке. Но они также знали о глубоких, непримиримых противоречиях «держав оси» с единственной тогда страной социализма. Поэтому они надеялись, что война начнется сначала с СССР, что позволит им затем легче справиться с «державами оси», а может быть и как-то сгладить на время, отрегулировать противоречия с ними за счет СССР.
Дух Мюнхена пронизывал политику западных «демократий», Лиги Наций и в Европе, и на Дальнем Востоке. Но если в Европе она воплотилась в ряде известных решений с четкими временными и дипломатическими контурами, то «Дальневосточный Мюнхен», напротив, не имеет привязки к одному конкретному событию, более «расплывчат» и протяжен во времени, но по уступкам японскому агрессору, пожалуй, даже превосходит содеянное «мюнхенцами» в Европе. На Дальнем Востоке состояние международных отношений зависело в основном от двух держав — Японии и США. Администрация США, находясь под сильным воздействием изоляционистских кругов, практически до самого Перл-Харбора 7 декабря 1941 г. придерживалась «мюнхенской» линии в отношении Японии (показательно, что президент Ф.Рузвельт одобрил итоги Мюнхенской конференции в Европе), что позволило агрессору перенести пламя войны из Маньчжурии и затем Китая на весь Тихий океан.
Окрыленный «победой» в русско-японской войне 1904—1905 гг., колонизацией Кореи в 1910 г. и захватом острова Тайвань, японский милитаризм
Федотов Владимир Павлович — кандидат исторических наук, главный научный сотрудник Дипломатической академии МИД РФ.
43
мечтал о поэтапном установлении своего господства на Тихом океане. Ключом к этому должен был стать контроль Японии над Китаем, чего она и постаралась добиться, предъявив в* 1915 г. свои известные «21 требование Китаю». Подобная серия агрессивных актов Японии была бы попросту невозможна без поддержки ее западными державами, особенно Англией, заключившей с Токио союз в 1902 году. Вмешательство США помешало Японии в полной мере реализовать «21 требование Китаю», но тем не менее ей удалось навязать Пекинскому правительству кабальные соглашения. По Версальскому мирному договору 1919 г. Япония получила «права» на бывшие германские владения в Китае. К этому времени у японской военщины появились такие планы экспансии, которым стали мешать не только союз с Англией, но и вообще «интересы» западных держав в Восточной Азии.
Ее противоречия с интересами США, Англии и других держав ярко проявились во время Вашингтонской конференции, проходившей с 12 ноября 1921 г. по 6 февраля 1922 г. с участием США, Великобритании, Китая, Японии, Франции, Италии, Нидерландов, Бельгии и Португалии. Японии пришлось согласиться с ограничением роста ее военно-морской мощи в соответствии с пропорцией 10:10:7, установленной для флотов США, Англии и Японии. Кроме того, 6 февраля 1922 г. был подписан Договор девяти держав, обязывавший его участников соблюдать суверенитет, независимость, территориальную целостность и административную неприкосновенность Китая, а также придерживаться «равных возможностей» для торговли и промышленности «всех наций на всей территории Китая». Это явно мешало расчетам Токио на установление своей гегемонии в Китае. К тому же по отдельному соглашению с Китаем от 4 февраля 1922 г. Япония должна была вывести свои войска из провинции Шаньдун и вернуть Китаю железную дорогу Циндао-Цзинань вместе с территорией Цзяочжоу, ранее находившейся во владении Германии.
США рассматривали уступки, на которые пошла Япония в Вашингтоне, как недостаточные, а что касается Японии, то она сразу встала на путь нарушения своих обязательств. Японцами еще в ходе конференции были сделаны заявления о недовольстве принятыми решениями, а в мае 1933 г., после известного призыва Рузвельта к разоружению, ими был сделан намек о желательности установления паритета для флотов США, Англии и Японии 2.
Японский империализм шаг за шагом все более открыто демонстрировал свои поползновения в отношении Китая, прикрывая агрессивные акции концепцией «особых интересов» и «особых позиций» Японии в Китае. В Токио и слышать не хотели о какой-то «доктрине открытых дверей», о «равных возможностях для всех в Китае». Еще до Вашингтонской конференции, 3 марта 1920 г. посол Японии в США К. Сидехара заявлял, что Япония имеет совершенно особые интересы в Китае. Уже тогда речь шла о Маньчжурии как «жизненной линии обороны» Японии. В это же время премьер-министр Т. Хара говорил: «Положение японцев должно быть исправлено, им следует предоставить больше свободы, если мир желает видеть Японию главным звеном в системе мира на Дальнем Востоке и верным защитником благосостояния мира». Позднее известный японский разведчик Доихара следующим образом конкретизировал замыслы японской военщины по установлению господства над Китаем и другими странами Азии: «То, что Китай должен сделать, — это создать тип цивилизации, который Япония уже создала для себя... Он состоит в объединении восточной и западной цивилизаций в одну — полностью азиатскую и специфически подходящую для народов Азии. Весь Китай должен окончательно принять эту перспективу, и тогда это движение было бы ускорено во всей Азии и в конце концов можно ожидать его распространения в Индокитае, Индии и повсюду» 3. В этих планах, как видно, не отводилось места «интересам» западных держав в Азии.
Свои агрессивные притязания, особенно стремление к прямому захвату Китая японский милитаризм постоянно подтверждал военными наскоками на эту страну, которые привели к японскому вторжению в Маньчжурию
44
18 сентября 1931 г., завершившемуся оккупацией трех северо-восточных провинций Китая и фактическим превращением их в колонию Японии под флагом созданного там 28 февраля 1932 г. марионеточного государства Маньч-жоу-Го. Лига Наций показала свою полную беспомощность перед лицом агрессора: в 1933 г. она приняла резолюцию, которая признавала «особые интересы» Японии в Маньчжурии, хотя и подтверждала суверенитет Китая над маньчжурской территорией и обязывала Японию вывести ее войска из Маньчжурии. В ответ Япония вышла из Лиги Наций 27 марта 1933 года.
Важной причиной захвата Маньчжурии было стремление Японии поставить на службу своим агрессивным целям богатый экономический потенциал этого района (как затем и других районов Китая, оккупированных японской армией). Вторую, более важную причину определил в своей книге, изданной в 1934 г., известный английский исследователь Т.О’Конрой, который прожил в Японии 15 лет, был женат на японке из аристократической среды и досконально знал менталитет японской правящей элиты. По его словам, «установление власти в этой части Китая — ключ ко всей дальнейшей экспансии. Это начало того, о чем мечтала Япония последние 25 лет». Японское правительство, подчеркивал О’Конрой, «сделало ставку на невмешательство держав — и выиграло» 4.
Японское засилье в Китае, а тем более захват китайских территорий Японией не могли не обострить ее противоречия с США, Англией, другими державами. За два года до японского вторжения в Маньчжурию был разработан так называемый «план Карнеги» — план освоения Маньчжурии с помощью американского капитала. Этот план, естественно, был сорван японской агрессией. Когда позднее США собирались осуществить проект железнодорожного строительства в Китае стоимостью в 2,5 млрд долл., — представитель МИД Японии Амо выступил 18 апреля 1934 г. с декларацией, согласно которой только Япония является арбитром в делах Китая и возразил против каких-либо финансовых или технических операций держав в Китае. Американский протест по поводу этого заявления от 29 апреля остался без ответа. Мао Цзэдун охарактеризовал тогда эти действия Токио как «наиболее яркое проявление стремлений японского империализма к монопольному захвату всего Китая» 5.
Рост противоречий вел к росту вооружений на Тихом океане, увеличивавшихся по мере дальнейшего японского продвижения в Китай. Особенно это касалось Японии, доля военных расходов в бюджете которой в 1931 — 1940 гг. возросла с 29,4% до 65,9%. К 1937 г. Япония располагала мощными ВМС, насчитывавшими 10 линкоров, 6 авианосцев, 31 крейсер, 76 эсминцев, 47 подводных лодок. В дальнейшем число кораблей соответствующих классов, начиная с авианосцев, возросло и составило соответственно: 10; 37; НО; 63 6. В 1934 г., следуя декларации Амо, Япония отказалась от выгодных для нее решений Лондонской конференции 1930 г. по подводным лодкам, эсминцам и крейсерам, а на морской конференции в Лондоне в декабре 1935 г. — январе 1936 г. вместе с Италией вообще отказалась от всяких обязательств.
С 1933 г. в США принимаются меры по усилению морских вооружений: принятый по настоянию Рузвельта закон увеличивал ассигнования на флот на 238 млн долл. Билль 1934 г. предусматривал доведение к 1941 г. флота до размеров, соответствующих Вашингтонскому и Лондонскому соглашениям. В мае 1938 г. по предложению Рузвельта программа морского строительства была увеличена на 20% по сравнению с уровнем, предусмотренным в этих соглашениях. В начале 1938 г. Япония приступила к постройке линкоров в 43 000 т водоизмещением. В марте 1938 г. США начали строительство двух линкоров по 45 000 т водоизмещением. По некоторым данным расходы США на ВМС в 1938 г. достигли 1 млрд долларов 7.
Отношения между державами, особенно между Японией и США, обострились настолько, что это вело к взаимному обмену далекими от дипломатии обвинениями и прямыми оскорблениями. Крупнейшая тогда японская газета «Осака майнити» (тираж более I млн экз.) аттестовала американцев
45
«такими же злобными, как змеи и гадюки. Мы считаем правительство США обманщиком». Известный обозреватель Кавасима писал: «США являются злым духом, угрожающим существованию Японии, которая в настоящее время находится под давлением необходимости попытаться договориться с ними. Война с США является абсолютной необходимостью, японо-американский конфликт предначертан небом!» 8.
В Америке о Японии отзывались не менее хлестко. Как отмечал немецкий нацистский обозреватель войны на Тихом океане, в 1934 г. начальник морской авиации ВМС США говорил: «Япония является нашим злейшим врагом». А бригадный генерал Митчелл предлагал «напасть на Японию с воздуха, с Алеутов и уничтожить ее деревянные дома». Американский публицист Н. Пеффер писал: «Рано или поздно, до японо-советской войны, во время нее или после нее, но японо-американская война неизбежна» 9.
После японской оккупации Маньчжурии, предостерегал О’Конрой, «в ближайшем будущем Япония начнет марш на Китай» и, более того, взгляды японской военщины «уже устремлены на Сиам, Шанхай, Сингапур, Малайю, Бирму, Индию, Гонконг, Гавайи, Австралию, Индокитай и в конечном счете на создание Великой Азии». Всесильный тогда военный министр С. Араки открыто провозглашал: «Горе тем, кто сопротивляется нашему оружию...Мы объявляем миру, что мы — милитаристская нация...Убивать без пощады!
...На борьбу против всех держав.Покажем, что значит дух Японии и Азии
против духа Европы и Америки». Складывавшуюся тогда ситуацию нельзя не назвать парадоксальной. Японо-американские противоречия достигли небывалой остроты, завоевательная программа японского империализма не была секретом. Но, как выше отмечалось, нападая на Маньчжурию, Япония делала ставку на невмешательство держав — и выиграла. Такого же курса она придерживалась и в дальнейшем, неизменно оставаясь в выигрыше. О’Конрой дает следующий ответ на эту «загадку». У Араки и его последователей были «сильные козыри» на руках. Он знал, что «будет иметь на своей стороне капиталистов всего мира против России. Активно или пассивно державы окажут помощь Японии, как они сделали это во время русско-японской войны 1904-1905 гг.» 10.
США и другие державы были готовы позволить Японии начать открытую войну против Китая в надежде, что рано или поздно японская агрессия повернется против СССР, что в глазах Вашингтона и Лондона «искупило» бы предшествовавшие «издержки» этой агрессии.
Своими действиями «Япония нарушила Устав Лиги Наций, договор о режиме «открытых дверей» в Китае, пакт Бриана-Келлога и Портсмутский договор с Россией, запрещавший ей ввод в Маньчжурию войск» ”. HoJодновременно США, Англия и другие державы нарушали взятые ими обязательства по соблюдению и защите территориальной целостности и независимости Китая. Это понимали и в этом были вынуждены признаваться люди, проводившие «мюнхенскую» политику. Внешне США не скупились на ноты протеста Японии, стараясь показать себя, по словам заместителя государственного секретаря США С. Уэллеса, «традиционным другом Китая». Но тот же Уэллес признает, что «китайский народ должен был принять горькую правду, что в момент величайшей для него опасности его традиционные друзья ограничили свои действия произнесением фраз красноречивого, но весьма неэффективного сочувствия» |2.
О’Конрой, напоминая, что в ближайшее время Япония преподнесет «повторение Маньчжурии», с полным основанием писал: «Я обвиняю державы в том, что они нарушили свое слово, данное Китаю, что они не соблюдают обещаний, данных ими как членами Лиги Наций. Я обвиняю государственных руководителей Запада в том, что они преднамеренно закрывают глаза на угрозу со стороны Японии. Я заявляю о полном понимании ими, что это может означать войну. Но такую возможность надо встречать открыто. Я призываю державы смотреть ситуации в лицо и принять меры для обеспече
46
ния мира, угрожая Японии и, если потребуется, прибегая к силе. Если демонстрации силы не будет в ближайшее время, буквально в текущем году, то через некоторое время вспыхнет еще более великая война, чем та, которая была в 1914—1918 гг.» |3.
Как пояснил позднее, в беседе с послом США Дж. Грю 8 декабря 1937 г. министр иностранных дел Японии X. Арита, из Маньчжурии и Китая Япония хотела создать «Великую Азию» — такую же «сферу влияния», какой Британская империя была для Англии 14. Япония вела политику колониальных захватов, угрожавшую всем.
Со всей очевидностью японская агрессия несла серьезную опасность и Советскому Союзу. Не желая мириться с провалом своей интервенции на советском Дальнем Востоке, японская военщина в 1928—1931 гг. разработала известный «план Оцу», план войны против СССР, в котором Маньчжурия рассматривалась как плацдарм для нападения на советское государство. Политика Японии в оккупированной Маньчжурии была подчинена подготовке войны против СССР: с 1932 по 1937 гг. численность Квантунской армии была увеличена в 5 раз. В 1933 г. Араки говорил о неизбежности столкновения с СССР, о необходимости овладеть территориями Приморья, Забайкалья и Сибири. 18 апреля 1943 г. посол Японии в Германии сказал Риббентропу: «...Одно несомненно, что уже 20 лет все планы генерального штаба разрабатывались для наступления на Россию» |5.
Япония показала себя наиболее активным сторонником «антикомин-терновского пакта», подписанного ею с Германией 25 ноября 1936 г. (через год к нему присоединилась Италия). Этот пакт подстегнул японскую агрессию, под предлогом борьбы с Коминтерном Япония начала 7 июля 1937 г. широкомасштабную войну против Китая. Подлинная сущность «антикомин-терновского пакта» как угрозы миру во всем мире была разоблачена еще до его подписания, например, полпредом СССР в Токио 19 ноября 1936 г., который сказал: «Соглашение о борьбе с коммунизмом является лишь прикрытием для другого, не подлежащего оглашению японо-германского соглашения, направленного непосредственно против третьей стороны» |6.
Но как бы то ни было, из «держав оси» Япония дольше других настаивала на закреплении антикоммунистической, антисоветской направленности пакта. Лишь после отставки кабинета Н.Хиранумы осенью 1939 г. «державы оси» трансформировали «антикоминтерновский пакт» в тройственный военный союз, направленный, в частности, и «против англо-саксов».
Япония постоянно пыталась прощупать прочность советских границ. Период оккупации ею Маньчжурии вылился в непрерывную цепь пограничных провокаций, в ходе которых японские врйска были разгромлены Красной армией в боях у озера Хасан в 1938 г. и у реки Халхин-Гол на территории МНР в 1939 году.
Японская агрессия несла угрозу безопасности СССР, точно так же как она угрожала независимости прямой жертвы агрессии — Китая, а вместе с тем — интересам и позициям западных держав, безопасности их владений в Азии. Из этого вытекала объективная необходимость коллективного отпора агрессору, организация коллективной безопасности, на чем и настаивал СССР. Но западные державы, среди которых первую роль на Тихом океане играли США, следовали иной, антисоветской стратегии. Ради этого они шли на немалые уступки агрессору в Китае, надеясь заодно с помощью Японии задушить развернувшийся в этой стране революционный процесс.
Политический климат в США определялся «неоизоляционистами», людьми типа поклонников фашизма Гувера и Линдберга, сенаторов Тафта и Ванденберга, конгрессменов Г. Фиша и Гофмана, издателей Херста и Маккормика, священников Кофлина и Дж. Смита, банкира Дж.П. Моргана и его зятя, посла в Японии Дж. Грю. В этой среде рождалось немало намеков на «разумность» поворота Японии к конфликту с СССР. В связи с констатацией комиссией Литтона, назначенной Лигой Наций для расследования маньчжурского «инцидента», «стратегического значения» Маньчжурии для Япо
47
нии американский историк У. Уиллоби писал: «Если бы Япония могла проявить себя защитником мира от коммунизма, ее действия в Китае рассматривались бы другими народами с большей терпимостью». Он считал, что «военный контроль Японии над Маньчжурией, включая также провинции Жэхэ, Чахар и Суйюань, повысит безопасность Японии в случае русского нападения» 17. Под надуманным предлогом безопасности Японии в случае гипотетического «русского нападения» «мюнхенцы» были готовы отдать ей не только Маньчжурию, но и другие части Китая.
Так и развивались события. Хотя госсекретарь США Г. Стимсон провозгласил 7 января 1932 г. доктрину непризнания любой ситуации, соглашения или договора, противоречащих политике «открытых дверей», договору девяти держав или пакту Бриана-Келлога, но эта доктрина допускала самую широкую трактовку, не была ясно направлена против агрессора, не предусматривала никаких санкций против Японии. Она фактически перечеркивалась принятием США в 1931 г. предложения Японии о невмешательстве в маньчжурские дела и их обязательством ограничивать международные акции против Японии |8.
Что касается преемника Стимсона на посту госсекретаря К. Хэлла (администрация Рузвельта), то он еще активнее «был готов использовать каждую возможность для примирения противоречивых целей Японии и Америки, чтобы достичь более дружественного согласия с Токио». В мае 1933 г. Хэлл дал понять, что «правительство не имеет никакого намерения применить эмбарго на вооружения, направляемые в Японию, и не стало бы участвовать в любых международных мерах такого рода без существенных гарантий против возможного обострения отношений с Японией» 19. В это же время Дж. Грю, заявлявший о своем сочувственном отношении к «законным целям Японии в Маньчжурии», так оправдывал захват этой части Китая японской военщиной: «Если японцы предусматривают конечное столкновение как неизбежное, вполне возможно, что они могут желать нанести удар до того, как Советская Россия усилится — а фактор времени действует целиком в пользу последней» 20.
Что касается Британии, то ее министр иностранных дел Дж. Саймон заявил 27 февраля 1932 г.: «Британское правительство ни при каких обстоятельствах не допустит вмешательства Великобритании в японо-китайский конфликт» 21.
Вслед за Маньчжурией западные державы столь же безвольно смирились и с аннексией Японией других китайских территорий. Подписанное под давлением Токио 31 мая 1933 г. «соглашение в Тангу» фактически признавало захват японцами Маньчжурии и провинции Жэхэ, одновременно восточная часть провинции Хэбэй объявлялась «демилитаризованной зоной». Таким образом, Север Китая ставился под контроль японских войск. В июне 1935 г. Китаю было навязано новое «соглашение Хэ Инцин — Умэдзу», по которому Япония создавала Хэбэй-Чахарский автономный политический совет под ее контролем.
1936 год дал новые подтверждения намерений Японии захватить Китай. Но позиция западных держав, по свидетельству английского журнала «The Round Table», выражалась в том, что «японская агрессия касается Советского Союза гораздо больше, чем Англии или США» 22. В конце этого года был подписан вдохновивший «мюнхенцев» «антикоминтерновский пакт», хотя условия строжайшей секретности, в которых он готовился, не могли не насторожить любую дипломатию. Переговоры о пакте с японской стороны вели М. Сиратори и посол Японии в Германии X. Осима, а с германской — министр иностранных дел Германии И. Риббентроп и военный атташе Германии в Японии О. Отт. Характерно, что редактору газеты «Japan advertizer» У. Фляйшеру японцы запретили сообщать о пакте в Нью-Йорк 23. Однако, несмотря на явную угрозу германо-японского союза Англии и США, правящие круги этих стран удовлетворились его афишированной антисоветской направленностью.
48
Перед началом японской агрессии против Китая западные державы, начиная с 1935 г., прибегают к маневрам в надежде договориться с Токио о перераспределении сфер влияния в Китае. К этому их побуждали, во-первых, масштабы японского проникновения в Китай и опасения новых потерь; во-вторых, внешне «примирительная» игра Токио, разыгрываемая перед японо-китайской войной 1937—1945 гг., ложная демонстрация готовности «обновить курс».
В 1936 г. Сато, министр иностранных дел в кабинете Хаяси, произнес в парламенте удивившую всех речь, в которой он говорил о необходимости «нового курса» в отношении Китая, восстановления англо-японского союза, возобновления переговоров с китайским правительством в Нанкине. В том же году японский премьер уточнил, что Китай «должен рассматриваться как «особый район» ввиду его соприкосновения с Маньчжоу-Го и возможности его превращения в центр коммунистической пропаганды». В апреле 1937 г., в канун войны с Китаем, Япония направила делегацию своей торгово-промышленной палаты в Англию и в США, где она встретила сочувственное отношение. А с марта 1937 г. началась полоса англо-японского «сближения», в Англии положительно отзывались о речи Сато и заявляли о желании «гармонизировать» отношения с Японией. Велись переговоры английского правительства с японским послом в Лондоне Иосида. В Лондоне были готовы отдать Северный Китай Японии, «консолидировав» Южный Китай как «сферу влияния» Англии. Однако западные державы вскоре убедились, что японцы готовы разговаривать не о «сферах влияния», а о «сфере особого интереса» или просто о «гегемонии» Японии в Китае. Сато вскоре после своей парламентской речи сделал оговорку, что переговоры с Китаем и другими партнерами «не должны задевать основополагающую политику Японии в Китае». А проводившиеся в Лондоне Иосидой для отвода глаз переговоры прервались сами собой после нападения Японии на Китай 7 июля 1937 г.; министр иностранных дел Англии А. Иден объявил момент для их продолжения «неподходящим» 24.
Программа завоевания Китая была сформулирована перед началом войны начальником штаба Квантунской армии X. Тодзио: «Если рассматривать теперешнюю обстановку в Китае с точки зрения подготовки войны с Советским Союзом, то наиболее целесообразной политикой является нанесение прежде всего удара...по Нанкинскому правительству, что устранило бы угрозу нашему тылу» 25. Это был как бы призыв к западным державам проявить понимание японских действий в Китае, означающих подготовку к эвентуальной войне против СССР.
Именно такое «понимание» и было проявлено державами, в первую очередь США. За месяц до японо-китайской войны К. Хэлл писал британскому послу в США Р. Линдсею: «Если...должна вспыхнуть агрессия на Дальнем Востоке, следует ожидать, что мы попытаемся обеспечить соответствующую защиту наших законных интересов в этом районе, хотя мы и не можем заранее сказать, какие способы защиты будут применены нами» 26. Хэлл не сказал ни слова о защите жертвы агрессии и никак вообще не ангажировался относительно будущих действий США.
Между тем было очевидно, что «...в 1937 году японская военщина переходит от захвата Маньчжурии к войне, имеющей целью овладение всем Китаем и вытеснение из Китая США, Англии, Франции...» июле 1937 г. Г.Ди-митров исчерпывающе раскрыл планы агрессоров, заявив, что «под флагом борьбы против Коминтерна, против «красной опасности» германские, итальянские и японские захватчики путем частичных войн стараются захватить военно-стратегические позиции, узловые пункты сухопутных и морских сообщений и источники сырья для военной промышленности в целях дальнейшего развязывания империалистической войны». Димитров отмечал, что они стремятся сорвать единство действий государств, выступающих за мир, уничтожить СССР как оплот мира, широко используя при этом «попустительство правящих кругов Англии, Франции, США» 27.
49
Фактически подтвердил эти выводы Ф. Коноэ, глава кабинета, начавшего войну против Китая, заявивший, что японское правительство «стремится к миру, основанному на международной справедливости, а не на статус-кво» 2S.
Но западные политики, например, Иден 29, оправдывали японскую агрессию как «инцидент», «никем не спровоцированный». Посол Англии в Японии Р. Крэйги вообще проводил мысль, что все могло кончиться миром, окажись Китай поуступчивей 3(). Что касается США, то там считали Японию ударной силой против СССР и «практически всеобщим было мнение, что ни интересы США, ни интересы наций мира не будут удовлетворены путем принуждения Японии согласиться на затруднительные и унизительные для нее условия. С чисто американской точки зрения это могло бы усилить СССР, а с международной точки зрения это не было бы ни справедливым, ни благоприятным для будущего мира на Востоке». При этом Хэлл решительно отклонил вялое предложение Идена договориться о совместном курсе, заявив, что «стремление как США, так и Англии сохранить мир на Дальнем Востоке может проявляться в параллельных, хотя и не совместных акциях» 31. Вашингтон старался избежать всего, что могло бы поставить его перед вопросом о выполнении ст. 1 договора девяти держав о гарантии территориальной целостности и неприкосновенности Китая.
Даже в лагере чанкайшистов не могли удержаться от порицания поведения американской и английской дипломатии. Характерным было высказывание жены Чан Кайши: «Интерес (американцев. — В.Ф\ хотя и сочувственный, был похож на интерес тех, кто наблюдает за футбольной игрой в колледже, подбадривая игроков из безопасного места и не подвергая себя никакому риску в игре» 32.
12 июля, в день усиленной переброски японских войск в Китай, Хэлл в беседе с послом Японии X. Сайто ни словом не упомянул о конфликте и даже намекнул на сотрудничество США и Японии, заявив, что он «смотрит вперед..., когда Япония и США будут иметь возможность руководить миром». 15 июля японская газета «Иомиури» заявила, что война с Китаем является «местным вопросом», который требует урегулирования « без участия третьей стороны». Речь шла о том, чтобы оставить Китай в положении изоляции, во власти агрессора. И 21 июля в беседе с Сайто Хэлл сказал, что США окажут всяческую помощь в разрешении конфликта, «кроме посредничества», т.е. пошел навстречу Японии. Позднее он разъяснял, что «попытка посредничества только разъярила бы японское правительство», в то время как им руководило желание не мешать Японии. Хэлл был против любых шагов в направлении политики коллективной безопасности и следующим образом объяснял свой отказ от нее: «Я имел три реальных возражения против коллективной акции. Во-первых, такая акция создала бы впечатление в Токио, что главные западные державы оказывают давление на Японию... Второе было то, что если бы и имела место некая коллективная акция, она должна была бы проводиться от имени всех наций, имеющих интересы на Дальнем Востоке, а еще лучше — от имени всех миролюбивых наций мира, а не просто от имени двух или трех. Третье было то, что все, напоминающее коллективную акцию совместно с Англией, неизбежно подняло бы страхи и негодование изоляционистских элементов в США» 33.
Первое соображение Хэлла можно назвать классическим изложением политики «мюнхенского» пособничества агрессору; госсекретарь озабочен тем, чтобы у Японии и мысли не возникло, будто западные державы оказывают на нее давление. Третий пункт свидетельствует об опоре на «домашних мюнхенцев» и о взаимодействии с ними. А второй тезис является очевидной передержкой. Спонтанная коллективная акция всех миролюбивых стран просто немыслима, для организации такой акции нужна именно инициатива нескольких крупных стран.
Не случайно в самые первые дни войны с Китаем министр иностранных дел Японии К. Хирота выражал озабоченность «возможностью согласован
50
ных действий США, Англии и СССР для поддержания мира» 34. Издатель газеты «China Press» писал сенатору Дж. Наю, что механизм предотвращения агрессии (договор девяти держав) существует, но чтобы его использовать необходима инициатива «таких ведущих держав, как США, Англия и Франция». Газета «Manchester Guardian», орган английских текстильных фабрикантов, особенно задетых японской конкуренцией, писала 3 августа 1937 г.: «Настоящий момент является наиболее подходящим для выступления США, Англии и России, ибо еще есть надежда, что резкая декларация вместе с предложением посредничества может повлиять на Японию. Япония, хотя и привыкла презирать силы порядка и закона, еще уважает и понимает силу своих великих соперников, сравнивая эту силу с ее собственной экономической слабостью» 35.
О стремлении Японии захватить весь Китай журнал «Amerasia» писал, что «в США излюбленным аргументом против политики коллективной безопасности было то, что это доктрина, выдвинутая и отстаиваемая коммунистами с единственной целью втянуть США в войну для защиты СССР». Но «судя по последним событиям», подчеркивал журнал, «у США гораздо больше, чем у СССР, того, что нужно защищать от агрессии» 36.
Американские авторы считали, что наилучшим образом основы политики США в связи с войной в Китае были изложены в заявлении Хэлла 16 июля 1937 года. В нем, в частности, говорилось: «Мы отстаиваем принципы национального и международного самоограничения. Мы стоим за воздержание всех наций от применения силы и от вмешательства во внутренние дела других наций. Мы защищаем принципы урегулирования вопросов международных отношений путем мирных переговоров и соглашений... Мы хотим придать большую силу нормам международного права». И далее следовали традиционные фразы о «достижении равенства экономических возможностей» и «соблюдении всеми нациями принципа равенства». Пожалуй, удачнее всего охарактеризовал заявление своего шефа Дж. Грю, записавший в дневнике: «Хэлл сделал восхищающее публичное заявление. Оно в совершенстве уравновешено; оно никого не обвиняет; оно не упоминает ни одного имени...» 37. Достоинство, как видно, в том, что агрессор не подвергается ни малейшему упреку.
Вскоре, 29 июля, варварская бомбардировка Тяньцзиня положила начало развернутому наступлению Японии на Китай, а США и другие западные державы не изменяли взятой ими линии пособничества агрессору. А когда в августе Япония напала на Шанхай, Хэлл говорил в беседе с японским послом: «И Япония, и Китай будут одинаково ответственными сторонами, если в Шанхае произойдет значительное военное столкновение...Я особенно подчеркиваю пункт об одинаковой ответственности...Я подчеркиваю это мнение относительно ответственности обеих стран». 2 сентября 1937 г. Хэлл в телеграмме Грю указывал, что «правительство США старается следовать абсолютно беспристрастному курсу» 38. Оно было озабочено только судьбой граждан США в Китае, объявив, что они остаются там на свой страх и риск.
Бомбежкой Гуанчжоу (Кантона) 31 августа Япония перенесла войну на юг Китая, в связи с чем Чан Кайши обратился к державам с просьбой вмешаться в конфликт, подчеркнув, что «вмешательство необходимо недолько для Китая, но и для международной безопасности» 39. Его просьба была проигнорирована.
Только к концу сентября 1937 г. Лига Наций благодаря настойчивости советского представителя наркома иностранных дел М.М. Литвинова приняла резолюцию, хотя и примиренческую, но все же осуждавшую варварские действия японской авиации (англо-французский проект никак не упоминал Японию). В дальнейшем были приняты два доклада. В первом действия Японии назывались явным нарушением пакта Бриана-Келлога и договора девяти держав. Во втором говорилось, что Лига «выражает моральную поддержку Китаю и рекомендует членам Лиги воздерживаться от каких-либо действий, могущих повести к ослаблению способности Китая к сопротивлению». Реко
51
мендовалось также созвать конференцию участников пакта девяти держав. США (они, как известно, не были членом Лиги) через своего посла в Женеве Л. Гаррисона постоянно давали понять членам Лиги, что не будут участвовать ни в каких коллективных акциях против Японии. В этом духе Гаррисон был проинструктирован Хэллом. 6 октября, когда Лига приняла свои решения, Хэлл заявил, что намерения США «находятся в полном согласии с намерениями Ассамблеи Лиги Наций» 40.
Позиция Лиги Наций и США была бесполезна для Китая и вызвала пренебрежение у Японии. Именно так оценил ее корреспондент газеты «Ници-Ници» К. Каваками: «Решение Лиги, осуждающее Японию как агрессора или захватчика, кажется — только кажется — способствующим Китаю. Как и в 1931 г., в 1937 г. Лига не осмелилась решиться на что-либо большее. Однако осуждающая Японию резолюция, принятая Лигой, оказалась достаточно резкой, чтобы дать Китаю обманчивую надежду, что Женева сможет в конце концов прийти ему на помощь. В этом Китай, несомненно, будет разочарован, как он был разочарован в 1931 г. Наибольшее, что смогли бы сделать Лига или конференция участников пакта девяти держав, было бы принятие резолюции, отказывающейся признать какие бы то ни было результаты японской агрессии, а это явилось бы повторением «доктрины непризнания Стимсона». Такая резолюция поможет Китаю не больше, чем подобная резолюция, принятая Лигой в 1931 — 1932 гг.». «Самое разумное, — писал Каваками, — что могут сделать для Китая державы, это посоветовать ему откровенно, что наилучшим исходом для него было бы принятие японских условий — чем скорее, тем лучше» 41.
Заметным диссонансом официальной дипломатии держав, включая США, была знаменитая речь президента Ф. Рузвельта, произнесенная им в Чикаго 5 октября (за день до принятия резолюции Лиги). В ней президент говорил о необходимости применения «карантина» к нарушителям международного права. Он предупреждал, что Америке не избежать надвигающихся в мире событий, и призывал принять «позитивные меры для сохранения мира ...Америка надеется на мир, поэтому Америка обязывается отыскивать действенные средства поддержания мира» 42.
«Карантинная» речь Рузвельта вызвала бурю в прессе и волну критики президента изоляционистами. Но по сути она не предлагала никаких конкретных мер борьбы с агрессорами и не влекла за собой каких-либо практических действий со стороны США. Сам Рузвельт расценил ее именно так на одной из пресс-конференций, подчеркнув, что он не собирается что-либо предпринимать и что «речь есть речь сама по себе». Он заверил, что речь не требует экономических санкций и не должна вести к согласованным действиям наций («вы никогда ничего не добьетесь конференциями»)43.
В соответствии с рекомендацией Лиги Наций о созыве конференции стран-участниц пакта девяти держав такая конференция проходила 3—24 ноября 1937 г. в Брюсселе. Япония дважды высокомерно отказалась от приглашений на этот форум. Конференция была созвана по инициативе Англии, которая замышляла путем переноса действий держав из Лиги на почву договора девяти держав вывести США из положения пассивного наблюдателя и заставить их разделить ответственность за решение дальневосточного вопроса наравне с другими державами. Но сразу стало ясно, что США далеки от готовности проявлять инициативу в поисках мер по обеспечению мира на Дальнем Востоке. Их представитель Н. Дэвис на первом же заседании заявил: «Мы прибыли сюда не с намерением творить чудеса, а с намерением обратиться к разуму. Мы ожидаем, что вместе с другими державами обратимся к Японии и Китаю с просьбой достичь мирного разрешения вопроса... Проблемы, определяющие китайско-японские отношения, должны быть решены на такой основе, которая была бы приемлема для обеих сторон». В дальнейшем Дэвис снова подчеркивал, что надо предоставить Японии и Китаю самим решить конфликт путем «свободно выраженного мирного соглашения» 44.
52
Две резолюции конференции от 15 и 24 ноября констатировали, что Япония своими действиями идет вразрез с другими странами мира. Но в них и намека не было на санкции против агрессора, на меры отпора захватчикам. Зато участники конференции потратили немало усилий, пытаясь столкнуть Японию с СССР.
«Банкротство Брюссельской конференции, — отмечал журнал «Большевик», — было понято японской военщиной как сигнал дальнейшего развертывания военных действий в Китае. Вскоре обнаружилось, что японские милитаристы сделали далеко идущие выводы из попустительства руководящих буржуазных правительств. Эти выводы обернулись самым неприятным образом для фактических пособников агрессии» 45.
В ноябре, пока проходила эта конференция, японцы стали полными хозяевами Шанхая, а в декабре 1937 г. захватили Нанкин. Они обнаглели настолько, что 12 декабря потопили американское судно «Пэнэй» и три корабля фирмы «Стандарт ойл», хотя на них развевались американские флаги. (Дж. Грю даже сравнивал этот инцидент с потоплением крейсера «Мэн» во время испано-американской войны 46).
Политика пособничества и уступок агрессору со стороны западных держав способствовала тому, что японские милитаристы спокойно творили свои дела и 14 декабря 1938 г. создали марионеточное «правительство» в Пекине. У К. Хирота хватило иронии заявить, что Япония оставляет двери в Китай «широко открытыми для всех держав», если они «будут сотрудничать с Японией для установления нового порядка на Дальнем Востоке». Характерно, что когда Литвинов 17 марта 1938 г. еще раз заявил о готовности СССР принять участие в коллективных акциях против агрессора, Хэлл в тот же день повторил «принципы» своего заявления от 16 июля 1936 г., подчеркнув, что США не будут втягиваться в дела других стран 47.
Позиция США и других держав оставалась неизменной, чего и добивалась Япония. Японская военщина учла также опыт Мюнхена в Европе и правильно оценила факт солидарности правящих кругов США с европейскими «мюнхенцами». Не кто иной как Дж. Грю в своих дневниках ставит в непосредственную связь события в Мюнхене с падением Кантона и Ханькоу 48. Безнаказанность агрессоров объяснялась тем, что США и европейские державы проводили «мюнхенскую» политику пособничества агрессорам как на Западе, так и на Востоке. Уверенные в себе японские милитаристы отказываются даже от предложенных США 31 декабря 1938 г. переговоров, предпочитая продолжать ничем не ограниченный грабеж Китая.
Но после захвата японской военщиной Кантона и Ханькоу, по мере ее продвижения в южном направлении в глубинные районы Китая агрессор все больше угрожает не столько СССР, сколько западным державам в борьбе за Тихий океан. Так «мюнхенцы», отказавшись от борьбы за коллективную безопасность, предлагавшуюся Советским Союзом, объективно способствовали возникновению в этом районе мира «большой войны».
В соответствии с политической линией пособничества агрессору находилась практика оказания экономической помощи Японии. Она для японского милитаризма имела первостепенное значение. И главную роль здерь играли США. Прежде всего речь идет об американском законе о нейтралитете, принятом 4 августа 1935 г. и запрещавшем экспорт оружия, амуниции и военных материалов из любого места США и доставку их в воюющую страну. Закон неоднократно продлевался и изменялся, причем он не определял внешнюю политику США, а, наоборот, использовался в зависимости от потребностей внешнеполитического курса Вашингтона.
В случае японо-китайского конфликта акт о нейтралитете не был введен в действие, поскольку состояние войны официально не было объявлено ни Китаем, ни Японией до 1941 г., а главное — что особенно подчеркивали в США — «президент...не желал отвлекаться от моральной стороны вопроса» 49, т. е. США не хотели закрывать свой рынок для Китая. Получалось, что рынок США в равной мере открыт и для Японии, и для Китая. Но в условиях
53
объявленной Японией 25 августа 1937 г. блокады Китая, отсутствия у Китая своего флота и господства Японии на море неприменение акта о нейтралитете Соединенными Штатами было не столько к выгоде, сколько к ущербу Китая. Для Китая, отмечала пресса США, «японская блокада закрыла приток военных материалов из США». Это подтверждает пример с судном «Уичита», отправленным в Китай с 19 самолетами. Оно не попало ни в один китайский порт, вынуждено было разгрузиться в Сан-Диего (США) и уйти порожняком в Гонконг 50.
Несмотря на официальное отсутствие состояния войны президент США вполне мог бы ввести акт о нейтралитете (в случае гражданской войны в Испании, где война тоже не объявлялась, он сделал это). Последовательное применение акта означало бы распространение эмбарго на стратегическое сырье. А это было бы ударом по Японии, которая самообеспечивалась такими продуктами, как нефть, никель, хлопок, ртуть, алюминий, каучук, шерсть, платина, магнезит, фосфат, поташ, асбест, шеллак не более чем на 10% своих потребностей, а такими как железо, лом, марганец, молибден, олово, свинец, цинк, джут, соль, масличные — не более чем на 50% 51. По этому поводу «The New York Times» от 1 декабря 1937 г. отмечала, что введение акта о нейтралитете на вооружения «имело бы ничтожное значение, поскольку блокада почти прекратила торговлю оружием между США и Китаем, в то время как количество вооружения, направленного из США в Японию, было незначительно. Но если бы президент пошел дальше и опубликовал запретительный список товаров военного значения, картина была бы другой, однако нет ничего похожего на желание президента использовать эти свои полномочия».
Вместе с тем правительство США прибегло к мероприятиям, равноценным введению худших для Китая статей акта о нейтралитете. 10 сентября 1937 г. Хэлл предупредил американских судовладельцев об опасности плавания к китайским берегам, а 14 сентября президент запретил доставку снаряжения Японии и Китаю на правительственных кораблях США и предупредил, что частные суда будут осуществлять перевозки «на свой страх и риск». «От этого решения может пострадать лишь один Китай», — писала английская «The Daily Telegraph». Действительно, Япония перевозила на американских судах лишь 12% грузов, а Китай мог осуществлять перевозки почти исключительно на судах США 52.
Но независимо от любых актов и законов существовала конкретная торговая практика американских фирм и компаний, бесперебойно снабжавших Японию всем необходимым. В Японию в это время вывозилось из США товаров военного значения в среднем на 200 млн долларов в год. На рынке США Япония занимала 3-е место, а Китай — только 17-е. Огромный дефицит Японии в торговле с США покрывался займами из частных американских источников. Например, в 1938 г. японский концерн «Кухара-Аюкава» получил кредит в 50 млн долларов. Морган в том же году ссудил японским компаниям 75 млн долларов. Это было намного больше всех займов Китаю за 2 года войны.
За счет импорта из США удовлетворялись японские потребности в автомобилях — на 90%, в оборудовании — на 50%, в железном ломе — на 70%, в чугуне — на 40%, в нефтепродуктах — на 60%, в меди — на 90%, в хлопке — на 60% 53. Выступая в конгрессе в июне 1938 г., сенатор Дж. Поуп указал, что 54,4% всех материалов, абсолютно необходимых Японии для продолжения войны, поступили в 1937 г. из США (на общую сумму в 627238 тыс. иен), остальные японцы получали из стран Британской империи, Голландской Индии, Германии, Бельгии и др., причем — что характерно — поставки из СССР в Японию были равны нулю. Поуп выразил уверенность, что в случае закрытия американского рынка для Японии последняя не смогла бы заполнить брешь в своей внешней торговле 54.
Насколько важны были для японской военной машины поставки из США, видно по одному примеру. С 1937 по 1944 гг. Япония увеличила производ
54
ственные мощности своих сталелитейных заводов с 6,7 млн т до 13,6 млн т, но увеличение ею собственного производства стали на этих мощностях было мизерным: с 5,8 млн т до 5,9 млн т. Ясно, что импорт железного и стального лома имел ключевое значение для Японии. Американские компании продали Японии в 1937 г. 1 865 918 т лома, а в первой половине 1938 г. — 690 000 т, что существенно увеличивало японское сталелитейное производство 55.
Даже официальный американский источник отмечал: «Япония покупала в США большое количество сырья, необходимого для ведения войны, в то время как китайские закупки таких товаров были незначительны. Несомненно, Япония испытывала бы жестокие затруднения, если бы она не могла приобретать машины, автомобили, нефть, газолин и смазочные масла в США» 56.
В это время Советский Союз выступал как активный поборник политики коллективной безопасности, совместного отпора агрессорам и вместе с тем действовал взвешенно, не позволяя «мюнхенцам» втравить себя в войну с агрессорами один на один.
Оккупация Маньчжурии превратила ее в плацдарм подготовки японской военщиной нападения на СССР, поэтому советская сторона делала все, чтобы избежать японских провокаций, подготавливаемых на территории Маньчжоу-Го. В марте 1935 г. после двухлетних переговоров СССР продал КВЖД, которая уступалась маньчжурскому правительству за 140 млн иен. Учреждалось советское генконсульство в Харбине, предусматривались нормальные условия для размещения заказов советского торгпредства японским фирмам. Как говорил М.М. Литвинов, урегулирование конфликта стало возможным лишь благодаря максимальной уступчивости советского правительства, проявленной им для сохранения мира, и явилось крупнейшим положительным шагом в развитии советско-японских отношений 57.
В феврале 1936 г. СССР добился от Японии согласия на создание пограничных согласительных комиссий в составе Японии, Маньчжоу-Го и СССР (Япония решительно отказалась ввести в их состав представителей нейтральных стран), предупредив Токио, что пограничные провокации являются очагом военной опасности.
Укрепляя фронт против агрессии на Дальнем Востоке, СССР 12 марта 1936 г. подписал протокол о взаимопомощи с МНР, действенность которого была доказана во время боев у реки Халхин-Гол в 1939 году.
С началом японо-китайской войны СССР выразил Китаю свое полное и безраздельное сочувствие и решительно боролся за коллективный отпор японскому агрессору. Большой резонанс в мире вызвало заключение 21 августа 1937 г. советско-китайского договора о ненападении. Ст. 2-я договора говорила, что при нападении на одну из сторон третьей державы другая сторона отказывается от всякой помощи этой державе и от всяких соглашений, невыгодных для участников данного договора 58.
СССР стал и фактически до 1942 г. оставался главным поставщиком Китаю вооружений, военно-технической и финансовой помощи. В 1938 г. СССР предоставил Китаю два займа на общую сумму в 100 млн долларов, а 10 мая 1939 г. еще один заем в 150 млн долларов. Это было намного больше того, что Китаю удалось получить от западных держав. В 1937—1938 гг. непосредственно в Китае находились и воевали на стороне китайской армии более 700 советских летчиков и военных советников.
С трибуны Лиги Наций и в других случаях представители СССР постоянно говорили о готовности советского правительства принять участие в коллективных мероприятиях, которые позволили бы Лиге Наций выполнить все свои обязательства перед Китаем. Но голос СССР звучал одиноко, и события на Тихом океане, как и в Европе, подошли к «Большой войне», в ходе которой Советскому Союзу суждено было сыграть выдающуюся роль в разгроме агрессоров и на Западе, и на Востоке.
55
Примечания
1.	Мировые войны XX века. В четырех книгах. Кн. 3. М. 2002, с. 41.
2.	O’CONROY Т. The Menace of Japan. Lnd. 1934, p. 283, 277.
3.	WILLOUGHBY W.W. Japan’s Case Examined. Baltimore. 1940, p. 114, 142.
4.	O’CONROY T. Op. cit., p. 172.
5.	ЧЭНЬ БО-ДА. Чан Кай-ши — враг китайского народа. М. 1950, с. 101.
6.	КОЭН ДЖ.Б. Военная экономика Японии. М. 1951, с. 5, 256—257.
7.	DULLES F.R. China and America. Princeton. 1946, p. 204.
8.	O’CONROY T. Op. cit., p. 98.
9.	RIEBE P.A. Weltkrieg im Pazifik! Brl. 1942, S. 32; АВАРИИ В.Я. Борьба за Тихий океан. М. 1947, с. 116.
10.	O’CONROY Т. Op. cit., р. 264-265, 284, 271.
11.	Мировые войны XX века. Кн. 3, с. 29—30.
12.	WELLERS S. The Time for Decision. NY and Lnd. 1944, p. 282, 280.
13.	O’CONROY T. Op. cit., p. 283.
14.	Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, Japan, 1931 —1941. V. 1. Washington.
1943, p. 815.
15.	Правда, 21.11.1948.
16.	Внешняя политика СССР. Т. IV (1935-1941). М. 1946, с. 219.
17.	WILLOUGHBY W.W. Op. cit., p. 41-42, 31.
18.	ЛЮДА-НЯНЬ. История агрессии американского империализма в Китае. М. 1951, с. 105— 106.
19.	DULLES F.R. Op. cit., p. 202.
20.	GREW J.C. Ten Years in Japan. N. Y. 1944, p. 4, 95.
21.	АВАРИИ В.Я. Ук. соч., с. 122.
22.	АВАРИИ В.Я. Борьба за Тихий океан. М. 1952, с. 235.
23.	FLEISHER W. Our Enemy Japan. NY. 1943, p. 36-38.
24.	Survey of International Affaires, 1937. V. 1. Lnd., p. 162—163, 165.
25.	Международные отношения на Дальнем Востоке (1870—1945). М. 1951, с. 455.
26.	HULL С. Memoirs. NY. 1948, р. 532.
27.	МАНУИЛЬСКИЙ Д.З. Доклад делегации ВКП(б) в ИККИ на XVIII съезде ВКП(б). Стенографический отчет о работе 18-го съезда ВКП(б). М. 1939, с. 48; Коммунистический Интернационал, 1937, № 8, с. 14—15.
28.	Amerasia, January 1938, р. 490.
29.	Международные отношения на Дальнем Востоке, с. 456.
30.	CRAIG IE R. Behind the Japanese Mask. Lnd. 1945, p. 44.
31.	American Far Eastern Policy and the Sino-Japanese War. San Francisco, N. Y., Honolulu. 1938, p. 24; Survey. Op. cit., p. 259.
32.	DULLES F.R. Op. cit., p. 207.
33.	Peace and War. Washington, 1943, p. 370, 372; HULL C. Op. cit., p. 535, 538—539; Правда, 16.VII.1937.
34.	Daily Worker, 29.VI1.1937.
35.	Japanese Aggression and World Opinion. Geneva. 1937, p. 85, 48.
36.	Amerasia, May 1938, p. 144—145.
37.	Documents on American Foreign Relations, Jan. 1938 — June 1939. Boston. 1939, p. 3—4; GREW J.C. Op. cit., p. 212.
38.	Papers, p. 342, 362; Peace and War, p. 378.
39.	The New York Times, 1 .IX. 1937.
40.	Правда, 29.IX. 1937; Documents on American Foreign Relations, p. 159, 161, 163; Peace and War, p. 381-382.
41.	KAWAKAMI K.K. Japan in China, Her Motives and Aims. Lnd. 1938, p. 124—125, 115.
42.	Peace and War, p. 384—385.
43.	BEARD CH.A. American Foreign Policy in the Making, 1932—1940. New Haven. 1946, p. 188— 189.
44.	The Conference of Brussels, November 3—24, 1937, Convened in Virtue of Art. 7 of the Nine-Power Treaty of Washington of 1922. U.S. Government Printing Office. Washington. 1938, p. 27; The Japanese Aggression and the Nine-Power Conference of Brussels. Published by the Press Bureau of the Chinese Delegation. Brussels. V. 2, p. 15—16.
45.	Большевик, 1938, № 2, c. 84.
46.	GREW J.C. Op. cit., p. 235.
47.	Papers, p. 442, 457.
48.	GREW J.C. Op. cit., p. 271.
49.	U.S. in World Affairs. NY and Lnd. 1938, p. 153.
50.	The New York Times, 1.XII. 1937; BISSON T.A. America’s Far Eastern Policy. NY. 1945, p. 165.
51.	STALEY E. War Losses to a Neutral. League of Nations Association. Dec. 1937, p. 35.
52.	Japanese Aggression and World Opinion, p. 90; STALEY E. Op. cit., p. 10.
53.	BUSS C.A. War and Diplomacy in Eastern Asia. NY. 1941, p. 512.
54.	Congressional Record, 8—16 Juny, 1938, p. 8486; America’s Share in Japan’s War Guilt. American Committee for Non-Participation in Japanese Aggression. NY. Febr. 1939, p. 10.
55.	КОЭН ДЖ.Б. Ук. соч., с. 127; America’s Share, р. 14.
56.	U.S. in World Affairs, p. 323.
57.	Внешняя политика СССР. T. IV, с. 16.
58.	Там же, с. 290—291.
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
Михаил Дмитриевич Скобелев
В.М. Муханов
В 2003 г. исполнилось 160 лет со дня рождения почти забытого в советское время героя русско-турецкой войны 1877—1878 гг. и среднеазиатских походов генерала М.Д. Скобелева. За пристрастие к белым кителям и лошадям его называли «белым генералом».
Родоначальником этой фамилии считается простой сержант Никита Скобелев — прадед «белого генерала». По одним данным, Скобелевы являются представителями старинного дворянского рода, лишенного своих прав Петром I за то, что старший в семье сам и как представитель рода отказался следовать нововведениям, не захотев отдавать на службу своих близких и посылать их в светские школы. Поэтому род и был переведен в однодворцы '. По другой версии, предки Скобелева были выходцами из простого крестьянского рода. Это доказывалось тем, что Никита Скобелев, крестьянин Симбирской губернии только тогда стал помещиком-однодворцем, когда дослужился до сержантского чина, который как раз и давал право стать таким помещиком 2.
По третьей версии, эта семья просходила из шотландских эмигрантов, переселившихся в Россию под фамилией Скобей. О ней писал английский журналист Морлей в журнале «The Fortnightly Review», ссылаясь на русского посланника в Бухаресте барона Стюарта. В статье Морлея под названием «Русский Баярд» говорилось, что Михаил Дмитриевич и не отрицал иноземного происхождения своего прадеда. В доказательство этому приводилось то, что прабабка «белого генерала» Т.М. Корева принадлежала к известной дворянской фамилии Калужской губернии, и традиции не допустили б ее брака с простолюдином, а к браку с иностранцами в тот период относились без предубеждения. С этой версией был согласен биограф Скобелева М.И.Полянский. «Мои личные розыски в архивах о родословии Скобелевых, — писал он, — лишь подтвердили указания Морлея, т. к. Иван Никитич (дед Михаила Дмитриевича. — В.М.) при поступлении его на службу вольноопределяющимся в 1793 г., в Первый Оренбургский полевой батальон, что ныне 66-й пехотный Бутырский полк, записан по формуляру без обозначения происхождения, что делалось только с иностранцами и их детьми» 3.
Дед М.Д. Скобелева, Иван Никитич, был сподвижником Кутузова, Кульнева, Каменского и Милорадовича. Он прошел долгий путь от рядового до генерала от инфантерии и коменданта Петропавловской крепости, приняв участие во всех знаменитых сражениях начала XIX века, начиная от Прей-
Муханов Вадим Михайлович — аспирант исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.
57
сиш-Эйлау и Фридланда и кончая штурмом Парижа 4. Одно время его карьера оказалась под угрозой. Лишившись поста генерал-полицмейстера 1-й армии, Иван Никитич упал духом и, чтобы поправить свою репутацию, занялся доносами на некоторых лиц, например, «ябедничал» Бенкендорфу на Балашова, обвиняя последнего в парламентаризме и в сочувствии английским порядкам, а также предлагал с «вертопраха» Пушкина за его «мысли о свободе содрать несколько кусочков шкуры». Известен он был также и своими мастерскими рассказами из солдатской и народной жизни, которые писал под псевдонимом «русский инвалид», имевшие в свое время большой успех. Один из них — «Кремнев, русский солдат» даже поставили на сцене Мариинского театра в Петербурге 5.
Следующего представителя этой фамилии, генерал-лейтенанта Д.И. Скобелева (отца Михаила Дмитриевича), Александр II очень метко называл «отцом знаменитого сына и сыном знаменитого отца». К этому можно добавить, что Дмитрий Иванович был очень богат и скуп, что позволило ему перед смертью передать сыну миллионы рублей и 40 тысяч десятин земли в разных губерниях.
Трагична судьба жены Дмитрия Ивановича — матери Михаила Дмитриевича, Ольги Николаевны Скобелевой, урожденной Полтавцевой. Она посвятила себя делу помощи больным и раненым, став в конце 1870-х годов во главе Болгарского отдела Красного Креста, но в 1880 г., во время очередной поездки по Болгарии, была зверски убита бандой разбойников, возглавленных поручиком Узатисом, бывшим адъютантом своего сына.
Будущий полководец родился в Петербурге 17 сентября (по стар, стилю) 1843 г. почти в полночь в доме коменданта Петропавловской крепости, своего деда Ивана Никитича. В метрической книге собора Петропавловской крепости за 1843 г., под № 15 записано: «Родился 17 сентября, крещен 14 октября 1843 г. Михаил у поручика Кавалергардского Ея Величества полка Дмитрия Ивановича Скобелева и законной жены его Ольги Николаевны, оба первообрачные и православные... Восприемниками были: комендант Петропавловской крепости генерал-от-инфантерии Иван Никитич Скобелев и жена адъютанта Государя Наследника Цесаревича штабс-капитана Александра Владимировича Адлерберга — Екатерина Николаевна... Таинство крещения совершили ключарь собора свящ. Григорий Алексеевич Добротворский с дъячком Стефаном Петровичем Мысловским» 6.
О детстве Михаила Дмитриевича имеется крайне мало сведений. Известно, что он был красивым мальчиком, «с быстрым взглядом, золотистыми волосами и нежным цветом лица. Характера был нервного, впечатлительного и подвижного». Вначале воспитанием маленького Миши занимался дед и друг семьи, уже известный читателю ключарь Петропавловского собора Григорий Добротворский. Но Иван Никитич Скобелев умер, когда внуку было всего 6 лет, и мальчик остался без любимого воспитателя. Некоторое время им занималась мать, которая научила его читать и привила ему с детства любовь к поэзии, а Байрон и Шиллер стали любимыми поэтами будущего генерала.
Через некоторое время отец решил найти сыну воспитателя и остановился на немецком гувернере Канице. Но немец оказался весьма жестоким человеком и за невыученные уроки даже бил мальчика прутом. Естественно, что между Мишей и его учителем началась «страшная война», и он стал постоянно придумывать мелкие «подлости», дабы досадить злому преподавателю. Миша знал, что по выходным его мучитель ходит к какой-то знакомой даме, поэтому взял ваксу, намазал ею ручку той двери, через которую всегда выходил немец, и удалился. Само собой, что когда Каниц в парадной одежде с белоснежными перчатками открывал дверь, его перчатки оказались перепачканными. А за этим, конечно же, с наслаждением и радостью наблюдал будущий полководец 7.
Затем, когда семья Скобелевых приехала в свое родовое имение Спасское в Рязанской губернии, произошел еще один конфликт между Мишей и
58
его гувернером, который положил конец «воспитательному процессу». В то время юному Скобелеву было 12 лет, и он влюбился в соседскую девочку примерно его же возраста, с которой часто катался верхом. Однажды в ее присутствии гувернер грубо выбранил мальчика, тот, естественно, ответил, за что получил от Каница пощечину. Миша это не стерпел, плюнул своему мучителю в лицо и вернул пощечину. Немец пошел жаловаться, но Дмитрий Иванович понял, что такая система воспитания не годится для его сына, и выгнал Каница х. После этого инцидента Ольга Николаевна увезла сына в Париж и там отдала его в популярный тогда пансион Дезидерия Жирарде. Выбор воспитателя на этот раз оказался на редкость удачным: французский педагог сильно привязался к Михаилу, стал его преданным опекуном и другом, часто сопровождал даже в военных походах в Туркестане, в Ахал-Теке, и, наконец, проводил его тело в могилу 9.
Учеба во французском пансионе дала Михаилу отличное общее образование: он прошел там почти целый лицейский курс. Основными учебными дисциплинами были языки и изящные искусства. Музыки и танцев Миша стыдился и считал, что надо заниматься рисованием. Не интересовался он и театром, но зато обожал литературу. «Из русских поэтов любил одного Лермонтова, а из иностранных — Гете, Байрона и Гюго, из которых заучивал тирады, напоминавшие ему Лермонтова, и вообще любил стихи воинственные и громкие. В школе, как и в академии (генштаба. — В.М.) он был совершенно равнодушен ко всем наукам, которые не имели непосредственного отношения к военному делу. Так, например, он упорно отказывался изучать латынь, пока его не заставили заниматься этим языком вместе с другим (Араповым) молодым человеком, который грозил обогнать его в занятиях» 10.
Влияние Жирарде на Скобелева было очень благотворным и заложило основы высокой культуры. Впоследствии Михаил Дмитриевич говорил, что Жирарде воспитал в нем религию долга ”. Именно в пансионе Жирарде он выучил иностранные языки, очень пригодившиеся ему в дальнейшем ^белый генерал» прекрасно владел французским, немецким и английским языками). Сам Скобелев не раз говорил: «Каждый обогатившийся знанием языков столько раз становится культурным человеком, сколько ему удалось изучить языков». Оценила педагогическую деятельность француза и мать Михаила: «... нашему старому другу мы обязаны, что Миша стал сдерживать свою пылкую натуру ... m-r Жирарде ... развил в нем честные инстинкты и вывел его на дорогу». Тем самым Ольга Николаевна признала заслугу француза в смягчении неспокойного и несдержанного характера своего сына 12. Влиянием Жирарде можно в значительной мере объяснить дальнейшую неизменную приверженность Скобелева к французской культуре и его франкофильские настроения, сыгравшие позже большую роль в формировании его политических взглядов и выступлений. Гувернер-немец же мог привить только нелюбовь и ненависть к Германии и немцам; германофобство оказало значительное влияние на жизнь генерала.
Летом 1858 г. 15-летний Михаил вернулся из Франции в Россию. Встал вопрос о дальнейшей судьбе юноши. Ольга Николаевна и приехавший из Парижа сам Дезидерий Жирарде считали, что он должен продолжить образование на более высоком уровне, то есть поступить в университет. Был выбран математический факультет Петербургского университета. Начались поиски опытного репетитора, в результате которых по совету академика А.В. Никитенко был избран популярный тогда преподаватель Л.Н. Модзалевс-кий, отец пушкиниста Б.Л. Модзалевского и автор известной всем учащимся фразы «Кончил дело — гуляй смело». Занятия велись интенсивно — с середины 1858 г. по май 1860 г. А для проверки полученных знаний 21 мая был проведен даже «предварительный» экзамен в присутствии университетских профессоров на квартире графа Адлерберга, сын которого также готовился к поступлению. Это испытание Скобелев прошел блестяще |3.
В 1861 г. Скобелев был принят в число своекоштных студентов на 1-й курс математического факультета университета. Вот как об этом вспоминал
59
знаменитый юрист А.Ф. Кони: «26 мая мне оставалось выдержать экзамены у немца и француза. На них я шел ... спокойно. Толпа экзаменующихся в этот последний день была особенно оживлена. Из нее вышел ко мне молодой стройный человек высокого роста с едва пробившейся пушистой бородкой, холодными глазами стального цвета и коротко остриженной головой. На нем, по моде того времени, были широчайшие серые брюки, длинный белый жилет и черный однобортный сюртук, а на шее, тоже по моде того времени, был повязан узенький черный галстук с вышитыми на концах цветочками. Манеры его были изысканно вежливы и обличали хорошее воспитание, которое впрочем в то время не было редкостью. «Извините — сказал он мне — я знаю, что вы отличный знаток математики, а у меня — и он слегка покраснел — вот какая беда: я не приготовил двух последних билетов из тригонометрии, да и вообще слаб по этой части и сам себе помочь не могу. Не можете ли вы объяснить их? ...» Я с удовольствием согласился; мы сели в сторонке за край большого стола, и я «преподал» моему неожиданному ученику 2 тревоживших его билета, повторил свое объяснение и предложил ему попробовать мне ответить. Ответ обличил его чрезвычайную понятливость, и я сказал ему: — теперь идите и берите тотчас билет, на полчаса вы заряжены, а там пожалуй позабудете. — Мы расстались , и я пошел к своим иноземцам. Когда я вышел от последнего из них в комнату перед аудиторией, где происходил экзамен, из двери другой аудитории вышел мой незнакомец. Его красивое лицо было радостно взволновано. Он быстро подошел ко мне и, протягивая обе руки для крепкого рукопожатия, воскликнул: Представьте! Последний билет! Последний!! И — весьма удовлетворительно! Как я вам благодарен! Мы конечно будем встречаться. Вы ведь, без сомнения, юрист? — Нет, я иду на математический факультет по чисто математическому разряду. — Но, все-таки, мы будем встречаться. Неправда ли? — Конечно, отвечал я. Но какая-то странная застенчивость помешала мне спросить его фамилию. Встречаться нам однако в университетском коридоре не пришлось. Осенью университет был закрыт на 2 года, и я, после бесплодных занятий математикой на дому в течение года, перешел на 2-й курс юридического факультета Московского университета». Фамилию своего «ученика» Кони узнал совершенно случайно спустя почти двадцать лет, в конце 1870-х годов. Однажды этот юрист, придя на встречу со своей знакомой, увидел ее разговаривающей с «молодым еще красивым и стройным генерал-адъютантом с Георгием на шее». Они поздоровались, и неизвестный генерал вскоре «встал и собрался уходить. «А вы давно знакомы с Михаилом Дмитриевичем?» — спросила меня хозяйка (эта дама владела гостиницей, где и произошла данная встреча. — В.М.). Тут только, услышав это имя и отчество, я понял, что вижу перед собой Скобелева, которого, судя по весьма популярным карточкам и портретам, я рисовал себе плечистым, полным и меньшего роста. «Я в первый раз имею честь встречаться с Михаилом Дмитриевичем». — «Будто бы в первый? сказал Скобелев, улыбнувшись и — на мой недоумевающий взгляд — прибавил: а помните экзамен из тригонометрии в университет? ... ведь это был я!» 14.
Однако проучиться молодому Скобелеву в университете долго не пришлось, и дело было не в неуравновешенном характере студента или его плохой успеваемости, а в том, что в конце того же 1861 г. начались массовые студенческие волнения и было принято решение о временном закрытии Петербургского университета на пару лет. Ждать столько он не собирался: 22 ноября 1861 г. он поступает вольноопределяющимся в Кавалергардский полк. Это стало переломным моментом во всей его жизни. С тех пор и до самой смерти он уже не мог мыслить свою жизнь без русской армии.
