ISSN 0042-8779
вопросы
ИСТОРИИ
9
2!)!)5
ВОПРОСЫ ИСТОРИИ
СОДЕРЖАНИЕ
ПОЛИТИЧЕСКИЙ АРХИВ XX ВЕКА
Советская интеллигенция, Лубянка и Старая площадь в 1960-х — 1980-х годах. Публикацию подготовил
А.В. Новиков. Предисловие Ю.В. Аксютина.	3
СТАТЬИ
А.И. Шепарнёва — Крымская война в освещении западников........................... 27
В.А. Зубачевский — Политика советской России на востоке Центральной Европы в 1923 году (по архивным документам)................... 40
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
А.В. Ганин—Александр Ильич Дутов............ 56
СООБЩЕНИЯ
Н.П. Таньшина — Польский вопрос и российско-французские отношения (1830—1840 гг.).............. 85
Выходит с 1926 года
ООО РЕДАКЦИЯ ЖУРНАЛА «ВОПРОСЫ ИСТОРИИ» МОСКВА
В.Н. Савченко — Восточная Галиция: проблемы национально-территориального и политического размежевания (1914—1923гг.).................... 95
ИСТОРИКИ О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ
Дневники академика М.В. Нечкиной........... 108
ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ
А.А. Слезин — Воинствующий атеизм в СССР во второй половине 1920-х годов................ 129
В.Л. Кожевин — Деятельность Союза офицеров армии и флота (май—август 1917 г.)......... 137
В.А. Большаков — Древнеегипетские царицы и их религиозно-политическая роль............... 143
ИСТОРИОГРАФИЯ
М.А. Вылцан, В.А. Емец, И.Н. Слепнев — Творческий путь Виктора Петровича Данилова.......... 150
Ю.Ф. Овченко — З.И. Перегудова. Политический сыск России. 1880—1917 гг..................... 163
А. Кан — В. Руге. Берлин — Москва — Сосьва. Маршруты эмиграции............................. 165
В.К. Поддубный —Н.В. Малыгина. Российско-эфиопские дипломатические и культурные связи в конце XIX—начале XX века....................... 166
П.П. Черкасов — Я. Этингер. От Холокоста до Беслана 168
О.С. Нагорная — Р. Нахтигаль. Военный плен на Восточном фронте в 1914—1918гг.............. 171
ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ
Я.Г. Солодкин — Еще один Земский собор Московской Руси?.................................... 174
©Журнал «Вопросы истории», 2005
ПОЛИТИЧЕСКИМ АРХИВ XX ВЕКА
Советская интеллигенция, Лубянка и Старая площадь в 1960-х — 1980-х годах
Держа все население в информационной блокаде, избегая давать ему те сведения о жизни страны и мира, которые оно считало для себя невыгодными, высшее советское и партийное руководство тем самым ограничивало в какой-то мере и обратную связь: о том, что на самом деле происходит «внизу», чем живут и дышат массы, оно вынуждено было узнавать из справок, направляемых в ЦК КПСС руководителями региональных партийных организаций, профсоюзов, комсомола и, само собой разумеется, Комитета государственной безопасности СССР.
Считать такого рода документы абсолютно достоверным источником по истории общественных настроений того или иного периода советской истории затруднительно, ибо их содержание часто подвергалось самой разнообразной фильтрации, критериями для которой могли быть и учет господствующих веяний «вверху», и стремление каким-то образом повлиять на них, скорректировать их. В сущности, это были своеобразные доносы, и как таковые они нуждаются в тщательной проверке с помощью других источников.
И первый же вопрос, который напрашивается при ознакомлении с публикуемыми документами, заключается в том, насколько распространены были антипартийные и антисоветские настроения, о которых в них идет речь. Сами авторы этих документов неизменно оговаривались, что круг недовольных узко очерчен, что это или верхи академической молодежи, вообразившие себя новыми научными светилами, или лишь некоторые театральные деятели, амбициозно настроенные и ради поддержания своей славы «новаторов» готовые идти на скандал, не забывая привлечь к нему внимание иностранных журналистов.
Действительно, их было, может показаться, не так уж много. В первую годовщину смерти В.С. Высоцкого у его могилы на Ваганьковском кладбище собралось в 1981 г. около ста его товарищей по работе в театре. Но всего в этот день могилу посетило 14—15 тыс. человек — настоящая демонстрация. Не прошло и 10 лет, как некогда монолитная система начала разваливаться, причем одним из самых слабых швов оказался тот, что соединял правящую партию с интеллигенцией.
История их отношений никогда (за исключением разве времени Великой Отечественной войны) не отличалась взаимным доверием. Именно интеллигенция, а не буржуазия, как до сих пор почему-то продолжают считать многие наши историки, попыталась оказать сопротивление «диктатуре пролетариата» — как активное, в лице юнкеров и немногих офицеров, взявших
3
ся за оружие, так и пассивное, в лице служащих государственных и общественных учреждений, учителей и врачей, отказавшихся иметь дело с «захватчиками власти».
Ныне становятся известными все новые факты, дающие возможность лучше понять все последующие 70 с лишним лет отношений между коммунистами, считавшими себя авангардом самого революционного класса и полагавшими, что лучше них никто не может постигнуть смысл исторического развития, и той своеобразной социальной группой, которая считала себя «мозгом нации». Этот «авангард», постоянно занятый мобилизацией масс на решение прежде всего военно-стратегических задач, видел, что глобальное противостояние с Западом во всех буквально областях (прежде всего военной, но и в социально-экономической и культурной сферах) невозможно без надлежащего уровня науки. Было официально провозглашено, что именно достижения науки и техники, соединенные с преимуществами социализма, позволят победить капитализм во всемирном масштабе.
В мирных условиях система теряла свою эффективность оттого, что если не исчез полностью, то уходил на периферию сознания прежний страх перед властью у интеллигенции, в ней возрождался исконно присущий ей дух критичности, а народные низы со все большим сознанием собственных интересов пытались разобраться, где же правда: в официальной пропаганде или в разговорах людей, выглядевших в их глазах знающими не меньше, а порой и больше, чем чиновники и бюрократы.
Публикуемые документы из Российского государственного архива новейшей истории раскрывают эту сторону взаимоотношений власти и общества. Публикацию подготовил А.В. Новиков. Предисловие Ю.В. Аксютина.
№ 1. Информация председателя КГБ СССР В.Е. Семичастного
№ 2737-с	11 декабря 1965 года
Секретно
ЦК КПСС
Докладываю, что на протяжении 1964—1965 гг. органами государственной безопасности был раскрыт ряд антисоветских групп, в той или иной форме проводивших подрывную работу против советского социалистического строя, политики КПСС, участники некоторых групп пытались даже пропагандировать идеи реставрации капитализма в нашей стране.
За проведение антисоветской националистической работы на Украине арестовано более 20 человек. Как выясняется в ходе следствия, их взгляды, а также распространяемые ими документы антисоветского, националистического содержания в различной степени были известны весьма широкому кругу интеллигенции (свыше 1000 человек).
Отмечается некоторая активизация националистических элементов и в других союзных республиках.
Раскрытая антисоветская группа в Ленинграде, состоявшая из молодых научных работников, изготовила программный документ, на базе которого ее участники, наряду с антисоветской пропагандой, пытались привлекать себе сообщников. Документ этот получил достаточно широкое распространение: с его содержанием в различных городах страны знакомилось свыше 150 человек.
В сентябре с.г. в Москве были арестованы авторы литературных антисоветских произведений СИНЯВСКИЙ и ДАНИЭЛЬ, которые на протяжении ряда лет по нелегальному каналу переправляли свои «труды» за границу, где они издавались и активно использовались в антикоммунистической пропаганде, в компрометации в глазах общественности советской действительности.
Аксютин Юрий Васильевич — доктор исторических наук, профессор; Новиков Анатолий Владимирович — историк-архивист.
4
Следует отметить также, что в течение последних месяцев 1965 г. зафиксирован целый ряд антисоветских проявлений в форме распространения листовок, различного рода надписей враждебного содержания, открытых политически вредных выступлений. Дело иногда доходит до того, как это было, например, в Москве, когда некоторые лица из числа молодежи прибегают к распространению так называемых «гражданских обращений» и группами выходят с демагогическими лозунгами на площади. Формально в этих действиях нет состава преступления, но если решительно не пресечь эти выходки, может возникнуть ситуация, когда придется прибегнуть к уголовным преследованиям, что вряд ли оправданно. Большинство участников раскрытых антисоветских групп было профилактировано, а некоторые привлечены к уголовной ответственности.
Нельзя сказать, что конкретные антисоветские и политически вредные проявления свидетельствуют о росте в стране недовольства существующим строем или о серьезных намерениях создания организованного антисоветского подполья. Об этом не может быть и речи. Однако анализ этих проявлений и причин некоторого оживления антисоветской деятельности отдельных лиц указывает на то, что, наряду с влиянием буржуазной идеологии на политически неустойчивых лиц, систематическим подогреванием националистических настроений со стороны китайских раскольников, мы нередко сталкиваемся с потерей политической бдительности, революционной боевитости, классового чутья, а то и просто политической распущенностью среди некоторой части интеллигенции и прежде всего творческой. Представляется, что это последнее обстоятельство заслуживает самого пристального внимания, так как принимает достаточно распространенный характер и вовлекает, сбивая с правильного пути, в нигилизм, фрондерство, атмосферу аполитичности значительную часть интеллигенции и вузовской молодежи, особенно в крупных городах страны. У некоторой части молодежи появилось равнодушие, безразличное отношение к социальным и политическим проблемам, к революционному прошлому нашего народа.
Критиканство под флагом борьбы с культом личности, опорочивание основ социалистического строя, огульное высмеивание наших недостатков является, по существу, основной тематикой многих произведений литературы и искусства. Складывается впечатление, что для публикации или постановки произведений в некоторых издательствах, театрах и студиях в настоящее время обязательным условием является наличие в них выпадов против нашей действительности. Не случайно поэтому в репертуарах театров и киностудий часто стали появляться пьесы и картины, которые вызывают ажиотаж обывателей, всегда спешащих увидеть «скандальный» спектакль или фильм, в которых представители государственного аппарата, да и сам аппарат изображаются как мрачная стена, стоящая на пути всего нового, передового. Такие спектакли и кинокартины серьезно влияют на подрыв авторитета власти.
В московском Театре драмы и комедии на Таганке, где художественным руководителем является член КПСС ЛЮБИМОВ, накануне 48-й годовщины Октября вышла премьера «Павшие и живые», посвященная творчеству советских поэтов, павших на фронтах Великой Отечественной войны, и в известной мере советской фронтовой поэзии вообще. Спектакль этот готовился около года, имел несколько просмотров, после которых его постановщики вносили бесконечные поправки. Они сводились вначале к тому, что, наряду с еврейскими поэтами-фронтовиками, были показаны и русские участники войны, затем возникал вопрос о смягчении некоторых сцен в политическом плане, в частности сцены, рассказывающей о поэте БАГРИЦКОМ — сыне Эдуарда БАГРИЦКОГО. Этот эпизод, с одной стороны, показывал БАГРИЦКОГО на фронте, а с другой — его мать в лагерях. Подтекст сцены невольно ставил вопрос, что защищает БАГРИЦКИЙ на фронте?
Подобными изъянами грешат и некоторые другие сцены спектакля. Вызывает удивление появление в этом спектакле имени поэта ПАСТЕРНА
5
КА. Как известно, он не пал на фронте и не относится к числу оставшихся в живых поэтов-фронтовиков. Однако в спектакле долго старались сохранить сцену, сделанную весьма помпезно, и уход его со сцены пытались сопроводить символикой вечного огня.
Следует заметить, что в течение года, пока этот спектакль был выпущен, с ним в ходе так называемых «предварительных просмотров» ознакомилось большое количество зрителей.
В театре имени Ленинского комсомола идет спектакль драматурга РОД-ЗИНСКОГО [так в тексте. — Ред.] «Снимается кино». Это двусмысленная вещь, полная намеков и иносказаний о том, с какими трудностями сталкивается творческий работник в наших условиях, и, по существу, смыкается с идеями, охотно пропагандируемыми на Западе, об отсутствии творческих свобод в Советском Союзе, о необходимости борьбы за них. При этом отсутствие якобы «свободы» увязывается с требованием партийности в искусстве.
В некоторых современных произведениях протаскивается мысль о том, что партийность является оковами для советских творческих работников, что тезис о социалистическом реализме должен быть снят с повестки дня. Об этом, по существу, говорится и открыто. Достаточно вспомнить хотя бы выступление поэта ЕВТУШЕНКО в Колонном зале на вечере, посвященном памяти ЕСЕНИНА.
Ряд пьес, идущих на сценах московских театров, таких как пьеса ЗОРИНА «Дион» в Театре им. Вахтангова, «Голый король» ШВАРЦА в Театре «Современник», «Трехгрошевая опера» БРЕХТА в Театре им. Моссовета и некоторые другие, ставит своей целью перенести события прошлого на нашу современность и в аллегорической форме высмеять советскую действительность.
Опасность этих произведений состоит не только в том, что они иронизируют по поводу советской действительности, но и в том, что они делают это через аллегорию, как бы доказывая невозможность сказать правду или критиковать недостатки открыто.
Аналогичное положение наблюдается и в кино. На студии «Мосфильм», например, недавно сделан фильм «33». Это ничто иное, как изображение советского «города Глупова». По существу в этом фильме высмеивается местная советская администрация, рисуется патриархальный уклад жизни, фарс, присущий всем руководящим сферам от района до столицы, ложь, в которую все верят. Налицо попытка, по существу, опорочить все, вплоть до полета космонавтов. И вообще трудно представить после просмотра этого фильма, что же сделано в Советском Союзе за годы Советской власти, кроме показной мишуры и блеска столицы.
«Ленфильмом» сделан фильм «Друзья и годы». Он охватывает этап в жизни нашей страны с 1934 по 1960 год. На протяжении 26 лет изображается привольная, обеспеченная жизнь карьеристов, проходимцев и жуликов и мучения честных советских граждан. На этой же студии снят фильм «Иду на грозу», в принципе не вызывающий больших сомнений, но опять-таки порочно изображающий отдельные стороны нашей жизни.
Моральная неустойчивость отдельных советских людей стала весьма желательной темой некоторых работников кино и театров. Фильм «Иду на грозу» этому отвечает, хотя бы одной стороной: все женщины, изображаемые в фильме, распущенные люди, стоящие на грани проституции. Театр им. Ленинского комсомола, призванный воспитывать здоровое начало в своем молодом современнике, решил почему-то заняться детальным изучением причин и следствий неудачно сложившихся судеб, разбитой любви, разрушающихся семей. За первым спектаклем «До свидания, мальчики!» появились в том же плане «104 страницы про любовь», «Мой бедный Марат», «В день свадьбы», «Снимается кино». Из спектакля в спектакль, из сцены в сцену начали кочевать инфантильные мальчики и девочки, плюющие через губу на все происходящее вокруг них, зато не по возрасту пристально изучающие проблему взаимоотношения полов. Герои и героини указанных спектаклей
6
соблазнительны внешне, но бедны духовно и интеллектуально и насквозь пропитаны мещанским духом.
С известными изъянами вышли на экран и фильмы «Лебедев против Лебедева», «Обыкновенный фашизм».
Вызывает серьезные возражения разноречивое изображение на экране и в театре образа В.И. ЛЕНИНА. В фильме «На одной планете», где роль ЛЕНИНА исполняет артист СМОКТУНОВСКИЙ, ЛЕНИН выглядит весьма необычно: здесь нет ЛЕНИНА-революционера, есть усталый интеллигент, с трудом решающий и проводящий линию заключения Брестского мира. Фильм заканчивается весьма странной фразой ЛЕНИНА о том, что он мечтает о времени, когда будут говорить агрономы и инженеры и молчать политики. В фильме «Залп Авроры», как отмечают многие советские граждане, в ЛЕНИНЕ, которого исполняет артист КУЗНЕЦОВ, много клоунских черт.
В свое время на одном из диспутов МАЯКОВСКИЙ говорил, что он первым будет бросать тухлые яйца в экран, где будут играть ЛЕНИНА, так как он считал, что ЛЕНИНА нельзя играть, ибо нельзя передать гениальность и революционный пафос вождя революции. После игры ЩУКИНА и ШТРАУХА казалось, что ЛЕНИНА можно играть. Но, безусловно, этим нельзя злоупотреблять. Сейчас ЛЕНИНА играют от кружка самодеятельности до ведущих артистов. Причем артисты, исполняющие образ ЛЕНИНА, играют и другие роли. Сегодня они играют ЛЕНИНА, завтра купца, послезавтра пьяницу. Вместе с тем, о том, как изображается ЛЕНИН, надо серьезно задуматься, так как по этим фильмам о ЛЕНИНЕ будут судить потомки, которые не только его не видели, но и не смогут услышать о нем из уст очевидцев.
После опубликования романа СОЛЖЕНИЦЫНА «Один день Ивана Денисовича», когда был брошен официальный призыв к критическому изображению периода культа личности в литературе, вышло немало произведений на эту тему, в которых с разных сторон подвергались критике те или иные явления в жизни советского общества. Помимо признанных партией вредных последствий культа СТАЛИНА в вопросах попрания основ социалистической законности, некоторые литераторы даже коллективизацию, индустриализацию страны пытаются отнести к ошибочным действиям партии, критикуют роль партии в руководстве всеми отраслями хозяйства в послевоенный период, равно как и в период Великой Отечественной войны, огульно чернят завоевания нашего народа последних лет. Не случайно в ответ на призывы работать над юбилейной октябрьской тематикой эти писатели не видят, что, собственно, можно показать положительного, когда отдельными мазками недобросовестных художников перечеркнута почти сорокалетняя история нашего народа.
Не говоря уже о литературных произведениях на лагерную тематику, таких как «Один день Ивана Денисовича» СОЛЖЕНИЦЫНА, «Барельеф на скале» АЛДАН-СЕМЕНОВА, «Из пережитого» ДЬЯКОВА, «Люди остаются людьми» ПИЛЯРА и другие, много кривотолков среди читателей вносит различного рода мемуарная литература. Вряд ли могут иметь воспитательное значение распри, затеянные советскими военачальниками на страницах печати.
Нельзя умолчать о фактах, когда в отдельных литературных объединениях и клубах нашли себе прибежище антиобщественные элементы, занимающиеся изготовлением идейно порочных или прямо антисоветских произведений, которые с враждебным умыслом по нелегальным каналам передаются за границу. Никогда еще, пожалуй, после белой эмиграции в столь широком масштабе за рубежом не печаталась антисоветская макулатура, причем ее значительную часть составляют «труды», чьи авторы проживают на территории СССР. Некоторые из них превратились по сути дела во внутренних эмигрантов, стали агентами наших идеологических противников.
Недостатки и просчеты в печати, литературе, произведениях искусства широко используются против нас нашими идеологическими противниками.
7
Некоторые представители антисоветских центров за рубежом говорят, что в идеологическом плане они работают против СССР на советском материале, на переводах и компиляциях из литературных источников и произведений искусства, создаваемых внутри страны.
Во всей этой обстановке нетерпимым является равнодушие к подобным явлениям со стороны некоторых руководителей ведомств и учреждений, органов печати, отдельных звеньев партийного аппарата на местах. Примиренчество, нежелание портить отношения или вызвать недоброжелательность со стороны политически заблуждающихся людей, стремление хорошо выглядеть в любых ситуациях приводят к тому, что мы делаем в области идеологии неоправданные уступки, затушевываем явления и процессы, с которыми надо бороться, дабы не вызвать необходимость применения административных мер и нежелательных последствий.
Трудно найти оправдание тому, что мы терпим по сути дела политически вредную линию журнала «Новый мир». Вместе с тем наша реакция на действия редакции «Нового мира» не только притупляет политическую остроту, но и дезориентирует многих творческих работников. Критика журнала «Юность», по существу, никем не учитывается и никто не делает из этого необходимых выводов. Журнал из номера в номер продолжает публиковать сомнительную продукцию, выдавая ее за достижения литературного процесса. Кстати, также не проявляют должной реакции и коммунисты, работающие в театрах, редакциях и в иных идеологических учреждениях, где порой рождаются идейно порочные произведения. Многие произведения советских писателей печатаются в реакционных буржуазных издательствах за рубежом. Однако писатели, среди которых есть и коммунисты, на это никак не реагируют. В этой связи нельзя не упомянуть и статью бывшего главного редактора газеты «Правда» тов. РУМЯНЦЕВА. Статья явно миролюбивая, не вызывающая больших возражений по принципиальным вопросам, но безусловно страдающая некоторыми ошибочными положениями. В частности, она не поднимает тех основных вопросов, которые надо критиковать, затушевывает и пытается подменить тезис партийности литературы тезисом общечеловеческой гуманности и т.д.
Сложившаяся обстановка требует, прежде всего, неуклонного повышения идейного и воспитательного уровня произведений литературы и искусства; принципиальной, прямой и открытой критики идейно невыдержанных, политически вредных произведений, проявлений очернительства; всемерной поддержки творческих работников, которые действительно хотят пропагандировать коммунистические идеалы и работать над идейным укреплением нашего общества.
Наряду с этим следовало бы обратить внимание на повышение активности и боевитости творческих объединений в вопросах борьбы с буржуазной идеологией, на усиление нашей контрпропаганды, направленной на своевременное разоблачение подрывных действий противника на идеологическом фронте.
Председатель Комитета госбезопасности В. Семичастный
РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 462, л. 249-256.
Резолюция: «Ознакомиться по Секретариату». Следуют подписи секретарей ЦК КПСС.
№ 2. Информация секретаря ЦК ВЛКСМ С.П. Павлова
№ 01/295	5 марта 1966 года
Секретно ЦК КПСС
В связи с начавшейся в комсомоле подготовкой к XV съезду ВЛКСМ для выступлений перед молодежью и изучения предложений комсомольского актива ЦК ВЛКСМ направляет в различные районы страны членов ЦК ВЛКСМ, ответственных работников аппарата ЦК комсомола и центральных комсомольских изданий.
8
В Новосибирскую комсомольскую организацию была направлена бригада ответственных работников ЦК ВЛКСМ под руководством тов. Ганичева В.Н. — заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ.
Считаем необходимым информировать ЦК КПСС о наблюдениях, которые привезла бригада из этой командировки.
Члены бригады выступали перед комсомольцами с темами «Задачи и основные направления работы Ленинского комсомола на современном этапе коммунистического строительства», «Решения VIII пленума ЦК ВЛКСМ», «Международное молодежное движение» и др. В частности, такие выступления состоялись в Новосибирском научном центре Сибирского отделения Академии наук СССР.
Вопросы, которые задавали молодые научные сотрудники во время выступлений работников ЦК ВЛКСМ, некоторые их суждения и предложения обусловили необходимость детального изучения настроений ученых СО АН СССР. Для этого члены бригады встречались с широким кругом научной молодежи, видными учеными, участвовали в комсомольских собраниях институтов СО АН СССР, беседовали с партийными и комсомольскими работниками, проанализировали содержание прошедшей в конце минувшего года отчетно-выборной кампании в комсомольских организациях Академгородка, ознакомились с массово-политической работой, которая здесь проводится.
Необходимо отметить, что для многих ученых Академгородка характерны значительная политическая активность, критическое отношение к действительности. Иногда критичность перерастает в отрицательную оценку некоторых сторон общественно-политической жизни нашей страны, деятельности партии, положения дел в ВЛКСМ, причем подчас настроения эти проявляются в резкой форме, открыто, на собраниях.
Критические суждения высказываются прежде всего по следующим проблемам: своевременность и качество политической информации, характер демократических реформ в стране, принципы управления, роль личностей, занимающих ключевые позиции в партии, государстве, общественных организациях, взаимоотношения партийных органов и научных учреждений и т.д. К записке прилагаются примеры некоторых суждений и вопросов сотрудников СО АН СССР.
По мнению работников ЦК ВЛКСМ, оценивая эти настроения, следует учитывать следующие обстоятельства, имеющие, видимо, важное значение.
По степени концентрации ученых Академгородок является в своем роде исключительным районом нашей страны. В 1965 г. здесь работали 14 академиков, 33 члена-корреспондента АН СССР, 85 докторов, 675 кандидатов наук. За 7 лет существования Академгородка здесь защищено 72 докторских и 900 кандидатских диссертаций. Сейчас здесь около 400 аспирантов, 1460 человек сдали кандидатский минимум по философии. Подавляющее большинство ученых молоды по возрасту.
Огромная концентрация ученых, значительная изолированность их от других социальных слоев советского народа не могут не способствовать созданию в Академгородке весьма специфической атмосферы: любое положение в области политики не принимается на веру без убедительных доказательств, может быть подвергнуто анализу и дискутированию. Неудовлетворительная материальная база для организации свободного времени ученых усугубляет роль разного рода «домашних клубов». Ученые, особенно молодые, часто собираются на квартирах, в том числе у ряда крупных деятелей науки. На таких вечерах чаще всего обсуждаются политические проблемы. Это проявляется в том, что некоторые суждения высказываются различными людьми в одинаковой или схожей форме, взгляды некоторых известных ученых повторяются молодежью и т.п.
В Академгородок поступает большой поток информации из-за рубежа. Так, Государственная научно-техническая библиотека, которая обслуживает СО АН СССР, получает зарубежные периодические издания: 3300 названий из капиталистических стран и 620 названий из социалистических, в том чис
9
ле множество общественно-политических изданий. Кроме того, значительное количество зарубежных газет и журналов поступает в Академгородок через розничную продажу и по подписке. На разнообразных научных семинарах систематически реферируются зарубежные издания, в том числа философские и социологические.
Находят своих слушателей в Академгородке и зарубежные радиостанции. При этом нужно иметь в виду, что здесь огромное количество людей владеет иностранными языками (только кандидатский минимум по иностранным языкам сдали около 1200 человек).
Многие ученые СО АН СССР часто выезжают за рубеж. В 1965 г. в научных командировках побывали 132 человека, в туристических поездках — 257 человек. Внушительно и количество иностранцев, приезжающих в Академгородок: в 1965 г. их число достигло 563 человек.
Идеологическая работа, осуществляемая в Академгородке, видимо, не носит достаточно наступательного и систематического характера, порой игнорирует специфику аудитории. В частности, отрицательное значение имеют следующие обстоятельства:
— Руководители области, города, района редко выступают перед учеными, мало информируют их, недостаточно способствуют уяснению ими процессов, происходящих в стране. Есть основания утверждать, что некоторые руководители проявляют робость перед учеными и отказываются выступать в СО АН СССР именно по этой причине. Такая нерешительность еще более характерна для местных комсомольских работников. Это же касается и некоторых ученых. Например, активности чл.-корр. АН СССР т. Аганбегяна, выступившего буквально во всех институтах Академгородка и в Университете, почему-то не противостояла активность, например, чл.-корр. АН СССР т. Пруденского, который мог бы опровергнуть некоторые выводы первого, но т. Пруденский не выступает перед широкой аудиторией.
Некоторые выступления руководящих работников недостаточно гибки, невысоки по своему уровню и иногда вместо пользы приносят вред.
Этим в какой-то мере объясняются заявления вроде: «Руководители боятся встречаться с народом. А Аганбегян не боится. Потому что он знает правду, у него в руках — научные данные».
Иронически было оценено выступление на районной отчетно-выборной партконференции Советского района представителя ОК КПСС председателя облисполкома т. Зверева. Конференция проходила активно, её участники поднимали много острых вопросов. Однако т. Зверев обошел все эти вопросы, посвятив основную часть своей речи положению дел с семенным фондом, с кормами для животноводства, с подготовкой к весенним работам и т.п.
Вызывает озабоченность тот факт, что ряд местных руководителей многократно в различных аудиториях делают заявления вроде: «Академгородок — оплот демагогов», «Они воображают себя патрициями, а всех остальных считают плебеями», «В Академгородке не на кого опереться — они умеют лишь болтать» и т.п.
— Отрицательную роль в духовной жизни Академгородка играют выступления некоторых гостей этого научного центра.
В 1965 г. здесь выступали, например, главный редактор журнала «Новый мир» т. Твардовский и зав. отделом критики этого журнала т. Лакшин. Накануне на встрече с читателями в Новосибирске т. Твардовский проводил параллель между «Новым миром» и «Современником», говоря, что «Современник» был в [ 18]60-е годы штабом революционной принципиальности и демократии. На другой день на встрече в Академгородке преподаватель литературы физико-математической школы т. Гольденберг уже развил эту мысль, пожелав «Новому миру» побыстрее приблизиться к «Современнику». Тенденциозным было выступление в Академгородке заведующего отделом критики журнала «Новый мир» т. Лакшина, который дал собственное толкование слов В.И. Ленина о правде. «Нам нужна всякая правда», — утверждал т. Лакшин.
10
«Нельзя правду делить на нашу правду и на не нашу правду... Нельзя противопоставлять правду века правде факта. Есть тенденция не замечать недостатки нашей жизни... Некоторые сомневаются, надо ли говорить правду, потому что ведь есть недоброжелатели...»
Подобные выступления получают в Академгородке благотворную почву, распространяются, интерпретируются, обобщаются. Критичность часто превращается в несдержанность, фрондерство, очернительство политики партии.
Определенный вред принесли выступления приезжавших в Академгородок учёного Терещенко, писателя Сёмина и других.
Информация, содержащаяся в периодической печати, по радио и телевидению, недостаточно эффективна с точки зрения большинства ученых СО АН СССР. Часто выражается откровенное недоверие к официальной информации. Для объяснения такого подхода приводятся, в частности, следующие мотивы:
«В газетах писали о том, что Хрущев ушел по состоянию здоровья. Но все знают истинные причины его “ухода”... Зачем же было врать...»