19 декабря 1861 г. Михаил становится юнкером того же полка, 8 сентября 1862 г. — портупей-юнкером, а уже 31 марта 1863 г. — корнетом 15. Примерно через год он отправляется в качестве ординарца генерал-адъютанта графа Баранова в Варшаву и решает там остаться. 19 марта 1864 г. по своему прошению Скобелев переводится в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, расквартированный как раз в столице Царства Польского. Кроме упомянуто
60
го прошения имеется еще один документ, помещенный С.А. Панчулидзевым в его книге об истории кавалергардов и извлеченный им из полкового архива, который подтверждает большое желание Михаила Дмитриевича перевестись: «Свидетельство. Кавалергардского полка корнет Скобелев, вследствие неоднократного падения с лошади и ушибов, полученных от нее в грудь, часто чувствует тупую боль в груди; при ношении же кирасы всякий раз боль эта усиливается; а потому я нахожу необходимым для него, по крайней мере, на несколько лет, переменить род службы и поступить в легкую кавалерию. В удостоверение чего свидетельствую 1864 года марта 7 дня. С-Петербург. № 54. Подписал: старший лекарь надворный советник медико-хирург Стет-кевич» 16. Данный документ достаточно ярко свидетельствует о стремлении Скобелева остаться в Варшаве и участвовать в подавлении разгоревшегося тогда восстания поляков.
19 марта 1864 г. он получает разрешение на перевод в Гродненский полк и отпуск сроком на 4 недели (для отдыха и свидания с отцом, служившим тогда тоже в Польше). Однако во время поездки Скобелев случайно встретился в Августовской губернии Царства Польского с лейб-гвардии Преображенским полком, преследовавшим польский отряд под командованием Шпака, и жажда «понюхать пороху» возобладала. Вместо продолжения пути к Дмитрию Ивановичу будущий «белый генерал» присоединился в качестве волонтера к полку и провел почти весь свой отпуск в погоне за этой польской «бандой». Попал он в расположение своего нового полка только 31 марта 1864 года.
Но уже 7 апреля в составе летучего отряда под начальством войского старшины Занкисова молодой Скобелев получил первое боевое крещение в стычках с другим польским соединением под руководством Шемиота в Рад-ковицком лесу. За личную храбрость в данной операции он был представлен Занкисовым к награде, о чем говорит справка из наградного листа: «Прямое и отличное исполнение приказаний, а также оказанное мужество при взятии в плен довудца Безкишкина; 15 апреля, вполне заслуживают награды Св.Ан-ны 4-й степени за храбрость. Подполковник Занкисов 20 мая 1864 г. г.Варшава». Эту награду Михаил Дмитриевич и получил примерно через год, 10 июня 1865 года 17. 30 августа 1864 г. Скобелева произвели в поручики. Радостные эти события он постарался отметить, поэтому много кутил и стал заметен в женском обществе. Попойки сопровождались и разными опасными для здоровья и даже для жизни приключениями. Однажды гусар Скобелев выпрыгнул из окна второго этажа и чудом не покалечился. Были и другие колоритные случаи. Например, его товарищ Вейс на пари с Михаилом верхом в походной форме взялся переплыть Вислу во время ледохода, и когда Вейс миновал середину, в воду бросился и наш поручик просто так, без пари. «Хоть пари проиграл, но первенства не дал — в этом весь Скобелев», — так говорили знавшие его в тот период. Через некоторое время с тем же товарищем он затеял страшно опасную игру в пятнашки, и преследуя его неосторожный Вейс во время скачки ударился ногой о дерево и раздробил ее. Его удалось спасти, хотя он и остался до конца своих дней калекой.
Во время пребывания в Царстве Польском молодой офицер увлекался и конными скачками, и преодолением барьеров, часто весьма высоких. Не зря один из его сослуживцеев вспоминал: «Чудак. Отличный малый, лихой, берет сумасшедшие барьеры» 18. В общем, будущий «белый генерал» был очень живым, крайне неспокойным офицером, в гусарских попойках одним из первых, гораздым на разные смешные выходки, которые иногда принимали жестокий характер.
В 1866 г. Скобелев решает поступить в Николаевскую Академию Генерального Штаба и подает прошение о зачислении. Ему удается блестяще сдать вступительные экзамены. В то время это лучшее высшее военное учебное заведение России возглавлял генерал-майор А.Н. Леонтьев, а преподавали там такие крупные специалисты, как Г.А. Леер и М.И. Драгомиров. Начальство считало Михаила Скобелева способным, но ленивым. Действительно, он зани
61
мался только теми предметами, которыми увлекался, и пренебрегал всякой рутиной. В результате не все его ответы на выпускных экзаменах понравились профессорам. Поэтому закончил он Академию по оценкам (баллам) далеко не лучшим, и только по второму разряду (тактика — 10,7; стратегия — 12; военная история — 12; военная администрация — 9; военная статистика — 8; геодезия — 6,5; съемка — 8; русский язык — 11; артиллерия — 8; фортификация — 11; иностранные языки — 12; политическая история — 10) 19.
Попал же будущий «белый генерал» в Генеральный штаб только благодаря счастливому случаю и своей находчивости. Ему удалось поразить проверочную комиссию во время практических испытаний. Молодому Скобелеву была поставлена задача найти наиболее удобный пункт для переправы кавалерийского отряда через Неман. К установленному сроку прибыла проверочная комиссия, в составе которой находился профессор Леер, и оказалось, что выпускник провел все отведенное для поиска время на одном месте. Вместо ответа на поставленную задачу, Скобелев вскочил на коня и прямо с места влетел в реку и благополучно переплыл ее в оба конца. Теоретик Леер был восхищен таким практическим решением задачи и настоял на его зачислении в Генштаб 20.
Во время учебы в Академии с ним произошел еще один случай, ставший потом легендарным. Отдыхая летом в деревушке на берегу Финского залива, Михаил поехал в лес за жердями, но попал в трясину и чуть не утонул, да вытащила лошадь. «Я ее налево забираю, а она меня направо тянет. Я ее никогда не забуду, — рассказывал впоследствии Скобелев, — если где придется мне на лошади ездить, так чтобы свою сивку помнить, всегда буду белую выбирать» 21. Отсюда и берет начало легенда о его тяготении к белым лошадям.
Перед своим выпуском 20 мая 1868 г. он получает очередной чин — штабс-ротмистра, а 19 ноября причисляется к Генеральному штабу с назначением в штаб Туркестанского военного округа 22, которым командовал талантливый военачальник и инженер, великолепный политик и администратор генерал Константин Петрович Кауфман.
Вначале Скобелеву поручили руководить работой съемочной партии в районе Самарканда. Затем его направили в отряд генерала А.К. Абрамова, начальника Заравшанского района, где он, командуя казачьей сотней, участвует в боевых действиях на неспокойной бухарской границе. Но, несмотря на ревностное исполнение своих обязанностей, служба в Туркестане в первое там время не получилась для него удачной. Причиной был скандал, разразившийся вокруг Скобелева. Исследователи жизни и деятельности «белого генерала» расходятся в описании причин и событий, приведших к его отъезду из Туркестана. По одной версии, весной 1869 г. Михаил вернулся после одной операции и доложил, что им была разгромлена банда бухарцев, терроризирующих местное население. Но через некоторое время один из казаков его сотни заявил, что «офицер сочинил от начала до конца всю историю о разбойниках».
Затем выяснилось, что этот казак просто мстил штабс-ротмистру, который однажды в горячке отхлестал его. Последний затаил на него обиду. Но важно, что его рассказу поверило и начальство, и многие офицеры. Отметим, что это послужило уроком для самого Скобелева, который больше никогда в жизни не поднимал руку на простого солдата.
Поверил такой версии событий и знаменитый русский живописец В.В. Верещагин, находившийся в ту пору тоже в Ташкенте в качестве художника при генерал-губернаторе: «Некто Жирарде, очень милый француз, учивший детей тогдашнего генерал-губернатора Кауфмана, подвел ко мне юного, стройного гусарского штаб-ротмистра. — Позвольте вам представить моего бывшего воспитанника Скобелева. — Я пожал руку офицерика, почтительно поклонившегося. Фигура юного Скобелева была так привлекательна, что нельзя было отнестись к нему без симпатии, несмотря на то, что история, висевшая на его шее, была самого некрасивого свойства. Дело в том, что,
62
возвратившись из рекогносцировки на бухарской границе, он донес о множестве разбитых и побитых бухарских разбойников, которых в действительности не существовало, как оказалось, и которые были им просто сочинены для реляции». В данном случае, Верещагин написал это с чужих слов, попросту говоря, со слухов, поэтому доверять этому не стоит. Слухи же распускали некоторые офицеры, с двумя из которых дело дошло до дуэли. С одним он помирился прямо на поединке, а второй был им опасно ранен. В результате и получился скандал, для прекращения которого генерал-губернатор собрал офицеров, обругал Скобелева и перевел его на Кавказ 23.
По другой версии, сам бухарский эмир попросил у Абрамова помощи от бандитов и Скобелеву поручили уничтожить банду. Для выполнения этой задачи к его сотне была прибавлена еще одна сотня корнета Герштенцвейга. Найдя этих бухарцев, Михаил Дмитриевич окружил их и уничтожил почти всех. Однако в расположении русских войск поползли слухи, что Скобелев струсил во время боя, поэтому по личной просьбе Михаила Дмитриевича генерал Абрамов назначил расследование данного боя и поручил его уважаемому полковнику. Последний разобрался в этом деле и доказал честность Скобелева. К тому же, исполнительный полковник выяснил и личности тех людей, которые способствовали распространению порочащих штабс-ротмистра слухов, — корнет Г. и подполковник П. Первый из них был попросту обижен на Скобелева за то, что именно он командовал операцией. Кауфман собрал у себя офицеров, сообщил всем о результатах проведенного следствия и сказал, что дело закрыто, а виноваты только распространители слухов. Скобелеву оказалось мало сухого официального оправдания, он хотел получить товарищеские извинения от этих двух офицеров. Однако те отказались и тем самым нанесли оскорбление не только ему, но и чести его фамилии. Естественно, обидчики были немедленно вызваны на дуэль. Ну, а последствия — те же, что и в первой версии 24.
Можно выделить еще и третий вариант развития событий. По нему генерал Абрамов выделил отдельный отряд под командованием корнета Герштенцвейга, куда была включена и сотня Скобелева ( в предыдущей версии все наоборот — корнет находился в подчинении у Скобелева). По возвращению из экспедиции поползли слухи, что штабс-ротмистр, в отличие от храбро дравшегося Герштенцвейга, струсил и не участвовал в стычке с бухарцами. Однако другие участники рассказали, что корнет был пьян и по ошибке атаковал мирных кочевников, а Скобелев не стал в этом участвовать. Для того, чтобы прекратить распространение порочивших его слухов, Скобелев потребовал от Герштенцвейга оглашения истины, но последний отказался. Корнет был вызван на дуэль и ранен в ногу. Через год он скончался, многие посчитали причиной его смерти полученное им ранение от Скобелева, которому вскоре после этого пришлось покинуть Туркестан 25.
Лишний раз подтверждает последнюю версию событий такой занимательный документ, как письмо Кауфмана Милютину в ответ на запрос последнего о службе Скобелева от 30 сентября 1870 г.: «Скобелев весьма исполнителен и усерден; берется за дело с увлечением, энергически, но не в такой же степени «преследователей». Призвание его — полевая служба в войсках; он имеет много данных к успеху в этом роде деятельности; в административной же должности едва ли долго выдержит. Вообще, человек способный, но не довольно еще аккуратен. Непомерное честолюбие, желание выскочить, отличиться от других побуждают его смотреть снисходительно на средства... Про него распустили слух, что он трус; но это неправда. Последствие этого слуха было то, что Скобелев выдержал дуэль с двумя офицерами, одну за другою, и готов был продолжать с другими, если б не был остановлен» 26.
По мнению В.Н. Масальского, «честолюбие Скобелева тех лет, стремление отличиться проявлялись в нем настолько очевидно, что подавляли щепетильное отношение к представляемой по службе информации, уважение к сослуживцам, скромность и т.п. С другой стороны, рассмотрение инцидента показывает, с какой ревностью, завистью, интригами он встретился в самом
63
начале своей службы. Его способности заявляли о себе слишком явно, и это было невыносимо для тех, кто был этих способностей лишен, но хотел, тем не менее, добиться славы и чинов» 27. В таких вот условиях формировался и закалялся характер будущего полководца.
Именно с этого времени начался период служебных метаний Скобелева. В конце ноября 1870 г. молодой офицер перестает командовать Сибирской казачьей сотней и отправляется на Кавказ, но и там его появление было мимолетным, так как он сразу же был переведен в Закаспийский край, где попал в качестве командира кавалерии в отряд полковника Н.Г. Столетова, тоже будущего героя русско-турецкой войны. Однако и там его присутствие было не долгим по причине нового конфликта с начальством: в мае 1871 г. он самовольно отправился в рекогносцировку Саракамыша всего с 6 всадниками и прошел 410 верст, сделав съемку местности и собрав другую полезную информацию. В планы же начальства она не входила и, несмотря на всю свою полезность, была расценена как нарушение военной дисциплины, в результате чего Скобелев был незамедлительно выслан в Петербург 28.
Прежде чем перейти к следующему периоду жизни «белого генерала», хотелось бы рассказать еще об одном интересном эпизоде, который помогает узнать дневник военного министра России Д.А. Милютина: «Скобелев тогда же, в октябре 1870 г., узнав о начавшейся войне между Пруссией и Францией, рвался принять в ней участие и уехал из Туркестанского края. Я был тогда атакован со всех сторон, и матерью Скобелева, и сестрой ее графиней Е.Н. Адлерберг, и самим графом Александром Владимировичем (граф А.В. Адлер-берг, муж сестры матери Скобелева, являлся министром императорского двора. — В,М\ просившем о командировании пылкого ротмистра в прусскую армию. Но ходатайства не были удовлетворены; Скобелев вернулся в Туркестанский край...» 29.
Итак, летом 1871 г. Михаил Дмитриевич был вынужден возвратиться в Петербург. Он отдыхал до 25 апреля 1872 г., когда его прикомандировали к Главному штабу для работы в Военно-учетном комитете. Скорее всего, из-за своей энергичности и несдержанности Скобелев там тоже не засиделся, так как уже 5 июля им было получено новое назначение: он становился старшим адъютантом штаба 22-й пехотной дивизии в Новгороде с переводом в генштаб капитаном.
Там он задержался чуть подольше, чем в других местах, поэтому и остались некоторые свидетельства его жизни в Новгороде. Причем одно из них серьезно подрывает легенду о тяготении Скобелева только к белым лошадям: на этом месте службы «лошади у него были и вороные, и гнедые». Также известно, что в его комнате было всегда сильно надушено по причине его большой страсти к духам. Кроме того, в тот период он много читал, немного играл на рояле и пел «маленьким красивым баритоном». Вскоре у Михаила Дмитриевича происходит очередное столкновение с начальством, на этот раз с начальником штаба гвардии К. Левицким. Только Н.Н. Кнорринг достаточно внятно рассказал об этом инциденте: «Дело было в 1872 г. на маневрах в Тацах. Начальник штаба гвардии К. Левицкий отослал Скобелева, тогда капитана Генерального штаба, с каким-то поручением и очень волновался, что тот долго не возвращался. Наконец Скобелев приезжает с огромным опозданием и на разнос начальника приносит извинение, сказавши, что опоздал по собственной вине, отказавшись назвать причины. Когда же Левицкий стал настаивать, то Скобелев чистосердечно признался, что опоздал потому, что его задержал вел. кн. Юрий Максимилианович, с которым тот в уланском полку и пропьянствовал всю ночь. Левицкий стал распекать Скобелева и по существу, разумеется, был прав, но он, по своему характеру, всегда делал это как-то обидно и нудно, так что Скобелев вскипел и бросился к Левицкому с намерением его ударить. Тогда Витмер (профессор Академии Ген.штаба. — В.М.), свидетель этой сцены, кинулся к Скобелеву и, взявши за локти, увел его из комнаты, уговаривая. Скобелев был очень благодарен Витмеру за вмешательство, иначе дело могло бы кончиться для него очень плохо»30.
64
30 августа 1872 г. он произведен в подполковники с переводом уже в штаб Московского военного округа. Разумеется, невзирая на этот и предыдущий инциденты, безболезненно подниматься по служебной лестнице ему помогали мощные родственные связи семьи, в первую очередь, это касается его дяди, имевшего при дворе сильное влияние — графа А.В.Адлерберга. Кроме того, весьма симпатизировал и помогал молодому офицеру победитель имама Шамиля, бывший наместник России на Кавказе, князь А.И. Барятинский. Именно этот фельдмаршал, имевший громадный авторитет в армии, пробил участие Скобелева в предполагаемом вскоре Хивинском походе русской армии 31.
В штабе Московского военного округа он вообще не пробыл ни дня, потому что сразу был прикомандирован для командования батальоном к 74-му пехотному Ставропольскому полку, расположенному в районе Майкопа. В начале 1873 г. Скобелев решил поучаствовать в запланированном походе на Хиву. Для этого ему пришлось выхлопотать годичный отпуск. Прощаясь с сослуживцами по полку, подполковник Скобелев у знамени своего батальона сказал: «Клянусь этим знаменем, что если буду жив, то через год я буду стоять на этом месте с Георгиевским крестом». Так и оказалось. Ровно через год тогдашний командир Ставропольского полка генерал Шак, прийдя вечером к себе домой, услышал свой любимый Даргинский марш, который исполнял Скобелев с крестом на его рояле 32.
Хивинский поход под общим командованием туркестанского генерал-губернатора К.П. Кауфмана начался в апреле 1873 года. По плану три отряда должны были продвигаться по направлению к Хиве с трех разных сторон — со стороны Каспия (Кавказский отряд), из Оренбурга (Оренбургский отряд) и из Туркестана (Туркестанский отряд, ведомый лично Кауфманом) и под самим городом соединиться. Скобелев попал в Кавказский отряд, который был поделен на 2 колонны, выступавшие из двух разных мест: из Красновод-ска шла колонна полковника Маркозова, а из Мангышлака — колонна полковника Ломакина (2140 чел.), авангардом которой и командовал Скобелев. Путь до Хивы был очень тяжелым 33. Колонна Маркозова вообще не дошла до места встречи и повернула назад.
2 мая соединение Ломакина достигло Кизил-Агира, откуда можно было всего за день дойти до хивинской границы. Собрался военный совет, на котором было решено выслать вперед, к озеру Айбугир, небольшой авангард под командованием Скобелева. Михаил Дмитриевич ту же бросился вперед, и уже 5 мая его авангард имел стычку с крупным караваном, направляющимся в Хиву. Во время рубки несколько казаков и командир отряда были ранены, причем подполковник Скобелев тяжело. На его теле лекарь насчитал 7 ран, поэтому он был вынужден преодолеть часть пути лежа на арбе. В результате этого столкновения авангард захватил 180 верблюдов и 800 пудов хлеба. Далее он дошел до заданного оазиса, где встретил Оренбургский отряд генерала Веревкина. Через несколько дней подошла и колонна Ломакина, после чего она была присоединена к Оренбургскому отряду, опять-таки под общим командованием Веревкина. Генерал вновь передал авангард Михаилу Дмитриевичу, который уже 26 мая занимался рекогносцировкой у стен Хивы. А 28 мая подошел сам Кауфман с основными силами и все три отряда соединились.
Оренбургский отряд, в котором теперь находился и Скобелев, в тот же день начал бомбардировку города. Вскоре хан прислал посланца с предложением капитуляции и просьбой о прекращении огня. Однако, несмотря на приостановку обстрела со стороны русских частей, со стен Хивы несся ответный огонь. Скобелев настоял на возобновлении мощной бомбардировки. Ханский посланец стал уверять, что с русскими ведут перестрелку только туркмены, не подчинявшиеся хану. Действительно, последние, не согласные со сдачей, решили продолжать сопротивление. Скобелеву вместе с заместителем Веревкина полковником Саранечевым пришлось штурмом брать Хоза-ватские ворота города, тогда как Кауфман с основными силами мирно вошел с противоположной стороны, договорившись с ханом о сдаче 34.
3 «Вопросы истории» № 10
65
29 мая 1873 г. Хива полностью оказалась под контролем русских войск. Вскоре хан подписал мирный договор с Россией, по которому к последней отходили все земли, находящиеся по правому берегу Амударьи и налагалась небольшая контрибуция в размере 2 млн. рублей. Были освобождены все рабы на невольническом рынке, среди которых оказалось много русских. Фактически над ханством был установлен русский протекторат.
Однако для Скобелева взятие Хивы принесло одни лишь неприятности и недовольство Кауфмана его «агрессивными» действиями. Генерал-губернатор не был в достаточной мере уведомлен о туркменах, поэтому свел все к желанию самого Скобелева побыстрее отличиться. Тут же сложилось мнение о нем, как о карьеристе, крайне неразборчивом в средствах для достижения своих личных целей. В результате желаемый им Георгиевский крест не был получен. Тогда Михаил Дмитриевич вызвался провести опасную рекогносцировку к тем колодцам Артакую, до которых не дошел отряд полковника Маркозова. Он переоделся в туркменскую одежду и вместе с 4-мя проводниками из местных жителей проскакал весь путь туда и обратно, несмотря на угрозу нападения воинствующих кочевников. По словам его ближайшего сподвижника А.Н. Куропаткина, «составленное при этом Скобелевым описание настолько исполнено верно, что служило руководством при движении через Артакую Туркестанского отряда во время Ахал-Текинской экспедиции 1880 года» 35. За этот бесспорный подвиг он и был награжден крестом. «Для Скобелева, — пишет Б.А. Костин, — участие в Хивинском походе стало серьезной воинской школой, проверкой его физических и моральных качеств. Испытание Скобелев выдержал с честью. И даже среди обстрелянных в боях туркестанцев он выделялся своим поразительным самообладанием и храбростью. Инициатива, верный глазомер, быстрота в принятии решений уже тогда отличали молодого офицера» 36.
После Хивинского похода многие из его участников вернулись в европейскую Россию. На некоторое время приехал из Туркестана и К.П. Кауфман, который тепло отзывался о Скобелеве. В конце 1873 г. вернулся и Скобелев, который отправился отдыхать на юг Франции. Однако спокойный отдых оказался явно не по нему, и «заинтересовавшись партизанскими действиями карлистов, пробрался к Дон Карлосу в Испанию; оборонительные действия этого соперника испанского короля Альфонса XII он считал более достойными изучения, чем действия регулярной испанской армии. Он был свидетелем битв при Эстелье и Пепо-ди-Мурра. Из Испании он вернулся с громадным количеством заметок и записок о партизанской горной войне, об обороне местностей не регулярной, а только что набранной из крестьян армией. Он, как военный специалист, брал свое где его находил, вглядывался во все, что ему казалось по его специальности полезным». «Мне надо было видеть и знать, что такое народная война, и как ею руководить при случае», — говорил «белый генерал» после возвращения в Россию. Попал он, в Испанию переодевшись в костюм испанца и, пробравшись тайно в горы, где был задержан и отведен к Алоизу Мартинецу, помощнику Дона Карлоса. После этого в течение нескольких месяцев Скобелев находится у карлистов и набирается опыта ведения войны в горных условиях. Затем ему пришлось покинуть Испанию и вернуться на родину, так как в прессе появились предположения, что он направлен в Испанию русским правительством 37. Вернувшись вместе с кучей материалов и двумя попугаями, Скобелев узнал, что 22 февраля 1874 г. его произвели в полковники, а 17 апреля назначили флигель-адъютантом императора.
После окончания отпуска в сентябре 1874 г. его направляют в Пермскую губернию для введения в действие нового устава о воинской повинности 38. После выполнения этого задания Михаил Дмитриевич возвращается в Петербург и женится. Невесту молодому и красивому флигель-адъютанту, георгиевскому кавалеру, обладавшему мощными семейными связями и большим состоянием, нашли соответствующую — фрейлину императрицы княжню Марию Николаевну Гагарину. Она, в отличие от многих, не охотилась за
66
«белым генералом». По мнению Масальского, «М.Н. Гагарина была бы для Скобелева вполне подходящей подругой жизни. Она была умна, ровна и уживчива. Скобелев за ее кроткий нрав называл ее чудным ребенком... Строго одетая молодая женщина, не красавица, но не лишенная привлекательности, лицо серьезное, взгляд умный, без тени кокетства. К слову, хорошо ездила верхом... Исход этого брака объясняется, возможно, еще и тем, что, как ни странно, при всех великосветских связях Скобелева его не притягивало аристократическое общество. Княжна Гагарина не покорила его сердце» 39.
Венчание состоялось в январе 1875 года. Медовый месяц молодожены провели в Петербурге в квартире на Большой Морской улице. Когда Михаил Дмитриевич услышал, что в Туркестане опять начнутся военные действия, он не выдержал, быстро собрался и отправился туда. Мария Николаевна поехала с ним. Бешеные темпы переезда не подходили для такой хрупкой женщины. В Нижнем Новгороде она просит остановиться на несколько дней для отдыха. Скобелев же рвется дальше, боясь опоздать к началу событий; супруги поругались и расстались. Он помчался в Ташкент, откуда телеграфировал Марии Николаевне с просьбой о приезде, но она отказалась, говоря, что такое расстояние и такие дороги не для нее. Поэтому через некоторое время был осуществлен развод.
Мария Николаевна Гагарина превратилась в затворницу и, почти на 25 лет пережив своего супруга, скоропостижно скончалась в Баден-Бадене 17 апреля 1906 года. Верещагин, друживший с Михаилом Дмитриевичем, считал, что разлука с Гагариной тяжела для Скобелева и что он по своей натуре склонен к семейной жизни: «Никогда не расспрашивал также Скобелева о его женитьбе, т.к. понял из некоторых замечаний, что это его больное место. Но я положительно подметил у него стремление к семейной жизни, и когда он раз горячо стал оспаривать это, я прибавил: — Необходимо только, чтобы жена ваша была очень умна и сумела бы взять вас в руки. — Это, пожалуй, верно, — согласился он. Другой раз, помню, в Плевне я смеялся, что мы еще увидим маленьких Скобелят, которые будут ползать по его коленам и таскать его за бакенбарды. Михаил Дмитриевич хоть и проворчал: «что за чушь вы говорите, Вас.Вас.», однако предобродушно смеялся над моей картиной. Не мало смеялись, помню, Хомичевский и другие ординарцы, при этом бывшие» 40. Таким образом, попытка «белого генерала» обрести семью не удалась, хотя повинен в этом был, в первую очередь, он сам. В возрасте 31 года он относился к браку весьма легкомысленно.
В конце мая 1875 г. Скобелев вновь прибывает в Ташкент в распоряжение генерала Кауфмана, но уже в чине полковника и в качестве флигель-адъютанта царя. Это был третий и самый известный его приезд в Туркестан. Период с 1875 по 1877 год можно назвать пиком деятельности Скобелева в данном регионе: именно в те годы к нему пришла общероссийская известность и слава.
Для переговоров с кокандским ханом в Коканд было отправлено посольство под охраной Михаила Дмитриевича, с которым было 22 казака и 6 джигитов. Когда оно прибыло в Коканд, в ханстве началось восстание, возглавленное муллой, принявшим имя Пулат-бека. В результате, вместо переговоров покинутому своими приближенными и телохранителями Худояр-хану пришлось бежать под охраной Скобелева. Проявив выдержку, ему удалось пробиться сквозь возмущенные толпы подданных хана и дойти до Ходжента, где находился тогда Кауфман. Хан был спасен, за что горячо благодарил Скобелева и Кауфмана. За свои решительные действия Михаил Дмитриевич был награжден золотой саблей «За храбрость» 41.
Ханом же в результате восстания стал старший сын Худояра Насреддин, которого поддержал лидер восставших кипчаков Абдурахман-автобачи. Вскоре последний объявил джихад против неверных и напал на российскую территорию. Однако вовремя появившийся отряд генерала Головачева отбил нападение. В связи с агрессивными действиями ханского военачальника Коканду была объявлена война. В августе русские войска в составе 16 рот, 9 сотен
67
казаков с 20 орудиями и 8 ракетными станками (всего около 4 тыс. чел.) под командованием самого генерал-губернатора края вышли из Ходжента42. Скобелеву было поручено командование кавалерией.
21 августа произошел бой у кишлака Каракчикум, в котором Михаил Дмитриевич провел мощную кавалерийскую атаку сразу после артподготовки, в результате чего кокандцы были рассеяны. На следующий день состоялось первое и, одновременно, решающее сражение под крепостью Махрам, где небольшому отряду Кауфмана противостояла почти пятидесятитысячная ханская армия. И опять исход столкновения был решен ударом кавалерии Скобелева, который врубился в массы противника и заставил его спасаться бегством. Он был ранен в ногу, но не покинул строй до того момента, как неприятель не побежал. В результате сражения армия кокандцев была полностью разбита. Русские войска взяли 39 орудий и около 1000 пленных, а радостный Кауфман сообщил в Петербург: «Дело сделано чисто!» 43. Скобелев за блестящие действия был произведен в генерал-майоры с зачислением в свиту.
Далее путь на Коканд был спокойным. В столице Кауфман был встречен ханом Насреддином, который запросил мира. И мирный договор был быстро подписан. В нем подтверждались права русских купцов на свободную торговлю и то, что к Туркестанскому генерал-губернаторству отошел правый берег Сырдарьи с городами Чустом и Наманганом. Однако военные действия на территории ханства на этом не закончились. Сразу вслед за уходом русских войск из Коканда, туда ворвался Абдуррахман-автобачи с кипчаками, сверг Насреддина и отдал престол Пулат-беку. В это время Скобелев был назначен Кауфманом, начальником Наманганской области, то есть территории, непосредственно граничащей с Кокандским ханством. Самому же генерал-губернатору для участия в совещании по вопросу о Коканде пришлось покинуть Туркестан и отправиться в Петербург, оставив вместо себя генерала Колпаковского. Абдурахман же не успокаивался на достигнутом и предпринял несколько попыток отбить Наманганскую область, но войска под командованием Ак-паши («белый генерал» по-тюркски) пресекли их и разбили все кипчакские отряды, за что Скобелев был удостоен уже ордена Св.Георгия III степени 44.
Стычки с кипчаками продолжались до конца января 1876 года. Проследить основные события, происходящие в то время можно по дневнику Милютина. «1876 г. 15 января. Получена телеграмма из Ташкента о новом успехе наших войск против кокандцев: генерал-майор Скобелев овладел Андижаном, где сосредоточились враждебные нам скопища кипчаков Абдурахмана-Авто-бачи. 29 января. После доклада, продолжавшегося опять очень долго (по случаю полученных генералом Кауфманом телеграмм о новых успехах Скобелева в Кокане) [Здесь речь идет о последней попытке Абдурахмана ударить по русским. Он после поражения в Андижане сумел собрать неподалеку от этого города 15-тысячное войско, но внезапно при Ассаке на него налетел Ак-паша, и от войска ничего не осталось. — В.М.]. 3 февраля. Получены довольно важные известия из Кокана: смуты и раздоры дошли до того предела, что обе соперничествующие партии нашлись вынужденными положить оружие перед русской силой. Предводитель кипчаков Абдурахман-Автобачи сдался Скобелеву (это произошло вскоре после поражения при Ассаке 24 января. — В.М.)... Прежнее ханство Коканское присоединяется к Российской империи под названием области Ферганской (древнее название страны в верховьях Оксуса — Фергана). Государь одобрил наше предположение и телеграмма вчера же отправлена к Колпаковскому...» 45. 5 февраля генерал Колпаковский получил эту телеграмму из Петербурга, а уже 8 числа Скобелев в результате стремительного броска взял Коканд. «19 февраля. Сегодня, — продолжал Милютин, — при докладе моем окончательно последовало высочайшее повеление о присоединении к империи бывшего ханства Коканского под именем области Ферганской. Губернатором назначен генерал-майор Скобелев, завоевавший с ничтожными силами эту новую территорию» 46.
68
Михаил Дмитриевич находился на этой должности не более года. За это время он смог уничтожить рабство и упорядочить налоговую систему, бывшую до него в беспорядке. Из Коканда, города с плохим климатом, он перенес областной центр в г. Новый Маргелан, названный, кстати, в 1907 г. именем Скобелева. Летом 1876 г. неутомимый военачальник возглавил экспедицию к границам Кашгарии, к Тянь-Шаню. С ним отправились 8 рот, 4 сотни, 3 горных орудия и ракетная батарея. К тому же, с «белым генералом» там находились и специалисты для проведения различных исследовательских работ — географы, топографы и т.д. По словам В.И. Немировича-Данченко, «тут ему приходилось совершать горные переходы через перевалы Сары-Магук на высоте 18 000 футов и Аргат-Даване на 11 000
футах» 47. Естественно, что в данном походе ему пригодился опыт, полученный во время отпуска в 1873—1874 гг., который он провел в Испании. Результатом этой экспедиции было присоединение Алайской земли к Ферганской области, занятие кашгарской границы и постройка Гульчинско-Алайской дороги, которая стала называться «Скобелевским путем». Также были «впервые нанесены на карту 26 тыс. верст неизвестной местности, проведены естественно-научные исследования, собраны богатые коллекции».
В конце 1876 г. область посетил генерал-губернатор и остался доволен увиденным. Скобелев тут же написал об этом своим друзьям: «Область только что посетил генерал-губернатор, ревизовал все гражданские управления и смотрел войска. Он остался всем как нельзя более доволен и заявил, что дело организации вновь присоединенной области находится в хороших руках. Ты меня поймешь, как подобная оценка упрочивает мое положение — я много работаю и сам чувствую, что дело идет; одно страшно — это пропустить отечественную боевую эпопею, не быть там, где на равнинах, по холмам будут грохотать русские пушки! Волосы дыбом становятся при этой ужасной мысли! Я, впрочем, все это тебе говорю без всякой задней мысли; я уверен в том, что жить жизнью скверною, в особенности служить, не обладая лично никаким состоянием, дело трудное, редко совместимое с нашими порывами. Исполнение долга службы одно дает душевное спокойствие и счастье; здесь, в крае, я до сих пор этим последним пользуюсь безусловно; не будь турецкого вопроса, я бы назвал себя самым счастливым человеком в мире» 48. Как видно из письма, Михаила Дмитриевича волновало не только состояние дел в крае, но и то, что он может не попасть на назревавшую войну с Турцией.
Тихая и спокойная жизнь была не для такого человека, поэтому он уходит с поста губернатора области и уезжает в Петербург. Однако там Михаил Дмитриевич неожиданно попадает в страшную немилость. «Скобелев вернулся в Туркестанский край, — пишет Милютин, — где оказал многие отличия, получал одну награду за другой до тех пор, пока не свернул ему шею флигель-адъютант кн. Долгорукий, командированный в Ташкент по особому высочайшему повелению в 1876 г. и привезший оттуда рассказы о предосудительном поведении Скобелева. Кн. Долгорукий, брат будущей княгини Юрьевской (светлейшая княгиня Юрьевская, урожденная княжна Екатерина Михайловна Долгорукая, вторая жена Александра П. — 5.М.), пользовался особенным покровительством государя. Скобелев, занимавший уже в то время пост начальника Ферганской области, в чине генерал-майора свиты е.в.,
69
был смещен с должности, вызван в Петербург и попал в такую немилость, что в начале войны 1877 г. не смел даже показываться государю и скромно состоял вместе со своим отцом при штабе главнокомандующего армией» 49.
Пытается разобраться в этом и Н.Н.Кнорринг, который в своей работе привел письмо генерала Троцкого к Кауфману спустя неделю после приема Скобелева у царя: «Приехал сюда Михаил Дмитриевич Скобелев. Он поражен, да и я вместе с ним, приемом у государя. Не подав руки, его величество сказал Скобелеву: «Благодарю тебя за молодецкую боевую твою службу, к сожалению, не могу сказать того же об остальном (о чем именно — ни слова). Затем, волнуясь и возвысив голос, государь продолжал: «Я помню, я знал твоего деда, и я краснею за его славное имя». Это место из слов государя так сразило Михаила Дмитриевича, что он говорит, что не помнит, так ли именно была произнесена его величеством фраза, но что в его, Скобелева, ушах особенно тягостно отозвалось слово «краснею». Была еще и такая фраза: «Я осыпал тебя милостями». Государь закончил свое обращение словами: «Я надеюсь, что на новом назначении, которое я тебе дам, ты покажешь себя молодцом». С этим Михаил Дмитриевич был отпущен из дворца... Трудно установить конкретные особенности обвинения против Скобелева, но в том же письме ген. Троцкий пытается их формулировать: «Обвинительные против Скобелева пункты — распущенность войск, панибратсво с офицерами, демократизация, умышленное непривлечение к себе помощников с громкими именами и проч. ...Один из главных интриганов был полк. кн. Витгенштейн, который после возвращения Скобелева в Коканд из экспедиции в горы, был оставлен в качестве заместителя Скобелева» 50.
Таким образом, становятся известными два главных недруга молодого генерала, князь Долгорукий и князь Витгенштейн. Благодаря их интригам у Скобелева время в Петербурге проходило очень беспокойно, и только после активных действий своих могущественных родственников его назначают, да и то с большим скрипом, на небольшую должность начальника штаба в казачью дивизию, которой командовал его отец Дмитрий Иванович 51.
Вскоре началась русско-турецкая война 1877—1878 гг., принесшая «белому генералу» мировую славу. Из Болгарии М.Д. Скобелев вернулся общепризнанным военным авторитетом, поэтому данную войну можно с полной уверенностью назвать пиком его карьеры и самым значительным периодом жизни 52. Начало военных действий «белый генерал» встретил, находясь в должности начальника штаба Кавказской казачьей дивизии, командиром которой был его отец, Скобелев-первый. Михаила Дмитриевича стали называть Скобелевым-вторым. Он сразу же решил показать себя: с летучим отрядом Скобелев-2 в день объявления войны, 12 апреля 1877 г., занимает Барбошский железнодорожный мост через реку Серет и этим обеспечивает дальнейшее беспрепятственное движение русских войск к Болгарии. Однако вскоре Кавказская дивизия была расформирована, и оба Скобелевы оказались в свите императора. Но Михаил Дмитриевич не хотел сидеть сложа руки во время боевых действий и поэтому на свой страх и риск договаривается с генерал-майором М.И. Драгомировым, начальником 14-й пехотной дивизии, о своем назначении к нему простым ординарцем. Случай просто уникальный: один генерал-майор в роли ординарца у другого генерал-майора. Однако ж Скобелев-2 не смущался такой субординации и уже при переправе через Дунай 14—15 июня, в этой первой крупной операции русских войск, он снова показывает себя блестяще. Он спасает положение, бросаясь с колонной стрелков в атаку прямо на ощетинившиеся огнем турецкие позиции, выбивает оттуда противника и закрепляет тем самым плацдарм для основных русских войск.
Скобелев участвовал почти во всех крупных столкновениях: 25 июня — в разведке и занятии города Белы, 3 июля — в отражении турецкой атаки Сель-ви и 7 июля — в занятии Шипкинского перевала. Далее он участвует в двух печальных для нашей армии и кровопролитнейших сражениях за Плевну, в которой укрепился с мощной группировкой один из лучших военачальников тогдашней Турции Осман-паша. Как известно, из-за бездарных действий от
70
дельных руководителей русской армии и плохо запланированного штурма обе попытки взятия города провалились с большими потерями. Во время второй Плевны «белый генерал» при отступлении русских войск активными действиями своего небольшого отряда спасает левое крыло русской армии, задержав турецкие таборы, которые как раз и намеревались по нему ударить. Затем он разрабатывает и реализует план по взятию города Ловчи, в котором находилась часть войск Осман-паши. Во время третьей Плевны пополненный отряд Михаила Дмитриевича, действуя опять-таки с левого края захватив три гребня Зеленых гор и 2 редута — Исса-ага и Кованлек, подошел к самой Плевне, однако из-за зависти других высших военных чинов, в частности, генералов К. Левицкого и П. Зотова, не получает подкреплений и под нажимом значительно превосходящих сил противника вынужден был отойти 53.
За проявленный героизм и мужество его производят в чин генерал-лейтенанта, награждают орденом Станислава I степени и назначают начальником 16-й дивизии. Награды эти не особенно его порадовали, так как «до третьей Плевны говорил он Немировичу-Данченко: «Я был молод, оттуда вышел стариком! Разумеется, не физически и не умственно ... Точно десятки лет прошли за эти семь дней, начиная с Ловчи и кончая нашим поражением ... Это кошмар, который может довести до самоубийства... Воспоминание об этой бойне — своего рода Немезида, только еще более мстительная, чем классическая. Откровенно говорю вам — я искал тогда смерти и если не нашел ее — не моя вина!» 54. После такого нервного перенапряжения он отправляется на отдых в Бухарест, где никто не пользуется такой известностью и таким уважением, как «белый генерал».
После трех неудачных штурмов Плевны главнокомандующим становится генерал Э.И. Тотлебен, который приказал блокировать Плевну. В результате у турок кончается продовольствие, и после неудачного прорыва блокады командующий турецкой армией в Плевне Осман-паша сдается. Скобелева назначают военным губернатором Плевны. Любопытна встреча двух полководцев: «Войдя в домик, занимаемый Османом, он отдал ему воинскую честь и разговорился с ним через переводчика. Осман-паша, которому Скобелев был хорошо знаком, как храбрый русский генерал, с которым он не раз ведался в делах, в свою очередь, с почтением отнесся к Михаилу Дмитриевичу. В этом разговоре замечательны следующие фразы, которыми обменялись два героя. Скобелев обратясь к переводчику сказал:
— Скажите паше, что каждый человек, по натуре, более или менее завистлив и я, как военный человек, завидую Осману-паше в том, что он имел случай оказать своему отечеству важную услугу, задержав нас целых 4 месяца под Плевною.
Осман-паша величаво поклонился Скобелеву и с приятной улыбкою отвечал: — Генерал еще так молод годами и уже успел так много и хорошо заявить на военном поприще, что я не сомневаюсь — если и не я, то может быть мои дети отдадут ему почтение, как фельдмаршалу русской армии.
Дружественно пожав друг другу руки они расстались» 55.
Михаил Дмитриевич участвует и в знаменитом Шейновском сражении, в котором была частично уничтожена, частично взята в плен русскими войсками громадная армия Вессель-паши, после чего был открыт путь к Стамбулу. Понимая это, Скобелев-2 берет Андрианополь, древную столицу турок и стремительно приближается к тогдашней столице Османской империи. 17 января 1878 г. авангард «белого генерала» захватывает город Чорлу, расположенный всего в 80 км от Стамбула. Дальше однако пройти не удалось, так как турки запросили перемирия, и 19 января война прекращается вследствие подписания перемирия в захваченном русскими Андрианополе. Через месяц, 19 февраля, был подписан мирный договор между Турцией и Россией 56.
В это время Михаила Дмитриевича назначают командиром оставленного в Туркции 4-го армейского корпуса. «Белый генерал» начинал скучать от бездействия и для того, чтобы развлечься, совершает увеселительные прогулки с офицерами своего корпуса в Константинополь, Буюк-Дере и другие
71
окрестности. «Раз как-то Скобелев поехал в сопровождении трех офицеров и четырех казаков в Буюк-Дере, где имел дело в нашем посольстве. Поехали кратчайшим путем. Часов в шесть вечера, миновав сплошные сады фруктовых деревьев, въехали в Буюк-Дере, где остановились в лучшей французской гостинице. Хозяйка-француженка, бойкая, пикантная дамочка, очаровала всех и более всего Скобелева, который пригласил француженку обедать с ним и офицерами. Скобелев вышел в зал в белом кителе, раздушенный, сияющий, усадил рядом с собою француженку и стал отчаянно за нею ухаживать. Вдруг ему пришла мысль выкинуть гусарское коленце. Подозвав одного из офицеров, он шепнул ему что-то на ухо. Тот улыбнулся и вышел. Скобелев, между тем, завязал с француженкой разговор о России.
— А вот посмотрите на этого господина, — сказал вдруг Скобелев, указывая на Дукмасова, отличавшегося полуазиатскою наружностью. — Это казак самый настоящий. Он совершенный дикарь. Он ест человеческое мясо и сальные свечи!
Француженка сразу сделалась красна, с удивлением посмотрела на руки и зубы казачьего офицера и, наконец, сказала вполголоса, что он не похож на людоеда.
— Мы его приручили! — ответил Скобелев. — Увидите, с каким аппетитом он будет есть, вместо десерта, сальные свечи.
Через несколько минут вошли два лакея, из которых один подал казаку тарелку с парою сальных свечей. Француженка пришла в ужас, но когда Дукмасов стал преспокойно уписывать поданные свечи, с нею чуть не сделался обморок. Тогда только Скобелев не выдержал и объяснил, что свечи сделаны из сахара и сливок и заказаны у кондитера» 57. Вот так вот развлекался «белый генерал» в свободное от службы время.
Солдатам же генерал был верным и простым товарищем. Одним из главных отличий Скобелева от большинства тогдашнего российского генералитета было то, что он смог стать своим человеком для простых солдат и обер-офицерских чинов. Михаил Дмитриевич никогда не брал своего жалованья корпусного командира — оно полностью шло на добрые дела, в первую очередь, на материальную помощь простым солдатам и небогатым офицерам.
Скобелев берег солдатскую кровь. Например, при страшном по погодным условиям переходе через Балканы он сумел не потерять ни одного солдата от мороза и метели там, где у других генералов вымерзали целые полки. «Белый генерал» прекрасно знал, во что обходится война. «Это страшное дело, — не раз говорил он. — Подло и постыдно начинать войну так себе, с ветру, без крайней необходимости. Никакое легкомыслие в этом случае непростительно. Черными пятнами на королях и императорах лежат войны, предпринятые из честолюбия, из хищничества, из династических интересов».
Скобелев долго находился в Болгарии и только в апреле 1879 г. вернулся в Россию. К нему вернулось доверие и расположение императора — 30 августа его назначили генерал-адъютантом Александра II. Вскоре он по личному выбору царя отправляется в командировку в Германию на военные маневры в качестве представителя русской армии. Результатом поездки был подробнейший отчет, представленный военному министру58. По словам Немировича-Данченко, «из своих бесед с берлинскими генералами, из знакомства с прусскою армией Скобелев вынес глубокое убеждение, что там — серьезно готовятся к войне с нами ... — Мы опять разыгрываем роль глупой евангельской девы ... Опять война застанет нас врасплох!» 59. Однако воевать с немцами ему не пришлось, зато он во всем блеске своего военного таланта показал себя уже в почти родной для себя Средней Азии.
К 1873 г. все три государства в Средней Азии (Бухарский эмират, Ко-кандское и Хивинское ханства) были подчинены Российской империи, а после Кокандского восстания в 1876 г. Кокандское ханство было включено под названием Ферганской области в состав Туркестанского края России. Вне русской зависимости остались только туркмены. Подчинение Россией среднеазиатских стран усилило русское влияние в значительной части Туркме
72
нии. С этим не могла мириться Англия — главный соперник России в этом регионе. Великобритания всеми способами стремилась помешать распространению российского влияния на остальную территорию Средней Азии. В одном из своих писем «белый генерал» писал: «Близкое будущее докажет нам, я полагаю, что Англия предпримет в этом направлении (завоевание господства в Туркестане. — В.М.) ряд попыток и усилий, носящих вначале исключительно промышленный и торговый характер, но которые разовьются впоследствии в могущественную, угрожающую нашим границам наступательную силу». Как бы в подтверждение этим словам, в ноябре 1878 г. Великобритания начала военные действия против Афганистана. Россия, сохраняя нейтралитет в этой войне, предприняла военную экспедицию из Красновод-ска в Ахал-Текинский оазис.
В 1879 г. трехтысячный отряд генерала Н.П.Ломакина подошел к стенам крепости Геок-Тепе и начал её штурм, но, понеся большие потери, вынужден был отступить (первая Ахал-Текинская экспедиция) 6(). Данное поражение имело далеко идущие последствия для внешней политики России. И поэтому его надо было быстро скрасить победой и присоединением данной территории к Российской империи. Выступая на государственном совете, Д.А. Милютин заявил, что без занятия вышеуказанной части Туркмении Кавказ и Туркестан будут разъединены, вследствие того, что оставшийся между ними промежуток давно уже является одной из целей английских военных происков. К тому же, в будущем этот незакрытый участок может привести к появлению английского влияния на берегах Каспийского моря61.
Организацию новой экспедиции и поручили «белому генералу», находящемуся в зените своей славы и популярности 62. Своими помощниками он сделал двух образованнейших людей того времени. Начальником штаба стал полковник Н.И. Гродеков, необычайно трудолюбивый человек, обладавший громадными знаниями по географии, этнографии и истории Туркестана, участник большого количества экспедиций и автор ряда научных трудов. А вторым, в качестве начальника морской части экспедиции, был назначен будущий адмирал С.О. Макаров, тогда ещё капитан 2-го ранга.
Ознакомившись с материалами первой экспедиции, Михаил Дмитриевич решил, что неудачи экспедиции кроются в слабом материальном обеспечении. По стратегическому плану Скобелева наступление предполагалось развернуть от Красноводска до Ашхабада, а потом — по пустыне. Для снабжения войск в глубине пустыни необходимо было в кратчайший срок построить железную дорогу. Войска, снаряжение и строительные материалы могли поступать в Красноводск только через Каспий, иного пути не было. Морские перевозки сыграли огромную роль в успехе всей экспедиции. Скобелев познакомился с Макаровым во время русско-турецкой войны. Покидал же Болгарию генерал на пассажирском пароходе «Великий князь Константин», оборудованном для ведения боевых действий на море, которым командовал как раз Макаров. Поэтому Скобелев и предложил ему участвовать в экспедиции в должности заведующего всей морской частью.
1 мая 1880 г. капитан прибыл на Каспий и убедился в трудности своей работы. Объем перевозимых грузов был очень велик, а русского флота на этом море почти не было. Однако он смог мобилизовать все корабли и личный состав, заставить работать бесперебойно. Макарову, по должности, приходилось разъезжать по различным городам и портам: Астрахань, Дербент, Баку и т.д. В результате прекрасного исполнения обязанностей Степаном Осиповичем необходимые грузы поступили в Красноводск вовремя и в достаточном количестве. Железная дорога в степи была построена быстро, что обеспечило успешное продвижение войск.
Как незаурядный человек, Макаров не ограничился только исполнением своих непосредственных обязанностей. Военных действий на море не велось, и Макаров решил использовать бездействующие пушки немногих военных судов. Он сформировал батарею из легких морских орудий с командой из моряков и намеревался во главе этой артиллерийской части наступать
73
через пустыню, но не получил разрешения командования. Созданная батарея, так называемый отряд морской пехоты, участвовала в составе армии Скобелева в боевых действиях с противником и заслужила высокую оценку: из 28 матросов, посланных Макаровым в поход, каждый третий был ранен, а 25 были награждены Георгиевскими крестами 63. Как считал сам С.О.Макаров, «такой большой процент награжденных объясняется тем обстоятельством, что командующий войсками выставлял картечницы всюду, а молодецкая команда сумела быть первою из первых ... Кроме того, наши нижние чины вызывались охотниками при каждом возможном случае и умели заслужить георгиевские кресты» 64.
В результате тщательной подготовки, бесперебойных морских перевозок, постройки железной дороги скобелевский отряд придвинулся к стенам Геок-Тепе, главной твердыне текинских племен. Предложения о прекращении войны были отвергнуты руководителями текинцев. 11 января 1881 г. был отдан приказ о штурме, и 12 числа крепость была взята, невзирая на огромный численный перевес противника (от 25 до 45 тыс. человек) и ожесточенное сопротивление. Скобелев отдал приказ не брать пленных, а город был отдан на трехдневное разграбление солдат 65. Несмотря на это, раненых собрали и отправили в лазарет. А уже 14 января Скобелев был произведен в генералы-от-инфантерии и награжден орденом св. Георгия II степени.
К весне 1881 г. сопротивление воинственных текинцев было сломлено (взятие Денгиль-тепе и Ашхабада). Русские войска продвинулись даже далее Ашхабада. Макаров выполнил свою задачу и в мае его отозвали в Петербург. «Белый генерал» не разочаровался в своем выборе. Известно немало его лестных высказываний о Макарове. Прощаясь, друзья поменялись Георгиевскими крестами. Возможно, ещё не раз довелось бы им действовать совместно, но примерно через год, 25 июня 1882 г. Скобелев внезапно скончался. Макаров тяжело переживал эту смерть и чрезвычайно дорожил скобелевской реликвией. В день гибели Макарова, 31 марта 1904 г., на его адмиральском кителе был крест, принадлежавший Михаилу Дмитриевичу, и Степан Осипович навсегда унес его с собой.
Ахалтекинская экспедиция в полной мере продемонстрировала полководческий талант Скобелева. Многие могли теперь убедиться в личной храбрости и решительности «белого генерала», его умении принимать неординарные и трудные решения, а главное, небоязнь брать ответственность на себя в непредсказуемых ситуациях. В Ахал-Теке все увидели уже полностью сформировавшегося и опытного военачальника, который бережливо относится к простому солдату.
Не зря Скобелева называли одним из последних представителей суворовской школы в русской армии, и это, в первую очередь, касалось общения и взаимопонимания с солдатами, штыки которых и приносили ему победы. Безграничная вера и любовь последних были ответом на его заботу, честность и справедливость. Он лично контролировал организацию солдатского быта, условия их размещения в любой экспедиции или походе, досуг, развлечения. Особенно внимательно «белый генерал» следил за питанием и соблюдением санитарии. Отличительной чертой подчиненных ему соединений было малое количество больных. Он старался развивать инициативу солдат и офицеров, но соединял это со строжайшей дисциплиной.
«Белый генерал» считал крайне важным, чтобы солдаты осмысленно действовали на поле боя и сознательно исполняли приказы вышестоящего начальства. Для развития инициативы и самостоятельности у нижних чинов, по мысли Скобелева, нужен был высокообразованный офицер, который обязан уважать солдата и заботиться о его состоянии. Как верно заметил В.Н. Масальский, «боевые подвиги и забота о солдате — эти два качества, тесно связанные и одинаково характерные для Скобелева, прославили его в равной мере, с ними он и вошел в историю» 66.
12 января 1882 г., в годовщину удачного штурма текинской крепости, состоялся банкет для его участников. Естественно, на нем присутствовал и
74
Михаил Дмитриевич, который выступил с яркой речью, ставшей сенсацией для светской столицы. Вначале он вспоминал о тех событиях и погибших там сослуживцах, но затем перешел на несколько иную тему: «... Опыт последних лет убедил нас, что если русский человек случайно вспомнит, что он благодаря истории все-таки принадлежит к народу великому и сильному, если, Боже сохрани, тот же человек случайно вспомнит, что русский народ составляет одну семью с племенем славянским, ныне терзаемым и попираемым, тогда в среде доморощенных и заграничных иноплеменников поднимаются вопли негодования, что этот русский человек находится лишь под влиянием причин ненормальных, под влиянием каких-либо вакханалий... Престранное это дело, и почему нашим обществом овладевает какая-то странная робость, когда мы коснемся вопроса для русского сердца вполне законного, являющегося результатом всей нашей тысячелетней истории ... Господа, в то самое время, когда мы здесь радостно собрались, там, на берегах Адриатического моря, наших единоплеменников, отстаивающих свою веру и народность, именуют разбойниками и поступают с ними как с таковыми! Так, в родной нам славянской земле, немецко-мадьярские винтовки, направленные нам в груди ... Я не договариваю, господа ... Сердце болезненно щемится. Но великим утешением для нас вера и сила исторического призвания России» 67. А в кулуарах военачальник был ещё откровеннее, т.к. предлагал «... вольный союз славянских племен, полнейшую автономию у каждого, одно общее войско, деньги... Управляйся внутри как хочешь...».
Это было довольно резким заявлением из уст не дипломата, а военного. Многие считают, что эта речь была составлена при помощи известного славянофила И.С. Аксакова, под воздействием которого Скобелев находился в последние годы. Об этом говорит и письмо, написанное генералом на следующий день после выступления: «13 января 1882 года. Уважаемый Иван Сергеевич! Вернувшись домой, не успел просмотреть сказанное вчера. Записывали, как могли. Исправьте, если что окажется не так. Я кончил тостом: «За здравие нашего великого царя и государя Александра III !» Утром был у великого князя Михаила Николаевича. Все сказанное уже известно. Что дальше? Ваш М.Скобелев.» 68. Можно сказать, что прозвучал своеобразный вызов официальной российской политики по отношению к единоверцам-славянам, направленный против Австро-Венгрии.
Понятно, что такой спич не мог остаться без внимания официальных кругов. Реакция их была вполне прогнозируемой: речь генерала постарались дезавуировать, а его самого быстро отправили в заграничный отпуск, решив, что, дескать, там он не будет так смел и будет просто развлекаться и отдыхать. Но так, к сожалению, не вышло. Скобелев поехал во Францию, в Париж, где встречается с журналисткой госпожой Адан, являвшейся одной из ярых сторонниц реванша Франции и, следовательно, большой германофоб-кой. Не любил немцев и наш полководец, что и привело его к произнесению второй зажигательной речи, но уже перед пришедшими к нему сербскими студентами. Он заявил им следующее: «... Я должен сказать вам, признаться перед вами, почему Россия не всегда стоит на высоте своих патриотических обязанностей и своей славянской роли, в частности. Это потому, что как внутри, так и извне ей приходится вести борьбу с чужеземным влиянием.
Мы не хозяева в своем собственном доме. Да! Чужеземец у нас везде. Рука его проглядывается во всем. Мы игрушки его политики, жертвы его интриг, рабы его силы ... Его бесчисленные и роковые влияния до такой степени властвуют над нами и парализуют нас, что если, как я надеюсь, нам удастся когда-нибудь избавиться от них, то не иначе как с оружием в руках. И если вы желаете узнать от меня, кто этот чужеземец, этот пролаз, этот интриган, этот столь опасный враг русских и славян, то я вам назову его.
Это виновник «Drang nach Osten» — вы его все знаете! — это немец! Повторяю вам и прошу не забывать, наш враг — немец! Борьба между славянами и тевтонами неизбежна ... Она даже близка ... Это будет продолжительная, кровопролитная, страшная борьба, но, что касается меня, то я убежден,
75
что в конце концов победят славяне ...» 69. Эта речь, наполненная идеей единства славян, была направлена уже против Германии.
Немедленно через российское посольство во Франции Михаилу Дмитриевичу было приказано вернуться на родину, причем ехать, минуя по понятным причинам Берлин. Он возвращается и получает выговор от военного министра П.С. Ванновского. Однако встреча с якобы рассерженным новым императором Александром III прошла вполне спокойно и без эксцессов. Считается, что «белому генералу» удалось доказать царю необходимость сближения России с Францией для борьбы с Германией, поэтому-то он и вышел из кабинета Александра III «веселым и довольным» 70. В конце апреля он после короткой беседы с царем покидает столицу и едет в штаб своего 4-го корпуса в г. Минск.
Здесь он еще до поездки в Туркмению встречает молодую девушку Екатерину Головкину, работавшую учительницей в минской гимназии. Она понравилась «белому генералу», и они стали часто общаться, разговаривая даже на военные темы, которые интересовали Головкину. У Скобелева возникла идея женитьбы, но дело расстроилось из-за разных взглядов на совместную жизнь. Так что обрести настоящее семейное счастье Скобелеву так и не удалось: буквально через несколько дней после разрыва с Екатериной Александровной он неожиданно и таинственно умирает в Москве.
22 июня 1882 г. Скобелев, получив месячный отпуск, выехал из Минска в Москву, куда и приехал 24 числа. В Москве остановился в гостинице «Дюссо», где останавливался уже не раз. По его планам, он должен был выехать через 3 дня в свое рязанское родовое имение, чтобы отдохнуть там до «больших маневров» 71. 25 июня Михаил Дмитриевич был на обеде, устроенном бароном Розеном по поводу получения им награды. Во время данного мероприятия у генерала было весьма мрачное и невеселое настроение. Наверное, в надежде поднять настроение он и отправился в ресторацию «Англе-терр» или просто «Англия», находящуюся на углу Столешникова переулка и Петровки. Там он стал ужинать в компании «известной всей Москве кокотки Ванды», настоящее имя — Шарлотта Альтенроз (Элеонора, Анда, Роза). Эта особа, по некоторым данным приехавшая из Австро-Венгрии и разговаривавшая по-немецки, имела в своем распоряжении большой номер на нижнем этаже «Англии». Вечером Скобелев с дамой удалились в ее номер, откуда вскоре вышла Ванда и, прибежав к дворнику, сказала, что у нее в номере умер офицер. Покойника сразу узнали, и полиция перевезла его тело в его номер в «Дюссо». Полицейские отвергли версию об участии или соучастии Ванды в смерти генерала, но в Москве за ней моментально утвердилось прозвище «могила Скобелева».
Смерть Скобелева потрясла Москву. Даже Александр III, не особо любивший «белого генерала», направил его сестре Надежде Дмитриевне письмо со словами: «Страшно поражен и огорчен внезапной смертью вашего брата. Потеря для Русской армии трудно заменимая и, конечно, всеми истинно военными сильно оплакиваемая. Грустно, очень грустно терять столь полезных и преданных своему делу деятелей». В память о генерале буквально на второй день после его смерти корвет «Витязь» по повелению императора был переименован в «Скобелев».
Между тем стали известны результаты вскрытия тела Скобелева, которое производил прозектор Московского университета Нейдинг, констатировавший смерть от паралича сердца и легких. Известно, что «белый генерал» никогда не жаловался на сердце, хотя его врач О.Ф. Гейфльдер во время Туркестанского похода отмечал наличие у него признаков сердечной недостаточности. Однако в то же время многие отмечали нечеловеческую выносливость и работоспособность Скобелева, что плохо вязалось с больным сердцем.
Вокруг так и неразрешенной смерти в гостинице существует огромное количество версий, легенд, слухов, простых предположений, включающих в себя и идею о самоубийстве. Постараемся сделать небольшое резюме этих
76
версий и выделить главные и наиболее обоснованные. В первую очередь, надо сразу разделить их на версии насильственной смерти и ненасильственной. Кроме того, необходимо обязательно упомянуть об оригинальной трактовке «гибели» М.Д. Скобелева, появившейся на страницах давно гоняющегося за дешевой «клубничкой» журнала «Профиль». Данная версия, уже длительный период кочующая по сомнительным сайтам и работам из Средней Азии, где еще с советских времен занимаются очернением «белого генерала», преподнесена коллективом журнала, как эксклюзивная и сенсационная: «Обстоятельства дела, засекреченного в архивах, стали известны только сегодня. Бравый генерал был мазохистом. В ту роковую ночь он «снял» двух проституток (уже двух, хотя во всех источниках дается одна, но, похоже, им одной мало. — В.М.). Девушки по просьбе Скобелева били его плетьми. Внезапно у генерала случился сердечный приступ, от которого он и умер» 72.
Среди версий о ненасильственной смерти выделяются две: первая, официальная, то есть смерть наступила от паралича сердца и легких, и вторая, говорящая о том, что генерал «скончался от кровотечения из разорвавшегося венозного расширения в паху, которым страдал издавна» 73.
Версий же о насильственной смерти нашего героя было намного больше, из них три — наиболее известны. По первой считается, что генерал был отравлен в результате германских происков. Присутствие рядом с ним в последние часы «немки» только подкрепляло уверенность в достоверности вышесказанного. Данную версию горячо поддерживали и отдельные представители официальных кругов. Например, князь Н. Мещерский написал в 1887 г. К.П. Победоносцеву: «Со дня на день Германия могла наброситься на Францию, раздавить ее. Но вдруг благодаря смелому шагу Скобелева сказалась впервые общность интересов Франции и России, неожиданно для всех и к ужасу Бисмарка. Ни Россия, ни Франция не были уже изолированы. Скобелев пал жертвою своих убеждений, и русские люди в этом не сомневаются ...».
Многочисленные слухи приписывали агентуре Германии кражу из Спасского плана войны, разработанного полководцем. Верна ли эта точка зрения или нет — до сих пор не доказано. Но немецкая пресса не скрывала своей радости по поводу кончины генерала. Вот что в те дни писал «Биржевой листок Берлина»: «Ну, и этот теперь нам больше не опасен, — генерала Скобелева нет более в живых! Личность, наполнившая Европу один момент своими геройскими подвигами и целые недели и даже месяцы своею сомнительною славою и своими зажигательными речами, исчезла, не успев натворить и мельчайшей доли того зла, о котором она мечтала. Пусть панслависты и русские шовинисты плачут у гроба Скобелева, что касается нас, немцев, то мы честно в этом сознаемся, что мы довольны тем, что смерть похитила рьяного врага, на обращение которого к лучшим чувствам никак нельзя было рассчитывать. Никакого чувства сожаления мы не испытываем по поводу того, что нет более человека, для которого самый радостный день в жизни был бы тот, когда Германия лежала бы распростертою на земле. Теперь в гостинице Дюссо, в Москве, лежит на смертном одре тот самый генерал, который с такой яростью отзывался о нашем отечестве, который с таким диким бешенством ненавидел нас, немцев. Вместе с ним ненависть русских к немцам, правда, не угаснет; но все-таки она утратила главнейшего своего глашатая. Умер человек, который был действительно способен употребить все свои усилия к тому, чтобы применить слово к делу».