«В декабре всесоюзное радио сообщило, что в Академгородке введен в строй торговый центр. Теперь уже конец января, а этот торговый центр еще не достроен... Если в печати сообщают о том, что где-то сдан в эксплуатацию новый мартен, почему я не могу предположить, что он сдан так же, как наш торговый центр?..»
«В связи с выборами судей в декабре 1965 г. газеты писали о всенародном подъеме и воодушевлении. Но ведь все знают, что никакого подъема не было. Можно ли после этого верить в подъем духа в колхозах после Мартовского Пленума или на заводах после Сентябрьского?..»
Воспитательная работа с молодежью в Академгородке может быть успешной при условии искреннего и аргументированного разговора с нею на высоком политическом уровне.
Между тем на районной партийной конференции в январе с.г. ряд ораторов признавал, что некоторые партийные организации недостаточно знают специфику работы с научной молодежью, не владеют современными методами влияния на нее, недостаточно знакомы с содержанием, формами и методами деятельности ВЛКСМ и его отдельных звеньев.
Серьезной критики на этот счет заслуживают обком и горком ВЛКСМ, отделы ЦК комсомола.
Недостаточно внимания уделяется в Академгородке работе Дома культуры «Москва», кафе-клуба «Интеграл», вне поля зрения оказываются объединения типа клуба физиков и лириков «ФИЛИ», объединившего группу эстетствующих одиннадцатиклассников, киноклуба «Сигма» и т.п. Поэтому преобладающими темами занятий в клубе «ФИЛИ» стали «Философия 3. Фрейда», «Самоубийство. Можно ли оправдать такой способ решения жизненных проблем?», «Об искусстве США объективно» и т.п.
По всей вероятности, ученые СО АН СССР мало привлекаются к проведению общественной, в том числе идеологической, работы вне Академгородка, хотя они располагают большими потенциальными возможностями на этот счет и сами желают участвовать в такой работе. Попытка бригады ЦК ВЛКСМ привлечь молодых ученых — комсомольских активистов к обсуждению некоторых проблем ВЛКСМ, к разработке некоторых положений Устава комсомола и т.п. уже принесла некоторую пользу. Это способствовало усилению чувства ответственности, вызывало удовлетворение и сознание своей причастности к решению волнующих молодежь вопросов.
Учитывая серьезные недостатки в работе среди молодых ученых Академгородка, отделов ЦК комсомола, Новосибирского ОК, ГК ВЛКСМ, Советского РК ВЛКСМ, ЦК ВЛКСМ разработал ряд предложений по усилению идеологической работы в Новосибирском научном центре. Эти предложения включают в себя организацию в Академгородке ряда мероприятий по усилению идеологической работы среди молодежи, повышению роли комсомольских организаций; привлечение ученых к разработке некоторых вопро-
11
сов теории комсомола; направление молодых исследователей и опытных ученых в агитпоездки по пропаганде научных знаний; организацию в Академгородке дискуссий на актуальные общественно-политические темы с участием видных социологов, ученых, политических работников; более широкое привлечение научной молодежи к активной общественной работе.
Направляем в порядке информации.
Приложение: на 2 стр.
Секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов
Секретно
Приложение Примеры некоторых суждений и вопросов
сотрудников СО АН СССР
— Сколько можно спекулировать на имени Ленина? История не знает примеров более спекулятивного отношения к имени великого человека...
— Почему в газетах и по радио врут о всеобщем политическом подъеме, воодушевлении и единогласном одобрении? Ведь никакого единогласия нет, а если и есть, то в том смысле, что одинокий голос ЦК тонет в ропоте массового неверия. Зачем же мы врем? Ведь все равно и за рубежом, и у нас все знают правду...
— Никто не знал, что в действительности делалось в ЦК КПСС при Хрущеве. Где гарантия, что ошибок не будет впредь? Какая разница между тайным затворничеством одного руководителя и затворничеством коллегии руководителей страны? Мы по-прежнему ничего не знаем, кто они, эти люди, которые решают наши судьбы, что они думают, что и как решают. Боже мой, неужели там не понимают, что в наше время, после Сталина, после Хрущева, все имеют право знать, что решает ЦК, — ведь это касается всех... Но мы же не знаем. Это рождает неуверенность, тревогу, даже страх...
— Меньшинство в партии, в комсомоле, в науке и искусстве должно иметь право агитировать за свою точку зрения теми же средствами, которыми в данный момент располагает большинство. Иначе принцип демократического централизма превращается в грубую физическую силу и становится тормозом развития...
— Мы изучаем только Ленина, потому что мы на нем остановились. А жизнь идет вперед... У нас есть колхозы, это факт. А философии у нас нет. Это тоже факт, который невозможно отрицать. Почему так получилось? Существуют объективные и субъективные причины такого положения, и они как зеркало отражают ненормальное положение в политической жизни нашего общества...
— За рубежом над нами смеются. После снятия Хрущева стыдно встречаться с иностранцами...
— Нужно, чтобы печать была голосом народа. Поэтому нужно, чтобы редактор не зависел от партийных руководителей, чтобы он избирался на съездах и конференциях. Так делал Ленин...
— Политические деятели страны должны быть известны народу и иметь свое лицо... Наши отцы знали, кто такой Киров, кто такой Орджоникидзе...
— Я однажды нес на демонстрации портрет Беляева. Потом он был секретарем ЦК Компартии Казахстана. А потом его убрали. За что? И кто он был такой? Никто ничего не знает...
— Кто придумал эту нелепую политику «деперсонификации» в руководстве партии и правительства? Сейчас как никогда нужны популярные лидеры, народ должен знать их личности... Почему они не выступают перед людьми, не говорят, что они лично думают, что их волнует, радует, огорчает?.. Политические идеи должны иметь авторов. И политик должен подписывать свои труды, как и писатель и ученый.
— У нас ни к черту не пригодная система выборов. Почему всегда выдвигается один кандидат? Ведь это же смешно, что за всю историю не забаллотирован ни один из выдвигаемых... Нужно больше доверять народу, быть
12
смелее и гибче. Почему бы не попробовать положиться на мудрость людей и не дать им возможность провести действительно демократические выборы хотя бы в профсоюзах или в комсомоле? Ведь очень даже возможно, что ничего плохого вовсе не произойдет...
— Положение Советов — безобразно. У них нет никакой власти, они неавторитетны в глазах народа и практически — фикция... Я — депутат и, поверьте, знаю, что говорю...
— Маркс ошибался, когда предсказывал замену при коммунизме управления людьми управлением вещами. Ничего подобного! Всегда есть и будет противоречие между начальником и подчиненным. Поэтому важно, чтобы начальники это понимали и не лезли в бутылку, а старались извлекать пользу из этого противоречия...
Примечание: Эти вопросы были поставлены в беседах, на собраниях актива, в записках в президиум совещаний и собраний.
РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 490, л. 75-84 .
Резолюция: «Ознакомить секретарей ЦК КПСС и т. Трапезникова».
Следуют автографы секретарей ЦК КПСС.
№ 3. Информация председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова
№ 1747-А	13 июля 1981 года
Секретно
ЦК КПСС
О возможных антиобщественных проявлениях в связи о годовщиной смерти актера Высоцкого
По полученным от оперативных источников данным, главный режиссер Московского театра драмы и комедии на Таганке К). Любимов при подготовке нового спектакля об умершем в 1980 г. актере этого театра В. Высоцком пытается с тенденциозных позиций показать творческий путь Высоцкого, его взаимоотношения с органами культуры, представить актера как большого художника-«борца», якобы «незаслуженно и нарочито забытого властями». Премьера спектакля планируется 25 июля с.г., в день годовщины смерти Высоцкого.
В этот же день неофициально возникший «Комитет по творческому наследию Высоцкого» при театре на Таганке (Ю. Любимов, администратор В. Янклович, художник Д. Боровский, актер МХАТа Абдулов и другие) намеревается провести мероприятия, посвященные памяти актера, в месте его захоронения на Ваганьковском кладбище в г. Москве и в помещении театра по окончании спектакля, которые могут вызвать нездоровый ажиотаж со стороны почитателей Высоцкого из околотеатральной среды и создать условия для возможных проявлений антиобщественного характера.
Сообщается в порядке информации.
Председатель Комитета Ю. Андропов
На 1-м листе, имеющем входящий штамп ЦК КПСС с датой 13 июля 1981 г. и номером 28610, резолюция: «Тов. тов. Зимянину, Шауро, Дементьевой. Прошу ознакомиться. М. Суслов, М. Зимянин» и помета: «Копии направлены тг. Шауро В.Ф. и Дементьевой Р.Ф.»
На втором листе справка: «К № 28610. С содержанием документа секретарь МГК КПСС т. Дементьева Р.Ф. ознакомлена. Организовано выполнение поручения.
Зам. заведующего Общим отделом МГК КПСС Н. Бровкин. 23.07.81.»
№ 4. Информация зав. Отделом культуры ЦК КПСС В.Ф. Шауро
№ 04-02	16 июля 1981 года
Секретно
ЦК КПСС
О спектакле в Театре драмы и комедии (на Таганке), состоявшемся 15 июля 1981 года
В связи с готовящимся в Театре драмы и комедии (на Таганке) режиссером Ю.П. Любимовым спектаклем, посвященным памяти артиста В. Высоц-
13
кого, Отдел культуры ЦК КПСС рекомендовал МГК КПСС (тт. Дементьева, Роганов) обязать Главное управление культуры Мосгорисполкома рассмотреть текст пьесы. Репетиционную работу театра над спектаклем разрешить в соответствии с существующим порядком только после утверждения текста пьесы, а выпуск — после просмотра руководством Главка ее сценического решения.
Как стало известно, 15 июля с.г. руководство театра организовало так называемую репетицию спектакля, пригласив на нее «друзей театра», заполнивших зрительный зал. По имеющимся сведениям, в зале были и иностранные граждане.
На спектакле присутствовали ответственные работники Главного управления культуры Моссовета и Ждановского РК КПСС г. Москвы. По их мнению, показанный спектакль содержит серьезные идейно-художественные просчеты.
Отдел культуры ЦК КПСС обратил внимание МГК КПСС (т. Роганов) на то, что Главное управление культуры Моссовета не выполнило данное ему поручение, не предотвратило публичного показа не принятого органами культуры спектакля.
Как сообщил секретарь МГК КПСС т. Роганов А.М., неправильные действия руководства Главного управления культуры Моссовета и руководства театра будут обсуждены в партийном порядке.
Вопрос о дальнейшем показе спектакля будет решен после выполнения театром необходимых условий, обеспечивающих должный идейный уровень.
Докладывается в порядке информации.
Зав. Отделом культуры ЦК КПСС В. Шауро
РГАНИ, ф. 5, оп. 84, д. 1014, л. 1-5. Резолюция: «Ознакомить секретарей ЦК КПСС»; следуют автографы секретарей.
Помета: «Тов. Суслов М.А. читал 17.VII.81.»
№ 5. Информация секретаря МГК КПСС Р.Ф. Дементьевой
№ 204	29 июля 1981 года
ЦК КПСС
Записка о вечере памяти В. Высоцкого в Московском театре драмы и комедии на Таганке
В соответствии с поручением МГК КПСС информирует о проделанной Московским городским комитетом партии, Ждановским РК КПСС, Главным управлением культуры Мосгорисполкома работе в связи с организацией главным режиссером Московского театра драмы и комедии на Таганке т. Любимовым Ю.П. вечера памяти В. Высоцкого.
По сообщению Главного управления культуры Мосгорисполкома, т. Любимовым Ю.П. был подготовлен спектакль, посвященный памяти В. Высоцкого. По мнению главка культуры, общая композиция представляла идейно-порочную направленность материала и искажала жизнь и творчество В. Высоцкого.
РК КПСС, Главным управлением культуры проводились неоднократные встречи и беседы с руководством театра драмы и комедии на Таганке, его главным режиссером, коммунистом Ю. Любимовым, на которых обращалось внимание на необходимость совершенствования литературного материала, предполагаемого к показу на вечере.
В беседах высказывались рекомендации по уточнению идейно-художественной направленности и смыслового звучания ряда стихов и песен поэта, представленных в композиции, указывалось на тенденциозное и одностороннее отображение творчества В. Высоцкого, его нравственных и духовных исканий, искусственное «выявление» конфликта поэта с существующей действительностью.
Руководству театра предлагалось заменить отдельные стихи и песни В. Высоцкого, изменить произвольную трактовку и неточное сценическое решение ряда его произведений, усилить гражданское звучание композиции.
14
Из 24 стихов, по которым сделаны замечания, т. Любимовым было заменено лишь 6. Кроме того, им было добавлено еще 23 новых стихотворения. При этом концепция спектакля не претерпела изменения, идейно-художественная ее направленность осталась прежней.
На обсуждении композиции после ее репетиции ответственные работники Министерства культуры РСФСР, Главного управления культуры еще раз обратили внимание т. Любимова на невозможность показа спектакля в предложенной сценической редакции. В то же время присутствовавшие на беседе «друзья театра» — политический обозреватель газеты «Известия» А. Бовин, писатели Б. Можаев и Б. Окуджава, критики Р. Кречетова, Т. Беньяш и другие — дали высокую оценку композиции. А. Бовин, например, сказал: «Я не театровед и не критик, занимаюсь вопросами международной проблематики. Мне кажется, что здесь нет конфликта поэта с обществом. Здесь очень точно отражена сложность и противоречивость нашей истории». Б. Можаев: «Это конфликт начальства с поэтом, но не с обществом... В обществе сложилось определенное мнение о поэте и театр пытается восстановить его настоящее лицо».
Режиссер Ю. Любимов выражал несогласие с существующими порядками приема спектаклей. К мнению вышестоящих организаций не прислушался.
Вечер состоялся 25 июля т.г., в 19 часов, в помещении Московского театра драмы и комедии на Таганке. На нем присутствовало около 600 приглашенных зрителей.
В этот же день могилу В. Высоцкого на Ваганьковском кладбище посетило 14—15 тыс. человек, в основном молодежь, а также около ста человек работников театра на Таганке.
Принятыми МГК КПСС, РК КПСС, Управлением КГБ по г. Москве и Московской области, Главным управлением внутренних дел Мосгориспол-кома мерами на кладбище, в театре и его окружении был обеспечен надлежащий общественный порядок.
Сообщается в порядке информации.
Секретарь МГК КПСС Р. Дементьева
РГАНИ, ф. 5, оп. 84, д. 1014, л. 6-9.
Документ завизирован Сусловым и Зимяниным.
Помета: «С МГК КПСС (т. Роганов) переговорено. 6.V1I1.1981. В. Шауро». При документе записка секретаря ЦК КПСС Зимянина в Отдел культуры ЦК КПСС, датированная 1 августа 1981 г.: «Т. Шауро В.Ф. Просьба ознакомиться с запиской т. Дементьевой Р.Ф. о Театре на Таганке. Необходимо уговориться с МГК КПСС об усилении партийно-политической работы в этом театре и повышении требовательности к т. Любимову».
№ 6. Письмо главного режиссера Московского театра драмы и комедии на Таганке Ю.П. Любимова Л.И. Брежневу
5 ноября 1981 года Товарищу ЛЕОНИДУ ИЛЬИЧУ БРЕЖНЕВУ Глубокоуважаемый Леонид Ильич!
В одну из самых тяжких минут моей творческой жизни я обратился к Вам за помощью и получил ее. Я испытываю чувство искренней признательности за то, что благодаря Вашему прямому указанию я смог продолжать работу в театре и, смею думать, не обманул оказанного Вами доверия.
Сегодня я вновь вынужден обратиться к Вам, дорогой Леонид Ильич, так как вокруг театра и меня, его главного режиссера, нагнетается чрезвычайно нервозная атмосфера, по сути дела, речь идет о дальнейшей судьбе театра.
Поводом для новых нападок и преследований на этот раз избран спектакль, посвященный Владимиру Высоцкому. Я слышал, что и Вы, Леонид Ильич, знаете и любите творчество безвременно умершего В. Высоцкого. Для нас же, в театре на Таганке, спектакль о Владимире был не только данью памяти народного поэта, нелегкая судьба и стихи которого отразили многие
15
драматические этапы истории нашего общества, заслужившего огромную популярность и любовь советских людей. Мы этой постановкой хотели выполнить свой человеческий долг перед нашим товарищем, артистом, который всю сознательную жизнь самозабвенно проработал в театре на Таганке. Так понимали свою задачу весь коллектив театра и я. Не нам судить, насколько удался спектакль, могу сказать только, что образ поэта вдохновлял и актеров, и меня. Десятки наших прославленных деятелей культуры и науки, известные писатели и поэты, которым довелось увидеть спектакль на рабочих просмотрах и в день годовщины смерти поэта, дали очень высокую оценку постановке. Особенно подчеркивают при этом гражданский, патриотический пафос, ее нравственное и воспитательное значение.
Словом, наша общественность правильно и зрело восприняла спектакль. И на этом основании мы в театре имеем объективное право считать, что свою сложную задачу выполнили на должном художественном и идейном уровне.
Однако позиция работников органов культуры в отношении и творчества В. Высоцкого, и спектакля о нем оказалась чудовищно предвзятой, чтоб не сказать враждебной. Без всяких объяснений нам запретили постановку спектакля в годовщину смерти. Мне объявили сперва выговор, а теперь и строгий выговор, с «дальнейшими административными выводами».
На неоднократные просьбы театра к руководящим работникам прийти и откровенно изложить свои замечания и претензии мы, наконец, получили невразумительный ответ на нескольких страничках, смысл которого сводится к попытке перечеркнуть весь спектакль. Причем его авторы даже не удосужились подписать это послание. Такое высокомерно-пренебрежительное отношение к многомесячному труду целого коллектива со стороны некоторых работников органов культуры я расцениваю как самое неприкрытое проявление волюнтаризма, исходящее от некомпетентных людей. Ведь из 70 страниц текста композиции безымянные авторы оставили «в живых» только 7!
Мое обращение к Секретарю ЦК КПСС тов. Зимянину М.В. в надежде на объективный разбор «дела» закончилось огульными и оскорбительными обвинениями в адрес В. Высоцкого и театра вплоть до антисоветчины.
Все это решительно непонятно с точки зрения здравого смысла и может быть объяснено лишь как акт личной мести.
Я очень надеюсь на Вашу чуткость и глубокое понимание наших нужд. В таких условиях работать становится просто невозможно. Для театра и для меня спектакль о Высоцком — вопрос нашей совести и чести, без этого спектакля мы не мыслим своей дальнейшей деятельности. Запрет будет на руку только недругам, обернется крупным идеологическим просчетом. Я бы не решился отвлекать Вас от важнейших государственных дел, если бы речь шла только обо мне и моих коллегах. Запрет спектакля оскорбит чувства миллионов и миллионов советских людей — почитателей таланта В. Высоцкого, обеднит нашу духовную жизнь.
С уважением,
Гл. режиссер Московского театра драмы и комедии на Таганке Ю. Любимов
РГАНИ, ф. 5, оп. 84, д. 1014, л. 22-23.
№ 7. Информация министра культуры СССР П.Н. Демичева
10 ноября 1981 года Секретно. Экз.№ 1. ЦК КПСС
О поведении режиссера Любимова Ю.П. в связи с подготовкой спектакля «Владимир Высоцкий» в театре на Таганке
В последнее время главный режиссер Московского театра драмы и комедии на Таганке Ю.П. Любимов обращается в директивные инстанции, к руководителям партии и государства по поводу чинимых ему препятствий в подготовке спектакля «Владимир Высоцкий». В этой связи Министерство культуры СССР считает необходимым сообщить следующее.
16
25 июля с.г., в годовщину смерти В. Высоцкого, театр на Таганке провел вечер его памяти по специально подготовленной литературной композиции. Одновременно руководство театра поставило перед Главным управлением культуры Мосгорисполкома вопрос о включении литературной композиции в текущий репертуар в качестве спектакля под названием «Владимир Высоцкий».
В. Высоцкий известен как популярный актер театра и кино, а также как автор и исполнитель песен, часть из которых записана на пластинки, выпущенные фирмой «Мелодия», а часть имеет широкое хождение в «самизда-товских» записях. В популярности Высоцкого, особенно после его смерти, отчетливо проявляется элемент нездоровой сенсационности, усиленно подогреваемой враждебными кругами за рубежом, заинтересованными в причислении Высоцкого к разряду диссидентов, «аутсайдеров».
Поэтическое и песенное наследие Высоцкого неравноценно и весьма противоречиво, что было обусловлено его мировоззренческой ограниченностью. На творческой судьбе, поведении и умонастроении Высоцкого пагубно сказались его идейная незрелость, а также такие личные моменты, как брак с французской актрисой М. Влади, подверженность алкоголизму, что усугубляло его душевную драму и раздвоенность, приводило к духовному и творческому кризису.
В подготовленной литературной композиции, автором которой является Ю.П. Любимов, была поставлена задача откликнуться на интерес общественности к творчеству и личности Высоцкого, создать спектакль о «всенародно признанном» поэте. При этом якобы ставилось целью рассказать о том, как «мужал и креп талант поэта, оттачивалось его мастерство, росло духовное самосознание, ощущение себя как неотрывной части великого целого, которое зовется — советский народ». Однако на самом деле все содержание композиции сведено к доказательству тезисов о «затравленности» поэта, его конфликте с нашим обществом, предопределенности и неизбежности его гибели. Значительная часть песен, включенных в композицию, взята из пластинок, выпущенных за рубежом, из архива Высоцкого, не получивших разрешения Главлита. Содержащиеся в композиции отрывки из «Гамлета» Шекспира использованы тенденциозно, с определенным подтекстом. Этой же задаче подчинены отрывки из произведений американского драматурга Стоппарда, известного своими антисоветскими взглядами и сочинениями.
Предвзято выстроенный в композиции стихотворный и песенный ряд призван выявить «мрачную» атмосферу, в которой якобы жил Высоцкий. Последний предстает как художник, оппозиционно настроенный по отношению к советскому обществу. Личная драма Высоцкого, приведшая его к кризису, выдается за общественную драму, явившуюся результатом разлада поэта с нашей действительностью. Положение художника в обществе характеризуется так: «Гитару унесли, с нею и свободу», «Загубили душу мне, отобрали волю, порвали серебряные струны». В стихах Высоцкого, использованных в композиции, человек изображен приземленным, интеллектуально ограниченным, ни во что не верящим, лишенным идеалов и перспективы. Во многих стихах и песнях Высоцкого преобладают кабацкие мотивы, говорится о драках, попойках, тюрьмах, «черных воронах», «паскудах» и «шлюхах». Проводится мысль о том, что подлинная красота жизни возможна лишь на нейтральной полосе («Ведь на нейтральной полосе цветы необычайной красоты»).
В стихотворениях Высоцкого о Великой Отечественной войне показ героизма советских воинов нередко подменяется описанием подвигов штрафников, предательства и измены жен. Политически двусмысленны стихи, где говорится о странах социалистического содружества: «польский город Будапешт», «чешский город Будапешт», «я к полякам в Улан-Батор не поеду, наконец!». Или «...демократки, уверяли кореша, не берут с советских граждан ни гроша».
В самом начале композиции задан негативный идейный камертон всей вещи:
17
Я бодрствую, но вещий сон мне снится.
Пилюли пью, надеюсь, что усну...
Не привыкать глотать мне горькую слюну...
Мне объявили явную войну — За то, что я нарушил тишину — За то, что я хриплю на всю страну, Чтоб доказать — я в колесе не спица, За то, что мне неймется и не спится, За то, что в передачах заграница Передает мою блатную старину...
Кульминации этот мотив достигает в песне В. Высоцкого «Охота на волков», где метафорически изображается положение художника в советском обществе:
Рвусь из сил я, из всех сухожилий, Но сегодня опять, как вчера, Обложили меня, обложили, Гонят весело на номера.
Идет охота на волков, идет охота На серых хищников, матерых и щенков, Кричат загонщики и лают псы до рвоты, Кровь на снегу, и пятна красные флажков. Не на равных играют с волками Егеря, но не дрогнет рука, Преградив нам свободу флажками, Бьют уверенно, наверняка.
Составители композиции противопоставляют творчество Высоцкого искусству социалистического реализма. В авторской ремарке с издевкой написано: «Мы можем изобразить для вас клоунов... если хотите, убийц, привидения и битвы, политических интриганов, героев, негодяев, страдающих влюбленных, распутных жен, непорочных дев — изящный фарс за хорошую цену. Все это под флагом реализма, для которого существуют специальные термины» (стр. 49).
В ходе подготовки вечера памяти Высоцкого в поведении Ю.П. Любимова проявилось стремление со спекулятивных позиций выступить в роли «подлинного защитника таланта», создать ажиотаж вокруг имени поэта, сыграть на нездоровых настроениях определенной части публики. На беседе в Главном управлении культуры Мосгорисполкома Ю.П. Любимов заявил о намерении поставить спектакль о Высоцком в честь XXVI съезда партии, «восстановить доброе имя Высоцкого — русского поэта, гордости России, которому ничего не давали и не разрешали».
Ю.П. Любимову было предложено соблюдать установленный порядок работы над спектаклем, однако он высокомерно заявил, что представлять материалы и согласовывать их ни с кем не будет. От делового разговора по доработке материала Ю.П. Любимов в грубой, оскорбительной форме отказался. 15 июля с.г. руководство театра без разрешения Главка провело репетицию с приглашением зрителей, в числе которых были зарубежные дипломаты, представители иностранной прессы, радио и телевидения.
С Ю.П. Любимовым состоялась беседа в Министерстве культуры СССР, где ему было указано на несостоятельность и неприемлемость концепции композиции. Однако Любимов отверг эти замечания и в нарушение установленного порядка 23—24 июля вновь провел две репетиции с участием большого количества зрителей. В последующее время Ю.П. Любимов организовал очередные просмотры и обсуждения спектакля, стремясь создать нездоровую обстановку, грубо нарушал распоряжения Главка. На последнем обсуждении спектакля 31 октября с.г. Любимов выступил с провокационным заявлением, что если спектакль не будет принят, он будет вынужден уйти из театра.
Следует отметить, что во время встреч и бесед Ю.П. Любимов вел себя вызывающе, пытался вести разговор в недопустимо оскорбительных тонах.
18
Работа над композицией о Высоцком, упорство в отстаивании идеологически чуждых моментов, стремление во что бы то ни стало создать шумиху вокруг этой постановки свидетельствуют о том, что Ю.П. Любимов задался целью утвердить себя в общественном мнении, особенно за рубежом, в качестве лидера «альтернативного» театра, некоего «особого направления» в искусстве.
Эта тенденция проявлялась у Ю.П. Любимова и ранее. В свое время (в 1968, 1973, 1975—1979 гг.) он настойчиво добивался разрешения на выпуск спектакля «Живой» по пьесе Б. Можаева, в которой в предельно мрачных красках нарисована безотрадная картина послевоенной деревни и на этом фоне показана тяжелая судьба рядового колхозника, бывшего фронтовика, оказавшегося жертвой беззакония и произвола должностных лиц. Об этом в свое время Министерство культуры СССР докладывало ЦК КПСС.
Недавно Ю.П. Любимов осуществил постановку спектакля «Трехгроше-вая опера» в Венгрии. Советское посольство в ВНР (т. Павлов В.Я.) характеризует этот спектакль негативно, считая, что в нем допущен «ряд политически вредных моментов».
На протяжении ряда лет по разным причинам и поводам с Ю.П. Любимовым велись многократные беседы, разъяснялась неправильность его позиции и общественного поведения. Однако Ю.П. Любимов должных выводов не сделал.
В сложившейся ситуации Министерство культуры СССР поддерживает позицию Главка и считает невозможным показ спектакля по литературной композиции «Владимир Высоцкий» в данной редакции.
Докладывается в порядке информации.
Министр культуры СССР П. Демичев
10 ноября 1981 года
РГАНИ, ф. 5, оп. 84, д. 1014, л. 14-19.
№ 8. Записка секретаря ЦК КПСС М.В. Зимянина члену Политбюро ЦК КПСС К.У. Черненко
12 ноября 1981 года Уважаемый Константин Устинович!
Полагаю целесообразным ознакомить с письмом Ю. Любимова секретарей ЦК, имея в виду одновременное ознакомление их с запиской тов. Демичева п.н. о постановке в театре на Таганке пьесы т. Любимова о Высоцком.
Я поддерживаю выводы и решение Министерства культуры СССР. Пьеса — антисоветская и поставлена быть не может.
Пьеса прилагается для того, чтобы тот из товарищей, кто пожелал бы ознакомиться с ней, имел такую возможность.
М. Зимянин
12.XI.81.
РГАНИ, ф. 5, оп. 84, д. 1014, л. 21. Автограф.
№ 9. Обращение деятелей культуры к генеральному секретарю ЦК КПСС, председателю Президиума Верховного совета СССР Л.И. Брежневу
25 ноября 1981 года Глубокоуважаемый Леонид Ильич!
Мы вынуждены обратиться к Вам с просьбой — устранить предвзятое отношение к поэту Владимиру Высоцкому и к театру Драмы и комедии на Таганке, где вырос он и сформировался как актер и поэт.
Пожалуй, ни один из живущих ныне поэтов не пользуется в народе такой популярностью, как Высоцкий: его любят и бережно хранят в памяти ветераны войны за стихи и песни о боевых подвигах, моряки — за воспевание мужества и отваги в нелегкой морской службе, геологи — за романтику покорения горных вершин; космонавты берут его кассеты в полет. Его любят ученые и студенты, рабочие и колхозники. Это воистину феноменальное явление нашего искусства — он и актер, и певец, и композитор, и поэт. Но
19
главное: из его стихов и песен вырастает поэт-гражданин, горячо любивший свою отчизну и народ. Непременным выражением любви к Родине, гражданского мужества и ответственности перед народом является гневное бичевание отрицательных явлений нашего быта и мещанских предрассудков. И эта особенность творчества ярко проявилась в произведениях поэта-патриота.
И что же? При жизни его почти не печатали. Наша пресса, телевидение и радио никак не откликнулись на смерть поэта. И тем не менее почти вся Москва пришла к стенам театра на Таганке, чтобы проводить поэта в последний путь. В день годовщины смерти поэта театр на Таганке показал спектакль о Высоцком. Мы видели его и утверждаем, что это замечательное произведение театрального искусства, вызывающее патриотическую гордость.
К великому сожалению спектакль этот закрыло Главное управление культуры при Моссовете. Такое обращение с творчеством поэта и с театром Драмы и комедии на Таганке вызывает чувство горечи и недоумения.
Более того, мы опасаемся за судьбу театра на Таганке.
Разумеется, могут быть найдены в спектакле и отдельные недостатки. Выявление их и устранение в рабочем порядке — дело обычное. Но беда в том, что эту обычную работу и не желают проводить с театром вышестоящие инстанции. Огульное, безапелляционное отрицание всего спектакля, кроме вреда, ничего иного принести не может нашему искусству.
Но дело не только в искусстве; не печатать стихи известного поэта, запрещать ставить о нем спектакль, это значит возбуждать нездоровые слухи о поэте, отдавать его творчество на потребу всяким пошлякам, спекулянтам и нашим идейным противникам, а следственно, наносить вред всему обществу.
Вот почему мы и обратились к Вам, глубокоуважаемый Леонид Ильич, с просьбой дать указание о разрешении спектакля и тем самым изменить предвзятое отношение к памяти поэта Владимира Высоцкого и к театру.
С глубоким уважением
25.11.81.
Зельдович Яков Борисович — академик, трижды Герой социалистического труда, лауреат Ленинской и Государственных премий.
Гречко Георгий Михайлович — летчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза.
Ульянов Михаил Александрович — народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственных премий.
Абрамов Федор Александрович — писатель, лауреат Государственной премии.
Окуджава Булат Шалвович — поэт.
Можаев Борис Андреевич — писатель.
РГАНИ, ф. 5, оп. 84, д. 1014, л. 109-111.
№ 10. Письмо поэта Е.А. Евтушенко в ЦК КПСС, К.У. Черненко
Ноябрь 1981 года
В ЦК КПСС
члену Политбюро ЦК КПСС, секретарю ЦК КПСС
тов. Черненко К.У.
от члена правления ССП СССР, члена художественного совета театра на Таганке, поэта Евтушенко Е.А.
Дорогой Константин Устинович!
Последние годы я пытаюсь представить себе все большие и даже кажущиеся маленькими события с точки зрения реальной опасности войны, с точки зрения необходимости сплоченности всего нашего народа перед лицом этой опасности.
И если встать на такую точку зрения, то многие действия наших ответственных работников, прямо или косвенно соприкасающихся с вопросами литературы и искусства, носят прискорбный характер, разобщающий общество. Более того — в свете ядерной угрозы — такие действия людей, пытающихся монополизировать патриотизм — сами представляют собой угрозу. Если мы боремся с диссидентством ревизионистского или нигилистического типа, то почему надо попустительствовать другому, как бы узаконенному диссидентству догматического типа, прикрывающемуся официальными дол
20
жностями? Образовалась целая категория людей около искусства, ставящая своей целью запретительство, подозрительность, оскорбительную мелочность, перерастающую в искусственную организацию политических скандалов, которые затем с удовольствием смакуют наши враги за рубежом. Подобная категория монополистов патриотизма вносит в жизнь нашей интеллигенции нервозность, пессимизм, подрывает огромные потенциальные возможности нашего искусства в целом.
Один из примеров такой антиобщественной деятельности — это грубое вмешательство в спектакль театра на Таганке, посвященный памяти Высоцкого. Спектакль, по сути дела, на данном этапе запрещен, что, кстати, много раз уже было с другими спектаклями этого театра, ныне с огромным успехом идущими на сцене. Такое запрещение является прямым оскорблением памяти Высоцкого, которого любят миллионы советских людей, и оскорблением его товарищей по театру, желавших построить достойный сценический памятник своему безвременно ушедшему собрату. Обстановка такова, что грозит распадом одного из лучших театров СССР. На обсуждении спектакля с высокой оценкой выступали ученые, космонавты, писатели, искусствоведы. Вот что, например, сказал международный обозреватель газеты «Известия» А. Бовин: «Политическая направленность спектакля мне представляется правильной и иной быть не может». Космонавт Гречко: «Эмоции были настолько сильны, что невозможно было их нарушить аплодисментами, хотя играли все актеры прекрасно». Режиссер Н. Губенко: «Мы имеем право сделать такой спектакль, потому что живем в государстве, где существует высокий эталон искренности и правды. Его дал нам Ленин и продолжает утверждать товарищ Брежнев».
Как видите, обсуждение спектакля общественностью проходило в атмосфере патриотизма и партийности.
Однако профессиональные «искатели блох» наплевали на мнение общественности и, попирая законы ленинской демократии, решили закрыть этот спектакль, создавая тем самым атмосферу для потенциального общественного скандала.
Встает вопрос: до каких пор все это будет продолжаться?
До каких пор трусость будет выдаваться за якобы заботу о развитии нашего искусства?
Патриотизм — это не монополия чиновников от искусства, а дело общенародное.
Прошу Вас, Константин Устинович, довести содержание этого письма до руководства нашей партии.
С уважением, Ев. Евтушенко
РГАНИ, ф. 5, оп. 84, д. 1014, л. 105-108.
Резолюции: «Тов. Зимянину М.В. — К. Черненко»;
«Ознакомить секретарей ЦК КПСС». Следуют автографы секретарей ЦК КПСС. К документу приложена записка: «Тов. Шауро В.Ф. Просьба ознакомиться с письмом т. Евтушенко и переговорить. М. Зимянин. 25.XI.81.»
№ 11. Справка секретаря МГК КПСС А.М. Роганова
№ 295	4 декабря 1981 года
Секретно
ЦК КПСС
Информация о работе, проведенной с руководством и коммунистами театра драмы и комедии (на Таганке) по спектаклю о В. Высоцком
В соответствии с поручением МГК КПСС проведена определенная работа с руководством и коммунистами театра драмы и комедии (на Таганке), имеющая целью приостановить постановку в театре спектакля о В. Высоцком.
Идейная направленность композиции спектакля, подготовленной главным режиссером театра т. Любимовым Ю.П., сводится к тезису о затравленное™ художника, его конфликте с обществом, предопределенности и неизбежности его гибели в условиях нашей действительности. Личная драма В. Высоцкого выдается в спектакле за драму социальную. В подобранных стихах и песнях советский человек изображен приземленным и ограниченным, лишенным каких-либо положительных идеалов и общественных интересов.
21
23	ноября т.г. в МГК КПСС состоялась беседа с главным режиссером театра т. Любимовым Ю.П. В беседе приняли участие секретарь МГК КПСС т. Роганов А.М., зав. отделом культуры МГК КПСС т. Глинский И.А. и первый секретарь Ждановского РК КПСС т. Дикарев П.Е. Тов. Любимову Ю.П. было сказано, что в настоящем виде литературная композиция страдает серьезными идейно-политическими просчетами, имеет неверную концептуальную направленность и на этой основе спектакль поставлен быть не может. Это было показано на конкретных примерах и выдержках из композиции спектакля.
Тов. Любимов Ю.П. не согласился с приведенными аргументами, утверждал, что спектакль сделан «чистыми руками». Пытаясь доказать, что спектакль способствует «решению выдвинутых партией на XXVI съезде задач», т. Любимов стремился свести дело к тому, что нельзя судить о его произведении по тексту, что надо его обязательно смотреть. Характерно, например, что, касаясь стихов В. Высоцкого «Облава на волков», Ю.П. Любимов назвал их шедевром и сказал, что «театр был бы подлым и низким, отказавшись от них в постановке, посвященной памяти В. Высоцкого».
В ходе беседы т. Любимов Ю.П. заявил, что в стране предвзято ведется культурная политика, что в течение 18 лет он подвергается постоянным гонениям, «мордобою», как ранее подвергались им Б. Пастернак, А. Ахматова, Д. Шостакович. Утверждал, что все спектакли, которые он поставил, пропускались также тяжело, а потом имели огромную прессу, находили общественное признание, вплоть до победы на международных конкурсах (1976 г. «Гамлет», где в главной роли был В. Высоцкий).
Он настаивал на том, что спектакль о В. Высоцком готов для показа, принципиальной переделке не подлежит и, если не будет принят, он, Любимов, работать в театре в дальнейшем не сможет и будет вынужден уйти из него. Одновременно заявил, что вместе с ним уйдут и многие актеры.
В заключение беседы т. Любимову Ю.П. было указано, что под его личную партийную ответственность необходимо прекратить какие-либо прогоны и репетиции спектакля.
24	ноября т.г. в Ждановском РК КПСС состоялась встреча первого секретаря РК КПСС т. Дикарева П.Е. и зав. отделом культуры МГК КПСС т. Глинского И.А. с директором театра т. Дупаком Н.Л., секретарем и зам. секретаря партбюро театра тт. Лебедевым М.С., Беляевым Ю.В. и секретарем бюро ВЛКСМ театра т. Чуб Н.Е.
Представители театра были проинформированы о состоявшейся накануне беседе в МГК КПСС. Было повторено, почему неприемлем спектакль, и высказано мнение о невозможности дальнейшей работы над имеющейся литературной композицией. Им была высказана также рекомендация о проведении соответствующей работы в коллективе по разъяснению позиции органов культуры, МГК и РК КПСС в отношении спектакля о В. Высоцком.
Представители театра, согласившись в принципе с тем, что им было сказано во время беседы, тем не менее настойчиво ставили вопрос о продолжении работы над спектаклем.
26	ноября т.г. в Ждановский РК КПСС были приглашены все коммунисты театра — 31 человек. Первым секретарем РК КПСС т. Дикаревым П.Е. членам партийной организации театра было разъяснено, почему прекращена работа над спектаклем о В. Высоцком и почему на основе существующей литературной композиции он поставлен быть не может. Эта беседа показала, что многие из коммунистов театра по отношению к спектаклю находятся под сильным влиянием т. Любимова Ю.П.
В настоящее время МГК КПСС и Главное управление культуры исполкома Моссовета продолжают вести в коллективе театра разъяснительную работу, направленную на создание в нем деловой спокойной обстановки.
Секретарь МГК КПСС
А. Роганов
РГАНИ, ф. 5, оп. 84, д. 1014, л. 112-114.
22
№ 12. Записка секретаря ЦК КПСС М.В. Зимянина и зав. Отделом культуры ЦК КПСС В.Ф. Шауро
№ 04-02	7 декабря 1981 года
ЦК КПСС
О письмах в ЦК КПСС по поводу литературно-музыкальной композиции памяти В. Высоцкого, подготовленной в московском театре Драмы и комедии
В ЦК КПСС поступило письмо Е. Евтушенко и коллективное письмо Ф. Абрамова, Б. Можаева, Б. Окуджавы, Я. Зельдовича, Г. Гречко, М. Ульянова, выражающих несогласие с решением Главного управления культуры Мосгорисполкома по поводу литературно-музыкальной композиции театра Драмы и комедии (на Таганке), посвященной памяти актера В. Высоцкого.
Главный режиссер театра Драмы и комедии Ю. Любимов, являющийся автором и постановщиком композиции, показанной летом этого года на вечере памяти В. Высоцкого, настаивает на включении ее в постоянный репертуар театра в качестве спектакля.
В соответствии с поручением, вопрос был рассмотрен МГК КПСС, Министерствами культуры СССР и РСФСР. Было признано, что представленная театром композиция в нынешнем виде не может служить основой пьесы и спектакля, так как в ней содержится попытка доказать затравлен-ность художника, его конфликт с советским обществом, которое рисуется извращенно. Личная драма В. Высоцкого выдается в спектакле за драму социальную. В то же время, в композиции обойдены те стороны творчества В. Высоцкого, которые нашли признание общественности.
В беседах с Ю. Любимовым и другими руководителями театра по данному вопросу, проведенных в Главном управлении культуры Мосгорисполкома, МГК КПСС и Министерстве культуры СССР, было сказано, что в нынешнем виде литературно-музыкальная композиция страдает серьезными идейно-политическими изъянами, имеет неверную направленность и что на этой основе спектакль создавать не следует. Вывод подтверждался конкретными ссылками на литературный материал, представленный театром.
Тов. Любимова Ю.П. принимали министр культуры СССР т. Демичев П.Н., первый заместитель министра культуры СССР т. Барабаш Ю.Я., министр культуры РСФСР т. Мелентьев Ю.С. На этих встречах Ю.П. Любимову терпеливо разъяснялись причины, послужившие основанием для отказа включить спектакль в репертуар.
Однако Ю. Любимов пренебрег высказанными ему соображениями, никаких конструктивных изменений в композицию не внес и в нарушение установленного порядка провел публичные репетиции спектакля с участием большого количества зрителей, в том числе иностранцев.
23 ноября в МГК КПСС вновь состоялась беседа с Ю. Любимовым. В ней приняли участие секретарь МГК КПСС т. Роганов А.М., заведующий отделом культуры МГК КПСС т. Глинский И.А. и первый секретарь Ждановского РК КПСС г. Москвы т. Дикарев П.Е. В беседе опять были рассмотрены вопросы по существу композиции, а также обсуждены факты допущенных руководством театра нарушений порядка выпуска новых спектаклей.
Вместе с тем, в Ждановском РК КПСС состоялась встреча первого секретаря РК КПСС т. Дикарева П.Е. и заведующего отделом культуры МГК КПСС т. Глинского И.А. с директором театра т. Дупаком Н.Л., секретарем и заместителем секретаря партбюро театра тт. Лебедевым М.С., Беляевым Ю.В. и секретарем бюро ВЛКСМ театра т. Чуб Н.Е. Им была высказана рекомендация о проведении необходимой разъяснительной работы в коллективе. В райкоме КПСС также была проведена беседа т. Дикарева П.Е. со всеми коммунистами театра.
В настоящее время МГК КПСС и Главное управление культуры Исполкома Моссовета продолжают вести в коллективе театра работу, направленную на создание в нем нормальной творческой обстановки.
Министерство культуры СССР (т. Демичев) и МГК КПСС (т. Роганов), докладывая ЦК КПСС о поведении главного режиссера театра Драмы и комедии в связи с подготовкой спектакля «Владимир Высоцкий» и принятых мерах, сообщили, что они не считают возможным разрешить выпуск спек
23
такля по данной литературной композиции, так как она по своей сути антиобщественна. (Информации Министерства культуры СССР и МГК КПСС прилагаются).
Министерству культуры СССР и Отделу культуры ЦК КПСС поручено сообщить авторам о результатах рассмотрения их писем.
М. Зимянин
В. Шауро
РГАНИ, ф. 5, оп. 84, д. 1014, л. 116-118.
№ 13. Информация начальника Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР П.К. Романова
№ 290-с	16 апреля 1983 года
Секретно. Экз. № 1 ЦК КПСС
О замечаниях по некоторым материалам, посвященным памяти В. Высоцкого
Контроль материалов, посвященных памяти В. Высоцкого, показывает, что некоторые наши деятели культуры создают вокруг его имени нездоровый ажиотаж, который объективно имеет негативный политический характер.
Для этих материалов характерны непомерное возвеличивание роли В. Высоцкого в советской литературе и искусстве, изображение его как певца народа, некоей «галерки», непонятого и непризнанного официальными инстанциями. Так, например, в эссе А. Вознесенского «О», опубликованном в журнале «Новый мир» № 11 за 1982 г., В. Высоцкому дается следующая характеристика: «Кто сказал, что самородки рождаются лишь у ручьев, в заповедных рощах, в муромских лесах? Что только пастушки и подпаски народные избранники? В городах тоже народ живет. Высоцкий — самородок, богом отмеченный. Лель улиц, дворов, пустырей, городских судеб. Его выбрало время. Он стал сегодняшней живой легендой, сюжетом людской молвы, сказкой проходных дворов». В буклете «Владимир Высоцкий», представленном на контроль Всесоюзным бюро пропаганды киноискусства, тот же А. Вознесенский писал: «Хорошо, когда цветы ложатся на могилу, но они нужны ему были при жизни! Неужто умереть надо, чтобы люди поняли и поверили?».
В третьем номере журнала «Аврора» за 1983 г. в статье А. Житинского «Джин из бутылки» творчество В. Высоцкого характеризуется следующим образом: «Правда, существенная для времени, почти всегда существенна для искусства. Вспомним опять Высоцкого. Многие отказывали его песням в принадлежности к искусству, признавая их характерность для времени. Теперь время платит искусству долг». И далее: «Явление Высоцкого стало апофеозом песенного жанра поэзии».
В номере газеты «Молодой дальневосточник» от 13 марта 1983 г. (орган Хабаровского крайкома ВЛКСМ) напечатана статья заместителя главного редактора И. Коца «Послушайте!..», посвященная 90-летию со дня рождения В. Маяковского. Не касаясь ошибочной трактовки автором образа В. Маяковского, приведем только конец статьи, где сравниваются В. Маяковский и В. Высоцкий: «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт», — это напишет десятилетия спустя другой поэт» (строки взяты из стихотворения В. Высоцкого). В первоначальном варианте эта фраза была продолжена следующим образом: «такой же злой, такой же дерзкий, честный и одинокий». Заканчивается статья вопросом: «Но почему, почему нужен выстрел в упор, чтоб услышали?».
В альманахе «День поэзии 1982» (издательство «Советский писатель») была подготовлена подборка стихотворений В. Высоцкого, в одном из которых («Горизонт») советский поэт нашего времени предстает трагической фигурой, которому нет места на земле — его спасение за горизонтом.
«Я знаю, мне не раз в колеса палки ткнут. Догадываюсь, в чем и как меня обманут. Я знаю, где мой бег с ухмылкой пресекут И где через дорогу трос натянут».
В ту же подборку было включено и явно ассоциативное стихотворение «Охота на волков», которое заканчивается четверостишием:
24
«Рвусь из сил, изо всех сухожилий, Но сегодня опять, как вчера.
Обложили меня, обложили...
Гонят весело на номера».
Эти стихотворения не вошли в сборник В. Высоцкого «Нерв», выпущенный в издательстве «Современник» в 1981 г., но широко публикуются в антисоветских изданиях, например, в сборнике: Владимир Высоцкий. «Песни и стихи» (издательство «Литературное Зарубежье», Нью-Йорк, 1981 г., 166 стихотворений с комментариями), который был нами задержан при попытке засыла в нашу страну.
Комментируя упомянутые стихи В. Высоцкого, антисоветский журнал «Посев» отмечал: «Высоцкий, как и “Посев”, писали, пусть в разных жанрах, об одном и том же...»
В указанном альманахе были также подготовлены воспоминания В. Золотухина «Как скажу, так и было», где автор восхищенно рассказывал историю создания песни «Банька», имеющей широкое хождение в магнитофонном «самиздате». Следует отметить, что этой песней начинается диск, записанный В. Высоцким во Франции и тиражированный рядом западных фирм в целях антисоветской пропаганды. Эти воспоминания В. Золотухина, по замечаниям Главлита СССР, были сняты редакцией альманаха, но появились в номере 3 журнала «Алтай» за 1983 г. (ежеквартальный альманах Алтайской краевой писательской организации).
В сборник П. Вегина «Вальс деревенской луны» (издательство «Советский писатель») было включено стихотворение «Памяти Владимира Высоцкого», в котором содержатся следующие строки:
«Жизнь равнозначна ямщику.
И конь упал на всем скаку — Как яблоню под корень подрубили. И кто любил его, тот взвыл, А те, кто раньше не любил, За то, что умер, тоже полюбили».
Это же стихотворение присутствует в ротированной копии (20 листов) самиздатовской подборки «Памяти В. Высоцкого», которая обнаружена нашими сотрудниками в марте с.г. при контрольно-выборочной проверке участка множительной техники Московского государственного историко-архивного института. Начинается подборка следующей строкой В. Каверина:
«Лицо твое в рамке,
Отпечатки в МУРе и на Лубянке, Песни в душах России.
Ты прости нас, милый».
Далее следуют высказывания: «Знаю, помню, не забуду. Мир праху певца совести и правды Владимира Высоцкого» (И. Глазунов); «Ты умирал мучительною жизнью, но смертью в памяти людской живешь» (С. Гнездилов); «Хотя не высок ты званьем, высок ты народным признаньем» (автор не указан).
Приводятся высказывания такого же характера Б. Окуджавы, Л. Филатова и других. Заканчивается это «издание» призывом: «На панихиде говорили: “Умер народный артист Советского Союза. Он был истинно народен. Слушайте его песни! Читайте его стихи!”».
В конце 1982 г. Белгородская областная филармония представила на контроль сценарий лекции-концерта «Чтоб помнили...», посвященной В. Высоцкому. Лейтмотивом всей программы была следующая стихотворная строка:
«Пророков нет в отечестве моем,
А вот теперь ушла и совесть...»
В текст сценария было включено большое количество тенденциозно подобранных стихов В. Высоцкого и отрывков из выступлений на его гражданской панихиде.
26 января 1983 г. в помещении Концертного зала Новосибирской филармонии руководитель ансамбля народной музыки Росконцерта Д. Покровский во время концерта обратился к зрителям со следующим заявлением
25
(которого не было в программе): «Вчера был день рождения Владимира Высоцкого. Мы, как люди, знающие его, решили отметить этот день. Как вы уже могли убедиться, нам сейчас невесело, совсем невесело. Мы сейчас в трауре. Да и как можно быть веселым, когда у нас под боком происходят непонятные, ужасные вещи. Наша группа больше года работала в театре на Таганке, где мы ставили вместе спектакль “Борис Годунов”. Ставили, старались, поставили, но нам его запретили. Когда я узнал, как это было сделано, то нас охватил порыв возмущения, и мы решили выступать в трауре. Действительно, трудно понять, почему отдельные лица, какие-то проходимцы, не имеющие отношения к культуре, имеют право запрещать, губить труд других. Мы считаем, что они вообще не должны касаться таких вопросов (эти “люди с партийностью”), пусть они занимаются своими делами», «за такие же вещи их надо наказывать. Считаю, что им вообще не место на земле». После этого вступления последовали аплодисменты.
В конце марта 1983 г. комбинат графического искусства Ленинградского отделения Художественного фонда РСФСР без представления на контроль в органы Главлита СССР выпустил крупноформатный портрет Владимира Высоцкого (автолитография художника М. Песина, тираж 500 экз., цена 4 руб. 05 коп.). После сообщения в отделы пропаганды и культуры ЦК КПСС тираж был задержан.
Приведенные примеры составляют лишь небольшую часть материалов, которые, по существу, перекликаются с антисоветской пропагандой, пытающейся представить В. Высоцкого диссидентствующим героем — «правдобор-цем» с целью использовать его имя и творчество для разжигания среди определенной части нашего населения (прежде всего творческой интеллигенции и молодежи) оппозиционных настроений в отношении политики КПСС в области литературы и искусства. Подтверждением этому служат участившиеся случаи задержания органами Главлита СССР различного рода изданий, посвященных В. Высоцкому, которые западные центры пытаются заслать в нашу страну. Предисловия и комментарии к публикуемым в них стихам В. Высоцкого, по существу, повторяют приведенные выше оценки. Так, журнал «Посев» (август 1982 г.) в публикации, приуроченной к 2-летию со дня смерти Высоцкого, писал: «За два прошедших года популярность Высоцкого не только не уменьшилась, но выросла, кажется, еще больше. Еще шире ходят по рукам его записи, пополняясь новыми, сделанными в последние годы его жизни на концертах в Париже, Нью-Йорке, Торонто... Лучшие его песни, наиболее глубокие, наиболее политически острые, песни с философски-религиоз-ным осмыслением жизни и смерти — такие песни на родине поэта известны по-прежнему мало. А жажда услышать их, жажда иметь эти записи — по-прежнему велика... Творчество Владимира Высоцкого и его неповторимая индивидуальность стали тем родником, к которому спешат приобщиться самые разные культурные слои на родине и за рубежом, в российской эмиграции...»
Газета «Русская мысль» в августе 1982 г. в подборке материалов «Памяти Владимира Высоцкого» поместила стихи Булата Окуджавы, в которых есть такие строки:
«Может, кто и нынче тоже хрипоте его не рад. Может, кто намеревается подлить в стихи елея. А ведь и песни не горят, Они в воздухе парят, Чем им делают больнее, тем они сильнее».
Главлит СССР принимает меры для предотвращения публикации подобного рода материалов в нашей печати и исполнения их со сцены. Так, все материалы, представленные на предварительный контроль в органы Главлита, по нашим замечаниям были исправлены или сняты полностью редакциями. В тех случаях, когда о материалах такого рода Главлиту становилось известно при последующем контроле или по иным каналам, об этом незамедлительно информировались партийные и другие заинтересованные органы. Докладываем в порядке информации.
Начальник Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР П.К. Романов
РГАНИ, ф. 5, оп. 89, д. 88, л. 89-95.
СТАТЬИ
Крымская война в освещении западников
А.И. Шепарнёва
Западническое направление российской общественно-политической мысли сложилось в конце 30-х — начале 40-х годов XIX века. В своих рядах оно объединяло различных по убеждениям общественных деятелей того времени. Накануне и в годы Крымской войны на общественно-политической сцене выступали отдельные группы западнической ориентации. Наиболее многочисленной из них была группа, формировавшаяся частично вокруг журнала «Вестник Европы», выражавшего мнение представителей московской университетской профессуры — Т.Н. Грановского, Н.Х. Кетчера, П.Г. Редкина, Д.Д. Крюкова, И.В. Вернадского, Б.Н. Чичерина, профессора Казанского университета И.К. Бабста, академика Петербургской Академии наук и цензора А.В. Никитенко и других. Взгляды западников отражал и журнал «Русский вестник», который стал издаваться с начала 1856 года. В его редакции сотрудничали видные представители этого течения М.Н. Катков, П.Н. Кудрявцев, Е.Ф. Корш и другие. Также была заметна группа западников-эстетов, включавшая В.П. Боткина, А.В. Дружинина, П.В. Анненкова, И.И. Панаева.
Особое место среди западников занимали философ П.Я. Чаадаев и С.М. Соловьев, а также на долгие годы сохранившие симпатии к славянофильским идеям профессор Московского университета К.Д. Кавелин и публицист Н.А. Мельгунов.
Из-за ужесточившегося в годы Крымской войны цензурного контроля западники не имели возможности открыто выражать свое отношение к текущим событиям. Однако, в своих университетских лекциях и в опубликованных уже после смерти Николая I в России и за границей сочинениях, посвященных военным событиям, они анализировали и давали собственную оценку последним. Еще в начале войны западники решили распространять в обществе написанные ими статьи, которые, однако, оказались доступными лишь небольшой группе близких им людей. В течение 1855 г. стали известны, например, статьи Чичерина «Об аристократии, в особенности русской», «Современные задачи русской жизни», «О крепостном состоянии» и Мельгунова «Мысли вслух об истекшем тридцатилетии», «Россия в войне и мире», «Приятный разговор». С целью расширения круга российских читателей и ознакомления западноевропейской общественности с настоящим положением дел в России западники направляли свои работы А.И. Герцену для напечатания их в Вольной русской типографии. Статьи были
Шепарнёва А.И. — кандидат исторических наук, доцент Орловского юридического института МВД России.
27
опубликованы Герценом в отдельных сборниках под общим названием «Голоса из России».
По воспоминаниям современников, большой популярностью в Петербурге, Москве и некоторых других городах осенью 1855 г. пользовалась рукописная статья «Восточный вопрос с русской точки зрения», автором которой был признан Т.Н. Грановский Эта статья была, как писал Ш.М. Левин, одной из тех работ, которые положили начало оформлению общественно-политической программы русского либерализма в середине 50-х годов прошлого века 2.
Западники считали начало Крымской войны закономерным событием. Они не отвергали широко распространенную в то время идею о противостоянии, существовавшем между Западом и Востоком, понимая при этом механизм его действия по-своему. Для них Запад и Восток — это неотъемлемые части единого мирового организма, в связи с чем, всякое противоборство между ними противоестественно. Однако в реальной жизни, о чем западники постоянно писали и говорили, существовавшие противоречия нередко приводили к вооруженным столкновениям, как между указанными системами, так и внутри них. К моменту начала Крымской войны происходившее на протяжении многих лет в мирных условиях соперничество между Россией и западными державами, направленное на «приобретение господства одного народа над другим» дошло, по мнению западников, до той критической отметки, за которой начиналась война3. В ходе ее предстояло разрешить целый клубок противоречий, которые сложились вследствие несоответствия между развивавшимися быстрыми темпами западноевропейскими странами и все более отстававшей от них, но стремившейся навязывать свои порядки другим государствам, Россией.
Наиболее подробно этот вопрос рассматривал в своей работе «Романское начало и наполеониды», опубликованной в Санкт-Петербурге в конце 1855 г., И.В. Вернадский. В частности, он писал, что «между органичными частями одного тела»— Востоком (Россией) и Западом (Англией и Францией) — постоянно существовала то скрытая, то явная вражда, причину которой он видел в неудовлетворенном желании западных держав господствовать над всем миром. Поэтому, в отличие от представителей официальных и славянофильских кругов, которые в ходе Крымской войны выделяли два самостоятельных этапа: войну с Турцией и собственно Восточную войну, западники рассматривали российско-турецкий вооруженный конфликт только как пролог к разрешению противоречий между Россией и европейскими державами. В письме Грановскому от 18(30) октября 1853 г. Кавелин, поверивший слухам о том, что Англия, опасаясь «неисчислимых торговых потерь», отказала Турции в помощи, писал, что в таком случае войны может совсем и не быть, так как «Турции одной делать нечего» 4.