Сторонники другой версии считают, что Михаил Дмитриевич был отравлен бокалом вина, присланным ему из соседнего номера какой-то кутящей компанией, выпивавшей за здоровье генерала. По этому же предположению, руководящую роль в самом убийстве и в его организации падает на Александра III, якобы опасавшегося, что столь популярный в то время «белый генерал» может совершить дворцовый переворот и занять престол под именем Михаила III. Некоторые исследователи ссылаются якобы на сказанные председателем I Государственной Думы С.А. Муромцева слова о том, что в связи с радикальными выступлениями Скобелева был учрежден специ
77
альный тайный суд под руководством великого князя Владимира Александровича. который большинством голосов (33 из 40) приговорил Михаила Дмитриевича к смерти. Считалось, что суд создали по инициативе «Священной дружины». Как отмечает А.Б. Шолохов, «Со «священной дружиной» у М.Д. Скобелева сложились весьма натянутые отношения. В свое время он отказался вступить в ее ряды, не скрывал отрицательного , даже презрительного отношения к этой организации. «Если бы я имел хотя бы одного офицера в моем корпусе, — говорил он, — который бы состоял бы членом тайного общества , то я тотчас удалил бы его со службы. Мы все приняли присягу на верность государю, и поэтому нет надобности вступать в тайное общество, в охрану»» 74. Однако этого маловато, чтобы стать мишенью для такой организации.
По третьей версии, вина в гибели Скобелева падает вообще на масонов. Было известно о связях «белого генерала» с масонами французской ложи «Великий Восток». Не исключено, что под их непосредственным влиянием он и произнес свои антигерманские речи. А потом, вернувшись в Россию после поездки во Францию, он мог изменить свои взгляды. Известно, что, находясь в Париже, Скобелев близко сошелся с Леоном Гамбеттой, премьер-министром Франции и одним из руководителей «Великого Востока». В 1882 г. Гамбетте и его кабинету пришлось уйти в отставку, и спустя всего несколько месяцев после смерти Скобелева экс-премьер-министр погиб от случайного выстрела при чистке охотничьего ружья, по официальной версии. По другой версии он умер в результате заговора, орудием которого стала его любовница Леония Леон, являвшаяся то ли агентом Бисмарка, то ли помощницей оппозиционно настроенных к Гамбетте масонов 75. Вполне возможно, что масоны хотели убрать опального министра, который «был бельмом в глазу» для многих. Также вероятно, что двухчасовой разговор Александра III с «белым генералом» после возвращения последнего из Франции вызвал большую тревогу в радикально настроенных масонских кругах. Тем более, что генерал вышел после аудиенции «веселым и довольным». В соответствии сданной версией, масоны и «ликвидировали» его, поспособствовав распространению других версий гибели.
Без сомнения, эти и другие доводы относятся к области недоказуемых, а тайна смерти одного из ярчайших российских военачальников до сих пор остается нераскрытой. Можно только надеяться, что она когда-нибудь будет разгадана или появятся открывающие завесу над этой тайной документы и материалы. Но, как справедливо заметил Масальский, «холостяцкие привычки, прежде всего, та легкость, с которой Скобелев шел на связи со случайными женщинами, были если не причиной, то предпосылкой рокового для нас ужина 25 июня» 76.
Вначале гроб с телом стоял в «Дюссо», а потом был перенесен для отпевания в церковь Трех Святителей у Красных ворот, заложенную ещё Иваном Никитичем Скобелевым. Вот как описывает прощание москвичей с прахом М.Д. Скобелева московская «газета А.Гатцука»: «По окончании отпевания гроб был поднят и вынесен из храма с высшими военными почестями при участии Их Императорских Высочеств. Военная музыка играла гимн «Коль славен». Впереди процессии офицеры несли многочисленные венки и подушки с орденами покойного, в том числе 3 георгиевских креста, орден св.Ан-ны и Станислава 1-й степени. Из венков назовем: от академии генерального штаба с подписью: «герою Скобелеву, полководцу, Суворову равному... За гробом вели покрытую траурною попоною белую лошадь покойного, на которой он был в день штурма Геок-Тепе».
Чтобы понять то, что происходило в Москве в те дни, надо просто прочитать несколько строк: «Потеря необъятна. Со времени Суворова никто не пользовался такою любовью солдат и народа. Всего дороже было ему русское сердце — патриотом был в широко и глубоко объемлющим смысле слова. Кто его знал, кто читал его письма, тот не мог не подивиться проницательности его исторических и политических воззрений! Теперешнее народное
78
чувство сравнивают с чувством, объявшим Россию при утрате Скопина-Шуйского, тоже Михаила, тоже похищенного в молодых летах (даже в более молодых) и тоже унесшего с собою в гроб лучшую надежду отечества в смутную годину. Тот же образ, то же воспоминание, воскресшее у разных лиц по поводу того же события, это удивительное повторение не сговаривавшихся между собою, знаменательно: оно указывает, что в сущности оценка верна. Сила в том, что мы действительно переживаем второе смутное время, в своем новом, особом характерном виде, со своими особыми самозванцами всех сортов, со своими миллионами «воров» и «воришек», со своим новым, но столь же полным шатанием всего во всех сферах — и в сферах власти, и в сферах общества ...» 77.
В те дни газета «Московские ведомости» писала: «Скорбь, с которою проводили мы останки Скобелева, не походит на уныние... Нет, он не унес с собою наших надежд; подвигами своей кратковременной жизни он возбудил и возвысил наши надежды. Когда пробьет час великих дел, Скобелевы явятся на Руси. Русская история не привыкла хранить людей про запас; из ее живых сил на новое дело появятся, Бог даст, новые деятели. Лишь бы Русь сохранилась Русью, лишь бы не ослабевал тот народный дух, который создал и возвеличил наше государство! Только этот дух и может создавать у нас великих людей, — и полководцев, и правителей, и этот дух жил в Скобелеве, и ему обязан Скобелев честью, которая провожает его в могилу». «Он займет вечное место в числе немногих вождей, как Румянцев, Потемкин, Суворов, Кутузов, изучая которых люди переделывают и перевоспитывают себя, почерпая в нравственных качествах этих вождей источник для духовного обновления и перерождения» («Петербургские ведомости»).
Михаил Дмитриевич Скобелев ушел из жизни в возрасте всего 39 лет. Он был похоронен рядом с родителями в своем родовом имении Спасском, находящемся в Рязанской губернии.
Первый памятник «белому генералу» появился уже через несколько лет после его ухода из жизни. Он был открыт 25 июля 1886 г. на территории военного лагеря в Трокском уезде Виленской губернии, ныне город Тракай в Литве, в виде чугунной колонны с орлом во главе и с надписью «Михаилу Дмитриевичу Скобелеву, непобедимому вождю и незабвенному начальнику». В Минске в 1902 г. на доме Юхновича, где жил Скобелев, будучи командиром 4-го армейского корпуса, установлена мемориальная доска.
В 1911 г. были представлены широкой публике 2 бюста генерала — в Варшаве, поставленный гусарами Гродненского полка с надписью «Скобелеву — однополчане. 1864—1872», и в селе Уланове Черниговской губернии при Скобелевском инвалидном доме для нижних чинов 78. К сожалению, ни один из этих памятников не сохранился до наших дней.
После русско-турецкой войны Скобелев стал и национальным героем Болгарии, где тоже был воздвигнут ряд памятников «белому генералу». В Плевне, где Михаил Дмитриевич покрыл себя неувядаемой славой и был некоторое время губернатором, на большой площади сооружен храм-мавзо-лей. А в городском парке есть и бюст «белого генерала» работы скульптора А. Спасова 79. Был построен и великолепный храм-памятник под Шипкой, одна икона в котором оценивается в 1 млн долларов. Отрадно, что большинство монументов и храмов, посвященных русским воинам в Болгарии, так и генералу Скобелеву, в частности, сохранились до сих пор.
24 июня 1912 г. на Тверской площади перед домом генерал-губернатора Москвы был установлен самый большой памятник генералу от инфантерии Михаилу Дмитриевичу Скобелеву, на который жертвовала деньги вся Россия, а площадь стала называться Скобелевской. Для создания монумента был даже объявлен конкурс, победителем которого стал неизвестный широкой публике подполковник в отставке А.П. Самонов.
Но это произведение искусства, как и многие другие, простояло недолго, так как, согласно Декрету СНК « О снятии памятников царей и их слуг для выработке проектов памятников Российской социалистической революции»,
79
1 мая 1918 г. памятник был снесен, а площадь переименована в Советскую. Такая же судьба постигла и название города Скобелев (так с 1907 г. назывался Новый Маргелан Ферганской области). В 1924 г. он получил название Фергана и ныне является областным центром Узбекистана.
Примечания
1.	БУЛГАРИН Ф.В. Воспоминания об Иване Никитиче Скобелеве. — Московский журнал, 1993, № 9, с. 6; КУКЕЛЬ. Знаменитый русский герой М.Д. Скобелев. Рассказ, заимствованный из достоверных источников, М. 1908, с. 3.
2.	КОСТИН Б.А. Скобелев. М. 1990, с. 5; МАСАЛЬСКИЙ В.Н. Скобелев. Исторический портрет. М. 1998, с. 5. Подробнее об этой и других версиях см.: Гербовед, № 34, 1999, с. 100-101.
3.	ПОЛЯНСКИЙ М.И. Памяти М.Д. Скобелева. Вып. 1. Биографический очерк. СПб. 1908, с. 3-4.
4.	БУЛГАРИН Ф.В. Ук. соч., с. 6-8; ДРОБЫШЕВ В.В. Суворову равный ... — Белый генерал. Сборник. М. 1991, с. 7.
5.	КНОРРИНГ Н.Н. Генерал Михаил Дмитриевич Скобелев. Исторический этюд. — Белый генерал, с. 17—20.
6.	ПОЛЯНСКИЙ М.И. Ук. соч., с. 3.
7.	НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО В.И. Скобелев. М. 1993, с. 9.
8.	Памяти М.Д. Скобелева. Б.м. 1912, с. 5.
9.	КНОРРИНГ Н.Н. Ук. соч., с. 21; НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО В.И. Ук. соч., с. 10.
10.	ПОЛЯНСКИЙ М.И. Ук. соч., с. 8.
11.	КАЗНАЧЕЕВ И.В. Генерал-адъютант М.Д. Скобелев. Биографический очерк. Пг. 1916, с.
12.~
12.	ГЕЙСМАН П. Михаил Дмитриевич Скобелев. СПб. 1891, с. 6—7.
13.	МОДЗАЛЕВСКИЙ Л.Н. Из педагогической автобиографии. СПб. 1897, с. 14.
14.	КОНИ А.Ф. На жизненном пути. Т. 3. Ч. 1. Ревель-Берлин. 1922, с. 159—160, 165.
15.	Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 409, оп. 2, д. 40335, л. 57об.
16.	ПАНЧУЛИДЗЕВ С.А. История кавалергардов. Т. 4. СПб. 1908, с. 237.
17.	КАЗНАЧЕЕВ И.В. Ук. соч., с. 13; ПАНЧУЛИДЗЕВ С.А. Ук. соч., с. 237. (Приводится справка из наградного листа о пожаловании М.Д. Скобелеву первой боевой награды, извлеченного из Общего архива Главного Штаба); РГВИА, ф. 409, оп. 2, д. 40335. л. 57об.
18.	Цит по: КОСТИН Б.А. Ук. соч., с. 18.
19.	ПОЛЯНСКИЙ М.И. Ук. соч., с. 23.
20.	ФИЛИППОВ М.М. Скобелев. СПб. 1994, с. 365-366.
21.	КНОРРИНГ Н.Н. Ук. соч., с. 24.
22.	РГВИА, ф. 409, оп. 2, д. 40335. л. 57об.
23.	ВЕРЕЩАГИН В.В. На войне в Азии и в Европе. М. 1898, с. 324—325, 326.
24.	ПОЛЯНСКИЙ М.И. Ук. соч., с. 26-27.
25.	МАСАЛЬСКИЙ В.Н. Ук. соч., с. 34-36.
26.	МИЛЮТИН Д.А. Дневник. В 4-х гг. Т.4. М. 1950, с. 143.
27.	МАСАЛЬСКИЙ В.Н. Ук. соч., с. 37.
28.	НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО В.И. Ук. соч., с. 12.
29.	МИЛЮТИН Д.А. Ук. соч. Т.4., с. 143.
30.	КНОРРИНГ Н.Н. Ук. соч, с. 24, 27-28.
31.	ГЛУЩЕНКО Е.А. Строители империй. М. 2000, с. 188—189.
32.	КНОРРИНГ Н.Н. Ук. соч, с. 27-28.
33.	Подробнее о трудностях, с которыми пришлось встретиться Скобелеву см.: ДУКМАСОВ П. Со Скобелевым во огне. СПб. 1895.
34.	ФИЛИППОВ М.М. Ук. соч., с. 369-370.
35.	Русский орел на Балканах: Русско-турецкая война 1877—1878 гг. глазами ее участников. Записки и воспоминания. М. 2001, с. 148.
36.	КОСТИН Б.А. Ук. соч., с. 25-26.
37.	КАЗНАЧЕЕВ И.В. Ук. соч., с. 20; НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО В.И. Ук. соч, с. 269-277.
38.	КИРИЛИН А.В. Боевые заслуги М.Д. Скобелева в Туркестане. — Военно-исторический журнал (ВИЖ). 2002, № 7, с. 42.
39.	МАСАЛЬСКИЙ В.Н. Ук. соч., с. 53-54.
40.	ВЕРЕЩАГИН В.В. Ук. соч., с. 354-355.
41.	ВЕРЕЩАГИН В.В. Ук. соч., с. 320-330; КИРИЛИН А.В. Ук. соч, с. 42.
80
42.	КОСТИН Б.А. Ук. соч., с. 28-29.
43.	ВЕРЕЩАГИН В.В. Ук. соч., с. 330.
44.	МАСАЛЬСКИЙ В.Н. Ук. соч., с. 57.
45.	МИЛЮТИН Д.А. Ук. соч. Т.2, с. 11, 16-18.
46.	Там же, с. 23.
47.	НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО В.И. Ук. соч., с. 14.
48.	РГВИА, ф. 221, on. 1, д. 6, л. 1—2об. Черновик.
49.	МИЛЮТИН Д.А. Ук. соч., с. 143-144.
50.	КНОРРИНГ Н.Н. Ук. соч., с. 74-75, 77.
51.	КУКЕЛЬ. Ук. соч., с. 15.
52.	Подробнее о действиях Скобелева во время русско-турецкой войны: ДУКМАСОВ П. Воспоминания о русско-турецкой войне 1877—1878 гг. и М.Д. Скобелеве. СПб. 1889; КУРОПАТКИН А.Н. Действия отрядов генерала Скобелева в русско-турецкую войну 1877—1878 гг. В 2-х ч. СПб., 1885; ПАРЕНСОВ П.Д. Из прошлого. Воспоминания офицера Генерального штаба. В 4-х ч. СПб. 1904; СЕДЕЛЬНИКОВ Н.М. Русско-турецкая война 1877—78. М. 1879; Описание русско-турецкой войны. В 9-ти т. СПб. 1910.
53.	КЕРСНОВСКИЙ А.А. История русской армии. В 4-х тт. М. 1993. Т. 2, с. 223—226.
54.	НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО В.И. Ук. соч., с. 93.
55.	КУКЕЛЬ. Ук. соч., с. 22-24.
56.	КЕРСНОВСКИЙ А.А. Ук. соч., с. 242-244.
57.	ФИЛИППОВ М.М. Ук. соч., с. 413-414.
58.	Подробнее об этой командировке и полный текст отчета: АПУШКИН В.А. Скобелев о немцах. Пг. 1914.
59.	НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО В.И. Ук. соч., с. 248-249.
60.	ЛАНДА Р.Г. Ислам в истории России. М. 1995, с. 124; ШАЙКИН В.И. Генерал М.Д. Скобелев: «Наша сила именно в нашей малочисленности». — ВИЖ. 2002, № 2, с. 55.
61.	ШАЙКИН В.И. Ук. соч., с. 55.
62.	Подробнее о второй Ахал-Текинской экспедиции под руководством Скобелева: Ахал-те-кинская экспедиция 1880—1881 гг. Геок-тепинский бой. М.Д. Скобелев. Асхабад. 1904; ГРОДЕКОВ Н.И. Война в Туркмении. Поход Скобелева в 1880—1881 гг. В 4-х т. СПб., 1883—85; КУРОПАТКИН А.Н. Завоевание Туркмении. Спб. 1899; МАСЛОВ А.Н. Завоевание Ахал-Теке. СПб. 1887; ЧАНЦЕВ И.А. Скобелев как полководец 1880—1881. СПб. 1883.
63.	ЗОЛОТАРЕВ В.А., КОЗЛОВ И.А. Флотоводцы России. М. 1998, с. 339.
64.	МАКАРОВ С.О. Документы. Т. 1. М. 1953, с. 272.
65.	ГРАДОВСКИЙ Г.К. М.Д. Скобелев. Этюд по характеристике нашего времени и его героев. СПб. 1884, с. 94.
66.	МАСАЛЬСКИЙ В.Н. Ук. соч., с. 183.
67.	Генерал М.Д. Скобелев: «Мы не хозяева в собственном доме». — Источник, 1993, № 5-6, с. 58-59.
68.	РГВИА, ф. 221, on. 1, д. 8, л. 5. Черновик.
69.	Генерал М.Д. Скобелев: «Мы не хозяева в собственном доме», с. 59.
70.	КОСТИН Б.А. Ук. соч., с. 167.
71.	ШОЛОХОВ А.Б. Судьба генерала Скобелева. — Вузовские вести. Октябрь, 1996, № 10, с. 12 (его же. Загадка гибели генерала Скобелева. М. 1992).
72.	Профиль, 29 сентября 1997, № 35 (57).
73.	КУКЕЛЬ. Ук. соч., с. 103.
74.	ШОЛОХОВ А.Б. Ук. соч., с. 12.
75.	ГИ БРЕТОН. Любовные истории в истории Франции. В 10-ти т. Т. 10. М. 1996, с. 229—265.
76.	МАСАЛЬСКИЙ В.Н. Ук. соч., с. 399.
77.	ШОЛОХОВ А.Б. Ук. соч., с. 12.
78.	ЗАЙЦЕВ М.С. Судьба памятников «белому генералу». — Московский журнал, № 7, июль 2000, с. 41.
79.	КОСТИН Б.А. Ук. соч., с. 142.
ВОСПОМИНАНИЯ
Н.Н. Изнар. Записки инженера
Глава [XJXIX
Голод 1891 года. — Предупреждение С.Ю. Витте о возможности появления залежей на железных дорогах. — Высочайший указ о воспрещении вывоза зерновых хлебов. — Отчаянная спекуляция, облегченная ссудами Государственного банка под хлебные грузы. — Статья «Нового времени» о вреде ссудной операции и ответ на нее «Правительственного вестника». — Неудовольствие И.А. Вышнеградского, высказанное С.Ю. Витте по поводу статьи правительственного органа. — Полная неосведомленность Министерства внутренних дел о направлении предстоявших перевозок. — Стихотворение Мятлева. — Возложение ответственности за неурядицу на Министерство путей сообщения. — Кампания, начатая И.А. Вышнеградским и С.Ю. Витте совместно с И.Н. Дурново. — Ближайшие сотрудники в этой кампании: К., князь В.П. Мещерский, полковник фон Вендрих. — Особое Высочайшее повеление, дававшее право полковнику фон Вендриху отменять все существовавшие законы. — Хозяйничанье полковника на сети железных дорог. — Сумбурные распоряжения. — Результаты этих распоряжений. — Болезнь А.Я. Гюббенета. — Всеподданнейшие доклады управлявшего министерством ГА. Евреинова. — Отставка А.Я. Гюббенета и назначение С.Ю. Витте управляющим Министерством путей сообщения.
Деятельность Тарифного комитета по мере упорядочения тарифного дела на железных дорогах становилась уже в 1891 г. не такою напряженною, как в первое время. Поэтому заседания Комитета обыкновенно проходили не более одного раза в неделю и всегда днем. Исключение составляло летнее время, когда в других правительственных учреждениях почти совсем прекращались занятия различных комиссий и совещаний и С.Ю. Витте, остававшийся всегда летом в городе, имел много свободного времени, для заполнения которого он выискивал всякие предлоги для более частого созыва Комитета, заседания которого назначались не только днем, но иногда и по вечерам. Для членов Комитета, живших на дачах, это было крайне стеснительно, тем более что никакой надобности не было созывать Комитет по вечерам, а потому у нас неоднократно возникал вопрос о том, что следует просить С.Ю. Витте вечерних заседаний не назначать. Однако предпринятые в этом отношении шаги не увенчались успехом. Тогда я прибегнул к хитрости. Отлично зная, насколько С.Ю. Витте терпеть не мог моего заместителя — того С., которого он подозревал в распространении клеветы об обещании Сергею Юльевичу взяток за проведение дела Рязанско-Уральской железной дороги, я решительно заявил председателю Тарифного комитета, что
Продолжение. См. Вопросы истории, 2003, № 11, 12; 2004, № 1—6, 9.
82
на всех вечерних заседаниях вместо меня будет присутствовать С. Этого моего заявления было совершенно достаточно, чтобы с тех пор ни разу не назначалось вечернего заседания Комитета. К сожалению, хитрость эту я догадался пустить в ход только к концу лета.
В начале июля Сергей Юльевич обратился ко мне с вопросом, какие меры предполагает Министерство путей сообщения принять для устранения возможности появления хлебных залежей на дорогах в предстоявшую осеннюю хлебную кампанию. Вопрос этот меня удивил потому, что в предшествовавшем 1890 году Россию постиг в общем недород, а в текущем ожидался не только недород, но во многих местах жестокий голод. Поэтому я ответил, что не слыхал ни о каких предположениях министерства, тем более что о залежах в неурожайные годы обыкновенно не думают, так как количество подвозимого хлеба к железнодорожным станциям не может быть особенно велико, а при таких условиях залежей не бывает.
На это Сергей Юльевич заметил, что напрасно министерство вообще не готовится к устранению залежей заблаговременно, так как могут быть предприняты правительством такие меры, при которых даже и в сильно неурожайные годы к станциям хлеб будет подвозиться в большом количестве, причем прибавил, что предупреждает об этом потому, чтобы не заслужить впоследствии упрека, что, зная близко условия, при которых на южных дорогах протекает хлебная кампания, он не предупреждал о возможности образования залежей также и в неурожайные годы. Об этом разговоре я поставил в известность директора Департамента железных дорог, которого вопрос о залежах непосредственно касался. Совершенно неожиданно для Министерства путей сообщения 28 июля последовал Именной указ Правительствующему Сенату о воспрещении отпуска за границу из портов Балтийского, Черного и Азовского морей и по западной сухопутной границе ржи в зерне, ржаной муки и отрубей всякого рода с 15 августа. В указе между прочим говорилось следующее:
«Независимо от сделанных уже по р аспоряжению Министерства финансов значительных понижений платы за перевозки по железным дорогам хлеба в нуждающиеся местности, предоставить министру внутренних дел принять по вверенному ему ведомству меры к облегчению сбыта хлеба из местностей, имеющих излишек оного, в губернии, в оном нуждающихся, и разрешить административным и земским органам вести дело покупки от землевладельцев хлеба, потребного на обсеменение и продовольствие, коммерческим способом».
Этим указом хлебная торговля была застигнута врасплох, и так как цены на хлеб в портах и без того держались уже на весьма высоком уровне, то немедленно после обнародованья указа они стали подыматься с готовокру-жительною быстротою. Следует иметь в виду, что производство ржи в России составляло в то время свыше 50 процентов мирового производства, а вывоз — более одной трети мирового вывоза. Началась бешеная спекуляция по скупке ржи и спешному подвозу к станциям железных дорог, с тем чтобы иметь возможность воспользоваться оставшимся двухнедельным сроком для свободного вывоза ржи за границу.
Не прошло и нескольких дней после обнародованья указа, как в министерство стали поступать телеграммы об образовавшихся на многих станциях южных дорог залежах, о целом ряде недоразумений, которые возникли вследствие неясности и неопределенности изданных одновременно с опубликованием указа распоряжений. Помню, как мне по приказанию А.Я. Гюббенета пришлось в 10 часов вечера поехать к бывшему тогда директором Таможенного департамента Л. Тухалке, чтобы от него получить разъяснения по непонятному циркуляру таможенного ведомства, но он- меня направил к С.Ю. Витте, говоря, что циркуляр был составлен по указаниям последнего и что он сам его не понимает.
Одним словом, пошла невообразимая путаница, причем вся вина за нее падала на железные дороги и Министерство путей сообщения, которое, в сущности, было совершенно неповинно во всем этом деле. Очень чуткие и предусмотрительные спекулянты-евреи, притом всегда хорошо осведомленные, заранее предвидели возможность воспрещения вывоза и других хлебов
83
за границу, а потому стали немедленно по наступлении срока запрета на вывоз ржи — закупать и отправлять на станции железных дорог всякие другие хлебные товары. Образовались на многих южных дорогах небывалые даже в самые урожайные годы залежи. Предположения спекулянтов-экспортеров оправдались, и уже 16 октября воспоследовал новый Высочайший указ о воспрещении вывоза всех остальных зерновых хлебов, кроме пшеницы, а 3 ноября был воспрещен вывоз также и последней.
Но в этих двух последующих указах не было ошибки, допущенной в первом, то есть воспрещение вывоза должно было войти в силу немедленно после его обнародования, без предоставления льготного срока в две недели. Впрочем, к этому времени на железнодорожных станциях скопилось уже столько невывезенных грузов, что дальнейший [выв]оз был воспрещен и прием грузов прекращен.
Большому скоплению грузов сильно способствовала еще необыкновенно развившаяся ссудная операция, производившаяся на средства Государственного банка, введенная, по примеру Юго-Западных железных дорог, и на других линиях сети. Спекулянты, купив хлеб, торопились его подвезти к железной дороге, получить дубликат накладной и под этот дубликат взять у дороги ссуду в размере до трех четвертей рыночной цены на данный продукт. Таким образом с затратою только одной четверти стоимости на каждый пуд ввезенного на станцию хлеба экспортер имел возможность в несколько приемов приобрести на полученные от дороги деньги два и более [пуда]. Так как, кроме усиленного вывоза за границу, хлеб требовался еще для отправки в губернии, которые постиг полный неурожай, то цены на него поднялись до никогда не бывалой в России высоты.
Станции железных дорог были завалены хлебом, а между тем отправка его в губернии, которые постиг жестокий недород, иногда задерживалась собственниками товара, выжидавшими дальнейшего повышения цен. Обдумывая тогда создавшееся положение, я пришел к убеждению, что немалое значение в ненормальной высоте хлебных цен имеют выданные железными дорогами под него [хлеб] ссуды и что эту операцию следовало бы временно прекратить.
Об этих моих предположениях я доложил А.Я. Гюббенету, который вполне их одобрил и приказал немедленно сообщить их министрам финансов, внутренних дел и государственных имуществ. В письмах было изложено, что выданные железными дорогами ссуды под хлеб дают возможность спекулянтам иммобилизировать хлеб, не пускать его на рынок, а держать на складах при станциях железных дорог. Поэтому необходимо, по мнению министра путей сообщения, во-первых, воспретить железным дорогам дальнейшую выдачу ссуд под хлеб, а во-вторых, не допускать никаких отсрочек в платежах уже выданных ссуд, что практиковалось в широких размерах.
Зная, однако, что И.А. Вышнеградский и в особенности С.Ю. Витте были большие сторонники выдачи ссуд при посредстве железных дорог, и опасаясь, что они могут опять прибегнуть к какому-нибудь вполне неожиданному способу, чтобы затормозить введение этой полезной, как я полагал, меры, я испросил разрешения у министра поместить по этому вопросу статьи в газете «Новое время», на что получил его полное согласие.
Статья была написана и при официозном препроводительном письме отправлена в редакцию в тот же день, когда были отправлены письма министрам. На следующий день она появилась на первом месте в газете в виде особой передовой статьи, но, конечно, без моей подписи. Прошло несколько дней после появления в «Новом времени» статьи, перепечатанной в выдержках другими газетами. Перед началом заседания в Государственном совете около И.Н. Дурново собралось несколько членов Совета, в числе которых был Д.М. Сольский, и оживленно вели беседу по вопросу о затруднениях, созданных неурожаем хлебов. К этой группе подошел только что вошедший в зал И.А. Вышнеградский, к которому обратился с вопросом министр внутренних дел о том, почему Иван Алексеевич так отстаивает свободную выдачу ссуд под хлебные грузы железными дорогами, тогда как, казалось бы, что министр путей сообщения был вполне прав, указывая на необходимость временно прекратить эту операцию. На это Иван Алексеевич ответил, что на
84
прасно Иван Николаевич полагает, что он такой сторонник ссудной операции. Тогда министр внутренних дел показал И.А. Вышнеградскому статью в «Правительственном вестнике», которая очень решительно отрицала правильность указаний, сделанных в газете «Новое время» о вреде ссудной под хлеб операции, причем статья была озаглавлена: «От Министерства финансов» и носила совершенно официальный характер. Оказалось, что, хотя статья исходила от ведомства, во главе которого стоял Иван Алексеевич, то есть от министерства, а не от Департамента железнодорожных дел, никто не счел нужным ему об этой статье доложить и испросить надлежащих указаний. Таким образом, ответ на письмо А.Я. Гюббенета, адресованное лично министру финансов, не мог быть иной по существу, как то, что было изложено в статье «Правительственного вестника». В этот же день я около четырех часов дня подымался по лестнице в Департамент железнодорожных дел и встретился с выходившим из Департамента министром финансов, никогда не бывшим до того времени в Департаменте. Признаться, это посещение меня крайне тогда удивило, и я только через несколько дней узнал, что Иван Алексеевич заехал прямо из Государственного совета и что у него был неприятный для С.Ю. Витте разговор по поводу статьи «Правительственного вестника», о которой он ничего не знал и суть которой, в сущности, он не разделяет. Однако Сергею Юльевичу, правда, не без больших трудов, удалось уговорить своего министра все-таки не согласиться с А.Я. Гюббенетом, о чем ему было написано. Тем не менее фактически дальнейшая выдача ссуд под хлеб принятыми Министерством путей сообщения мерами была значительно сокращена.
Правительство открыло широкий кредит административным и земским органам на ведение дела покупки хлеба от землевладельцев, потребного на семена и продовольствие, причем, как потом было указано в отчете по этой операции, в одном 1891 году было выдано ссуд на 121 млн рублей. Кредит этот был передан в распоряжение Министерства внутренних дел, которое в свою очередь распределяло его между соответствующими учреждениями. Когда в Министерстве путей сообщения стали получаться сведения с Южных дорог, что на станциях стали образовываться залежи хлеба, направляемого в пострадавшие от неурожая местности, и что следует принять экстренные меры к тому, чтобы этот хлеб вывезти возможно скорее на дороги назначения, так как в числе этих грузов были семена для озимых посевов, то было немедленно созвано совещание для совместного с представителем Министерство внутренних дел рассмотрения этого вопроса. Прежде всего надлежало знать, в каких районах будет закуплен хлеб и куда из данного района он будет направлен. Эти сведения были нужны, чтобы усилить провозную способность дорог следования грузов и направить с других дорог вагоны для усиления дорог-отправительниц. Однако оказалось, что... [окончание главы XXIX, главы XXX—XXXII и начало ХХХШ в рукописи отсутствуют]
[Глава ХХХШ]
...по примеру ханов, все нефтеносные колодцы в откупное содержанье. С небольшими перерывами откупная система продержалась почти полстолетия, до 1872 г., когда было сдано с торгов впервые 193 десятины за единовременную плату около трех миллионов рублей. К этому же времени относится издание Правил о производстве нефтяного промысла вообще в Империи — и этими двумя мероприятиями было положено начало развитию нефтяной промышленности в России.
До 1823 г. нефть, которая добывалась из колодцев, употреблялась исключительно в сыром, необработанном виде и главным образом в домашнем хозяйстве для топки, освещения, смазки кож, колес, для предохранения скота от накожных болезней, для леченья ревматизмов. В 1823 г. из Владимирской губернии явились два брата Дубинины, крепостные графини Паниной, и построили в Моздоке завод, на котором перегоняли нефть и получаемый от перегонки «фотоген» вывозили в Нижний, Москву и др. большие центры. Это был первый в мире керосиновый завод, и чисто русское изобретение — фотоген из нефти тогда не встретил поддержки ни со стороны капиталистов,
85
ни со стороны правительства, и дело, начатое братьями Дубиниными, заглохло. Но после того, что химику Рейхенбаху в Германии удалось в 1830 г. получить жидкие осветительные продукты путем сухой перегонки дерева, торфа, бонхедов и т.п. материалов, производство фотогенов стало быстро распространяться в Западной Европе, причем добываемый по способу Рей-хенбаха фотоген был лучшего качества, чем фотоген бр. Дубининых, потому что он после отгонки подвергался еще очистке.
В 1859 г., опять-таки русский самородок, Кокорев, построил в 15 верстах от Баку, в Сураханах, рядом с древним храмом идолопоклонников, завод для перегонки из киров фотогена, причем вместо топлива было решено воспользоваться горючими газами, очень обильно выходившими в этой местности из трещин земли. Но опыт перегонки фотогена из кира оказался неудачным, и химик завода Кокорева сделал попытку добыть фотоген из нефти — и эта попытка увенчалась блестящим успехом. Однако развитию дела сильно мешала откупная система, и вся добыча нефти до отмены откупа в 1872 г. не превышала полутора миллиона пудов в год. Несмотря на то, что уже в 1859 г. в Америке нефть добывалась не путем рытья колодцев, а посредством буровых скважин, у нас до 1871 г. продолжалась добыча самым первобытным способом, и не потому, что арендатор нефтеносных земель, Кокорев, не желал перейти на добыванье нефти посредством буровых скважин, а исключительно потому, что казна, собственник земли, ему не соглашалась дать на то разрешения. Наконец Мирзоеву удалось получить в 1871 г. разрешение заложить первую буровую скважину, из которой, по опускании труб всего на глубину 14 сажен, ударил первый мощный фонтан, выбросивший несколько миллионов пудов нефти в самое короткое время *.
Наконец, в 1872 г., как я уже сказал, было сдано с торгов под разработку 193 десятины нефтеносной земли, причем главными арендаторами явились Мирзоевы, Губонин и Кокорев. С отменою откупа частная предприимчивость получила возможность приступить к усиленной добыче нефти по новому для тогдашнего времени способу — при посредстве бурения. Уже в 1873 г. было добыто около четырех миллионов пудов и цена нефти, с 45 копеек, после появления первого фонтана упала до 2—3 копеек за пуд.
Однако на пути свободного развития нефтяной промышленности явилось новое препятствие — установление правительством акциза на керосин, причем способ его взимания был крайне стеснительный. Облагался не готовый продукт, керосин, а перегонные кубы на заводах пропорционально их емкости. Понятно, что для того, чтобы по возможности уменьшить размер акциза, падающего на каждый пуд получаемого продукта, перегонка нефти через кубы производилась возможно спешно, причем получавшийся от такой спешной перегонки керосин был низкого качества. В это же время на русском рынке стал появляться лучшего качества американский керосин, ввоз которого уже в 1875 г. достиг свыше 2,5 млн пудов. Однако богатство бакинских нефтерождений и вследствие этого крайняя дешевизна сырья давали возможность зарождавшейся русской нефтяной промышленности выдержать первый натиск своего грозного в будущем конкурента — Америки.
Первый керосиновый завод, имевший уже крупное промышленное значение, был завод, выстроенный в 1863 г. В.А. Кокоревым. В этом чисто русском начинании не обошлось без немца, так как во главе его Кокорев поставил химика Энплера. Вскоре примеру Кокорева последовали и другие промышленники, и уже в 1875 г., как свидетельствует Д.И. Менделеев в записке, поданной им в 1876 г. министру финансов М.Х. Рейтерну, их существовало 140. Но вследствие стеснительных акцизных правил и усиленной между заводами конкуренции тогда же принуждены были закрыться сто керосиновых заводов, и уцелели только 40 из самых жизнеспособных. Бакинский керосин стал быстро вытеснять с русского рынка американский, и в 1877 г. последнего было ввезено на миллион пудов меньше, чем в 1876 г. (1,7 млн пудов против 2,7), а вывоз из Баку поднялся почти до пяти миллионов пудов. Наконец после усиленной агитации весьма влиятельных в промышленных кругах лиц, в числе которых были Д.И. Менделеев и Роберт Эммануилович Нобель, удалось с 1 сентября 1877 г. снять акциз с керосина и, как говорит в своем историко-статистическом очерке г. В. Симонович 2, «упали последние
86
оковы, душившие нарождающийся нефтяной промысл, и в частности, фото-геновому производству была предоставлена для дальнейшего развития полная свобода действий».
Искусственно задержанная в течение многих лет, сначала откупною системою, потом акцизом, в своем развитии нефтяная промышленность, наконец, вздохнула свободно и стала принимать все большие и большие размеры. Но и во время наложенных на нее пут нелепою акцизною системою бакинские заводчики стали делать попытки кроме фотогена добывать из нефти и другие, не менее ценные продукты — смазочные масла, сажу, вар и др. И опять и в этом деле пионерами были русские люди. Так, еще в 1869 г. в Муромском уезде Владимирской губернии существовал завод купца Смольянинова, перегонявший нефтяные остатки с целью получения из них смазочного масла, сажи, вара и тяжелого фотогена. Вступивший в 1873 г. в ряды деятелей в нефтяном деле Виктор Иванович Рагозин устроил лабораторию для производства опытов над получением смазочного материала. Опыты эти увенчались блестящими успехами, и (в 1877—1879 гг.) Рагозин соорудил в Балахне Нижегородской губернии первый завод, а потом выше Ярославля, на Волге, Констанеевский второй завод, существующий и поныне, на которых было добыто много десятков миллионов пудов смазочных масел самых разнообразных марок. Таким образом, и в области извлечения из нефти более ценных продуктов инициатива принадлежит русским людям. Однако и здесь блестяще начатые дела в конце концов приходили в упадок, и начавшие их русские люди или разорялись, или были из них вытеснены иностранцами или инородцами, обладающими нужными для систематического и упорного труда качествами, явно отсутствующими в славянской расе.
Ни в добыче, ни в переработке нефти не существовало в те времена каких-либо правильно составленных планов, а потому нефтяная промышленность стала развиваться не постепенно, а скачками. После кратковременного периода процветания какой-либо из отдельных отраслей этой промышленности — добычи или переработки — наступали резкие кризисы, в которых погибали многие миллионы рублей неправильно вложенных капиталов. Вообще среди бакинских промышленников существовало какое-то стадное начало: достаточно было одному промышленнику разбогатеть на каком-либо деле, чтобы все, кто только мог, немедленно стали бы ему подражать. При первых удачных опытах добычи нефти посредством бурения все бросились бурить. Получился избыток нефти и отсюда жестокий кризис. Вот как описывает В.И. Рагозин нефтяной промысел в Баку в начале семидесятых годов: «Все, что здесь совершается, — совершается без счета и расчета: у него фонтан — и у меня будет фонтан; у него будет завод — и у меня будет завод. Так понастроили заводов и навертели дыр в земле. Когда подъезжаешь к Балаханам, то множество вышек производит грандиозное впечатление; въедешь — и начинается разочарование: одни стоят потому, что некому продать нефти; другие — потому что не доведены до конца; третьи — вновь бурятся и кое-где есть действующая буровая».
Такова вполне верная и, к сожалению, весьма неотрадная картина тогдашней бакинской нефтяной промышленности, сохранившей в течение многих лет именно такое хаотическое направление в своем развитии. Но и в Баку, как некогда в Россию, пришли свои варяги — в лице братьев Роберта и Людвига Эммануиловичей Нобелей. Как свидетельствует В. Симонович, эти нефтяные варяги, вооруженные капиталами, глубоким знанием техники и предприимчивостью, произвели в короткий срок настоящую революцию. Это были «американцы дела».
Начав в 1875 г. покупкою за 25 тыс. рублей небольшого керосинового завода в Баку, они уже в 1879 г. учредили Товарищество Братьев Нобель с основным капиталом в три миллиона рублей. С тех пор началась новая эра в нефтяном деле.
Для введения в буровое дело всех новейших приспособлений Л.Э. Нобель выписал из Америки и Галиции бурильных мастеров. Вместо перевозки нефти в бурдюках с промыслов на заводы был устроен нефтепровод. По образцам американской практики была усовершенствована доставка продуктов из Баку в места потребления — наливом, вместо практиковавшейся перевоз
87
ки в таре. Интересная подробность: когда Л.Э. Нобель предложил бакинцам устроить нефтепровод общественного пользования от промыслов в заводский район, его чуть не подняли на смех и не верили в возможность перекачки на такое большое расстояние. Пришлось строить на собственные средства, и Л.Э. Нобель в 1878 г. соорудил первый нефтепровод в Баку. После первого удачного опыта нефтепроводы стали расти как грибы.
Так как ни одно из существовавших в то время на Каспийском море пароходных предприятий не приняло сделанного Л.Э. Нобелем весьма выгодного предложения заключить долголетний контракт на наливную доставку нефтяных продуктов из Баку до Астрахани, вновь созданному товариществу пришлось приступить к постройке собственного наливного флота. Под влиянием всех этих усовершенствований как добыча, так и обработка и вывоз нефтяных товаров стали расти с головокружительною быстротою. Однако рост бакинской промышленности шел не равномерно, а, как я уже сказал, скачками. В отдельных ее составных частях не было согласованности: то на рынке появлялся избыток нефти, ронявший цены до убыточных для многих фирм размеров; то количество выстроенных перегонных заводов превышало потребность в таких заводах; то чувствовался недостаток в наливных морских судах на Каспийском море — то их оказывалось слишком много. Только по вновь выстроенной Закавказской железной дороге всегда не хватало ни пропускной, ни провозоспособности. Периоды процветания отдельных операций чередовались с кризисами, сначала частичными, а потом распространившимися на все отрасли нефтяной промышленности. Поэтому в Баку в те времена быстро наживали крупные состояния, но так же быстро эти состояния терялись и вчерашние миллионеры превращались в людей неимущих.
В 1892 г. бакинская промышленность переживала один из самых острых кризисов. Добыча поднялась до 286,5 млн пудов, а цены свалились — с шести с половиною копейки, бывшей в летние месяцы 1890 года, до 0,7 в мае 1892 г., причем средняя годовая цена (1,1 коп. за пуд) в этом году была самая низкая за все время существования бакинской промышленности. Нефти получился такой избыток, что появление на каком-нибудь промысле мощного фонтана считалось несчастьем даже для самого владельца данного промысла.
Когда в Баку сделалось известным, что приехал представитель крупных капиталистов с целью учредить предприятие для облегчения доставки нефтяных продуктов с мест производства на рынки потребления, нефтепромышленники встретили это известие одни — не без тревоги, другие — с большими надеждами. Фирмы, у которых имелись перевозочные средства, увидели в нарождающемся деле опасного конкурента, а не имевшие таковых сразу сообразили, что это для них может быть весьма выгодным начинанием, так как даст возможность сбыть залежавшиеся большие запасы нефтяных продуктов и в будущем откроет им рынки сбыта. Последняя категория нефтепромышленников стала очень охотно предлагать мне заключенье контрактов на доставку принадлежащих им товаров из Баку на рынки сбыта, при условии, что как перевозка, так и хранение будут производиться средствами Общества. Одним словом, нефтепромышленник сдавал свой товар в Баку Обществу, а это последнее обязывалось ему его выдать в определенных пунктах России, причем до сдачи товара никаких платежей с товарохозяина не предполагалось взимать. Главными клиентами Восточного общества должны были быть те нефтепромышленные фирмы, которые, владея промыслами и нефтеперегонными заводами, имели в Баку товара больше, чем нужно, но не имели возможности его доставить на потребительские рынки. Ни оборотных капиталов, ни достаточных хранилищ у таких фирм не было, а потому программа деятельности Восточного общества намечалась сама собою: немедленно надлежало начать постройку обширных нефтяных складов в Баку, построить наливной флот на Каспийском море и на Волге, устроить внутри страны и в Саратове склады и, наконец, обзавестись достаточным парком наливных вагонов, чтобы иметь возможность развозить от пристаней завезенный туда во время навигации товар. Чтобы вагонный парк работал равномерно в течение всего года, надлежало иметь завозные склады, лежащие вдали от пристаней, куда во время мертвого сезона возможно было завозить нефтяные товары и таким образом их доставить или прямо в места потребления (Петербург,
88
Москва, Варшава) или приблизить к рынкам сбыта, как, например, завозные склады в Козлове.
Бросая теперь вполне объективный взгляд на деятельность Восточного общества во все время его 25-летнего существования, могу с чувством удовлетворения засвидетельствовать, что намеченная в самом начале программа была выполнена и вполне оправдала себя. Конечно, не обошлось и без ошибок, об одной из которых, крупнейшей, я расскажу дальше.
Во время моего пребыванья в Баку заседал Съезд бакинских нефтепромышленников, собиравшийся ежегодно согласно ст. 552 Устава горного, в силу которой для выяснения нужд нефтепромышленности министру государственных имуществ предоставлялось созывать съезды нефтепромышленников с участием чинов горного надзора и железнодорожных управлений и пароходных обществ, занимающихся перевозкою нефти, под председательством лица по назначению министра. Первый такой съезд был собран в 1884 г., но сколько-нибудь серьезное значение стали принимать съезды только с 1889 г., когда в управление делами этих съездов вступил молодой, энергичный и необыкновенно талантливый деятель, химик по образованию, Юрий Макарович Тищенко, в настоящее время один из самых крупных промышленных деятелей в России, в самых разнообразных отраслях, наживший упорным трудом громадное, многомиллионное состояние.
Сколько раз мне приходилось наблюдать одно и то же явление, когда какое-нибудь крупное предприятие или общественное учреждение, влачащие жалкое существованье и, как говорится, дышащие на ладан, сразу преобразовывались, чуть ли не по мановенью какого-либо волшебного жезла. И такая перемена происходила потому, что в дело вступил только один, но зато талантливый и энергический деятель. Правда, мне неоднократно приходилось наблюдать и другое явление, когда прочно и хорошо поставленное даровитыми людьми дело долго после их ухода продолжало еще процветать, но уже как будто по инерции, причем эта сила инерции, с каждым годом уменьшаясь, наконец не была больше в состоянии оказывать надлежащего сопротивления бесталантливому ведению дела, и оно приходило в упадок.
Лучшим таким примером может служить Николаевская железная дорога, которую удалось привести в негодность только таким диким разрушителям всякого дела, какими оказались лица, ставшие во главе железнодорожного дела после февральского переворота, с пресловутым министром путей сообщения Некрасовым во главе. На этого инженера, к стыду и позору всего сословия, должны пасть все проклятия будущих поколений за прочно положенное начало разрушения железнодорожного дела в России.
Ю.М. Тищенко — по отцу малорос, а по матери француз — по окончании среднего учебного заведения в России высшее образование получил в Мюнхенском политехникуме, где изучал химию. По возвращении в Россию попал в какую-то политическую историю и был сослан административным порядком в Сибирь, откуда получил право вернуться в Европейскую Россию через пять лет. Побывав в Тифлисе у матери и зарабатывая там средства к жизни странным для химика занятием — писаньем акварелью картин, он через некоторое время решил применить приобретенные специальные знания на одном из нефтеперегонных заводов в Баку, где ему удалось очень скоро пристроиться. Однако работа в душной, маленькой заводской химической лаборатории не особенно пришлась по вкусу живому и подвижному молодому человеку, и Юрий Макарович стал приискивать себе более подходящее к его вкусам занятие. В те времена в Баку существовал только один орган печати — газета «Каспий», редактором-издателем которой был Николай Алексеевич Соколинский, служивший в 80-х годах управляющим государственными имуществами Бакинской и Елизаветпольской губерний, но оставивший государственную службу. Как-то раз Ю.М. Тищенко отправился в редакцию газеты и, обратившись к секретарю редакции, предложил свои услуги как сотрудник. На вопрос, какие он желал бы писать статьи, он со свойственным ему юмором заявил, что какие угодно, хотя бы и корреспонденции из мест, где он не находится и никогда не был. В ответ на столь самоуверенное заявление секретарь предложил Юрию Макаровичу написать фельетон на заданную тему, полагая, конечно, его поставить в затруднительное положение.
89
Однако он глубоко ошибся, потому что Юрий Макарович, попросив бумаги, тут же, в редакции, написал фельетон, который получил полное одобрение редактора, и тот пригласил Тищенко на постоянную работу в газете.
Вскоре после перемены карьеры химика на карьеру журналиста Ю.М. Тищенко сумел забрать редакцию газеты «Каспий» в свои руки и стал фактическим руководителем этого органа. Когда в 1889 г., осенью, началась под председательством Константина Аполлоновича Скальковского сессия Съезда бакинских нефтепромышленников, газета «Каспий», по установившемуся обычаю, на следующий после заседания день печатала подробный отчет о заседании, для каковой цели на съезде всегда присутствовал сотрудник газеты. После появления первого отчета о заседании Съезда в редакцию явился К.А. Скальковский и, застав там Юрия Макаровича, стал ему жаловаться на невозможно бестолково составленный отчет в газете и указал, что ничего того, что написано репортером, в сущности, не происходило в заседании съезда. Поэтому он просил Тищенко самому присутствовать на заседаниях и писать о них отчеты, так как занятия съезда имеют громадное значение для нефтяного дела — а это последнее есть, конечно, главный источник будущего процветания Баку. Как Юрий Макарович ни отнекивался, указывая на то, что нефтяное дело ему совершенно незнакомо и он опасается быть не в состоянии справиться с трудною задачею правильно в отчетах изложить прения по вопросам чисто специальным, Константин Аполлонович, будучи сам опытным журналистом, не согласился с таким скромным заявлением хитрого хохла, желавшего только отделаться от большой и спешной работы, так как, прочитав в «Каспии» несколько статей, написанных Тищенко, был убежден, что с этою задачею он прекрасно справится. Наконец, было условлено, что отчет о следующем заседании составит Юрий Макарович. И действительно, на следующий день в редакцию опять приехал Скальковский, но на этот раз не с жалобою, а с целью благодарить за весьма подробно и вполне правильно составленный отчет. По окончании занятий съезда Константин Аполлонович посоветовал председателю Совета съезда Дебуру пригласить Ю.М. Тищенко на должность заведующего делами съезда.
Состав Совета был довольно оригинальный: он состоял из татарина, известного миллионера Гаджи-Зейнал-Абдул Тагиева, хотя и действительного статского советника, но безграмотного в буквальном смысле слова человека, армянина Цатурова, умевшего читать только по-армянски, и, наконец, из председателя Совета, бывшего капитана одного из пароходов Общества «Кавказ и Меркурий» Дебура. Этот состав Совета назывался в шутку «Советом безграмотных».
И вот, несмотря на такой состав, в каких-нибудь три года Ю.М. Тищенко, правда, при содействии тоже молодого и энергического нового председателя Совета, Павла Осиповича Гукасова, впоследствии члена Государственного совета, сумел превратить Съезд бакинских нефтепромышленников в одно из самых видных общественных учреждений, которое вполне заменяло не существующие на Кавказе земские учреждения. К тому же времени относится изданье закона (ст. 555 Устава горного), в силу которого нефтепромышленники были обложены особым обязательным попудным сбором, в скромном тогда размере — от 1/50 до 1/20 копейки с пуда нефти, отпущенной с промысла. Суммы этого сбора предназначались для приобретения приспособлений для регулирования истоков нефти, устройства промысловых дорог, организации медицинской помощи и для удовлетворения других общих нужд нефтепромышленности, причем расходование сбора производилось Советом съезда, но под непосредственным надзором правительства. Со временем размер сбора был несколько раз повышен и достиг в последнее время полукопейки с пуда, то есть почти столько, сколько в июне 1893 г. стоил пуд нефти в Баку, когда цена ее упала до шести десятых копейки за пуд.
Бюджет Совета с каждым годом разрастался и в последний год до переворота достиг суммы, превышающей в год 2,5 млн рублей. Таким образом, эта организация может считаться крупнейшею из всех существующих в России общественных по промышленности организаций. И до сих пор правильно поставленное П.О. Гукасовым и Ю.М. Тищенко дело продолжало прекрасно работать, пока оно, вероятно, не было приведено в последние месяцы
90
в полное расстройство под влиянием пресловутой «демократизации». Говорю — «вероятно», потому что в течение многих месяцев из Баку ни у меня, ни в многочисленных правлениях нефтяных предприятий, находящихся в Петербурге, не имеется никаких сведений о том, что делается.
Потешные инциденты бывали на первых съездах бакинских нефтепромышленников, происходивших в конце 80-х годов, о которых мне рассказывал председательствовавший на них К.А. Скальковский. Так как среди нефтепромышленников в то время было много татар и персов, не понимавших русского языка, то в заседаниях съезда речь председателя и важнейшие заявления членов съезда переводились на местный татарский язык специальным переводчиком. На первом съезде (в 1884 г.) К.А. Скальковский выступил с длинною речью, в которой подробно разъяснил членам съезда важность нового общественного учреждения и необходимость при помощи съезда приступить к упорядочению некоторых сторон нефтяного промысла. По окончании своей речи Константин Аполлонович предложил переводчику перевести ее. Тот, пробормотав несколько фраз по-татарски, замолчал. Тогда, удивленный такою краткостью, председатель спросил переводчика, каким образом он мог в нескольких словах передать речь, которую Скальковский произносил чуть ли не в течение часа. На это был получен следующий категорический ответ: «Больше не надо говорить, ваше превосходительство. Дураки — все равно ничего не понимают!» Другой раз, при голосовании какого-то очень важного вопроса, сидевший в первом ряду татарин встал, когда было предложено встать всем согласным на данную меру, и засим при поверке вставаньем числа несогласных тот же татарин опять встал. На вопрос председателя, почему он встает в обоих случаях, татарин спокойно ответил, что в первый раз он не встал, а только «брюкам правил». «Толкуйте после этого о сложных общественных делах с таким франтом!» — закончил свой рассказ Константин Аполлонович.
С Ю.М. Тищенко я познакомился в 1889 г., когда он приезжал в Петербург с особою депутациею от нефтепромышленников хлопотать перед министром путей сообщения об изменении правил распределения вагонов-цистерн на Закавказской железной дороге. В это время на заграничных рынках уже появился очень усиленный спрос на русский керосин, и цену за него в Батуме — главном вывозном порте для экспортируемого керосина — можно было выручить гораздо лучшую, чем при вывозе через Каспийское море для внутреннего потребления.
Началом заграничного вывоза нужно считать 1883 г., когда была закончена постройка Закавказской железной дороги. Немедленно по открытии дороги, опять-таки русские предприниматели, инженеры путей сообщения А.А. Бунге и С.Е. Палашковский, строители Баку-Тифлисской железной дороги, организовавшие акционерное предприятие под наименованием «Батумское нефтепромышленное и торговое общество» (БНИТО), впоследствии переименованное в Каспийско-Черноморское общество, к сожалению, из русских рук очень скоро перешедшее во владение французского дома Ротшильдов, — явились пионерами в широкой постановке экспорта нефтяных товаров через Батум за границу. Переход из их рук предприятия произошел потому, что пошатнувшиеся дела Бунге и Палашковского не дали им возможности затратить надлежащие крупные средства на организацию наливной перевозки и хранения грузов, а также на устройство в Батуме разливочных станций и ящичного завода.
Как ни старался Д.И. Менделеев побудить московских капиталистов поддержать это богатейшее русское дело, они признали его для себя решительно неподходящим. Акции нового предприятия были заложены в банках, и в 1886 г. были все приобретены Ротшильдами, которые немедленно увеличили акционерный капитал до 6 млн рублей. Обладая неограниченными денежными средствами, экспортное дело Ротшильдов могло бы развиться до колоссальных размеров, но тут явилось непреодолимое препятствие — слабая провозоспособность Закавказской железной дороги и невозможность доставить любое количество керосина из Баку в Батум. Сначала не хватало наливных вагонов. Однако частная предприимчивость пришла этому делу на помощь, и очень быстро появился громадный парк в семь тысяч цистерн,
91
поставленных на дорогу 76 владельцами. Скоро выяснилось, что вагонов на дороге оказалось больше чем нужно, так как вследствие трудности профиля на перевальном Сурамском участке длиною в 68 верст, сильно сокращалась пропускная способность равнинных участков длиною почти в 800 верст. Одним словом, по русской пословице: хвост вытянешь — нос завязнет; нос вытянешь — хвост завязнет. Чтобы устранить это новое препятствие, опять-таки выступила частная инициатива. Товарищество Бр. Нобель построило на собственные средства керосинопровод через Сурамский перевал и этим как бы превратило всю Закавказскую железную дорогу в равнинную. Затратив на сооружение керосинопровода 850 тыс. рублей, фирма, естественно, надеялась воспользоваться плодами своих затрат — и доставлять в Батум все то количество керосина, которое возможно будет, во-первых, перевезти в наливных вагонах по рельсам через Сурамский перевал, а во-вторых, перекачать еще добавочное количество по трубопроводу. Но тут явилось новое препятствие — протест всех керосинозаводчиков, находивших, что полученное таким образом преимущество фирмы Нобель нанесет им громадный вред, и в министерство посыпались ходатайства о необходимости ограничить права Товарищества на пользование трубопроводом и вообще на необходимость пересмотра проектированных Советом по железнодорожным делам правил разверстки вагонов-цистерн между керосинозаводчиками. Для защиты интересов этих последних, как я уже упомянул, приезжал в Петербург Ю.М. Тищенко и участвовал в нескольких заседаниях Совета по железнодорожным делам.
Будучи прекрасно знаком с местными условиями и с весьма сложным вопросом о разверстке вагонов между заводчиками, он в Совете очень удачно защищал порученные ему интересы и обратил на себя внимание С.Ю. Витте, участвовавшего тогда в качестве директора Департамента железнодорожных дел в заседаниях Совета. Несколько раз между Тищенко и С.Ю. Витте завязывались горячие споры, из которых победителем выходил Юрий Макарович. Его поддерживали представитель Министерства земледелия Н.О. Осипов и я, так как во многом взгляды Отдела условий перевозок согласовались со взглядами Юрия Макаровича и расходились с мнением С.Ю. Витте. В конце концов депутация бакинцев осталась очень довольна решением Совета, и, как я узнал впоследствии от Ю.М. Тищенко, была удовлетворена тем вниманием, которое к их нуждам проявили Н.О. Осипов и я. Главным образом Юрий Макарович отметил, что я не заставлял его часами ждать приема, как то делали другие «генералы», как он называл всех лиц, к которым ему приходилось являться в Петербурге для личных переговоров.
Не могу не заметить, что у нас в действительности многие власть имущие иногда без всякой надобности заставляют ожидать часами приема, частью по своей неаккуратности и хроническому опаздыванью, частью потому, что не считают время — деньгами. В этом отношении я на своем веку имел большой личный опыт и могу удостоверить, что при известном желании самый занятой человек может всегда сократить потерю времени лиц, желающих с ним переговорить, до крайних пределов. Стоит только относиться с должным уважением ко всем без различья и не говорить: «ничего, пусть подождет» — столь любимая поговорка многих начальствующих лиц.
Введенные в 1889 г. новые правила распределения вагонов в связи с предпринятыми другими мероприятиями, имевшими целью способствовать нашему экспорту осветительных и смазочных масел, оказали свое полезное влияние, и в 1892 г. из Батума было уже вывезено около 52 млн пудов одних только осветительных масел. Не довольствуясь вывозом на мировые рынки самым выгодным путем через Батум, предприимчивое и ни перед чем не останавливающееся товарищество Бр. Нобель стало экспортировать керосин по Каспийскому морю; оттуда, из приволжских своих складов, по рельсам в один из прибалтийских портов, а дальше опять наливом к рынку сбыта. Часть экспортного керосина шла через сухопутную границу. Все эти операции обходились гораздо дороже, чем при экспорте через Батум, но требованье на русские осветительные и смазочные масла было настолько велико и цены на мировом рынке так высоки, что деятели, стоявшие во главе предприятия Бр. Нобель, находили возможность идти на большие затраты, лишь бы иметь
92
возможность увеличить всеми способами свой экспорт. Внутренние рынки в то время требовали гораздо меньше осветительных масел, и все население России потребляло всего несколько больше 20 млн пудов — и это при цене керосина в Баку от пяти до шести копеек, а нефти на промыслах — ниже одной копейки за пуд. Одним словом, товара было сколько угодно, заграничный сбыт — почти неограниченный, а промышленность переживала один из острейших кризисов низких цен, повлекший за собою разорение многих предприятий. Даже такие Левиафаны, каким было товарищество Бр. Нобель, испытывали некоторые затруднения, и паи этой богатейшей фирмы стоили на бирже ниже номинальной цены.
Как раз в это критическое для промышленности время была намечена, как я уже сказал, программа деятельности Восточного общества. Чтобы не разбрасываться, главные руководители дела, в том числе и я, твердо решили заниматься всеми отраслями нефтяного дела, за исключением добычи и переработки нефти, строго оставаясь в роли предприятия, цель которого облегчить и установить непосредственные сношения между производителями товара и потребителем. К сожалению, эта программа была проведена с необыкновенною настойчивостью, но будущее показало, что Восточное общество в течение нескольких лет находилось в крайне тяжелом положении, и исключительно вследствие того, что не имело собственной добычи нефти. А между тем возможно было, как говорится, за грош в те времена купить одно из богатейших не только в Баку, но и в мире, нефтяных дел, а именно Бакинское нефтяное общество, основанное Кокоревым и перешедшее его наследникам. Об этом деле скажу несколько слов.
(Продолжение следует)
Примечания
1. Буренье скважин производится следующим образом. Клепанная из толстого листового железа труба диаметром в настоящее время в сорок и иногда свыше дюймов опускается в землю. Когда первое звено такой трубы опущено в землю, к ней приклепывается следующее звено, и буренье, то есть выемка земли посредством буровых инструментов из-под основания трубы, продолжается, и труба, частью от собственного веса — частью от производимого на нее давления — опускается в землю глубже, на всю величину приклепанного второго звена. Ко второму звену приклепывается третье, четвертое и следующие — до тех пор, пока вследствие тренья земли на стенки опущенной трубы дальнейшее ее опусканье делается невозможным. Тогда в скважину опускается вторая труба, диаметр которой на два дюйма меньше первой трубы, и эта вторая труба тем же способом, как и первая, посредством буренья опускается в землю до тех пор, пока и она не остановится. Тогда опускается третья колонна, и т.д., до тех пор, пока не достигается нефтеносный слой, который признается достаточно богатым, чтобы начать с данной глубины добычу нефти. Из скважин нефть вычерпывают при посредстве желонок, то есть длинных цилиндров, привешенных на стальных канатах. В нижней части этого цилиндра-желонки имеется приспособление, посредством которого дно желонки при достижении грунта открывается, в желонку набирается нефть, после чего при поднятии желонки дно автоматически закрывается и помещающаяся в желонке нефть извлекается на поверхность. В настоящее время в Бакинском районе имеются скважины глубиною свыше пятисот сажен, то есть одной версты.
2. Викентий Симонович. Нефть и нефтяная промышленность в России. СПб. 1909. Этот труд представляет [собой] прекрасный историко-статистический очерк, весьма основательно трактующий затронутый им вопрос.
СООБЩЕНИЯ
Радикальные социалисты России (I860 — первая половина 1880-х гг.) о будущей власти
В.А. Исаков
Идейные искания радикальных социалистов, происходившие после отмены крепостного права, в тот период, который в советской историографии определялся как допролетарский, во многом повлияли на формирование принципов государственного устройства после революции. Большевистское государство оказалось реализацией не только собственно марксистских схем, но и отечественных идейных построений. Известен повышенный интерес В.И. Ленина к теоретическому наследию П.Н. Ткачева. По свидетельству В.Д. Бонч-Бруевича, Ленин считал, что «этот писатель несомненно ближе других к нашей точке зрения», и рекомендовал всем начинать свое самообразование с чтения его работ. Сам же при поступлении в библиотеку РСДРП номеров «Набата» с ткачевскими программными статьями немедленно принимался за их изучение I Отметим, что в действительности хронологически Ленин был близок к точке зрения Ткачева, а не наоборот.
Советская политическая модель во многом опиралась на те теоретические представления, которые выработала радикальная социалистическая мысль во второй половине XIX в., особенно в 60—80-е годы («Молодая Россия» П.Г. Заичневского, ишутинцы, С.Г. Нечаев, П.Н. Ткачев и «Народная воля»). Между тем те характеристики государственной модели, которые импонировали радикальным социалистам XIX в., в значительной степени отражали долговременные реалии российской государственности: централизация, насилие как способ управления, пренебрежение человеческой личностью, непоколебимая уверенность в правоте, нетерпимость к любой оппозиции, консерватизм политических форм, неучастие в процессе управления практически всех сословий. Это обстоятельство отмечают современные исследователи. В.А. Твардовская пишет, что было бы «серьезным просчетом» не принимать во внимание «воздействие на революционеров политики самодержавия. Речь идет не только о репрессиях. Власть, если так можно выразиться, по-своему моделирует своих революционных противников. В облике российских революционеров различимы черты самодержавной власти: они столь же жестоки и непримиримы, не сомневаются в своем праве решать за народ его судьбу» 2.