В то же время западники полагали, что войну необходимо предотвратить. Чичерин, Кавелин, Чаадаев и другие опасались, что Россия, все еще находившаяся «на выучке» у Европы, не сумеет совладать со своими сильными и хорошо подготовленными соперниками-учителями — Англией и Францией 5. Другие, прежде всего западники-эстеты, отрицательно относились к самой идее войны. Восприняв западноевропейский образ жизни, отличительными чертами которого были «удобство и комфортность, гармония и порядок» они полагали, что война нарушит привычный ход жизни, принесет с собой неоправданные житейские неудобства и, как писал Дружинин, «прощания и расставания, скукоту и недовольство, ... в публике — страх и нетерпение, в имениях — наборы...» 6. Поэтому западники для урегулирования всех спорных вопросов предлагали использовать все возможные пути вплоть до мирной демонстрации военной мощи России у турецких берегов.
Наиболее популярным в русском обществе на протяжении всего 1853 г. был вопрос о возможности дальнейшего существования Османской империи. Но если славянофилы и многие представители придворно-бюрократических кругов решение турецкого вопроса связывали, прежде всего, с круше
28
нием этой империи, то западники предоставляли ей определенный выбор: «либо совершенно преобразоваться, либо пасть». Первый вариант был для них наиболее предпочтителен. Более того, вмешательство России во внутренние дела Турции в силу отрицательного отношения царского правительства к любым реформационным процессам, могло привести, по мнению западников, к свертыванию реформ, проводимых турецким султаном под руководством английских и французских советников, что было совершенно недопустимо 7.
Славянская и православная темы, составлявшие две другие стороны так называемого Восточного вопроса, не представляли для западников никакого интереса. Только Чичерин в статье «Восточный вопрос с русской точки зре-ния»уделил им некоторое внимание. Он не соглашался с утверждением славянофилов, согласно которому в случае удачного исхода для России начавшихся военных действий с Турцией произойдет освобождение единоверных, единокровных народов, томившихся под турецким гнетом. Трезво оценивая внутриполитические особенности российского государства, Чичерин не сомневался, что царское правительство совершенно не заинтересовано в освобождении славян 8.
Попытка российского правительства завуалировать свое намерение получить преобладающее влияние на Ближнем Востоке с помощью религиозных мотивов, связав их с решением спора о правах католиков и православных в Иерусалиме, об обладании ключами от Вифлеемского храма, вызвала у западников иронию. Более того, они считали недопустимым использование религиозных чувств для решения каких бы то ни было политических вопросов. Поэтому в их высказываниях имело место несогласие с предлагаемым в официальной прессе определением характера войны как освободительной для славянского мира. Хотя в то же время западники разделяли утвердившееся в русском обществе мнение о справедливых намерениях России. Такая позиция объяснялась тем, что в оценке любого события или явления они как сторонники западного образа жизни опирались на два основных принципа: полезность и разумность. Наиболее ярко такой подход проявился в рассуждениях Чичерина, который не видел ничего предосудительного в попытке России за счет Турции утвердиться на Ближнем Востоке. Более того, он оправдывал такой внешнеполитический курс стремлением российского правительства укрепить свое влияние в мире, пока этой открывшейся возможностью не воспользовалась другая держава 9.
Иного мнения придерживались Вернадский, Дружинин, Бабст, Мельгунов и некоторые другие западники, в размышлениях которых эмоциональные переживания часто преобладали над разумом. Они считали Россию потерпевшей стороной, принявшей брошенный Англией и Францией вызов. Следовательно исключительно под давлением европейских держав России пришлось пойти на разрешение турецкого вопроса военным путем, невольно дав повод для их вооруженного вмешательства. В ходе войны России представилась возможность защитить свои нарушенные великими державами «принципы» и добиться восстановления справедливости путем укрепления позиций России в Турции 10. Таким образом, западники поддерживали проводимый правительством курс относительно Турции, но предупреждали, что решительные действия целесообразны в том случае, если будет уверенность в благополучном исходе дела. В противном случае, следует приложить все усилия, чтобы урегулировать спорные вопросы мирным путем.
Разногласия существовали среди западников и в определении степени виновности каждой из сторон в развязывании войны. Мельгунов, Бабст, Вернадский и некоторые другие в своих письмах и дневниковых записях указывали на стремление Англии и Франции к мировому господству, что сделало начало войны неизбежным, а Чичерин и Чаадаев всю ответственность за открытие военных действий возлагали на Россию.
В предвоенные и первые военные годы считалось, что взаимоотношения между европейскими странами основывались на принципах политичес
29
кого равновесия. По мнению Вернадского, Мельгунова и Бабста никакого равновесия в Европе к тому времени не существовало из-за его постоянного нарушения со стороны Англии, которая усиливала свое политическое влияние и округляла свои территории за счет других стран. Заинтересованность Англии в войне с Россией Вернадский объяснял ее «страстным желанием» не допустить к границам своих владений другие государства. С этой целью английское правительство само стремилось овладеть Константинополем и всей Турцией. Вот почему все попытки других государств, особенно России, усилиться в Турции вызывали, по мнению этих западников, ее яростное сопротивление ”. Что касается Франции, то она была вовлечена в антирусскую коалицию вследствие ловких действий английского правительства, которое умело играло на чувствах французского императора Наполеона III, жаждавшего славы и величия 12.
В изложении Чаадаева и Чичерина виновником войны выступала Россия. По мнению Чаадаева, политика обособления, проводимая царским правительством на международной арене, привела к тому, что России, оказавшейся в полной изоляции, пришлось воевать со всей Европой, обиженной на своего неблагодарного и нерадивого ученика — Россию 13.
Разделяя точку зрения Чаадаева, Чичерин неоднократно подчеркивал, что возможное усиление России за счет Турции грозило нарушить существовавшее в то время в Европе хрупкое политическое равновесие, а в Турции — прекратить проведение реформ. Стремясь не допустить этого, Англия и Франция, оскорбленные бестактными предложениями России разделить с ней владения Османской империи — их «больного друга» заключили союз, направленный против России. Чичерин на протяжении долгого времени верил в искреннюю и бескорыстную англо-французскую помощь Турции, о чем подробно писал в статье, посвященной Восточному вопросу. Несмотря на различия, существовавшие внутри западнического направления в определении ответственного за начало войны, западники, в целом, одобряли справедливое стремление России к «преобладанию над Турцией». Причиной изолированного положения России на международной арене они считали ориентацию российской внешнеполитической линии на принципы, разработанные австрийским канцлером Меттернихом еще тридцать лет назад и отличавшиеся «гордостью и упорным консерваторством» 14.
Весной 1853 г. началась, как писал Чичерин, «дипломатическая подготовка» к войне. По мнению западников, прибывшее в Константинополь российское посольство совершенно не заботилось о внешней стороне возложенной на него миссии, то есть о защите прав угнетенных славян-единоверцев и Православной церкви. Ключи от Вифлеемского храма, подчеркивали западники, были только предлогом для того, чтобы «держать Турцию в постоянной зависимости и приобрести на Востоке преобладающее влияние» 15.
В статье «Восточной вопрос с русской точки зрения» Чичерин высказал мнение о том, что к началу переговоров в Константинополе российской стороной была неправильно определена стратегическая линия поведения по отношению к Турции. В первой половине 1853 г., считал он, имелся реальный шанс без кровопролития, быстро и с выгодой для России решить турецкий вопрос. Самый надежный способ добиться успеха заключался в мирной демонстрации у берегов Турции военной мощи российского флота. «Можно было, — писал Чичерин, — просто двинуть армию и флот к Константинополю и, таким образом, предупредить вмешательство европейских держав и вынудить у Турции согласие на все наши требования». Чичерин не отвергал решения спорных вопросов и дипломатическим путем. Но при этом шансов на успех, по его мнению, становилось значительно меньше. Само ведение переговоров требовало большого терпения и такой тонкой дипломатической игры, чтобы в случае неудачи всегда оставалась «задняя дверь, в которую можно отступить с честью» 16.
К большому огорчению западников российское правительство избрало третий путь — «застращать» Турцию без применения военной силы. Это было
30
поручено сделать, как выражался Чичерин, «полувоину, полуморяку, полудипломату» кн. Меншикову, которому «к несчастью, доставало хитрости только на коварные проделки, но к ведению дипломатических переговоров он оказался неспособным генералом». Западники считали выдвинутые Меншиковым требования чрезмерными и нереальными. Турция вряд ли могла согласиться на них добровольно, так как в случае их принятия турецкой стороной Россия могла получить покровительство над 11 млн подданных султана и «право постоянно вмешиваться во внутренние дела Турции, препятствуя всем преобразованиям, держать ее в постоянном страхе и объявлять войну по малейшему поводу» 17. Одобрить такие требования, подчеркивал Чичерин, турецкое правительство могло только в том случае, если бы они были подкреплены военной силой. Но так как никакого четкого плана действий и военной поддержки своих требований российское посольство, как считали западники, не имело, то, естественно, турецкая сторона, опираясь на поддержку Англии и Франции, не испугалась и не уступила России.
Неудачу дипломатических переговоров в Константинополе весной 1853 г. Мельгунов также связывал с несогласованностью действий «самовластного государя» и исполнявших его волю чиновников. В статье «Мысли вслух об истекшем тридцатилетии», опубликованной в герценовском сборнике «Голоса из России», он отмечал, что когда министр иностранных дел в своих депешах писал одно, государь в своих разговорах с иностранными посланниками говорил другое, а князь Меншиков действовал в «третьем смысле, по личным инструкциям императора, о которых ... министр ничего не знал и которые даже не соответствовали мнениям, выраженным им в разговорах» |8.
К последовавшему после прекращения переговоров вводу войск в дунайские княжества западники отнеслись с пониманием, считая, как и большинство представителей российского образованного общества, эти действия немного запоздалым силовым «обеспечением претензий России» которым, однако, последняя воспользовалась крайне неумело. Исполни Россия это в самом начале, все обошлось бы без кровопролития, и мир можно было заключить на основании выгодных для нее протоколов Венской конференции, проходившей летом 1853 года. Однако, момент был упущен. И все же вплоть до непосредственного начала российско-турецких военных действий западники не верили в неизбежность войны. Даже манифест Николая I о начале войны с Турцией не убедил их в этом. 25 октября (7 ноября) 1853 г. в своем дневнике Дружинин сделал запись о том, что все еще не потерял надежды на «мирное окончание турецкого вопроса» 19.
Западники разделяли глубоко утвердившееся в русском обществе мнение о непобедимости российских вооруженных сил, о слабости Турции и поэтому «все дело принимали почти за шутку». Однако, прошло совсем немного времени, и они стали с горечью признавать, что для России наступили трудные времена. Первое же столкновение с турками породило у них сомнение в боеспособности российских войск. Чичерин подчеркивал, что малочисленность и рассредоточенность русских отрядов в дунайских княжествах, бездарность командиров позволили туркам 21 октября (3 ноября) 1853 г. беспрепятственно переправиться через Дунай, утвердиться в Калафате и нанести русским войскам значительный урон 20.
В России эти события остались почти незамеченными. Их затмили блестящие победы в Азиатской Турции и при Синопе. В основном, западникам не был чужд здоровый патриотизм. Они радовались победам и переживали поражения русских войск. Поэтому этот успех вызвал у многих из них прилив патриотических чувств. «Клянусь честью, — записал Дружинин в дневнике 29 ноября (12 декабря), — я не люблю войн и патриот вообще слабый, — но как приятно слышать о победах!» 21. В одном из своих писем Н.М. Сатину Мельгунов сообщал об активной позиции Кавелина, который чуть ли не «с самого начала войны одушевлен воинственным духом» 22. Однако, патриотический подъем длился не долго. Спустя четыре дня Дружинин записал в дневнике о том, что его чрезвычайно раздражают постоянные разгово-
31
ры о войне и политике, «как будто на свете нет ничего, кроме войны и политики» и что ему «будет ... радостнее во сто крат, если за ними (победами. — А.Ш.) последует мир» 23.
Западники отнеслись к ноябрьским победам как к должному, считая их закономерным итогом развития русско-турецкой войны. Однако, оценивая последствия побед Бебутова и Нахимова, они отмечали, что российские успехи активизировали антирусскую деятельность западных держав. Именно Синопская победа, подчеркивали западники, вынудила Англию и Францию ввести свои военные корабли, до того времени «мирно стоявшие в Дарданеллах» в Черное море. Известия об удачной переправе русских войск через Дунай в марте 1854 г. и о последующих успехах привели в восторг многих россиян, но только не западников. Они с нескрываемым возмущением писали об этой совершенно «безумной затее идти вперед», имея в своем тылу «неприязненно настроенную Австрию» 24.
За редким исключением представители русского образованного общества не считали Австрию достойным противником и не опасались ее. Западники, наоборот, рассматривая австрийские вооруженные силы в составе союзнических войск, видели в ней грозного соперника. К тому же они не считали, как было принято, Австрию коварной и неблагодарной по отношению к России. Западники полагали, что в годы Крымской войны австрийское правительство демонстрировало свою «самостоятельность» только с целью избавиться от «неприятной опеки» со стороны России и помешать последней привлечь на свою сторону славянские народы — подданных не только турецкой, но и австрийской империй. «Каждый шаг, — писал Чичерин, — который Россия делает в Турции, грозит Австрии разрушением» 25. Только опасение, что она не сможет справиться с Россией без посторонней помощи, не позволило Австрии прямо объявить последней войну. Однако при этом, как полагали западники, Австрия никогда не скрывала своего несогласия с российским внешнеполитическим курсом и постоянно это подчеркивала.
Усиление влияния России на Ближнем Востоке, а также стремление российского правительства не допустить даже робких попыток проведения либеральных реформ в германских государствах, которые способствовали бы «единению немецкой нации», усугубили, по мнению западников, неприязнь Пруссии к России. Однако, нежелание прусского правительства зависеть от австрийской политики, а также родственные отношения между российским и прусским царствующими домами и постоянные колебания императора охладили накалившиеся между двумя государствами отношения. Устойчивая позиция Пруссии удержала на время Австрию и вместо войны вовлекла, как считали западники, эти страны в нескончаемые переговоры 26.
Опасения западников относительно Австрии и Пруссии оказались ненапрасными. Именно враждебно-выжидательная позиция, занятая этими государствами, сыграла решающую роль в принятии Россией унизительного решения о снятии осады с Силистрии и отступлении на левый берег Дуная в июне 1854 года. Это решение, с одной стороны, неприятно поразило западников, так как никто из них не предполагал, что Николай I так легко и быстро «склонится перед дерзким требованием Австрии вывести русские войска из дунайских княжеств» 27, с другой, вызвали нескрываемую иронию. В начале лета 1854 г. Грановский писал Е.Ф. Коршу о дунайской армии, которая «все отступает для завлечения врага — и смело, и безопасно» 28.
С момента отступления русских войск из дунайских княжеств, как единодушно полагали все в русском обществе, включая и западников, «начались наши отступления как на военном, так и на дипломатическом поприще, отступления, ознаменованные рядом позорных унижений» 29. А высадка 2 (14) сентября 1854 г. франко-англо-турецкого десанта в Крыму ясно показала западникам, какими бедами грозит России столь «легкомысленно начатая война». Ирония исчезла из писем Грановского, сменившись горечью, а порой и отчаянием. «Наши дела идут очень плохо», — сообщал он М.С. Щепкину. По мнению западников, положение защитников Севастополя еще бо
32
лее осложнилось объединением союзнических войск в районе Балаклавы, так как вследствие этого маневра в руках неприятеля оказались высоты восточной стороны города, игравшие важную роль в его обороне. В «самом кровавом деле» каким, по мнению Грановского, было сражение при Альме, русские войска понесли значительные людские и моральные потери. В этом бою, писал он, целые полки, например Бородинский, были полностью истреблены, и только части, комплектовавшиеся из военных моряков, спасли честь русского оружия 30.
Осенние поражения 1854 г. показали, что России предстояла тяжелая кровопролитная война. Высадка неприятеля в Крыму, поражения на реках Альма и Черная, под Инкерманом и Балаклавой наглядно продемонстрировали, что «войска образованных народов не так легко закидать шапками, как воображали закоренелые патриоты»,что российские вооруженные силы не могли на равных соперничать с хорошо обученными и отлично оснащенными войсками союзников 31. И, в отличие от славянофилов, продолжавших надеяться на чудо, западники в своих статьях и письмах с еще большей настойчивостью стали призывать к скорейшему заключению мира. Каждое известие о предоставлявшейся возможности завершить войну встречалось ими с большим вниманием. Активное участие России в работе Венской мирной конференции весной 1855 г. они расценили как долгожданную победу здравого смысла над «упрямством и безмыслием» Как писал Чичерин, еще летом 1853 г. Россия имела возможность заключить мир на самых выгодных для нее условиях в соответствии с протоколами Венской конференции 1853 года. Однако, момент был упущен, и вскоре российскому правительству пришлось рассматривать новые более тяжелые требования, предложенные Австрией 32. В них речь уже шла об отмене российского протектората над дунайскими княжествами и замене его на протекторат пяти великих держав, о свободе плавания по Дунаю и в его устьях, о пересмотре договора 1841 г. и о покровительстве христианским подданным султана.
Западники с раздражением замечали, что из-за «безмыслия» и нерасторопности российское правительство не захотело сразу рассмотреть и эти условия, считая их унизительными и неприемлемыми для России. В обстановке все расширявшихся военных действий, приносивших огромные бедствия России, они считали, что следовало соглашаться на любые требования противника, не дожидаясь пока Австрия и Пруссия вступят в войну 33.
Венские переговоры укрепили в западниках надежду на скорое подписание мирного договора. В письме от 7(19) января 1855 г. Кавелин сообщал Грановскому о том, что к общему удовлетворению стало известно о принятии первого из четырех пунктов, а спустя три дня были приняты два других. Война, по мнению Кавелина, сделала свое дело: она вскрыла язвы и пороки внутреннего устройства России. И теперь был поставлен вопрос о «восстановлении мира» 34.
Но вопреки ожиданиям западников, Венская конференция завершила свою работу, так и не разрешив основного вопроса о войне и мире. Положение России ухудшалось, война становилась все ожесточеннее. В этих условиях многие западники, несмотря на огромное желание как можно скорее завершить войну, поддержали ее проведение, так как теперь речь шла о территориальной целостности и даже судьбе России. Коалиция европейских держав, по словам Бабста, укрепляла свои вооруженные силы, при этом старательно вовлекая в войну второстепенные государства. В сложившихся условиях единственное спасение России заключалось в «напряжении всех сил для того, чтобы выдержать эту страшную грозу ...» 35, или, как уточнял Чичерин, России предстояло, оставив всякие иллюзии, «биться и биться, ибо исхода из этого положения не предвидится никакого» 36.
Другие же западники, такие как М.Н. Катков, А. Д. Галахов, Н.Ф. Павлов, так далеко зашли в своей ненависти к Николаю I, что отождествляли его со всей Россией и поэтому с радостью встречали любое известие о поражениях российских войск. Катков, будущий редактор «Русского вестника», с «во
2 «Вопросы истории» № 9
33
сторгом» выбирал из газет места, где говорилось о поражениях, а Галахов пропускал уроки — основной источник своего существования — «если такой ценой можно было купить возможность услышать весточку о том, где и когда нас поколотили...» 37. Живший в то время за границей католический священник, а в прошлом преподаватель Петербургского университета, убежденный западник В.С. Печерин писал, что «пока был жив Николай I ... никогда в голову не приходило думать о России» 38.
Тем не менее, ненависть к николаевским порядкам не могла служить оправданием противоестественной радости по поводу поражений. Как ни велика была неприязнь к существующему режиму и лично Николаю I у Никитенко, Грановского, Мельгунова или, например, Соловьева, они не могли радоваться военным неудачам, «омытым народной кровью». В своей записке Соловьев показал трагическую двойственность положения этих западников, когда они, с одной стороны, «терзались известиями о неудачах», а с другой стороны, сознавали, что «известия противоположные привели бы их в трепет» 39.
Манифест о созыве ополчения от 29 января 1855 г. вызвал среди западников противоречивые чувства. Они прекрасно осознавали, что война становилась все ожесточеннее, но отправка в район боевых действий необученных ополченцев могла привести только к бесполезной гибели людей. По их мнению, эта «ненужная затея» могла лишь вызвать еще большее перенапряжение сил российского общества, вплоть до «общего разорения». Более того, западники считали, что в России не было средств на содержание ополчения. Дворяне не имели к тому времени ни сил, ни средств. Не могло оказать значительной материальной поддержки и разоренное застоем в торговле русское купечество 40. Ничего хорошего от созыва Государственного подвижного ополчения западники не ожидали. Более того, процесс комплектования ополченческих дружин продемонстрировал, по мнению западников, полное отсутствие патриотических чувств, а также глупость и чванство российского дворянства. «Ополчение, — писал в своем дневнике Бабст, — вывело на свет всю его (дворянства. — А.Ш.) глупость и пустоту» 41.
Смерть Николая 1 показала, как считали западники, в какое бремя превратилась начатая им война. Даже император, о котором Никитенко всегда думал, что он переживет «и наших детей, и наших внуков» сломался под ее тяжестью 42. Западники, узнав о кончине царя, опасались, как бы с его смертью не стало еще хуже. Но вскоре растерянность сменилась радостным ожиданием перемен. С кончиной этого, по словам Кавелина, «калмыцкого полубога, прошедшего и ураганом, и бичом, и катком, и терпугом по русскому государству в течение тридцати лет», завершился длительный период «мундирного просвещения». «Все были полны надежды и ожидания, все порывались к общественной работе», — замечал Чичерин. Это и понятно, отмечал в своем дневнике в день смерти императора Никитенко, «в настоящих обстоятельствах его (Николая I. — А.Ш.) смерть является особенно важным событием, которое может привести к неожиданным результатам, открыть новую эру для России» 43.
Западники не были противниками монархии. Их возмущали лишь крайние формы самовластия Николая I. Если в годы его царствования они подумывали о создании конституционной монархии в России, а некоторые — и о буржуазной республике, то с приходом к власти Александра II их программа, как отмечает И.Н. Ковалева, стала значительно умереннее. С новым императором западники стали связывать свои надежды на проведение преобразований в стране. Они мечтали, что Александр II будет тем либеральным правителем, который поведет Россию по новому пути. Не случайно в своем письме Погодину от 17(29) марта 1856 г. Кавелин замечал: «Я ни на шутку начинаю сердцем привязываться к нынешнему царю, ... которого доброе исполненное верного чутья сердце мало-помалу выведет нас из работы египетской» 44.
Героическая осада Севастополя привлекла пристальное внимание западников. Как сообщал А.В. Станкевич, Грановский с горестным чувством
34
следил за борьбой, которую вела Россия, и за всеми событиями, сопровождавшими ее. Гордость и глубокое уважение вызывали в нем сообщения о героических действиях русских моряков в Севастополе. «Был же уголок, — воодушевленно говорил он, — где собрались такие люди» 45, как Истомин, Корнилов, Нахимов и другие защитники города-крепости.
Известия о победах русских войск приходили из Севастополя не часто, и каждое из них патриотично настроенные западники встречали с радостью. Но с театра военных действий печальных сообщений поступало значительно больше. Героическая кончина Нахимова еще раз подтвердила правильность слов Грановского, написанных Герцену в 1854 г., о высокой духовной силе русского народа, жизнь которого в тисках крепостной неволи и чиновничьего произвола была непомерно тяжелой. «Наши матросы и солдаты, — писал он, — славно умирают в Крыму, но жить здесь никто не умеет» 46. К концу лета 1855 г. у западников не осталось никакой надежды на удачное завершение Севастопольской обороны. Некоторые из них, например Бабст, размышляя об участи Севастополя, не видел большого несчастья в его потере. Потеря Севастополя, полагал он, не повлияет на исход войны, как захват Москвы Наполеоном не отразился на победе русских войск в 1812 году 47.
Весть об отступлении русских войск из окровавленных развалин Южной стороны Севастополя подействовала на западников угнетающе. Грановский признавался, что это известие заставило его плакать. «Душа изболелась, — писал он Кавелину, — здесь все порядочные люди, каковы бы ни были их мнения, поникли головами» 48. Чрезвычайно удрученный последними событиями Тургенев писал, что они «лишили его всякой радости» и «расстроили его дух». Только надежда на то, что этот страшный урок не пропадет даром, что им воспользуются, как «когда-то пруссаки — иенским поражением» немного успокоила его 49.
Общепринятым в отечественной исторической науке считается мнение о том, что западники видели в севастопольском поражении не столько великую трагедию, сколько залог будущего возрождения страны. Эта точка зрения основывалась, в основном, на воспоминаниях Чичерина, в которых подчеркивалось, что тяжелейшее поражение «не только не принизило, а, наоборот, подняло общий дух», укрепило веру, что «Россия обновившись может воспрянуть с новыми силами». Однако в тот момент, когда непосредственно решалась участь Севастополя, он думал по-другому. «Один был город на краю государства, где сосредоточился весь героизм русского народа, и который своей мужественной защитой искупил бездействия тяжелого времени, — писал Чичерин в статье «Современные задачи русской жизни», опубликованной в сборнике «Голоса из России» в 1855 году. — Но этот город пал в неравной борьбе ... Уныние распространилось повсюду, и будущее стало еще темнее» 50.
Несколько месяцев спустя, когда эмоции сменились трезвым осмыслением случившегося, когда завершение войны и подписание мирного договора становились реальностью, в письмах западников вновь появилась надежда на будущее обновление России. Решение участи города-крепости поставило, как заявляли западники, враждующие стороны «ближе к примирению, чем когда-либо. Обе выучились ценить друг друга, обе желают спокойствия» 51.
С сожалением писал Соловьев в своей записке, что российская сторона не воспользовалась благоприятной возможностью сделать поражение под Севастополем своей победой. Он считал, что враги, наученные горьким опытом 1812 года, получив крепость в жертву, как когда-то французы — Москву, и, узнав о решительном намерении российского правительства продолжить военные действия, использовали бы любую возможность закончить войну миром, приемлемым для России 52.
Западники высоко оценили подвиг защитников крепости, считая, как, например Дружинин, что славные сражения при Лейпциге, Кульме и даже на Бородинском поле были менее значимыми, чем Севастопольская оборона53. К большой радости западников овладение Севастополем не принесло противнику никаких ощутимых выгод в Крыму. Вместо ожидаемого быстрого и
35
решительного продвижения вперед, в глубь Крымского полуострова, враг с трудом удерживался на прежних позициях.
Известие о победе Н.Н. Муравьева в Закавказье 16 (29 ноября) 1855 г. западники восприняли с большим воодушевлением. «Здесь все обрадованы сдачей Карса» 54, — восклицал в письме В.П. Боткину Тургенев. Стабилизация положения в Крыму и победа русских войск под Карсом укрепили, по мнению западников, позиции России на предстоявших мирных переговорах.
Западники замечали, что стремление к миру стало наблюдаться и в неприятельском стане. Инфляция, жесточайшее налоговое бремя на население воюющих держав, расстройство промышленности и торговли, а также вспышка эпидемии холеры, особенно свирепствовавшей во Франции в 1854—1855 гг., способствовали укреплению в общественном мнении западноевропейских стран уверенности в необходимости скорейшего прекращения столь дорогостоящей войны 55. Поэтому, как полагали западники, к концу 1855 г. Англия и Франция, озабоченные успехами русских войск на Кавказе и истощением собственных сил в Крыму, стали склоняться к переговорам о заключении мира. Сторонники этого направления общественной мысли так и не пришли к общему мнению о том, кто же из европейских держав стал инициатором мирных переговоров. Мельгунов полагал, что общественное мнение Англии положило конец агрессивным планам Луи Наполеона. Напротив, члены редакционного совета журнала «Русский вестник» не сомневались, что начало мирным переговорам было положено ходатайством Австрии перед французским кабинетом министров. Они считали, что Наполеон благосклонно отнесся к австрийским предложениям и склонил к проведению мирной конференции правительство Великобритании. В отличие от последней, стремившейся, как подчеркивалось в статье, к полному истреблению российского флота и уничтожению влияния России в Азии и на Ближнем Востоке, Франция не желала продолжения войны, так как ее цель была уже достигнута: силы России ослаблены, власть французского императора внутри страны значительно укрепилась. Стремление австрийского и прусского правительств к миру они объясняли тем, что он являлся залогом успешного хода предпринятых в этих странах «многосложных внутренних преобразований» 56.
С нетерпением ожидая подписания мирного договора, западники опасались только одного, как бы за то время, пока будут обсуждаться спорные вопросы, война не разгорелась еще сильнее. «Вспомнишь Кавказ, открытую Бессарабию, 250 военных судов, которыми Англия грозит Балтийскому морю, — писал в конце 1855 г. Мельгунов, — кровь леденеет при мысли, что нас ожидает в будущем году...» 57. Западники не сомневались, что продолжение войны весной 1856 г. поставит Россию на край пропасти.
Известие о начале мирных переговоров в Париже улучшило настроение западников. «С тех пор, как явилась надежда на мир, жить как-то веселее и дышать легче» 58, — признавался Дружинин, добавляя, что россияне, как никто другой, имели право на отдых.
Хотя в войне Россия оказалась в изоляции и ее положение в момент открытия мирной конференции было не блестящим, у западников имелись веские основания полагать, что неприятель «сбавит сколько-нибудь притязания». Среди укреплявших положение России обстоятельств они выделяли, прежде всего, героическую оборону Севастополя, овладение после многомесячной осады крепостью Карс, а также «недружелюбное» отношение Соединенных Штатов Америки к Англии, сохранение нейтралитета в войне со стороны Пруссии и других германских государств и ухудшение отношений между союзниками — Англией и Францией 59.
Предложенные союзниками условия западники признали крайне невыгодными для России и пришли к выводу, что только тяжелое внутриполитическое положение страны поставило правительство перед необходимостью пойти на подписание мирного договора. Потеря Россией права свободного плавания в Черном море значительно подрывала, по их мнению, российскую внешнюю торговлю, ориентированную на черноморские порты, ограничива
36
ла развитие сельского хозяйства, поставлявшего на мировой рынок основной продукт российского экспорта — хлеб, приводила к значительной девальвации национальной валюты и, следовательно, наносила значительный урон всей экономике России. Однако, по мнению западников, в сложившихся условиях следовало согласиться с требованиями союзников. Западники считали заключаемый мир непрочным и не сомневались, что спустя некоторое время вновь разразится война. Свою точку зрения по данному вопросу они объясняли тем, что, во-первых, в ходе войны так и не получили своего разрешения имевшиеся между европейскими державами и Россией противоречия, и, во-вторых, российские потери требовали своего возмещения. Как писал Мельгунов, позже «мы собрались бы с новыми силами, окрепли бы внутри, привели бы в порядок финансы, образовали б новое войско, ободрились духом, да и грянули б на врага», вернув себе все потерянное 60.
С подписанием мирного договора завершилась война, которую западники оценивали как «позорную и бессмысленную«. Склонные во всем искать смысл и практическую пользу, они извлекли полезные уроки и из Крымской войны. Если в начале они представляли ее «злом и несчастьем» 61, то в дальнейшем, несмотря на рост потерь и неудач, некоторые из западников стали считать, что она, вскрыв пороки и язвы российского внутриполитического устройства, оказала стране неоценимую услугу. «Война была нужна как Немезида, ... как Меркурий против сифилиса, открывшегося в лице высочайшей особы», — замечал по этому поводу Кавелин. В таком исходе войны только одно успокаивало западников, что унижения, испытанные Россией, пойдут ей на пользу и будут способствовать «быстрому вырастанию из старой кожи» 62.
Неудачное окончание Крымской войны западники связывали с Божьим наказанием, поразившим Россию за все пороки и безобразия, под которыми понимали существовавшее в стране крепостное право и деспотический характер управления государством 63. Деспотизм и крепостничество, как отмечали западники, препятствовали нормальному развитию страны, консервировали ее экономическую, политическую и военную отсталость. Именно они привели к тому, что здание российского государства оказалось «гнилым в самом основании». Повсеместное казнокрадство и взяточничество, негодное административное управление подтачивали могущество Российского государства 64. Более того, положение России на международной арене в связи с неудачами русских войск в Крыму позволило Чичерину сравнить крепостное право с «веригой, которую мы влачим за собой и которая приковывает нас к одному месту, между тем, как другие народы стремятся вперед» 65. С ним соглашался Кавелин, считавший крепостнические отношения тормозом на пути прогрессивного развития страны. В итоге, у России не оказалось ни людей, ни средств бороться с внешними врагами. В «ложном величии» России, в самоуверенности ее правителей, в нравственной опустошенности или, другими словами, в «гниении людских сердец» проявились, как считали западники, самое откровенное безразличие к судьбе своего Отечества и стремление к наживе любыми путями. С негодованием писал Кавелин о деятельности чиновников, облаченных в военные мундиры, чьи действия в Крыму он называл не иначе, как оргии 66.
Западники считали, что в годы Крымской войны со всей очевидностью проявилось противоречие между правящей верхушкой, оказавшейся неспособной к руководству военными действиями, и героизмом защитников Севастополя. Чичерин писал, что распоряжения высших сановников часто были не понятны, а порой просто нелепы. Например, он недоумевал, почему значительная часть наиболее боеспособных войск находилась не в Севастополе, где была крайне необходима, а в бездействии томилась в Ревеле в ожидании нападения вражеского флота. Голод, холод, болезни, отсутствие достаточного количества госпиталей, нехватка медикаментов отрицательно сказались на боеспособности русских войск. Чичерин писал, что солдаты и ополченцы были вынуждены часто просить милостыню, чтобы прокормиться. «Они ты
37
сячами, — отмечал он, — валяются по дорогам и госпиталям, во всех полках ... свирепствуют страшные болезни; человеческая жизнь не ставится ни во что» 67.
В целом, российские вооруженные силы за тридцать лет николаевского царствования превратились, по мнению западников, в блестящую, бесполезную игрушку. Они потеряли свою боеспособность из-за бесконечной и бессмысленной муштры, строевых учений, не предусматривавших боевой подготовки. Только матросы и офицеры Черноморского флота, всегда отличавшиеся некоторой самостоятельностью, сохранили и приумножили, как с гордостью отмечал Грановский, славу российского оружия 68.
Крымская война оставила неизгладимый след в умах и сердцах западников. И спустя десятилетия они вновь и вновь в своих статьях и воспоминаниях возвращались к военной теме. Война на деле доказала, что Запад совсем не «догнивающее тело», готовое сделаться добычей России. Напротив, считали западники, последней на протяжении многих лет предстояло подтягивать себя до европейского уровня, или, как отмечали Чичерин и Кавелин, «еще много и много нам предстоит работы, прежде чем мы будем в состоянии помериться с этими могущественными бойцами, владеющими всеми средствами образованного мира» 69.
Примечания
1.	ЛЕБЕДЕВ К.Н. Из записок К.Н. Лебедева. — Русский архив, 1893, №3, с. 286; Государственный архив военно-морского флота РФ (ГА ВМФ РФ), ф. 19, оп. 7, д. 135, л. 120; Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 109, оп. 221, д. 144, л. 4.
2.	ЛЕВИН Ш.М. Крымская война и русское общество. Очерки по истории русской общественной мысли второй половины XIX — начала XX вв. М. 1974, с. 64.
3.	Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 382, оп. 2, д. 7, л. 1. 4. ВЕРНАДСКИЙ И.В. Романское начало и наполеониды. СПб. 1855, с. 2; Письма К.Д.
Кавелина Т.Н. Грановскому. Литературное наследство. Т. 69. М. 1959, с. 606.
5.	КАВЕЛИН К.Д., ЧИЧЕРИН Б.Н. Письмо к издателю. Голоса из России. Кн. I—III. М. 1974, с. 21.
6.	ДРУЖИНИН А.В. Повести. Дневник. М. 1986, с. 224.
7.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Восточный вопрос с русской точки зрения. Записки кн. С. П. Трубецкого. СПб. 1906, с. 127.
8.	Там же.
9.	Там же, с. 128—129.
10.	ВЕРНАДСКИЙ И.В. Ук. соч., с. 25.
11.	ВЕРНАДСКИЙ И.В. Политическое равновесие и Англия. СПб. 1855, с. 53, 54.
12.	ВЕРНАДСКИЙ И.В. Романское начало и наполеониды, с. 4.
13.	ЧААДАЕВ П.Я. Сочинения и письма. Т. 1. М. 1913, с. 281—282.
14.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Ук. соч., с. 133.
15.	Там же, с. 127.
16.	Там же, с. 136.
17.	Там же, с. 136, 137.
18.	МЕЛЬГУНОВ Н.А. Мысли вслух об истекшем тридцатилетии. Голоса из России. Кн. I—III. М. 1974, с. 94.
19.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Ук. соч., с. 144, 145; ДРУЖИНИН А.В. Ук. соч., с. 235.
20.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Ук. соч., с. 125, 139.
21.	ДРУЖИНИН А.В. Ук. соч., с. 248.
22.	Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 69, к. X, д. 71, л. 2 об. 23. ДРУЖИНИН А.В. Ук. соч., с. 250.
24.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Ук. соч., с. 140, 141.
25.	Там же, с. 142.
26.	Там же, с. 144.
27.	Там же, с. 145.
28.	ГРАНОВСКИЙ Т.Н. Переписка. Т. 2. М. 1897, с. 469.
29.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Ук. соч., с. 141.
30.	ГРАНОВСКИЙ Т.Н. Ук. соч., с. 484.
31.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Воспоминания. Русские мемуары (1826—1856). М. 1990, с. 297.
38
32.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Восточный вопрос с русской точки зрения, с. 145.
33.	ОР РГБ, ф. 334, к. 2, д. 22, л. 3 об.
34.	КАВЕЛИН К. Д. Письма Т.Н. Грановскому. Литературное наследство. Т. 67. М. 1959, с. 611.
35.	ОР РГБ, ф. 512, к. 1, д. 12, л. 6 об.
36.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Восточный вопрос с русской точки зрения, с. 152.
37.	ЛЕВАНДОВСКИЙ А.А. Время Грановского. М. 1989, с. 293.
38.	ПЕЧЕРИН В.С. Замогильные записки. Русское общество 30-х годов XIX века: Мемуары современников. М. 1989, с. 265.
39.	ЛЕВАНДОВСКИЙ А.А. Ук. соч., с. 293; СОЛОВЬЕВ С.М. Избранные труды. Записки. М.
1983, с. 333.
40.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Восточный вопрос с русской точки зрения, с. 150—151.
41.	ОР РГБ, ф. 512, к. 1, д. 12, л. 6-6 об.
42.	НИКИТЕНКО А.В. Дневник. Т. 1. Л. 1955, с. 403.
43.	КАВЕЛИН К.Д. Письма Т.Н. Грановскому. Т. 67, с. 607; ЧИЧЕРИН Б.Н. Москва сороковых годов. М. 1929, с. 168; НИКИТЕНКО А.В. Ук. соч., с. 403.
44.	КОВАЛЕВА И.Н. Славянофилы и западники в период Крымской войны (1853—1856). Исторические записки. Т. 80. М. 1967, с. 199, 204.
45.	БАРСУКОВ Н. Жизнь и труды М.П. Погодина. Кн. 14. СПб. 1899, с. 70.
46.	ГРАНОВСКИЙ Т.Н. Переписка. Т. 2, с. 448.
47.	ОР РГБ, ф. 512, к. 1, д. 12, л. 8.
48.	ГРАНОВСКИЙ Т.Н. Ук. соч., с. 455.
49.	Письма И.С. Тургенева и Аксаковых. — Вестник Европы, 1894, №2, с. 492.
50.	КОВАЛЕВА И.Н. Ук. соч., с. 198, 200; ЧИЧЕРИН Б.Н. Современные задачи русской жизни. Голоса из России. Кн. I—III. М. 1975, с. 53.
51.	ДРУЖИНИН А.В. Повести. Дневник. М. 1983, с. 350.
52.	СОЛОВЬЕВ С.М. Избранные труды. Записки. М. 1983, с. 336.
53.	ДРУЖИНИН А.В. Ук. соч., с. 350.
54.	БОТКИН В.П. и ТУРГЕНЕВ И.С. Неизданная переписка (1851 — 1869). М.-Л. 1930, с. 72.
55.	Современная летопись. Приложение к журналу «Русский вестник», 1856, № 1, с. 4.
56.	МЕЛЬГУНОВ Н.А. Россия в войне и мире. Голоса из России. Кн. I—III. М. 1975, с. 140;
Современная летопись, с. 4; Русский вестник, 1856, № 2, с. 115.
57.	МЕЛЬГУНОВ Н.А. Ук. соч., с. 140.
58.	ДРУЖИНИН А.В. Ук. соч., с. 369.
59.	МЕЛЬГУНОВ Н.А. Ук. соч., с. 140.
60.	Там же, с. 141.
61.	Отдел письменных источников Государственного исторического музея (ОПИ ГИМ), ф. 345, д. 3, л. 24.
62.	Вестник Европы, 1886, № 7, с. 34, 35.
63.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Современные задачи русской жизни, с. 128.
64.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Воспоминания, с. 305.
65.	ЧИЧЕРИН Б.Н. О крепостном состоянии. Голоса из России. Вып. 1. Кн. 1. М. 1974, с. 21.
66.	БАРСУКОВ Н. Ук. соч. Кн. 14, с. 133.
67.	ЧИЧЕРИН Б.Н. Восточный вопрос с русской точки зрения, с. 149, 148.
68.	ГРАНОВСКИЙ Т.Н. Переписка. Т. 2, с. 448.
69.	КАВЕЛИН К.Д., ЧИЧЕРИН Б.Н. Письмо к издателю. Голоса из России. Кн. I. М. 1974, с. 21.
Политика советской России на востоке Центральной Европы в 1923 году (по архивным документам)
В.А. Зубачевский
Постановления Парижской мирной конференции 1919—1920 гг. превратили восток Центральной Европы и Балтию в разъединившую Германию и Россию буферную зону и «санитарный кордон» против большевизма, но его прочность поставила уже в 1920 г. под сомнение советско-польская война. Окончательно границы региона были установлены в начале 1920-х гг. согласно решениям Верховного совета Антанты и Лиги Наций. Однако отсутствие четкого этноконфессионального критерия при территориальном размежевании на востоке Центральной Европы привело к возникновению конфликтов, в которых участвовали советская Россия, Германия, Польша, Чехословакия (ЧСР), Литва, украинские и белорусские националисты. Для не связанной постановлениями мирной конференции советской России естественным союзником в борьбе за перекройку послевоенной карты Европы стала Германия, что явилось крупнейшим провалом версальских миротворцев. Польша упустила шанс на сотрудничество с соседями и, превратившись в барьер между Германией и Россией, обрекла советско-польские и германопольские отношения на затяжную конфронтацию.
Советская внешняя политика после подписания в марте 1921 г. Рижского мирного договора и перехода к новой экономической политике отражала ориентацию большевиков, как на европейскую революцию, так и на реальную политику (Realpolitik). Противоречивость заявлений и действий руководства РКП (б) свидетельствовала о зарождении «конфликтной модели» — несовпадении позиций представителей советской элиты не только по внутри-, но и внешнеполитическим приоритетам ’. Помимо Наркомата иностранных дел (НКИД) инструментами осуществления международных планов большевиков являлись Исполком Коминтерна (ИККИ) и структуры силовых ведомств («соседей»): регистрационное управление Реввоенсовета Республики (Регис-труп РВСР), иностранный отдел (ИНО) ГПУ, разведывательное управление (Разведупр) Красной армии. Акции «соседей» и Коминтерна нередко противоречили государственным интересам России. Так, нарком иностранных дел Г.В. Чичерин высказался в сентябре 1921 г. против предложения председателя РВСР Л.Д. Троцкого о проведении военных парадов: «мы воинственными демонстрациями напугаем публику... все будут льнуть к Пилсудскому и военным... Наши военные парады послужат удобным аргументом для Франции,
Зубачевский Виктор Александрович — кандидат исторических наук, доцент Омского государственного педагогического университета.
40
чтобы пугать не только Польшу, но и все малые государства». В мае 1922 г. полпред в Берлине Н.Н. Крестинский сообщал НКИД: «Мы сильнейшим образом нуждаемся в сохранении Рапалльского германо-русского договора. Для этой цели нам необходим Вирт... Между тем от коммунистов идет кампания за свержение Вирта и за создание чисто рабочего правительства... с большим влиянием шейдемановцев (правых социал-демократов.— В.З.), главных противников Рапалльского договора». Участвовал в этой нежелательной для РСФСР кампании против кабинета Й. Вирта секретарь ИККИ К.Б. Радек 2. Но влияние прагматиков в большевистском руководстве возрастало: советско-германские отношения развивались при правительстве Вирта (май 1921 — ноябрь 1922 гг.) и почти до отставки кабинета В. Куно (ноябрь 1922 — август 1923 гг.).
С точки зрения реальной политики и перспектив европейской революции наиболее целесообразной для большевиков в начале 1920-х гг. была игра на противоречиях вокруг территориальных проблем региона. Но политический кризис 1923 г. в Центральной Европе привел к рецидиву теории и практики мировой революции. Начало кризиса обусловило обострение международной обстановки в связи с оккупацией в январе Рура Францией. Министр иностранных дел Польши А. Скшиньский признавал в 1923 г., что 75% польских границ подвергаются опасности, 20% ненадежны и только 5% безопасны. Поэтому часть польских политиков и военных считала возможным франко-польское выступление против Германии, а тем временем, Польша, используя рост напряженности в регионе, добилась от Антанты 15 марта признания своего «суверенитета» над Восточной Галицией. Накануне этого акта РСФСР и УССР отправили западным державам ноты протеста, о которых замнаркома иностранных дел М.М. Литвинов писал Крестинскому: отказ России и Украины от своих прав на Восточную Галицию не лишает нас права «настаивать на привлечении местного населения по принципу самоопределения народностей. Посылкой отдельных нот... мы желали подчеркнуть особенную заинтересованность Украины в судьбе родственных галичан... украинская нота составлена в более резких и категорических выражениях, чем наша». Австрийские представители в Москве и Львове (консул) в марте сообщали в Вену: советские ноты поддержало эмигрантское правительство ЗУНР, его глава Е. Петрушевич призвал к сопротивлению Польше, не исключив и возможность присоединение Восточной Галиции к советской Украине. Чичерин отметил в майских письмах в пражское полпредство: «Аннексия восточной Галиции не есть усиление Польши, а есть создание для нее кровоточащей раны», поскольку устраняет «непосредственный контакт с Российской Федерацией, о котором Чехо-Словакия всегда мечтала» и ЧСР будет поддерживать «Восточно-Галицийский ирредентизм». Мы должны использовать чешско-польский антагонизм и убедить Прагу в совпадении «государственных интересов Чехо-Словакии и России» 3.
В то же время ЧСР как член Малой Антанты была озабочена наметившимся в 1922 г. сближением Польши с Венгрией, которое «разрезает политическое кольцо, связывающее Венгрию». Министр иностранных дел ЧСР Э. Бенеш пытался выяснить позицию Польши в случае конфликта между Чехословакией и Венгрией по поводу Подкарпатской Руси и относительно сепаратистского движения в Словакии. Одновременно МИД ЧСР пошел на обострение советско-чехословацких отношений, используя в качестве повода публикацию открытого письма полпреда П.Н. Мостовенко 27 января 1923 г. в пражской газете «Die Wirtschaft», издаваемой на немецком языке. Чехословацкая пресса увидела в письме Мостовенко демонстрацию советско-германской дружбы и утверждала, что Компартия Чехословакии (КПЧ) блокируется с немецкими националистами в ЧСР. Мостовенко писал, в частности, об игнорировании советского представительства чехословацкими властями, их поддержке эмигрантской «Российской миссии» и миссии С. Петлюры. НКИД РСФСР в ноте от 17 марта констатировал, что отмеченные Мостовенко факты являются помехой «к установлению более дружественных отноше
41
ний между народами» ЧСР и СССР, но, не желая усугубления конфликта, назначил в феврале новым полпредом К. К. Юренева 4.
После решения, как казалось Польше, проблемы Восточной Галиции, она активизировала политику против Германии. Литвинов писал в марте Юреневу: «поляки готовятся... к нападению весной на Вост[очную] Пруссию. Быть может, это является той ценой, которой поляки купили у Франции благоприятное для себя решение по вопросу об ее границах». Чехословацкое консульство в Риге также сообщало в Прагу о планах захвата Польшей Восточной Пруссии. При этом консул отметил, что если советско-германское военное соглашение и существует, то оно не имеет в нынешней ситуации для Германии практического значения 5.
Поступавшая в Берлин тревожная информация о планах Варшавы заставила германские правящие круги обратиться за помощью к Советскому Союзу. 15 января Радек информировал Генерального секретаря ЦК РКП(б) И.В. Сталина о встрече с командующим рейхсвером Г. Сектом: «Главком... спрашивал нас, как будет реагировать Сов[етская]россия на германо-польскую войну... Мое мнение таково — что нам теперь нельзя... воевать... [но] мы этого не можем заявлять и не можем быть уверены, что такая война оставила бы нас зрителями... удобная политика... говорить им, что они потеряли ужасно много времени, ничего не давая нам фактически». Крестинский писал Литвинову: статс-секретарь МИД Германии А. Мальцан «боится, что... начнется германо-польская война... Радек... предлагал им (немцам. — В.З,)... начать укреплять нашу военную индустрию... Герм[анское]пра[вительство]... хочет вытянуть из нас... обещание оказать... вооруженную поддержку... может быть придется драться, [но мы] не должны... связывать себя... конкретными обещаниями» 6.
Литвинов разъяснял в ответном письме: «в Польше есть течение, толкающее Поль[ское] пра [вительство] на использование момента... [оно] взяло бы верх, если в Польше были уверены в нашей пассивности». Мы ограничились предостережением Польши в печати, хотя не разубедили «ни Польшу, ни Францию в отсутствии секретного соглашения с Германией. Не вижу большой беды в том, что такие подозрения существуют... мы не могли не указать на логическую связь между договором (Версальским. — В.З.) и нынешними событиями... Как будто бы у Германии не были отняты Верхняя Силезия, коридор, Данциг, Мемель... Брокдорф-Ранцау... приходил ко мне, был он и у т. Троцкого... Не могли мы... создавать у него впечатления, что... Германия не может рассчитывать на нашу поддержку. Я... указывал, что нам... необходимо знать, как само Германское] пра [вительство] будет реагировать на захват Рура и возможное выступление Польши». О нежелании СССР провоцировать Польшу Литвинов писал и в пражское полпредство. Упомянутые советско-германские встречи и дипломатическая переписка осуществлялись в рамках постановления политбюро ЦК РКП (б) от 18 января: «Поручить РВСР... разработать план... сосредоточения необходимых сил на западном фронте». «Правде» и «Известиям» напечатать статьи о польских авантюристах, стремящихся к нападению на Германию. Поручить Крестинскому выяснить политику германского правительства в связи с занятием Рура и возможностью выступления Польши 7.
Германия надеялась достичь соглашения с советской Россией в военнополитической сфере, хотя Брокдорф-Ранцау скептически относился к предстоящим переговорам, заметив: «это прежняя Россия могла вести «освободительную войну а 1а 1812 за Германию», для советского правительства целью, которая последовательно проводится в жизнь, является мировая революция. Тем не менее, в феврале в Москве прошли переговоры между делегацией во главе с представителем министерства рейхсвера генерал-майором О. Хассе и советскими военными во главе с зампредседателя РВСР Э.М. Склянским (вместо заболевшего Троцкого), в ходе которых обсуждались вопросы о совместных военных действиях против Польши с участием Литвы в качестве союзника, немецких военных поставках и финансовой помощи для восста
42
новления советских оборонных заводов. После переговоров Брокдорф-Ран-цау спросил Чичерина о реакции России в случае оккупации Польшей части немецкой территории. Нарком уклонился от прямого ответа, отметив, что «наши силы едва ли достаточны» и неизвестно, как отнесутся к Красной армии в Германии в случае ее там появления. В тоже время, в донесении Куно от 21 марта Брокдорф-Ранцау сообщил о другом заявлении Чичерина: «революционизирование Германии... долгий процесс... дружественные отношения германского и русского правительств важнее революционного взрыва... практическое проведение коммунистических идей не должно быть опрометчивым» 8.
Тем временем, большевики внимательно следили за подготовкой Польши к возможным акциям против Германии. Особенно серьезно воспринимались польские планы в отношении Данцига: его стратегическое значение для России продемонстрировала советско-польская война 1920 г., о чем позже напомнил МИДу Германии президент сената «вольного города» Г. Зам. Данциг стал к тому же базой Разведупра: являвшиеся советскими информаторами польские граждане ездили без виз в «вольный город» и на его территории были гарантированы от посягательств польской полиции 9. Чичерин подчеркнул в марте: призыв в Польше «на учебные сборы, заем у Франции и газетная шумиха по поводу Данцига заставляют нас задуматься... Может создаться положение, при котором польские мероприятия будут вызывать наши мероприятия и обратно, и затем еще раз обратно и т.д. — обычный принцип лавин... Мы... считали бы крайне для нас... опасным переход Данцига в польские руки». Литвинов сообщил информацию о приготовлениях Польши к захвату Данцига Брокдорфу-Ранцау, советуя «заблаговременно поднять шум вокруг этого вопроса в... прессе, чтобы Европа не была застигнута врасплох». Москва, в свою очередь, получила из Берлина текст секретного румыно-польского договора, носившего антисоветскую направленность. Правда, аналитики Отдела дипломатической информации (ОДИ) НКИД в Берлине, ссылаясь на «польские источники», утверждали, что не ожидают «никакой авантюры со стороны Польши против Данцига». Так, заведующий торговым департаментом МИД Польши Г. Тенненбаум заявил, что для Польши характерна «некоторая пресыщенность» в территориальном отношении. Хотя Литвинов, по другому поводу, заметил: «В Коллегии (НКИД. — В.З.) не раз отмечали определенный полонофильский уклон» товарищей из ОДИ |0.
Тем временем, польские правящие круги наращивали политическое давление на Данциг: в апреле премьер-министр В. Сикорский и президент С. Войцеховский совершили демонстративные поездки в Поморье (Данцигский коридор). 28 апреля Войцеховский, выступая в местечке Картузы, дал понять, что Польша для защиты своих прав в «вольном городе» не остановится перед его присоединением. Имея в виду французскую оккупацию Рура, польские газеты писали: «Гданьск должен запомнить: как Франции надоело нарушение Германией Версальского договора, так и Польше может надоесть нарушение Версальского договора Гданьском». В мае для оказания дополнительного давления на данцигские власти в город неофициально прибыл генерал Л. Желиговский, войска которого в 1920 г. захватили Вильно. Посланник Вены в Варшаве сообщал в мае в австрийский МИД: правая польская пресса прямо предлагает оккупировать Данциг, но польское правительство предпочитает пока добиваться присоединения «вольного города» легальным путем и.
В конце мая к власти в Польше пришла откровенно профранцузская правоцентристская группировка, сформировавшая коалиционное правительство «Хьена» — «Пяст» во главе с В. Витосом. Начальник польского генштаба генерал Ст. Галлер писал еще в марте: «Мы должны... распространить свое влияние в Литве... русско-немецкое влияние в Латвии и Литве станет настолько сильным, что они утратят независимость, и тогда не удастся удержать наш коридор (Восточный. — В.З.) и Вильно» 12. Новые власти активизировали политику против Германии, Литвы и Данцига, надеясь на поддержку
43
Францией своих военных акций. Намерения Польши в этом вопросе, отметил в июне посланник Австрии в Варшаве, подтверждают майские переговоры в польской столице Ф. Фоша и его посещение Ю. Пилсудского в Париже. Немецкая сторона, писал в июне посланник Австрии в Будапеште, ведет подготовку к обороне от возможного польского наступления. Министр внутренних дел Пруссии К. Зеверинг организовал эту работу и даже привлек к ней бывших офицеров генштаба 13.
20 июня МИД Польши отправил Совету Лиги Наций ноту, в которой потребовал практического осуществления статьи Версальского договора о Данциге, но Совет Лиги в резолюции от 7 июля отметил, что правовой основой польско-данцигских отношения является Парижская конвенция, вынужденно подписанная Польшей в ноябре 1920 г. после захвата Желиговским Вильно. Это решение означало крушение польских надежд на изменение статута Данцига через Лигу Наций. В связи с польским демаршем в Лиге «Правда» писала: «партии, господствующие в Польше в настоящее время, гораздо воинственнее сторонников Пилсудского, и их печать не раз уже требовала оккупации Данцига» 14. Но на военную оккупацию Данцига Польша не решилась, так как ее экономика и финансы находились в состоянии глубокого кризиса, страну сотрясали революционные выступления польских трудящихся и национально-освободительное движение в восточных воеводствах. Ухудшилось международное положение Польши — авантюра Франции в Руре привела к развалу англо-французской Антанты, изменила соотношение сил в Европе в пользу Великобритании, выступавшей против аннексионистских польских планов в регионе.
Обострение международной обстановки активизировало деятельность Коминтерна, выступившего против «революционной замкнутости» советской России. Председатель ИККИ Г.Е. Зиновьев заявил в апреле 1923 г. на XII съезде РКП(б): «Наша международная политика... определяется результатами первой мировой империалистической войны и географией, развивающейся на наших глазах мировой пролетарской революции». Нарком внешней торговли Л.Б. Красин, критикуя выступление Зиновьева, сказал: «В политическом докладе надо же было выявить основные задачи внешней политики Советской власти... в области внешней политики нам нужен своего рода «нэп»». Заместитель председателя бюро ИККИ Н.И. Бухарин обратил внимание делегатов съезда на «конфликты между мелкими хищниками... между Польшей и Чехо-Словакией... сознательное использование со стороны Коминтерна... данной политической конъюнктуры» 15.
Германские политики поддерживали прагматиков в советском руководстве. В мае в германском посольстве в Москве состоялась беседа члена коллегии НКИД А.А. Штанге с экс-министром иностранных дел Германии А. Кёстером, заявившим: «Мы, социал-демократы Германии, переживаем глубочайшую трагедию... правильной целью внешней политики Германии было бы сближение с Россией... проводить эту политику нам... мешают партийные разногласия с коммунистами, которые в Германии как бы монополизировали право говорить от имени России». Брокдорф-Ранцау сказал Штанге: «Я показал ему (Кёстеру. — В.З.) мои секретнейшие документы, в которых пишу, что только единение с Россией может спасти Германию от обращения в страну илотов... удалось убедить его в том, что интересы рабочего класса Германии и германского государства... требуют идти по пути сближения с Россией. Я посоветовал ему, чтобы в... беседе с господином Чичериным или с... Литвиновым он коснулся не столько вопросов внешней политики России... сколько... позиции социал-демократов в русско-германских отношениях» 16.