Грандиозная перестройка, связанная с отменой крепостного права, не только не могла изменить эти характеристики, она также активизировала Исаков Владимир Алексеевич — кандидат исторических наук, доцент Московского государственного открытого педагогического университета им. М.А. Шолохова.
94
радикальную тенденцию, поскольку радикалам представлялось, что в результате реформ ухудшается положение народа. Неизбежно вставала проблема будущего политического устройства в случае успешной революции. Свидетельством того, что процесс этот уже идет, было появление весной 1862 г. прокламации «Молодая Россия», в которой революционаризм проявился в крайних на тот момент формах; радикализм обогащался идеями, близкими к заговорщичеству. Помимо деклараций о неизбежности революции, допустимости и даже желательности кровавого насилия в ее процессе и после нее, требования о необходимости проявлять последовательность, прокламация содержала идеи, которые были устремлены в будущее. Характерно, что трактовка П.Г. Заичневским, основным автором прокламации, роли меньшинства в революции проецировалась и на последующие события. Это была установка «изменить радикально все» — при ведущей роли «небольшого кружка наших действительно передовых людей», которым будет «принадлежать инициатива». Исследователь жизни и взглядов Заичневского Б.П. Козьмин писал, что «революционной молодежи и руководящей ею революционной организации авторами “Молодой России” отводится первенствующая роль в революции. От них исходит инициатива восстания. Народ в перевороте играет главным образом пассивную роль» 3.
В прокламации отмечалось, что требуются тайные общества с принципом централизма, а общий смысл прокламации показывает, что они нужны для «насильственных переворотов». Заичневский ориентировал читателей на то, что после революции понадобится диктатура, и допускал «путь кровавых реформ», которыми «одними можно только что-нибудь сделать». Заявления о народном характере будущего правления (Национальное собрание, «республиканско-федеративный союз областей», решение общинами всех вопросов на местах, в том числе судебных и имущественных, некоторые другие порядки) противоречило тому значению, которое отводилось революционной партии после победы. Предполагалось, что она «станет во главе правительства», сохранит «теперешнюю централизацию, без сомнения политическую, а не административную, чтобы при помощи ее ввести другие основания экономического и общественного быта в возможно скорейшем времени. Она должна захватить диктатуру в свои руки и не останавливаться ни перед чем. Выборы в Национальное собрание должны происходить под влиянием правительства, которое тотчас же озаботится, чтобы в состав его не вошли сторонники современного порядка (если они только останутся живы)» 4. Очевидно, что последнее соображение, по сути, перечеркивало все построения о народном характере власти и таило в себе опасность тоталитарного режима. К такой формуле будущего устройства Заичневский шел отталкиваясь от характеристик революционной организации: конспиративной, централизованной, иерархически выстроенной, с жесткой дисциплиной. Этой организации Заичневский отводил роль решающей силы как в период борьбы, так и позднее, она была бы инициатором всех действий.
«Молодая Россия» произвела сильное впечатление на современников. Большинство радикалов не поддержало ее. Но были и те, кто воспринял ее как программу действий, и это меньшинство отличалось повышенной способностью к деятельности. Сам Заичневский после освобождения из Сибири проживал в разных городах Европейской России, и ему всегда удавалось найти последователей, которым он проповедовал свою программу, включая и ее часть относительно будущих действий революционеров, реализующих свою программу через государственную власть.
Теми же идеями были проникнуты теоретические искания ишутинцев. Они не оставили развернутых программных документов, но восстановление их взглядов возможно путем анализа следственных и судебных материалов, мемуаров. По словам В.Н. Черкезова, участника кружка ишутинцев, «Молодая Россия» была воспринята в этой среде как программа 5.
Пунктом, вокруг которого разворачивались искания, был вопрос о значении народных масс. Скорее всего неуверенность в готовности народа к
95
революции и созиданию привела к тому, что в проекте тайного общества В.Н. Шаганова говорилось, по показаниям А.П. Полумордвинова, о необходимости вооружения его членов, а самое главное о том, что «центр назначает или объявляет вооруженное восстание, когда придет к тому время» 6. Такая посылка была характерна для классического бланкизма с его верой в способность революционной элиты разрушить через государственный переворот старый порядок и декретировать новый. В России такой подход дополнялся глубокими сомнениями части социалистической оппозиции относительно творческих способностей народа.
Проблема отношения ишутинцев к народу не получила в историографии определенного разрешения. Э.С. Виленская утверждала, что «взгляд на революцию как одновременно решающую вопросы социально-экономического и политического преобразования и отрицание переворотов, осуществляемых без участия народа... составлял основу воззрений участников Ишу-тинского кружка». По ее мнению, вследствие разочарования в способности народа к борьбе «ишутинцы противопоставили революционной инициативе крестьянства инициативу революционной партии, которая должна увлечь за собой народ» 7. В трактовке Р.В. Филиппова, Н.А. Ишутин не желал иметь отношения к подобным предприятиям, не считая народ способным к революции, и поэтому отрицательно относился к политическому перевороту. Филиппов не согласен с Виленской в том, что ишутинцы хотели подменить народ партией, а революцию «элементами заговора» 8.
Это разногласие объясняется неопределенностью во взглядах самих ишутинцев. Но усиливавшейся тенденцией было неверие в народ. Г.А. Лопатин, хорошо знавший ситуацию, писал, что «схема так называемого каракозовс-кого заговора отводила на первое время самому народу очень мало места в насильственной перемене его участи», при том, что очевидны были причины, побуждавшие ишутинцев действовать, — сострадание народу 9. Много позднее событий их активный участник П.Ф. Николаев отмечал, что, «отрицая народ как активного деятеля, веря только в активную деятельность единиц для блага народа», ишутинцы «начертали себе программу захвата партией власти» 1(). Именно этот пункт — отношение к власти — являлся одним из ключевых показателей отношения к народу, веры или недоверия ему. Кому достанется власть: народу? или сами революционные деятели будут осуществлять ее в случае победы? Показания на суде и следствии дают некоторое представление по этому вопросу. О.В. Малинин говорил, что «составлялось общество “Организация” стайной целью ниспровергнуть правительство, захватить власть в свои руки и устроить государственность на социальных началах». Почти дословно повторяется эта формулировка в доносе И. Корево. Ишутин, П.Д. Ермолов, писал он, хотели «заведением обществ захватить правление в свои руки, чтобы осуществить другую цель — устроить государство на крайних социалистических началах». В таком же ключе говорил на следствии — Н.П. Петерсон. «Целью общества было разжечь народные страсти», «соединиться с поляками и таким образом ниспровергнуть существующий порядок, взять в свои руки правительственную власть и устроить порядок в России на социальных началах» и.
Такие устремления были свойственны лишь радикальной части ишутин-ской организации. Однако они существовали; но это не повлияло на вывод М.М. Клевенского о том, что «ишутинцы не добивались ни захвата власти, ни конституции». Он в другой плоскости видел их планы: после цареубийства «народ увидит, что у него есть заступники, явится народная революция, которая приведет к воцарению социализма». Филиппов, приведя сначала слова И.А. Худякова о том, что надо «в видах народного блага и общего спокойствия предупредить революцию снизу революцией сверху», делает противоречащий такой установке вывод, что для Худякова насильственный переворот силами меньшинства — «заведомо обреченное дело» 12. Исследования советского времени строилась на постулате о решающем значении народных масс в революционном процессе. Но заговорщикам развитие событий представлялось иным.
96
На суде и следствии некоторые участники ишутинского общества настойчиво проводили мысль, что намерения их были мирными, «общество нисколько не думало о политических переворотах», не собиралось «восставать против правительства», «все говорили только об улучшении быта рабочих, об устройстве ассоциаций и школ». Так же говорил и Ермолов, обвиненный Ко-рево в стремлении к захвату власти и систематическому истреблению правительства. Ясно, что это были попытки принизить решительность замыслов. Примечательно, что сам Ишутин, по показанию Черкезова, якобы говорил, что через заведение артелей общество стремилось к тому, «чтобы уничтожить верховное правление» и «возводить социализм». То есть средства предполагались мирные.
В обвинительной речи министра юстиции были перечислены все цели общества, от мирных до насильственных, и отмечено, что о «политическом устройстве» страны после низвержения правительства у участников кружка были «самые смутные понятия» в силу «низкой степени своего развития» |3. Действительно, помимо общей социалистической направленности и желания взять власть в свои руки, каких-ибо соображений о действиях революционеров после захвата власти в среде ишутинцев не высказывалось. Настороженное, недоверчивое отношение к народу подводит к мысли о чрезвычайном характере будущей власти, хотя слово «диктатура» не прозвучало.
В размышлениях о соотношении политического и экономического переворота ишутинцы склонялись к тому, что политические изменения опережали бы экономические. «Экономический переворот невозможен при неразвитости простого народа и при недостатке даже самых средств к развитию, — утверждал Каракозов. — А поэтому нужен прежде всего политический переворот, который доставил бы народу более материальных средств, без которых немыслимо народное образование; при таком только положении дела возможен становится и переворот экономический» |4. В литературе утвердилось представление, что такой подход разделял Худяков, а Ишутин стоял за иную очередность: сначала экономический переворот. Об этом писал в вводной статье к публикации материалов по покушению Каракозова А. Шилов, а позднее Филиппов. Но учитывая явное революционное нетерпение Ишути-на, его активную роль в распространении сведений о Европейском революционном комитете, желание произвести как можно больший эффект каким-нибудь шумным мероприятием, инициирующую роль в истории с внутренним подразделением организации — сверхконспиративным «Адом», трудно допустить, чтобы он был против использования захваченной политической власти как инструмента преобразований. Его же показания на следствии и суде неизбежно преследовали цель смягчить впечатление от тех фактов, в свете которых он, Ишутин, представал крайне радикальным деятелем. Поэтому он пытался отвести от себя все такого рода свидетельства. В доносе Корево есть слова о том, что «общество, желающее переворота, не может не быть революционным» 15. С этим трудно не согласиться, и это в полной мере относится к Ишутину. Примечательно, что и Филиппов пишет о «заговорщических планах Ишутина, который и в этом отношении проявлял крайнюю непоследовательность» |6. Обычная логика заговорщика чаще всего оборачивалась требованием политического переворота и лидерства революционной организации в политическом переустройстве, понимаемого как гарантия радикальных социально-экономических реформ.
Ишутинцы продолжили тенденцию, намеченную Заичневским, но говорить об их значительном вкладе в ее развитие не приходится. Значительно более предметными были соображения по этому поводу Нечаева. Он тоже не оставил развернутых программных положений, но то, что он высказал в разных сочинениях, особенно в последнем документе, известном под названием «Основные положения», свидетельствует о наличии продуманной в главных положениях схеме будущей власти. Движение к ней было неровным: от традиционно народнического признания способности народа организовать свою жизнь — до идеи диктатуры меньшинства. В № 1 «Народной расправы» он
4 «Вопросы истории» № 10
97
еще в анархическом ключе рассуждал о народе, который сам устроит свою жизнь «лучше, чем то может выйти по всем теориям и проектам, писанным доктринерами-социалистами, навязывающимися народу в учителя, а главное в распорядители». В таком же анархистском духе писал он и о борьбе со старым: «Окончательное разрешение нашего жизненного вопроса (т.е. окончательное разрушение государства) может быть совершено только сообща». Если в приведенных отрывках заметно теоретическое соответствие анархизму, то нечаевские взгляды на реализацию программных установок трудно перепутать с чьими-либо подходами: «Нужно ли говорить, что члены III отделения должны быть казнены самым мучительным образом и в числе самых первых»; необходимо, полагал он, «искоренить продажность современной русской науки и литературы вообще», «мы безотлагательно примемся за истребление его (царских. — В.И.) Аракчеевых. И вообще и прежде всего тех, которые окажутся наиболее мешающими нашему сближению с народом и нашей подготовительной работе» 17.
Подобная кровожадность заметна и во втором номере «Народной расправы», но уже не это является для нее определяющим. Становится ясным, что Нечаев хитрил, заявляя летом 1869 г., в разгар сотрудничества с М.А. Бакуниным, что вопросы будущего не для него. Зимой 1870 г. Нечаев уже не ощущал необходимости быть теоретическим единомышленником Бакунина и под заголовком «Главные основы будущего общества» появляются формулировки, невозможные несколько месяцев назад. По мнению Нечаева, «выход из существующего общественного порядка и обновления жизни новыми началами может совершаться только путем сосредоточения всех средств для существования общественного в руках нашего комитета и объявления обязательной для всех физической работы» 18. Этот пункт напоминает призывы Г. Бабефа к установлению такого социально-политического порядка, при котором вся власть сосредоточится в руках центрального революционного правительства, которое заставит сограждан быть счастливыми.
По воспоминаниям современников известно, что в кружке Нечаева в 1867—1868 гг. восторгались М. Робеспьером, зачитывались книгой Ф. Буо-наротти о заговоре Бабефа 19. Немало говорилось о нем в нескольких работах А.И. Герцена и Н.П. Огарева. Они пытались указать на опасность бабувистской схемы — «великой мысли в нелепой форме». Герцен определял ее суть емко и образно: «втеснение» «рабства общего благосостояния», «равенство арестантов», «крепостные благосостояния», «неизбежные полицейские меры» 20. Но радикалы не услышали этих предупреждений. В целом, восприятие проводимых Герценом и Огаревым идей — это отдельная тема. Пока же отметим, что в лице Нечаева мы имеем дело с наиболее радикальным революционным направлением.
Резкий поворот или возврат в сторону бланкистских установок подтверждается нечаевским решением ряда важнейших вопросов. О моменте революционного выступления он писал как стопроцентный бланкист, уверенный в праве и возможности революционного меньшинства решать судьбу страны: «В течение известного числа дней, назначенных для переворота...» На будущее Нечаев большое значение придавал действиям «конторы», по сути, оперативного государственного органа на местах, то есть все тем же революционерам. Утверждение, что контора должна состоять из избранных представителей народа, сводится на нет дополнительными оговорками, смысл которых в том, что все будет зависеть от целесообразности, определять которую будет опять-таки комитет, руководители революции. Такие заявления противоречили предыдущим. Нечаев уже сам набивался в «учителя» и «распорядители» народу, который, по его собственному недавнему заключению, «по природе и положению никогда не может быть» охвачен «никакою организацией» 21. Таким образом, Нечаеву более свойственно было революционное мышление в ткачевском, или, что то же самое, в бланкистском духе, нежели в бакунинском. Начало формирования такого мировоззрения относится к 1868 году.
98
При анализе нечаевских установок необходимо отделять общую революционную риторику от конкретных положений. В документе, завершившем его становление как заговорщика, сторонника жесткой централизации, — в «Основных положениях» 22 — много традиционных заявлений, без которых любая программа не была бы воспринята революционерами, не годилась бы даже для ознакомления. Но за общими словами пробивается тяга Нечаева к организации заговорщиков как основному инструменту переустройства мира после уничтожения старых порядков. «Убежденные, что при существующем положении нашей страны взрыв недовольных масс неизбежен, — писал он, — составляем общество для образования партии с целью изменения настоящего порядка как в политическом, так и в экономическом отношениях, т.е. учреждения социальной демократической республики на место царящего деспотизма и эксплуатации». Показательно, что создание партии ставит целью не только руководство ожидаемым «взрывом недовольных масс», но и «изменение настоящего порядка». Необходимость революционной партии диктуется тем, что на стороне реакции «громадная дисциплинированная организация деспотизма», вероятны попытки реванша и, следовательно, возникнет необходимость подавить реакцию. Очевидно, что это тоже задача заговорщиков после победы революции. При этом сторонники решительной борьбы и декретирования новых социальных устоев понимали террор по-разному. Заичневский был противником индивидуального террора в период борьбы, считая его помехой, преждевременным объявлением войны, распылением сил, но он признавал террор победившего государства. Нечаев выступал за насилие в любой момент.
К его выводам о настоятельной потребности иметь сильную организацию подводил и европейский опыт. Неудачи западного революционного движения он видел в отсутствии «сведущих и опытных людей», а поэтому «мы приступаем к организации новой партии, которая при благоприятных обстоятельствах не только возбудила [бы] и направила народное восстание, но которая сумела бы и смогла упрочить результаты, добытые революцией». Хотя в этом контексте говорится о связи с народным движением, не совсем понятно, что означают в «Основных положениях» слова «направила народное восстание». Есть ли это методичное постоянное руководство или всего лишь подталкивание народа к разрушительной деятельности? Более вероятен второй вариант. Роль народа ограничивается разрушением, после чего именно партия берет на себя задачу удержания и упрочения результатов революции. То, что фраза о демократической республике — всего лишь дань традиции, видно из следующего пассажа: «Революционная партия должна ввести все главнейшие основы нового общественного устройства». Затем «партия организует выбор представителей нации для составления конституционного устройства страны». К выборам допускаются лишь те, кого сочтет нужным партия. Нечаев подробно описывает государственную деятельность партии после победы революции. Основное «будет заключаться в организации и регуляризации работ. Государство разрешит вопрос о производительности или непроизводительности труда», распределит землю общинам, промышленность рабочим ассоциациям, займется воспитанием и образованием граждан. Каждый из перечисленных пунктов выдает в Нечаеве сознательного последователя Бабефа и бланкизма, с идеалом в виде казарменного коммунизма. Решающий потенциал для преобразований заключен в революционной партии, а не в народе.
По ходу изложения «Основных положений» Нечаеву все труднее удержаться в традиционных рамках революционной риторики (демократическая республика, свободное волеизъявление народа и т.д.). Источник власти, закона находится вне народных масс: «Когда пробьет желанный час народного освобождения, члены, основавшие общество, считают своей непременной обязанностью принять немедленно все необходимые гарантии как против интриг частных лиц, так и против ретроградных устремлений целых обществ различных местностей. Все попытки реакции повернуть к старому должны
99
быть парализованы, и население должно быть направлено всеми возможными средствами по пути революции» 23. Яснее, видимо, не скажешь. Нечаев допускает, что против революции могут пойти «целые местности», и он допускает применение всех средств для пресечения такого положения. Здесь нелишне вспомнить действия государства «диктатуры пролетариата» по подавлению народных выступлений, в частности антоновского движения на Тамбовщине.
В народе, таким образом, Нечаев не обнаруживал созидательных начал. Это, пожалуй, важнейшее отличие нечаевской программы от бакунинской, влекущее за собой целую логическую цепочку с тоталитарным государством в ее конце.
То, что Нечаев не был близок идейно Бакунину, тот увидел и сам. В 1870 г. старый революционер писал ему: «Вашим героем должен быть не Бабеф, и даже не Марат, а какой-нибудь Савонарола», «Вы увлеклись системою Лойолы и Макиавелли, из которых первый предложил обратить в рабство целое человечество, а другой создать могущественное государство, все равно монархическое или республиканское» 24. Таким образом, окончательное расхождение сопровождалось принципиальными разногласиями. Бакунин первым разглядел, хотя и не сразу, готовность Нечаева идти на любые деяния для достижения своих целей. Основным таким средством он видел революционную партию, действующую после победы революции насильственными, диктаторскими методами. Упоминание же Бакуниным Бабефа и Ж.-П. Марата свидетельствует о том, что Нечаев именно их называл своими героями в общении с ним. Видимо, во многом эти положения сформировались и под влиянием Ткачева.
Ткачев, изложивший в середине 1870-х годов свою революционную программу, сумел дальше своих предшественников развить все ее составляющие применительно к периоду после захвата власти. Его программа содержала не очень большой, но принципиально важный раздел о созидании нового общества. В качестве цели было названо достижение равенства как «самой существенной, самой характеристической черты будущего общества». Это предполагало уничтожение «учреждений, которые вносят в жизнь людей неравенство», и основание «учреждений, вносящих в нее начала противоположные», чтобы в итоге «изменить самую природу человека, перевоспитать его». Что же касается общины — самого существенного вопроса для русских революционеров, то, по мнению Ткачева, «при благоприятном исходе наша теперешняя община обратится мало-помалу в общину-коммуну». Диктатура революционного меньшинства «должна стремиться устранить из этой жизни (общины. — В.И.) ее обветшалые, враждебные коммунистическому прогрессу формы, заменяя их формами наиболее приспособленными к потребностям этого прогресса». Так же процесс пойдет и во всех сферах народной жизни, в которую меньшинство «вносит новые прогрессивно-коммунистические элементы» 25.
Откуда такая уверенность? Можно заметить, что революционная власть, по его мысли, вводила бы основания, противоположные существующим, и, похоже, этого было достаточно для Ткачева, чтобы считать их правильными.
Условия, в которых меньшинство будет реформировать страну, и принципы деятельности этого меньшинства ему ясны: «не рассчитывать на активную поддержку у народа», но все-таки «постоянно стремиться к расширению народного развития»; «эластичность, умение приспособляться к данному уровню народных потребностей и народного развития»; исходить из того, что для перевоспитания «потребуется работа многих поколений, многих десятков лет»; недостаточность «одного нравственного влияния»; «последовательные и постепенные реформы»; неверие «в чудодейственную силу правительственных приказов» и в возможность «декретировать» «какое-нибудь теоретическое начало в практическую жизнь». Все эти принципы преломлялись через центральный пункт программы Ткачева — насилие как средство борьбы и затем
100
созидания: «Обладая властью, меньшинство может заставить большинство переустраивать свою жизнь сообразно с идеалом наилучшего и наисправедливейшего общежития» 26.
Реализация этих принципов должна была проходить через ряд конкретных мероприятий. Меньшинство «должно окружить себя органами народного представительства, Народной Думы, и санктировать их волею свою реформаторскую деятельность». Указывая, таким образом, на лидирующее положение меньшинства и выражая уверенность, что так и будет, строя расчеты на служебной роли Думы, Ткачев предписывал революционным вождям активно пользоваться пропагандой. «Упрочив свою власть, опираясь на Народную Думу и широко пользуясь пропагандой, революционное государство осуществит социальную революцию рядом реформ в области экономических, политических и юридических отношений общества», — писал Ткачев, подчеркивая постепенность преобразований, обеспечивающую необратимость процесса, финалом которого будет «постепенное ослабление и упразднение центральных функций государственной власти». Почти идиллический характер совершаемых сдвигов по формуле Ткачева содержит, однако, признаки все того же жесткого давления меньшинства на массы. Предполагается «постепенное устранение физического, умственного и нравственного неравенства между людьми при посредстве обязательной системы общественного, для всех одинакового, интегрального воспитания» и «внесение в практическую рутину единообразных руководящих начал» 27.
Не исключено, что Ткачев был знаком с соответствующими положениями программы О. Бланки о несамостоятельности народных масс и роли элиты, которые патриарх заговорщичества развил в тезис о «переобучении масс» после революции, выдвинутый со всей решимостью в работе «Коммунизм — будущее общество» 28. Но Ткачев мог сделать эти выводы и самостоятельно или под влиянием Бабефа. В любом случае подобные суждения наводят на мысль о жестко контролируемом обществе, которое получило определение «казарменный коммунизм», и Ткачев не остановился бы, как писал Козьмин, «перед необходимостью навязать народу ту форму новой организации общественных отношений, которую он признавал целесообразной и необходимой в интересах народа» 29.
Свойственная построениям Ткачева логическая последовательность привела его к признанию насилия системообразующим принципом в процессе будущего социалистического созидания. Это было свойственно и большевистским мероприятиям не только в первое время после Октябрьского восстания, но и в дальнейшем, в ходе реализации сталинских планов. Очевидна генетическая преемственность от выводов Ткачева к большевизму.
В этом направлении ориентировала руководителя большевиков и народовольческая схема. Заговор, планируемый народовольцами, имел своей целью свержение старого режима, последующее овладение рычагами правления и установление новой власти. Еще со времени Липецкого съезда основным пунктом программы являлось «требование изменения существующего государственного строя в том смысле, чтобы власть в государстве была передана самому народу путем организации представительных политических учреждений» 3(). Тем не менее характер этой новой власти был не совсем ясен, что и отразилось в историографии еще с дооктябрьского периода, когда авторы разной идеологической принадлежности давали оценку этому программному пункту 31. Неопределенность исходила уже из двух предполагаемых путей переворота: революционного (в смысле масштабного восстания) и заговорщического. Далее должен был последовать в соответствии с программой немедленный созыв Учредительного собрания и «передача ему власти Временного Правительства, созданного революцией или заговором» 32.
Теоретическая нацеленность на народовластие, выразившаяся в идее Учредительного собрания, не сняла, как видно, проблему переходной власти. Более того, это обстоятельство создало некоторое теоретическое противоречие: «немедленный созыв» представительного органа и деятельность уже
101
существующего Временного правительства. Что оно должно было осуществить? Не допустить реставрации старых порядков невозможно без насильственных действий: придется, как писал Лавров, «парализовать его (Временного правительства. — В.И.) противников, уничтожить бесчисленные попытки честолюбцев всех сортов воспользоваться отсутствием прежнего правительства» 33. Помимо этого, как минимум, предстоит обеспечить процедуру созыва Учредительного собрания, что означало разработку соответствующих положений, контроль за выборами, поддержание порядка в стране.
Подобные меры под силу лишь очень сильной и хорошо организованной власти. Народовольцы не употребляли понятие «диктатура», но она вытекала из совокупности обстоятельств. Трудно представить, чтобы подобная власть допустила перевес на выборах в пользу противников революции. Народовольцы рассматривали весной 1880 г. и такой вариант. Корба писала в воспоминаниях: «Между прочим, обсуждался случай, как поступить партии, если народ окажется недостаточно подготовленным, чтобы оценить блага республиканского правления, и учредительное собрание вновь восстановит свергнутое партией самодержавие». На этот случай имелось «единогласное решение членов комитета: “... ни в коем случае не нарушать и не умалять верховной власти учредительного собрания, а следовательно, признать даже царское правительство... если оно будет восстановлено учредительным собранием, но сохранить за партией право пропаганды республиканской идеи и это право отстаивать всеми доступными партии средствами”» 34. Последняя оговорка о «всех доступных средствах», похоже, перечеркивала предыдущее признание народной воли. Такая редакция допускала и применение насилия.
Часть народовольцев уже тогда отдавала себе в этом отчет и готова была пойти против воли Учредительного собрания. Участник событий А.И. Зунделевич считал, что в случае восстановления царской власти решением Учредительного собрания «идейное меньшинство вправе было бы вести революционную борьбу против воли большинства» 35. Отражением таких настроений было желание упредить подобное развитие событий: при обсуждении вариантов действий после успеха заговора допускался и прямой «захват власти». Об этом писал в известной записке Тихомиров в 1889 г.: «Первоначально преобладающая идея “Народной воли” была идея заговора с целью низвержения правительства и созыва учредительного собрания или же, смотря по обстоятельствам, захвата власти» 36. Программа партии, как отмечалось, эту идею содержала в уже смягченном варианте: захват власти и последующая передача полномочий Учредительному собранию. Необходимо учитывать, что Тихомиров писал о процессе обсуждения, а не об окончательной редакции.
Допущение прямого захвата власти означало, что народовольцы сознавали неготовность народа к реальному отправлению власти через представительный орган, но ими владели их собственные догмы, которые изживались с трудом. Это отразилось в позиции Желябова, которую охарактеризовал М.Г. Седов: «Желябов, как и бланкисты, думал, что конспиративная революционная организация может захватить власть путем заговора. Захватить власть менее сложно, чем использовать ее. Вот отсюда-то и начинается отличие Желябова-бланкиста от Желябова-народовольца» 37.
Известная двойственность при рассмотрении вопросов, связанных с характером будущей власти, когда заметно одновременно и желание оставаться в русле народовластия и понимание, что, возможно, придется принимать всю полноту власти на себя, — сохранялась практически все время. В № 6 «Народной воли», уже после цареубийства, в октябре 1881 г., утверждалось, что «государство должно быть народом, организованным для общественных целей, для России это особенно необходимо». В следующем же номере допускался вариант, когда партия передаст государственную власть «на худой конец» в руки «революционных представителей народа» 38, то есть, скорее всего, оставит за собой. Это последнее предположение подтверждается Н.Ю. Ашенбреннером, который полагал, что именно из членов ИК должно было бы составиться Временное правительство» 39. С.С. Волк также отметил
102
это противоречие: согласно программе Исполнительного комитета устройство будущего общества вверялось «Учредительному собранию, действующему по инструкции избирателей», а по «Программе рабочих, членов партии “Народная воля”» упор делался «на деятельность Временного правительства, избранного из рабочих или из преданных народу лиц» 40.
Последующее движение народовольческой мысли по этой проблематике также было противоречивым. В 1882 г. партийный орган рассмотрел два варианта действий после политического переворота. При первом допускалось даже санкционирование «экономического равенства» «захватившим власть временным правительством». По второму, «если обстоятельства сложатся менее благоприятно... временное правительство, рядом с политическим освобождением народа, рядом с установлением новых политических учреждений, производит экономический переворот», а затем последует созыв Земского собора, где уже «освобожденные политически и экономически» «истинные представители народа» начнут осуществлять «народную волю» 41. Разница в том, что во втором случае значительный объем политических преобразований должен быть произведен все тем же временным правительством еще прежде решений Земского собора. Но в обоих случаях значение временного правительства велико, и его существование не могло быть кратким. Тихомиров писал о «сколько-нибудь продолжительном удержании власти», чтобы в лице «победоносного временного правительства явиться на помощь народной революции», «революционизировать народные массы и организовать их власть».
При всех колебаниях по этому вопросу ясно, что выбор заговорщической тактики усиливал, как и у предшественников, тяготение к длительному удержанию власти Временным правительством. Инертность народа усиливала эту тенденцию. По мнению О.А. Будницкого, «слова о возможном народном восстании, о переустройстве самим народом своей жизни на социалистических началах выглядят скорее ритуальными заклинаниями, данью народнической традиции».
Масштаб задач, которые должны были встать перед этой властью, делает весьма обоснованными предположения о ее диктаторском характере. Даже рассуждения о передаче власти народу содержат подтекст, выдающий сомнения. Тихомиров писал, что Временное правительство «организует народ временно и лишь настолько, насколько его самодержавие может быть осуществленным при таких условиях», — то есть о полном народовластии речи быть не может, поскольку предвидится лишь некая степень готовности народа к отправлению властных функций. Видимо, речь идет о высшем органе. Что же касается организации местной жизни на принципах самоуправления, то здесь Тихомиров более оптимистичен: «В народных понятиях и привычках достаточно элементов для успешной организации его сил», «крестьянство умеет устроить свое самоуправление, умеет принять в мирское владение землю и общественно ею распоряжаться. Временное правительство не имеет тут нужды ни приневоливать народную массу, ни учить ее. Оно только помогает ей с чисто внешней стороны». Таким образом, Тихомирова устраивала формула власти, по которой в течение долгого времени революционеры в лице Временного правительства контролировали бы центральную власть или представляли ее, а народ устраивал бы самоуправление.
Первоначальные экономические и политические преобразования новой центральной власти имели бы общедемократический характер. Но, как считал Тихомиров, последующая «социалистическая организация страны декретами временного правительства — невозможна» 42. Для этого должно было вступить в действие представительное учреждение, отражающее волю народа: Учредительное собрание или Земский собор.
Для народовольцев была очевидна необходимость ликвидации самодержавия и установления власти, которая решила бы социально-экономические проблемы в социалистическом ключе. Заметное тяготение к формуле власти партии или меньшинства объясняется теми же причинами, что и разработка заговора в целом, — неверием в сочувствие народа, желанием оградить его
103
от влияния враждебных сил и убеждением, что революционная власть способна принести благо народным массам. В этом пункте народовольцы выступили продолжателями тенденции, заложенной Заичневским и развитой Ткачевым.
Объяснение того факта, что в течение длительного периода радикальные революционеры-социалисты неизбежно подходили к варианту диктаторской власти, кроется в условиях российской действительности: невозможности легальной оппозиции и, как следствие, необходимости действовать через заговор 43. Это выдвигало на первый план проблему централизованного революционного руководства, что накладывало отпечаток и на будущую власть. Инертность народных масс усиливала эту тенденцию, а характер самой самодержавной власти подсказывал, что в России реальна в тот период была лишь централизованная власть, строящая свои действия на насилии. Значение имело и то, что разрабатывали эти положения люди идейно убежденные и поглощенные единственной страстью — борьбой, в ходе которой происходила нравственная деформация, первым признаком чего было обесценение человеческой жизни.
Примечания
1.	См.: БОНЧ-БРУЕВИЧ Вл. Библиотека и архив РСДРП в Женеве. — Красная летопись, 1932, № 3(48), с. 112-113.
2.	См.: Отечественная история, 1999, № 1, с. 11.
3.	КОЗЬМИН Б.П. П.Г. Заичневский и «Молодая Россия». М. 1932, с. 104.
4.	ЗАИЧНЕВСКИЙ П.Г. «Молодая Россия». В кн.: Революционный радикализм в россии: Век девятнадцатый. М. 1997, с. 144—148.
5.	Красный архив, 1926, № 4 (25), с. 223.
6.	Покушение Каракозова. Стенограф, отчет по делу Д. Каракозова, И. Худякова, Н. Ишутина и др. Т. 1. М. 1928, с. 206.
7.	ВИЛЕНСКАЯ Э.С. Революционное подполье в России. М. 1965, с. 384, 464.
8.	ФИЛИППОВ Р.В. Революционная народническая организация Н.А. Ишутина — И.А. Худякова. Петрозаводск. 1964, с. 77, 78, 188—189.
9.	Герман Александрович Лопатин (1845—1918). Автобиография. Показания и письма. Статьи и стихотворения. Пг. 1922, с. 177.
10.	Социальный вопрос. Казань. 1888, с. 137.
11.	Покушение Каракозова. Т. 2. М.-Л. 1930, с. 9; Красный архив, 1926, № 4 (17), с. 100; ГАРФ, ф. 272, on. 1, д. 15, л. 342-343.
12.	КЛЕВЕНСКИЙ М.М. Ишутинский кружок и покушение Каракозова. М. 1928, с. 28; ФИЛИППОВ Р.В. Ук. соч., с. 139, 145.
13.	Покушение Каракозова. Т. 2, с. 67, 17, 119, 270—271.
14.	ГАРФ, ф. 272, on. 1, д. 12, л. 40.
15.	Красный архив, 1926, № 4 (17), с. 102.
16.	ФИЛИППОВ Р.В. Ук. соч., с. 103.
17.	Записка Семена Серебрякова о Нечаеве. — Каторга и ссылка, 1934, № 3 (112); Историко-революционная хрестоматия. Т. 1. М. 1932, с. 40—41.
18.	Историко-революционная хрестоматия. Т. 1, с. 41. Ю.М. Стеклов в примечаниях к публикации записки Серебрякова назвал Нечаева на основании этой статьи бланкистом (с. 50).
19.	РАЛЛИ 3. Сергей Геннадьевич Нечаев. — Былое, 1906, № 3, с. 137.
20.	ГЕРЦЕН А.И. Соч. в 30 тт. Т. 16. М. 1959, с. 241.
21.	Революционный радикализм в России, с. 262—265, 235—236.
22.	Цит. по: РУДНИЦКАЯ Е.Л. У истоков «Общества Народного Освобождения» и организационного оформления русского бланкизма. — История СССР, 1986, № 6, с. 27—28.
23.	Там же.
24.	Цит. по: ПИРУМОВА Н.М. Бакунин или С. Нечаев? — Прометей, вып. 5. М. 1968, с. 175.
25.	ТКАЧЕВ П.Н. Соч. в 2 тт. Т. 2. М. 1976, с. 94, 96, 164, 167. Положения, разработанные Ткачевым, обнаруживаются и в документах «Общества народного освобождения». Например, там тоже сказано о «политическом и экономическом равенстве» (Революционный радикализм в России, с. 376).
26.	ТКАЧЕВ П.Н. Соч. Т. 2, с. 167, 96, 116, 304, 149, 152, 147.
27.	Там же, с. 97, 96, 97, 151.
28.	MUNSTER A. Introduction. In: BLANQUI L.A. Oeuvres completes. T. 1. Edition Galilee. 1977, p. 39. -
104
29.	КОЗЬМИН Б.П. П.Н. Ткачев и революционное движение 1860-х годов. М. 1922, с. 189.
30.	Архив «Земли и воли» и «Народной воли». М. 1930, с. 241. Объяснения С.Г. Ширяева о Липецком съезде.
31.	ГРИГОРОВИЧ С. Социализм и борьба за политическую свободу. Лондон. 1898, с. 42; СПИРИДОВИЧ А.И. Революционное движение в России. Вып. 2. Пг. 1916, с. 2. Оба автора, первый эсеровского направления, второй — охранительного, полагали, что после захвата власти последует передача ее народу. Однако С.Г. Сватиков считал, что сначала революционная власть реализует многое из своей программы и лишь затем передаст власть (СВАТИКОВ С.Г. Общественное движение в России. 1700—1895. Ростов-н/Д. 1905, с. 100). 32. Литература партии «Народная воля» (Л ПН В). М. 1930, с. 86.
33.	ЛАВРОВ П.Л. Избр. соч. Т. 3. М. 1934, с. 352.
34.	ПРИБЫЛ ЕВА-КОРБА А.П. «Народная воля». Воспоминания. О 1870—1880-х гг. М. 1926, с. 56.
35.	ИОХЕЛЬСОН В.И. Первые дни «Народной воли». Пг. 1922, с. 17—19.
36.	КАНТОР Р.Н. К истории революционного движения 1870—1880 гг. (неизданная записка Льва Тихомирова). — Каторга и ссылка, 1926, № 3, с. 121.
37.	СЕДОВ М.Г. Героический период революционного народничества. М. 1966, с. 161 — 162. 38. ЛПНВ, с. 201, 231.
39.	АШЕНБРЕННЕР М.Ю. Военная организация «Народной воли». М. 1924, с. 97.
40.	ВОЛК С.С. Народная воля. М.-Л. 1966, с. 206.
41.	ЛПНВ, с. 247.
42.	ТИХОМИРОВ Л. Чего нам ждать от революции. — Вестник «Народной воли», № 2, 1884, с. 255, 256, 254.
43.	История классического заговорщичества — бланкизма — чрезвычайно показательна в этом плане. После смерти Л.О. Бланки в январе 1881 г. его единомышленники, получившие, благодаря амнистии, возможность возвратиться во Францию и действовать там легально, весьма быстро, на протяжении 1880—1890-х годов, совершают идейную эволюцию и, по сути, становятся легальной оппозицией с левого фланга. Большинство бланкистов вливается в социалистическую партию. Хранящиеся во французском Национальном архиве документы свидетельствуют, что бланкисты собирались на митинги, отмечали годовщины смерти Бланки, пропагандировали антибуржуазные и социалистические лозунги, вели агитацию среди молодежи, но все это — в рамках буржуазных свобод. За ними продолжала следить полиция, не вмешиваясь при этом в их деятельность. В результате революционаризм потускнел и в основном сошел на нет (Archives nationales. F 7. Boite 12886).
Российские радикалы были лишены такого преимущества. В их показаниях на следствии и суде временами проскальзывала, теряясь среди других соображений, естественная мысль: при наличии возможности действовать легально, они бы предпочли этот путь, а не заговорщическую и террористическую деятельность. Пожалуй, наиболее внятно высказал эту мысль А.И. Михайлов, один из лидеров народовольчества, который говорил, что его товарищи «единодушно высказались за предпочтительность мирной идейной борьбы, но тщетно они напрягали свои умственные силы, чтобы найти при существующем строе какую-нибудь возможность легальной деятельности. Таких путей не оказалось... Тогда избран был революционный путь» (Процесс 20-ти народовольцев в 1882 году. Ростов-н/Д. 1906, с. 68). Подтверждением такого вывода были события второй половины 1850-х годов, когда возникшее в Харькове под влиянием герценовской пропаганды небольшое тайное общество решилось действовать революционно, и даже замышлялось цареубийство. К 1858 г. оно прекратило свою деятельность в силу расширявшихся возможностей действовать легально (подробнее см.: КОЗЬМИН Б.П. Харьковские заговорщики 1856—1858 гг. Харьков. 1930, с. 7, 35, 60, 14, 67—70). Но это не спасло участников кружка. Последовали аресты. Судили, по сути, за намерения, а не за действия. Власть оказалась не в состоянии понять и оценить наметившуюся тенденцию.
Институт заложничества на Кубани и Черноморье в 1920-1922 гг.
А.А. Черкасов
В истории России XX в. имеется немало трагических, малоизученных страниц, одна из которых — введение большевиками института заложничества на Кубани и Черноморье в начале 1920-х годов. Кубань и Черноморье не являлись первыми территориями, где было применено заложничество в России, так как с лета 1918 г. до весны 1920 г. на этих территориях находились различные антибольшевистские силы, такие как Вооруженные силы Юга России, Комитет освобождения Черноморской губернии, полуавтономная от белогвардейцев Кубанская рада. В результате на территорию будущего Краснодарского края большевики пришли уже с испытанным и многократно проверенным, начиная с 1918 г., институтом заложничества.
Институт заложничества в России был официально введен сразу после Октябрьской революции 1917 года. Этот шаг был вызван объективной слабостью большевиков, не имевших ни значительной поддержки населения, ни реальной экономической программы, ни грамотных специалистов для проведения внутренней и внешней политики. Удержать власть в своих руках большевикам было чрезвычайно трудно и они централизовали карательную политику, одним из средств которой стал институт заложничества.
Первым документом, регламентирующим взятие в заложники на территории Кубани и Черноморья, можно считать телеграмму ВЧК от 10 августа 1920 г. к населению Кубанской и Терской областей, Ставропольской губернии и Черноморского побережья. В этом документе Всероссийская чрезвычайная комиссия сетовала на деятельность бело-зеленых повстанцев, которые начали захватывать станицы и оружие, истреблять советских работников. К борьбе с повстанцами ВЧК призвала все трудовое население Кубани и Черноморья, которое должно было: сообщать военным властям о месте нахождения и численности бело-зеленых отрядов; принимать непосредственное участие в боях с повстанцами; сообщать обо всех подозрительных лицах, скрывающихся в станицах; своевременно сообщать обо всех проявлениях бело-зеленого повстанчества.
В случае невыполнения требований ВЧК население ожидала «беспощадная расправа»: станицы и аулы, которые укрывали бело-зеленых, должны были быть уничтожены, а взроодое население расстреляно; лица, оказывающие то или иное содействие повстанцам, — расстреляны; родственники
Черкасов А.А. - кандидат исторических наук. Сочи.
106
повстанцев, взятые на учет, в случае продолжения повстанчества арестованы и расстреляны. В случае массовых выступлений станиц и городов ВЧК грозила красным классовым террором, уничтожением за каждого убитого красноармейца или советского работника сотен лиц, «принадлежащих к буржуй-ным слоям» *.
9 марта 1921 г. член Реввоенсовета IX Кубанской армии Эпштейн санкционировал взятие заложников в 20 населенных пунктах Кубанской области. В Славянском отделе заложников планировалось взять в станицах Ново-ни-жестебиевской, Старо-джермовской, Степной и Ивановской. В Ейском отделе — в Ейске и станицах Новоминской, Староминской, Албанской. В Майкопском отделе — в Майкопе и в станице Кубанская. В Баталпашинском отделе — в Баталпашинске и станице Темнолеской. В Кавказском отделе — в станицах Усть-Лабинской и Тихорецкой. В Краснодарском отделе — в станицах Эри-ванской, Баканской. Ключевой, Мартанской, Бжедуховской и Кущевке 2.
Спустя неделю Революционным военным советом IX Кубанской армии и Кубано-черноморским областным исполкомом было утверждено взятие заложников, что нашло свое отражение в секретном приказе № 393 от 15 марта 1921 года. В документе, в частности, отмечалось:
«С прекращением Гражданской войны вся Кубань приступила к мирному строительству. Все честные крестьяне и казаки, во исполнение постановления 8-го Всероссийского Съезда Советов, занялись энергичной подготовкой посевной кампании. Но некоторые элементы из кулацкого населения в своих мечтах о возврате помещика и капиталиста к власти вместо того, чтобы заниматься мирным созидательным трудом, сознательно поддерживают белозеленых бандитов, нападающих на мирные станицы и на одиночно следующих красноармейцев и советских работников.
Эта поддержка путем снабжения бандитов продовольствием, предоставлением убежища, поддержанием связи способствует размножению банд, успешности их к разрушительной работе.
РВС и КЧО ИКС приказывает:
1)	начдивам и военкомдивам и командиру Кубанской отдельной стрелковой бригады (в пределах их районов) и отдельским исполкомам, по взаимному соглашению, немедленно взять из станиц, хуторов и аулов, оказывающих поддержку бело-зеленым бандитам, заложников из кулацких элементов;
2)	широко оповестить население станиц и хуторов, что в случае убийств или ограбления красноармейцев и советских работников будет расстреляна часть заложников станиц, хуторов и аулов, в районе которых произошло преступление;
3)	расстрел заложников производить по совместному единогласному решению начдивов, военкомдивов или комбрига Кубанской и отдельских Предисполкомов.
В случае разногласия, этим лицам обращаться в Реввоенсовет 9 и Облисполком для получения окончательного решения;
4)	о каждом случае расстрела заложников и причин, вызвавших это, широко извещать население, немедленно донося Реввоенсовету 9 и Облисполкому.
Приказ ввести в действие по телеграфу» 3.
Данный документ был подписан временно командующим IX Кубанской армией Чернышевым, членом Реввоенсовета Эпштейном, заместителем председателя облисполкома Галактионовым и временно исполняющим дела начальника штаба Генерального штаба Кондратьевым.
В тот же день под грифом «совершенно секретно» РВС IX Кубанской армии и Кубано-черноморский облисполком издали приказ № 394, в котором конкретизиррвали санкцию Эпштейна на взятие заложников от 9 марта 1921 года. В приказе отмечалось:
«1. Немедленно по получении сего приказа на местах взять в качестве заложников, в числе от 5-ти до 10-ти человек, лиц из кулацких элементов и вообще враждебно настроенных против Советской власти в следующих горо
107
дах и станицах: Ново-Нижестеблиевской, Старо-Джерневской, Степной, и Ивановской Славянского отдела, гор. Ейска, Албанской, Новоминской и Староминской — Ейского отдела, Кубанской и гор. Майкопа — Майкопского отдела, гор. Баталпашинска и Темнолесской — Баталпашинского отдела. Усть-Лабинской и Тихорецкой — Кавказского отдела, Эриванской, Баканской, Ключевой, Мартанской, Бжедуховской и Кущевки — Краснодарского отдела.
2.	Заложников содержать в отделениях особого отдела армии на местах или в местных отдельских чрезвычайных комиссиях, где указанных отделений не имеется.
3.	О каждом вынесенном смертном приговоре и о причинах его вызвавших немедленно, по выяснении, доносить телеграфом в Реввоенсовет армии и Кубчерисполком.
4.	Приговор должен приводиться в исполнение через 48 часов после его вынесения, если за это время не последует особого распоряжения Реввоенсовета армии и Облисполкома о его приостановлении» 4.
Таким образом, на территории Кубанской области только приказом № 394 было санкционировано взятие в заложники от 100 до 200 человек.
После издания приказов № 393 и № 394 можно предположить, что местные органы власти увлеклись взятием заложников. Так, несмотря на то, что в Кавказском отделе бело-зеленых отрядов в марте замечено не было, началась активная подготовка к взятию заложников в станицах Тифлисской, Казанской, Кавказской, Новобекешовской, Тихорецкой, Новопокровской и Темижбенской 5.
На территории Кубанской области был распространен формуляр, указывавший, кого, в каком количестве необходимо брать в заложники. В рекомендации отмечалось, что заложником должен быть человек не старше пятидесяти лет, пользующийся авторитетом среди кулацкого населения, а также представители семей, являющихся противниками советской власти, ушедших с Врангелем или в бело-зеленые банды, активно способствующих белозеленым и сознательно ведущим антисоветскую пропаганду. Всех взятых заложников с точными списками под усиленным конвоем надлежало препроводить в гарнизонную тюрьму станицы Славянской.
После взятия заложников предлагалось широко оповестить население станицы, что в случае продолжения выступления банд, а также и отдельных лиц из населения вплоть до убийства советских работников, все взятые заложники будут беспощадно расстреляны 6.
С целью упорядочить процесс взятия заложников Кубано-черноморской военной и гражданской администрацией был издан приказ № 675-1131 -оп от 3 мая 1921 года. В этом приказе РВС IX Кубанской армии и Кубчероблис-полком объясняли, что в дополнение и изменение своих приказов от 15 марта за № 393 и № 394, Реввоенсовет и Кубано-черноморский областной исполнительный комитет советов приказывают:
1)	право взятия заложников предоставить исключительно начдивам и военкомдивам, командирам и военкомам 39-й и 22-й стрелковых бригад (в пределах их районов), причем о взятии заложников немедленно доносить в РВС, с копией облисполкому;
2)	все иные органы власти на местах, как военные, такчи гражданские (не упомянутые в п. 1 настоящего приказа), в случае обнаружения фактов взятия ими заложников, привлекались суду по законам военного времени;
3)	все ранее изданные приказы о заложниках, за исключением приказов № 393 и № 394, аннулировались.
Приказ был введен в действие по телеграфу, его подписали командующий IX Кубанской армией Левандовский, член Реввоенсовета Эпштейн, председатель Кубчероблисполкома Ян Полуян и временно исполняющий дела начальника штаба Генерального штаба Кондратьев 7.
Спустя четыре дня после последнего дополнения к приказам о заложниках РВС и облисполком расширили рамки проведения репрессий. В приказе № 693 от 7 мая 1921 г. отмечалось:
108
«Наглость бандитов не прекращается. Решив раз и навсегда положить конец бандитизму и вывести окончательно эту заразу, выполнение и развитие ранее отданных приказов (№ 393, 394 и 675-1131-оп) Революционный Военный Совет IX армии и Кубанско-Черноморский Областной Исполнительный Комитет Советов приказывают:
Кроме заложников из кулацкого элемента и враждебно настроенного против Советской власти населения, в нужных целях применять репрессии к семьям бандитов, предоставив для применения таковых лицам, указанным в пункте 1 приказа № 675-1131-оп.
Приказ ввести в действие по телеграфу» 8.
Данный документ стал одним из последних приказов, регламентирующих порядок взятия в заложники на Кубани и Черноморье. В дальнейшем изменений в методах его проведения не происходило.
Таким образом, за сравнительно небольшой хронологический период нормативная база по взятию в заложники претерпела многочисленные изменения и распространилась в том числе на женщин и детей.
С эволюцией нормативной базы происходило изменение и в проявлениях взятия заложников. За период до марта 1921 г. взятие в заложники на Кубани и Черноморье происходило самочинным путем. Право на взятие имели все советские органы, включая местные станичные ревкомы. Заложников, если в населенном пункте не имелось арестного дома, отправляли в Краснодарский концентрационный лагерь.
Первые акции взятия заложников на территории Кубани и Черноморья можно датировать июнем—июлем 1920 г., то есть практически спустя 4 месяца после установления советской власти. Большевики отреагировали заложничеством на дезертирство мобилизованных в Красную Армию казаков. Сводка ГубЧК отмечала, что после взятия заложников из числа родственников и конфискации их имущества казаки стали возвращаться обратно 9.
16 января 1921 г. на Кубани и Черноморье были созданы еще два концентрационных лагеря в Новороссийске и Армавире. По всей вероятности там же осуществлялись казни заложников. Этому есть косвенные подтверждения. Так, в период с лета 1920 до зимы 1920—1921 гг. в Краснодарском концентрационном лагере количество заключенных колебалось от 100—120 до 800 человек. В январе 1921 г. это количество составило 511 заключенных. Самой малочисленной категорией, составляющей 5%, были «торговцы, мелкие спекулянты и элемент, не занятый общественным трудом». На втором месте были бывшие военнослужащие Добровольческой армии — 17—20% находящихся в заключении. И самой большой категорией были заключенные, направленные в концлагерь приказами № 16 и 186, а также осужденные разными судебными органами. По данным на февраль 1921 г. за предшествующие ноябрь, декабрь, январь в лагерь прибыли 2805 человек. Убыли по амнистии, окончанию срока наказания и освобождению 1574 человека. По состоянию на январь оставалось 511 заключенных ,0. Если предположить, что до ноября заключенных в лагере вообще не было, то количество расстрелянных будет равняться 720 заключенным.
В мае 1921 г. заложничество принимает огромные масштабы. Телеграмма ВЧК доносила, что на территории Армавирского отдела «кулачество терроризировано в связи с массовыми расстрелами заложников в ответ на налеты бандитов». Это косвенно повлияло и на сдачу кубанскими зажиточными крестьянами и казаками продналога 11.
В мае бело-зеленое движение на Кубани и Черноморье расширялось. По состоянию на 1 мая 1921 г. согласно боевому расписанию бело-зеленых отрядов в тылу IX Кубанской армии в Кубано-черноморской области находилось 50 бело-зеленых отрядов общей численностью 1756 штыков, 2774 сабли, на вооружении которых имелся 51 пулемет ,2. В руководстве повстанческого движения преобладали: казачьи офицеры среднего командного состава (сотник, хорунжий, подхорунжий) — 20 отрядов, старшие офицеры (полковник, есаул) — 13 отрядов и младший командный состав (вахмистры, урядни
109
ки) — 1 отряд. Имелось также 16 отрядов неизвестного командования. Средняя численность бело-зеленого отряда достигала 100 чел., на вооружении которых был 1 пулемет.
В первой декаде мая произошло резкое увеличение повстанческого лагеря за счет присоединения мобилизованных повстанцами казаков. В Лабинском районе Армавирского отдела численность повстанцев резко увеличилась, составив 1 тыс. сабель под командованием казачьих офицеров Озерова и Пономарева. В Баталпашинском отделе численность повстанцев достигла 2 тыс. бойцов ,3.
Социальный состав членов бело-зеленого движения был следующим: казаки, составляющие подавляющее большинство, офицеры, а также зажиточные хозяева, как из казаков, так и из крестьян 14.
В начале мая зеленая армия есаула Ропотова была переименована в Народную армию, и ее возглавил полковник Серебряков (Даутоков). Численность армии достигала 3 тыс. бойцов. В состав Народной армии вошли повстанческие отряды не только Баталпашинского, но и Майкопского и Краснодарского отделов Кубанской области. В течение мая армия провела несколько нападений на населенные пункты, заняла станицу Невинномысскую и сильно потрепала в боях одну из бригад РККА. Однако 17 мая брошенная против Народной армии 22-я стрелковая дивизия РККА разгромила повстанцев и пленила ее командира. Позднее на основе частей Народной армии была создана Кубанская повстанческая армия ,5.
Дестабилизация обстановки в регионе привела к тому, что большевики объявили область на военном положении. Резкое увеличение повстанчества сыграло главную роль в систематизации применения института заложничества. Однако именно политика расказачивания способствовала формированию повстанческого движения на Кубани и Черноморье.
Наряду с применением заложничества, советская власть прибегла и к амнистии членов бело-зеленого движения. Амнистия была назначена на 1 сентября 1921 г., однако широкомасштабной сдачи не произошло. Для подавления повстанчества в регион прибыл командующий Первой конной армии С.М. Буденный. В приказе № 1 от 28 сентября 1921 г. говорилось: «За последние дни, выгнанные Красной армией из лесов и камышей бело-зеленые бандиты, распространились по Краснодарскому отделу. Своими отдельными группами и агентами они пытаются проникнуть в станицы, хутора и аулы. Зная, что после первого сентября последнего срока объявленной амнистии бело-зеленым, им не будет пощады, они сейчас решили действовать на провал. Приближающееся зимнее время, когда все равно пропадать придется в лесах, горах и камышах, еще более толкает их на безумные авантюры. Жалкой кучкой отпетых контрреволюционеров, бандитов-головорезов они пытаются мутить станичников и восстанавливают их против Советской власти.
Дав полную возможность всем раскаявшимся, всем обманутым возвратиться к мирному труду, Советская власть решила сейчас раз и навсегда покончить с бандитами и их приспешниками на Кубани. С этой целью я, Буденный, Командарм 1-й конной вступил в командование над всеми войсками Кубано- Черноморской области.
Предупреждаю все население Кубани и Черноморья и в первую очередь, станичное, что за малейшие услуги, которые будут оказаны бандитам, за их укрывательство, не будет пощады. Виновники будут расстреляны, их семьи выселены на север, имущество конфисковано. Не может быть жалости для тех, кто сейчас мешает мирно трудиться и спокойно жить.
Сейчас, когда Советская власть уже доказала на Кубани свою силу и преданность интересам трудового казачества, нет станичника, который бы не смог сказать с кем он, или с бандитами, или с Советской властью, с Красной армией, и кто не с нами, тот враг нам.
Предупреждаю: время убеждать, уговаривать прошло, нет и не может быть станичника, который помог бы бандитам, не противодействовал бы им и остался не наказанным. С вилами и топорами в руках, бейте их, станични
110
ки. А осиные гнезда кулачья, Советская власть выжжет без остатка, ураганом артиллерийского огня она пройдется по тем станицам, которые, чем-либо: продовольствием ли, мобилизацией ли, помогают бандитам.
Красные войска должны, наконец, дать Кубани и Черноморью полное умиротворение и горе тем, кто стоит им на пути: будут уничтожать беспощадно.
Приказываю:
1.	Взятых заложников ст. Мингрельской, в числе 17-ти человек, стан. Марьинской, в числе семи человек расстрелять.
2.	Всех захваченных в ауле Тахтомукай, в числе 32 человек, мобилизовавшихся в банде Захарченко расстрелять.
3.	Всех причастных к разбору пути у ст. Динской и порчи телеграфной линии у ст. Васюринской расстрелять» |6.
Помимо Буденного данный приказ был подписан уполномоченным представителем ВЧК Юго-востока России и начальником особого отдела СКВО Трушиным, начпусккво Сааковым, членами областного военного совещания Шарсковым, Полуяном, а также Эпштейном.
Приказ № 1 наглядно демонстрирует, что нормы взятия в заложники 5— 10 чел. были не обязательными, они могли быть и превышены.
Летом 1921 г. отдельные отряды бело-зеленых в основном из разгромленных частей Народной армии полковника Серебрякова объединились в Кубанскую повстанческую армию. Деятельностью повстанческой армии руководил специально созданный штаб, во главе которого стоял генерал Пржевальский. В сентябре Кубанская повстанческая армия, насчитывавшая более 4 тыс. штыков и сабель, ставила своей задачей захват города Краснодара и поднятие восстания в областном масштабе |7.
18 сентября повстанческая армия переправилась через р. Кубань у аула Эдельсукай и сгруппировалась у станицы Старо-корсунской с целью нападения на Краснодар. Однако дислоцированная в регионе 22-я стрелковая дивизия РККА упредила повстанцев, и их объединенные силы были разбиты. Небольшая группа во главе с Пржевальским-Афросимовым и поручиком Самусем укрылась в горах и лесах в районе Горячего Ключа. Для ликвидации этой группы командир 22-й стрелковой дивизии РККА направил один из полков 66-й бригады, но повстанцы его разгромили, после чего сменили место дислокации, однако вскоре были разбиты другим полком РККА ,8.
Политика заложничества распространялась на членов семей бело-зеленых. 10 октября 1921 г. из станицы Верхне-Баканской Краснодарского отдела в концентрационный лагерь г. Краснодара были отправлены две семьи Денисенковых и Бакановых общей численностью 16 чел., включая женщин и детей 19.
Помимо взятия в заложники осуществлялись и расстрелы членов семей повстанцев. В 1920 г. были расстреляны как заложники родители и двоюродные братья известного кубанского повстанческого командира полковника Жукова. В том же году большевики расстреляли отца и мать другого повстанца хорунжего Рябоконь 20.
26 марта 1922 г. в приказе № 16 Сочинского районного военного совещания был объявлен приказ № 7 Кубано-Черноморского областного военного совещания по борьбе с дезертирством, в котором в очередной раз обозначались сроки добровольной явки бело-зеленых. Повстанцам предлагалось в период с 17 марта по 1 апреля добровольно явиться с повинной в военный отдел при сельских исполкомах. В случае их добровольной явки семьи повстанцев, находившиеся в концентрационных лагерях, должны были отпускаться на свободу 21.
После применения против повстанцев политики заложничества резко сократилось участие населения в сопротивлении советской власти, что повлияло на масштабы повстанчества в 1922 году. В Лабинском отделе в районе станиц Передовая и Преградная попытку объединения малочисленных белозеленых отрядов предпринял полковник Васильев. В результате объединения
111
отрядов Васильева, Белова, Афанасьева и Турчина численность повстанцев достигла 200 сабель и штыков при 110 лошадях и 2 пулеметах 22. В Тимашев-ском отделе продолжал повстанческую деятельность Партизанский отряд особого назначения под командованием хорунжего Рябоконь с общей численностью около 100 штыков. Партизанский отряд особого назначения был разбит на 2 сотни. В идеологическом плане отряд решил принять платформу эсера Савицкого и поддержать Кубанский краевой комитет 23. В то же время повстанцами активно распространялись слухи о высадке десанта английскими войсками с наступлением весны и о всеобщем восстании на Кубани 24.
Не мог положительно сказываться на настроении местного населения и голод 1921 — 1922 гг., особо ощущаемый с февраля по апрель 1922 года. Волнения среди населения происходили в Ейском, Кавказском, Тимашевском и Армавирском отделах, а также на Черноморском побережье. В Геленджикском районе были зафиксированы случаи сжигания матерями своих детей и выбрасывания в море. Сам Краснодар охватила эпидемия сыпного тифа 25.
В марте в Ейском отделе продолжал деятельность отряд сотника Дубины, отличившийся в мае 1921 г. при захвате в плен двух рот красноармейцев. Сотник назвал свое подразделение отрядом особого назначения имени тов. Буденного. Сложно сказать, для чего это было сделано, но, вероятно, маскировка здесь была не последним аргументом. Отряд в основном занимался грабежами. В конце мая отряд сотника численностью в 50 бойцов действовал в Ейском отделе 26.
По состоянию на 1 мая 1922 г. на территории Черноморья и в южных района Кубанской области действовало 13 отрядов общей численностью 383 сабли и штыка при 11 пулеметах.
В связи с усилением голода отношение крестьянства и казачества к советской власти продолжало ухудшаться, и в ряде станиц большевиками были зафиксированы случаи ухода казаков в горы 27.
Летом 1922 г. в целях окончательного разгрома контрреволюции на Кубани и Черноморье по населенным пунктам прошла очередная волна репрессий. В ходе карательной деятельности большевиков только в Ейском отделе за май-июнь было расстреляно 680 чел., среди которых было 90 повстанцев, 443 пособника и 143 заложника 28.
Тем не менее повстанчество на территории Кубано-Черноморской области себя не изжило. В кратком периодическом обзоре бандитизма на территории Северо-Кавказского военного округа (СКВО) за октябрь 1922 г. по данным на 1 ноября отмечалось, что в противоположность другим районам Кубано-Черноморская область продолжает быть убежищем повстанцев. Из 21 отряда, числящегося до 1 октября, 3 отряда (есаула Башта, казака Безлова и казака Волуйского) добровольно сдались, 3 отряда (Ларченко, Черкарьяна и Клрили), ничем не проявивших себя и частично уничтоженных, сняты с учета, а к оставшимся 15 отрядам присоединились новые (казака Самсонен-ко и полковника Головко). Таким образом, на Кубани и Черноморье действовали 17 отдельных бело-зеленых отрядов, которые насчитывали'159 штыков, 142 сабли, 14 пулеметов.
Из активно действовавших отрядов в обзоре отмечались: группа сотника Нелюбы, организовавшего Первый корниловский партизанский отряд из оставшихся частей отряда полковника Жукова; отряд хорунжего Рябоконь, совершающего налеты с целью грабежей; отряд сотника Кравцова, оперирующего тремя группами, добывая себе налетами продовольствие и фураж; отряд полковника Головко, объединившего остатки организации хорунжего Ющенко 29.
Цифры, приведенные в обзоре, позволяют оценить масштабы повстанческого движения и сравнить его с данными за 1921 года. В результате мы видим более чем десятикратное сокращение численности бело-зеленых, повстанцев.
Причинами столь резкого сокращения стали: карательная политика советской власти по отношению к местному населению (заложничество), что
112
вызывало у населения ненависть к повстанцам, которые считались причиной всех бед; многочисленные жертвы в среде повстанцев и их сторонников; «усталость от войны», связанная с длительным периодом повстанческого противостояния.
Сокращение масштабов повстанчества привело к тому, что на территории Кубано-Черноморской области в конце 1922 г. было снято военное положение, и область зажила сравнительно мирной жизнью.
После ликвидации основных очагов повстанческого движения заложничество перестало носить постоянный характер, и в дальнейшем в связи с умиротворением станиц было упразднено.
О масштабах заложничества говорят следующие факты. В Ейском отделе за два месяца 1922 г. было расстреляно 143 заложника. Аналогичные расстрелы осуществлялись и в других районах Кубанской области. Наиболее опасным для советской власти был 1921 г., однако расстрелы осуществлялись и в 1920 году. Нужно учитывать особенности повстанческого движения, резко активизирующегося с наступлением тепла и прекращающего деятельность с наступлением холодов. Это влияло на масштабы взятия в заложники, как правило, зимой они значительно уменьшались. По самым приблизительным подсчетам, количество жертв от проведения политики заложничества на Кубани и Черноморье в 1920—1922 гг. составило от одной до нескольких тысяч человек.
Взятие в заложники на территории Кубани и Черноморья было распространено достаточно широко. Имели место факты взятия в заложники казачьей и крестьянской интеллигенции, зажиточных крестьян, священников, врачей, а также членов семей дезертиров и повстанцев.
Примечания
1.	Государственный архив города Сочи (ГАГС), ф. Р-116, on. 1, д. 10, л. 11 — 12.
2.	Государственный архив Краснодарского края (ГЛКК), ф. Р-102, on. 1, д. 239, л. 2—2об.
3.	Архивный отдел администрации города Новороссийска (АОГН), ф. Р-9, он. 1, д. 47, л. 63— бЗоб.
4.	Там же, л. 64—64об.
5.	ГАКК, ф. Р-102, on. 1, д. 239, л. 13.
6.	Там же, ф. Р-596, on. 1, д. 6, л. 44.
7.	АОГН, ф. Р-9, on. 1, д. 47, л. 65.
8.	Там же, л. 64.
9.	Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. 1918—1939. Документы и материалы в 4-х томах. Т. 1. 1918-1922 гг. М. 2000, с. 304.
10.	ГАКК, ф. Р-102, он. 1, д. 117, л. 3-4об.
11.	Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1, с. 432, 438.
12.	ГАКК, ф. Р-102, on. 1, д. 138, л. Збоб., 37.
13.	Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1, с. 423.
14.	ГАКК, ф. Р-102, on. 1, д. 138, л. 62.
15.	АОГН, ф. Р-79, on. 1, д. 44, л. 209.
16.	Там же. ф. Р-9, on. 1, д. 26, л. 119.
17.	Там же, ф. Р-79, on. 1, д. 44, л. 208.
18.	Там же, л. 209.
19.	Там же, ф. Р-75, on. 1, д. 20, л. 1об.
20.	Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1, с. 789, 803.
21.	ГАГС, ф. Р-129, on. 1, д. 14, л. 3.
22.	Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1, с. 570.
23.	Кубанское повстанческое правительство, организованное эсерами-самостийниками в феврале 1921 года.
24.	Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 1, с. 570.
25.	Там же, с. 572.
26.	Там же, с. 590, 635.
27.	Там же, с. 618.
28.	БАРАНОВ А.В. Социальное и политическое развитие Северного Кавказа в условиях новой экономической политики (1921 — 1929 гг.). СПб. 1996, с. 192.
29.	Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 58, on. 1, д. 80, л. 62.
5 «Вопросы истории» № 10
ИСТОРИКИ О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ
Дневники академика М. В. Нечкиной
Имя академика Милицы Васильевны Иечкиной (1899—1985), ее труды, посвященные истории России XIX века, целиком принадлежат советскому периоду отечественной исторической науки. В силу масштаба личности, складу характера, исследовательскому потенциалу в се научном творчестве особо отчетливо преломились присущие этой эпохе идеологические и методологические установки, сама созвучная времени исследовательская тематика. Обращение к наследию Нечкиной представляет интерес не только с точки зрения воссоздания научного портрета яркого ученого. В не меньшей мере оно способствует обогащению документальной основы, расширяющей возможности осмысления далеко еще не проясненного периода духовной истории нашего общества.
Дневниковое наследие Нечкиной сосредоточено в ее личном архивном фонде 1 в Архиве Российской академии наук. Оно делится на два комплекса: личные и «деловые» (рабочие) дневники. Такое деление принадлежит самому автору. Личные дневники Милица Васильевна вела в 1912—1924 гг., когда жила в Казани и училась сначала в гимназии, а затем в Казанском университете. С купюрами эти дневниковые записи опубликованы 2. «Деловые дневники» М.В. Нечкина начала вести в 1919 г., учась на втором курсе университета, и продолжала делать это практически на протяжении всей жизни. Сохранились ее дневниковые записи вплоть до 1970-х годов. В целом это 29 хорошо сохранившихся тетрадей, написанных довольно разборчивым почерком, общим объемом свыше полутора тысяч рукописных страниц. Публикация этого массива предпринимается впервые. Текст воспроизводится без купюр. С целью более полного представления о происходящих событиях и упоминаемых лицах текст снабжен примечаниями публикаторов.
Предлагаемая публикация осуществляется в рамках исследовательского проекта «История в человеке. Академик Милица Васильевна Нечкина. Сборник архивных документов» \
Публикацию подготовили Е.Р. Курапова, С.В. Копылова.
Примечания
1.	См.: Археографический ежегодник за 1998 год. М. 1999, с. 305—314.
2.	См.: «...Когда я буду «великим» человеком ... очень пригодятся мои тетради...». (Из личных дневников академика М.В. Нечкиной. 1913—1923 гг.). — Отечественные архивы. 1997. №№ 5, 6; Дневники М.В. Нечкиной. Казань и Казанский университет. Казань. 2003.
3.	Грант РГНФ № 04-01-00219а.
Курапова Елена Рудольфовна — кандидат исторических наук, зам. директора Российского государственного архива экономики; Копылова Сусанна Васильевна — кандидат исторических наук, зам. начальника отдела Российского государственного архива экономики.
114
1919 г. 1
23	февраля. Читала об инквизиционном процессе против тамплиеров. Заседание Научно-филологического кружка 2, реферат Андреева 3 «»Сказанис о гордом Агес» Гаршина и несколько параллелей к нему». Участвовала в прениях. Готовилась к репетиции по французской революции.
24	февраля. Кончила процесс против тамплиеров. Balzac «Evgcnic Grandct». Лекция Сингалевича 4 по историографии французской революции.
25	февраля. Читала Бальзака.
26	февраля. Бальзак. Готовилась к репетиции по французской революции. Лекция Архангельского 5 о Ф.И. Миллере. Лекция Грацианского 6 о Салической правде (не смогла дослушать, пошла ходить по коридору).
27	февраля. Немного занималась итальянским.
28	февраля. Кончила «Евгению Гранде» Бальзака.
/ марта. Scrmcnt de la salle du jeu de раите (клятва в зале для игры в мяч. — Ред.).
2	марта. Ничего (больна).
3марта. Капелька историографии (1— 38 страницы «Опыта» Иконникова). (Больна — хуже).
4	марта. Ничего. (Очень больна).
5	марта. Записала 1‘/2 страницы впечатлений от чтения Бальзака.
6	марта. Записала 1 страницу, продолжая впечатления о Бальзаке.
7марта. Письменно перевела с немецкого 3 страницы сообщений о техникуме Кафснгауза. Дивная лекция Архангельского о князе Щербатове; после нее задавала вопросы. Приготовилг! дальше четыре темы для коллоквиума по истории французской революции (Lit de justice, декрет о неприкосновенности, события между 23 июня — 14 июля, декрет об ответственности министров) и начала пятую (положение французских крестьян перед революцией). Прочла 1-й рассказ из «Rccits des temps Merovingics» («Рассказы времени мсровиигов». — Ред.) Thierry (вернее, его последние 30 страниц, ибо первые 4 прочла раньше).
8	марта. Готовилась к коллоквиуму по французской революции (положение крестьян, крестьянское движение в июле — августе 1789 г., декрет об отмене феодализма). Лекция Архангельского о влиянии перехода поместного землевладения в вот-v чинное на закрепощение крестьян. Задавала вопросы.
9	марта. Помогала первокурсникам готовиться к коллоквиуму, переводила все французские документы первых тем и излагала взгляд Madelin’a на события начала французской революции. Заседание Научно-филологического кружка, реферат Власова на тему «Народные сказки как предмет изучения». Участвовала в прениях.
10марта. Кончила излагать мнение о Бальзаке (еще 7 страниц). Читала Минье «Историю французской революции», просматривала свои записки, готовясь к коллоквиуму по французской революции. Сдала коллоквиум.
11 марта. Перечла реферат по инквизиции, поставила на полях план, вписала недостававшис переводы и написала «Вместо заключения». Утром была в Главной 7 и смотрела некоторые слова для этих переводов у Du Cang’a.
12марта. Кончила второй рассказ из «Rccits des temps Merovingics» и мысленно суммировала впечатления от первых двух рассказов по следующим двум пунктам: I) какое представление об эпохе Меровингов получаешь от Thierry и 2) каков Thierry как историк и какова ценность его изложения, художественно-поэтического скорее, чем научного. Занималась итальянским. Просматривала ЖМНП х за 1915 (3—4) и очень заинтересовалась английскими университетами.
13	марта. Занятия итальянским у Шестакова. Читала статью Вернадского «Государевы служилые и промышленные люди в Сибири 17 в.» (ЖМНП). Там же читала об источниках поэзии Лермонтова и сю возбудилась недавно пришедшая мысль о бессознательном плагиате; для нес перечитала эпизод о плагиате Е. Келлер и долго думала.
14	марта. Работала над рефератом «Вопрос о происхождении Декларации прав человека и гражданина». Познакомилась со взглядом Еллипска 9 и приготовила возражения ему — над этим долго думала. Лекция Архангельского о Болтине.
15марта. Штудировала статью Радцига (ЖМНП, 1914 г., кн. И) об источниках декларации прав. Мысленно составляла ее критику — очень резкую. Письменно изложила план моего доклада, закончив изложением и критикой теории Еллипска. (Не совсем здорова и много лежала).
16	марта. Письменно изложила дальнейший план доклада. Заседание Научнофилологического кружка, реферат Семенова 10 «О первом русском научном журнале». Принимала участие в прениях и делала дополнения к докладу.
115
17	марта. Лекция Архангельского о развитии дворянской земельной собственности в 18 в. Читала вечером реферат о происхождении Декларации прав.
18	марта. Немного занималась итальянским. Только очень плохо и бестолково. Перевела с листа латинские документы реферата об инквизиции, готовясь к четвергу. Очень гадко.
19	марта. Очень много и хорошо занималась итальянским. Перевела больше страницы «Декамерона». Кончила письменный план второй части доклада о Декларации прав. Просмотрела статьи Новикова (ЖМНП, 1914, И кн.) о Боккачо. Лекция Архангельского о Шлецерс и Грацианского о Мсровингах (последнюю слушала не всю и не особенно хорошо).
20	марта. Занималась одна I ‘/2 [часа] итальянским, ожидая профессора, затем занималась с ним. Читала реферат «Дело Санчо Борслли» у Бречкевича прочла большую половину. Немного читала Гаспари о Данте.
21	марта. Читала Гаспари о Данте. Лекция Архангельского об историографических направлениях первой половины 19 в.
22	марта. Читала Гаспари о Данте. Лекция Архангельского об истории крестьянского землевладения от Смутного времени до 18 в. Лекция Н. Васильева 12 по психологии (слушала лишь первый час).
23	марта. Очень много читала Гаспари о Данте (кончила; прочла около 60 страниц). Заседание Научно-филологического кружка. Доклад Ковалевского 13 «Данте в России». Принимала участие в прениях.
24	марта. Работала над рефератом в Научно-филологический кружок «»Горе от ума» в первом немецком переводе». Читала реферат на практически,х занятиях у Сип-галевича о происхождении Декларации прав (кончила).
25	марта. Работала над рефератом в библиотеке и вечером — дома.
26	марта. Работала над рефератом в научно-филологический кружок. Больна.
27	марта. Лекция по итальянскому. Работала в библиотеке над рефератом. Вечером читала реферат у Бречкевича. Кончила.
28	марта. Немного занималась рефератом.
29	марта. Много занималась рефератом. Лекция (заключительная) Архангельского об аграрных отношениях в России. Вступительная лекция Колотинского 14 по истории Рима.
30	марта. Очень много и быстро работала над рефератом. Немного занималась (читала). Читала реферат в Научно-филологическом кружке па тему «»Горс от ума» в первом немецком переводе».
31	марта. Разбирали конституцию 91-го года у Сингалсвича.
/	апреля. Ничего. Да, ничего.
2	апреля. Ничего.
3	апреля. Немножко занималась историей Византии.
4	апреля. Занималась историей Византии.
5	апреля. История Византии.
6	апреля. История Византии.
7	апреля. Читала о Рерихе и стихи новых поэтов.
8	апреля. История Византии.
9	апреля. История Византии. Перечла «Египетские ночи» Пушкина.
10	апреля. Списывала выдержки из «Расспросных речей Федьки Недострела».
//	апреля. История Византии. Кончила «Восемьдесят восемь современных стихотворений», 1917.
12	апреля. История Византии. Читала о Рерихе.
13	апреля. Кончила читать о Рерихе (Сергей Эрнст. Н.К. Рерих. Изд. Общины св. Евгении. Петроград, 1918). История Византии.
14	апреля. Страстная неделя. История Византии. Кончила учебник Шестакова. Читала Блока (Александр Блок. Стихотворения. Кп. вторая. 1904—1907. М. 1916) и Гумилева («Костер». Стихи. СП., 1918).
15	апреля. Страстная неделя. Просматривала по учебнику некоторые места о Юстиниане. Читала Hesscling’a.
16	апреля. Страстная неделя. Читала о Юстиниане Великом.
17	апреля. Страстная неделя. Окончательно проработала Юстиниана В|сликого] (о!) и палисада план к его царствованию. Читала Блока. Читала «Гаврилиаду» Пушкина.
18	апреля. Страстная неделя. Немного занималась. (Занималась бы гораздо больше, но пришлось идти за сахарином, вырезать на полки и надвязывать к празднику Кса-нины 15 чулки).
19	апреля. Великая суббота. Очень много и усердно занималась историей Византии по Шестакову, Hesscling’y и особенно Успенскому.
116
20	апреля. 1-й день Пасхи. История Византии, но не очень много (только потому, что днем пришлось быть у Муси 16 и у начальницы, а вечером была Муся, часа на 1 ‘/,, я се провожала). Читала Блока.
21	апреля. 2-й день Пасхи. История Византии (очень много).
22	апреля. 3-й день Пасхи. Стала заниматься логическим построением народной сказки, но решила, что не стоит насиловать внимание: мысли все время к Византии. Читала Блока и еще раз Гумилева.
23	апреля. История Византии. Читаю Успенского.
24	, 25 апреля. История Византии. Кончила Блока.
26	апреля. История Византии. Прочла «Пьерро» Жюля Лафарга, пер. Вад. Шср-шеневича.
27	апреля. Немного читала. (Утром больна).
28	апреля. История Византии.
29	апреля. Сдала экзамен по истории Византии. Читала и конспектировала «Ремесло поэта» В. Брюсова. Кончила «Scnsitina amorosa».
30	апреля. Прочла «Крест» Сигбьсрна Обстфсльдера.
1 мая. Списывала Блока.
2мая. Прочла «Динамо-стихи» Садофьева 17 (М. Пролеткульт, 1918). Списывала Блока у Гумилева.
3	мая. Списывала стихи Гумилева. Начала готовиться к экзамену по русской историографии. Занималась летописями: читала самое «Повесть временных лет», затем Шахматова, Кояловича, писала конспект. (Хорошо занималась, хотя начала только в 6 ч. вечера).
4	мая. Немного (не было нужных книг) занималась русской историографией, писала конспект к летописям; читала «Звучаль веснянки» — стихи Василия Каменского 18 и кончила «Гаврилиаду» Пушкина. Читала Верхарпа 19.
5	мая. Читала и списывала Верхарпа. Читала Верочкины 20 стихи. Много занималась историографией. (Степенная книга царской родословной. Прочла Васенко).
6	мая. Читала и списывала Верхарпа. Очень хорошо занималась историографией (Хронограф, Шахматов, Попов, Коялович).
7	мая. Читала и списывала Верхарпа. Читала Верочкины стихи (кончила). Занималась историографией («Синопсис»). Смотрела фототипическое издание «Повести временных лет».
8	мая. Читала Верхарпа. Смотрела и читала «Синопсис». Немножко повторяла перед лекцией греческую грамматику и читала в энциклопедии о Еврипиде.
9	мая. Занималась историографией («Синопсис», Татищев). Немножко читала Verhaercn’a.
10	мая. Кончила читать Верхарпа. Занималась историографией (Татищев).
11	мая. Историография (кончила Татищева). Была у Вилькена, смотрела хронограф, «Степенную книгу» и многие рукописи и книги.
12	мая. Историография (Ф. Миллер, немножко не кончила). Лекция (вступительная) К. Сотонина 21 о методах психологических исследований. Очень интересно, но под конец, вероятно, по нездоровью, устала слушать; вела конспект.
13	мая. Кончила Миллера. Лекция Будде 22 по русской народной словесности, разбор заплачек и сказок (первое — образ смерти в народной словесности, второе — вопрос о научном изучении сказок, причем «уничтожал» финскую школу, ссылаясь на работу Андреева). Дополняла Миллера (читала статью Соловьева в «Современнике»), Начала кн. Щербатова. Вступительная лекция Архангельского.
14	мая. Русская историография (кн. Щербатов — «История» и «Путешествие в землю Офирскую»). Первая в летнем триместре лекция Архангельского по русской историографии (Карамзин). Читала альманах «Северные цветы» за 1901, 1902 и 1903 гг.
Резкий перелом рабочего настроения. Устали глаза. Прекращаю временно работу по историографии.
15	мая. Очень устала, решила отдыхать, но не вышло: читала «Северные цветы», читала Сафо, читала Велльгаузепа «Введение в историю Израиля». Практические занятия у Бречкевича по Григорию Турскому.
16	мая. Думала о реферате в кружок и читала Вслльгаузсна и «Очерки по еврейской истории и культуре» Соловейчика. Немного была на лекции Ивановского 23 о современном государственном праве, но ушла, не досидев до середины. Странное состояние — не могу совершенно слушать лекций, кажется, что лектор говорит об известном страшно медленно. Не могу сидеть, хочется стоять или ходить. Долго говорила с Сотониным о синестезии 24.
17	мая. Читала «Северные цветы». Думала о реферате, по прежней причине не могла слушать Архангельского, лекцию об истории общественной мысли в России
117
19	в. (вступительная). Долго говорила с Сотониным об отличии субъективного от объективного и о методах истории и литературы.
18мая. Немного думала над рефератом в кружок. Была с Андреевым у Вилькена, смотрели лицевой Апокалипсис в рукописи и старинные сборники сказок; в «Пермском сборнике» я нашла сказку для Верочки и излагала ее. Вечером заседание кружка, читала доклад па тему «О Козле отпущения» и «Ослице Валаамовой». Участвовала в прениях по реферату В.Т. Дитякипа 25 «Из работ по ритму» (по поводу двух новых статей по художественности слова В. Брюсова и А. Белого). Читала «Северные цветы» за 1911 г.
19мая. Читала «Северные цветы». Лекция Сотонина но методике психологических исследований, демонстрация законченного барабана. Говорила с ним о моем предполагаемом реферате в кружок «Почему мне нс нравятся некоторые поэтические образы?» и о музыке (отражение в ней темперамента). Читала Уолта Уитмена 26. Утром у Верочки начала читать «Doclcur Pascal» Zola.
20	мая. Читала Уолта Уитмена (кончила) и делала выписки. Лекция Архангельского об истории общественной мысли («Наказы» 1767 г.). Читала «Алкей и Сафо», пер. Вячеслава Иванова, М., 1914. Прочла всю. Читала вводные статьи к «Алкею и Сафо» у С. Шестакова 27 «Греческие лирики», вып. 1, Казань, 1906. Пробовала читать Сафо по-гречески, но вышло весьма мало толку, т.к. у меня нет словаря. Много мыслей.
21	мая. Лекция Архангельского «Карамзин и его влияние. Скептическая школа», записывала всю лекцию. Немного занималась итальянским. Весь день в бегах, а вечером гости — Муся и Зинаида Дмитриевна.
22	мая. Занималась итальянским с пр. Шестаковым (переводили Manzoni). Писала доклад о синестезии.
23	мая. Списывала Сафо. Возобновила занятия по русской историографии (Щербатов). Лекция о современном государственном праве (формы правления, Ивановский) и лекция Аленького 28 о Фурье.
24	мая. Лекция Архангельского (масоны, Новиков, Радищев). Просматривала «Символизм» Андрея Белого.
25	мая. Прочла рукопись К. Сотонина «Темперамент и воспитание». Написала (кончила) доклад о синестезии. Председательствовала в кружке (доклад Н.П. Андреева «К легенде о гордом царе»), участвовала в прениях.
26	мая. Русская историография (кончила кн. Щербатова), начала И. Болтина. Лекция Сотонина о методе психологических исследований. Читала «Северные цветы». Разговаривала с Сотониным о синестезии и об его рукописи. Просматривала «Символизм» А. Белого, постигала разницу между метром и ритмом.
27	мая. Лекция Архангельского о Сперанском (не дослушала, ушла в кабинет всеобщей истории). Читала «Гекубу» Еврипида. Занималась русской историографией (Болтин). Читала «Северные цветы».
28	мая. Русская историография (кончила Болтина). Начала Шлецера. Лекция Архангельского: некролог Корсакову; Погодин.
29	мая. Историография (Шлсцср). Читала «Северные цветы».
30	мая. Занималась сербским языком с Николаем Петровичем. Читала «Северные цветы». Немного историографии (Шлсцер).
31	мая. Историография (кончила Шлецера; Курбский; итоги истор. работы 18 в. по Милюкову; Карамзин, хотя его ни к чему, моя программа заканчивается Шлсцсром). Кончила программу, осталось лишь общее повторение. Читала «Северные цветы».
1	июня. Читала Тахтарсва «Социология как наука», Пг., 1916. Читала «Северные цветы». Председательствовала в Научно-филологическом кружке на докладе Семенова «К Третьему завету» (по поводу трилогии Д. Мережковского).
2	июня. Читала «Doclcur Pascal» Zola. Читала доклад о синестезии у Сотонина. Занималась русской историографией (повторяла).
3	июня. Перечитывала Пушкина — «Скупой рыцарь» и «Домик в Коломне». Лекция Архангельского о декабристах (еле досидела до конца). Занималась русской историографией (повторяла).
4	июня. Немного занималась историографией (повторяла). Лекция Архангельского по историографии (Чаадаев, Надеждин, Полевой). Сдала экзамен по русской историографии (спрашивал сравнительную характеристику Щербатова и Болтина).
5	июня. Лекция по итальянскому. (Больше ничего не делала, по не по лени, а потому, что была совсем больна и, кроме того, болели глаза).
6	июня. Читала Balzac’а.
7	июня. Читала Бестужева-Рюмина «Карамзин как историк»; делала заметки.
118
Немного читала Ницше «Воля к власти». Вообще этот день и дни Троицы ассигновала на ликвидацию многих начатых мною дел, книги по которым загромождают стол. Впредь никогда нс буду зря таскать книг, не относящихся к определенным изучаемым вопросам, но раз принесла, нс хочу уносить обратно, не познакомившись с ними. Лекция Васильева по психологии (2-я половина) об эволюции психики от животных к человеку.
8	июня. Троица. Читала Сюрвиль и Гюго — о Бальзаке.
9	июня. Духов день. Читала «Эдду».
10	июня. Немножко перелистывала книги о Герцене.
11	июня. Читала (нет, перечитывала) Сафо и Алкея (случайно). Лекция Архангельского: Полевой, школа родового быта (начала). Учила итальянские слова.
12	июня. Занималась итальянским с Шестаковым. Практические занятия у Васильева по психологии, разбирали письма Овидия.
13	июня. Лекция Лягвы 29 о Глебе Успенском. Разговаривала с Сотониным о своем реферате в кружок. Работала над рефератом в научно-филологический кружок «К вопросу о логическом построении народной сказки».
14	июня. Готовила реферат в кружок. Читала Эдгара По.
15	июня. Учила итальянские слова. Читала Э. По. Читала в кружок доклад «К вопросу о логическом построении народной сказки». Председательствовала на 2-м докладе: Дитякин «Из работ по ритму. Разбор статьи Чуковского с приложением анализа П-ой Александрийской песни М. Кузмина». Читала «Жемчуга» Гумилева, прочла «Белую стаю» А. Ахматовой.
16	июня. Лекция Сотонина о методах вживания. Читала Гумилева. Учила итальянские слова.
17	июня. Лекция Миронова 30 о Венере Милосской. Читала Гумилева.
18	июня. Лекция Архангельского о Соловьеве С.М.
19	июня. Немного читала биографию Маркса. Занятия с Шестаковым итальянским.
20	июня. Прочла «Громокипящий кубок» Игоря Северянина, работала над рефератом для практических занятий у профессора Миронова по истории искусства: «Закон трех стадий в развитии стилей». Реферирование книги Cohn-Wiener «История стилей изящных искусств».
21	июня. Подбирала иллюстрации к реферату в Музее искусств, что заняло много времени. Читала «Громокипящий кубок»; начала готовиться к экзамену по психологии (38 страниц учебника Васильева).
22	июня. Занималась психологией. Читала Шота Руставели «Носящий барсову шкуру», пер. Бальмонта, М., 1917.
23	июня. Читала Шота Руставели. Лекция Сотонина о методе вживания, после нее были прения, я говорила очень много.
24	июня. Читала реферат у Миронова о трех стадиях в развитии стиля. Читала Стеклова «Карл Маркс, его жизнь и деятельность», М., 1918.
25	июня. Прошла 12 лекций по психологии. Немного читала о Карле Марксе.
26	июня. Практические занятия психологией у Васильева, читали Овидия, письма Елены к Парису, Пенелопы к Одиссею и еще одно, имени женщины нс помню. 4 лекции по психологии.
27	июня. Занималась психологией, кончила учебник и много просматривала по Челпанову 31. Перечитывала «Белую стаю» А. Ахматовой, многое уже знаю наизусть.
28	июня. Повторила по составленному мною конспекту весь учебник по психологии, которое смотрела у Чел Панова. Перечитывала «Белую стаю». Прочла рассказ Сильницкого «Весною», сдала экзамен психологии у Васильева, спрашивал о восприятии пространства и о френологии. С большим увлечением начала читать учебник психиатрии Крафта-Эбинга. (К экзамену готовилась 6 дней).
29	июня. Читала психопатологию Крафта-Эбинга. Перечитывала Ахматову. Долго говорила с Михаилом Осиповичем о разных умных вещах.
30	июня. Лекция Сотонина о физиогномическом методе и общий обзор всех психологических методов (последняя лекция). Долго говорила с ним после лекций. Немножко читала «Волю к власти» Ницше.
/	июля. Прочла рассказ Потапенко «Жестокое счастье». Читала Шота Руставели. Читала учебник психиатрии Крафта-Эбинга.
2	июля. Много читала Крафта-Эбинга, читала Мамина-Сибиряка. Лекция Архангельского о С. Соловьеве (заключительная). Читала Лозина-Лозинского «Благочестивые путешествия», СП., 1916.
3	июля. Читала Лозина-Лозинского (кончила) и Г. Чулкова 32 «Золотая ночь». Смотрела как Сотонии производил опыты над дыханием, замечательно интересно, родилась мысль о применении этого метода к исследованию ритма.
119
4	июля. Читала Чулкова (кончила) и «Земную ризу» П. Радимова 33; пришла в восторг от «Полиады». Не очень много, но хорошо занималась итальянским: читала Verga «Novcllc rusticane», выписывала и учила слова, повторяла старые.
5	июля. Подбирала педагогические книги для Клавдии Васильевны, многое просматривала и думала. Читала Эдгара По. Занималась итальянским.
6	июля. Читала Библию (плач Иеремии и Евангелие от Матфея). Занималась итальянским.
7	июля. Просматривала указатели Леонтовича и Рубакина, думая о конкурсной теме. Говорила вечером сама себе наизусть все «Четки» А. Ахматовой.
8	июля. Приходила ко мне Половникова, которой отныне я буду помогать заниматься итальянским, я дала ей первый урок. Читала Эдгара По и (случайно) брошюру Служкова по математике.
9	июля. Читала Эдгара По и сборник «Любовь к трем апельсинам».
10	июля. 2-й урок итальянского Половниковой; капельку читала Герцена «Русский народ и социализм».
11	июля. Перечитывала «Сказку о рыбаке и рыбке» Пушкина. Читала «Наука и нравственность» А. Герцена.
12	июля. Перечитывала «Сказки Кота-Мурлыки» Вагнера 34.
13	июля. Ничего. (Болел левый глаз).
14	июля. Читала «Сказки Кота-Мурлыки». Перечитывала «Белую стаю». Занималась итальянским.
15	июля. Занималась итальянским. 3-й урок Половниковой. Читала «Машину времени» Уэллса.
16	июля. Прочла Уэллса — «Машина времени», «Завоеватели воздуха», «Волшебная лавка», М., 1909. Прочла роман Богданова 35 «Красная звезда». Занималась итальянским.
17	июля. Урок Половниковой по итальянскому языку.
18	июля. Кажется, ничего. Записываю 19-го и не помню. (Да, ничего. Была страшно занята Книжным бюро 36 и подарком Аленькому).
19	июля. Читала «Протоколы сионских мудрецов».
20	июля. Читала «Звездные скитания» Д. Лондона.
21	июля. Читала «Звездные скитания».
22	июля. То же.
23	июля. Читала Шота Руставели «Носящий барсову шкуру». Писала протоколы, записывала входящие и исходящие для Книжного бюро, но я это и раньше делала, но не записывала.
24	июля. Читала Юрия Жулавского «Победитель», 1916.
25	июля. Читала Шота Руставели.
26	июля. Кончила Руставели. Читала Э. По.
27	июля. Читала Э. По.
28	июля. Немного просматривала «Mars as the abode of life» («Марс как обиталище жизни». — Ред.).
29	июля. Прочла «Легенды о Христе» (изд. 1917) Сельмы Лагерлеф.
30	июля. Читала Э. По. Прочла «Практическая работа в детском саду».
31	июля. Читала Уэллса «Страна слепых», «Калитка в стене» и др.
1 августа. Мои именины. Что-то читала (беллетристическое).
2 и 3 августа собиралась ехать в студенческую санаторию в М. Дсрбышках 37, но все же что-то читала, кажется, беллетристическое. 3 августа в 9 ч. вечера приехала в санаторию. За все время пребывания в ней принципиально удерживалась от какого бы то ни было чтения и писания. Это нс вполне удалось: иногда подвернется книга и прочтешь или несколько строк или несколько страниц, а иногда, впрочем, нет, один только раз, когда была больна, прочла драму Винниченко «Ложь». Из тех беллетристов, которых читала по страницам и строчкам, помню Чехова, Роденба-ха 38 (пишу все это в капоре, без корсета 39, ранним утром 13 сентября. Шторы опущены, но видна поблекшая зелень и голубое небо. Низ деревьев золотится солнцем), Maupassant, Игоря Северянина (его, положим, прочла как следует — «Злато-лира»), Гофмана.
Вернулась из санатории II сентября в 5 ч. вечера. Ни в этот, ни в следующий день ничего не делала: пришлось отдыхать, раскладываться, бегать за разной дрянью вроде обеденных карточек и разных удостоверений. Если начну работать сегодня, то выйдет начало работы 13-го, несчастного числа. Как быть?
13	сентября. Работать не начинала. Была в симфоническом концерте (или на концерте?), слушала вещи Чайковского и Калинникова 40.
14—15 сентября. Ничего.
120
16	сентября. Подготовилась к уроку по древней истории, который буду давать девочкам (Верочке, Жене и др.). Буду отмечать иногда и деловые заседания, хотя бы как причину, почему мало сделано.
17	сентября. Заседание Книжного бюро и масса беготни для него же. Начала читать статью Туган-Барановского «Что такое социализм?».
18	сентября. Читала ту же статью Туган-Барановского.
19	сентября. Кончила Туган-Барановского («Тайное» заседание научных кружков).
20 сентября. Начала читать «Коммунистический манифест». Была второй раз на ученической выставке общественного движения в России (с Радищева до наших дней). Начала «В лесах» А. Печерского 4|.
21—26 сентября. Читала (мало) «В лесах», готовилась и дала два урока девочкам — по географии и истории. Масса дел в Книжном бюро и отсутствие света.
27сентября. Прочла «Коммунистический манифест», многие места по несколько раз, даже нарисовала диаграмму. Это для сочинения. Утром записала, что знаю в настоящее время по вопросу, который собиралась изучать.
Очень трудно совмещать эту работу с университетской. Придется отложить первую и уделить больший кусок времени — до 7 октября Герцену. Хочу исполнять принцип поперечного разреза года. Трудно распределить время. Начала читать Вет-ринского «Герцен».
29 сентября. Читала Встринского. Просматривала Бялика 42.
30 сентября. Именины мамы 43 и Лапки 44. Весь день беготня из-за Книжного бюро и из-за именин.
3—6 октября. Читала Встринского «Герцен», СП., 1908.
7	октября. Кончила Встринского. Первые практические занятия по Герцену у Архангельского.
Дни, в которые не пришлось заниматься, я буду теперь просто пропускать, а нс писать как прежде «ничего», потому что теперь пропускаю дни только из-за массы дел по службе и «ничего» звучит слишком иронично.
9	октября. Слушала лекцию Сингалсвича по истории французской революции.
19	октября. Кончила «С того берега». Начала «Старый мир и Россия».
20	октября. Кончила «Старый мир и Россия». (Встала рано утром). Начала «К старому товарищу». Делаю заметки и выписки. Слежу за мыслью не только для своей темы (5-я тема), но и для других, чтобы активнее участвовать в практических занятиях. Кроме того, я даю все это время уроки (1 раз география и 2 раза история — древняя), следовательно, готовлюсь к ним, приобретаю знания.
23	октября. Кончила «К старому товарищу». Делала заметки и выписки.
27	октября. Кончила составление плана сочинения на 5-ю тему: «Отношение А.И. Герцена к существующему социально-экономическому строю и социальной борьбе»; сделала это на основании четырех главных его произведений: «Старый мир и Россия», «Русский парод и социализм», «С этого берега», «Письма к старому товарищу».
Прочла статью о Герцене в гранатовском издании «История России в 19 в.». Прочла «Юрьев день! Юрьев день!».
Вчера открыла научно-филологический кружок.
28	октября. Читала «Этику» Спинозы. Практические занятия у Архангельского, доклад на тему «Философско-исторические взгляды Герцена».
31	октября. Накануне прочла статью Г.В. Плеханова «Герцен — эмигрант» в «Истории русской литературы», О вся ни ко-Куликовского, М., вып. 13. Начала читать Otto V. Sperber.
2	ноября. Прочла большую половину Sperber’a. Читала «В лесах». Не здорова, много лежала.
4	ноября. Кончила Sperber’a. Прочла «Герцен и Запад» Гершензона (1907, кн. 3). Начала читать «Письма из Франции и Италии»; прочла 6 писем. Больна.
5	ноября. Кончила «Письма из Франции и Италии». Болит горло и немного повышена температура. Сижу дома. Начала читать книгу Кирика Левина «А.И. Герцен. Личность и идеология», М., 1918. Прочла три первые главы. Читала «В лесах».
7	ноября. Читала (много) «В лесах», кончила вторую часть. Немного читала Кирика Левина. Как-то надоел Герцен.
8	ноября. Читала Валерия Брюсова «Urbi et Orbi».
9	ноября. Читала Брюсова. Была на выставке по истории революций (89-го, 48-го и нашей) «Литература марксистов».
10	ноября. Практические занятия у Грацианского по Салической правде. Разбор титулов относительно кражи скота.
11	ноября. Готовилась и читала реферат у Архангельского па мою тему о Герцене.
121
12—30 ноября. За это время кончила реферат о Герцене у Архангельского, который читала в течение трех практических занятий, готовила материал для реферата у Грацианского на тему «О штрафах и композиции в Салической правде». (Читала Ricci, Rcinach’a и Trcich’a в «Revue Historiquc» за 1909-1910, читала, конечно, и саму Салическую правду, главным образом в переводе Грацианского, иногда справлялась с подлинником). Статьи в «Revue» конспектировала, также делала некоторые заметки по Waitz’y. Несколько думала о плане, в понедельники посещала практические занятия у Грацианского, задавала вопросы и т.д. Читала «В лесах» Печерского, не всегда охотно, иногда как какую-то повинность: надо же знать. Это плохо. Прочла «Песня судьбы» А. Блока, изд. Алконост, Пб., 1919. Уроки девочкам.
30 ноября. Была на докладе Лягушки «Поэзия коллектива», много мыслей. Начала «К критике политической экономии» К. Маркса. Прочла «Катилина» А. Блока. Готовилась к уроку девочкам — первый урок по истории Греции. Продолжаю чтение «Ноября» Флобера, пер. Брюсовой, М., 1919. Читала «В лесах», довольно много. Из Блока делала выписки, много мыслей. Из Флобера — то же.
1	декабря. Читала «Ноябрь» Флобера. Немного сама занималась Салической правдой в кабинете всеобщей истории. Была на занятиях у Грацианского по Салической правде.
2	декабря. Читала Waitz’a и «Ноябрь» Флобера. Была на лекции Ливанова 45 об амебах, очень интересно.
3	декабря. Перечитывала статью Ricci о тарифах в Салической правде. Была на лекции Грацианского о положении крестьян в средние века.
6	декабря. Кончила Кирика Левина, труд о Герцене. Начала читать Гюго «Легенда о прекрасном Пскопспе и [о| прекрасной Больдур», пер. Кубл[ицкой]-Пиотух, с предисловием А. Блока, 1918. Практические занятия по Герцену.
7	декабря. Начала писать (как всегда, набело) реферат о Салической правде. Была на митинге, слышала речь Милютина.
8	декабря. Была на занятиях у Грацианского.
9	декабря. Составила реферат и написала его план для практических занятий у Архангельского на тему «О некоторых трудах об А.И. Герцене» (Otto Sperber «Die socialpolitischcn Ideen Alexander Herzens», Плеханов «Герцен — эмигрант», Кирик Левин «А.И. Герцен», М., 1918; «Герцен и Запад» Гершензона и читала его на практических занятиях (прочла лишь о Spcrbcr’e). Кончила утром Гюго «Легенду о прекрасном Пекопсне и о прекрасной Больдур».
10	—14 декабря. Писала реферат для Грацианского. Читала «В лесах». Читала в кружке доклад «О душевной драме Александра Блока». Немножко думала о политической экономии. Очень много думала и мучилась, что не пишу сочинение.
16	декабря. Кончила «В лесах». Начала «Unc vic» Maupassant. Читала доклад у Архангельского.
17	декабря. Начала «На горах». Читала «Unc vic» и «Urbi ct Orbi» Брюсова.
18	декабря. Прочла «Прорицание провидицы» из «Эдды» (издание «Памятники мировой литературы»), прочла «Чем была Парижская коммуна 1871 г.» Н.П. Кареева, Пг., 1917 и половину книжки Эпгельгсймсра «Технический итог 19 в.», М., 1898.
20	декабря. Читала у Архангельского реферат, кончила о Левине, но о Гершензоне совсем нс пришлось читать, потому что занятия кончились на Рождественские каникулы.
21	декабря. Писала реферат о Салической правде. Прочла брошюру Гольдгаммс-ра «О самовнушении при научных исследованиях».
22	декабря. Капельку работала над рефератом.
23	декабря. Прочла «Кому на Руси жить хорошо».
24	—26 декабря. Читала «Une vie» Maupassant’a, читала «Н.К. Рерих», Казань, 1912, где особенное внимание обратила на «Радость искусству», а в пей на страницы о каменном веке. Прочла Б.С. «Труд и капитал», изд. 1903 г., Ростов-на-Дону и перечла некоторые места «Коммунистического манифеста». Надо поставить целью побольше узнать о чудном каменном веке. Уже второй день хочу зайти в географический кабинет, посмотреть после Рериха другими глазами на собранные в нем коллекции неолита, да все некогда, миную дверь и вхожу в свое Бюро. Это очень мучительно.
Вообще, две программы на ближайшее время: каменный век, музеи — университетский и городской, книги (спросить у кого-нибудь из профессоров и посмотреть у Рубакина, в частности, прочесть «Фиорды»); политическая экономия — поговорить с Первушиным 46 о программе занятий, в каком порядке и какие читать книги, какие курсы и практические занятия ведутся в настоящее время.
27	декабря. Читала Никольского «История русского искусства», т. 1, М., 1915.
122
28	декабря. Читала Никольского. Ходила в университет и принесла «Очерки политической экономии» Железнова, 1918. Просмотрела — очень подробные, стоит ли с них начинать? Надо идти посоветоваться с Первушиным.
Вечер. Была у Первушина. Он коренным образом изменил всю программу: советует начать с истории народного хозяйства, придерживаясь такого порядка — Кауфман, Маслов, Кулишср, Зомбарт; затем политическая экономия — Железнов и Туган-Барановский. Читала «Une vie» Maupassant’a.
29	декабря. Читала «Une vie». Достала Маслова, но не курс, а теорию. Немного читала Иг. Северянина «Виктория Регия».
30	декабря. Кончила «Une vie». Начала Липперта «История культуры», пер. с нем. Острогорского и Струве, 1897; делала заметки. Прочла 66 ‘/2 страниц.
31	декабря. Читала «Историю культуры» Липперта до 96 страницы и давала урок по географии, но обычно я этого не отмечаю.
1920 год
1	января. Читала Липперта, перелистывала и смотрела картинку у Э. Реклю «Человек и земля». По Липперту делала заметки. Кончила читать «Виктория Регия» Игоря Северянина.
2	января. Читала Липперта, мало — потому что была у Тер-Оганесова и спала — очень устала.
3	января. Читала Липперта. Считаю, что кончила его, потому что о духовной культуре, до отдела которой я дошла, я знаю больше, чем может дать элементарный очерк старого Липперта.
4	января. Написала отчет о Липперте. Это очень большая работа. Прочла о матриархате и патриархате у Элизе Реклю в «Человек и Земля», изд. Сойкина, 1908, кн.1. Начала читать главу о том же у Зибера «Очерки первобытной экономической культуры», изд. 2, СП., 1899, глава 8.
Клея тетрадь для Ксаны, слушала как Лапка читала мне две сказки Гримма — «Царь-лягушка» и о человеке, желавшем научиться страху. Прочла несколько первых глав «Былого и думы» Герцена, это для очистки совести, ибо надо было возвращать Герцена и нс хотелось, не прочтя «Былого и дум», возвратить книгу. Понравилось очень.
5	января. Достала, прямо чудом, X том «Итогов науки» под редакцией Ковалевского и начала читать статью Ковалевского «О происхождении семьи, собственности, рода», прочла до главы о собственности. Прочла Л. Толстого «Не могу молчать» в заграничном издании (Берлин, Ладыжников).
6	января. Прочла всего три страницы Ковалевского. Масса беготни и разных приготовлений. Писала стихи.
7января. Читала «Итоги науки», статья Ковалевского, прочла до 122 страницы и делала заметки.
8	января. Второй день Рождества Христова. Кончила статью Ковалевского из «Итогов науки», X том, делала заметки.
9	января. Третий день Рождества Христова. Очень долго думала над планом записи об «Итогах науки», Реклю и Зибера. Очень долго не ладилось, трудно было соображать. Написала отчет, кончила поздно вечером, он занял 11 страниц мелкого почерка. Читала стихи В. Брюсова.
10	января. Начала читать Бернацкого «Эволюция экономических отношений», помещенную в том же X томе «Итогов науки». Делала заметки.
11 января. Несмотря на то, что рано встала, сделала не так много, как могла бы — страшно беспокоимся за Ксанин призыв, суетимся. Читала Бернацкого, делала заметки, конспектировала.
12января. Читала Бернацкого, но все время страшно беспокоюсь за Кеану. Необходимо выяснить понятие о бирже, поэтому прочла главу о ней в учебнике Ходско-го «Элементарное руководство политической экономии с финансами», СПб., 1897. Понятие о бирже связано с понятием о кредите, поэтому прочла главу о кредите и намереваюсь дальше читать о векселях, банкнотах и т.п. Это несколько задержит на второй ступени 47, но зато ускорит ступень политической экономии.
У Ковалевских смотрела роскошное издание «Рерих», 1916 г., с участием Балтрушайтиса, Гидони, Ремизова и др. Это — великолепие. Просматривала еще роскошное издание по искусству Возрождения, кого — не помню, громадное впечатление. Читала «Маленькие мужчины» Л. Олькот 48.
13 января. Читала дальше Бернацкого (теория предельной полезности). Читала Олькот и просмотрела Богучарского «Герцен», 1912 г. Так мало, потому что все время суматоха из-за Ксаны.
123
14января. Кончила Бернацкого. Конспектировала главу о капитализме и суммировала сведения, отмечая вопросы. Хорошо работала.
15 января. Нездорова. Сгруппировала вопросы в порядке важности. Начала читать Маслова «Теория развития народного хозяйства», СП., 1910. Нс совсем легко понимать.
16 января. Решила бросить читать «Теорию» Маслова, т.к. приобрела слишком немного сведений по самой истории хозяйства и теория читается трудно, а если трудно — то ешс нс время читать. Достала «История народного хозяйства» Маслова у Лягвы, она дана мне только до четверга включительно, надо читать по 72 страницы в день, чтобы успеть. Начала читать Уайльда «Портрет Дориана Грея», прочла «Дневник» Лассаля, издательство Петроградского совдепа, 1918.
17января. Занималась лишь вечером, но успела сделать довольно много? Прочла многие статьи из сборника Р. Роллана «В стороне от схватки», прочла немного о новых потребностях во II томе Зомбарта «Современный капитализм», и это главное! — начала читать Маслова «Общедоступный курс истории народного хозяйства», Пг., 1914. Делала заметки и конспектировала.
18января. Читала и конспектировала Маслова, дошла до 251 страницы, т.е. прочла 148 страниц.
19января. Кончила Маслова, конспектировала и начала суммировать впечатления. Прочла И. Колышко «Большой человек» (СП., 1909), комедия в 5 действиях. Это было очень кстати, ибо там говорится о биржевой игре, послужило иллюстрацией к истории капитализма, читала поздно ночью в кухне, замерзли ноги.
20января. Продолжала подводить итоги к Маслову. Начала читать роман Синклера «Деньги», с той же целью как и «Большого человека». Была на заседании студенческого общества по изучению социальных наук, слушала доклад Кругликова 49 на тему «Три направления в социологии», успел охарактеризовать лишь первое — идеологическое, особенно остановившись на Гегеле. Я выступала с возражениями. Взяла реферат для этого общества на 1-е февраля. Дома окончательно суммировала знания и вопросы по истории народного хозяйства; приготовила и просмотрела мои заметки по Герцену для грядущего реферата. Очень хорошо.
21 января. Читала роман Синклера «Деньги», но решила бросить, очень скучный и не так уж много нового дает о капитализме, я все это раньше знала. Работу по истории народного хозяйства приходится, к сожалению, прервать, т.к. на очереди реферат о Герцене в Археологическое общество па тему «Новая книга о Герцене. К. Левин. Герцен. Личность. Идеология. М., 1918». Вчера для этого прочла статью Ю.М. Стеклова «Герцен и Чернышевский» в сборнике «Борцы за социализм», М., 1918.
22января. Прочла статью Богучарского «Александр Иванович Герцен» в его сборнике «Из прошлого русского общества», СП, 1904. Делала заметки. Прочла статью Булгакова «Душевная драма Герцена» в его сборнике «От марксизма к идеализму», СП, 1903. Списала литературу, указанную у Маслова в «Общественном курсе». Немного думала о плане-реферате в Археологическое общество.
23 января. День прошел довольно нелепо: много, с трудом и довольно бестолково думала о докладе, ночью привесила на стене у подушки лист бумаги и записывала пришедшие мысли для доклада.
24 января. Возилась с докладом: записала два плана — подробный и краткий. Прочла статью Виппера «Крушение гордыни века» в сборнике «Гибель европейской культуры», М., 1918, которую буду реферировать. Там же прочла чудесную статью о Бельгии.
25 января. Выясняя вопрос о формах античного хозяйства, прочла главу 4 «Рабовладельческие системы» до отдела о колониальном рабстве в «Курсе политической экономии» А. Богданова и И. Степанова, том 1. СП., 1910. Прочла доклад в Археологическом обществе на тему «Новая книга о Герцене. К. Левин. Герцен. Личность. Идеология. М., 1918».
26января. Кончила 4 главу у Богданова — о колониальном рабстве. Думала над отчетом о второй ступени моего восхождения — народном хозяйстве.
27января. Написала отчет о моих занятиях по народному хозяйству. Считаю, что закончила 2-ю ступень. Была на лекции Лягушки, тема — периодизация хода развития народного хозяйства, вела запись. Была на практических занятиях у Архангельского, но их, собственно, нс было — мы просто выбирали тему.
Вечером очень долго колебалась, с какого курса начать политическую экономию — с Ш. Жида, Туган-Барановского, Железнова или Каблукова? Все они лежали передо мной. После долгих колебаний решила в пользу второго.
28 января. Страшно мало — 6 страниц — прочла Туган-Барановского «Основы политической экономии», Пг., 1917. Так мало, потому что все время работала для Бюро, составляла отчеты.
124
29января. Читала Тугаи-Барановского, делали выписки, конспектировала. Очень много работы по Бюро.
30 января. Читала Тугай-Барановского.
31 января. Кратко конспектировала прочтенное вчера и читала Туган-Барановс-кого дальше (с 115 по 164 страницу, т.с. 49 страниц).
1	февраля. Читала Тугай-Барановского. Была на заседании Ассоциации социальных наук в память 1905 года, слушала доклады Лурия 50 (вступительный — о 9 января 1905 г.), Пионтковского 51 о том же и Эпштейна 52 — борьба социальных групп в 1905 г. Очень много дали два последних, первый больше в смысле драматичности, второй в смысле экономического положения России; еще был доклад Неустроева.
2	февраля. Урок девочкам о Спарте. Читала Туган-Барановского. Практические занятия по Салической правде у Грацианского. Пришлось готовить бумаги для Бюро.
3	февраля. Читала Туган-Барановского. Была па лекции Рабочей гипотезы (продолжение темы периодизации народного хозяйства).
4	февраля. Читала Туган-Барановского, подготовляла материалы к конспекту. Долго разговаривала с Грацианским.
5	февраля. Читала Туган-Барановского. Читала Янжула «Воспоминания о пережитом и виденном в 1864—1909 гг.», выпуск 1-й, СП., 1910.
6	февраля. Читала Туган-Барановского. Больна. Умер Кромопицкий.
7	февраля. Кончила Туган-Барановского. Составила конспект последних четырех отделов, занявший 10*/2 страниц очень мелкого письма. Больна, нс ходила на службу.
8	февраля. Конспектировала забытую вчера главу о прибыли. Читала некоторые главы и просматривала следующие труды: Железнов «Очерки политической экономии», выпуск 1, М., 1918; Каблуков «Политическая экономия», М., 1918; Ш. Жид «Основы политической экономии», М., 1919 и Маркс «К критике политической экономии», СП, 1907. Написала отчет о третьей ступени, т.е. кончила се. Начала читать А. Франса «Боги жаждут», М., 1919.
9	февраля. Начала четвертую ступень - ступень изучения экономического материализма. Начала читать Кареева «Критика экономического материализма», СП., 1913. Читала «Боги жаждут».
10	февраля. Больна. Читала Кареева.
11	февраля. Начала читать Вольтмана «Исторический материализм», СП., 1901. Написала конспект к прочтенным статьям Кареева. Вольтмана прочла до 31 страницы. Прочла и отчасти просмотрела Янжула — «Воспоминания», оба выпуска.
12	февраля. Читала и отчасти просматривала Вольтмана.
13	февраля. Начала читать Зелигмана «Экономическое понимание истории», СП., 1896. Прочла, конспектируя начерно, до 86 страницы. Вольтмана пока решила оставить — это философский труд, прочту его в самом конце.
14	февраля. Составила конспект книги Зелигмана, начала читать брошюру Грсйлиха «О материалистическом понимании истории», СП., 1896. Читала «Боги жаждут».
15	февраля. Прочла еще раз предисловие Маркса «К критике политической экономии». Кончила «Боги жаждут». Была на заседании студенческой Ассоциации по изучению социальных наук, доклад о книге Массарика по экономическому материализму.
16	февраля. Нездорова. Начала читать Ж. Роденбаха «Искусство в изгнании», СП., 1913, прочла до 36 страницы. Начала читать Туган-Барановского «Теоретические основы марксизма», М., 1918, прочла до 22 страницы.
17	февраля. Была на занятиях у Архангельского, разбор материалов Екатерининских комиссий.
18	февраля. Снова начала заниматься, но пришлось снова прочесть те 22 страницы «Основ марксизма», что 16-го, хотела лучше усвоить. Лежа в постели, прочла еще 10 страниц. Нездорова.
19	февраля. Читала «Теоретические основы марксизма», конспектировала начерно.
20	февраля. Кончила читать об историческом материализме в книге Тугап-Бара-повского «Теоретические основы марксизма», проконспектировала начерно. Остальное просмотрела. Прочла «Рабиаду» Ал. Мареева (поэма), М., 1919.
21	февраля. Написала большую часть конспекта по книге Туган-Барановского. Перечла «Ткачей» Гауптмана 53.
22	февраля. Кончила конспект труда Туган-Барановского, частью просмотрела, частью прочитала два первые отдела (до социализма) книги Фр. Энгельса «Философия. Политическая экономия. Социализм. (Анти-Дюринг)», Пг, изд. Совдепа, 1918.
125
Читая, отмечала места, имеющие отношение к экономическому материализму, потом их придется прочесть и проработать снова. Прочла «Секунды, (мысли и изречения)» Федора Жица, М., 1919, сделала много выписок.
23	февраля. Практические з’апятия у Грацианского, собрание поэтов.
24	февраля. Кончила реферат «О штрафах и композициях в Салической правде». 1-я лекция Адоратского 51 о Марксе и его школе. Перечитывала некоторые места в «Анти-Дюринге» и составляла мысленно план выписок.
25	февраля. Мое рождение. Делала выписки из «Анти-Дюринга», начала читать «The Christmas Carol in Prose» by Charles Dickens, выписывала слова, прочла страницы две.
26	февраля. Кончила выписки из «Анти-Дюринга», все прочла и просмотрела снова. Начала читать Антонио Лабр иол а «К вопросу о материалистическом взгляде на историю», Пб., 1898.
27февраля. Читала (довольно плохо) Лабриола и читала и просматривала (очень долго) Крафт-Эби и г «Половая психопатия», СП., 1909. Кроме того, просмотрела (делая заметки для будущих выписок, очень внимательно) Маркс «Нищета философии», изд. 3-е, СП., 1906. Просмотрела менее внимательно, но составив приблизительное понятие, главное, ища чего-либо относительно теории исторического материализма: Ф. Энгельс «Крестьянская война в Германии», Киев, 1906; К. Маркс «Гражданская война во Франции», Одесса, 1905; Ф. Энгельс «Крестьянский вопрос во Франции и Германии», М., 1906; он же «Социализм в Германии», СП., 1906; он же «Положение рабочего класса в Англии», СП., 1906; «Памяти К. Маркса», СП., 1918.
28	февраля. Кончила читать Лабриола. Читала некоторые статьи из сборника «Исторический материализм» Энгельса, Каутского, Лафарга и др., М., 1919. Думала о плане будущего отчета о 4-й ступени — экономическом материализме. Занималась после обеда, до прихода Лягушки и после. Легла спать около двенадцати. Вечером приходила Лягушка, что взяло некоторый кусок времени, предназначенного для занятий.
29	февраля. Лекция Кругликова на тему «Антропологическое направление в современной социологии. Школа Виппера». Заняло время с 5 до 12 часов вечера. Утром была у Лягушки.
1	марта. Написала нечто вроде конспекта с выписками о трутах Маркса «Нищета философии», Лабриола, Кроче. Немного читала дальше сборник «Исторический материализм». Читала реферат у Грацианского па тему «Штрафы и композиции в Салической правде».
2м	арта. Была на лекции Архангельского относительно диалектического метода. Была на практических занятиях у Архангельского относительно Екатерининских комиссий. Проконспектировала лекцию Адоратского.
3	марта. Читала сборник «Исторический материализм» и составляла порядок выписок. Была на лекции Грацианского о Франции 14 в.
4м	арта. Ничего. (Мыла голову, чинила белье и писала стихи для 9-го марта 55).
5	марта. Ничего. (Писала и переписывала стихи к 9-му марта, была в гостях у Муси).
6м	арта. Делала заметки по Каутскому. Прочла автобиографию Каутского, Одесса, 1905. Начала просматривать книгу Массарика «Философские и социологические основания марксизма», М., 1900.
7м	арта. Просмотрела, иногда делая отметки, кучу книг о экономическом материализме. Вот перечисление всех, бывший у меня сегодня в руках (просмотр иногда был очень беглым). Кончила просматривать Массарика; Маркс и Энгельс. Философия истории. СП., 1905; Н. Бельтов. К вопросу о развитии монистического взгляда на историю. СП., 1905; Ю. Щепкин. Экономическое объяснение истории. СП., 1907; И. Штерн. Экономический материализм. М., 1918; П. Вейзенгрюм. Конец марксизма. СП., 1900; Гортср. Исторический материализм. М., 1919; Э. Ферри. Эволюция экономическая и эволюция социальная. СП., 1906. Начала писать отчет о 4 ступени.
8	марта. Написала отчет о прохождении 4 ступени — экономический материализм.
9м	арта. Начала пятую ступень — изучение русской историографии, с Карамзина до историков-материалистов. Просмотрела старый конспект, прочитала Карамзина — предисловие к «Истории государства Российского» и делала заметки. Лекция Адоратского об идеализме и материализме. Просмотрела 5 том «Русской истории» Покровского.
10	марта. Читала «Историю государства Российского» Карамзина, преимущественно 8—9 тома об Иоанне Грозном, делала отметки и составляла план к отчету. Прочла статью Бестужева-Рюмина «Карамзин как историк» (Годичный торжсствсн-
126
ный акт в Императорском Санкт-Петербургском университете, бывший 2 декабря 1866 г. СП, 1867), делала пометки, читала «Carmina» Вадима Шершеневича, кн. 1, М., 1913.
11	марта. Начала готовиться к экзамену по логике по книге профессора А.И. Введенского «Логика как часть теории познания», 2-е издание, СП., 1912, прочла до 35 страницы, конспектировала.
12	марта. Занималась логикой, прочла до 65 страницы, т.с. 30 страниц. Была на лекции Важинского о прорытии Панамского канала, вернувшись, записывала.
13 марта. Занималась логикой. Лежала, была Лягушка, не совсем здорова.
14марта. Весь день усиленно занималась логикой и прочла 6 глав, вместо намеченных четырех. Немного читала Шершеневича. Очень устала и не ощущаю ни малейшего удовольствия в занятиях логикой, хочется лишь скорее сдать экзамен.
15марта. Занималась логикой, прочла главу 11 о силлогизмах, конспектировала.
16марта. Занималась логикой, 12 и 13 главы, конспектировала. Кончила читать «Искусство в изгнании» Роденбаха. Прочла из книги Кояловича «История русского самосознания», СП., 1893 статью о Карамзине, делала пометки. Нездорова.
17марта. Прочла 14, 15 и 18 главы по логике, конспектировала. Перечла «Белую стаю» Анны Ахматовой.
18	марта. Повторяла плохо усвоенные места из логики и безуспешно пыталась решать логические задачи; была недолго на заседании Ассоциации социальных наук в память Парижской коммуны. Ненавижу логику.
19	марта. Прочла (кончила) «Портрет Дориана Грея» О. Уайльда. Начала перечитывать запись лекций по логике Гуляева 56. Начала готовиться к экзамену по истории искусств, прочла, отмечая на полях план, 55 страниц учебника профессора Миронова «История искусства в эпоху возрождения», Казань, 1915.
20	марта. Занималась логикой, читала записи лекций Гуляева и повторяла некоторые главы по Введенскому. Немного занималась историей искусства, но бросила, потому что надо видеть иллюстрации. Была на лекции Н.А. Васильева по философии истории (симптомы вырождения).
21	марта. Занималась логикой. Была на заседании в память М.М. Хвостова 57, Археологическое общество. Доклады Грацианского, Стратонова58 и Бобровникова 59).
22	марта. Повторяла логику. Начала читать главу о Карамзине в книге Милюкова «Главные течения русской исторической мысли», М., 1898. Была на практических занятиях у Грацианского.
23	марта. Повторила тщательно всю логику, но сдавать, как хотела, не пришлось, ибо Гуляев заболел. Частью прочла и частью просмотрела «Утопию» Т. Мора в издании Петроградского совдепа. Читала дальше о Каразмине у Милюкова.
24	марта. Читала о Карамзине у Милюкова. Была на заседании Педагогического общества в память Хвостова.
25	марта. Читала о Карамзине у Милюкова (кончила), у Багалея в литографированном курсе русской историографии, Харьков, 1911. Думала о плане записи о Карамзине.
26	марта. Присутствовала в заседании факультета на colloquium’c Пионтковского. Записала план о Карамзине, начала читать о Румянцевском кружке.
27	марта. Была на пробных лекциях Пионтковского — об инородческих наказах Екатерининских комиссий и о социальных движениях Смутного времени. Читала о Румянцевском кружке у Иконникова «Опыт русской историографии», т. 1, кн. 1, Киев, 1891. Лекция Васильева по философии истории (примеры вырождения — Клавдий, Калигула, Нерон).
28	марта. Кончила читать о Румянцевском кружке и археографической экспедиции у Иконникова. Просматривала опять Милюкова и запись лекций Архангельского. Просматривала «Афоризмы» М. Погодина.
29	марта. Немного занималась скептической школой. Повторяла логику. Практические занятия у Грацианского, реферат о положении рабов по Салической правде. Сдала экзамен по логике.
30	марта. Читала о скептической школе, опять Милюкова и Иконникова. Занималась в Центральной библиотеке, читала статью Камашева в «Вестнике Европы», стареньком, на трухлявой бумаге, за 1827 г., т. 4.
31	марта. Занималась скептической школой, читала Иконникова и статьи студии Сергея Строева «О пользе изучения российской истории в связи со всеобщею» и студии Перемышленникова «О времени и причинах вероятного переселения славян на берега Волхова», обе «из класса профессора Качсновского», помещены в «Ученых записках Московского университета», 1834, ч. 3. Записала план о скептической школе.
127
/ апреля. Чувствую недостаток знаний по древнерусской истории для сочинения. В настроении перелом: страх, что осталось страшно мало времени, а я еще в сущности не начала темы. Потом почувствовала ненадлежащее отношение к историографии — ко всему старому отношусь как к отвергнутому наукой. Тяжело. Занималась историографией, читала Погодина (немножко) «Исследования, замечания и лекции», М., 1846, т. 1 и 2, и о нем у Милюкова.
2	апреля. Начала заниматься древнерусской историей, нс то для экзамена, нс то для сочинения, по «Лекциям по древней русской истории» профессора Любавского, М., 1916, прочла (и проконспектировала) пять первых глав и прочла шестую главу.
3	апреля. Занималась русской историей, прочла пять глав, до 10-й включительно.
4	апреля. Занималась русской историей, прочла главы до 14 включительно. Была у профессора Н.М. Петровского 6(), говорили о русской историографии, особенно о Шлсцсре. Была на собрании Исторического общества в память М.М. Хвостова, доклады Дитякина и Худякова 6l. Была на собрании поэтов, дискуссия о пролетарской поэзии.
5а	преля. Занималась русской историей, с 15 по 22 главы, конспектировала. Прочла «Двенадцать» и «Скифы» А. Блока.
6	апреля. Русская история с 22 по 24 главы, т.е. до конца, конспектировала, составила на бумажной ленте план общего хода, только плохо. Еще раз читала «Двенадцать» Блока. Читала Брюсова.
7	апреля. Благовещенье. Страстная неделя. Занималась Погодиным, составляла план о нем, много читала у разных авторов.
8	апреля. Написала план о Погодине. Читала «Историю русского народа» Н. Полевого, изд. 2-е, М., 1830. Читала о Полевом у Милюкова, Иконникова, Багался. Написала план о Полевом, до половины. Просматривала «Аполлон» за 1909 г., №№ 1 и 2, прочла рассказ О. Дымова 62 «Влас», очень тяжелый.
9	апреля. Кончила план о Полевом. Перевела Верхарна, читала в Главной библиотеке «Экономический материализм», М., 1906, брошюру М. Покровского, прочла 28 страниц.
10	апреля. Читала Киреевского «Девятнадцатый век» в полном собрании сочинений, т. 1, 61 —85 страницы, М., 1861, делала заметки. Начала читать у Милюкова о Чаадаеве, прочла у него о Киреевском.
Пасхальная ночь. Читала свои выписки из Чаадаева по-французски, начала читать «Философические письма», издание под редакцией профессора Ивановского, Казань, 1906.
//	апреля. Первый день Пасхи. Читала Чаадаева. Читала о Чаадаеве в «Характеристиках литературных мнений» Пыпина, СП, 1873. Написала план о Киреевском и Чаадаеве. Конспектировала, записала ряд мыслей по историографии. Очень много занималась. Читала ночью о школе родового быта у Багался.
12	апреля. Занималась славянофилами, читала Багался, Пыпина, статью Киреевского Ив.В. «О характере просвещения Европы», сочинения, т. 2, М., 1861; «Стихотворения» Хомякова, изд. Суворина, записала план о славянофилах. Много занималась.
13	апреля. Составила план статьи об экономическом материализме, пересматривала материалы к ней, начала писать. Читала о Соловьеве у Ключевского в «Очерках и речах», 2-й сборник статей, М., 1913. Прочла «На пристани», стихи М. Моравской 63, Пг., 1914.
14	апреля. Читала «Предисловие» к 1 тому «Истории» С. Соловьева, делала заметки. Читала роман из двух первых номеров «Аполлона», заглавия нс помню (о Мише Трубникове). Была у Подъячева 64, говорили об историографии.