Переписка советских и германских дипломатов в январе—июле 1923 г. свидетельствовала о благоприятных возможностях для развития советско-германских отношений и в тоже время позволяла отвергнуть тезис о стремлении сторон к оформлению военно-политического альянса. Брокдорф-Ранцау писал Куно 29 июля: «О политическом или военном союзе нет речи... Но мы должны... увязать восстановление русской военной индустрии с вопросом
44
польского нападения». В мае 1933 г. Крестинский (замнаркома иностранных дел с 1930 г.) писал своему преемнику на посту посла Л.М. Хинчуку: «Мы не возражали, когда немцы говорили об общем враге, то же делали наши военные... но никаких положительных заявлений с нашей стороны, которые давали бы им право надеяться на нашу активную помощь... никогда не было... мы никогда... не давали обещания поддерживать герм [анское] правительство] в его реваншистской войне против Польши» 17.
Действительно, продолжавшиеся в марте—июле 1923 г. военные переговоры Германия временно прекратила и ограничила поставки советской оборонной промышленности, поскольку ЦК РКП(б) предпочел использовать нараставший в Германии политический кризис в интересах европейской революции. Брокдорф-Ранцау заявил Литвинову: среди большевиков «имеется два течения: одно — наркоминдельческое, стоящее за постепенное и медленное разрушение Германии; второе — коминтерновское, считающее настоящий момент вполне подходящим для более решительных действий». Взгляды «коминтерновцев» возобладали в руководстве партии, хотя на заседании политбюро 21 августа тезисы Зиновьева «Грядущая германская революция и задачи РКП» критиковал Сталин: «Надо, чтобы Коминтерн отделывался общими фразами... конкретных директив он давать не должен... Большое значение имеет сейчас дипломатическая игра». Ранее Сталин отметил, что едва ли «при рабочей революции в Германии Польша останется нейтральной и даст нам возможность транзита через польский коридор», подчеркнув на заседании: «Нужно... сорвать одно из буржуазных лимитрофных государств и создать коридор к Германии». Чичерин тогда же спросил: «ориентируемся ли мы на консолидации Чехословакии... или подготовляем там восстания, или делаем то и другое (голоса: «конечно, и то, и другое»)». С учетом критики Пленум ЦК РКП (б) утвердил в сентябре тезисы, отметив, что Польша и Чехословакия «могут сыграть крупную роль в деле подавления пролетарской революции в Германии» |8.
22 августа Чичерин писал Юреневу: «Необходимость чешско-русского коридора через Галицию настолько ясна, что не может у чешских политиков не быть интереса к этому вопросу... Дело не в том, чем Россия может помочь Чехии в случае революции в Германии, но в том, что Чехия страшно боится наступления России на Запад при таких условиях». Чичерин и Литвинов в сентябре—октябре рекомендовали Юреневу оказывать на Чехословакию прямое давление: «Преступно с нашей стороны не использовать политически страха Чехо-Словакии перед германской революцией и перед нашими возможными действиями... Наши связи с подпольной Европой могут... весьма пригодиться... можно сказать... где бы ни были у нас связи, наша политика по отношению к каждому правительству соответствует отношению этого правительства к нам... Угрожаемая со всех сторон Чехословакия, похожая на кишку по своей конфигурации... будет искать защиты Франции. Но величайший страх она испытывает и перед нами... боится возможных враждебных действий с нашей стороны или возможных пертурбаций, поднятых нашими силами. Она не знает, как далеко может простираться наше могущество, будь то простое военное могущество или революционное воздействие. Отсюда... стремление... обезвредить нас... соглашением на случай событий в Германии». Не случайно, в сентябре—октябре в Москве прошли конфиденциальные переговоры Чичерина и советника чехословацкого МИД Я. Папоушека 19.
Представитель ЧСР в СССР Й. Гирса сообщил в Прагу о беседе 20 сентября с Чичериным, который предложил дополнить Временный договор специальным соглашением в части, касающейся нейтралитета. Гирса отрицал необходимость дополнительного соглашения, касающегося исключительно нейтралитета, а Чичерин остался при своем мнении 20. Но позднее Чехословакия зондировала НКИД на предмет соглашения. В ноябре, после согласования вопроса с начальником ИНО ОГПУ М.А. Трилиссером, Чичерин сообщил Юреневу: «секретнейшее обращение чехословацкого правительства...
45
прямо ко мне, есть продукт страха перед возможностью нашего появления в Центральной Европе... если, как думают чехи, произойдет советско-польская война и... мы появимся у самой Чехо-Словакии в то время, как с другой стороны будет коммунистическая Германия, а Франция не может мобилизовать большую армию, ввиду отвращения населения к новым мобилизациям... Чехо-Словакия хочет... получить от нас обещание уважать ее территориальную неприкосновенность взамен ее обязательства не вмешиваться во внутренние дела Германии... будто бы в Париже предложили Масарику (президент ЧСР. — В.З.) занять Саксонию, но он отказался» 21.
Отмечалось, что большевики усилили внимание и к Восточной Галиции как к потенциальному коридору между Россией и Чехословакией. Крестинский писал в ноябре Литвинову о переговорах с Петрушевичем, полагавшим, что «с возможным нападением Польши на Германию может встать вопрос и о войне между Польшей и Россией, о новом выступлении в Восточной Галиции... когда... советские войска вступят на территорию Восточной Галиции», ее управление должно организовать правительство ЗУНР. «Петрушевич не сомневается в том, что мы... не будем насильственно присоединять» Восточную Галицию к советской Украине, — сообщал Крестинский, считая целесообразным затянуть переговоры с представителями украинской эмиграции. Литвинов заметил: Петрушевич и его группа признают «свое разочарование в Антанте» и могли бы публично заявить, что «своими единственными друзьями считают Советские Республики» 22.
В советских расчетах важная роль отводилась и Литве. Стержнем литовских и белорусских земель являлся Неман, устье которого находилось недалеко от Мемеля. По Версальскому мирному договору Мемельская область отошла под управление Лиги Наций (там разместились французские войска), а Неман объявили от Гродно до устья «международным» 23. Поскольку река протекала по оккупированному Польшей Виленскому краю, Литва запретила транзит по своей части Немана, что наносило ущерб интересам СССР. Позднее транзит по Неману запретила и Польша.
Оккупация Францией Рура создала прецедент, который Литва использовала для решения проблемы Мемельской области: в январе Мемель заняли отряды литовских «повстанцев». Чехословацкое консульство в Риге констатировало: литовцы отплатили полякам «тактикой Желиговского», что выгодно и Германии, и России. Одновременно Польша мобилизовала войска на границе с Восточной Пруссией, что вызвало тревогу в Германии. Радек информировал Сталина: Сект «готовится защищать Восточную Пруссию с оружием в руках». По мнению немцев, «мы толкнули литовцев на захват Мемеля, дабы не допустить поляков... Я лично думаю, что или это есть обыкновенная политика — лови момент со стороны литовцев, или они действуют в тихой сделке с Пилсудским... получив, как компенсацию за Вильно — Мемель». Крестинский сообщил Литвинову о беседе с Мальцаном, считавшим, что «литовцы заняли Мемель не без согласия французов... Это... тревожит Мальцана в связи с... переговорами о заключении торгового договора между Литвой и Германией... [договор] делает Литву дружественным нам и немцам государством». Мальцан приостановил подписание договора. Литвинов ответил: «к литовскому наступлению на Мемель Франция...[и] Польша... не были причастны... Польшу науськивает на Мемель... Англия, заинтересованная в сплаве леса, закупленного ею у Польши» 24.
После занятия литовскими отрядами Мемеля советская политика в регионе обнаружила серьезные расхождения между ИККИ и НКИД. По указанию ИККИ Компартия Литвы (КПЛ) распространяла листовки в «оккупированной Литвой Мемельской области». Член коллегии НКИД Я.С. Ганец-кий писал в полпредство в Каунасе: ««Правда»... ругает это (литовское. — В.З.) движение. Соответствующие разъяснения и инструкции идут по линии Коминтерна. Правительство, однако, иначе к этому относится... для нас сейчас желательно присоединение Мемеля к Литве». Чичерин заявил литовскому послу в Москве Ю. Балтрушайтису, что и для Германии «присоединение
46
Мемеля к Литве гораздо выгоднее... чем присоединение его к Польше, которое... произошло бы, если бы Литва не поспешила с этим делом». Посол попросил наркома помочь Литве восстановить с Германией хорошие отношения и высказался за соглашение между Германией, Литвой и Россией 25.
В феврале конференция послов передала суверенитет над Мемелем Литве, начались переговоры об условиях пользования портом другими странами. Премьер-министр Франции Р. Пуанкаре считал разрешение Мемельского вопроса более важным, чем Рурского, поскольку в возможный польско-литовский конфликт могла вмешаться советская Россия 26. Для правительства СССР главным в то время являлся учет его интересов при решении вопроса о Мемеле и судоходства по Неману. Советскую активность «в Мемельско-Неманском деле» заведующий экономико-правовым отделом НКИД А.В. Сабанин объяснял тем, что в пределах «Мемельской области... Неман втекает в море... В случае учреждения в самом Мемеле международного Settlement’a а 1а Шанхай, мы... можем требовать в таковом своего участия, ибо Мемель... имеет важное мировое значение в области торговли лесом». Интерес СССР к Мемелю возрос после подписания 1 июня германо-литовского торгового договора, предусматривавшего свободный транзит в третью страну. Комиссия рейхстага по иностранным делам оценила договор как «люк в разделяющей Россию и Германию враждебной стене» 27.
Польша желала более значимой компенсации за Мемель, чем льготы в порту. Совет Лиги Наций разделил 3 февраля буферную область между Литвой и Польшей, созданную после захвата поляками Виленского края. Каунас выступил против этого решения, но польские войска вошли в нейтральную зону и вступили в бои с литовскими частями. Литва обратилась с жалобами в Лигу Наций. Польская пресса предположила, «что решение Литвинов оказать сопротивление Польше, при занятии ею нейтральной зоны... диктуется Москвой и Берлином». Состоялся обмен нотами советского и польского правительств. За передачу Мемеля Литве, — говорил Балтрушайтис Чичерину, — Польша получает проходящую по нейтральной зоне железную дорогу Вильно — Гродно. Нарком заявил польскому поверенному в Москве: захват железной дороги «может вызвать представление, что это есть создание стратегических коммуникационных линий на случай наступления на Россию». В связи с обменом нотами аналитики ОДИ НКИД писали, что первая «наша нота... является серьезной политической ошибкой», поскольку накануне ноты польский МИД констатировал: получение Польшей железнодорожной линии Варшава — Вильна убеждает польское правительство в том, что «опасность вооруженных конфликтов на востоке Европы окончательно устранена» и это отвечает «пожеланиям Совнаркома» 28.
Затем Варшава потребовала от Антанты согласия на окончательное присоединение Виленского края к Польше. 15 марта конференция послов взяла за основу польско-литовской границы намеченную Лигой Наций демаркационную линию. Невзирая на протесты Литвы, Совет Лиги подтвердил это решение, которое Советский Союз не признал. Литва, поблагодарив СССР за поддержку, отметила, что «получила полную свободу действий в разрешении виленского территориального вопроса» 29.
Однако на протяжении 1923 г. отношения СССР и Литвы подверглись серьезным колебаниям. Обострение международной обстановки в Европе и усиление борьбы за власть в польских правящих кругах благоприятствовали, по мнению министра иностранных дел Литвы Ю. Пурицкиса, осуществлению задуманного им в марте плана отрыва от Польши ее восточных окраинных земель («кресов»). Проведя в Берлине переговоры с представителями немецких правых сил и украинских националистов, министр вознамерился создать на территории Литвы, Германии, Чехословакии, советской Украины и советской Белоруссии партизанские базы и, опираясь на них, поднять в Польше восстание национальных меньшинств. Успех, считал Пурицкис, позволит вернуть в состав Литвы Виленщину, создать Западноукраинское и Западнобелорусское государства. Каунас теперь надеялся в разрешении тер
47
риториальных проблем только на помощь Берлина и Москвы. Председатель Союза стрелков Литвы В. Крево-Мицкявичюс говорил советскому корреспонденту: «наша главная работа сосредоточена в оккупированной части Литвы... Тут совпадают интересы Литвы и России... Мы должны друг друга информировать о всех событиях на кресах», где «можно установить контакт наших и ваших представителей в случае совместных выступлений» 30.
К лету лидеры большевиков предпочли использовать политический кризис, нараставший в Германии, для ее советизации и напуганная этими планами Литва пыталась наладить отношения с Польшей. Сотрудник полпредства в Каунасе А.О. Пличе сообщил в мае Ганецкому о беседе с руководителями белорусских партизан, которые «под руководством литовского командования боролись с Польшей», но теперь Литва разоружает их по обвинению в большевизме, и партизаны установили «связь с нашими секретными работниками». Полпред в Литве И.Л. Лоренц отметил в дневнике: «часть белорусов... собирается уехать в Прагу... Они для нас гораздо приемлемее в Ковно, чем в Праге, где они оторвутся от... антипольской работы». В августе Пличе писал члену коллегии НКИД В.Л. Коппу: «Грядущая Германская революция... финансовые катастрофы [оказали]... сильное влияние на Литву... Литва вынуждена искать новые рынки... появляются польские товары». Лоренц безуспешно пытался успокоить власти Литвы, которых волновал рост коммунистической пропаганды в стране. Так, группа литовских офицеров обратилась в листовке к сослуживцам: «Литва сумеет получить Виленщину только с победой Германской революции». Член ЦК КПЛ 3. Ангаретис информировал ИККИ: Литва не будет сражаться на стороне Польши, но «провокационная выходка властей может толкнуть часть солдат против Германии, например, захватить Тильзит, этим усилить националистическое настроение и потом косвенно помогать Польше» 31.
Пличе сообщил Ганецкому о парижских переговорах в мае Пуанкаре и Э. Гальванаускаса, главы литовского правительства. Французский премьер-министр настаивал: «в случае открытых столкновений Сов[етской]россии с Польшей Литва должна [соблюдать]... «активный нейтралитет» в пользу Польши», обещая в этом случае возвращение Вильно Литве, предоставление ей финансовой и военной помощи. Пличе предложил усилить работу в Литве: несмотря на противоречия интересов Франции и Англии, «усиление слабого места /Литва/ в общем фронте против Сов[етской]россии есть их общее желание». НКИД сомневался, что Франция поможет Литве: ее армия способна нанести Польше «удар... в спину», но нам, «в случае войны с Польшей, она существенного вреда» не причинит 32.
Обострение германо-польских отношений и рост революционного движения в Германии привели к попыткам германских правых сил создать из Восточной Пруссии при помощи Великобритании антипольский бастион и немецкую Вандею. Лоренц сообщал Коппу: Англия не допустит «нападения на Восточную Пруссию Польши, что повлекло бы за собой значительное усиление Франции» и поддержит правые элементы в Германии. Литва искала «контакты с военными группами Восточной Пруссии в надежде, что, если Берлин сдаст под напором революционной волны, прусское юнкерство все же устоит». В Литве также считали, что Англия может затруднить доступ Польши к морю в Данциге и Мемеле. К концу года эти надежды развеялись: Великобритания признала временное закрытие польско-литовской границы, поскольку у нее «есть более значительные интересы в Польше, чем открытие движение леса по Неману» 33.
Тем временем, вмешательство большевиков во внутренние дела Германии усилилось. Особое недовольство германских правящих кругов вызвали выступления Зиновьева и Радека. Мальцан заявил Крестинскому: «Ваша пресса... допускает личные брань и оскорбления по отношению даже к... Рейхспрезиденту господину Эберту. Мы никогда не позволяли в нашей прессе сказать что-либо дурное по адресу господина Ленина». Полпред пытался оправдаться: ««Правда»... является частным органом... Радек и Зиновьев явля
48
ются частными лицами, за выступления которых Правительство не ответственно». Крестинский отметил: «прерывали меня «Цвишенруфами» (die Zwischenruf, реплика. — В.З.), когда я говорил о том, что Зиновьев и Радек являются частными лицами... Мое мнение — надо воздержаться от выступлений такого рода, которые... могут даже повести к разрыву отношений». Позднее Брокдорф-Ранцау заметил Чичерину, что «советское правительство отвечает за Радека как члена ЦК партии» 34. В тоже время германский посол потребовал у Литвинова объяснений в связи с заявлениями большевистских лидеров о готовности спасти немецкую революцию путем уступок за счет Германии Польше. Замнаркома мотивировал советскую позицию так: «Ранцау перешел к речи т. Троцкого на собрании металлистов... где говорится о шансах революции на победу... и о нашей готовности компенсировать Польшу за нейтралитет... Неужели Ранцау желает вмешательства Польши во внутренние дела Германии или занятия ею Восточной Пруссии и Силезии, хотя бы даже в случае победоносной революции. Если бы мы даже желали компенсировать Польшу за этот нейтралитет, то от этого больше всего выиграет сама Германия» 35. Зиновьев в «Правде» от 26 октября предрекал: «Быть может германской революции придется пройти через свой Брест-Литовск».
Опасения Германии были вполне обоснованы. В октябре политбюро направило в Каунас, Ригу и Варшаву Коппа под видом обследования «вверенных ему Полпредств». Особенно важным было выяснение позиции польского правительства, считавшего, что поведение России обнаруживает «конспиративную ее подготовку к вооруженному вмешательству в пользу германской революции». Прошедшие 28 октября — 5 ноября переговоры Коппа в Варшаве не принесли желаемых результатов. Чичерин писал Сталину: Польша отказалась подписать «документ, заключающий невмешательство во внутренние дела Германии и гарантии транзита при всяких переменах в ее строе». Троцкий так объяснил позицию польского правительства: «обязательство невмешательства свяжет ему руки и в отношении Восточной Пруссии, и Данцига... Польша... не прочь захватить под шумок Восточную Пруссию, дав нам за это транзит». Варшава готова «подписать соглашение насчет транзита и невмешательства, с маленьким «изъятием» насчет Восточной Пруссии, но... не решается поднимать об этом вопроса. Может... произвести косвенное зондирование... где главное затруднение: в диктатуре Франции или же в восточно-прусских аппетитах» 36. Действительно, по инициативе Польши с Францией шли переговоры о Восточной Пруссии и Крестинский писал 9 ноября Литвинову: «Французы отвечают пока отрицательно. Дмовский... хочет перейти немедленно к оккупации Восточной Пруссии». Вызывали опасения сообщения из «русского источника» о баварско-польских переговорах: Бавария якобы обещала за свою самостоятельность и соединение с Австрией гарантировать «безопасность Польши со стороны Германии в случае столкновения Польши с Россией или оккупации Польшей Восточной Пруссии» 37.
Возвращаясь к миссии Коппа, отметим, что помимо официальных переговоров с руководством польского МИД, член коллегии НКИД зондировал возможность пропуска частей Красной армии в Германию через Польшу, обещая последней «свободу действий» в Восточной Пруссии. Москва, вероятно, считала допустимой для будущей советской Германии временную потерю Восточной Пруссии. Но по мере уменьшения остроты политического кризиса в Веймарской республике, готовность большевиков спасать ожидаемую германскую революцию путем уступок Польше за счет Германии исчезала: «Поездка Коппа, — по мнению руководителя IV (Восточного) отдела МИД Германии В. Вальрота, — не принесла желаемой поддержки коммунистическому движению в Германии» 38. Аналитики НКИД отметили, что у нас «правы были те, кто добивался ясной... постановки перед поляками вопроса об отношении Польши к германской революции». Польша «офензивно» не займет прусское побережье и Данциг, «пока в Германии не разыграется гражданская война», но в случае ее начала широкое толкование Варшавой франко-польского договора возможно 39. Иллюзии Кремля на возможность ново
49
го революционного подъема в Германии развеялись не сразу: в инспирированной латышским министром иностранных дел 3. Мейеровицем статье «События в Германии, Россия и балтийские государства» (рижская газета «Яунакас Зиняс» за 4 декабря) говорилось: «Что станет с проектами Коппа?... несмотря на смятение большевиков, Московское Правительство намерено продвигать реализацию этих планов вперед... подготовляя обстоятельства к будущим событиям в Германии» 40. Посланник Австрии в Польше писал в ноябре о миссии Коппа в Ригу и Варшаву: ни Троцкий, ни Ленин (даже при поддержке немецких коммунистов) не намерены воевать с соседями, видя в войне опасность для своей власти. Креатура Троцкого Копп тоже против войны с Польшей. Алармистские настроения присущи радикальным большевистским кругам, надеющимся на победу коммунизма в Германии 41.
Между тем, диалог Москвы и Каунаса продолжался. О настроениях литовского населения свидетельствовали состоявшиеся в ноябре Вселитовский съезд Союза стрелков и митинг с участием военных. «Если Польша займет Восточную Пруссию, то проглотит Литву, как это она сделала с Галицией... С другой стороны, война между Россией и Польшей неизбежна. Если мы останемся пассивными, и Россия одна займет Виленщину, то мы ее больше не увидим. Россия скажет нам: мы вам уже раз дали Вильно, и вы не сумели его удержать. Только союз с Германией и Россией даст нам Мемель и Вильно», — заявил на митинге под гром аплодисментов Крево-Мицкявичюс 42. На настроение правящих кругов Литвы, отметил Лоренц, повлияло «исчезновение непосредственной угрозы германской революции... оживает мысль о возможности политического сближения с Сов[етской]россией». Копп писал Лоренцу: надо «оговорить обязательство Литвы не нарушать границ Германии... Если Литва захочет иметь гарантию относительно Вильны на случай военного хода событий, то ей придется дать нам контргарантии, что она не станет договариваться с Польшей помимо нас» 43.
4 декабря Копп сообщил в политбюро о возможности подписания СССР и Литвой политического договора, а также соглашений между генеральными штабами и о транзите. Проект разработанного Коппом договора предусматривал в случае совете ко-польской войны совместные действия Красной армии и литовской армии против Польши по согласованному генштабами обеих стран плану, передачу освобожденной Виленщины Литве. Проект протокола к договору указывал на невмешательство сторон во внутренние дела Германии и свободу экономических сношений «независимо от возможных перемен в ее внутреннем строе». Литва обещала «не нарушать территориальной целости Германии в ее ныне существующих границах» и обеспечить свободный советско-германский транзит «при всяких политических условиях» 44. 13 декабря политбюро приняло проект договора с Литвой с поправками: «если... Польша... как в 1920 году нарушит мир, то вооруженные силы договаривающихся сторон действуют совместно... признание Виленщины частью литовской территории должно быть сделано на основе принципа самоопределения народностей» 45.
Но продолжавшаяся стабилизация обстановки в Германии окончательно похоронила надежды на ее советизацию и заставила большевиков возвращаться к традиционной дипломатии. Брокдорф-Ранцау сообщил МИД о состоявшейся 11 декабря беседе с Чичериным и Радеком. С одной стороны, Радек сетовал, что «на официальных должностях в Германии много белогвардейцев... У генерала Секта много бывших царских офицеров в его штабе под руководством Орлова, шефа контрразведки у генерала Врангеля». С другой стороны, по словам Радека, «советское правительство может хорошо работать с немецким реакционным правительством. Это также желание Секта, заявившего, что можно преследовать коммунистов в Германии, но сотрудничать с советским правительством». Чичерин же заметил: «Муссолини теперь наш лучший друг» 46.
Вместе с тем, обострение международной обстановки в 1923 г. поставило вопрос о квалифицированности действий силовых структур и Коминтер
50
на, стремившихся решать внешнеполитические проблемы революционными методами. Не случайно, Наркоминдел настойчиво стремился разграничить свои функции с Коминтерном и «соседями». В полпредствах, где под видом дипломатов работали сотрудники указанных ведомств, нередко возникали конфликты. Советская политика в отношении Австрии не является предметом нашего исследования, но именно в венском полпредстве возникла наиболее конфликтная ситуация. Полпред А.Г. Шлихтер писал Чичерину в конце 1922 — начале 1923 г.: «назрел созыв совещания в Москве всех Полпредов для выяснения... вопросов... в области наших взаимоотношений с другими учреждениями. В особенности... с аппаратами Региструпа... что именно они делают... этот вопрос... в венском Полпредстве представляет застарелую... болячку... Собственная касса и собственная смета фактически делают этот аппарат недосягаемым для контроля... никакого делового доверия к этому аппарату в Вене я не имею оснований питать». Полпред просил наркома «оказать содействие в скорейшем освобождении Венского Полпредства от некоторых сотрудников... Региструпа» и послал жалобу на представителя ГПУ и руководителя Региструпа в Вене В. Инкова начальнику секретно-оперативного управления ГПУ В.Р. Менжинскому и Трилиссеру. Но в мае 1923 г. политбюро отозвало в Москву самого Шлихтера. Ситуация в Вене, являясь характерной для многих полпредств, привлекла внимание партийного руководства, поэтому часть указанной переписки отправили Сталину 47.
В НКИД поступали сведения и о конкретных нарушениях, совершенных сотрудниками Коминтерна и силовых ведомств. На запрос Литвинова новый полпред в Австрии М.В. Левицкий ответил, что в мае, до его прибытия в Вену, на квартире, в которой жил представитель Коминтерна и находился отдел печати полпредства, «состоялась конференция Югославянской компартии», а имевшие дипломатические паспорта работники ИККИ «нелегально ездили в Болгарию и Югославию по коминтерновским делам» по другим паспортам. В августе Левицкий сообщил: «каким-то образом сумели поступить на службу к тов. Инкову» агенты румынской контрразведки, имевшие «свободный доступ к нашей миссии». Далее полпред писал о «ненормальном положении» в полпредстве, когда из семи сотрудников с дипломатическими паспортами четверо представляли ИККИ и «соседей». Суммируя впечатления, Левицкий предлагал секретной части НКИД в письме от 26 октября следующее: «вся работа... за исключением ИККИ, должна быть сосредоточена в Полпредстве. Ведь старые посольства имели раньше разных советников и атташе, которые никакой другой работы кроме дипразведки не вели. Вопрос идет... о правильной постановке работы и подбора людей... представители известных нам учреждений ведут не только дипломатическую, но и экономическую разведку, но... Полпреду ничего не сообщалось... в составе Полпредств могут быть только товарищи, на обязанности которых лежит исключительно руководство работой, систематизации полученных материалов и пересылка их в центр... не допустимо, чтобы агенты, ведущие эту работу вне миссии, включались в штаты» 48.
Не случайно политбюро ЦК РКП (б) еще в январе—марте 1923 г. рассматривало, с участием Литвинова и курировавшего Разведупра зампредседателя ГПУ И.С. Уншлихта, вопрос «О взаимоотношениях между НКИД и ГПУ». В частности, политбюро постановило: усилить контроль ГПУ «над личным составом дипкурьерской части НКИД», но «оставить последнюю в фактическом подчинении НКИДелу... НКИД и ГПУ обязаны оказывать взаимное содействие в работе», о «принимаемых на службу... сотрудниках, НКИД обязан... сообщить в ГПУ». Литвинов писал Крестинскому: «Нам пришлось перенести спор в Политбюро, где определилось настроение не в пользу ГПУ. Надеюсь, что т. Уншлихт... будет осторожнее... вырабатывается новый регламент взаимоотношений между НКИД и ГПУ. Притязания последнего на дипкурьерскую службу решительно отвергнуты» 49.
Но чем больше Кремль делал ставку на европейскую революцию, тем более возрастала активность «соседей». Подчинявшийся непосредственно
51
Уншлихту резидент Разведупра в Польше, второй секретарь полпредства М.А. Логановский создавал в 1923 г. для усиления революционной борьбы в Польше диверсионно-террористические организации из местных коммунистов. О подготовке Логановским наиболее авантюрных акций Уншлихт не информировал не только полпреда, но и противника политического террора председателя ОГПУ Ф.Э. Дзержинского 50. Польский «источник» НКИД сообщал: «Громадное влияние польских коммунистов... на направление заграничной политики НКИД убеждает варшавское правительство в том, что Советы стремятся вызывать коммунистическую революцию в Польше... Со-в[етское]пра [вительство] не поколебалось бы выступить с оружием в руках в случае, если бы в Берлине победила революция... в случае револьты Германии... против Версальского договора... Варшавское правительство... оказалось бы вынужденным образом офензивно обеспечить свою Верхнюю Силезию и Прибалтийское побережье вместе с Данцигом» 51.
О влиянии «соседей» на внешнюю политику свидетельствует дневниковая запись Юренева в декабре 1923 г.: «международная ситуация становится для нас более благоприятной, но вместе с тем и более «тонкой»... необходима какая-то «ревизия» ныне существующих отношений между НКИД и некоторыми инстанциями». Копп писал Лоренцу: оценка ковенской резидентурой ИНО ГПУ литовских дел «существенно расходится с той, какую даете Вы, и какой придерживается НКИД... Политические оценки, добываемых по линии ИНО ГПУ материалов, должны... исходить от Полпреда». Позднее Копп сообщил Лоренцу о значительном ослаблении «нашей позиции в Прибалтике в связи с эксцессами партийной дискуссии» и дал инструкции: политические соглашения Литвы с Германией «должны подвергаться... предварительному обсуждению с нами... соглашение с Литвой в виленском вопросе невозможно, если Литва будет... связываться с националистическими элементами Германии». Затем Копп информировал Лоренца о беседе с Брокдорфом-Ранцау: в Германии переговорами с Литвой пыталось овладеть «правое офицерство», которое мечтает «устроить из Литвы мост между германской реакцией и будущей «обновленной Россией»». Дайте понять германскому посланнику в Литве Ф. Ольсхаузену, писал Копп, что «в интересах тех слоев Германии, которые ищут сближения... с реальной Россией... бороться против этой политики». Литва на нее не пойдет, поскольку «лучше знает... положение вещей, чем политические фантасты вокруг Людендорфа и Гофмана» (германские генералы. — В.З.). По мнению Ольсхаузена, ответил Лоренц, необходимо «на случай польской агрессивности» устроить конференцию Германии, Литвы и советской России о координации действий 52.