15	апреля. Читала первые 5 томов «Истории» Соловьева, делала заметки.
16	апреля. Читала Милюкова, «Юридическая школа в русской историографии», 1886, 6 кн. Был Эрлих 65, много говорили о поэзии.
17	апреля. Написала отчет о юридической школе. Была на заседании Ассоциации общественных паук на дискуссии на тему «Роль личности в истории», выступала.
18	апреля. Написала статью «Взгляд Маркса и Энгельса на историю» 66, отнесла Лягушке, читала о Щапове и Брикнсре у Кояловича, а о первом еще у Багалея.
19	апреля. Была на выставке Великой французской революции. Заседание Археологического общества, доклад Н.А. Васильева о падении Западной римской империи (с психологической точки зрения — симптомы вырождения). Читала-просматривала Щапова «Русский раскол старообрядчества», Казань, 1859, и его же «Социально-педагогические условия умственного развития русского народа», СП., 1870, делала заметки.
20	апреля. Утром рано занималась в бюро, читала Кояловича об авторах с Брик-лера до Ключевского, дома читала «Курс русской истории» Ключевского, главным
128
образом первые лекции, делала заметки. Перечитала М. Моравскую «На пристани», Пб., 1914. Читала «Боярскую Думу», 1918.
21	апреля. Прочла предисловие и первые три лекции «Истории сословий в России» Ключевского, Пг, 1918, готовила материал к записи о Щапове. Прочла «Автографы» Бальмонта, Есенина и др. Очень много времени потеряла зря.
22	апреля. Очень долго говорила с Эрлихом о стихах. Записала план о Щапове, прочла статью Готье о Ключевском в сборнике «В.О. Ключевский. Воспоминания и характеристики», М., 1912.
23	апреля. Рано встала, читала «В.О. Ключевский. Воспоминания и характеристики», М., 1912, очень много. Делала заметки (одиннадцать листов в общей сложности). Занималась бы больше, но пришел А.П. Волков.
24	апреля. Рожденье Ксаны. Рано встала, читала сборник «В.О. Ключевский», делала заметки. Вечером гости и бюро.
25	апреля. Систематизировала заметки о Ключевском, очень большая работа — 14 листов заметок! Начала писать план отчета о Ключевском. Вечером гости.
26	апреля. Масса беготни по бюро (как и несколько предыдущих дней). Продолжала план отчета о Ключевском и составила две таблицы (сравнительные) периодизации русской истории у Полевого, Соловьева, Ключевского, уже ночью. Ходила к Лягушке за книгой и болтала с ним с 5 до 9 часов вечера!
27	апреля. Нс пошла в бюро, но из-за того, что ходила сменять папу 67 в очереди. Начала заниматься в 12 ч. дня. Составила третью сравнительную таблицу периодизации русской истории. Кончила план о Ключевском. Собрала, подшила, систематизировала все материалы по пятой ступени. Написала отчет о прохождении пятой ступени. Набросала хронологическую таблицу русской историографии (неполную). Молодец, хорошо занималась, еле успела, массу сделала.
28	апреля. Начала шестую ступень. Прочла статью Рожкова «Успехи современной социологии в их соотношении с историей» в журнале «Образование», 1898, 12. Просмотрела предисловие к «Обзору русской истории с социологической точки зрения», СП., 1903, и к «Русской истории в сравнительном освещении», т. 1, 1919. Набросала несколько мыслей. Просмотрела предисловие к «Русской истории» Покровского, т. 1.
Архив РАН, ф. 1820, on. 1, д. 249, л. 112, 113—166 с об, 167. Автограф.
(Продолжение следует)
Примечания
1.	В 1918—1921 гг. М.В. Нечкина — студентка исторического отделения Историко-филологического факультета Казанского университета.
2.	Имеется в виду студенческий университетский кружок.
3.	Андреев Николай Петрович — студент.
4.	Сингалевич Сергей Платонович (1887—1954) — историк (всеобщая история, методика обществоведения). В 1911 — 1938 гг. заместитель ректора Казанского университета. 1922—1937 гг. ректор Восточного педагогического института — ВПИ (Казанский педагогический институт). Репрессирован. См. о нем: РИСПОЛОЖЕНСКАЯ О.В. Научно-методическое наследие С.П. Сингалевича. — Социально-историческое знание в Татарстане: исследовательские традиции и современность. Тезисы докладов республиканской научной конференции 14—15 июня 1995 г. Казань. 1995, с. 126—128.
5.	Архангельский Петр Григорьевич (1884—1921) — историк. В 1908—1912 гг. вел экономический отдел газеты «Камеко-Волжская речь». В 1912—1918 гг. в Казанском университете, профессор (1918). См.: Татарский энциклопедический словарь (ТЭС). Казань. 1999, с. 42.
6.	Грацианский Николай Павлович (1886—1945) — историк. В 1910—1920 гг. в Казанском, в 1934—1936, 1941 — 1945 гг. в Московском университета,х. См.: ТЭС, с. 96.
7.	Имеется в виду Библиотека Казанского университета.
8.	Журнал Министерства народного просвещения.
9.	Еллинск Георг (1851 — 1911) — немецкий юрист. В трудах по государственному и гражданскому праву стремился обосновать максимальные гарантии права крупной собственности.
10.	Семенов Виктор Федорович — студент. В личном фонде М.В. сохранился его дневник за февраль — март 1919 г. О докладе он пишет: «7 марта. Ставлю свою репутацию на карту. В будущее воскресенье, 16-го, доклад о первом русском научно-литературном журнале. Чувствую, что если нс удастся, то повешусь. Каков этот выступ будет, таково и будущее. Здесь выяснится, есть ли во мне хоть минимум дара пророка, дара творчества или нет. < > Итак, готовься. Пораженья не прощу. <>11 марта. В черновиках по докладу хаос. Оказывается, многое надо запомнить, порыться и извлечь из источника, и тогда только кое-что может выйти. < > 16 марта. Доклад был. Ошибок масса. Прений (критики) было в изобилии.
129
Могу, по в другой раз надо думать больше». Архив РАН (АРАН), ф. 1820, on. 1, д. 801. В юности М.В. и В.Ф. симпатизировали друг другу. На страницах дневника В.Ф. встречаем записи с оценкой М.В.: «20 февраля. < > Итак, на путь Нечкиной — к докладам, рефератам и прочим прелестям. < > 26 февраля. Барышня очень интересная. Между нами, безусловно, чувствуется симпатия, общность многих интересов и своеобразное для посторонних неуловимое соревнование в науке. Но я, конечно, отдаю ей в этом пальму первенства и вообще от чистого сердца любуюсь этим новым типом ученой весталки» (там же).
11.	Бречкевич Митрофан Васильевич (1870—1963) — историк. В 1913—1922 гг. профессор Казанского университета. См.: ТЭС, с. 90.
12.	Васильев Николай Александрович (1880—1940) — философ. Один из основоположников идей многозначных и парапепротиворечивых логик. В 1910—1922 гг. в Казанском университете, профессор. См.: ТЭС, с. 106.
13.	Ковалевский Михаил Осипович — профессор Казанского университета.
14	Колотипский Николай Демидович (1867—1922) — юрист. В 1893—1918 гг. преподавал в Казанском университете, профессор. См.: ТЭС, с. 284.
15.	Нечкина (в замужестве Нечкина-Бродовская) Ксения Васильевна (1901 — 1928) — средняя сестра.
16.	Прозорова Мария — подруга.
17.	Садофьев И.И. (1889—1965) — поэт, публицист. См.: Русские писатели. XX век. Биобиблиографический словарь. В 2-х частях. Ч. 2. М. 1998, с. 305—307 (далее РП.).
18.	Каменский В.В. (1884—1961) — поэт, прозаик, драматург. См.: РП. Ч. 1, с. 594—596.
19.	Всрхарп Эмиль (1855—1916) — бельгийский поэт-символист.
20.	Нечкина (в замужестве Малкина, Шарофесва) Вера Васильевна (р. 1905) — младшая сестра. 21. Сотонин Константин Иванович (1893—1944) — преподаватель Историко-филологического факультета Казанского университета. См. о нем: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. А-1565, оп. 2, д. 127, л. 16 об. См.: МАЛЫШЕВА С. Философия счастья Константина Сотонина. — Татарстан. 1994, № 7—8, с. 110—115.
22.	Будде Евгений Федорович (1859—1929) — языковед. Член—корр. Петербургской АН (1916). В 1893—1922 гг. в Казанском университете. См.: ТЭС, с. 92.
23.	Ивановский Виктор Викторович (1854—1926) — юрист, доктор полицейского права. С 1882 г. преподаватель, с 1886 г. профессор Казанского университета. См.: ТЭС, с. 216.
24.	Синестезия — явление восприятия, когда при раздражении органа чувств возникают ощущения, соответствующие другому органу чувств, папр., «цветной слух» — звуковые переживания при восприятии цвета.
25.	Дитя кин Валентин Тихонович (1896—1956) — историк. В 1917—1931 гг. — в Казанском педагогическом институте, в 1919—1923 гг. проректор. Подр. см.: Профессора исторического факультета Казанского университета. 1939 — 1999. Биобиблиографический словарь. Казань, 1999, с. 23—25.
26.	Уитмен Уолт (1819—1892) — американский поэт, публицист.
27.	Шестаков Сергей Петрович (1864—1940) — историк, филолог, член-корр. Петербургской АН (1916). В 1886—1915 в Казанском университете. См.: ТЭС, с. 664.
28.	Молодой человек, которому М.В. симпатизировала.
29.	Молодой человек, которому М.В. симпатизировала. По тексту юношеских дневников М.В. можно предположить, что речь идет о В.Т. Дитякине. См.: «...Когда я буду «великим» человеком ... очень пригодятся мои тетради.», с. 92.
30.	Миронов Алексей Максимович (1866—1929.) — историк, искусствовед, профессор. В 1916—1922 гг. зав. кафедрой теории и истории искусств в Казанском университете. См.: ТЭС, с. 361.
31.	Челпанов Г.И. (1862—1936) — психолог и логик.
32.	Чулков Г.И. (1879—1939) — прозаик, поэт, драматург. См.: РП. Ч. 2, с. 566—568.
33.	Радимов Павел Александрович (1887—1967)— поэт, художник. См.: РП. Ч. 2, с. 248—250; ПРИМОЧКИНА н'н. Писатель и власть. М. Горький в литературном движении 20-х годов. 2-е изд., доп. М., 1998, с. 57—58, 60.
34.	Вагнер Н.П. (1829—1907), российский зоолог и писатель, член-корр. Петербургской АН (1898).
35.	Богданов (н.ф. Малиновский) Александр Александрович (1873—1928) — политический деятель, врач, философ, экономист.
36.	М.В. являлась секретарем объединенного совета книжных бюро вузов Казани. См.: АРАН, ф. 411, оп. 13, д. 271, л. 5.
37.	Малые Дербышки — деревня с Советского района Казани, на р. Казанка. См.: ТЭС, с. 339. 38. Роденбах Жорж (1855—1898) — бельгийский писатель.
39.	М.В. носила медицинский корсет в связи с заболеванием позвоночника.
40.	Калинников В.С. (1866—1900/1901) — российский композитор.
41.	Мельников П.И. (псевд. А. Печерский) (1818—1883) — русский писатель.
130
42.	Бялик Х.Н. (1873—1934) — еврейский поэт.
43.	Нечкина (в девичестве Северова) Надежда Николаевна (1873, Санкт-Петербург — 1943, Казань) — мать М.В. Нечкиной.
44.	Лапка — домашнее имя сестры Веры.
45.	Ливанов Николай Александрович (1876—1974) — зоолог. См.: Казанский университет. 1804— 2004. Биобиблиографический словарь. Т. 1. 1804—1904. Казань. 2002, с. 298—299 (далее КУ).
46.	Возможно, речь идет о сыне профессора Казанского университета невропатолога Всеволода Прокопьевича Первушина (1869—1945). (КУ., с. 399).
47.	М.В. наметила пять основных тематических ступеней в изучении литературы в процессе написания выпускного сочинения.
48.	Олькот (Олкотт) Луиза Мей (1832—1888) — автор повести «Маленькие мужчины, ставшие большими». См.: Указатель заглавий произведений художественной литературы. 1801 — 1975. Т. 4. М., 1990, с. 9.
49.	Кругликов П. В 1920-х гг. зам. председателя Главполитпросвета.
50.	Луриа Александр Романович (1902—1977) — студент.
51.	Пионтковский Сергей Андреевич (1891 — 1937) — историк. В 1917—1918 гг. зам. комиссара труда Казанской губернии. В 1919—1920 гг. зав. Агитационно-пропагандистским отделом Казанского губкома РКП(б). См.: ТЭС, с. 438.
52.	Возможно, Эпштейн Товий Давидович (1895—1969) — студент.
53.	Гауптман Г. (1862—1946) — немецкий драматург.
54.	Адоратский Владимир Викторович (1878—1945) — историк, академик АН СССР (1932). Летом 1919 — весной 1920 гг. преподавал в вузах Казани. Речь идет о курсе «Научный коммунизм Карла Маркса». См.: ЛИТВИН А.Л. Без права на мысль. (Историки в эпоху Большого террора. Очерки судеб). Казань. 1994, с. 33—35.
55.	Очевидно, в предыдущие годы в день 9 марта произошли важные для М.В. события, связанные с любовными переживаниями.
56.	Возможно, Гуляев Александр Дмитриевич (1870—1930) — философ, с 1902 г. в Казанском университете, профессор. См.: ТЭС, с. 162.
57.	Хвостов Михаил Михайлович (1872—1920) — историк. Преподаватель (1900—1907), профессор (1907—1918) Казанского университета. См.: ТЭС, с. 630.
58.	Стратонов Ирипарх Аркадьевич (1881—после 1935) — историк, архивист. В 1914—1922 гг. в Казанском университете, профессор. См.: ТЭС, с. 544.
59.	Бобровников Николай Алексеевич (1854—1921) — педагог. В 1877—1896 гг. в Казанской инородческой учительской семинарии. См.: ТЭС, с. 82.
60.	Петровский Нестор Мемнонович (1875—1921) — историк, филолог, член—корр. Петербургской АН (1917). В 1919 г. зав. библиотекой Казанского городского музея. См.: ТЭС, с. 436.
61.	Худяков Михаил Григорьевич (1894 — 1936) — историк, археолог, этнограф. В 1918 — 1926 гг. преподаватель Казанского педагогического института. См.: ТЭС, с. 635; СУЛТАНБЕКОВ Б. История Татарстана: страницы секретных архивов: Историко—публицистические очерки. Казань. 1994, с. 84, 85, 220.
62.	Дымов О. (наст, имя Перельман О.И.) (1878—1959) — прозаик, драматург, переводчик. См.: РП. Ч. 1, с. 464.
63.	Моравская М.Л. (1890—1947) — поэтесса. См.: РП. Ч. 2, с. 60—62.
64.	Подъячев Михаил Николаевич (1888 — ?) — преподаватель, заведующий опытной школой при Казанском педагогическом институте.
65.	Эрлих Вольф Иосифович (далее Вова, Волчонок) — молодой человек, в которого М.В. была влюблена.
66	НЕЧКИНА М. Взгляд Маркса и Энгельса на историю (Исторический материализм). — Знание-сила. 1920. 5 мая, с. 9—12. Подпись: М. Это первая опубликованная статья М.В. Нечкиной.
67.	Нечкин Василий Иванович (1873, Осташков Тверской губернии — 1923, Казань) — инженер-технолог, статский советник, профессор Казанского Политехнического института. Окончил Санкт-Петербургский Технологический институт (1897). В 1911 — 1923 гг. — в Казани: директор Промышленного училища (1911 — 1918); декан Инженерного факультета (1919— 1922) Политехнического института.
ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ
Деятельность местного самоуправления в годы первой мировой войны (по материалам поволжской прессы)
Е.П. Терешина
В отечественной пауке до сих пор нет трудов, посвященных анализу взглядов населения Поволжья в годы первой мировой войны, изучению роли общественности в решении проблем местного самоуправления. Данная работа является попыткой проследить, пользуясь материалами поволжской прессы, какую роль играли органы местного самоуправления в решении вопросов военного времени, к которым можно отнести организацию тыловых работ, обеспечение фронта сельскохозяйственными продуктами, поддержку семей мобилизованных, оказание помощи раненым
Проследить деятельность органов местного самоуправления в годы первой мировой войны нам удалось на примере Казанской губернии и Тетюшского уезда, изучив и обобщив материалы Губернских и Земских Собраний.
Только за 1915 г. в Тстюшском уезде состоялось пять экстренных и шесть очередных Земских Собраний. Экстренные Собрания были посвящены исключительно вопросам, связанным с военной тематикой. Определение повестки дня заседаний Собрания было вызвано либо обращениями коронованных особ, либо задачами военного времени. Чаще всего тематика заседаний определялась постановлениями Губернского Собрания.
Но были и вопросы, выносившиеся на обсуждение по инициативе рядовых членов Собрания — уездных Гласных. Так, в июне 1915 г. в Тстюшскую Уездную Земскую Управу поступило заявление от Гласного Земского Уездного Собрания К.А. Соловьева, который внес предложение об организации разумных народных развлечений: выпуске для местного населения газет, открытии кинематографа, библиотеки и читальни. Соловьев в своем заявлении заметил, что в условиях войны у крестьян «пробудилось стремление к большим познаниям, чтению писем с войны или рассуждениям с пришедшими ранеными. ...Народ ищет применения своим духовным потребностям» 2. Его поддержал гласный С.С. Сабитов, который в нескольких выступлениях высказался за открытие кинематографа, библиотеки и издание газет на русском и татарском языках.
В условиях сухого закона это предложение нашло дальнейшее развитие в решениях Уездной Земской Управы, где было записано: «...перед Земством стоит теперь большая, по и благодарная работа — помочь населению разумно использовать время досуга, привить ему стремление к удовлетворению духовных запросов, пробудить и развить в нем отрезвевший ум». Земская Управа заявила о необходимости поиска средств «для закрепления народной трезвости и поднятию культурного уровня населения» 3.
Терешина Е.П. — старший преподаватель Набережночелнинского филиала Казанского государственного Университета.
132
Уездным Собранием было принято решение об издании газеты на русском и татарском языках, которое сопровождалось просьбой к Губернскому Земству выпускать параллельное издание Казанской земской еженедельной газеты, а также телеграфный бюллетень о военных событиях 4.
Соловьеву принадлежит инициатива по привлечению военнопленных на сельскохозяйственные работы в крестьянские хозяйства. В заявлении в Уездную Те-тюшекую Земскую Управу он писал о необходимости и возможности, по примеру других стран, привлечь к сельскохозяйственным работам военнопленных 5. Гласный обращал внимание общественности на нехватку рабочих рук, когда из 41 тыс. крестьянских дворов на войну было призвано 15 тыс. человек. Интересно его замечание: «Неизвестно, когда кончится война...» Следует отметить, что в его неоднократных заявлениях и выступлениях содержится довольно много критического материала и конструктивных предложений. Гласный Д.Н. Сверчков возражал Соловьеву, считая оказание помощи сельскому хозяйству делом Всероссийского Земского Союза.
Уездные Собрания проходили при активном участии Гласных. Было принято решение внедрить предложение Соловьева в качестве апробирования в одной или двух волостях, а расходы на содержание военнопленных производить из запасных средств.
Губернское Собрание также обсуждало этот вопрос, приняв соответствующее постановление. Уездное Собрание, в свою очередь, обращалось к Губернскому Земству с просьбой поддержать решения Уездного Земства и оказать определенную помощь.
Нс раз представители императорского дома Романовых обращались к органам местного самоуправления со всевозможными предложениями и призывами об оказании помощи раненым, семьям мобилизованных («призванных»), крестьянским хозяйствам во время посевных работ 6.
Из доклада Комитета Ея Императорского Величества Великой Княгини Татьяны Николаевны Тстюшскому Уездному Земскому Собранию следует, что необходимо оказать временную помощь пострадавшим от военных действий, «облегчить положение того нашего края, который перенес испытания.., призреть осиротевших, убогих и бесприютных, накормить голодных и разоренных, дать заработок лишившимся обычных занятий» 7.
Как показывают материалы заседаний Казанского Губернского и Тстюшского Уездного Земских Собраний, Обращения Императорских Комитетов находили понимание и «полное сочувствие» среди широкой общественности провинций. «Высокая цель...должна быть поддержана. Тстюшское Земство ... протягивает братскую руку помощи разоренному врагом населению западного края», — писалось в Заключении Тстюшской Земской Управы 8.
Находясь под впечатлением императорских призывов «объединиться для своего возрождения», Земские Собрания принимали самые разнообразные постановления. Это выражалось, в основном, в решении о выделении средств для:
1)	оказания временной помощи пострадавшим от военных бедствий (беженцам, которых в губернии насчитывалось до 160 тыс.);
2)	помощи детям, «чьи отцы на войне», открытии новых приютов и ремесленных мастерских, колоний и детских яслей;
3)	сооружения санатория и лазарета для раненых;
4)	получения квартирных денег семействам призванных на действительную военную службу учащихся земских училищ.
Деятельность Уездных Земств нс раз получала высокую оценку Императорского дома. Великая Княжна Татьяна Николаевна выразила искреннюю признательность Земскому Собранию «с выражением благодарности за пожертвование ста рублей в пользу пострадавших от военных бедствий» 9.
Особо следует обратить внимание на деятельность многочисленных благотворительных организаций. К ним не раз обращались Земские Собрания с призывом о помощи. Благотворительные общества и Комитеты выделяли средства или сами непосредственно участвовали в оказании помощи беженцам, семьям убитых и раненых, детям призванных. Так, Казанское Губернское Земское Собрание 50-й очередной сессии постановило вынести глубокую благодарность Дамскому Благотворительному Комитету в Тстюшском уезде и всем лицам, «принявшим участие в деле оказания помощи больным и раненым воинам и семействам призванных» 1().
133
Таким образом, в годы первой мировой войны в Казанской губернии действовала модель отношений, позволявшая решать многие насущные вопросы военного времени на уровне местного самоуправления. Эта модель отношений стала инструментом в решении многих проблем.
Примечания
1.	Земская неделя (бывшая Казанская газета). Еженедельное издание Казанского губернского земства, 1916; журналы Тстюшского Уездного Земского Собрания, 1913—1917; Известия Всероссийского Союза городов, 1916; Земская жизнь. Издательство Самарского губернского земства. 1917.
2.	Журнал Тетюшского Уездного Земского Собрания, 61-го экстренного. Казань. 1915, с. 65.
3.	Там	же,	с.	68.
4.	Там	же,	с.	54.
5.	Там	же,	с.	29—30.
6.	Там	же,	с.	70.
7.	Там	же,	с.	15.
8.	Там	же,	с.	17.
9.	Там	же,	с.	72.
10.	Там	же,	с.	418.
Борьба милиции
с преступностью в годы нэпа
А.Н. Павлов
После окончания гражданской войны страну охватил глубокий экономический и политический кризис. В 1921 г. промышленность Петрограда выдавала только 13% довоенной продукции. В первых числах февраля по постановлению Петроградского Совета из-за недостатка топлива были временно закрыты 64 предприятия, в том числе: Путиловский завод, «Треугольник», «Айваз», «Сименс», Сестрорецкий завод, «Эриксон» ’. В городе вышли из строя канализация и водопровод, остановилось трамвайное движение, опустел торговый порт. Недовольные тяжелым положением, бастовали рабочие крупных промышленных предприятий. Засуха и неурожай охватили важнейшие хлебные районы страны. Голод угрожал миллионам людей.
В этот период заметно активизировалась деятельность преступных элементов. Особенно это касалось крупных промышленных центров страны и Петроград не являлся исключением. Как утверждалось в годовом отчете Административного отдела Ленгубисполкома, «Москва, Ленинград, Харьков, Одесса, Ростов, Киев — эти города нс могут измерять свою преступность общесоюзной меркой, нс могут даже проводить параллели между положением у себя и в пределах своих губерний. На долю этих городов выпала нелестная задача быть рассадниками и поставщиками преступников, новых методов и изобретательности в совершении преступлений на весь СССР» 2.
Уголовная преступность в Петрограде, наряду с общими чертами, имела свои особенности. Переход к нэпу характеризовался значительным перемещением части населения в крупные города страны. Если за период с 1917 по 1920 гг. количество проживавших в Петрограде упало с 2 млн 300 тыс. до 740 тыс., то к 1923 г. оно увеличилось до 1 млн 85 тыс. человек и продолжало расти \
В связи с закрытием части предприятий наблюдались большие сокращения и, как результат, рост безработицы. Если па 1 июля 1922 г. число безработных в Петрограде составляло 37,8 тыс. человек, то через год их количество возросло до 139 тысяч 4.
Тяжелое экономическое положение и разруха усугублялись небывалым голодом 1921 — 1922 гг., который повысил количество преступлений практически во всех регионах страны. Человеческая жизнь обесценивалась. Если по итогам 1920 г. в Петрограде произошло 112 убийств, то в 1921 г. их количество возросло до 199, а в 1922 - до 334 5.
Согласно приказу по гарнизону Петрограда № 78/с 20 сентября 1921 г. отменялось военное положение. Движение по городу разрешалось осуществлять круглые сутки. Отсутствием каких-либо ограничений при передвижении не замедлили воспользоваться преступники. «Красная газета» в декабре 1921 г. отмечала, что в 1919 и 1920 гг., когда военное положение в городе сменялось осадным и уличная жизнь замирала с наступлением темноты, были самые неподходящие условия для развития преступности 6.
Павлов А.Н. — кандидат исторических наук, доцент Санкт-Петербургского университета МВД России.
135
Переход к нэпу вызвал развитие свободной торговли. Возросло число рынков, базаров, меблированных комнат, трактиров, являвшихся часто притонами для преступного мира. Развитие в городе частного предпринимательства, сосредоточение больших финансовых ресурсов, легкость сбыта награбленного, наличие порта и близость границ — все это привлекало в Петроград большое количество уголовного элемента, основную массу которого составляли преступники-рецидивисты,
Положение усугубляло и то обстоятельство, что по случаю ^б-й и 5уЙ-й годовщин советской власти были проведены крупномасштабные амнистии осужденных. К 1922 г. было освобождено более 6 тыс. преступников. Общее количество полностью освобождаемых от наказания достигало 40%. К 1923 г. амнистия была применена в отношении 1089 лиц 7. Значительная часть амнистированных вновь начинала совершать преступления и возвращалась в тюрьму, что свидетельствует об отсутствии в стране действенной системы социальной реабилитации вчерашних заключенных. Причины роста преступности общего порядка дополнялись частными: наличие в послевоенный период большого количества беспризорников, ослабление органов милиции и уголовного розыска, вызванное значительным сокращением их штатной численности, неудачным подбором сотрудников, нс имеющих элементарного понятия о милицейской службе, низким уровнем их профессиональной подготовки, отсутствием достаточного количества транспорта, средств связи, вооружения и обмундирования.
В тс дни газеты пестрели сообщениями: «На граждан Петрограда широким фронтом пошла армия воров и грабителей», «В Петрограде нет дома, где не произошли бы кражи», «Редкий гражданин, отважившийся пуститься после 12 ночи по Петроградским улицам, возвращается нс обобранным и нетронутым», «В интересах Петрограда и революции нужно объявить красный террор всему уголовному элементу, которых объявить контрреволюционерами и расправой с которыми должна быть только стенка».
Преступный мир Петрограда, используя благоприятные для себя условия, активизировал свою деятельность. Грабежи и палеты происходили даже днем, а на стенах домов стали появляться воровские знаки, исчезнувшие с начала 1919 года. На улицах города стали повторяться картины 1917—1918 гг., когда жители прибегали к самосуду, расправляясь с обидчиками собственными силами.
Наиболее серьезную опасность для жителей представляли бандитские группы, такие как «Чугуна», «Белки», «Барина», в которые входило до нескольких десятков человек. Из всех банд особой дерзостью выделялась шайка налетчиков, возглавляемая Пантелеевым. Вооруженные налеты банда начала совершать в 1922 году. Жертвами преступников в основном становились владельцы богатых магазинов, практикующие врачи. Сигналы о грабежах поступали в уголовный розыск почти ежедневно. В ночь с 12 на 13 февраля 1923 г. Пантелеев был застрелен сотрудниками ударной группы ГПУ и уголовного розыска. Были задержаны и его ближайшие помощники А. Рейнтон и М. Лисенков. 6 марта по постановлению петроградского губернского отдела ГПУ было расстреляно 11 бандитов-налетчиков, проходивших по этому делу.
Нередко вооруженные налеты на квартиры совершались под предлогом покупки вещей по объявлениям и сопровождались убийствами. Одним из распространенных способов уничтожения следов преступления стало разрубание жертвы на части и разбрасывание их в различных районах города. Веспой 1923 г. это явление приняло характер эпидемии. Многие убийства совершались с особой жестокостью.
Наиболее широкое распространение в уголовном мире Петрограда получили лица «воровской профессии». Ими совершалось до 70% всех преступлений. Количество краж при переходе к нэпу по сравнению с 1920 г. возросло почти в 3 раза 8.
С июня по декабрь 1924 г. в городе действовали две крупные шайки воров — «шнифферов» и «кассовиков», насчитывавшие около 50 человек. Только одной из них удалось вскрыть сейфы более 10 государственных учреждений и частных магазинов. Среди них: кооперативы «Хлебопродукт», «Трудсоюз», «Красная заря». Всего было похищено ценностей на сумму 168 425 рублей (только одна кража в Судостроительном тресте, совершенная 20 сентября 1924 г. принесла преступникам 131 тыс. рублей) 9. «Шниффера» часто меняли места своей деятельности, переезжая в Москву и другие крупные города страны. К 1925 г. бригадой уголовного розыска под руководством П.П. Громова, совместно с сотрудниками ГПУ, была проведена операция, в результате которой большинство участников этих воровских групп предстало перед судом.
Развитие в 1921 — 1925 гг. частного предпринимательства, сосредоточение у представителей делового мира значительных денежных средств вызвало усиление таких преступлений, как вымогательства. Анализ архивных материалов и периодической печати позволяет сделать вывод, что ряд преступных групп предпринимали реши
136
тельные действия по наложению своеобразного «оброка» на владельцев частных предприятий, магазинов, гостиниц, а также на отдельных богатых жителей города.
В апреле 1922 г. уголовным розыском был обезврежен так называемый «Комитет истребления буржуазии», занимавшийся вымогательством. Бандиты, путем отправки писем угрожающего характера, «под страхом смерти» требовали выплаты значительных денежных сумм и предоставления в их распоряжение различных ценностей — золота, бриллиантов, предметов искусства |0.
В феврале 1923 г. по заявлению директора гостиницы «Стрелка» агентами уголовного розыска была задержана преступная группа за вымогательство 3 млрд рублей. В декабре 1923 г. в уголовный розыск обратился владелец частного ювелирного магазина и заявил, что получил письмо с угрозами, в котором группа «анархистов» требовала уплаты 30 червонцев. Подобные факты носили не единичный характер “.
По имеющимся данным, в Петрограде орудовало несколько десятков подобных преступных групп. Обычно банды вымогателей имели громкие названия, чтобы вызвать страх у своих жертв и добиться их покорности. Например, в августе 1925 г. секретной частью уголовного розыска был получен материал о фактах вымогательства группой «Черные вороны», участники которой были задержаны в ходе тщательно спланированной операции 12.
Несмотря на активные действия органов милиции, «рэкет» в годы нэпа продолжал существовать. Несомненно, что часть предпринимателей соглашалась на условия преступников, позволяя последним сосредоточивать в своих руках значительные средства. Непокорные зачастую становились жертвами бандитов, происходили взрывы их контор, магазинов и складов. Такие акты являлись предупреждением остальным о серьезности намерений преступников.
Большую опасность в начале 1920-х годов представляло широко развившееся фальшивомонетничество, подрывавшее экономическую систему страны. Как видно из доклада отдела уголовного розыска ЦАУ НКВД от 11 апреля 1923 г., на территории РСФСР в то время находилось в обращении 20—25% фальшивых денежных знаков.
В Петрограде, как и в других крупных городах страны, фальшивомонетничество приняло широкий размах. В июле 1922 г. в городе появились фальшивые обязательства выпуска 1922 г. в 5 тыс. рублей, которые не отличались тонкостью работы. Одновременно получили хождение фальшивые финские марки. Осенью 1922 г. активно действовала шайка фальшивомонетчиков по изготовлению денежных знаков достоинством в 10 тыс. рублей выпуска 1922 года. Преступниками была организована хорошо законспирированная фабрика, а их «продукция» отличалась таким высоким качеством, что принималась в Госбанке. Всего в течение 1922 г. Петроградским уголовным розыском были обезврежены 4 группы фальшивомонетчиков |3.
Самая крупная шайка была раскрыта в октябре 1924 года. Организацию, действовавшую с 1917 г., не останавливали частые смены денежных знаков: первоначально печатались «керенки» в 20 и 40 рублей, затем кредитные билеты выпуска 1918 г. в 10 тыс. рублей, расчетные знаки в 50 тыс. выпуска 1921 г., денежные знаки достоинством в 25 рублей выпуска 1923 г., кредитные знаки по 100 тыс. рублей и банковские билеты в 1,3 и 5 червонцев. Таким образом, преступниками печатались все деньги, появлявшиеся в обращении. Всего было задержано 38 человек из преступной группы. В городе действовали различные организации сбытчиков: от мелких в 4—5 человек до крупных, численностью более 40 человек. Фальшивые деньги распространялись не только в Петрограде, но и отправлялись в другие города страны 14.
При организации оперативно-розыскной работы следовало учитывать, что фальшивомонетчики — это, главным образом, опытные профессионалы-рецидивисты. Наиболее вероятными местами сбыта фальшивых денег считались городские рынки и универмаги ,5.
За июль—сентябрь 1925 г. в Ленинграде был зарегистрирован 31 случай подделки знаков государственной оплаты. Однако эффективность борьбы милиции с фальшивомонетничеством была довольно низкой. Если в Петрограде за 1922 г. было только 10 случаев задержания фальшивых денег, по которым виновных выяснить не удалось, то в 1923 г. их количество возросло до 90, а в 1924 г. — до 204 |6.
По данным отдела уголовного розыска ЦАУ НКВД РСФСР в 1922 г. было заведено 1552 уголовных дела, связанных с фальшивомонетничеством, из которых раскрыто 649 или 41,8%. В 1923 г. количество таких дел возросло до 1844, а раскрываемость уменьшилась до 28,5% |7. Фальшивомонетничество подрывало экономическую систему страны и являлось серьезным тормозом для се дальнейшего развития.
В 1920-е годы широкое распространение получила деятельность различных групп мошенников. В Петрограде появились шайки продавцов фальшивых бриллиантов — «фармазоны». Население, стремившееся избавиться от обесценивающихся денег и
137
приобрести ценности, нс подвергавшиеся инфляции, становилось легкой добычей для этой группы преступников. За сутки поступало до 5 заявлений от потерпевших, а шайки «фармазонов» были практически неуловимы.
Оживление частного предпринимательства, стремление отдельных руководителей избежать налогов и получить наибольшую прибыль явились причиной появления такого вида преступлений, как продажа товаров по подложным документам. Особенно активизировали свою деятельность «торговцы воздухом» в 1923 г., когда количество подобных дел в розыскных органах составляло до нескольких сотен в месяц. Продажа фальшивых бриллиантов, наличие большого количества железнодорожных дубликатов на несуществующие грузы, получение мошенниками от учреждений и предприятий авансов по поддельным документам — все эти виды преступлений получили в Петрограде широкое распространение |К.
Особое место в преступном мире занимали профессионалы-рецидивисты. Ими совершались наиболее дерзкие по характеру и сложные по исполнению преступления. Только за первую половину мая 1923 г. органами милиции было задержано в Петрограде около 1000 правонарушителей, из которых 300 оказались рецидивистами |9. Профессионалы представляли серьезную опасность и тем, что они вовлекали в преступную среду людей, ранее далеких от преступного мира.
О сосредоточении в городе большого количества преступников-профессионалов свидетельствует тот факт, что если за июль—сентябрь 1924 г. в 43 губерниях РСФСР органами уголовного розыска было задержано 8947 рецидивистов, то в Ленинграде за тот же период — 2742. К началу 1925 г. в Ленинграде из более чем 120 тыс. зарегистрированных преступников — 6041 являлись рецидивистами 20.
Некоторая часть преступников в своей деятельности прикрывалась фальшивыми документами сотрудников правоохранительных органов. При грабежах ими предъявлялись подложные ордера на обыск, что дискредитировало работу личного состава милиции и уголовного розыска 21.
В связи с переходом к нэпу и оживлением капиталистических элементов наметились тенденции к увеличению преступлений в сфере экономики и хозяйствования (как правило, замаскированных, многоэпизодных, групповых хищений). В 1921 г. выросли различные конторы, большинство из которых существовали только па бумаге. Их основной целью являлись хищения и реализация краденного. Длительное время действовали хорошо организованные, крупные преступные группы в Ленинградском военном порту (ЛВП), Ленинградском Кожтрестс, Ленинградском Маштресте, Судостроительном тресте и на промышленных предприятиях города. Для успешной борьбы с хищениями на государственных предприятиях, на основании приказа по отделу уголовного розыска Петгубмилиции № 5964 от 10 августа 1921 г., предполагалось:
—	установить бдительное наблюдение за местами скупки и продажи краденых товаров;
—	иметь образцы изделий, вырабатываемых на местных фабриках и заводах, которые не поступают в продажу и нс выдаются в виде натурпремий и могут появляться на рынке только нелегальным путем;
—	принимать срочные меры к развитию оперативной работы среди рабочих и служащих предприятий с целью предупреждения случаев хищений 22.
Если хищения на каком-либо предприятии принимали особенно угрожающий характер, на него откомандировывались наиболее опытные и надежные сотрудники. В феврале 1922 г. по распоряжению начальника Петроградской милиции за счет личного состава уголовного розыска была сформирована бригада № I, специализирующаяся на борьбе с хищениями из складов и предприятий города. Подразделение возглавил опытный сотрудник розыска — М.Е. Копман.
Вместе с тем, безотчетность и бесконтрольность па предприятиях, отсутствие у органов милиции и уголовного розыска специальных знаний и опыта работы по такого рода делам, мешали эффективной работе по раскрытию преступлений в экономической сфере.
Характеризуя преступность Ленинграда в 1920-е годы, можно констатировать, что ее уровень по отношению к другим регионам страны был довольно высоким. По итогам 1922 г. Петроградская губерния занимала первое место по преступности в стране. Если по губерниям РСФСР, в среднем, было зарегистрировано 7—8 преступлений на 1000 жителей, то в Петрограде 22,49 преступлений 23.
К середине 1920-х годов преступность постепенно стала менять свой вид и «на сцену стали выдвигаться так называемые преступники-профессионалы», борьба с которыми требовала соответствующей подготовки личного состава органов милиции. В письме Л.С. Петржака 24 начальнику Управления уголовного розыска Республики отмечалось, что «преступность принимает хроническую форму, являющуюся уже ре
138
меслом целой категории граждан, известных для органов дознания под рубрикой «уголовного рецидива» 25.
Высокий уровень преступности в Петрограде вызывал серьезную обеспокоенность не только представителей органов милиции, по и местных органов власти. На заседании бюро Петроградского губернского комитета РКП(б) 22 декабря 1921 г. рассматривался вопрос «О борьбе с бандитизмом». Президиуму губисполкома было предложено в кратчайшие сроки создать комиссию из представителей Губчска, отдела управления и Губюста, поручив ей разработку соответствующего плана по ликвидации уголовного бандитизма.
Скорейшей ликвидации уголовной преступности было посвящено заседание исполнительного комитета Петроградского Совета, состоявшееся 4 января 1922 года. Учитывая важность проблемы, исполкомом было вынесено постановление, которое предусматривало:
—	ходатайство перед СТО РСФСР об увеличении штатов милиции и уголовного розыска;
—	возбуждение перед центром вопроса о лишении преступников-рецидивистов права на амнистию и восстановлении административной высылки уголовного элемента из пределов Петрограда;
—	применение к преступникам суровых репрессий, вплоть до высшей меры наказания;
—	введение «Института дворников», с подчинением их в административном отношении органам милиции;
—	обращение внимания народного отдела образования на содержание и воспитание малолетних преступников, и принятие реальных мер для удержания их в домах дефективных детей;
—	восстановление транспорта и средств связи для уголовного розыска 26;
—	поддержание перед центром ходатайства уголовного розыска об отпуске на секретно-оперативные расходы по 500 млн рублей ежемесячно 27
В ряду экстренных мер было принято решение «ввести периодическую, порайонную мобилизацию членов партии для помощи в обходах, налетах, которые затруднены ввиду малочисленности уголовного розыска». Членам РКП(б), занимавшим ответственные государственные и партийные должности было разрешено ношение огнестрельного оружия 28.
Большое внимание уделялось ночному освещению улиц (к середине 1922 г. в Петрограде имели освещение всего 44 улицы — около 800 фонарей) и закрытию в определенные часы домовых ворот. Эти вопросы неоднократно рассматривались на совещании Губсовета при прокуроре, координировавшем деятельность различных органов по борьбе с уголовной преступностью. Одной из главных предупредительных мер возникновения уголовных преступлений являлось проведение периодических обходов и облав.
Обыски, обходы и облавы широко использовались в 1920-е годы и являлись одной из форм оперативно-профилактической деятельности милиции и уголовного розыска. Тщательно спланированные, внезапные совместные операции милиции и уголовного розыска, как правило, давали высокие результаты при ликвидации банд и других преступных групп.
В сводке общего политического и административного состояния Петрограда и губернии по секретным сведениям отделов управления районов, уездов и заштатных городов за первый квартал 1922 г. отмечалось, что в городе за этот период зарегистрированы 43 убийства, 95 грабежей, 4719 краж. Одновременно органами милиции было произведено 143 облавы и 305 обысков, задержано 11554 человека. В 63 случаях (из них 20 по уездам) сотрудниками милиции применялось оружие 29.
Особое беспокойство у правоохранительных органов вызывало наличие у населения большого количества оружия. Постановлением Губернского совещания по борьбе с преступностью (при губпрокуроре) были предложены конкретные меры по его изъятию путем периодических обходов рынков и всех подозрительных мест. Только за апрель — июль 1923 г. в Петрограде было произведено 1689 обысков и 304 облавы, в результате которых изъяты: 61 винтовка, 62 револьвера и 35 единиц холодного оружия (в уездах: 129 винтовок, 154 револьвера и 114 единиц холодного оружия) 30.
Широкое распространение получило проведение крупномасштабных операций по проверке всех «подозрительных по преступности мест». Одна из них была проведена в ночь с 25 на 26 августа 1923 года. «Грандиозной облаве», как она была названа в печати, предшествовала большая подготовительная работа. Начальником Петроградской милиции были направлены в адрес райисполкомов письма с просьбой об оказании помощи в проведении операции. В операции принимали участие 1133 ми
139
лицейских работника. Ими был произведен обход всех чайных, кафе, ресторанов, притонов и подозрительных мест. Всего было произведено 467 обысков и 334 облавы. Число задержанных превышало 2 тыс. человек, из которых около 200 оказались преступниками, объявленными в розыск. Во время операции были обнаружены 40 самогонных заводов и 60 мест продажи спирта и спиртных суррогатов. На основании результатов облавы Пстгубмилицией были составлены списки торговых предприятий, по которым возбуждалось ходатайство перед губисполкомом об их немедленном закрытии 31.
Наряду с определенными успехами в деятельности Петроградской милиции имелись и существенные недостатки. При облавах все еще практиковались методы работы 1919 — 1920 гг., когда задерживали без всяких разбирательств и освобождали только после проверки в уголовном розыске. По мнению начальника Петроградского уголовного розыска А. Белякова «в работе милиции часто применялись неправильные действия». В своем выступлении на общегубернском совещании начальников районных и уездных управлений милиции в сентябре 1921 г. Беляков отмечал, что «если обратить внимание на работу уголовного розыска, то можно наблюдать, что эта работа заключается в облавах, а дела были раскрыты в большинстве случаев благодаря тому, что в целом районе были произведены обыски. Это неправильно поставленное дело, когда для того, чтобы найти преступника, нужно обыскивать весь район» 32. Производя массовые обыски, облавы и аресты, милиция вызывала своими действиями недовольство граждан, от которых поступали многочисленные жалобы. Имели место и случаи незаконных арестов. Значительное количество ордеров на обыск не давали положительных результатов. Это объясняется тем, что органы милиции часто действовали по ложным доносам, а наличие так называемых «летучих ордеров» на производство обысков затрудняло контроль за правомерностью действий органов милиции со стороны прокуратуры.
В приказе милиции Республики № 11/с от 4 февраля 1921 г. отмечалось, что местными органами милиции «при производстве обысков часто употребляются приемы, совершенно недопустимые со стороны представителей охраны порядка, а скорее напоминают вторжение бандитов... благодаря чему неоднократно имели место нечаянные выстрелы, от которых гибли ни в чем неповинные люди» 33.
Учитывая нехватку наличных сил органов милиции и уголовного розыска, по решению партийной организации города им в помощь были привлечены служащие Красной армии. Сотрудники милиции и уголовного розыска с помощью военнослужащих закрыли 165 игорных клубов и притонов, где собирались воры, бандиты, скупщики краденого и другой опасный уголовный элемент.
Тесный контакт поддерживался между милицией и органами ОГПУ. Необходимость организации их взаимодействия обусловливалась в первую очередь тем, что только они обладали правом осуществления оперативно-розыскной деятельности в целях предупреждения, пресечения, раскрытия преступлений и розыска скрывшихся преступников. Но взаимодействие органов государственной безопасности и милиции в силу ряда причин приобрело черты, свидетельствующие о тенденции подчинения, поглощения милиции ОГПУ. Принявшие на себя в период гражданской войны функции по борьбе с общеуголовной преступностью (ввиду слабости переживавших период становления аппаратов уголовного розыска), органы ГПУ не отказались от них и с переходом к новой экономической политике.
С января 1923 г., на основании постановления Губернского совещания по борьбе с преступностью и предложения губпрокурора, все дела о разбойных нападениях и бандитизме предписывалось вести в тесном контакте с Петроградским отделом ГПУ. Кроме того, начальникам отделений милиции вменялось в обязанность посылать телефонные сообщения о налетах и грабежах дежурному комиссару ГПУ. В случае прибытия на место преступления представителя Петроградского ОГПУ руководство розыском и следствием переходило к нему. Все бандиты, задержанные на месте преступления, препровождались непосредственно в Петроградский отдел ГПУ, который в свою очередь уведомлял губернский уголовный розыск о месте преступления и характере задержания 34.
Такое дублирование и «параллелизм в работе», бесконечные междуведомственные трения отражались на эффективности борьбы с уголовной преступностью, но добиться точного разграничения функций между милицией и ОГПУ в первой половине 1920-х годов нс удалось. «Это не только мешало работе уголовного розыска, но и умаляло его авторитет», — отмечалось в выступлениях работников милиции на съезде, проходившем в январе 1925 года 35.
Усиление преступности в Петрограде требовало от органов власти принятия срочных мер. Одной из важнейших являлось увеличение количества наружных по
140
стов (к началу 1922 г. расстояние между постами достигало 3—4 верст). В сентябре 1922 г. Петроградским губисполкомом были выделены дополнительные продовольственные пайки, что позволило милиции организовать 100 добавочных постов, которые были распределены между районами города. В наиболее населенном Московско-Нарвском районе количество постов было увеличено с 45 до 90. Посты, находившиеся в наиболее оживленных и важных пунктах города, были усилены участковыми надзирателями и помощниками начальников отделений милиции. Например, с 26 по 30 сентября 1922 г. на площади Восстания были установлены дежурства помощников начальников 7—10, 12, 13 отделений милиции. К началу 1923 г. в Петрограде предусматривалось организовать 300 номерных наружных постов, а ежедневное выделение милиционеров для их закрытия составляло около 2 тыс. человек 36.
Вместе с тем, проводимые проверки показывали низкий уровень службы, слабое знание своих обязанностей милиционерами, а в некоторых случаях, и их отсутствие на принятых под охрану постах. Иногда начальники отделений допускали искажение реальной обстановки. Определенная часть постов (от 15 до 30) постоянно выставлялась лишь па бумаге. Часты были случаи неосторожного и неумелого обращения милиционеров с оружием, в результате чего гибли невинные люди. Милиционеры применяли оружие по любому поводу, например, «чтобы воспрепятствовать выезду лошади на улицу, по которой движение запрещено». В целях изжития подобных явлений управлением Пстгубмилиции был определен порядок применения оружия милиционерами: при самозащите от преступников и отражении нападения их на кого-либо; при преследовании бандитов и других опасных преступников; для подачи сигнала в исключительных случаях; при уничтожении бешеного животного 37. Для активизации деятельности органов милиции по ликвидации налетов и грабежей с сентября 1922 г. в Петрограде начали действовать конные патрули.
Большое внимание уделялось домовой охране и службе дворников. Согласно постановлению Петгубисполкома от 30 декабря 1922 г. устанавливались ночные дежурства дворников, а контроль за ними был возложен на органы милиции. Уголовный розыск осуществил их тщательную проверку, и оказалось, что у 141 было уголовное прошлое.
Особую тревогу вызывали детская беспризорность и, как результат, рост подростковой преступности. К началу 1921 г. в стране насчитывалось около 5,5 млн беспризорных детей, а к 1922 г. — более 7 миллионов. Бесконтрольность подростков, отсутствие необходимых средств для их существования, влияние преступной среды являлись источниками формирования антиобщественной направленности в сознании детей, способствовали развитию преступных наклонностей беспризорников.
В Петрограде дети-беспризорники организовывали преступные группы, совершали кражи, грабежи и даже вооруженные налеты. Особую опасность представляло влияние па них рецидивистов с целью вовлечения на путь преступного промысла. Основная масса преступлений детей (от 60 до 70%) приходилась па кражи.
Обязанности по оказанию помощи беспризорникам возлагались на постовых милиционеров и участковых надзирателей. Выявлением беспризорных детей и их устройством занимались и работники уголовного розыска. В декабре 1922 г. начальником милиции РСФСР на основании и в развитии Положения о детской социальной инспекции был издан приказ «О борьбе с детской беспризорностью и правонарушениями несовершеннолетних». Приказ стал основным правовым актом, регламентировавшим деятельность милиции по этим вопросам до 1935 года.
В 1920-е годы участились случаи хулиганства, которому во многом способствовали пьянство и самогоноварение. Если в 1923 г. в Петрограде было заведено 428 дел о хулиганстве, то в 1924 г. их количество в городе возросло до 763, в 1925 г. — до 1661, а за 3 квартала 1926 г. — до 2438 зк. Особое беспокойство органам милиции доставляли участившиеся драки, в которых участвовало иногда до 800 и более человек. Для их прекращения высылаемым нарядам нередко приходилось применять огнестрельное оружие.
В связи с этим, в Ленинграде была организована широкомасштабная кампания борьбы с хулиганством. Ес первоочередными мерами являлись активизация деятельности органов милиции по борьбе с хулиганством и применение к хулиганам мер общественного воздействия, административной и уголовной ответственности. Принятые меры дали ощутимые результаты. Уже в 1927 г. количество осужденных за хулиганство, по отношению к 1926 г., уменьшилось почти на 48% 39.
Органы милиции вели решительную борьбу с проституцией, нищенством, азартными играми, получившими широкое распространение при переходе к новой экономической политике. В сводке общего политического и административного состояния Петрограда за март 1922 г., полученной отделами управления, отмечалось, что
141
«проституция прогрессирует на почве безработицы и дороговизны жизни и совокупно с пьянством способствует развитию всевозможных притонов, куда стекается уголовный элемент. Обходы и облавы, предпринимаемые милицией в области борьбы с проституцией, не приводят к благоприятным результатам». На заседании малого президиума Пстгубисполкома 12 сентября 1922 г., посвященном борьбе с различными формами проституции и нищенства, в которые вовлекались несовершеннолетние, было принято постановление, предусматривавшее ряд срочных мер. Губернской милиции предлагалось немедленно закрыть все притоны разврата с составлением в каждом случае акта и привлечением виновных к ответственности 40.
В 1920-е годы осуществлялся поиск новых, более эффективных форм оперативно-розыскной работы. Большую роль в борьбе с преступностью сыграло развитие на местах учетно-регистрационной системы. Уголовная регистрация облегчала наблюдение за преступными элементами, обеспечивала контроль за их поведением, способствовала принятию своевременных предупредительных мер в отношении лиц, склонных к совершению преступлений. В мае 1922 г. был создан Научно-технический отдел, а также образовано Центральное бюро дактилоскопической регистрации, которые объединили учет уголовной преступности в стране. В июне 1922 г. приказом по уголовному розыску были утверждены руководящие документы по порядку регистрации уголовных преступников. Кроме того вводились Инструкции по дактилоскопированию и фотографированию преступников 4|.
Для раскрытия наиболее тяжких преступлений в Петроградском уголовном розыске еще в 1920 г. был создан научный отдел, который возглавил сотрудник с 30-лстним стажем А.А. Сальков. В начале своей работы отдел выполнял функции, связанные с регистрацией и учетом преступников, так как для проведения сложных экспертиз не было ни средств, ни опытных специалистов. Научная работа начала серьезно развиваться в 1922 г., когда для этих целей было выделено специальное помещение и закуплено необходимое оборудование. Теперь научно-технический отдел (НТК) мог изучать следы и вещественные доказательства. Эксперты выезжали с сотрудниками уголовного розыска па места происшествий и оказывали помощь в раскрытии преступлений. Всего за 1922 г. через справочно-регистрационное бюро Петроградского уголовного розыска прошло 22 263 человека (из них 3079 подростков) 42. Несмотря на общее постепенное снижение уровня преступности в городе, НТК активизировал свою работу. К 1923 г. в нем скопилось несколько десятков тысяч оттисков отпечатков пальцев, было зарегистрировано 125 664 арестованных (из них 23 068 несовершеннолетних), взято на учет 15 623 рецидивиста43. Значительно увеличилось количество проводимых экспертиз. Если в 1923 г. НТК было выполнено 160 экспертиз, то за 1924 г. — 214, а за 5 месяцев 1925 г. — 193 экспертизы 44.
Серьезное внимание уделялось преступникам — «гастролерам», борьба с которыми была наиболее трудной ввиду их быстрого передвижения по стране. С этой целью предполагалось установить более прочные связи мест с центром и взаимный обмен информацией о наиболее серьезных преступлениях. На съезде работников милиции в январе 1925 г. отмечалось, что «помимо связи с центром необходимой является связь с соседними государствами — Эстонией, Латвией и др.» для более оперативного обмена информацией о международных гастролерах.
Практика борьбы органов милиции с уголовной преступностью в 1920-е годы доказывала важность негласных форм оперативно-розыскной работы. В связи с этим особое значение имела регламентация подобной деятельности. Приказом НКВД РСФСР № 342/с был определен порядок организации секретных частей в уголовном розыске, а 2 ноября 1921 г. была утверждена инструкция по организации секретной агентуры в учреждениях уголовного розыска. В качестве дополнения к ней разработана «Инструкция о порядке отпуска и расходования секретных сумм органами милиции, составления и проверки отчетности» 45.
В Петроградской милиции до середины 1921 г. отсутствовал специальный аппарат, занимавшийся сбором сведений и негласным наблюдением за преступными элементами. Вся работа сводилась лишь к оперативной деятельности. Для успешной работы уголовного розыска в области пресечения и раскрытия преступлений, задержания разыскиваемых преступников и точного учета находящихся на свободе преступников была сформирована Секретная часть. Это подразделение включало в себя разведку, работавшую по наружному наблюдению, и осведомление, выполнявшее функции по сбору сведений об уголовном мире. В разведку входили 4 группы по 6 человек в каждой. Члены каждой группы действовали самостоятельно и не знали сотрудников других подразделений 46.
Система осведомления условно делила город па 10 оперативных районов — по 2 штатных сотрудника в каждом. Негласные осведомители вербовались в зависимости
142
от обстановки и наличия денежных средств. Во всех районах имелись конспиративные квартиры для встреч с агентами и передачи оперативной информации.
Негласные осведомители были призваны предоставлять уголовному розыску сведения об отдельных преступлениях и преступниках. Они подразделялись на 2 категории: не связанные с преступным миром, привлеченные к негласному сотрудничеству на патриотических началах, и негласные осведомители из числа лиц, ранее совершавших преступления и имеющих связи с преступными элементами.
Отделом уголовного розыска НКВД РСФСР неоднократно указывалось на необходимость тщательного подбора негласной агентуры, при этом особое внимание обращалось на вербовку осведомителей среди сотрудников крупных хозяйственных учреждений и предприятий.
Важнейшим условием достижения положительных результатов агентурно-оперативной работы являлось строгое соблюдение правил конспирации. Это касалось, прежде всего, штатных разведчиков секретной части, агентов и привлеченных осведомителей. Иногда им вменялось в обязанность проверка деятельности отдельных сотрудников милиции и уголовного розыска «по службе и вне ее» 47. Об эффективности работы Секретной части Ленинградского уголовного розыска свидетельствуют следующие данные. За период с 1 октября 1924 г. по 1 сентября 1925 г. Секретной частью было получено 3210 сводок оперативного характера, возбуждено 740 уголовных дел, из которых раскрыто 563 (76%), взято на учет 1825 человек, выявлено 465 подозрительных квартир и домов 4S. К середине 1925 г. под руководством начальника секретной части Г.А. Гольциксра была создана широко разветвленная сеть наружной разведки и негласного осведомления.
Активное использование организационных форм и методов разведки, негласного осведомления по опыту деятельности специальных служб органов государственной безопасности отражало, прежде всего, линию борьбы уголовного розыска с наиболее опасными преступниками среди уголовного элемента — рецидивистами.
Петроградская городская милиция оказывала посильную помощь уездам в ликвидации уголовной преступности. Управлением милиции направлялись небольшие мобильные отряды, от 5 до 10 человек, для выполнения различных заданий оперативного характера. Например, за апрель — июль 1923 г. для искоренения преступности и самогоноварения в уездах Петроградской губернии от управления Пстгубмилиции было выслано 22 отряда, общей численностью 168 человек. В ходе их деятельности было задержано 8 бандитов, 7 налетчиков-конокрадов, 1 преступник убит, выявлено 10 самогонных заводов и изъято большое количество оружия 49. Практика направления в уезды отрядов Петроградской милиции применялась и в дальнейшем.
Успешное развитие борьбы с уголовной преступностью во многом зависело от решения задач организационно-правового совершенствования форм, средств и методов деятельности аппаратов милиции и уголовного розыска. Необходимо было кардинально изменить свою практическую деятельность, приспособив ее к новым условиям. Несмотря на то, что в работе милиции появилось много нового: введение специализации в уголовном розыске, применение научных методов в ходе раскрытия преступлений, использование негласных форм в оперативно-розыскной работе, сохранились черты, имевшие место в период «военного коммунизма». Анализ имеющихся документов позволяет сделать вывод, что основной акцент в работе делался на усиление карательных, репрессивных норм в отношении преступных элементов. Передача уголовных дел на рассмотрение в трибунал, применение органами ГПУ внесудебной расправы, вынесение большого количества смертных приговоров, отмена кассаций о помиловании, упрощенное судопроизводство при ведении дел, высылки из города, массовые обыски и облавы — эти и ряд других факторов, с одной стороны, снизили криминогенную обстановку в Ленинграде, позволили ликвидировать наиболее опасные преступные группировки, а с другой, порождали нарушения законности, создали прецедент правового произвола и насилия нс только в отношении представителей уголовного мира, но и законопослушных граждан, что в последующем было использовано при проведении массовых репрессий против населения страны.
Примечания
1.	Красный милиционер, 1921, № 2—3, с. 16.
2.	Преступность в Ленинградской губернии в 1923—1924 годах. Оттиск из годового отчета Административного отдела Ленинградского губернского исполкома. Л. 1924, с. 1.
3.	Красная газета, 1924, 7 февраля; Весь Ленинград на 1924 год. Л. 1924, с. 4; Весь Ленинград на 1926 год. Л. 1926, с. 2.
143
4.	УЧЕВАТОВ А.Н. Безработные и преступность. — Пролетарский суд, 1925, № 1—2. с. 48.
5.	ХОДАНОВ Ю. Убийства и голод. Рабоче-крестьянская милиция, 1924, № 5, с. 19—22; Преступность в Петрограде в 1920—1923 годах. — Рабоче-крестьянская милиция, 1924, № 6, с. 30.
6.	Красная газета, 1921, 25 декабря.
7.	Красная газета, 1921, 13 ноября; там же, 1922, 22 января; там же, 1923, 24 января.
8.	Подсчитано автором.
9.	Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 393, оп. 43а, д. 639, л. 70об—71.
10.	На страже, 1922, № 5, с. 13.
11.	Красная газета, 1923, 23 февраля; там же, 1923, 20 декабря.
12.	ГАРФ, ф. 393, оп. 43а, д. 1200, л. 52об.
13.	Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб.), ф. 1001, оп. 106, д. 281, л. 9об.
14.	Фальшивые деньги одновременно поступали в Ленинград из Москвы и Польши. Только в феврале—мае 1925 г. из Польши поступило 1,5 млн руб. фальшивых денег. См. ГАРФ, ф. 393, оп. 43а, д. 1201, л. 8-8об, 17об-20.
15.	Там же, оп. 45, д. 4, л. 170; там же, оп. 47, д. 135, ч. 2, л. 103.
16.	Подсчитано автором. См. там же, оп. 55, д. 73, л. 8об, 10; оп. 43а, д. 1201, л. 20об.
17.	Там же, оп. 47, д. 135, ч. 2, л. 117.
18.	Если в 1922 г. было зарегистрировано 866 случаев мошенничества, то в 1923 г. их количество возросло до 1657, т. е. почти в 2 раза. См. Рабоче-крестьянская милиция, 1924, № 6, с. 30.
19.	СКИЛЯГИН А.Т. и др. Дела и люди Ленинградской милиции. Л. 1967, с. 107.
20.	Статистический обзор деятельности местных административных органов НКВД РСФСР. М. 1925, с. 83; На посту, 1925, № 3, с. 116-119.
21.	ЦГА СПб, ф. 73, on. 1, д. 128, л. 67.
22.	ЦГА СПб, ф. 74, оп. 2, д. 10, л. 14.
23.	УЧЕВАТОВ А.Н. Преступность в РСФСР. — Рабочий суд, 1924, № 5, с. 402—403.
24.	Петржак Л.С. — начальник уголовного розыска Петрограда-Ленин града в 1922—1929 гг. При нем в розыске, впервые в стране, была введена специализация по раскрытию отдельных видов преступлений.
25.	ГАРФ, ф. 393, оп. 43а, д. 639, л. 15.
26.	До конца 1922 г. в некоторых отделениях милиции отсутствовали телефонные аппараты. См. ЦГА СПб, ф. 9020, on. 1, д. 11, л. 8.
27.	Петроградская правда, 1922, 5 января.
28.	Центральный государственный архив истории политических движений Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб), ф. 382, on. 1, д. 417, л. 73, Пбоб; там же, ф. 1190, on. 1, д. 8, л. 16об.
29.	ЦГА СПб, ф. 1000, оп. 81, д. 4, л. Зоб, 16об.
30.	Там же, ф. 1001, оп. 107, д. 168а, л. 3.
31.	Красная газета, 1923, 28 августа; ЦГА СПб, ф. 2, оп. 2, д. 4, л. 124.
32.	Сборник протоколов и отчетов заседаний начальников Управлений гормилиции и представителей Петгубмилиции (1921 — 1922 гг.). Петроград. 1922, с. 81.
33.	ГАРФ, ф. 393, оп. 23а, д. 216, л. 4.
34.	ЦГА СПб, ф. 33, оп. 7, д. 113, л. 1.
35.	Всероссийский съезд начальников губернских административных отделов и начальников подотделов уголовного розыска. Стенографический отчет. М. 1925, с. 99.
36.	Красная газета, 1922, 5 января; ЦГА СПб, ф. 9020, on. 1, д. 12, л. 60,77; там же, ф. 1001, оп. 106, д. 451, л. 11.
37.	ЦГАИПД СПб, ф. 0-1588, on. 1, д. 29, л. ЗОО-ЗООоб.
38.	Хулиганство и преступление. Сборник статей. М.—Л. 1927, с. 15.
39.	Отчет трудящимся города Ленинграда о деятельности Ленинградского Совета 11 созыва на 1 октября 1927 г. Л. 1927, с. 9.
40.	ЦГА СПб, ф. 1000, оп. 81, д. 4, л. 4об.; ф. 74, on. 1, д. 566, л. 100.
41.	ГАРФ, ф. 393, оп. 38, д. 5, ч. 1, л. 21; там же, д. 3, л. 36.
42.	ЦГА СПб, ф. 1001, оп. 106, д. 281, л. 9об.
43.	Рабочий суд, 1923, № 2, с. 12; ГАРФ, ф. 393, оп. 43а, д. 639, л. 15.
44.	История советской милиции. Т. 1. М. 1977, с. 227.
45.	СУСЛОВ В.М. Профилактическая функция советской милиции; становление и развитие (1917-1935 гг.). М. 1981, с. 17.
46.	ЦГА СПб, ф. 74, on. 1, д. 1798, л. 64; ЦГАИПД СПб, ф. 204, on. 1, д. 26, л. 10.