Итак, рецидив концепции мировой революции ярко показал внутреннюю противоречивость советской внешней политики, которая проявлялась и в дальнейшем, ограничивая возможности СССР в Центральной Европе. Тем не менее, Наркоминдел удачно играл на конфликтах в германо-польских, польско-литовских, польско-чехословацких отношениях, используя, в частности, проблемы Восточной Галиции, Виленского края, Мемельской области, транзита по Неману. Но даже в НКИД шла борьба Чичерина и Литвинова и стоящими за ними «восточниками» и «западниками». Последних возглавляли поддерживаемые Коминтерном Литвинов и Копп, ориентировавшиеся на скорую победу европейской революции. Чичерин и его сторонники возлагали надежды на успехи революционного движения в азиатских странах, выступая одновременно против их советизации. Осенью 1923 г. Литвинов даже разослал критикующие Чичерина письма членам политбюро, которые постановили 12 октября: «Общее руководство делами Комиссариата принадлежит... наркому... члену коллегии... предоставляется право довести до сведения ПБ свое мнение и защитить его перед ПБ». Гораздо серьезнее возможности советской внешней политики ограничивали Коминтерн и «соседи». В своеобразном политическом завещании наркома своему преемнику (в нем Чичерин видел В.В. Куйбышева, но наркомом назначили Литвинова и завещание осталось в чичеринском архиве) читаем: «Из наших, по известному
52
шутливому выражению «внутренних врагов» первый — Коминтерн... Следующий «внутренний враг», понятно — ГПУ... Гораздо хуже Разведупр (особенно в период «активной разведки» т. Уншлихта)» 53.
Политический кризис в Германии явился предметом острых дебатов в большевистском руководстве. Состоявшийся в январе 1924 г. Пленум ЦК РКП(б) одобрил «постановление Политбюро о неправильном поведении т. Радека в германском вопросе». Прошедшая затем XIII конференция РКП(б) предостерегла «товарищей из оппозиции против перенесения в Коминтерн фракционной борьбы» 54. Несбывшиеся надежды на советизацию Германии, начавшаяся в Центральной Европе стабилизация обусловили возвращение большевиков к «конфликтной модели» внешней политики и методам традиционной дипломатии. В тоже время, определенные успехи реальной политики способствовали укреплению позиций в руководстве партии прагматичного Сталина и его приверженцев. По мере захвата властных рычагов сталинским руководством, идея мировой революции приобретала все более декларативный характер, ее место занимал традиционный для Российской империи геополитический подход к внешней политике, достигший в 1939— 1941 гг. кульминации. Именно в канун Великой Отечественной войны было опубликовано письмо Сталина (1934 г.), в котором критиковалась, как чрезмерная, оценка Ф. Энгельсом реакционного характера российской внешней политики в XIX веке 55.
Примечания
1.	ДАЛЛИН А. Внутренние аспекты советской внешней политики. — Советская внешняя политика в ретроспективе. 1917—1991. М. 1993, с. 173.
2.	Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17, оп. 163, д. 190, л. 8; Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 165, оп. 5, п. 8, д. 22, л. 33. Цитаты из архивных документов приведены согласно современным правилам орфографии и пунктуации, но сохранены своеобразие написания географических названий, выделение слов, особенности стиля.
3.	См.: Deutscher Oktober 1923. Ein Revolutionsplan und sein Scheitern. Brl. 2003; Historia dyplomacji polskiej. T. IV. Warszawa. 1995, s. 214; Документы внешней политики (ДВП) СССР. Т. VI. М. 1962, с. 222-226; АВП РФ, ф. 04, оп. 13, п. 78, д. 49934, л. 37; ф. 04, оп. 43, п. 276, д. 53960, л. 79, 83. Восточная Галиция — часть Западной Украины, провозглашенная в октябре 1918 г. Западноукраинской народной республикой (ЗУHP) и оккупированная в июне 1919 г. Польшей. Верховный совет Антанты в декабре 1919 г. продлил Польше право на оккупацию Восточной Галиции; Osterreichische Staatsarchiv (OSTA). Neues politisches Archiv (NPA). Liasse Polen. K. 651. 9/3. Fol. 146, 148-150.
4.	Archiv Ministerstva zahranidnich vcci Ceskc Republiky (AMZV OR). Politicke zpravy (PZ). Moskva. 1923. 8.3. C. 77a. 24.4. С. 77a; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений (ДМСЧО). Т. И. М. 1977, с. 31—33, 42—44. Малая Антанта — военно-политический союз Чехословакии, Румынии, Югославии (1920—1938 гг.). В 1919 г. в Ужгороде инсценировали «добровольное» присоединение к Чехословакии Прикарпатской Руси, а в 1920 г. ее, под названием Подкарпатская Русь, официально включили в состав ЧСР.
5.	АВП РФ, ф. 04, оп. 43, п. 276, д. 53960, л. 35; AMZV OR. Zastupitelskc uzad (ZU). Nemecko. Berlin. Politicke vcci (PV). 1923. 6.2. 0. 65. 16.3. 0. 65.
6.	АВП РФ, ф. 04, on. 13, n. 78, д. 49936, л. 1—5, 11. См. также: Akten zur deutschen auswartigen Politik (ADAP). Aus dem Archiv des Auswartigen Amts. Ser. A: 1918—1925. Bd. VII. Gottingen. 1989, S. 68-69.
7.	АВП РФ, ф. 04, on. 13, n. 78, д. 49934, л. 7-10; , on. 43, п. 276, д. 53960, л. 5; РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 313, л. 6—6 об. У. Брокдорф-Ранцау — посол Германии в Москве.
8.	ADAP. Bd. VII, S. 227-228, 239-241, 247, 269-274, 304, 374. См. также: ГОРЛОВ С.А. Совершенно секретно: альянс Москва—Берлин, 1920—1933 гг. (Военно-политические отношения СССР—Германия). М. 2001, с. 79—80. В августе 1922 г. Брокдорф-Ранцау писал: «Сект и его люди питают иллюзию, что сегодня возможна «политика Бисмарка». Но Россия больше не империя Александра I и Николая I». Однако после начатой кабинетом Куно «политики катастроф» — саботажа выплаты репараций — посол спросил в декабре у Троцкого о военных запросах России и ее политических целях в отношении Германии «в связи с военным давлением Франции против нас». Троцкий ответил: Все зависит от экономического положения наших стран и поведения Германии в случае нападения Франции. Если
53
Польша по указанию Франции захватит Силезию, то «мы... вмешаемся!». Брокдорф-Ранцау расценил заявление Троцкого как «политический успех» Германии. ADAP. Bd. VI. Gottingen. 1988, S. 357, 365, 590-591.
9.	Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 1353, on. 1, д. 53, л. 6—7, 32; БЕСЕДОВСКИЙ Г.З. На путях к термидору. М. 1997, с. 66.
10.	АВП РФ, ф. 04, оп. 13, п. 77, д. 49933, л. 11; п. 78, д. 49941, л. 3, 12; ф. 165 б, оп. 2, п. 5, д. 26, л. 5, 8; РГАСПИ, ф. 359, on. 1, д. 4, л. 165.
11.	Gazeta Gdanska, 1923, 13, 15, 26 IV; 1, 8, 9, 16 V; OSTA. NPA. Liasse Danzig. K. 539. 2/2. Fol. 75, 77.
12.	Документы и материалы по истории советско-польских отношений (ДМСПО). Т. IV. М. 1966, с. 275. «Христианский союз национального единства» («Хьена») объединил Национально-демократическую партию (эндеков) и близкие им партии. «Пяст» — крестьянская партия во главе с Витосом.
13.	OSTA. NPA. Liasse Polen. К. 642. 2/1. Fol. 462, 465. См. также: Historia dyplomacji polskiej. Т. IV, s. 214. Фош — бывший верховный главнокомандующий союзными войсками в 1918 году.
14.	Правда, 18.VII.1923. См.: Версальский мирный договор. М. 1925. Отдел XI. Вольный город Данциг. Ст. 104, с. 50—51.
15.	Двенадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М. 1968, с. 12, 128, 130, 261, 284.
16.	АВП РФ, ф. 04, оп. 13, п. 78, д. 49941, л. 21—23. Так, в газете «Die Rote Fahne» 22 апреля была опубликована статья «Bereitschaft im Osten» («Готовность на Востоке»), автор которой писал о подготовке советской России в ближайшее время к наступательной войне — «как соломинку растопчет русская армия польскую стену», — и сообщал о якобы своем присутствии на «конфиденциальном совещании», проведенном М.Н. Тухачевским в штабном вагоне. Германское посольство в Москве докладывало в Берлин: «Россия... раньше зимы воевать не в состоянии, а зимой «славяне вести войны не любят»». См.: АВП РФ, ф. 165 б, оп. 2, п. 5, д. 24, л. 43—44, 34.
17.	ADAP. Bd. VIII. Gottingen. 1990, S. 220; Цит. по: КЕН О.Н., РУПАСОВ А.И. Политбюро ЦК ВКП (б) и отношения СССР с западными соседними государствами (конец 1920—1930-х гг.): Проблемы. Документы. Опыт комментария. Ч. 1. СПб. 2000, с. 83.
18.	ГОРЛОВ С.А. Ук. соч., с. 81—85; АВП РФ, ф. 04, оп. 13, п. 78, д. 49941, л. 24. «Назначить Революцию в Германии на 9 ноября». — Источник, 1995, № 5, с. 126, 118, 124, 133. Лимитрофы (лат., limitrophus - пограничный) — Латвия, Литва, Эстония; в широком смысле слова и Польша с Финляндией.
19.	АВП РФ, ф. 04, оп. 43, п. 276, д. 53960, л. 126, 149, 160, 164, 172.
20.	ДМСЧО. Т. II, с. 68. Временный договор между РСФСР и ЧСР был подписан 5 июня 1922 года. На конференции стран Малой Антанты в июле 1923 г. министры иностранных дел решили, что в случае возможных внутренних трудностей в Германии Малая Антанта сохраняет выжидательную позицию. По отношению к России она сохранит полный нейтралитет и не поддержит никакой интервенции. См: ДМСЧО. Т. 11, с. 59.
21.	АВП РФ, ф. 04, оп. 43, п. 276, д. 53960, л. 192—193. В ноябре 1923 г. ГПУ переименовали в ОГПУ.
22.	Там же, on. 11, п. 67, д. 938, л. 129—130; on. 1, п. 2, д. 23, л. 25.
23.	Версальский мирный договор, с. 48, 143, 146.
24.	AMZV OR. ZU. Nemecko. Berlin. PV. 1923. 13.1. С. 65; АВП РФ, ф. 04, оп. 13, п. 78, д. 49936, л. 2, 3; д. 49934, л. 10. Крестинский считал, что «оккупация Мемеля — новый трюк Франции для взаимопонимания Литвы с Польшей под французским протекторатом». ADAP. Bd. Vll, S. 68.
25.	РГАСПИ, ф. 495, on. 25, д. 1408, л. 3; АВП РФ, ф. 151, оп. 9, п. 10, д. 19, л. 1, 7.
26.	ЖЮГЖДА Р.Ю. Клайпедский край в планах империалистических государств (1919—1924 гг.). Автореф. дис. на соиск. учен. степ. канд. ист. наук. Вильнюс. 1968, с. 16—17. Конференция (совет) послов рассматривала в 1919—1931 гг. вопросы осуществления Версальского договора. В ее состав входили аккредитованные в Париже послы Англии, Италии, Японии и член правительства Франции в качестве председателя.
27.	АВП РФ, ф. 04, оп. 27, п. 183, д. 52012, л. 59; ф. 151, оп. 6, п. 12, д. 25, л. 10; РГАСПИ, ф. 359, on. 1, д. 7, л. 65. Сеттльмент (англ, settlement — поселение) — в Китае кварталы для иностранцев, пользовавшиеся экстерриториальностью. Мальцан писал Брокдорф-Ранцау: «Германо-литовский договор образует мост в Россию». ADAP. Bd. Vll. S. 658.
28.	АВП РФ, ф. 151, оп. 5, п. 9, д. 19, л. 9-11; оп. 9, п. 10, д. 19, л. 7; ф. 04, оп. 27, п. 183, д. 52012, л. 10, 11, 60; ф. 122, оп. 8, п. 40, д. 44, л. 44; ф. 165 б, оп. 2, п. 5, д. 26, л. 3, 1; ДВП СССР. Т. VI, с. 192-194, 215, 228-230, 241-242.
29.	ДМСПО. Т. IV, с. 221-222; ДВП СССР. Т. VI, с. 613, 194.
30.	См.: LOSSOWSKI Р. Stosunki polsko-litewskie, 1921 — 1939. Warszawa. 1997, s. 47; АВП РФ, ф. 151, оп. 9, п. 10, д. 19, л. 421-422.
54
31.	АВП РФ, ф. 151, оп. 9, п. 10, д. 19, л. 146-147, 207-208, 389, 410; РГАСПИ, ф. 495, оп. 25, д. 1408, л. 5, 6. Тильзит находился в Восточной Пруссии.
32.	АВП РФ, ф. 151, оп. 9, п. 10, д. 19, л. 149-152, 153-154.
33.	Там же, л. 329, 343, 370, 395-396.
34.	Там же, ф. 082, оп. 3, п. 113, д. 73, л. 11, 22; оп. 6, п. 11, д. 4, л. 47-49; ADAP. Bd. IX. Gottingen. 1991, S. 91. 20 октября «Правда» в передовой «Социал-демократические душегубы» писала: «Меньшевик Эберт затягивает искусственно петлю голода вокруг шеи саксонского пролетариата... Гражданская война в Германии уже идет».
35.	АВП РФ, ф. 04, оп. 13, п. 78, д. 49941, л. 51—52. См.: Тов. Троцкий о международном положении (Доклад на губернском съезде металлистов). — Известия, 21.Х.1923.
36.	РГАСПИ, ф. 359, on. 1, д. 4, л. 163; ф. 17, оп. 163, д. 371, л. 10; д. 370, л. 5, 7, 8; д. 373, л. 8, 13; АВП РФ, ф. 165 б, оп. 2, п. 5, д. 27, л. 13. См. польскую версию о переговорах с Коппом: ДМСПО. Т. IV, с. 249—250; Historia dyplomacji polskiej. Т. IV, s. 241—246. 17 ноября правительство СССР выразило надежду, что проблемы, по которым не удалось достичь взаимопонимания, будут урегулированы в ходе дальнейших переговоров. См.: ДВП СССР. Т. VI, с. 504-507.
37.	АВП РФ, ф. 082, оп. 6, п. 11, д. 4, л. 75; ф. 165 б, оп. 2, п. 4, д. 11, л. 16—18. Р. Дмовский — лидер эндеков, в октябре—декабре 1923 г. — министр иностранных дел Польши.
38.	БЕСЕДОВСКИЙ Г.З. Ук. соч., с. 94-96; ADAP. Bd. VIII, S. 604.
39.	АВП РФ, ф. 165 б, оп. 2, п. 5, д. 27, л. 15, 16. 19 февраля 1921 г. Франция и Польша подписали политический союзный договор и секретную военную конвенцию.
40.	РГАСПИ, ф. 325, оп. 2, д.27, л. 69—72. В передовой «Правды» 1 ноября Зиновьев писал: «Главные силы германских рабочих еще не участвовали в боях... Решающие бои... придут неизбежно... Основные факторы революции продолжают действовать». В партийной передовой 23 ноября «Германский Колчак» (подразумевался Сект) Зиновьев подчеркнул: «Не только Сект, но и Эберт с Носке являются только разновидностью фашизма... Колчаковщина окажется на германской почве не более долговечной, чем на русской».
41.	OSTA. NPA. Liasse Polen. К. 644. 6/1. Fol. 100-101.
42.	РГАСПИ, ф. 325, оп. 2, д.27, л. 193-194.
43.	АВП РФ, ф. 151, оп. 9, п. 10, д. 19, л. 486-487, 78.
44.	Там же, л. 88—89, 90, 92.
45.	РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 382, л. 6.
46.	ADAP. Bd. IX, S. 139, 141.
47.	АВП РФ, ф. 04, on. 1, п. 1, д. 13, л. 14-17, 25; п. 2, д. 25, л. 9-14, 19; п. 2, д. 22, л. 19; РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 332, л. 9.
48.	АВП РФ, ф. 04, on. 1, п. 2, д. 22, л. 22; д. 23, л. 16, 75, 80; д. 24, л. 1-2.
49.	РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 313, л. И, 11 об.; д. 317, л. 5, 5 об.; д. 321, л. 13, 14; АВП РФ, ф. 04, оп. 13, п. 78, д. 49934, л. 20-21.
50.	БЕСЕДОВСКИЙ Г.З. Ук. соч., с. 64, 70-80.
51.	АВП РФ, ф. 165 б, оп. 2, п. 5, д. 27, л. 13-14.
52.	Там же, ф. 04, оп. 43, п. 278, д. 53971, л. 2; ф. 151, оп. 9, п. 10, д. 19, л. 93, 97—100, 493—494.
53.	СОКОЛОВ Г.В. Чичерин и НКИД. — Международная жизнь, 1998, № 3, с. 104; РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 370, л. 24, 25. «Диктатура Языкочешущих над Работающими». Последняя служебная записка Г.В. Чичерина. — Источник, 1995, № 6, с. 108—110. «Активная разведка» — поддержка Москвой военно-подрывных групп в соседних странах.
54.	«Я заявляю...» Ультиматум Карла Радека в Политбюро ЦК РКП (б). — Источник, 1998, № 2, с. 42—45; КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 3. М. 1984, с 144, 176-177.
55.	СТАЛИН И. О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма». — Большевик, 1941, № 9, с. 4.
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
Александр Ильич Дутов
А.В. Ганин
Войсковой атаман Оренбургского казачьего войска Александр Ильич Дутов одним из первых в России уже в октябре 1917 г. выступил против большевиков. К сожалению, представления большинства наших соотечественников о Дутове сформированы пропагандистскими штампами еще советской эпохи. Каким же на самом деле был этот человек?
Фамилию «Дутов» специалисты связывают со словом «дутый» — «человек полный в лице или вообще плотный коротыш, толстячок» (отсюда прозвище дутыш, дутик) или надутый, сердитый (Дутик, Дутка, Дутый) ’. Если посмотреть на фотографии Александра Ильича Дутова, он действительно кажется именно таким, полным и одутловатым. Говорили, что казачий атаман не допускал употребления своей фамилии в родительном падеже, ему слышалось, что говорят не про атамана Дутова, а про атамана дутого. Однако это только легенда.
Первым известным предком атамана следует считать самарского казака Якова Дутова, жившего во второй половине XVIII века. Отец будущего казачьего вождя, Илья Петрович, боевой офицер эпохи туркестанских походов, в сентябре 1907 г. при увольнении от службы был произведен в генерал-майоры. Супругой его была Елизавета Николаевна Ускова — дочь урядника, уроженка Оренбургской губернии. По некоторым данным, среди ее предков был комендант Новопетровского укрепления подполковник И.А. Усков, помогавший Т.Г. Шевченко, когда его содержали под арестом в укреплении. Это родство впоследствии предопределило интерес А.И. Дутова к оренбургскому периоду жизни Шевченко. Начиная с отца и дяди будущего оренбургского атамана, Дутовы принадлежали к элите оренбургского казачества, и не удивительно, что Александр Ильич впоследствии смог претендовать на пост войскового атамана.
5 августа 1879 г. во время ферганского похода в городе Казалинске Сыр-дарьинской области у есаула Дутова и его супруги родился первенец Александр. Брат Александра Николай, впоследствии секретарь Орской уездной земской управы 2, родился в 1883 году. А.И. Дутов был приписан к станице Оренбургской. В семь лет он начал ходить в школу Летниковой, а затем для подготовки к кадетскому корпусу в школу Назаровой. Во время обучения отца в Офицерской кавалерийской школе в 1888—1889 гг. Александр жил в Петербурге и учился там в одной из школ, позднее поступил в училище Жоравович в Оренбурге.
Ганин Андрей Владиславович — аспирант Исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.
56
В 1889 г. его приняли на войсковую стипендию в Оренбургский Неплю-евский кадетский корпус. В 1890-е годы программа кадетского корпуса включала такие предметы, как Закон Божий, русский язык и словесность, французский и немецкий языки, математика, начальные сведения из естественной истории, физика, космография, география, история русская и всеобщая, законоведение, чистописание и рисование. По выпуске из корпуса в возрасте семнадцати лет, Дутов в 1897 г. был зачислен юнкером в казачью сотню Николаевского кавалерийского училища и отправился в столицу. В училище принимали выпускников кадетских корпусов и гражданских учебных заведений (на училищном жаргоне — «прибывших с вокзала») не моложе 16 лет. Казачья сотня Николаевского кавалерийского училища, неофициально именовавшаяся «царской сотней», была мечтой любого казака, стремившегося к офицерским погонам и блестящей карьере. Само училище, или «Славная школа», как его называли выпускники (девиз училища — «И были дружною семьею солдат, корнет и генерал!» 3), было открыто в 1823 г. и в 1898 г. торжественно отмечало свое 75-летие. Сотня при училище появилась лишь в 1890 г. и была рассчитана на 120 юнкеров.
По воспоминаниям современников, юнкера сотни «были известны в Петербурге как исключительная строевая часть по своей лихости и удали». В юнкерской среде поддерживались различные неформальные традиции, имевшие целью развитие лихости и, как тогда говорили, «отчетливости», а также любви юнкеров к прошлому. Отличительной чертой учебного процесса в «славной школе» был и знаменитый «цук» — неуставные взаимоотношения между юнкерами старшего и младшего курсов, которые, однако, по свидетельствам мемуаристов, нравились младшим, поскольку приучали их к будущей офицерской службе и нисколько не унижали 4. Старшие юнкера не имели права с неуважением даже дотронуться до младших, не говоря уже о немыслимых в училище побоях. В случае драки все ее участники незамедлительно отчислялись от училища.
Младшекурсники считались «сугубыми зверями», юнкера старшего курса казачьей сотни — «хорунжими», эскадрона — «корнетами». «Господа хорунжие» пытались привить своим младшим товарищам любовь к прошлому казачества и лихость. Чтобы стать портупей-юнкером, Дутову, прибывшему, как говорили на училищном жаргоне, из оренбургского «болота» (то есть из кадетского корпуса), пришлось очень постараться и быть, используя тот же жаргон, «отчетливым сугубцем». 11 февраля 1899 г. на старшем курсе он был произведен в унтер-офицеры и в портупей-юнкера. Училище Дутов окончил по первому разряду (это давало старшинство в чине), в своем выпуске был в первом десятке, и 9 августа 1899 г. произведен в хорунжие и направлен в 1-й Оренбургский казачий полк, стоявший в Харькове. По существовавшим правилам, закончивший училище молодой офицер должен был прослужить три года на действительной службе.
Прослужив на новом месте менее года, Дутов в июне 1900 г. был откомандирован в Киев, в 3-ю саперную бригаду, изучать телефонное дело, а по возвращении в полк назначен заведующим конно-саперной командой. Во время службы в Харькове Дутов в Технологическом институте слушал лекции по электротехнике, которой он увлекался, а своей специальностью избрал телеграфное и телефонное дело, причем практические навыки в этой области сохранил на всю жизнь и уже в годы Гражданской войны часто сам читал телеграфную ленту и работал на аппарате. В 1901 г. он вновь был направлен в Киев для изучения саперного дела, причем вернулся в полк после курса обучения с характеристикой «выдающийся» 5.
Чтобы не идти на «льготу» (3-4-летний обязательный перерыв в службе казачьего офицера, вызванный необходимостью развертывания казачьих полков 2-й и 3-й очереди в случае войны), полагавшуюся в Оренбургском казачьем войске после трех лет строевой офицерской службы, Дутов решил перевестись в инженерные войска, где в строевой службе офицера не было таких перерывов, как в казачьих войсках. Вероятно, он хотел быстрее выслужить
57
следующий чин. Итак, в 1902 г. молодой способный офицер был командирован сначала в Киев проходить предварительное испытание при штабе 3-й саперной бригады для перевода в инженерные войска, а выдержав испытания, отправился в Петербург сдавать экзамен при Николаевском инженерном училище на право прикомандирования к инженерным войскам. Подготовка заняла четыре месяца, а затем, успешно сдав экзамен за весь курс училища (по свидетельству официальной биографии, — первым 6), Дутов поступил в распоряжение Главного инженерного управления и снова оказался в Киеве, в 5-м саперном батальоне, для испытания по службе и последующего перевода.
В батальоне Дутов спустя три месяца был назначен преподавателем саперной, а с 1903 г. — телеграфной школы. Помимо этой работы, он заведовал батальонной солдатской лавкой; 1 октября 1903 г. получил чин поручика. В это время состоялась его женитьба на Ольге Викторовне Петровской, происходившей из потомственных дворян Санкт-Петербургской губернии. По всей видимости, Петровская была двоюродной сестрой К.В. Сахарова (1881— 1941) — будущего генерал-лейтенанта, главнокомандующего армиями Восточного фронта в 1919 году. Он принял и другое важное решение — поступить в Николаевскую Академию Генерального штаба. Чтобы попасть в Академию, в начале XX в. офицеру необходимо было прослужить не менее трех лет в строю и принять участие, как минимум, в двух лагерных сборах.
Процент отсева, даже на этапе предварительных испытаний, при штабе округа, был довольно велик. Успешно сдав летом 1904 г. предварительные письменные экзамены при штабе Киевского военного округа (тактика, политическая история, география, русский язык, верховая езда), 25-летний Дутов вновь отправился в столицу. На подготовку и сдачу вступительных экзаменов в Академию у офицеров, как правило, уходил год напряженного труда, предстояло показать знания по строевым уставам, артиллерии, фортификации, математике, военной администрации, политической истории, географии, топографическому черчению, русскому и иностранному языкам) 7. По итогам экзамена Дутов был зачислен на младший курс Академии.
Едва начались занятия, он отправился добровольцем на войну с Японией. Его саперный батальон в составе 2-й Маньчжурской армии принял участие в войне на ее заключительном этапе. Поручик Дутов находился в Маньчжурии с 11 марта по 1 октября 1905 г., причем за «отлично-усердную службу и особые труды» во время боевых действий в январе 1906 г. был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени. После войны Дутов возобновил учебу в Академии. Примерно в одно время с ним в Академии учились и, весьма вероятно, уже в академические годы были знакомы его будущие соратники по борьбе в годы Гражданской войны М.Г. Серов, И.М. Зайцев, Н.Т. Сукин и С.А. Щепихин.
31 мая 1907 г. у Дутова родилась дочь Ольга. Будущий атаман окончил два класса Академии по первому разряду и дополнительный курс «успешно», но «без права на производство в следующий чин за окончание академии и на причисление к Генеральному штабу», как он полагал, из-за наличия семьи. Неудача породила в нем чувство собственной неполноценности, которое он пытался преодолеть всю свою жизнь. Неудовлетворенность своими достижениями, возникшая у Дутова после Академии, до 1917 г. никак себя не проявляла. Но, получив весной 1917 г. шанс реабилитироваться в собственных глазах и в глазах окружающих, Дутов ухватился за него и в полной мере этим шансом воспользовался.
По окончании дополнительного курса выпускники Академии распределялись по военным округам для прохождения штабного ценза, причем первые десять офицеров в выпуске имели право назначения на вакансии в Петербургском военном округе. За каждый год обучения полагалось прослужить полтора года в военном ведомстве. Для ознакомления со службой Генерального штаба штабс-капитан Дутов был направлен в Киевский военный округ, в штаб X армейского корпуса, расположенный в Харькове. После трехмесяч
58
ной практики он осенью 1908 г. вернулся в свой 5-й саперный батальон, где не был с 1905 года.
В начале 1909 г. Дутов выехал во «временную командировку» в свое родное Оренбургское казачье войско и занял должность преподавателя Оренбургского казачьего юнкерского училища. Почему он так поступил, чем руководствовался при стремлении попасть на такую, вроде бы незначительную для выпускника Академии должность? Документальных свидетельств об этом нет. Но возможных причин несколько: во-первых, Оренбург являлся родным городом Дутова, где жили его родители и многочисленная родня, во-вторых, Дутов мог перевестись в училище, чтобы получить спокойное, тихое место и комфортно жить, посвятив себя семье, наконец, еще одна возможная причина — стремление Дутова реализовать свои навыки, полученные в Академии и в инженерных войсках. Такой шаг характеризует его в этот период жизни отнюдь не как карьериста.
Продлевая свою «временную командировку», Дутов в сентябре 1909 г. добился сначала перевода в училище помощником инспектора классов с переименованием в подъесаулы, а в марте 1910 г. и зачисления в войско. К этому времени Дутов уже был есаулом. С 1909 по 1912 гг. он прослужил в училище на разных должностях, временно исполнял должность инспектора классов. Среди подопечных Дутова оказался и юнкер Г.М. Семенов (окончил училище в 1911 г.), впоследствии атаман Забайкальского казачьего войска. В этот, наверное, самый спокойный в жизни Дутова период у него родились еще две дочери — Надежда в 1909 г. и Мария в 1912 г. Младшая дочь Елизавета также родилась в Оренбурге, но уже во время Первой мировой войны — 31 августа 1914 года. У Дутова был и сын Олег, однако документы о его рождении не обнаружены, можно лишь утверждать, что родился он в 1917 или 1918 году 8. Дутову, очевидно, нравилась именно такая спокойная, размеренная и предсказуемая жизнь провинциального офицера.