47.	ГАРФ, ф. 393, оп. 47, д. 135, ч. 2, л. 112; оп. 38, д. 92, ч. 2, л. 123.
48.	ЦГАИПД СПб, ф. 204, on. 1, д. 26, л. 89.
49.	ЦГА СПб, ф. 1001, оп. 107, д. 168а, л. 2об.
Организация руководства партизанским движением в тылу врага в 1941—1943 годах
А.Ю. Попов
Программа развертывания всенародной борьбы в тылу немецко-фашистских войск была сформулирована в совместной директиве Совнаркома Союза ССР и ЦК ВКП(б) «Партийным и советским организациям прифронтовых областей» от 29 июня 1941 года ’. Это был первый важный документ, регулирующий партизанское движение. Несмотря на то, что в нем ничего не было сказано о роли и месте органов государственной безопасности в партизанском движении, участие органов НКВД и НКГБ СССР подразумевалось.
3 июля 1941 г. эта директива была фактически озвучена И.В. Сталиным в обращении к советскому народу. Сталин, в частности, призвал к партизанской войне в тылу врага: «...в занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телеграфной и телефонной связи, поджога лесов, складов и обозов... создавать невыносимые условия для врага и его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия, при вынужденном отходе частей Красной армии... не оставлять противнику ни одного килограмма хлеба... хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывоза его в тыловые районы, хлеб, и горючее, которое не может быть вывезено, должно быть уничтожено» 2.
Выступление Сталина носило декларативный характер и выполнение поставленных в нем задач не было обеспечено реальными действиями власти в вопросах организации партизанского движения. Народная борьба в тылу сильного, специально подготовленного к контрпартизанской борьбе противника требовала всесторонней подготовки. Однако после выступления Сталина усилилось скоропалительное формирование и переброска в тыл врага без должной подготовки партизанских отрядов и диверсионных групп. Между тем не была даже сформулирована их основная задача: отрезать вражеские войска от источников их снабжения 3.
На основании Постановления от 29 июня 1941 г. 5 июля была создана Особая группа при наркоме внутренних дел, одной из задач которой была организация партизанской борьбы в тылу противника 4.
Сразу после создания Особой группы НКВД началось формирование Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД СССР (ОМСБОН). Это было связано с необходимостью выполнения специальных заданий в борьбе с фашистскими захватчиками, вторгшимися на территорию Советского Союза. После обнародования директивы Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г. эта общая задача уточнялась и конкретизировалась. ОМСБОН был призван вести разведывательные и диверсионные действия на важнейших коммуникациях противника, ликвидировать вражескую агентуру, действуя отдельными подразделениями, мелкими
Попов Алексей Юрьевич — кандидат юридических наук.
6 «Вопросы истории» № 10
145
группами и индивидуально. Развитие событий выдвинуло еще одну, не менее важную задачу: оказывать всестороннюю помощь в расширении партизанского движения, создании подполья, сплочении патриотов в тылу врага 5.
Уже в первые месяцы войны остро встал вопрос о руководстве партизанским движением, где проявилось явное соперничество между представителями различных государстве иных структур 6.
В конце лета 1941 г. первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии П.К. Пономаренко по своей инициативе разработал записку «К вопросу о постановке диверсионной работы» в тылу врага 7. Записка после обсуждения в ЦК КП(б) Белоруссии была направлена Сталину. Ес содержание основывалось на трехмесячном опыте партизанской борьбы, показавшем, какую силу представляет диверсионная работа в тылу врага, особенно на его коммуникациях.
Как пример приводились результаты работы диверсионных пятерок, подготовленных в Гомельской диверсионной школе при ЦК КП(б) Белоруссии, осуществлявших крушение эшелонов, взрывы мостов и путей, минирование шоссейных дорог. Однако в целом постановка диверсионной работы признавалась неудовлетворительной, не соответствующей огромным возможностям, которыми располагает страна. Предлагалось от длительной подготовки одиночек или групп «классиков-диверсантов» перейти к широко организованной, планомерной массовой диверсионной работе, решительно искоренять кустарщину, разобщенность, использовать охотно оказываемую населением помощь.
В декабре 1941 г. Сталин вызвал к себе Пономаренко. Состоялась двухчасовая беседа по вопросам развития и руководства партизанским движением.
Вопрос о создании органа централизованного руководства партизанским движением, который ставили все ЦК и обкомы партии оккупированных областей и республик, а также некоторые военные советы фронтов, Сталин считал правильным и своевременным. Центральный Комитет уже тогда пришел к определенным выводам и в целом согласился в декабре 1941 г. с доводами Пономаренко и руководителей оккупированных территорий. Работа по созданию штабов партизанского движения проводилась нарастающими темпами, но неожиданно в конце января 1942 г. по решению ГКО опа была приостановлена.
Создание системы централизованного руководства партизанским движением было отложено из-за позиции руководства НКВД, оказавшего сопротивление созданию штабов партизанского движения и повлиявшего в этом смысле на некоторых членов ГКО 8.
Л.П. Берия подал Сталину записку, в которой доказывалась нецелесообразность создания Центрального штаба партизанского движения (ЦШПД). Мотивировалось это тем, что якобы стихийные, разрозненные партизанские выступления населения не могут быть охвачены руководством, да и вряд ли в нем нуждаются. Высказывалось сомнение в том, что партизанские диверсии могут дать оперативный эффект, так как подобные операции под силу лишь квалифицированным диверсантам, для подготовки и руководства которыми специальный штаб не нужен 9.
Возможно, Берия видел в создании ЦШПД конкурента и пытался доказать Сталину, что целесообразнее готовить диверсионные группы и партизанские отряды в советском тылу и затем перебрасывать их за линию фронта. Он основывался на практике отрядов ОМСБОН и территориальных 4-х отделов НКВД, которые в некоторых случаях успешно организовывали и руководили партизанскими формированиями. Но органы НКВД не могли полностью охватить все партизанское движение, развернувшееся на оккупированной территории СССР, и это стало очевидным уже в ближайшие месяцы.
У руководства страны в определенной мере была эйфория от результатов битвы под Москвой. Казалось, что Красная Армия сломила сопротивление противника и в скором времени освободит оккупированную территорию СССР. В этой связи у некоторых руководителей государства возникало мнение о нецелесообразности создания нового государственного органа, ведающего партизанской борьбой.
Однако уже к лету 1942 г. необходимость в органах военно-оперативного руководства партизанским движением оказалась настолько назревшей, а требования их создания со стороны партийных органов республик и областей, а также военсоветов и политорганов фронтов и армий столь настойчивы, что в конце мая 1942 г. ЦК партии вновь вернулся к необходимости разработки предложений по организации Центрального и местных штабов партизанского движения |0.
Разработанные комиссией проекты 30 мая были представлены на рассмотрение ЦК ВКП(б) и ГКО. После значительных поправок, вызванных тем, что некоторые пункты проектов ограничивали роль создаваемых штабов как военно-оперативных
146
органов по руководству партизанским движением и придавали этому руководству ведомственный характер, в тот же день вышло решение ГКО. Согласно ему в целях объединения руководства партизанским движением в тылу врага и для дальнейшего развития этого движения создавался Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования. Этим же решением были образованы Украинский, Брянский, Западный, Калининский, Ленинградский и Карело-Финский штабы партизанского движения ”.
В основной руководящий состав Центрального штаба входили партийные работники, сотрудники органов государственной безопасности, имевшие опыт организации партизанского движения в первый год войны или необходимую для работы в Центральном штабе специальность.
Руководителями штабов партизанского движения стали: П.К. Пономаренко — начальник Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования, Т.Л. Строкам (НКВД) — Украинского, С.С. Бельченко (НКВД) — Западного, С.Я. Вершинин (НКВД) — Карело-Финского, М.Н. Никитин (секретарь Ленинградского обкома) — Ленинградского, А.П. Матвеев (первый секретарь Орловского обкома, комиссар госбезопасности) — Орловского (Брянского) 12.
Чекистов среди руководителей периферийных штабов партизанского движения было большинство.
Создание представительств Центрального и республиканских штабов партизанского движения при военных советах фронтов и армий завершило образование системы гибкого руководства партизанским движением.
До осени 1942 г. руководство ЦШПД представляло коллегию в составе начальника штаба и двух его членов. Это были представители руководящего партийного органа, НКВД и ГРУ. Представителем от органов госбезопасности был В.Т. Сергиенко — до начала войны нарком внутренних дел УССР. Коллегиальность руководства в штабах партизанского движения мотивировалась необходимостью концентрации опыта партийных и специальных органов в вопросах организации партизанского движения, подпольной борьбы, конспирации, связи, а также опыта борьбы с проникновением в партизанские отряды и подпольные организации агентов гитлеровских спецслужб. Кроме того, считалось, что подобный состав коллегии будет способствовать наиболее целесообразному использованию обширной разведывательной информации партизан. Однако очень быстро практика работы показала, что эффективное решение этих задач успешнее достигалось не формальным представительством, а совместной деятельностью штабов партизанского движения и соответствующих отделов и управлений органов безопасности и военной разведки. Поэтому коллегиальное руководство было упразднено |3.
С первых дней существования перед штабами партизанского движения встали вопросы организации партизанских сил, выработки тактики и техники их борьбы, а также практические вопросы налаживания связи, материально-технического и боевого снабжения, медицинского обслуживания и многие другие. Важной задачей стало быстрейшее освоение накопленного партизанами и подпольщиками опыта борьбы с гитлеровскими оккупантами.
Как правило, начальники штабов партизанского движения являлись членами Военных Советов фронтов, что обеспечивало координацию действий партизанских формирований с регулярными частями Красной Армии. Соответственно роль чекистов, возглавлявших эти штабы, приобретала дополнительные функции. При их непосредственном участии разрабатывались оперативные мероприятия по активизации партизанских действий в прифронтовой зоне; партизанские отряды снабжались продовольствием, вооружением и медикаментами; увозились раненые партизаны из зоны действий партизанских формирований.
Руководители штабов партизанского движения принимали порой и болезненные решения, поддерживая дисциплину и борясь за чистоту партизанских рядов. Например, приказ № 01 от 7 октября 1942 г., подписанный командующим Калининским фронтом генерал-полковником М.А. Пуркаевым и членом Военного Совета фронта, представителем Центрального штаба партизанского движения майором госбезопасности Бельченко, положил конец крупному партизанскому соединению «Бати», в котором имелись случаи пьянства и мародерства среди командного и рядового состава.
С созданием штабов партизанского движения как управляющих и координирующих органов была начата и внутренняя реорганизация ряда партизанских формирований. Она состояла в том, что партизанские бригады должны были быть усилены представителями чекистских органов и превращались в самостоятельные боевые единицы с непосредственным подчинением представительству Центрального штаба партизанского движения при Военных Советах фронтов.
147
Таким образом, с созданием центральных органов руководства партизанским движением был преодолен ряд важных недостатков его организации, характерных для начального периода войны: достигнута необходимая координация действий партизанских формирований различных типов; решены многие организационные и технические проблемы; обеспечена более тесная и оперативная связь с армейским руководством; достигнута необходимая территориальная концентрация партизанских сил.
Однако бывали случаи, когда у некоторых руководителей органов государственной безопасности СССР полностью отсутствовало понимание проблем партизанского движения. Так, начальник Главного управления контрразведки «СМЕРШ» В.С. Абакумов 20 августа 1943 г. отправил на имя начальника Центрального штаба партизанского движения П.К. Пономаренко письмо за № 45820 следующего содержания: «Как Вам известно, по указанию товарища Сталина, оперативное обслуживание штабов партизанского движения и борьба с агентурой противника проникающей в эти штабы и партизанские отряды, возложены на органы контрразведки «СМЕРШ».
Несмотря на это имеет место ряд случаев, когда разоблаченные и явившиеся с повинной в партизанские отряды шпионы, диверсанты, террористы, участники так называемой «Русской освободительной армии» и других формирований созданных немцами, доставляются на нашу сторону без ведома органов контрразведки «СМЕРШ», допрашиваются работниками штабов партизанского движения, которым не свойственно заниматься расследованием по такого рода делам, доставляемые из партизанских отрядов документы и составленные при допросах разоблаченных шпионов протоколы — размножаются и вместе с сообщениями рассылаются в различные адреса, в результате чего некоторые серьезные оперативные мероприятия становятся достоянием большого круга лиц.
В целях усиления борьбы с агентурой противника, прошу дать указание по линии штабов партизанского движения о следующем:
1.	Все поступающие материалы из партизанских отрядов о задержании или явках с повинной шпионов, диверсантов, террористов, захваченных официальных сотрудников и документов немецких разведывательных органов — передавать в органы контрразведки «СМЕРШ».
2.	По требованию органов контрразведки «СМЕРШ» доставлять из тыла противника задержанных шпионов, диверсантов, террористов, а также официальных сотрудников и документы разведывательных и контрразведывательных органов.
3.	Сообщать в органы контрразведки «СМЕРШ» о переходах на сторону партизан групп и подразделений «РОА» и других созданных немцами формирований.
Лиц из этих формирований, интересующих органы контрразведки доставлять на нашу сторону по требованию органов контрразведки «СМЕРШ».
Абакумов» |4.
Ответ Пономаренко последовал, причем в очень жесткой форме, незамедлительно. В частности, в нем говорилось: «Руководящие органы партизанского движения считают одной из важнейших своих задач усиление борьбы с агентурой противника, проникающей в партизанские отряды, и в этом отношении проводят большую и серьезную работу. Главное управление контрразведки «СМЕРШ», занимаясь оперативным обслуживанием штабов партизанского движения, при соответствующей организации дела могло бы также проводить многие мероприятия, направленные на усиление борьбы с агентурой противника.
Руководствуясь этим соображением, мы многие материалы и интересующих Вас людей, захватываемых партизанами, как известно, сразу же, как только они доставлялись из тыла врага, направляли по вашему адресу, хотя управление до последнего времени и нс занималось организацией работы по борьбе с агентурой противника, проникающей в партизанские отряды.
Однако мы считаем необходимым и впредь захваченных агентов противника и материалы, какие только представляют интерес для Вашего управления, передавать Вам.
Нас поэтому крайне изумляют претензии, изложенные в Вашем письме, с которыми в принципиальном отношении нельзя согласиться.
То, что на органы контрразведки, как Вы говорите, возложена борьба с агентурой противника проникающей в партизанские отряды, то мы это только приветствуем, хотя слышим об этом впервые.
Возникает другой вопрос, почему со времени организации «СМЕРШ» никто из работников этого управления нс говорил о том, как они собираются и что намечают предпринять, чтобы организовать работу и развернуть борьбу с агентурой противника, почему не проведено ни одно мероприятие, а в партизанских отрядах нет ни
148
одного вашего работника. Вы, как это видно из письма, считаете, что руководящие органы партизанского движения не могут без ведома органов контрразведки «СМЕРШ» решать вопрос и осуществлять в необходимых случаях доставку из тыла противника захваченных партизанами агентов врага и допрашивать их.
Логически следует, что командиры и комиссары партизанских отрядов и бригад также должны в таком случае быть лишены права допроса разоблаченных и захваченных партизанами агентов противника, эти ваши претензии вызывают просто удивление, так как они ставят в нелепое положение руководящие органы партизанского движения и противоречат здравому смыслу.
Как же так, захватить агента врага и не допросить его. Как же тогда командиры и комиссары отрядов и бригад и штабы партизанского движения будут в состоянии вести дальнейшую борьбу с агентурой противника. Органы контрразведки «СМЕРШ» пока практически в этом деле не пришли на помощь партизанскому движению.
От вас, однако, мы не получили ни одного крайне интересующего нас сообщения о методах противника по борьбе с партизанами и ни об одном агенте врага проникшем в тот или иной партизанский отряд, не получили каких бы то ни было материалов, полезных для борьбы с агентурой противника в партизанских отрядах.
Мы просим Вас привести конкретные примеры, в какие различные адреса рассылаются штабами партизанского движения, доставляемые из партизанских отрядов документы и составленные при допросах разоблаченных шпионов протоколы. На каком основании Вы делаете подобное заявление? Информация дело серьезное и организуем ее так, как находим необходимым и информируем того, кого считаем необходимым.
В свою очередь, мы получаем от соответствующих органов немалую информацию, интересующую нас, к примеру сказать, 4-е управление НКГБ СССР ежедневно информирует нас и посылает сведения, материалы, которые представляют большой интерес для партизанского движения. А от Вас, повторяю, мы не получили ни одного материала.
Нам кажется, что известная часть работников управления, если судить по их поведению, хотела бы быть в некоторого рода начальственном отношении к руководящим органам партизанского движения и рассматривать их вроде как подчиненные «СМЕРШ» органы.
Но это глубокое заблуждение, которое ничего кроме разочарования не может принести таким работникам».
Данное письмо было зачитано Абакумову в присутствии Сталина и других членов ГКО 15.
Абакумов из-за непомерных амбиций пытался подчинить своему ведомству не только партизанскую контрразведку. Он постоянно вмешивался в дела 4-го Управления НКГБ, в частности пытался (это эму удалось) взять под свой контроль радиоигру с немецкой разведкой под кодовым названием «Монастырь» 16.
Противоречия между чекистами и партийными работниками возникали по вопросам руководства и организации партизанского движения. Бывали случаи, когда партийное руководство штабов партизанского движения вмешивалось в спецопера-ции органов государственной безопасности СССР, проводимые на территориях, оккупированных гитлеровцами. Так, в момент подготовки покушения на гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе начальник разведотдела Белорусского штаба партизанского движения П. Ганенко 17 вел активную работу по подчинению Белорусскому штабу партизанского движения оперативной группы (командир И.Ф. Золотарь) 4-го Управления НКГБ СССР.
Эти действия вызывали раздражение и нервозность у начальника 4-го Управления НКГБ П.А. Судоплатова, который в шифртелеграммах на имя И.Ф. Золоторя постоянно предупреждал о том, что «...Ганенко не имеет права не утверждать ваших работников, ни их смещать, ...тем более вмешиваться в работу опергрупп ваших резидентур».
Отдельные руководители партизанских отрядов, получая информацию от чекистов, вместо ее оперативного использования зачастую игнорировали сообщения оперативных работников, нанося тем самым ущерб партизанскому движению 18.
Так, выявленные агенты немецкой разведки Калашникова и Телятникова были внедрены в Ворошиловский отряд (подчиненный штабу партизанского движения Брянского фронта) и вошли в доверие комбата Надежкина и его начальника штаба Муравьева. Руководство отряда, несмотря на предупреждение из оперативночекистского отдела о неблагонадежности этих женщин, устроило их на работу в штаб, где они продолжали заниматься шпионской деятельностью вплоть до своего ареста 19.
149
Были случаи, когда командиры партизанских формирований вмешивались в деятельность оперативно-чекистских групп. К наиболее распространенным нарушениям относились освобождение из-под стражи лиц, подозреваемых в шпионаже, снятие своей властью с должности начальников оперативно-чекистских групп и так далее 20.
Имели место факты, когда отдельные командиры партизанских отрядов при наличии возможности не оказывали необходимой помощи сотрудникам органов государственной безопасности в проведении оперативных мероприятий, направленных на разрушение коммуникаций врага, отказывали в выделении взрывчатых веществ, других средств боевой техники и свои действия пытались объяснить различными необъяснимыми мотивами 21.
Руководство штабов партизанского движения и НКВД—НКГБ постоянно разъясняли командирам партизанских отрядов и соединений, что оперативно-чекистские отделы и группы действуют на правах Особых отделов и непосредственное оперативное руководство их деятельностью осуществляется Управлениями НКВД и представителями ЦШПД. Назначение и снятие оперативных работников должно было производиться только начальниками Управлений НКВД или начальниками оперативно-чекистских отделов, действующих в районе партизанских отрядов 22.
Организация и становление партизанского движения проходили трудно, порой методом проб и ошибок. Проблемы, которые возникали в отношениях между представителями партийных органов и органов госбезопасности негативно влияли на ведение партизанской борьбы в целом, тормозили принятие важных решений.
Примечания
1.	Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17, on. 1, д. 401, л. 8—11.
2.	СТАЛИН И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М. 1952, с. 15.
3.	СТАРИНОВ И.Г. Мины замедленного действия. М. 1999, с. 123.
4.	СУДОПЛАТОВ П.А. Разведка и Кремль. М. 1996, с. 149.
5.	ЗЕВЕЛЕВ А.И., КУРЛАТ Ф.Л., КАЗИЦКИЙ А.С. Ненависть, спрессованная в тол. М. 1991, с. 4.
6.	ПОНОМАРЕНКО П.К. Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских захватчиков 1941 — 1944. М. 1982, с. 14—38; ЛОГУНОВА Т.А. Партийное подполье и партизанское движение в центральных областях РСФСР, июль 1941 — 1943 гг. М. 1973, с. 80—141; БОГАТЫРЬ З.А. Борьба в тылу врага. М. 1969, с. 7—11; МОСКВИН Н.И. Партийное руководство всенародной борьбой на оккупированной территории Смоленщины. Уходили в поход партизаны. Сборник материалов научной конференции. Смоленск. 1973, с. 29—42; ДАНДЫКИН Т.К. Страницы подвига. Тула. 1979, с. 48—75.
7.	Авторство этой записки оспаривает И.Г. Старинов. С его слов это он подал записку П.К. Пономаренко, а тот уже потом под своей подписью ознакомил с ее содержанием И.В. Сталина. См.: СТАРИНОВ И.Г. Второй фронт; БОЯРСКИЙ В.И. Партизаны и армия. История упущенных возможностей. М. 2001, с. 260.
8.	ПОНОМАРЕНКО П.К. Ук. соч., с. 85.
9.	Там же.
10.	Там же.
И. РГАСПИ, ф. 69, on. 1, д. 3, л. 1.
12.	ПОНОМАРЕНКО П.К. Ук. соч., с. 86.
13.	Там же.
14.	РГАСПИ, ф. 69, on. 1, д. 336, л. 10-12.
15.	Там же, л. 13—16, 16об.
16.	СУДОПЛАТОВ П.А. Ук. соч., с. 190.
17.	В руководстве Белорусского штаба партизанского движения были практически все партийные лидеры Белоруссии.
18.	Управление делами архивов администрации Брянской области (УДААБО), ф. 1650, on. 1, д. 81, л. 268.
19.	РГАСПИ, ф. 69, on. 1, д. 1090, л. 3.
20.	УДААБО, ф. 1650, on. 1, д. 81, л. 268-269.
21.	Там же.
22.	Там же.
ИСТОРИОГРАФИЯ
Владимир Иванович Герье как историк и методолог
С.Н. Погодин
Профессор Московского университета, один из первых русских исследователей Французской революции конца XVIII в. Герье занимает особое место в ряду представителей исторической науки России. Ученик С.М. Соловьева и Т.Н. Грановского, Герье воспитал целую плеяду русских историков — Н.И. Кареев, П.Г Виноградов, М.С. Корелин, Р.Ю. Виппер, С.Ф. Фортунатов, П.Н. Ардашев, Е.Н. Щепкин, С.П. Мельгунов, В.Е. Якушкин. Можно полностью согласиться с мнением В.П. Бузескула и В.Л. Бутенко1, считавшими Герье основателем русской школы в изучении всеобщей истории. Работы Герье и его учеников получили всеобщее признание не только в России, но и за рубежом.
Владимир Иванович родился 17 мая 1837 г. в селе Ховрино, под Москвой. Его предки по отцовской линии происходили из Лотарингии. Отец — Иоганн приехал в Россию в начале XIX века. Родственники его матери — Екатерины Павловны Бруггер были выходцами из южной Германии. Первые годы будущего историка прошли в селе Дашкове, близ Орла, где его отец служил управляющим в имении А.А. Гвоздева. В 1842 г. семью постигла тяжелая утрата, скончался глава семьи. В том же году семья переехала в Москву. Из-за недостатка средств юного Герье определили в бесплатную школу при лютеранской церкви Петра и Павла. Уже на школьной скамье у него проявилась огромная тяга к истории. Его увлекали работы античных историков, настольной книгой стала «Всеобщая история» К. Беккера. Как наиболее способный ученик, по окончании школы Герье был принят в лучший в тогдашней Москве пансион Эннкса. После его окончания в 1854 г. благодаря своему упорному труду он становится студентом историко-филологического факультета Московского университета.
В 50-е годы XIX в. в Московском университете преподавала большая плеяда известных профессоров: П.М. Леонтьев, П.Н. Кудрявцев, Т.Н. Грановский, С.М. Соловьев. Для Герье знакомство с историей началось с курса Кудрявцева. Впоследствии будущий историк вспоминал, что лекции Кудрявцева имели не только образовательное, «но и воспитательное значение; они служили не только введением в историю, но, можно сказать, откровением истории», а также и то, что «наука истории состоит в совокупности субъективных усилий разгадать тайну человеческих судеб»2.
Огромное влияние на Герье оказала встреча с Грановским:: «Теплое и радушное слово его ласкало человека, к которому обращалось, что было всегда желанным, дорогим подарком»3. Герье считал себя учеником Грановского. Свое отношение к учителю он выразил в статье «Т.Н. Грановский в биографическом очерке А. Станкевича» и в речи по поводу столетия со дня рождения историка 4, а также посвятил ему свою докторскую диссертацию о Лейбнице. Мнение Грановского о закономерности исторического процесса, его вера в возможности достижения прогресса в обществе путем прогресса в науке, через просвещение широких народных масс оказали глубокое воздействие на формирование мировоззрения молодого ученого. Считая себя последователем Грановско-
Погодин Сергей Николаевич — доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного политехнического университета.
151
го, Герье выступал за усвоение плодов цивилизации, хотя и оговаривал, что не все идеи Запада приемлемы для России (он имел в виду прежде всего идеи 1789 года)5.
Большее влияние на Герье оказал Соловьев, читавший курс русской истории. Только начавшая издаваться «История России» потрясла юного студента. Герье оставил очень интересное противопоставление С.М. Соловьева В.О. Ключевскому. «Что касается до читаемого им (Соловьевым С.М. — СЛ) курса русской истории, он кроме научного интереса, имел серьезное воспитательное значение идеей созидания русского государства, лежавшей в его основании и всюду в ней просвечивающейся. Это особенно бросается в глаза при сопоставлении его с «Курсом» талантливого и симпатичного его преемника — Ключевского»6. Под влиянием учителя была подготовлена первая студенческая работа «История Пскова», удостоенная золотой медали. В год смерти Соловьева Герье посвятил ему две статьи, одну на русском языке, другую на немецком. «Историю России» Соловьева Герье считал «национальной историей», «национальным произведением в истинном, высоком смысле этого слова».
Будучи студентом университета Герье обратил на себя внимание и профессоров классической филологии П.М. Леонтьева и С.Д. Шестакова, которые способствовали его развитию в филологическом направлении. Герье стал первым выпускником Московского университета, удостоенным двух золотых медалей. По его окончании он был оставлен для подготовки к профессорскому званию. Не имея средств к существованию, он вынужден был давать уроки в кадетском корпусе и в женском пансионе мадам Брок, преподавание в котором натолкнуло его впоследствии на мысль о необходимости организации в России учреждений, дающих образование женщинам.
Темой магистерской диссертации стала «Борьба за польский престол в 1733 году». Выбор ее был не случаен. Влияние Соловьева было преобладающим, диссертант использовал для написания своей работы основные положения теории своего учителя. До появления его работы события в Польше 1733 г. рассматривались мимоходом, Герье же первым из русских историков обратился к этой теме. Главное внимание было обращено на дипломатическую сторону крупного международного конфликта XVIII в., возникшего из-за польского престола.
Цель своего труда автор определил следующим образом: «Со времен Петра Великого Россия вступила в число великих держав и начинает играть более видную роль в судьбе человечества. Подробное и всестороннее изучение этой роли имеет одинаковую важность и для русской истории, и для всеобщей». Рассматривая этот важнейший период в истории российско-польских отношений, Герье констатировал: «События 1733 года были поводом к общеевропейской войне, а самую Польшу они ослабили до того, что она потеряла свой голос на сонме европейских держав». Работа охватывает период со вступления Людовика XV в брак с Марией Лещинской до избрания двух королей Станислава Лещинского и Августа III. Герье раскрыл сложную политическую ситуацию, в которой оказалась Польша при двух королях. Двоецарствие закончилось изгнанием Лещинского с престола, что должно было гарантировать затишье и спокойствие в стране. «Но среди этого затишья продолжалась скрытая от глаз современников работа исторических сил, которые слагают жизнь народа и определяют его судьбу. Польша приближалась к развязке, которая ждала ее в конце столетия», — таков был вывод диссертации. Особое внимание Герье уделил роли России в этом конфликте, которая, по его мнению, впервые на равных стала диктовать свою волю европейским державам. Истоки к этому он видел в петровских преобразованиях, приведших к усилению центральной власти в стране. Выводы автора в целом находились в русле концепции Соловьева. Герье подчеркивал роль правительства, государства как основной движущей силы развития России. Слабость государственного начала в Польше обусловила падение ее исторического значения. Именно из-за «отсутствия твердого и сильного правительства», из-за национальных особенностей характера польского народа Польша, как считал Герье, подпала под влияние и опеку европейских правительств, что привело к разделу страны в 1772 году7.
После защиты магистерской диссертации в мае 1862 г. Герье получил командировку за границу. В Берлине он слушал лекции Т. Момзена, Л. Ранке, И.Г Дройзена, Г. фон Зибеля. Знакомство со школой Ранке, с немецкой историографией второй половины XIX в. оказало большое влияние на теоретико-методологические взгляды Герье. М.М. Ковалевский отмечал: «Герье, несомненно, принадлежал к числу разносторонне образованных русских исследователей: с прекрасной классической подготовкой и хорошим знанием новых языков он соединял обладание строгим критическим методом, приобретенным им продолжительной работой над источниками под руководством немецких профессоров»8. Идущее от Соловьева прославление государственного начала в истории русского народа и подчеркиваемый Ранке примат государства, а внешней политики над экономикой и культурой сыграли определенную роль в формировании мировоззрения Герье. Влияние Дройзена проявилось в признании его принципа, что в основе истории лежит «нравствен
152
ный мир человека»; для историка важнее всего оценка поведения индивидуума, а не исторические обобщения.
По возвращении из-за границы в 1863 г. Герье был избран доцентом по кафедре всеобщей истории Московского университета. Заведующий кафедрой всеобщей истории профессор С.В. Ешев-ский, преемник Грановского и Кудрявцева, оказал большую помощь начинающему преподавателю в подготовке его первого университетского курса — «Очерки развития исторической науки», целью которого было «предостеречь будущих историков от блужданий по теории». Герье считал, что к числу качеств, которые должен иметь историк, кроме знания фактов, необходимо знание философии. «Философия оказала благодетельное влияние на историческую науку не тем, что она представляла на выбор различные априористические идеалы, по которым можно было конструировать исторические факты, но тем, что она укрепила, возвысила мысль и бросила свет на те области духовной жизни человека, без которых непонятно его историческое развитие». «За философией истории, — отмечалось в его докладе «Задачи исторического общества», — остается та заслуга, что благодаря ей незыблемо утвердилось представление о единстве, закономерности всеобщей истории, о поступательности ее движения и о безусловной связи ее эволюции с эволюцией, представляемой миром»9.
В основу курса были положены историко-философские работы Г.В.Ф. Гегеля, И. Канта, Ф.В.Й. Шеллинга. Герье поставил перед собой задачу осветить ход исторической мысли от античных авторов до Гегеля и ГТ. Бокля. Главное внимание уделялось развитию идеалистических теорий, венцом которых являлась немецкая классическая философия. Философия истории для Герье была общей теорией исторического развития. Основной движущей силой общественного развития он считал идеи, которые, по его словам, «могут способствовать развитию цивилизации и задерживать ее»10. Существенное отличие исторических событий Герье видел в том, что действия человека сопровождаются сознательностью и в основании их лежит понятие цели. Он выступал против отождествления исторических событий с «точными фактами» естественных наук. Превыше всего Герье ставил самосознание человека, целенаправленность его поступков.
В предисловии к «Философии истории» (1915), переработанного варианта «Очерков развития исторической науки», Герье отмечал, что при изучении истории нельзя обойтись без философского синтеза, а «всякому такому синтезу неминуемо присущ субъективный характер, обусловленный личностью философа, характером его стремлений и другими случайными моментами». Не отрицая в принципе возможность существования каких-то специфических исторических законов, он ставил их в полную зависимость от развития человеческого самосознания, и открытие их допускал лишь в отдаленном будущем, когда «с увеличением исторического материала и опыта и с успехами остальных наук, выводы истории будут все более и более приближаться к свойству научных истин». По его мнению, «история никогда не может сделаться точной наукой, она всегда будет допускать субъективное творчество и будет приближаться к искусству». Уже в этой работе, правда, еще мимоходом он придавал громадное значение идеям: «В жизни народов, — писал он, — играют главную роль не климат, не пища и физические условия, а такие силы, о которых не может дать отчет никакой естествоиспытатель, какое, например, громадное влияние имеют на судьбу народов и на ход цивилизации идеи»11.
В 1865 г. Герье организовал первый в русских университетах семинар по всеобщей истории. Семинары по русской истории начались значительно позже. Молодой преподаватель хорошо изучил организацию подобных семинаров в немецких университетах. «Нельзя сказать, — вспоминал он, — чтобы это новое учебно-педагогическое средство принялось у нас беспрепятственно»12. Чтобы увлечь студентов этими новыми академическими формами работы, Герье опубликовал два специальных выпуска хрестоматий.
Семинарские занятия были рассчитаны на среднего студента. В.А. Маклаков писал, что занятия Герье «научили объективности в трактовании истории, они приучили к азбуке науки, помогли первым шагам всякой научной работы. Герье делал, конечно, полезное дело». В юбилейной статье, посвященной Герье, отмечалось, что «для подготовки студентов в научном отношении Владимир Иванович оказал наибольшую услугу организацией семинария по всеобщей истории»13.
Первоначально семинар проходил в университетской аудитории, но вскоре Герье начал проводить практические занятия и по вечерам у себя, в скромном доме в Гагаринском переулке. Ученики Герье отмечали: «Он заставлял работать и учиться. При нем нельзя было надеяться отделаться каким-либо рефератом, плохо обдуманным и наскоро набросанным на бумагу». Недели подготовки к реферату у Герье «стоили экзамена»14.
Герье обладал способностью различать среди студентов наиболее талантливых и способных к науке юношей. Все оставленные им при университете талантливые студенты, оправдали доверие
153
учителя и даже превзошли своего наставника. Он поощрял самостоятельность суждений. «Он не впадал в какую-либо односторонность идеологического или материалистического направления, но всегда настаивал на необходимости отточенности, основательности, доказательности», — писал Н.И. Кареев. «Верный основам идеалистической философии истории, впитанным им в молодости, — свидетельствовал А.А. Кизеветтер, — он с большим талантом приноравливался в течение своей долгой профессорской деятельности к результатам последующего движения европейской исторической мысли»15.
В начале 1869 г. Герье был забаллотирован советом университета при избрании экстраординарным профессором. Осенью 1870 г., после своей второй поездки за границу, Герье начал читать лекции в должности сверхштатного экстраординарного профессора, назначенного министерством.
Выбор Владимиром Ивановичем темы докторской диссертации был вызван во многом не только влиянием Соловьева, как считал Кареев, но и тягой к философии16. Герье предполагал, несколько расширить свой «Очерк истории исторической науки», представить его как докторскую диссертацию. Однако, заинтересовавшись личностью Лейбница, он изменил свои планы. «Первоначальная задача, — писал он, — указать влияние Лейбница на философию истории — мало-помалу уступила место другой, более обширной — выяснить вообще значение Лейбница в истории». До появления работы Герье Лейбницу были посвящены многие исследования. Неоднократно издавались сочинения Лейбница. В этих изданиях особое внимание уделялось политическим взглядам ученого, его точке зрения по вопросу объединения церквей. Герье поставил другую цель: «описать жизнь и деятельность Лейбница в связи с его веком и современным ему обществом»17. В этой работе Герье в полной мере показана политическая и культурная история Германии того времени, умственная и философская жизнь XVIII века. В книге содержится большой экскурс в картезианство. Интересны зарисовки ганноверского и берлинского дворов, ярко описаны личности. Особенно подробно рассматриваются политические идеи Лейбница.
К заслугам Лейбница Герье относил проповедь веротерпимости, идеи прогресса и цивилизации; он одним из первых осознал потребность в установлении международного права. Герье горячо разделял пацифистские стремления немецкого ученого. Особенно высоко оценивал он его философскую систему «как попытку примирить результаты современной ему философии и великих открытий в области математики с истинами, данными откровениями и самосознанием человека, то есть примирить веру и разум», ибо «христианская церковь была для европейских народов источником цивилизации и почвой, из которой развились все отрасли духовной жизни»18. В работе показаны занятия Лейбница историей, его обращение к архивному документальному материалу, тщательное собирание и издание исторических литературных памятников.
Когда Герье закончил работу над книгой «Лейбниц и его время», ему стало известно, что в Ганновере был обнаружен интересный материал, касающийся отношений Лейбница к России, к Петру I. Герье решил посвятить этому вопросу свой новый труд и с этой целью предпринял поездку за границу. В результате появилась книга «Отношения Лейбница к России и Петру Великому. По неизданным бумагам Лейбница в Ганноверской библиотеке» (СПб. 1871), и издание «Сборника писем и материалов Лейбница, относящихся к России и Петру Великому» (СПб. 1873). Последнее было опубликовано по решению Академии наук, в связи с двухсотлетним юбилеем со дня рождения Петра I. В том же году вышло и немецкое издание 19. В оценке личности Петра I и в трактовке петровских преобразований Герье придерживался взглядов С.М. Соловьева. Петр I у Герье — представитель просвещенного абсолютизма, под эгидой которого должен был происходить медленный, но неуклонный прогресс в обществе.
Во второй половине 60-х годов XIX в. в России появилось большое количество трудов позитивистов. Позиция Герье по отношению к позитивизму наиболее четко была изложена в двух его больших статьях «Очерк развития исторической науки» и «Огюст Конт и его значение в исторической науке». Критикуя позитивистскую идею тождества методов познания, Герье подчеркивал специфику объекта исторической науки — его удаленность от исследователя и принципиальную ненаблюда-тельность, которая делает проблематичной возможность получения «точных исторических фактов»20.
Соглашаясь с позитивизмом, что историческая наука должна изучать закономерности в развитии социальных явлений, Герье отвергал позитивистскую интерпретацию идеи исторического закона как повторяющейся связи между явлениями, проявляющейся в истории различных народов. Позитивизм обвинялся им в недооценке индивидуального своеобразия путей народов и умаления значения свободного выбора индивидов, участвующих в исторических событиях. Решительно отвергая позитивистские идеи о существовании в истории естественных законов, Герье одновременно употреблял и понятие «закономерность», но в специфическом смысле — как синоним «обусловленности», поскольку между историческими событиями существует органическая связь: «каждое явление в исто
154
рии имеет разумную причину», каждое из них не случайно, а закономерно. Но признание причинности само по себе еще не предполагает признания существования в истории устойчивых повторяющихся связей между явлениями — законов. События, по мнению Герье, являются следствием совокупности индивидуальных причин, не поддающихся обобщению «Обусловленность», о которой он говорит, может быть только «выводом из ближайшего или пристального наблюдения над их (событий) постепенным ходом»21. Поэтому генетическое объяснение, вскрывающее причины, не нуждается в законах, как таковых.
Путем генетического объяснения Герье объясняет все стороны явления, тогда как объяснение через закон делает понятным только один из аспектов события. Любой исторический процесс, подлежащий объяснению в историческом исследовании, не охватывается единичным законом. Герье был прав, критикуя Гегеля и Конта за их стремление вывести из одного закона все богатство истории: историческая закономерность существует в истории в виде цепи причинно-следственных связей между явлениями, каждое из которых имеет причину в прошлом и оказывает влияние на будущее. Генетический синтез фактов, показ их во взаимообусловленности Герье считал целью исторической науки.
Большое значение он придавал личности историка. «Историк, — писал он, — не должен ни умалять, ни украшать прошлого, малое он должен признавать малым, простое — простым». Такая позиция возможна только тогда, когда исследователь прошлого обладает особыми нравственными качествами. Нравственность историка также однопорядкова с тем, что имеет место в социальной системе и отсутствует в системе природы и не учитывается концепцией механически действующей системы. Чем совершеннее в этом отношении историк, тем способнее он к отражению и оценке этой стороны исторических феноменов. «Только глубоко нравственная и художественно развитая личность достойна истолковать и объяснить величественные образы прошлого». Кроме того, историк должен быть художником. История — это не только наука, но и искусство. «С одной своей стороны, история никогда не сможет сделаться точной наукой, она всегда будет допускать субъективное творчество и будет приближаться к искусству»22.
Герье был сторонником единства истории европейских народов. Еще в выступлении на магистерском диспуте он говорил: «Жизнь европейских народов, принимавших участие в развитии человечества, так тесно связана с ходом всеобщей истории, что историки их, изучая прошедшее своего народа, постоянно вращаются в сфере всемирных событий и идей. Эта связь всеобщей истории с историей каждого отдельного народа имеет на последнюю благодетельное влияние». О том же напоминал он и при открытии Московского исторического общества в 1895 г.: «Сама история каждого отдельного народа слагается под влиянием и во взаимодействии с историей других народов. С течением времени и развитием цивилизации это взаимодействие возрастает»23. Герье придавал особую ценность стремлению Соловьева включить историю России в историю европейских народов, а немецкая философия и современная европейская историография научили его понимать мировую историю как единый процесс, в который органически включена всякая национальная жизнь.
Герье был убежденным сторонником поступательного характера исторического процесса. Он настаивал на прогрессивности человеческого развития, что доказывает эволюционное развитие мира. Прогресс и развитие, по мнению историка, происходят постепенно, они обусловлены всем предыдущим историческим развитием. Причиной прогресса являются идеи. Герье не отрицал значения «физических» условий и материальных интересов, но считал, что интересы всегда становятся под знамя какой-либо идеи.
Основные постулаты методологических взглядов Герье находились в прямом противоречии с марксистским учением. Он никогда не выступал с каким-либо анализом или развернутой критикой марксизма, отрицательно относясь ко всем материалистическим учениям. Игнорирование им распространявшегося в тот период марксистского учения было сознательным и являлось своеобразной формой борьбы с ним.
Периодизация истории человечества по Герье была следующей. Древняя история — эпоха владычества языческих идей. Более прогрессивный средневековый общественный строй связан с появлением христианства, способствовавшего нравственному совершенствованию человека. Идеи Реформации и Французская революция обусловили переход к новому времени.
В 70-е годы XIX в. Герье занимался античной историей, стремясь привлечь, наряду с письменными, и археологические источники. Основной темой для него был переход в Риме от республики к империи. Причины этого он видел как в событиях внешнего порядка, так и в процессах, порожденных внутренней жизнью римского общества24. Он оставлял в стороне социально-экономические стороны этого процесса, уделяя основное внимание развитию органов государственного управления, борьбе популяров и оптиматов, гражданским войнам. Он подчеркивал изначальную обуслов
155
ленность, необходимость установления империи, преемственно вытекавшую из предшествующей римской истории. «В организации империи, — писал он, — главным деятелем был тот же римский народ, который создал республику», «характер империи при ее установлении был следствием предшествовавшей римской республики, с ее формализмом, консервативностью в прогрессе и сословной и национальной исключительностью»25.
В 1880-е годы Герье принял активное участие в дискуссии по вопросу о достоверности ранней римской истории. В статье «Научное движение в области древнейшей Римской истории», он, исходя из критики письменных источников, считал, что традиционная римская история первых двух веков республики, как она была известна из трудов Ливия — очень позднего происхождения, то есть плод эпохи, следующей за Гракхами. «К такому же выводу приводит нас, — писал Герье, — с одной стороны, археологические разыскания, с другой стороны, критический разбор самого содержания традиционной истории». Он предложил шире привлекать для изучения древней римской истории археологию, извлекать «из сравнительного языкознания новые и более точные данные по отношению к состоянию первобытной культуры римского народа»26.
По римской истории Герье опубликовал три статьи под общим заглавием «Август и установление римской империи». Первая была посвящена французским историкам, писавшим об Августе. Вторая посвящалась организации империи созданной, Августом, третья — личности самого Августа. Герье был также автором лекционного пособия «Основы римской истории», в котором был дан обзор всей этой истории, начиная с вопроса об ее достоверности. Всю историю Рима Герье делил на три периода: Рим в пределах города, Рим в пределах Италии и средиземноморская римская империя. Определяющей для римской истории он считал внешнюю политику. Основное внимание уделялось эволюции государственных учреждений, истории завоеваний и характеристике отдельных деятелей. Большое внимание он уделял доказательству эволюционного развития Рима, без революционных бурь и потрясений, а также преемственности между римской и западноевропейской цивилизацией. «Всемирно-историческое значение Юлия Цезаря заключается не только в том, что он подготовил организацию императорской власти в Риме, но и в том, что он открыл римскому оружию и культуре путь на север и этим положил основание средневековому порядку и западноевропейской цивилизации»27. Курс лекций по истории Древнего Рима, над которым он работал в течение нескольких десятилетий, вызвал положительные отклики у современников.
Для исследований по средневековой истории все более характерным для Герье становился интерес к религиозному аспекту. «Церковь и государство — вот те великие учреждения, в которых главным образом выражается историческая жизнь человечества». Он уделял основное внимание исследованию деяний святых и теологов, ибо «судьба общества и учреждений зависит не от одних исторических законов, — писал он, — но и от успеха в нравственном развитии, а это развитие совершается главным образом под влиянием характера и нравственной высоты передовых личностей». Отсюда его восхищение героями истории. «Кто из историков согласился бы отказаться от того обаяния, — писал он, — которое присуще великим личностям в истории, хотя мы и не в состоянии свести их действия на причины или законы, которые бы удовлетворили точную науку»28.
Начало нового времени Герье связывает с Реформацией. Идеи, привнесенные ею, составили новую эпоху в духовном развитии человечества. Сторонник эволюционного подхода, он выступил против конкретных определений хронологических рамок нового времени, ибо «для очень крупных фактов будет и очень продолжительная история происхождения. Очень глубокий и продолжительный генезис». Герье различал два периода нового времени. Первый — с XVI по XVIII век — он связывал с идеями Реформации. С XVIII века «главенствуют идеи Просвещения и Французской революции»29, — писал он.
Главной специальностью Герье был XVIII в. — эпоха Просвещения, старый порядок и революция 30. Первой его печатной работой, посвященной Французской революции, стала статья «Республика или монархия установится во Франции?», написанная для курса истории XVIII в. в 1873 году31. Здесь сильно проявилось влияние А. Токвиля, Автор начинает искать причины революции в глубоком средневековье. С XVI в. начался разлад между феодальными принципами, на которых было построено здание французского государства, и потребностями нового строя. Этот строй историк называет государственным, видя в нем отличие от феодального в системе учреждений, нарождающихся во Франции буржуазных отношений.
Противоречия французского общества XVIII в. Герье объясняет неспособностью королевской династии вывести страну из кризиса. С одной стороны он утверждал, что достаточно было «несколько правительственных указов», чтобы стереть с лица Франции все остатки феодального строя, а с другой — считал, что даже Фридрих Великий со всеми его деловыми качествами не смог бы предотвратить во Франции исторически закономерную революцию32. Герье сравнивает ситуацию с
156
отлитым уже колоколом, но заключенным еще в глиняную форму. Революция разбила этот покров и окончательно объединила Францию, но уже не во имя королевской власти, а во имя власти народа.
В 70—80 годах XIX в. началось издание капитального труда И. Тэна «Происхождение современного строя во Франции». Именно Герье оказал огромную услугу русскому обществу, познакомив его с трудом французского историка, опубликовав в 1878 г. ряд статей в журнале «Вестник Европы». Впоследствии эти статьи, несколько дополненные, составили книгу «Французская революция 1789— 1795 гг. в освещении И. Тэна», которая вышла в 1911 году. Герье сократил критическую часть своих очерков и снабдил их предисловиями и добавлениями. Революция 1905—1907 гг. сильно отразилась на его мировоззрении, как в свое время Парижская Коммуна 1871 г. — на мировоззрении Тэна. Герье указывал на причины, побудившие его изменить свои взгляды. «Печатая в свое время свои критические очерки книги Тэна о революции, я был далек от мысли, что мне придется быть очевидцем аналогичного потрясения в России», — писал он в предисловии. «Издавая теперь отдельной книгой эти очерки с необходимыми дополнениями и изменениями, я полагаю, что освещение, данное Тэном французской революции, имеет в настоящее время для русских читателей новый интерес, являясь в то же время освещением и недавно пережитых ими событий». События 1905 г. существенно изменили оценку французской революции у Герье. «Мы переживаем подобную же эпоху, — писал он в 1907 г., — и нам может грозить подобное и даже худшее зло, чем то, которое обрушилось на французов в конце XVIII в., если мы повторим их политические заблуждения»33.
Сравнивая журнальные статьи и книгу, сталкиваешься с эволюцией взглядов автора как на самого И. Тэна, так и на его произведения, а также и на освещение самой Французской революции. Герье писал, что «всякое сочинение есть не только дело индивидуального творчества, но и плод той эпохи, той теории, того мировоззрения, под влиянием которого писал историк»34. Герье превратился в партийного публициста, и «Французская революция в освещении И. Тэна» содержала ряд полемических выпадов в адрес русских «левых». В предисловии автор прямо заявлял, что сочинение Тэна является превосходным освещением событий, недавно пережитых Россией. И у нас «уже намечалась сила, собравшаяся опутать Россию своими сетями наподобие якобинской организации» 35.
В книгу 1911 г. помимо старых разделов была включена и новая глава «Якобинский суд над Тэном», направленная против А. Олара, который издал книгу с суровой критикой Тэна как историка французской революции. По этому поводу возникла полемика, нашедшая отражение и в русской литературе36. Герье назвал Олара «официальным представителем господствующей якобинской легенды» и отмечал, что «никакая софистика не умалит заслуг Тэна»37. Олар считал, что книга Тэна в общем итоге и в ее общих выводах почти бесполезна для истории и попытался подорвать авторитет знаменитого историка, доказывая тенденциозность автора. Герье доказал несостоятельность этого взгляда. Тэна обвиняли в том, что он возмущался якобинством по личным, эгоистическим мотивам. Но Герье возражал: это было не личное негодование, а негодование идеалиста, который видел, как якобинцы оскверняли самые чистые идеалы справедливости и свободы; мыслителя, с горем убедившегося, что во время революции Франция была разрушена и перестроена вновь на основании ложного принципа. Это было негодование патриота, который, изучая бедствия, перенесенные Францией, понял, как горячо он любит свое отечество. Анализ событий открыл Тэну ложность якобинских принципов, их вред для общества. Документальная история снабдила его обильным материалом для убедительного обвинения, а художественное творчество сплотило этот материал в обвинительный акт.
По мнению Герье, «1789 год всегда будет считаться одним из замечательных памятников на пути человечества к гражданскому прогрессу». «Французская революция имеет для историка важное значение с четырех существенных сторон. Во-первых, является ему местным результатом европейской культуры XVIII в.; далее революция была катастрофой феодального порядка; в то же время она была довершением централизации и объединения Франции, и, наконец, ее декларация прав сделалась великой хартией европейской демократии»38.
Сосредоточив внимание на исследовании эпохи революции, Герье писал, что «без изучения и без свободной от предрассудков оценки французской революции нельзя верно понять ни прошлой, ни современной истории Франции». Основные задачи, которые ставит в изучении революции Герье, во-первых, заключаются для него в «генетическом объяснении революции» как события, «корни которого теряются в глубине предшествовавших веков, ход, характер и цель которого определяются ходом и свойством, всей историей французского народа». Во-вторых, считает Герье, нужно это событие «классифицировать и прибегнуть к сравнительному методу». И третья задача заключается в том, чтобы «привести ее (революцию. — С./7.) в связь с всеобщей историей и указать ее место в общем процессе человеческой цивилизации»39.
157
Герье не отрицает закономерности революции: переворот имел всемирно-исторический смысл и был неизбежен. Рассматривая Французскую революцию как неминуемую ступень развития человечества, Герье указывал, что «подобная узурпация (то есть революция. — С.П.) совершалась каждый раз, когда в истории появлялось какое-нибудь новое религиозное или политическое начало». Он определяет революцию как «прежде всего попытку осуществить и провести в жизни идеи и доктрины, развитые рационалистической философией». Вместе с тем, революция для Франции имела значение «чисто государственного переворота», была «последовательным довершением векового политического процесса»40.
Говоря о начале революции, Герье указывал, что только с момента взятия Бастилии «можно было считать обеспеченным торжество принципа народовластия»41. Однако с этого момента начинается двоевластие. Рядом с Учредительным собранием (Герье употребляет термин — «Национальное собрание»), воплощающем представительную демократию, действует Парижская коммуна, олицетворяющая, по мнению Герье, демократию в духе Руссо, то есть непосредственное господство масс. Симпатии его на стороне Учредительного собрания. Герье приветствует декреты революции, касающиеся отмены феодализма и установления личных свобод. Он выступал против народных действий, которые его пугали — жакерия 1789 г. превращалась в «войну бедных против богатых». Вину за это он возлагал на правительство старого порядка, в течение долгого времени откладывающего реформу. Герье высоко оценивал попытки Мирабо остановить дальнейшее развитие революции, пойдя на компромисс с королем. Якобинский период революции имел лишь чисто национальное значение, в отличие от всемирного значения великой революции. Принципы 1789 г. явились политическими догмами либерализма; революция стала исходным пунктом для повсеместного пробуждения демократического принципа. 1789 год стал катастрофой феодализма, и это также имело общеевропейское значение42.
Существенными чертами революции, по мнению Герье, были ее закономерность и преемственность в развитии страны, а также позитивно оцениваемые буржуазные преобразования периода Учредительного собрания. Главное внимание Герье было сосредоточено на идейном, политическом аспекте событий. Основное значение революции он видел в установлении буржуазных свобод. Французская революция конца XVIII в. — цепь случайных и кровавых событий — в конце концов все-таки привела к закономерному результату — установлению во Франции сильной и централизованной власти в лице Наполеона.
В 1880-е годы Герье написал ряд статей о французских просветителях. Он открыл для русского читателя произведения аббата Мабли и соответствующую монографию на французском языке43. Книга о Мабли44 стала важнейшей монографией не только в русской, но и во французской литературе. Герье подробно рассмотрел систему Мабли, отметив, что его политическая программа была как бы промежуточной между конституционной теорией Монтескье и демократическим идеалом Руссо; конституция 1791 г. более всего приближалась к программе Мабли.
Пристальный интерес Герье вызвало учение Руссо. Он находит много общего между взглядами двух просветителей, считая, что «различные направления мысли, пробудившиеся во французском обществе XVIII в., сходятся и сосредотачиваются в Руссо». Причины необыкновенного и непонятного успеха теории «Общественного договора» Руссо Герье видит в «политическом антагонизме между различными составными частями общества, а также между обществом и правительством, и в глубокой, слишком долго задержанной потребности существенных преобразований». Но если в учении Мабли Герье все-таки находит и привлекательные для него положения, то у Руссо он видит лишь рационалистические, отвлеченные представления и противопоставляет ему реального исследователя Монтескье. Особое возмущение Герье вызывает то, что рационалистические представления Руссо делали анархию естественным и хроническим состоянием гражданского общества и узаконили революцию. Герье обвиняет Руссо в том, что «величавый в своем начале и своей цели исторический переворот вызвал печальные явления и необузданность демократической страсти на последнем этапе революции»45.
Герье принадлежит главная роль в основании нового исторического общества при Московском университете. Основными задачами общества он считал изучение всеобщей истории, взятой как целое, осмысление достижений западноевропейской науки, проповедь гуманизма. Заседания общества стали местом широких дискуссий ученых Московского университета по актуальным вопросам всеобщей истории. В изданиях трудов этого общества увидели свет многие статьи Герье, М.С. Корелина, М.М. Хвостова, А.Н. Савина и многих других 46. Герье был одним из активных участников исторического отдела редакции «Энциклопедического словаря» Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона, его перу принадлежат статьи о Я. Гусе, Ш. Монтескье, Ж.-Ж. Руссо, И. Тэне и др.
158
12 января 1884 г. Герье произнес речь на торжественном собрании Московского университета «Понятие о власти и о народе в наказах 1789 года», которая позже была издана в виде книги. Тема речи была посвящена важной и сложной проблеме — наказам (cahiers) сословий французского общества депутатам Генеральных Штатов 1789 года. Изучение наказов было начато французскими историками, которые трактовали их через призму симпатий или антипатий по отношению к разным социальным группам населения. Герье подошел к исследованию наказов более спокойно, субъективный взгляд нигде не выступает на первый план. Наказы еще мало были известны ученым, хотя о них упоминал еще А. Токвиль. В 60-е годы XIX в. появилось их издание в одной из серий собрания Archives Parlamentaires под редакцией Лорана и Мавидаля. Тэн даже не ссылался на них. Первая работа, посвященная наказам, вышла во Франции в 1866 г., но в ней не было подробного анализа этих источников.
Герье стал первым историком, который дал подробный критический анализ наказов, с точки зрения понятия о власти и народе, как оно в них выражалось. Он поставил вопросы. Можно ли считать наказы действительным выражением воли нации? Кто писал эти наказы, кто формулировал в них волю сельских избирателей? После детального изучения документов он пришел к заключению о постороннем влиянии, главным образом, сельских священников, нотариусов, стряпчих, адвокатов. Первичные наказы третьего сословия подверглись сводке, переработке. Герье пришел к выводу, что наказы «были делом самого влиятельного класса тогдашней Франции, всех тех, которые считали своим призванием говорить, писать и действовать во имя народа»47. Герье поставил вопросы: каким же образом это общество понимало предстоящие ему задачи, какие у него были политические идеалы, какими средствами оно думало достигнуть более совершенного государственного порядка? Отвечая на эти вопросы, он показал, что само правительство не имело определенной программы, а в наказах наблюдались противоречия, шаткость, неясность и неопределенность понятий. Основной причиной этого было отсутствие трезвой политической мысли, что было следствием политической неопытности французского общества, что «глубоко коренилось в его истории ...Незрелость этого общества обусловливалась, главным образом, давним и полным отчуждением его от всякого практического дела, от всякой серьезной ответственности, от всякого служения общему интересу и благу; она обусловливалась рознью между привилегированными слоями и массой населения и, наконец, характером самой власти. Французская монархия же конца старого порядка сохранила феодальный характер»48.
Революция, по словам Герье, стремилась к объединению Франции — территориальному, социальному и политическому. Удалось только первое, в политической сфере вместо гармонии получилась борьба, в социальной сфере объединение было достигнуто более внешнее, чем внутреннее. «Слияние классов совершилось, но ценою значительной атрофии аристократических элементов, без действительного участия которых, там, где они созданы историей, немыслимо правильное развитие народной жизни»49.
Герье всегда был сторонником конституционной монархии. И в речи 1884 г., и в книге еще более ярко прозвучал тезис защиты монархического принципа. Это объясняется двумя причинами. Во-первых, неудачей реформ Александра II, во-вторых, поддержкой нового курса Александра III. Общий подход к революции у Герье не изменился. Однако более мягкой стала критика королевской власти, деятельность которой вела к постепенному становлению нового строя. Именно произвол со стороны королевской власти в ее благих намерениях открыть дорогу новому строю и привел к развитию оппозиции. Однако вместо того, чтобы помочь правительству вывести страну из застоя, общество стало противиться всем реформам, исходящим со стороны короля и искать спасения в идее народовластия. Он обвинил французское общество в том, что оно не сумело примирить эту идею с принципом королевской власти и довело страну до анархии. Причины этого он видел в политической незрелости французского общества в XVIII в., ведь «за исключением небольшого числа доктринеров, они не знали, что такое свобода и вовсе не хотели той революции, которую подготовили»50. Свободу Герье видел в соединении монархии с народовластием, а в упразднении монархии — ту ошибку, которая повлекла за собою неблагоприятное развитие событий.
В работе «Понятие о власти и о народе в наказах 1789 года» (1884 г.) Герье обвиняет именно королевскую власть в неспособности к реформам, в том, что она остановилась в своем развитии и не могла далее руководить французским обществом. В новой работе «Идея народовластия и французская революция 1789 года» (1904 г.) виновниками положения становятся народные массы. Историк более строго оценивает идею народного представительства. «Создать в независимости от монарха или над ним особый орган национальной воли из временных и более менее случайных представителей ее — значило бы сделать невозможным монархию. Искалечить нацию, а при известных условиях значило подвергнуть вопросу и само существование ее». Именно монар-
159
хия, по мнению Герье, представляла собой такую форму правления, которая наилучшим образом способствовала тому, чтобы во Франции «закон соответствовал национальному идеалу о праве и разумном порядке, чтобы в общественной и умственной жизни было допущено свободное развитие индивидуальных сил», именно «на этом незыблемом основании возможна плодотворная деятельность местного и общего представительства»51.
В 1902 г. Герье был избран членом-корреспондентом Академии наук. В честь пятидесятилетия научной и педагогической деятельности он получил высочайший рескрипт, подписанный собственноручно Николаем II, и был награжден орденом Святой Анны первой степени52.
В 1908—1916 гг. Герье написал серию монографий, объединенных общим названием «Зодчие и подвижники божьего царства». Он сосредоточился на периоде наиболее широкого распространения религиозного мировоззрения и глубокого влияния церкви на все области жизни средневекового общества. Стремление к религиозному осмыслению исторического процесса, к возвеличению роли церкви было характерно и для его ранних работ. Обращение к этой тематике в начале XX в. связано, по-видимому, с обращением Герье к неохристианству, которое в русской историографии в момент своего возникновения было связано с позитивизмом и гегелевской философией и включало в себя отдельные относительно прогрессивные в научном отношении положения; впоследствии, однако, оно наполнилось религиозно-мистическим содержанием53.
Творец идеи «божьего царства» — Блаженный Августин в представлении Герье являлся чрезвычайно глубокой, многосторонней и разносторонней личностью — по его внутреннему индивидуальному содержанию, непосредственному практическому значению и влиянию на историю. Герье так характеризовал его: «Августин с его гениальной личностью, моральной высотою, с его руководящею ролью в современном ему обществе и с его влиянием на длительный ряд последующих поколений» м. «Великий вождь средневекового общества» — Августин оценивался им преувеличенно, личность и роль его раскрывались перед читателем лишь таким, какой была его историческая судьба. Герье погрешил в данном случае против своего собственного тезиса, что «идеи Августина следует истолковывать не с точки зрения их понимания позднейшими веками. Но оценивать в связи с современной ему «эпохой»»55.
Работа Герье была выдвинута на соискание премии имени М.Н. Ахматова. Рецензент Н.Н. Глу-боковский считал, что Герье не рассмотрел самых коренных понятий Августина; это не нашло у автора полного, точного и правильного их истолкования, а потому личность героя и его историческая судьба также были описаны не адекватно56. Кроме того, рецензент в работе нашел очень много погрешностей и неточностей. В итоге Герье премии не получил.
Еще в 1892 г. Герье опубликовал несколько небольших заметок о Франциске, а в 1908 г. издал монографию «Франциск, апостол нищеты и любви». По сравнению с диссертацией С.А. Котляревс-кого «Францисканский орден и римская курия» (М. 1901) Герье дал более полную характеристику ассизскому бедняку. Его книга во многом отличалась и от сокращенного перевода на русский язык работы П. Сабатье «Жизнь Франциска ассизского» (М. 1895), в которой было много субъективизма и модернизма.
Герье не ограничился работами немецких авторов57. Первые три главы он посвятил жизни, личности, идеалам Франциска, две главы ордену францисканцев и борьбе за идеи этого ордена. В одной из глав «Франциск в представлении современников и потомства», автор дал краткий обзор главных источников. Впрочем, увлекшись своим героем, Герье слишком умалил значение собственных произведений святого для описания его биографии, характеристики личности и взглядов.
Герье нарисовал привлекательный образ самого Франциска — апостола нищеты, но при этом не дал возможности читателю понять идеалы Франциска на фоне религиозной жизни средних веков. Биографии Франциска в его работе было отведено второстепенное место. По мнению Герье, сочинения Франциска совершенно недостаточны, а житие и другие источники негодны для характеристики личности и идеалов его героя. «Легенда завершила его (Франциска) личность, легенда создала из него типичное, историческое лицо. Легенда в его лице становится историей»58.
Затем Герье перешел к исследованию монаха святого Бернарда, служившего при папе Иннокентии III в ту эпоху, когда римская церковь переживала противоречия. Вывод Герье: чем больше римской церкви удавалось становиться «Божьим царством на земле», тем более она сама преобразовывалась в земное царство и удалялась от своего духовного призвания. Аскет — папа Иннокентий III —стал главной фигурой в работе Герье. Он явно ему симпатизирует, выступая не как ученый, а скорее как елейный католический панегирист, апологетик папства.
Герье стремился обелить и оправдать папу во всех его неслыханных злодеяниях, учиненных по прямой его инициативе над беззащитными протестантами южной Франции. Он склонен винить во всех злодеяниях маленьких людей, исполнителей, ложных доносчиков и т. д. «Современный нам
160
биограф Иннокентия III, — писал Герье, — видит во всем этом одну лишь казуистику. Но мы предпочитаем подчеркнуть... твердость в проведении планов, умение найтись в затруднительных обстоятельствах и уступить в несущественном, жертвуя личным самолюбием»59.
Герье затронул проблему отчуждения Восточной империи от Западной, православия от католичества. В начале XX в. этот вопрос приобрел новое звучание — поиска путей для соединения или даже примирения православия и католицизма. Герье считал, что оба исторических процесса, как восточно-европейский, так и западноевропейский, существенно важны для развития человечества и необходимо позаботиться о том, чтобы Восток братски послужил Западу, а Запад Востоку. Не случайно эта позиция автора вызвала положительную реакцию В.В. Розанова60.
Выдвинутая Герье концепция содержала развернутое философско-теоретическое обоснование методологических принципов консервативного направления исторического познания. В конце своей научной деятельности он, опубликовал работу «Философия истории от Августина до Гегеля» (М. 1915). Может ли изучающий историю обойтись без философии истории? Философия истории нужна не только для того, чтобы внести в разработку и понимание истории широкое образование. «Исто рия представляет собою наиболее воспитательную из наук, то есть наиболее способную содейство вать воспитанию человека и общества». Вывод Герье: будьте философски образованными и помните, без идеализма нет исторической науки. Он полагал, что историю совершенно необоснованно считают общедоступнейшей из наук, это заблуждение распространено достаточно широко. «Ни об одном предмете не высказывается так много незрелых суждений, нигде нет так много непризнанных деятелей. Ни в одной науке учащиеся не смотрят так легко на свою задачу, и нигде они не подвержены такой опасности считать себя после непродолжительного труда за авторитет и за специалистов. Знакомство с ходом развития исторической науки может лучше всего предохранить от этих ошибок». Герье раскрыл этапы развития философии истории, которая сложилась под сильным религиозным влиянием61. Но очень скоро новую науку захватили в свои руки политики. Дальнейшее развитие пошло по пути немецкой классической философии.
Последние годы жизни историка Владимира Ивановича были связаны с тяжелыми душевными переживаниями. Первая мировая война, начавшиеся волнения в России лишь еще больше укрепили его консерватизм. 4 августа 1919 г. Герье скончался.
Примечания
1.	См.: БУЗЕСКУЛ В.П. Всеобщая история и ее представители в России в XIX и начале XX века. Ч. 1. П. 1919, с. 152; БУТЕНКО В.А. Наука новой истории в России.—Анналы. 1922, № 2.
2.	ГЕРБЕ В.И. П.Н. Кудрявцев в его учено-литературных трудах. — Вестник Европы, 1887, № 9, с. 147; № 10, с. 597.
3.	ГЕРБЕ В.И. Воспоминания. — История и историки. М. 1990, с. 423.
4.	Вестник Европы, 1869, № 5; ГЕРЬЕ В.И. Тимофей Николаевич Грановский. В память 100-летнего юбилея его рождения. М. 1914.
5.	ГЕРЬЕ В.И. Т.Н. Грановский в биографическом очерке А.В. Станкевича.—Вестник Европы, 1869, № 5, с. 430. 6. Центральный государственных архив Москвы, ф. 70, п. 312, № 12, с. 3.
7.	ГЕРЬЕ В.И. Борьба за польский престол в 1733 году. М. 1865, с. Ill, IV, 470,351.
8.	Московский университет 1755—1930 гг. Париж. 1930, с. 281.
9.	ГЕРБЕ В.И. Философия истории. М. 1915, с. 1; его же. Очерк развития исторической науки. М. 1865, с. 85—86; его же. Задачи исторического общества. М. 1896, с. 12.
10.	ГЕРБЕ В.И. Очерк развития исторической науки, с. 106,107.
11.	ГЕРЬЕ В.И. Философия истории, с. 1; его же. Очерк развития исторической науки, с. 7,113,106.
12.	Отдел рукописей. Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 70, п. 32, д. 1.
13.	МАКЛАКОВ В.А. Отрывки из воспоминаний. — Московский университет, 1755—1930, с. 291; Русские ведомости, 1898, №269.
14.	СОБОЛЕВСКИЙ А.И. В.И. Герье. Некролог. — Известия Российской Академии Наук, 1919, № 12—15, с. 570; ГЕРШЕНЗОН М.О. Письма к брату. М.-Л. 1927, с. 36.
15.	КАРЕЕВ Н.И. Памяти двух историков.—Анналы, 1922, № 1, с. 160; мнение Кизевепера см.: САФРОНОВ Б.Г Историческое мировоззрение Р.Ю. Виппера. М. 1976, с. 89.
16.	БУЗЕСКУЛ В.П. Ук. соч., с. 140.
17.	ГЕРЬЕ В.И. Лейбниц и его век. СПб. 1868, с. I, IV.
18.	Московские университетские известия, 1868, № 3, с. 266; ГЕРБЕ В.И. Лейбниц и его век, с. 36.
19.	Leibnitz in seinen Beziehungen zu Russland und Peter dem Grossen. Eine geschichtliche Darstellung dieses Verhaltnisses nebstden darauf bezuglichen und Denkschriften. St.-Petersb. und Leijpz. 1873.
161
20	., См.: Русский вестник. 1865, № 10—11, см. также: Вопросы философии и психологии, 1898, № 42—45.
21.	ГЕРЬЕ В.И. Философия истории Гегеля. — Вопросы философии и психологии, 1910, № 104, с. 472; его же. П.Н. Кудрявцев в его историко-литературных трудах, с. 169.
22.	Исторический вестник, 1910, № 9, с. 1123; ГЕРЬЕ В.И. Очерки развития исторической науки, с. 113—114.
23.	Московские ведомости, 1862, № 127; ГЕРЬЕ В.И. Задачи исторического общества, с. 9,10.
24.	ГЕРЬЕ В.И. Август и установление Римской империи. — Вестник Европы, 1877, № 7, с. 8.
25.	Там же, с. 554,558.
26.	ГЕРЬЕ В.И. Научное движение в области древнейшей Римской истории. — Издания Исторического общества при Московском университете. Т. II. М. 1898, с. 331,360.
27.	ГЕРЬЕ В.И. Основы римской истории. М. 1908, с. 16,25.
28.	ГЕРЬЕ В.И. Новая история. Литография. М. 1886, с. 7; его же. Средневековое мировоззрение. Его возникновение и идеал. — Вестник Европы. 1891, № 1-4; его же. Торжество теократического начала на Западе. — Вестник Европы. 1892, № 1-2; его же. Франциск Ассизский, апостол нищеты. — Вестник Европы. 1892, № 3; его же. С.М. Соловьев. СПб. 1880, с. 40; его же. Новое общество истории при Московском университете. — Вестник Европы. 1895. № 4, с. 444-445.
29.	ГЕРЬЕ В.И. Новая история. Литография, с. 4—7,25; ОР РГБ, ф. 70, п. 15, д. 3, л. 2.
30.	КАРЕЕВ Н.И. Историки французской революции. Т. III. Л. 1924; его же. Работы русских ученых по истории французской революции. — Известия Санкт-Петербургского политехнического института. СПб. 1904; его же. Эпоха французской революции в трудах русских ученых. — Историческое обозрение. Т. XVIII. СПб. 1912.
31.	См.: Сборник государственных знаний. М. 1873, перепечатана в книге: ГЕРЬЕ В.И. Идея народовластия и французская революция 1789 г. М. 1904 (с измененным заглавием «Историческая роль монархии во Франции»).
32.	ГЕРЬЕ В.И. Республика или монархия установится во Франции? — Сборник государственных знаний. Т. III. 1877, с. 145,162.
33.	ГЕРЬЕ В.И. Французская революция 1789—1795 гг. в освещении И. Тэна. СПб. 1911, с. VI; его же. Письмо в редакцию. — Вопросы философии и психологии. 1907, март—апрель, с. 208.
34.	ГЕРЬЕ В.И. Французская революция 1789—1795 гг. в освещении И. Тэна, с. 2.
35.	Там же, с. VII.
36.	См. статьи: Кареева Н.И. в «Русском богатстве», 1908, № 8; Ардашева П.Н. В «Известиях Киевского университета», 1910 и др.
37.	ГЕРЬЕ В.И. Французская революция 1789—1795 гг. в освещении И. Тэна, с. 434.
48. ГЕРЬЕ В.И. Ипполит Тэн как историк французской революции. — Вестник Европы. 1878, № 9, с. 245.
49. Там же, 1878, №4, с. 538-539,245.
40.	Там же, № 9, с. 239,241,245; № 10, с. 533.
41.	Там же, с. 269—270.
42.	Там же, 1878, № 9, с. 245-246,257-258, № 12, с. 518.
43.	ГЕРЬЕ В.И. Учение о нравственности и социальные утопии Мабли. — Русская мысль. 1883. № 4; его же. Французский этик и социалист XVIII века. — Русская мысль. 1883. №11; его же. Политическая теория аббата Мабли. — Вестник Европы. 1887. № 1, а также статья в словаре Брокгауза—Ефрона.
44.	L’abbe de Mably moraliste et politique. Etude sur la doctrine morale du jacobinisme puritain et sur le development de I’esprit republicain au XVIII siecle. P. 1886.
45.	ГЕРЬЕ В.И. Понятие о народе у Руссо. — Русская мысль, 1888, № 5, с. 84,104—105,212.
46.	См.: Издания Исторического общества при Московском университете. Т. 1—2. М. 1897—1898.
47.	ГЕРЬЕ В.И. Понятие о власти и о народе в наказах 1789 г. М. 1884, с. 25.
48.	ГЕРЬЕ В.И. Идея народовластия и французская революция 1789. М. 1904, с. 496.
49.	ГЕРЬЕ В.И. Понятие о власти и о народе в наказах 1789 г., с. 116.
50.	ГЕРЬЕ В.И. Идея народовластия и французская революция 1789 г., с. 416.
51.	Там же, с. 483,496.
52.	Исторический вестник, 1910, №9, с. 112S—1124.
53.	См.: ХМЫЛЕВ Л.Н. Проблемы методологии истории в русской буржуазной историографии конца XIX—начала ХХв.Томск. 1978, с. 146-147.
54.	ГЕРЬЕ В.И. Блаженный Августин. М. 1910, с. V.
55.	Там же, с. V, XI, 177,251,678.
56.	Сборник отчетов о премиях и наградах за 1910 г. СПб. 1912, с. 48.
57.	См.: FISCHER Н. Derheilege Franziscus von Assisi wahrend der Jahre 1219—1221. Freiburg. 1907 и др.
68.	ГЕРЬЕ В.И. Франциск, апостол нищеты и любви. М. 1908, с. III.
59.	ГЕРЬЕ В.И. Расцвет западной теократии. М. 1916, с. 29,38.
60.	Русские записки, 1916, № 1, с. 332.
61.	ГЕРЬЕ В.И. Философия истории от Августина до Гегеля. М. 1915, с. II, 3,24.
162
Л.И. ГИНЦБЕРГ. Ранняя история нацизма. Борьба за власть. «Изд. дом «Вече». М. 2004. 384 с.
Известный историк-германист доктор исторических наук Л.И. Гинцберг написал книгу о том, как и почему, в силу каких исторических причин и обстоятельств пришел к власти в 1933 году нацистский главарь А. Гитлер, развязавший вторую мировую войну. Это своеобразный итог многолетних исследований автором истории Германии между двумя мировыми войнами, определившими трагическую судьбу XX века.
Тема книги представляет интерес, и не только потому, что путь германского фашизма к власти менее изучен, чем период его пребывания у власти. Она важна прежде всего своей актуальностью, злободневностью. И в наши дни находятся силы, почти неприкрыто тяготеющие к идеоло-гии и практике нацизма — этой, по определению автора книги, «классической» форме фашизма. Отсюда его стремление вскрыть корни и истоки фашизма, объективные предпосылки в общественном развитии, которые привели к власти в Германии (как и ряде других стран) самые темные, самые антидемократические силы.
Книга насыщена событиями, конкретными фактами, различными документами. Хотя по правилам издательства, выпустившего книгу, отсутствуют ссылки на источники приводимых данных, это отчасти компенсируется указаниями на то, откуда взяты те или иные сведения, обильными цитатами из документов, говорящими сами за себя. Текст книги хорошо дополняют приложенные к ней три десятка документов (с. 352— 381), показывающие, что без давней и систематической поддержки немецкого крупного капитала и военщины, без их финансовых и кадровых вливаний нацистское движение вряд ли приняло бы столь опасные размеры.
Понятно, что в книге большое внимание уделяется персоне и биографии Гитлера, формированию его взглядов как противника коммунизма и антисемита. Отмечается его «незаурядный ораторский талант» (с. 19, 200, 218, 285—286), привлекавший на митинги НСДАП (Национал-социалистической рабочей партии, до этого Германской рабочей партии) новых сторонников, его искусство умелого социального маневрирования, организаторские способности (с. 48,195 и др.). Буквально за какие-нибудь два-три года Гитлеру удалось выбиться в лидеры, превратиться в вождя, за которым готовы были идти широкие массы. Отсюда важное заключение: «Принцип фюрерства играл в системе идей логического воздействия нацизма весьма важную (и с годами все возрастающую) роль, которую можно сравнить только с национальной и социальной демагогией» (с. 121).
Вполне оправдана сильная персонификация изложения, диктуемая особенностями темы. Перед читатателем проходят чередой все сколько-нибудь значительные фигуры периода Веймарской республики: генералы Людендорф и Гинденбург, промышленники и банкиры Даймлер, Тиссен, Шахт, Стиннес, политики Папен, Шлейхер и др. В формировавшейся костяк нацистской верхушки входили Геринг, Гесс, Геббельс и др. Таким образом автору удалось, помимо прочего, сделать чрезвычайно наглядной острую внутирпартийную борьбу, сопровождавшуюся взаимным соперничеством, склоками и интригами, клеветническими обвинениями. Путь Гитлера к власти, начиная с его усилий по завладению командными высотами внутри партии, в продвижении по которому он не брезговал ничем, подтверждает (в который раз!), что политика — грязное дело. Примерно так же оценивается исследователями путь к власти другого диктатора того времени — И.В. Сталина 1.
Что же можно почерпнуть в рецензируемой книге о происхождении фашистского режима в его наиболее опасной, нацистской разновидности и тем самым исключить повторение новой трагедии общечеловеческого масштаба?
Последовательно, на протяжении пяти глав, на основе большого документального материала, включая архивные, Гинцберг раскрывает социальные корни нацистского движения, внутренние и внешнеполитические факторы, благоприятствовавшие успеху движения. При этом дело не ограничивается рассмотрением известной еще с времен советской историографии (в том числе и по трудам самого автора 2), роли финансово-промышленных кругов и немецкой военщины в политической и материальной поддержке нацистов. Автор, и в этом ценность книги, идет намного дальше, показывая общественно-политическую среду, которая с самого начала симпатизировала нацизму и обеспечила ему массовую базу, раскрывая при этом на многочисленных примерах нацистские методы «воспитания нации» — от пропагандистских до террористических.
История ранних лет германского фашизма является одной из иллюстраций (достаточно убедительной) пагубных последствий первой мировой войны, оставившей после себя серию разрушительных леворадикальных выступлений в Еворопе, и «несправедливости» Версальского договора (главы 1 и 2). Именно в этой связи в книге говорится о негативном влиянии на внутриполитическое развитие Германии сперва большевистской революции 1917 года в России, поз
163
же советской практики коллективизации и репрессий (с. 11—12, 35,152).
Факторами зарождения и последующего усиления активности нацистов явились, считает автор, как ноябрьская революция 1918 г. в Германии, так и подготовка коммунистами захвата власти осенью 1923 г. (с. 18,159). Большевистская Россия с ее кровопролитной гражданской войной также не явилась примером для «революции по-советски», что показало поражение Баварской советской республики в апреле—мае 1919 года. Напротив, русский пример вызывал естественную реакцию отчуждения, стремление противопоставить себя большевизму, на чем умело сыграли Гитлер и его приспешники. Страх перед возможным повторением революции «облегчил путь нацистской партии к власти» (с. 12). Показательно, что в дальнейшем Бавария — место, где начиналась политическая карьера Гитлера, становится «заповедником» сил крайней реакции (с. 31), откуда нацистское движение стало распространяться на другие немецкие земли.
Из примечательного факта, что борьба Гитлера и его единомышленников за власть растянулась на 14 лет (с 1919 по 1933 г.), автор делает два практических вывода. Во-первых, длительный, так сказать, инкубационный период фашистской опасности не должен вводить в заблуже-ние относительно подлинных мотивов и целей современных неонацистов. Точно так же, как не следует поддаваться демагогии «площадных ораторов», ярким примером которых был Гитлер. Этой стороне дела — способам и методам, при помощи которых нацизм шел к власти, автор уделяет главное внимание. Это «может помочь распознать аналогичную опасность в современных условиях» (с. 350). Во-вторых, можно и должно своевременно поставить непреодолимый барьер на пути фашистов к власти. Так, считает автор, после провала мюнхенского «пивного путча» 1923 г. подавить фашистское движение «вто время не составило бы никакого труда» (с. 168). Но шанс был упущен. А фашисты прибегли к новой тактике, взяв курс на «легальное» взятие власти (с. 170). Тем не менее реальная возможность обуздать фашистов сохранялась, поскольку, читаем в книге, за годы борьбы нацистов за власть «подлинная сущность и методы» фашизма и подлинный «облик главарей нацистской клики выяснились» (с. 270).
Исследование «классической» формы фашизма, каким был нацизм, выявление его главных отличительных черт существееным образом дополняет наши представления о тоталитарных движениях и режимах минувшего века. Имеется в виду, в частности, опыт большевистской диктатуры в Советской России, хотя в книге огова
ривается, что советская модель авторитарной власти имела иную идеологию и направленность (с. 7). Тем не менее, заимствование у коммунистов коснулось многих сторон деятельности нацистской партии, в наибольшей степени — ее пропаганды (с. 35). Цитируются широко известные слова Гитлера (из его бесед с Г. Раушнин-гом): «Я многому научился у марксизма...Я научился их методам. В этом и заключается весь национал-социализм» (с. 182).
Неоднократно возвращаясь к вопросу о причинах брожения среди немецкого населения, автор подчеркивает, что именно тяжелые уело вия, навязанные Германии Версальским догово ром, стали той почвой, на которой появились ростки национал-социализма (нацизма). Пропагандистские успехи гитлеровцев во многом объясняются как раз тем, что они умело воспользовались всеобщим недовольством униженным положением страны, понятным желанием реа-билитировться. К этому добавились тяготы немецкого населения в результате иностранной оккупации Рура в 1923—1930 годах и мирового экономического кризиса 1929—1932 годов. Пользуясь моментом, своей пропагандой реваншизма и обещаниями покончить с нищетой, нацисты завоевали «множество новых сторонников», став сперва второй, а затем и самой крупной фракцией в рейхстаге (с. 88,257,288, 319).
Вначале социальный состав нацисткого движения не отличался большим разнообразием. Классово сознательные рабочие, пишет автор, отвергали нацистскую пропаганду как «бессмысленный бред, ставивший с ног на голову все реальности экономической и политической жизни» (с. 26). В те времена важнейший контингент возникших фашистских организаций составили бывшие военнослужащие, оказавшиеся за бортом жизни (с. 9). Среди слоев населения, наиболее подверженных фашистской пропаганде в ее шовинистически-реваншистской составляющей, оказалось студенчество. Факты, приводимые в книге, развивают авторский тезис о том, что фашистам со временем удалось найти многих приверженцев среди немецкой молодежи (с. 34, 116, 246—247, 256). Серьезный повод для размышлений о современных скинхедах (бритоголовых), которых российские правоохранительные органы склонны причислять всего лишь к мелким хулиганам! Большее значение имело однако то, что с годами нацистам удалось заручиться поддержкой средних слоев (с. 204 и др.).
В борьбе с организованным рабочим движением нацисты прибегли к террору, определяемому автором как «массовый», «жестокий», «озверелый». Террор целенаправленно велся против участников митингов и собраний, праз
164
дничных шествий членов Коммунистической и Социал-демократической партий, против либерально-буржуазной Демократической партии, редакций прогрессивных газет и т. п. Уже в 1920 г. были созданы военезированные формирования — штурмовые отряды (СА), затем и охранные отряды (СС). Это не могло не привести к эскалации террора сперва в Баварии, затем и за ее пределами. А непосредственно перед приходом нацистов к власти «на улицах городов и деревень Германии бушевал нацистский разбой» (с. 276, см. также с. 300—301). Неудивительно, что нацистам, до того как они пришли к власти, так и не удалось «привести рабочих в национальный лагерь» (с. 46).
Естественно одно из ценральных мест в книге занимает проблема антисемитизма в нацистской пропаганде. Евреи, в представлении Гитлера, были главными носителями марксизма, уничтожение которого он провозгласил своей конечной целью (с. 181). Программные документы нацистов о национализации крупной промышленности и экспроприации крупных земельных владений на практике обернулись их уверениями, что эти пункты направлены исключительно против промышленников-евреев и землевладельцев-евреев (с. 206). В пропаганде антисемитизма нацисты видели унивесальное средство для объяснения всех бед и несчастий поверженной Германии (с. 263).
Чрезвычайно важен вопрос: почему так и не удалось предотвратить скатывание Германии к нацизму, хотя временами казалось, что дни нацистов сочтены. Так, в 1922—1923 гг. НСДАП и родственные ей организации были запрещены в Прусии и в ряде других земель (с. 51). Позорно провалилися так называемый мюнхенский «пивной путч» 8—9 ноября 1923 г., причем Гитлеру и его подельникам пришлось сесть в тюрьму. Публичные выступления нацистов, их собрания и минтинги встречали растущее сопротивление представителей различных слоев населения. Часто нацисты оказывались сильно стесненными в денежных средствах. Во второй половине 1920-х годов для нацистов наступили трудные времена, что нашло выражение в прекращении численного роста их организации (с. 201-202).
Чем же объясняется конечный успех нацистов, приведший к катастрофе целой нации? Однозначного ответа, естественно, автор избегает. Все же акцент делается на два момента. С одной стороны, на все возраставшую поддержку финансово-промышленных кругов и немецкой военщины, завершившуюся закулисным сговором, отдавшим власть в руки Гитлера. Связям нацистов с немецкими деловыми кругами автор уделяет самое пристальное внимание, оговари
ваясь, что соответствующие документы, и без того минимальные, в последущем, вплоть до периода после капитулиции фашистской Германии, систематически уничтожались (с. 55). С другой стороны, делается акцент на умелой игре нацистов на традиционно националистических настроениях «средних слоев» (при этом широко используется термин «мелкобуржуазные слои») и их восприимчивости к пропаганде реваншизма. Всячески подчеркивается значение в нацистской пропаганде «национальной идеи» — доминирование в жизни немецкого общества национального вопроса, как следствия первой мировой войны (с. 77). Косвенным подтверждением действенности пропаганды нацистов может служить определенное понимание немецкого реваншизма, проявленное Сталиным. Известно, например, его заявление после начала второй мировой войны, об «общем стремлении» СССР и Германии изменить соотношение сил в Европе3.
Достаточное внимание уделено вопросу о международном аспекте нацистского движения, о влиянии на это движение извне. Выше говорилось о том, что в этом плане пример Советской России не стал подспорьем для антифашистов; напротив, он давал нацистской пропаганде весомые поводы для антикоммунистической пропаганды. Столь же негативной была роль Коминтерна, чьи сектантские директивы из Москвы никак не способствовали созданию в Германии единого антифашистского фронта (с. 343—345)4, тогда как приход к власти фашистов в соседней Италии повысил акции нацистов, придав, по словам Гитлера, «импульс» их движению (с. 52). Говорится в книге и о взаимном тяготении, на почве антисемитизма, американского автомобильного короля Г. Форда и Гитлера (с 61-64,107-108).
Подводя итог иссследованию, автор доказывает, что Гитлер стал рейхсканцлером Германии 30 января 1933 г. только благодаря фактическому перевороту, осуществленному «верхушкой крупного капитала и военщины» (с. 6, 338). Аргументируя, автор пишет, что снижение поддержки нацистов на выборах в рейхстаг между июлем и ноябрем 1932 года (с. 318) и рост забастовочной борьбы (с. 323—324) выявили симптомы «определенного перелома в ходе политической борьбы» в пользу антифашистов (с. 324). И, следовательно, ход событий мог принять, по его мнению, иной характер. Соглашаясь с этим выводом автора, вместе с тем, думается, следует принять во внимание некоторые другие факты и аргументы. В частности тот факт, что нацисты дважды по итогам выборов в рейхстаг оставались самой крупной фракцией; другими словами, нацистская партия имела широкую
165
массовую базу. Кроме того, справедливо и утверждение автора, что в стране преобладал страх перед возможностью гражданской войны (с. 321). Наконец, очевидное большинство населения желало покончить с перманентным внутриполитическим кризисом, обусловленным одновременным давлением на Веймарскую республику с обеих сторон: радикальной части рабочего движения и нацистов вкупе с другими реакциоными силами. Видимо, альтернатива нацистам была упущена ранее.
В книге имеются места, стимулирующие заочный спор с автором. Так, вызывает сомнение, что «одним из главных источников антисемитизма будущего фюрера стали произведения Рихарда Вагнера» (с. 16). Заявляя, что «нацисты видели в терроре средство приобретения популярности» (с. 42), следовало, видимо, оговорить, у каких сил и элементов общества. Ведь сам же автор неоднократно приводит факты, сви
детельствовавшие об обратном — о массовых выступлениях против нацистского террора.
В целом, разумеется, эта книга, полезная во многих отношениях и нужная.
Д.Г. НАДЖАФОВ
Примечания
1.	ТАКЕР Р. Сталин. Путь к власти. 1879-1929. История и личность. М., 1990. См. также: БУЛЛОКА. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть: Сравнительное жизнеописание. В 2 т. М. 1994.
2.	ГИНЦБЕРГ Л.И. На пути в имперскую канцелярию. Германский фашизм рвется к власти. М. 1972.
3.	WEINBERG G.L. The Nazy-Soviet Pacts: A Half-Century Later. — Foreign Affairs. Fall 1989. Vol. 68, №4, p.185.
4.	См. Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М. 1998; Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б) и Коминтерн. 1919—1943. Документы. М. 2004.
Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2002.
Предмет, задачи, перспективы развития. М. РОССПЭН. 2002. 400 с.;
Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2003/2004.
Новые научные направления. М. РОССПЭН. 2004. 464 с.
«Рождение» новой научной дисциплины — достаточно редкое и неординарное явление в сфере современного гуманитарного знания. На рубеже XX—XXI столетий можно отметить, в частности, конституирование таких отраслей научной мысли, как акмеология и соционическая социология1. Публикация рецензируемых сборников, основу которых составили материалы проводимого с 2000 г. в Институте российской истории РАН Е.С. Сенявской (ведущим теоретиком и координатором нового научного направления) «круглого стола» «Военно-историческая антропология» — своего рода «знаковое событие», свидетельствующее о появлении в отечественной науке уникальной дисциплины, позволяющей глубже исследовать сложные, многогранные процессы национального исторического бытия, а главное, — эволюцию как рациональных, так и бессознательно-иррациональных элементов человеческой духовности и телесности на войне в их основных параметрах и взаимодействии. Переход к системному изучению антропологического аспекта истории войн был обусловлен не только необходимостью более пристального и всестороннего изучения данной проблематики, но и процессами, происходящими в отечественной и мировой науке (прежде всего, выдвижением на передний план анализа человеческой личности), а также радикальными
переменами в российском обществе последних десятилетий2.
«Человеческое измерение войны» получило возможность комплексной междисциплинарной репрезентации отечественными специалистами 3. Тем самым, различные исследовательские подходы военной истории (историческая психология, социальная история, история повседневности, и др.), получили качественно иное осмысление4. Именно универсальный теоретико-методологический инструментарий военно-исторической антропологии позволяет ученым работать на этом широком семантическом поле. Систематическая работа в указанном направлении, возможно, даст новый импульс и российской военно-теоретической мысли.
Глобальные угрозы, возникшие перед человечеством на пороге XXI столетия (в первую очередь, проблема терроризма) требуют координации усилий военных и гражданских специалистов. Необходимы фундаментальные научно-практические разработки. Военно-историческая антропология открывает и здесь весьма обнадеживающие перспективы. Исследования «человеческого измерения войны» могут помочь в решении еще двух ключевых, но при этом в известной мере противоположных задач. Первая состоит в хотя бы частичной «реабилитации» субкультуры армии. «Боевой дух, искусство сол
166
дат и их мужество являются неотъемлемой частью капитала человечества, — справедливо отмечал Шарль де Голль. — В любую историческую эпоху они проявляли себя настолько сильно, что могли бы стать ее символами» 5. Отказ не только от негативных, но и от позитивных элементов этих традиций неминуемо привел бы к обеднению национального духовного наследия. Вторая задача заключается в необходимости организации гражданского демократического контроля над военной сферой 6. Таким образом, разработка целого комплекса ключевых задач в рамках военно-исторической антропологии это и действенный рычаг формирования исторического сознания россиян, свободного от штампов и стереотипов. Наконец, появление нового направления в отечественной историографии отражает усиление интереса к «антропологическому измерению» войн в мировой гуманитарной мысли7.
Статьи в рецензируемых сборниках чётко подразделяются на семь групп. К первой относятся работы, затрагивающие ключевые теоретические и междисциплинарные проблемы военной антропологии. Е.С. Сенявская, В.В. Серебрянников и А.Г. Караяни подробно рассматривают вопросы, связанные с нынешним состоянием, ближайшими и долгосрочными перспективами философской, социологической, психологической и конкретно-исторической интерпретаций роли человека как субъекта войны. На передний план справедливо выдвигается необходимость углубления междисциплинарных подходов, включая творческое использование идей и принципов школы «Анналов», философской герменевтики и экзистенциализма.
Соглашаясь с подобными оценками, следует отметить также перспективность использования персонализма и интуитивизма. Это позволило бы глубже раскрыть огромную и все еще малоизученную роль подсознательного начала в психологии и поведении человека на войне, а также выявить идейно-содержательную и типологическую близость, либо различие российских военно-антропологических изысканий с достижениями зарубежной философско-культурологической, психологической и исторической мысли. Ключевое значение имеет и креативное освоение системы новых инструментальных средств — категорий, подходов, знаковых структур — в триаде «Мышление — Рефлексия — Понимание». Особую семантическую функцию приобретает инновационный деятельностно-аксиологический подход к историческому источнику. Один из наиболее перспективных подходов В.В. Налимова и заключающийся в реконструировании целого ряда жизненных «смыслов», скрытых в архетипах сознания и актуализирующих —
в стрессовых ситуациях боевой обстановки — измененные состояния психики 8. Анализ этих «смыслов» с позиции военно-исторической антропологии, возможно, позволит вплотную подойти и к решению другой важнейшей проблемы — пониманию истоков различных моделей человеческого поведения на войне, введя тем самым богатейший экзистенциальный фронтовой и прифронтовой опыт в более широкий культурный контекст.
Вторую группу статей представляют исследования, посвященные вопросам психологической подготовки, а также воинским ценностям и традициям разных эпох. Спектр поднимаемых проблем исключительно широк и многообразен: обычаи войны и мотивация воинского поведения Древнего Рима и эпохи средневековья (В.Н. Токмаков, О.В. Сидорович, А.В. Махлаюк, И.Е. Ермолова, О.В. Дуров и В.Р. Новоселов), обучение и воспитание воинов армии Арабского халифата (И.В. Журавлев), психологическая регуляция и подготовка воинов в различных исторических и этнокультурных условиях (А.С. Сенявский), боевой дух русской армии XV—XX вв. (В.А. Артамонов, Н.Н. Смолин и В.Л. Кожевин), проповедническая деятельность военного духовенства в русско-японской войне (Л.В. Жукова). Ученые (в основном, историки), вводя в научный оборот новый интереснейший фактический материал, смело используют понятийный аппарат и подходы других гуманитарных дисциплин, особенно психологии и культурологии. Вместе с тем, несмотря на значимость отмеченной тенденции, следует признать, что мы находимся лишь в самом начале долгого и сложного пути по переосмыслению военного бытия. Так, представляется, что в ряде случаев уделяется явно недостаточное внимание иррациональной составляющей и воинского воспитания 9, и боевого поведения комбатанта. Раскрытие многообразного и противоречивого характера войны возможно лишь на пути синтетического анализа ее рациональных и иррациональных основ.
Третью группу работ составляют труды, рассматривающие исторический и культурологический аспекты армейской элиты России, а также социально-психологические проблемы военной иерархии в целом. Поднимаемый в них комплекс вопросов охватывает историю императорских кадетских корпусов Российской империи конца XVIII — начала XX вв. (Н.Н. Дурова, Е.А. Комаровский), неформальные традиции отечественной военной школы рубежа XIX — XX столетий (В.Л. Кожевин), социальную психологию русско-го офицерства периода первой мировой войны (И.А. Копылов) и американских офицеров времен Вьетнамской войны (С.Н. Щеголихина) и другие темы. Необходимо особо отметить со
167
держательную работу С.В. Волкова «Русское офицерство как историко-культурный феномен», раскрывающую эволюцию основы российской государственности первой половины XVIII — начала XX вв. — офицерского корпуса, истребленного и распыленного после 1917 года.
К четвертой группе относятся работы, в которых поднимаются ключевые вопросы истории мировых войн и их воздействия на сознание участников и современников. Здесь выделяются работы А.Б. Асташова об анализе психопатологического состояния русской армии в первую мировую войну и О.С. Поршневой о ментальном облике и социальном поведении солдат русской армии в 1914 — феврале 1917 года. В этих статьях, основанных на разнообразных архивных и опубликованных источниках, нашли отражение такие проблемы, как культурный шок, пережитый солдатами первой мировой войны, травмопсихо-неврозы военного времени, эволюция настроений фронтовиков, и др. Все это позволяет нам иначе, сквозь призму накопленного в XX веке трагического опыта, увидеть и оценить специфику первого глобального военного конфликта прошлого столетия, включая выработку новых психологических и нравственных установок солдат в отношении насилия. Отметим также работы Л.Н. Пушкарева, проанализировавшего ряд источников о менталитете участников Великой Отечественной войны, и А.В. Голубева, рассмотревшего восприятие советским обществом 1941—1945 гг. антигитлеровской коалиции.
В ряде изысканий поднимаются вопросы восприятия второй мировой войны представителями гражданского населения. Исследователи затрагивают острые, до сих пор «незаживающие», проблемы индивидуальной и коллективной исторической памяти о трагических событиях тех лет: статьи Л.Н. Юсуповой (о военном детстве в памяти поколения, пережившего оккупацию в Карелии), Г.Г. Гринченко (память о принудительном труде в нацистской Германии) и др.
Следующую большую группу составляют исследования, посвященные психологии взаимо-восприятия и взаимодействия военных противников. Основное внимание при этом уделяется формированию «образа врага» на материалах византийских и арабских историков (Я.Л. Радом-ский), американо-мексиканской (К.В. Миньяр-Бе-лоручев), русско-японской (Л.В. Жукова), первой мировой (И.В. Купцова) и Великой Отечественной (Ф.Б. Дроздов) войн. Обращает на себя внимание исследование В.Н. Земцова о воздействии русской кампании 1812 г. на базовые представления и чувства западноевропейцев. С.Н. Базанов пишет о братании солдат в ходе первой мировой войны. К данным исследованиям примыкают труды о психологии военного искусства
и боевых действий, среди которых выделяется работа М.Ю. Мягкова, рассматривающая основные элементы психологии немецкого солдата на начальном этапе войны с СССР
Шестая группа работ —это исследования, в которых проводится анализ социальных и психологических аспектов проблем выхода из войны, особенно остро вставших перед человечеством в XX в. и в настоящее время. Выделяется статья Е.С. Сенявской «Потерянное поколение»: литературное клише и социально-психологические реалии». Вопросам социально-психологической реадаптации участников боевых действий посвящена во многом новаторская работа А.Г Караяни.
И, наконец, последнюю, седьмую группу исследований составляют статьи, анализирующие отдельные аспекты в рамках гендерного подхода в военной антропологии (труды Ю.Н. Ивановой, С.Л. Рыкова и З.П. Вашуриной).
Таким образом, работы, представленные в рецензируемых сборниках, отражают практически все направления исследований, присущие сегодня российской военно-исторической антропологии. Круг вопросов, поднимаемых в них, далеко выходит за пределы собственно военной истории в традиционном ее понимании, и вместе с тем вводят читателя в огромный, противоречивый, во многом трагический, и одновременно загадочно-притягательный мир человеческого духа на войне. При этом большинство исследователей явно отдает предпочтение цивилизационной аналитической парадигме.
Представляется, что материалы в рецензируемых сборниках, позволяют лучше понять и противоречивую природу нашей национальной культуры, конкретно российской военной культуры. Анализ специфического военно-антропологического измерения бытия позволяет иначе — углубленно «стереоскопичнее» — увидеть и оценить многие явления национальной истории, включая онтологические и метафизические пласты отечественного духовного культурного пространства, а также скрытые от нас мотивы как поведенческой логики человека в условиях войны, так и его подсознательной сферы. Все это дает возможность полнее уяснить и огромные резервы личности в экстремальных боевых условиях, и роль отдельных социальных и профессиональных групп на войне, и ее разрушительное воздействие на человека, и, наконец, истоки и смысл гуманизма, эмпатии и толерантности, качеств, духовно-нравственные ресурсы которых приобретают сегодня особую значимость для мировой цивилизации. Вместе с тем, целенаправленная аналитическая работа по изучению человеческой составляющей войн и вооруженных конфликтов оказывает мощное воз
168
действие и на самого исследователя, прежде всего, на его мировоззренческие ориентиры. Аналитик неизбежно выходит за границы своей научной проблематики, приобщаясь — через «светлые» и «темные» стороны изначально дихотомичной военной действительности — к экзистенциальным ценностям человеческого бытия, а через герменевтическое приближение текста к себе — к базисной аксиологической сущности и собственной личности, и лиц ближайшего окружения.
С.А. КОЗЛОВ
Примечания
1.	См. напр.: ДЕРКАЧ А.А. Методолого-прикладные основы акмеологических исследований. М. 2000; АНТОШКИН В.Н. Соционическая социология как новая отрасль социального знания.—Социальногуманитарные знания. 2003, № 6.
2.	Подробнее см.: СЕНЯВСКАЯ Е.С. Военно-историческая антропология — новая отрасль исторической науки. — Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2002. См. также: ЗАСЛАВСКАЯ Т.И. Со-циетальная трансформация российского общества: Деятельностно-структурная концепция. М. 2002.
3.	СЕНЯВСКАЯ Е.С. Ук. соч., с. 7-11, и др.; КОЖЕ-ВИН В.Л. К вопросу о предмете военно-исторической антропологии. — Катанаевские чтения. Материалы Пятой всероссийской научно-практической
конференции (Омск, 17—18 апреля 2003 г.). Омск. 2003, с. 3-5.
4.	См.: СЕНЯВСКАЯ Е.С. Ук. соч., с. 8—10; Антропологическая история: подходы и проблемы: Материалы росссийско-французского семинара. Ч. 1— 2. М. 2000; ЗВЕРЕВА Г.И. Роль познавательных «поворотов» второй половины XX века в современных российских исследованиях культуры. — Выбор метода: изучение культуры в России 1990-х годов. М. 2001, с. 11-20.
5.	ГОЛЛЬ Ш. ДЕ. На острие шпаги. — За профессиональную армию. Идеи Шарля де Голля и их развитие в XX веке. Российский военный сборник. Вып. 14. М. 1998, с. 19.
6.	См. напр.: Военно-гражданские отношения в демократическом обществе. М.1998.
7.	См. напр.: Der Krieg des kleinen Mannes. Eine Militargeschichte von unten. Freiburg, 1992; Kriegserfahrungen. Studien zur Sozial und mentalitatgeschichte des Ersten Weltkrieges. Essen, 1997; см. также: СЕНЯВСКАЯ Е.С. Ук. соч, с. 7.
8.	НАЛИМОВ В.В. В поисках иных смыслов. М. 1993, и др.
9.	Именно иррационалистический подход с ориентацией на практическую применимость и жизнеспособность идей во многом обусловил успехи не только философских систем, но и ряда боевых искусств Востока. По мнению некоторых исследователей, именно отказ от объектной абстракции послужил основной причиной того, что Восток не породил техногенной цивилизации.
А.Г. БОРЗЕНКОВ. Молодежь и политика: возможности и пределы студенческой самодеятельности на востоке России (1961—1991 гг.). В 2 ч. Новосибирский государственный университет. Новосибирск. Ч. 1. 2002. 243 с.; ч. 2. 2003. 246 с. + Документальный сб., илл. 2003, 204 с.
Комплексное исследование кандидата исторических наук, доцента Новосибирского университета А.Г. Борзенкова отражает идейный и социально-экономический кризис молодого поколения. Появившиеся в связи с этим проблемы актуализировали молодежную тему в современной истории России.
Автор использовал документы партийных и комсомольских организаций, молодежных формирований, административных органов вузов и научных учреждений, извлеченные из более чем сорока архивов, периодику, в том числе и «неформальную» прессу, а также социологические мини-обследования, проведенные самим автором. Существенную роль сыграли воспоминания, письма, интервью с инициаторами и активистами молодежных движений.
Значительную ценность представляют архивные материалы органов государственной безопасности. Во многих случаях последние отслеживали общественно-политическую активность молодежных лидеров, тяготевших к фронде или даже оппозиции. Автор испытывал большую трудность в этом отношении, поскольку практически все архивы этих органов на востоке России закрыты для исследователей, изучающих последние десятилетия советского общества. Тем не менее, ему удалось найти в делах партийных и других организаций часть документов, изучение которых позволило выявить интересные факты молодежного нонконформизма. К тому же автор сам был в гуще описываемых событий и лично знаком со многими активистами того времени.
169
В работе намечен ряд направлений в развитии молодежных инициатив и механизмов неформального творчества. Борзенков приходит к выводу, что в последние три десятилетия существования Советского государства, «несмотря на все издержки, связанные с деятельностью партократии и бюрократии, произошла существенная гуманизация общества и его демократизация на местном уровне, наблюдалось серьезное наращивание творческого и общественно-политического потенциала молодого поколения» (ч. 1, с. 4).
Автор последовательно рассматривает условия и факторы высокой неформальной общественно-политической активности больших групп юношей и девушек Сибири, Урала и Дальнего Востока на закате советской эпохи. «Утверждение сталинизма в нашей стране сыграло негативную роль в области роста активности молодежи, особенно ее самодеятельных форм. «Оттепель» способствовала преодолению деформаций сталинизма и оказала освежающее воздействие на самодеятельные искания юношей и девушек» (ч. 1, с. 20).
Особое внимание уделяется роли студентов в зарождении и развитии нетрадиционных форм молодежной самодеятельности в политической сфере. В первой части книги освещаются такие инициативы, как маевочные начинания, движение политической песни, непрофессиональный полипеатр. Для удобства анализа автор сформулировал ключевые дефиниции (см. специальное приложение, с. 209—211), им предложена типология молодежного общественно-политического лидерства. Во второй части анализируется участие молодежи в самодеятельных начинаниях, представленных в числе прочего и политизированным изобразительным искусством и стенной печатью, идеологическими дискуссиями и аналитическими изысканиями, носящим политический характер литературным творчеством.
Выясняются причины кризиса молодежной самодеятельности, и особенно в сфере политической сатиры. «В конце «перестройки» советское общество попало в глубокий идеологический и моральный кризис из-за того, что его базовые ценности оказались дискредитированы и подверглись эрозии. Кроме объективных причин большую роль в возникновении этой ситуации сыграл и такой субъективный фактор, как большая популярность ... ряда ... советских сатириков и пародистов, выступавших с резко нигилистических позиций в отношении отечественной истории и советского образа жизни. Все это способствовало тому, что к началу 1990-х годов в сознании миллионов людей произошла странная аберрация. Они поверили, что общество, в
котором они жили, — это абсурдное, иррациональное общество, своеобразный город Глу-пов.... Следствием сдвигов в сознании людей стало дистанцирование значительной части населения от основных государственных институтов» (ч. 1, с. 161).
Автор дает периодизацию самодеятельной аналитической и дискуссионной деятельности молодежи (1961—1968,1969—1986,1987 — начало 1990-х годов). В 1960-е годы были сделаны первые шаги по организации дискуссионных форумов. Во втором периоде, «наряду с самодеятельными молодежными объединениями, действовавшими вполне открыто и публично, нередко возникали нелегальные формирования молодых людей, которые предпочитали разрабатывать свои гуманитарные проекты и проводить дискуссии за закрытыми дверями» (ч. 2, с. 167). В рамках третьего периода «произошла самая настоящая революция в области организации дискуссий». Наибольший интерес представляют исследованнные автором так называемые «гайд-парки» с участием молодых представителей гуманитарной и технической интеллигенции. «С помощью дискуссий участники политизированных неформальных объединений не только преодолевали догмы прошлого, но зачастую подвергали нигилистической критике фундаментальные принципы советского социалистического общества» (ч. 2, с. 167).
Довольно убедительно автор показывает, как молодежная среда переламывала идеологические установки эпохи. «Абсолютное большинство публичных диспутов и дискуссий проводилось под патронажем официальных общественных организаций. Но нередко полемический напор юных спорщиков прорывал рамки заранее составленных сценариев... Наряду с санкционированными диспутами в студенческой среде зачастую возникали спонтанные дискуссии или неофициальные объединения спорщиков. В этом же русле развивалась и основная часть подпольных молодежных формирований, декларировавших оппозиционные цели. К тому же они фактически разрабатывали альтернативные проекты переустройства советского общества...» (ч. 2, с. 166).
«Широкое развитие задолго до «перестройки» молодежных политизированных самодеятельных начинаний и формирований, наличие неординарного спектра нонконформистских настроений среди неортодоксальной части студенчества и интеллигенции способствовали формированию элементов мировоззренческого плюрализма и сегментов гражданского общества к концу «оттепели» и в период «застоя» не только в Москве и Ленинграде, но и в ведущих уральских, сибирских и дальневосточных городах»
170
(ч. 2, с. 172). Росту здесь молодежной активности служили меньшее распространение бюрократизма, стяжательства, коррупции, национализма и других социальных и политических язв (ч. 1, с. 30). Особенно Борзенков выделяет на этом фоне «неформального лидера» — новосибирский Академгородк.
Не все утверждения автора выглядят убедительно. Только ли провал «перестройки» стал причиной заката молодежного движения? А может быть отработавшие свое и уже устаревшие формы общественной самодеятельности (стенгазеты, политтеатры, маевки и т. д.) срочно ждали замены, а патрон — КПСС, который все решал сверху, сам производил последние вздохи? Да и само название книги говорит о пределах студенческой самодеятельности. В экстремальных, рубежных ситуациях количество неструктурных элементов становится уже заметным для общества, происходит их объединение и, в конечном счете, образуется параллельная структура, противостоящая существующей.
Тем, что автор смотрит на молодежное движение не со стороны, а как его участник, объясняется порой надрывный, а иногда и довольно пафосный настрой, с которым описываются все взлеты и падения общественно-политической
самодеятельности молодежи. Возможно, это помешало увидеть основные болезни молодежного движения, такие как начетничество и догматизм.
«Все эти нетрадиционные формы политизированной самодеятельности, — пишет автор, — были обязаны, в основном, энтузиазму и альтруистической энергии не одной сотни неформальных лидеров, являвшихся настоящими пассионариями, поднимавших многих юношей и девушек к самостоятельному творчеству в общественной жизни. К сожалению, большинство этих людей не получили общественного признания ни в советское, ни в постсоветское время и их можно отнести к категории «неизвестных героев». Монография помогает вывести из общественной тени это поколение молодежных лидеров и их почины (ч. 2, с. 173).
Атмосфера 1960—1970-х годов, запечатленная в большом массиве информации, а также представленная еще в отдельном документальном сборнике, содержит фотографии, факсимиле, плакаты и рисунки, посвященные молодежным общественно-политическим инициативам на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке.
Е.А. ДЕГАЛЬЦЕВА
Т.Д. ПАНОВА. Кремлевские усыпальницы. История, судьба, тайна. М. Индрик. 2003. 224 с.+ ил.
Общеизвестно, что в Кремле, в Архангельском соборе располагается усыпальница правителей Руси и России (1340—1730 гг.), а в Успенском — захоронения иерархов Русской православной церкви (1326—1700 гг.). Но детальная история этих двух выдающихся мемориалов еще никогда не была предметом исследования. Интереснейшие некрополи существовали в Спасо-Преображенском соборе одноименного монастыря, в храме Рождества Богородицы, в соборах Чудова и Вознесенского монастырей, у церкви Кирилла Белозерского. А последнее погребение в Кремле относится к 1905 г., когда в приделе церкви Алексия Чудова монастыря захоронили вел. кн. Сергея Александровича, убитого эсером И. Каляевым в 1905 году.
Рецензируемая книга, написанная руководителем археологического отдела музея-заповедника «Московский кремль», доктором исторических наук Т.Д. Пановой впервые в отечественной историографии посвящена кремлевским погребальным комплексам, многие из которых ведут свою историю с XIV столетия. Автор — один из крупнейших специалистов по средневековому
русскому погребальному обряду и крупный знаток древностей Московского Кремля 1. Многие из некрополей не сохранились до наших дней, но Панова с большой тщательностью выяснила их историю по письменным источникам. В работе использован обширный исторический материал, данные новейших архивных и натурных изысканий, что позволило проследить судьбу захоронения русских великих князей и царей, женщин из великокняжеской и царской семьи, высших церковных иерархов и знати. Воссоздан сложный ритуал похорон, развеяны многие легенды, связанные с захоронениями первых лиц русского средневекового государства.
Издание позволяет полно представить все тонкости и детали формирования кремлевских некрополей. Средневековое общество—это общество знака, жеста, символа. Прижизненная иерархия весьма четко сохранялась и после смерти, что превращает средневековые некрополи в ценнейший источник. Например, в Архангельском соборе четко выделяются почетные, престижные для захоронений участки храмового пространства. Это диаконник, где удостои
171
лись погребения Иван Грозный и его сыновья Иван и Федор, в южной половине храма, вдоль южной и западной стены, и «опальные» в северо-западном участке храма.
Работа построена по принципу анализа отдельных объектов. Начинается она с описания некрополей Успенского и Архангельского соборов. Автору удалось выявить массу малоизвестных подробностей. Так, например, первым захоронением в Успенском соборе, где в дальнейшем погребали высших церковных иерархов, явилась могила Юрия Даниловича, умершего в 1325 г., (похоронен в 1326 г. в еще деревянном Дмитровском приделе). Но со временем могила весьма известного князя, который первым в московской династии получил титул «великого», в конце XVI — начале XVII вв., затерялась. Захоронение первого автокефального митрополита Ионы (1461 г.) оказалось отмечено памятным каменным крестом у внешнего северо-западного угла собора. Панова выявила и исправила одну серьезную ошибку. По летописям состав захоронений митрополитов XV—XVI вв. вдоль северо-западного угла Успенского собора был одним, а по надписям начала XX в. (именно их теперь видят посетители) — совсем другим. Истинный состав захоронений прояснился после частичного открытия белокаменной плиты над могилой митрополита Макария (с. 23, рис. 9; с. 24, табл. 1). Выяснилось, что до того путали целых четыре погребения иерархов.
Не менее захватывающим получилось повествование о великокняжеском погосте — храме Архангела Михаила (56 погребений). Современный его интерьер с медными чехлами, закрывающими древние белокаменные надгробия XVII в., оформился в 1906 году. Сами же погребения находятся под уровнем пола в белокаменных гробах. Панова опубликовала ценные для русской истории данные о последних московских Даниловичах. Опубликованы уникальные фотографии гробницы и останков Ивана Грозного (ил. 13— 21). Наиболее важны новые данные химических анализов останков и реинтерпретация старых. Автор предполагает, что Иван IV, боясь отравления, приучал свой организм к ядам, принимая их в микроскопических дозах (с. 69). Обращается внимание и на то, что достоверных подтверждений болезней, связанных с распутным образом жизни, у Ивана IV не обнаружено, как и у его сына Ивана. Состояние организма царевича Ивана и вовсе загадка. Он умер от тяжелой прижизненной травмы, хотя стоял на грани гибели от хронического (в 27 лет!) отравления ртутью, мышьяком и свинцом. Не исключено, что и он готовил себя к возможным покушениям путем отравления. Более определенны выводы относительно смерти Федора Ивановича. Нормы со
держания сильнейшего яда — мышьяка, оказались превышены у него в десять раз. Вывод, по мнению Пановой, однозначен — Федор Иванович был отравлен (с. 71), с чем согласуются и некоторые данные письменных источников. В свою очередь, это заставляет считать виновником его убийства Бориса Годунова и косвенно доказывает реальность злого умысла последнего в отношении царевича Димитрия. Борис Годунов, таким образом, последовательно устранил своих соперников на пути к трону. Неоспоримо доказано, что отравлен был и М.В. Скопин-Шуйский (с. 77).
В кремлевской церкви Рождества Богородицы оказалось погребено в 1399 г. тело дочери Дмитрия Донского Марии, супруги литовского князя Лугвеня Ольгердовича. В Чудовом монастыре в 1378 г. погребается митрополит Алексий, мощи которого после разборки монастырского комплекса в 1929—1947 гг. находились временно в Успенском соборе, а затем переданы в Богоявленский Елоховский собор, где сохраняются и поныне. Здесь же нашли последнее пристанище останки Симеона Бекбулатовича (царь в 1575—1576 гг.), знаменитого поэта и переводчика, педагога и просветителя рубежа XVII—XVIII вв. Кариона Истомина и многие другие.
Наиболее интересная глава посвящена изучению истории и судьбы захоронений Вознесенского собора женского монастыря (его некрополь формировался между 1407—1731 годами). Собор разобрали в 1929 г., но благодаря героическим усилиям музейных работников Кремля уникальные погребения удалось спасти. В процессе исследований выявили около 70 захоронений, белокаменные саркофаги затем вручную вытаскивали из храма и на телегах (ил. 57) перемещали в подвальную палату конца XV в., примыкающую к южной стене Архангельского собора. Так мистическим образом соединились многие разделенные смертью супруги — мужья захоронены в интерьере этого собора, а жены лежат совсем рядом (в пристройке), но значительно ниже. Крупным вкладом Пановой в науку стала организация химических исследований останков цариц и княгинь, а также антропологические реконструкции, выполненные по черепу.
Впервые после М.М. Герасимова мы получили возможность увидеть лицом к лицу столь впечатляющую серию крупных исторических деятелей: Евдокии Дмитриевны (супруги Дмитрия Донского), Софьи Палеолог—второй жены Ивана III, Елены Глинской (второй супруги Василия III), Ирины Годуновой (жены Федора Ивановича). Автор реконструкций — С.А. Никитин.
Удивительно одухотворен скульптурный портрет святой Евдокии Дмитриевны (во иночестве Ефросинии — ил. 41). Властной и искушенной в
172
политических интригах предстает цареградская царевна Софья Палеолог (ил. 43), необычайно красива и женственна Елена Глинская (ил. 47), покорившая своей красотой супруга; сильной, умной и решительной выглядит царица Ирина Годунова (ил. 51). Особо следует отметить блестящее авторское жизнеописание Софьи Палеолог, наиболее полное в историографии (с. 121— 145). Как выяснено, она родила мужу 12 детей. Убедительно продемонстрировано детальное сходство профилей Софьи и ее внука Ивана IV, что важно для окончательного снятия имеющихся сомнений (был ли он сыном Василия III). Разрешен и давний спор о причине смерти Елены Глинской. Результаты анализов (с. 148), проведенных экспертами-криминалистами однозначно свидетельствуют о том, что она была отравлена одним из сильнейших ядов — сулемой (на основе солей ртути). Открылась и еще одна тайна. Обвинения Ивана Грозного по адресу бояр, что они «отравами царицу Анастасию изведо-ша», полностью подтвердились. 26-ти летняя первая жена Ивана IV, родившая ему 6 детей, также погибла от солей ртути (с. 150).
При археологических работах, в процессе обнаружения фундаментов сооружений подворья Кирилло-Белозерского монастыря, археологи Кремля выявили совершенно неизвестную фамильную усыпальницу Шереметевых (5 погребений XVII в.), которой посвящена отдельная глава.
В заключении раскрывается значение кремлевских некрополей для науки. На их основе воссоздаются погребальный обряд для знати и иерархов церкви, формы белокаменных гробов-саркофагов (стоили они весьма дорого для XVII в. 12—15 рублей). Ценнейшим источником являются эпитафии на их крышках. В погребениях сохраняются погребальные одежды (длинные рубахи, саван, плат на голове, в женских погребениях головные уборы — волосники), детали монашеских облачений (параманды, схи
мы), ритуальные сосуды для елея из глины или стекла. Интересно, что ни в одном великокняжеском или царском захоронении не обнаружено нательных крестов.
В приложении опубликованы ценные первоисточники: дневник вскрытия захоронений Вознесенского монастыря в 1929 г., составленные автором списки погребенных в кремлевских усыпальницах, акты исследований останков и пластической реконструкции внешнего вида Софьи Палеолог, идентификации черепа Анастасии Романовой и судебно-химического изучения ее останков.
К сожалению, в ряде случаев подписи к иллюстрациям не соответствуют изображенному (ил. 6, 54—55). Общие планы некрополей (рис. 16, 26, 34, 42, 58, 59) не имеют указателей, кто где погребен. Это снижает возможности восприятия материала. Для этого необходимо обращение к другой книге автора2.
В целом книга Пановой, вводящая в научный оборот значительное количество твердо установленных фактов, — ценное исследование для всех, занимающихся историей русского средневековья. Написанная в жанре увлекательного рассказа, она вызовет большой интерес и у массового читателя.
А. БОГУСЛАВСКИЙ
Примечания
1. ПАНОВА Т.Д. Городской погребальный обряд средневековой Руси (XI—XVI вв.). Автореф. канд. дисс.
М. 1990; ее же. Клады Кремля. М. 1996; Историческая и социальная топография Московского Кремля в середине XII — первой трети XVI в. (опыт комплексного исследования). К проблеме формирования территории древнерусского города. Автореф. докт. дисс. М. 2003.
2. ПАНОВА Т.Д. Некрополи Московского кремля. 2-е изд., испр. идоп. М.2003.
Р. HOLQUIST. Making War, Forging Revolution. Russia’s Continuum of Crisis, 1914—1921. Harvard University Press. Cambridge, Lnd. 2002. 360 p.
П. ХОЛКВИСТ. Ведя войну, выковывая революцию. Непрерывность кризисов 1914—1921 гг. в России
Зарубежная историография русской революции и гражданской войны пополнилась новым исследованием американского ученого, преподавателя университета Корнелл Питера Холквиста, известного своими работами по истории донского казачества периода гражданской войны.
Монография, являющаяся результатом многолетней работы, основана на весьма обширной Источниковой базе, основу которой составляют документы семи российских (ГА РФ, РГИА, РГВИА, РГВА, РГАСПИ, ГАРО, ЦДНИРО) и четырех зарубежных (Гуверовского — Стенфордс
173
кого университета, Бахметьевского—Колумбийского университета, университетов Корнелл и Беркли) архивов. Широко использованы документы личного происхождения и материалы периодической печати. Основу подхода автора, во многом отличающегося от принятого в нашей научной традиции, составляет понимание неразрывной связи революционных событий и последовавшего за ними гражданского противостояния. Он рассматривает историю России как до, так и после 1917 г., как единый, неразрывный процесс. Гражданскую войну Холквист предлагает рассматривать не как единое событие, а как серию локальных конфликтов, с чем согласиться нельзя. При этом автор в отношении событий 1917—1922 годов постоянно использует оба термина: «гражданская война» и «гражданские войны».
Свою книгу он характеризует как политическую историю социальных движений, в первую очередь, донского казачества. Автор четко определяет направление своего исследования. Основное внимание он сосредоточивает на трех проблемах: государственное управление продовольственным снабжением, использование государством насилия в политических целях и надзор государства за населением. Изучает он и процесс политизации сельского населения, вынося за рамки исследования население городов и промышленных центров.
Все движения периода русской революции, по мнению Холквиста, проистекали из опыта участия страны в первой мировой войне, причем только глубинное исследование локальных событий (в данном случае, в Области войска Донского) позволяет ответить на интересующие его вопросы, а также понять взаимодействие государственной политики и местной практики. Выбор Дона Холквист объясняет тем, что эта область являлась одним из общероссийских лидеров по производству зерна (8% всего урожая пшеницы), что повышало ее значение в продовольственном снабжении, была населена казаками, которых современники прочили в главную движущую силу революции и, наконец, в годы гражданской войны контролировалась различными силами, что позволяет провести сравнительный анализ политики белых и красных в этом регионе.
Изучение истории казачества начала XX в. неотделимо от анализа внутрисословных противоречий и взаимоотношений казаков и неказачьего населения (коренных крестьян и иногородних), прежде всего, по вопросу о земле. По мнению автора, споры между этими социальными группами порождались как малоземельем крестьян, так и типом поземельных отношений (традиционных поместных или рыночных).
Как полагает Холквист, российские кризисы, вынесенные им в название книги, начались еще в довоенный период и были обусловлены поляризацией общества и партийной борьбой. Период 1914—1921 гг. автор считает единым общеевропейским кризисом. События первой мировой войны он рассматривает сквозь призму взаимодействия власти и общества в чрезвычайных условиях, анализирует продовольственную проблему 1916 г. и обстоятельства введения правительством твердых цен на зерно, причем продовольственный вопрос приравнивает по своей значимости к вопросу мобилизации на фронт.
Казачество, являющееся объектом изучения Холквиста, к началу XX в. также находилось в глубоком кризисе, первые признаки которого ярко проявились еще в годы Первой русской революции, когда начала набирать обороты политизация казачьей массы, обострились взаимоотношения простых казаков и казачьей аристократии, а также впервые заявили о себе сторонники вольного казачества, стремившиеся возродить вольницу XVI—XVII веков. Даже в 1917 г. казаки продолжали считаться оплотом самодержавия, однако оказались настроены не менее революционно, чем представители других сословий.
Идентификация Дона как казачьей территории предопределила его развитие в революционный период. Революционные события, по мнению автора, повлекли за собой рост казачьего шовинизма на Дону. Было выдвинуто требование возвращения казакам их исконных свобод. Холквист подчеркивает, что казачество не было единым ни до 1917 г, ни, тем более, после. 1917 г. принес обострение конфликта казачьего и неказачьего населения. В Донской области с разделением власти на казачью и неказачью началось формирование двух различных и, во многом, враждебных социальных движений, позднее вставших на путь вооруженной борьбы друг с другом. Разные политические силы стремились использовать казаков в своих интересах, пытаясь заигрывать с ними. Казачество, как свою основную базу, рассматривали, в частности, традиционно популярные на Дону кадеты. Разногласия носили не только социальный, но и территориальный характер. Прежде всего, речь идет о противоречиях Верхнего (радикалы) и Нижнего (консерваторы) Дона.
Приступая к изучению особенностей гражданской войны в регионе, Холквист отмечает важную роль офицеров как организаторов сопротивления большевикам на начальном этапе гражданского противостояния. По его мнению, казаки первоначально были враждебно настроены по отношению к своим офицерам, но позднее осознали невозможность борьбы с боль
174
шевиками без квалифицированных командных кадров. Первопричиной вооруженного выступления казачества против красных автор считает слухи о мародерстве отрядов Красной гвардии в начале 1918 г., то есть не сам террор, а «великий страх» перед ним. «Великий страх» в казачьей среде сочетался с ненавистью казаков к неказачьему населению. Такой же страх испытывало и последнее. Таким образом, заключает автор, социальная мобилизация одновременно происходила с обеих сторон. Здесь можно не согласиться с американским ученым, поскольку начальный период гражданской войны в казачьих регионах был отмечен целым рядом актов террора со стороны большевиков, так что слухи, о которых упоминает Холквист, являлись, в значительной степени, обоснованными. Как в данном случае, так и в дальнейшем Холквист принижает значение красного террора на Дону, усматривая причины гражданской войны в некоем «коллективном бессознательном». Идеология большевизма, по Холквисту, оправдывала насилие, которое получало некий очищающий смысл. Цели белого террора, хотя и не достигшего таких масштабов, были гораздо менее понятны населению.
Холквист справедливо отмечает, что в этот период политическая приверженность часто определяла и социальную идентичность (например, принятие антибольшевистски настроенных
крестьян, то есть представителей неказачьего населения, в казаки). Следует отметить, что схожие процессы, хотя и со своими особенностями, происходили в остальных казачьих регионах. Работа Холквиста содержит ценные наблюдения не только применительно к Дону и будет полезна исследователям, изучающим другие казачьи войска. Свое исследование Холквист заканчивает периодом нэпа на Дону, когда мобилизация и насилие, как он считает, были свернуты лишь внешне.
К сожалению, в монографии не учтены некоторые отечественные исследования последних лет по рассматриваемым проблемам, в частности, работы Я.А. Бутакова и Л.А. Молчанова 1. Это практически не снижает значимости работы американского ученого, предлагающего новый, во многом дискуссионный, но при этом аргументированный взгляд на историю казачества периода революционных потрясений.
А.В. ГАНИН
Примечания
1. БУТАКОВ Я.А. Белое движение на юге России: концепция и практика государственного строительства (конец 1917 — начало 1920 г.). М. 2000; МОЛЧАНОВ Л.А. Газетный мир антибольшевистской России (октябрь 1917-1920 г.). М. 2001.