Своей деятельностью в училище Дутов заслужил любовь и уважение со стороны юнкеров, для которых сделал очень много. Помимо образцового выполнения своих должностных обязанностей, он организовывал в училище спектакли, концерты и вечера. В декабре 1910 г. Дутов был награжден орденом Св. Анны 3-й степени, а 6 декабря 1912 г. в возрасте 33 лет произведен в войсковые старшины (соответствовавший армейский чин — подполковник); для сравнения: его отец получил тот же чин только в 47 лет 9.
В октябре 1912 г. Дутова для приобретения годового ценза командования сотней направили в 5-ю сотню 1-го Оренбургского казачьего полка в Харьков. «В службе сего штаб-офицера не было обстоятельств, лишающих его права на получение знака отличия беспорочной службы или отдаляющих срок выслуги к оному», — гласила стандартная формулировка из послужного списка будущего атамана, составленного 24 января 1913 года. Во время цензового командования Дутов заслужил несколько благодарностей начальника 10-й кавалерийской дивизии |0. В то время благодарность генерал-майора графа Ф.А. Келлера значила в кавалерии немало. 1-й Оренбургский казачий полк был любимым полком Келлера ", а Дутов за время пребывания в дивизии этого талантливого генерала, самым серьезным образом готовившего свои части к будущей войне, наверное, многому научился как кавалерийский офицер. По истечении срока командования Дутов в октябре 1913 г. сдал сотню и вернулся в училище, где прослужил до 1916 года. В 1914—1915 гг., помимо военной службы, он состоял действительным членом Оренбургской ученой архивной комиссии, уже выпустившей к 1914 г. 30 томов своих научных трудов. Дутов, будучи членом комиссии, собирал материалы о пребывании в Оренбурге А.С. Пушкина. Вообще история для Дутова была одной из любимых наук.
Несмотря на попытки училищного начальства оставить Дутова при училище, он 20 марта 1916 г. ушел на фронт. Как говорили, Дутов собрался в три дня и уехал в уже знакомый ему 1-й Оренбургский казачий Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полк 10-й кавалерийской дивизии. Обстоятельства отъезда и причину, по которой он в 1914—1915 гг. оставался в
59
Оренбурге, известны из воспоминаний наказного атамана Оренбургского казачьего войска генерала М.С. Тюлина: начальство, не имевшее академического образования, не хотело отпускать Дутова на фронт из зависти |2. Все же не вполне ясно, почему он так и не смог пойти на фронт до того. Не исключено, что ожидал подходящей вакансии, но очевидно, что на фронт не рвался.
Полк считался одним из лучших в Оренбургском казачьем войске. К декабрю 1915 г. в нем было пять кавалеров ордена Св. Георгия 4-й степени, шесть кавалеров Георгиевского оружия, 609 казаков полка были награждены Георгиевскими крестами, 131 удостоен Георгиевских медалей. За это время полк взял 1200 пленных, 4 орудия, 15 патронных двуколок, около 200 ружей, 42 походных вьючных кухни, много обозов. На момент прибытия Дутова полк сражался с австрийцами в составе 9-й армии генерала П.А. Лечицкого. 29 марта казаков лично приветствовал Николай II, затем они получили отдых и с 6 апреля несли охрану государственной границы по реке Прут |3.
Армия Лечицкого располагалась на левом фланге Юго-Западного фронта, ее левый фланг прикрывал III кавалерийский корпус Келлера, а левый фланг корпуса — 10-я кавалерийская дивизия. Таким образом, Дутов воевал на крайнем левом фланге всего Восточного фронта, возле самой румынской границы. 9-й армии при подготовке главнокомандующим Юго-Западного фронта генералом А.А. Брусиловым наступления отводилась вспомогательная роль. Лечицкий принял решение сначала разгромить противника в Буковине, затем наступать в сторону Карпат, а после этого перенести удар в Заднестровье.
На фронте Дутов сформировал стрелковый дивизион, который с 3 апреля участвовал в боях на реке Прут. Дивизион был организован Дутовым с нуля и постепенно обзавелся своими обозами и мастерскими. На рассвете 22 мая 1916 г. войска 9-й армии перешли в наступление. Согласно журналу военных действий полка, переправа через Прут 28 мая проходила под сильным артиллерийским огнем. Казаки переправлялись через реку вброд (мосты были взорваны), при сильном течении, причем вода, по свидетельству участников переправы, в результате весеннего половодья была выше пояса (вероятно, переправлялись верхом) |4. В ночном бою при переправе через Прут стрелковый дивизион Дутова взял линию окопов и удерживал ее в течение двух суток до смены, потеряв 50% нижних чинов и 60% офицерского состава. Несмотря на контузию, Дутов остался в строю и в цепи до конца боя и ушел после смены последним |5.
Операция развивалась успешно. Потери противника составили до 95 000 человек убитыми, ранеными и пленными. 9-я армия потеряла 26 500 человек. На первом ее этапе коннице Келлера была отведена лишь пассивная роль обеспечения левого фланга. После занятия 5 июня Черновиц ударная группа армии была остановлена на линии реки Прут для перемены операционного направления, а преследовать отступавшего противника были выделены III кавалерийский и Сводный корпуса. Отрезать австрийцев от Карпат не удалось, отступив, они организовали упорную оборону.
Дивизион Дутова в составе III кавалерийского корпуса принял участие в преследовании австрийцев от Черновиц через Буковину до карпатских горных проходов у Кирлибаба — Дорна-Ватра. Как отмечалось 24 июля в журнале военных действий полка, «условия на позиции очень трудные — на высотах снег, холод, сильный пронизывающий ветер». Дивизион практически не отставал от своего конного полка, пройдя с боями пешком 450 верст в течение 10 дней. Донесения Дутова отличались лаконичностью: «Приказ Ваш исполнен, деревня (Ней-Ицкани в Карпатах. — А.Г.), благодаря доблести стрелков, взята; иду дальше, на высоту 1227». Другое донесение при атаке укрепленной позиции близ Рункуля не менее кратко и красноречиво: «Преодолев семь рядов проволоки и взяв четыре линии окопов, стрелки и казаки вверенного мне участка преследуют противника на Кирлибабу. 250 пленных и трофеи представляю. Потери незначительны. Сейчас с цепью нахожусь у высоты Обчина» |б.
60
В дальнейшем 130-тысячная 7-я австро-венгерская армия в междуречье Днестра и Прута была разгромлена. 9-я русская армия угрожала Венгрии и нефтяным скважинам Галиции. В июле армия Лечицкого действовала в двух направлениях: на Галич и в Трансильванию. Боевые действия на фронте армии отличались маневренностью, происходили конные столкновения, однако использовать должным образом конницу командование не смогло. Разумеется, конница не была предназначена для горной войны, тем не менее, другого применения для корпуса Келлера в тот период почему-то не нашлось. 28 июля войска Лечицкого заняли Станиславов. Армия готовилась к походу через Карпаты в Трансильванию. 14 августа в войну против Австро-Венгрии на стороне Антанты, во многом благодаря блестящим действиям войск Лечицкого, вступила Румыния, что, однако, не привело к усилению русского фронта, а скорее, наоборот, ослабило его 17.
Наступление 9-й армии для содействия румынам было намечено Брусиловым на 18 августа. Армия Лечицкого должна была наступать в направлении на Кирлибаба—Сигот, причем закрепление за русскими войсками района Сигота, по мнению начальника штаба Верховного главнокомандующего, фактически главнокомандующего генерала М.В. Алексеева, должно было обеспечить румынские операции в Трансильвании. Корпус Келлера находился в составе южной группы 9-й армии, действовавшей на участке от Кир-либабы до румынской границы.
Август и сентябрь на фронте армии прошли в ожесточенных и крайне тяжелых боях, причем уже в сентябре войска в Карпатах сражались в глубоком снегу. Лечицкому по-прежнему противостояла 7-я австро-венгерская армия. Немцам из дивизии, переброшенной туда, в подкрепление, с Западного фронта, бои у Дорна-Ватры, Кирлибабы и Якобен показались тяжелее верденских. Однако русское наступление развивалось крайне медленно. Вплоть до 13 сентября, когда Лечицкий из-за значительных потерь (145 офицеров и 10 тыс. солдат) был вынужден приостановить операцию, бои шли беспрерывно. Войска заняли высоты, командовавшие над шоссе Кирлибаба—Дорна-Ватра 18.
1 октября под деревней Паничи в Румынии Дутов был вторично контужен и вдобавок ранен осколком снаряда, в результате чего на некоторое время лишился зрения и слуха и получил трещину черепа. Казалось, что молодой офицер будет вынужден навсегда покинуть строй, однако не прошло и двух месяцев, как после лечения в Оренбурге он вернулся в полк. 16 октября Дутов был назначен командующим 1-м Оренбургским Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича казачьим полком. К полку новоиспеченный командир прибыл 18 ноября, а 15 декабря в связи с неясностью своего статуса писал начальнику штаба 10-й кавалерийской дивизии: «Я прибыл к полку 18 ноября, о чем и донес. Прошу не отказать [сообщить], был ли приказ по дивизии о моем положении или нет. Затем, как считать стрелковый дивизион сданным или еще мне его надо сдавать. Войск[овой] старш[ина] Дутов» ,9.
Между тем продолжались ожесточенные бои у Кирлибабы. Потери были значительны. Как писал А.А. Керсновский, «склоны гор у Кирлибабы превратились в обширные русские кладбища... Весь ноябрь шли тут героические бои в облаках и за облаками... История их когда-нибудь будет написана. Трофеи наши в этой горной войне были значительны, потери — огромны, героизм — беспределен». 15 ноября 9-й армия начала наступление на город Дорна-Ватра, бои также приняли затяжной характер, и выбить австрийцев из карпатских горных проходов не удалось. Как вспоминал впоследствии А.Г. Шкуро, «горы были страшйо крутые, продвижение обозов невозможно, подвоз продуктов приходилось производить на вьюках по горным тропинкам, вывоз раненых был затруднен. Вообще работа была страшно трудная» 20.
15 ноября Брусилов приказал III конному корпусу выступить в район Рымника. В связи с разгромом румынской армии русским войскам приходилось спасать как своего нового союзника, так и положение на левом фланге собственного Восточного фронта. От Прута войска следовали по территории
61
Валахии походным порядком, лошади были крайне истощены. Преодолев 500 верст от Буковины до Бухареста, корпус в декабре вошел в состав 6-й армии, занимавшей участок фронта от Фирул-Маре до черноморского побережья.
Интересны аттестации Дутова, данные в феврале 1917 г. начальником 10-й кавалерийской дивизии генералом В.Е. Марковым и командиром корпуса графом Келлером. 11 февраля Марков писал: «Последние бои в Румынии, в которых принимал участие полк под командой войск[ового] старшины] ДУТОВА, дают право видеть в нем отлично разбирающегося в обстановке командира и принимающего соответствующие решения энергично, в силу чего считаю его выдающимся, но по краткости времени командования полком, только вполне соответствующим своему назначению».
В его же аттестации от 24 февраля отмечалось: Дутов «здоровья крепкого. На тяжесть походной жизни не жалуется — всегда весел. Нравственности хорошей. Умственно развит хорошо. Живо интересуется службой и любит ее. Начитан и хорошо образован. Боевого опыта еще не имеет, но стремится к самостоятельному решению боевых задач. В бою несколько впечатлителен и склонен дать обстановку боя по впечатлению младших и несколько преувеличенную. Работать любит напоказ, хотя вообще в работе неутомим. Хозяйство знает. О подчиненных заботлив. Хороший [командир]. Соответствует занимаемой должности командира казачьего полка». Келлер ознакомился с обеими аттестациями и высказал свое мнение: «С первой аттестацией начальника дивизии я не согласен и вполне присоединяюсь ко второй, так как всегда считал войскового старшину ДУТОВА отличным боевым командиром полка. «Отличный»[,] вполне соответствует занимаемой должности. Подписал: генерал граф Келлер» 21. К февралю 1917 г. за боевые отличия Дутов был награжден мечами и бантом к ордену Св. Анны 3-й ст. и орденом Св. Анны 2-й ст. Авторы официальной биографии Дутова утверждали, что его заслуги «на войне прежним правительством оценивались очень мало, орденов у него немного — причиной тому была независимость атамана, нежелание льстить высшему начальству, отстаивание казачьих интересов и полное презрение к умышленно ложным донесениям с целью украсить свои дела и описать подвиги» 22. Судя по приведенным выше данным, здесь немало преувеличений.
В должности командира полка Дутов находился лишь четыре месяца, Февральская революция изменила его, довольно заурядный до тех пор, жизненный путь безвестного казачьего штаб-офицера. В марте 1917 г. премьер-министр Г.Е. Львов дал разрешение провести в Петрограде первый общеказачий съезд «для выяснения нужд казачества», и 16 марта войсковой старшина Дутов в качестве делегата от своего полка прибыл в столицу. Началась его политическая карьера.
Как отметил А.В. Шмелев, «роль казачества в событиях 1917 года во многом еще не выяснена» 23. Серьезное исследование этой роли невозможно без рассмотрения деятельности Дутова — одного из крупнейших политических деятелей, выдвинутых казачьей средой в 1917 году. К февралю 1917 г. как политическая фигура он еще не состоялся, был лишь одним из сотен полковых командиров, не был трусом на войне (на фронте пробыл около года), но не будь революции, едва ли смог бы проявить все свои способности.
Весной 1917 г. судьба этого человека круто изменилась. К сожалению, вполне достоверных сведений о том, что же выбросило его на гребень революционной волны, нет. Официальная биография оренбургского атамана сообщает, что Дутов был избран, поскольку являлся «командиром полка, любимым и офицерами и казаками». Единственное свидетельство, проясняющее хоть что-то, принадлежит оренбургскому казачьему генералу И.М. Зайцеву. Зайцев писал о Дутове: «Поначалу казалось странным, почему от полка командирован командир, в то время как представителями дивизий были, в большинстве случаев, обер-офицеры. Впоследствии выяснилось, что полк был недоволен своим командиром и, с целью избавиться от него под благовидным предлогом, его делегировал в Петроград. Дело в следующем: в первые дни революции лихой граф Келлер — командир III конного корпуса, находившегося в то
62
время в Бессарабии, экстренно пригласил командиров полков и спросил их: «Могут ли они со своими полками двинуться в поход на Царское Село, освободить царскую семью». А.И. Дутов как командир шефского полка от имени полка заявил, что его полк охотно пойдет освобождать своего шефа. Вот это-то будто бы и возбудило недовольство всего полка. Такие разговоры были тогда. Впоследствии в результате всех событий выяснилось, что главным агитатором против Дутова, осуждавшим его заявление от имени полка о готовности казаков идти спасать царскую семью, был старый офицер полка Лосев, оставшийся впоследствии у большевиков» 24.
Так или иначе, весной 1917 г. казачество вместе со всей страной оказалось в новых, во многом непонятных для него условиях. Первый общеказачий съезд (позднее его называли предварительным) проходил в Петрограде 23—30 марта, однако телеграммы запоздали и ряд казачьих войск не успел прислать своих делегатов с мест. Часть казачьих войск была представлена исключительно делегатами-фронтовиками. Открыл съезд член Государственной думы от Донского казачьего войска А.П. Савватеев. На съезде присутствовал командующий Петроградским военным округом генерал Л.Г. Корнилов. Сразу возникла идея создания массовой казачьей организации — Союза казачьих войск со своим постоянно действующим Советом. Совет Союза казачьих войск должен был в перспективе освободить казачьи части от разлагающего влияния различных комитетов и советов солдатских депутатов 25. Ожидалось, что это сохранит боеспособность казачьих частей и в условиях разложения регулярной армии сделает их внушительной силой на общероссийской политической арене.
Однако сами участники съезда не сочли его полномочным для решения таких вопросов, поэтому было решено в мае созвать более представительный второй общеказачий съезд (его еще называли Первым Всероссийским казачьим съездом, или кругом). Была сформирована комиссия для работ по созданию Союза казачьих войск, получившая название «Временный совет Союза казачьих войск», под председательством Савватеева. Одним из товарищей (помощников) председателя стал Дутов. Как вспоминал позднее И.М. Зайцев, в Петрограде Дутов обратился к нему «с просьбой о содействии. Он спрашивал, что ему делать и нельзя ли найти ему какое-либо применение. Я посоветовал ему продолжать работу во Временном казачьем совете, вместе с Савватеевым, и вести работу в духе и направлении директив, данных в свое время А.И. Гучковым и что при этом условии можно надеяться на прикомандирование его к Главному штабу. Действительно, прикомандирование к Главному штабу удалось устроить, и А.И. Дутову была поручена работа по казачьему вопросу совместно с Савватеевым» 26.
В состав Временного совета из делегатов съезда вошли 34 представителя 13 казачьих войск. Дутов состоял в хозяйственной, финансово-экономической, организационной и по военным делам комиссиях Временного совета 27. В апреле он совершил объезд фронтовых казачьих частей, агитируя за продолжение войны. В мае он и член Совета А.Н. Греков добились аудиенции у военного и морского министра А.Ф. Керенского, беседа продолжалась около часа. Дутов доложил о целях созыва и работе съезда и Временного совета, было получено официальное разрешение провести 2-й общеказачий съезд, причем Керенский просил приезжать к нему и держать в курсе работы. Возник и противовес Временному совету — казачья секция Петроградского Совета рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов, стремившаяся подчинить Временный совет себе. Как писал позднее сам Дутов, «работа этого Совета была крайне напряженная, нервная и тяжелая. На казаков в Петрограде смотрели с предвзятой точки зрения, и потому идею казачества проводить было трудно. Но труд и энергия победили и голос казаков стал слышен в Петрограде» 28. Первоначально Временный совет совершенно не имел средств, однако со временем работа стала налаживаться. Казакам передали помещение бывшего Главного управления казачьих войск. 2-й съезд открыл свою работу 1 июня. Помимо представителей с мест, избиравшихся
63
войсковыми кругами, на съезде должно было присутствовать по два выборных делегата от каждой казачьей части. (В советской историографии бездоказательно говорилось о фальсификации выборов на съезд и о том, что в его работе участвовала лишь казачья верхушка 29.)
Съезд открылся в большом зале в здании Собрания армии и флота в присутствии около 600 делегатов. Председателем съезда единогласно был избран Дутов, что принесло ему всероссийскую известность. Дутов на этом посту был, однако, во многом случайным человеком — практически никакого опыта политической и общественной деятельности он не имел. По утрам проводились общие заседания, вечерами шли заседания по казачьим войскам. Такой способ работы оказался весьма выигрышным, так как у присутствовавших на съезде политических деятелей складывалось впечатление полного единства всего российского казачества. За время работы съезда заседания посетили А.Ф. Керенский, М.В. Родзянко, А.И. Гучков, П.Н. Милюков, Н.В. Некрасов и В.Д. Набоков, иностранные послы и военные атташе; присутствовало множество публики. Основной лозунг съезда — «Война до победного конца», делегаты также активно выступали за созыв Учредительного собрания. С первых дней работы выявились противоречия между фронтовой казачьей молодежью и представителями казачьих областей, в основном «стариками». Итоговая общая резолюция включала такие положения, как: единая и неделимая Россия, широкое местное самоуправление, война до победы, почетный мир, вся власть Временному правительству до созыва Учредительного собрания и решения вопроса об образе правления. 13 июня делегаты избрали состав Совета Союза казачьих войск — постоянного представительного и вполне легитимного казачьего органа, который должен был работать в перерыве между съездами. В Совет сроком на три года было избрано 36 (по другим данным, 38) человек пропорционально численности их казачьих войск, причем многие из избранников ранее состояли во Временном совете.
В этот период Дутов, судя по всему, успешно налаживал контакты, приобщаясь к военной и политической элите послефевральского Петрограда. Он сотрудничал с «Республиканским центром», причем внутри этой организации якобы существовал «законспирированный военный отдел», объединявший различные военные союзы, в том числе и Совет Союза казачьих войск 30. Очевидно, что советские авторы, а несколько ранее и Керенский таким способом пытались доказать наличие летом 1917 г. тщательно подготовленного военного заговора правых 31. Указание на сотрудничество Дутова с некой подпольной организацией требует доказательств, а они (в виде ссылок на источники) отсутствуют; весомых свидетельств о самом наличии широкомасштабного заговора, а тем более об участии в нем Совета Союза казачьих войск до сих пор не выявлено 32.
Роль Дутова в дни работы съезда представляется чисто технической — вести заседания, ставить на голосование вопросы и т.д. В то же время ему довелось сделать первые политические заявления. 7 июля он утверждал: «Мы (казаки. — А.Г.) никогда не разойдемся со всей русской демократией» 33. Дутов присутствовал на некоторых заседаниях Временного правительства в качестве постоянного представителя всероссийского казачества, вплоть до октября 1917 г. состоял в комиссиях при Временном правительстве по созыву Учредительного собрания, по казачьим делам, по междуведомственным работам 34. 6 августа Совет выступил с резолюцией в поддержку Корнилова. Это заявление казачьих представителей было своеобразным ультиматумом Керенскому. Резолюция быстро появилась в печати и получила полную поддержку Союза офицеров и Союза Георгиевских кавалеров 3Л
К середине августа центр политической жизни ненадолго переместился в Москву. На московском Государственном совещании казачьему Совету было предоставлено 10 мест, а поскольку многие его члены участвовали в работе совещания как представители своих войск, получилось, что в работе совещания принял участие практически весь состав Совета. Товарищами председателя казачьей фракции были Дутов и М.А. Караулов. На первом заседании
64
было образовано две комиссии: по общим вопросам (председатель — Караулов) и по военным вопросам (председатель — Дутов). В ходе работы Государственного совещания выявилось единство взглядов казачьих представителей, и к 13 августа они выработали общую резолюцию; ее окончательную редакцию подготовили Дутов и Ф.А. Щербина. На следующий день она была от имени всего казачества зачитана донским атаманом А.М. Калединым. По мнению В.И. Ленина, это было «самое существенное политическое заявление, сделанное на Московском совещании» 36. Что может быть убедительнее такого признания, сделанного прямым врагом!
По слухам, которые просочились и в печать, 28—29 августа в Петрограде ожидалось новое выступление большевиков в связи с шестимесячным «юбилеем» февральских событий 37. Для пресечения возможного мятежа Временное правительство вызвало с фронта войска, причем члены Совета Союза казачьих войск с 24 августа были осведомлены, что III конный корпус генерала А.М. Крымова по распоряжению Корнилова движется к столице. Однако Керенский 26 августа объявил Корнилова изменником и начал вооружать петроградских рабочих.
Нет определенных сведений о роли Дутова в те дни, поэтому сложно говорить о достоверности сообщений, согласно которым он якобы должен был поднять восстание в Петрограде. В дальнейшем Дутов тесно сотрудничал с Временным правительством, был произведен в следующий чин и получил ответственное назначение в Оренбургской губернии, что было бы невозможно, будь выяснена его причастность к какому бы то ни было заговору. Совет Союза казачьих войск организационно не участвовал в движении Корнилова. Более того, вся деятельность Дутова и Совета Союза казачьих войск в период выступления Корнилова говорит об их нейтралитете, правда, в большей степени благожелательном по отношению к Корнилову. Как позднее свидетельствовал Керенский, руководители Совета «принадлежали к той группе лиц, как и Милюков, которые были убеждены, что победа будет на стороне Корнилова, а не на стороне революции» 38. Позиция же, занятая Дутовым, не устраивала ни правых, ни левых.
31 августа Дутов был вызван в Зимний дворец. Он сказался больным и не поехал, оставшись в гостинице. По поручению Дутова к Керенскому отправился войсковой старшина А.Н. Греков. Керенский принял его в бывшем императорском кабинете и требовал решительных действий против Корнилова и Каледина: Совет должен был объявить Корнилова изменником, а Каледина — мятежником. Греков отказался выполнить его просьбу, сообщив, что не имеет необходимых полномочий. Тогда Керенский потребовал к себе весь президиум Совета Союза казачьих войск, с которым вел разговор на повышенных тонах, добиваясь от Совета решительного осуждения Корнилова и Каледина. Ответил Дутов, обративший внимание Керенского на то, что казаки уже предлагали мирное решение, но получили отказ в поездке в Ставку, и теперь уже Керенский натолкнулся на отказ. Тогда он заявил делегатам, что это решение казачьего офицерства, а не трудовых казаков, и потребовал резолюцию всего Совета. После этого разговора у членов президиума сложилось впечатление, что Керенский их арестует. Чтобы прояснить ситуацию, Дутов перед уходом спросил его, могут ли присутствующие члены Совета считать себя в безопасности и не вызовет ли их отказ репрессий. Керенский на это ответил: «Вы мне не опасны, повторяю вам, трудовое казачество на моей стороне. Можете быть свободны; я жду от вас сегодня же нужной для меня резолюции» 39. На 18 ч$сов Дутов назначил экстренное заседание Совета. На заседании Дутов изложил свою точку зрения, после прений он совместно с присутствовавшим Карауловым составил письмо Керенскому. В письме были перечислены все обиды, нанесенные правительством казакам. Отмечалось, что Каледин и Корнилов — казаки и Совет не может их осудить, не выяснив всех обстоятельств. Кроме того, было указано, что Совет не может работать, когда ему угрожают. Ответ Совета было решено отправить не с офицерами, а исключительно с простыми казаками, чтобы тем самым на
3 «Вопросы истории» № 9
65
глядно продемонстрировать Керенскому, что это решение трудового казачества. Когда делегаты были приняты министром-председателем, Керенский попросил их забрать бумагу обратно, но казаки отказались. «Тем хуже для вас, за последствия я не ручаюсь» 40, — была последняя фраза Керенского. В тот же день Корнилов и Каледин были объявлены изменниками и мятежниками. Совет Союза казачьих войск в ответ вынес резолюцию о том, что Керенский не вправе отстранять выборного донского атамана, каким являлся Каледин (Керенский же считал, что, поскольку он утвердил Каледина в должности, то и мог его отозвать).
Отношение Керенского к Совету после подавления выступления Корнилова ухудшилось. Есть, однако, сведения и о том, что применительно к делу Каледина Керенский сожалел «о создавшемся недоразумении между ним и казачеством». Возможно, чтобы примириться с казачеством как со своей последней опорой, он решил задобрить его представителей, причем не только словами извинений и сожалений, но также новыми назначениями и чинами. Популистские шаги Керенского по отношению к казакам увенчались успехом — Ленин вплоть до 20-х чисел октября всерьез опасался их выступления в защиту Временного правительства 41.
16 сентября в печати появилась программная статья Дутова «Позиция казачества» 42. По этой статье можно судить о его политических взглядах, по крайней мере, к моменту большевистского переворота. Даже если отбросить, вероятно вынужденное, расшаркивание перед Временным правительством после августовского конфликта, Дутов стоял на республиканских и демократических позициях. Тогда же он был вызван в Оренбург на Чрезвычайный войсковой круг, ставший сплошным триумфом Дутова, который сумел в полной мере пожать плоды своей работы в Петрограде.
Круг открылся 20 сентября приветственной речью первого выборного войскового атамана генерала Н.П. Мальцева, судя по всему, не пользовавшегося авторитетом у казаков. Председателем Круга был избран А.И. Кривоще-ков. В первый же день была заслушана приветственная речь Дутова, а самого докладчика избрали почетным председателем Круга. 22 сентября Дутов получил право решающего голоса на Круге. На следующий день он выступил перед депутатами с докладом о политической позиции казачества; он крайне негативно охарактеризовал обстановку в стране, казавшуюся ему хаотической. Речь вызвала большой резонанс среди слушателей. 27 сентября высокой оценки депутатов была удостоена работа Совета Союза казачьих войск во главе с Дутовым. 30 сентября он был избран кандидатом в депутаты Учредительного собрания от Оренбургского казачьего войска, а 1 октября, тайным голосованием — войсковым атаманом Оренбургского казачьего войска и председателем войскового правительства. Полномочия Дутова были определены сроком в три года.
Дутов мог торжествовать, однако осень 1917 г. была далеко не самым благоприятным временем для вождей казачества. 7 октября Дутов выехал в Петроград для передачи своей должности председателя Совета Союза казачьих войск и доклада Временному правительству о положении дел в войске. Вскоре он был утвержден в атаманской должности и произведен в полковники 43.
Октябрь 1917 г. — очередная веха стремительного взлета Дутова. К октябрю 38-летний Дутов из заурядного штаб-офицера превратился в крупную фигуру, известную по всей России и популярную в казачестве, хотя и воспринимавшуюся противоречиво. Конечно, в течение 1917 г. он изменился, выработал в себе волю к борьбе, стал и более требователен к себе, и более амбициозен. Возможно, не последнюю роль в его взлете .сыграло зародившееся в нем после Академии чувство неудовлетворенности собой, желание перебороть допущенную в его отношении при старом режиме несправедливость. И если он к октябрю был уже весьма значительной фигурой для Петрограда, то в провинциальном Оренбурге масштаб личности Дутова представлялся много крупнее. К тому же он был единственным известным в стране оренбургским политиком. Итак, Дутов в 1917 г. — фигура, созданная
66
революцией. Однако позднее, благодаря тому размаху, который приобрела его деятельность во время Гражданской войны, Дутов в общественном сознании превратился в фигуру, созданную контрреволюцией.
В Петрограде Дутов 15 октября сдал должности члена комиссий при Временном правительстве и получил назначение главноуполномоченным по продовольствию для Оренбургского казачьего войска, Оренбургской губернии и Тургайской области с полномочиями министра. В этой должности он состоял по 1 января 1918 г. Именно Дутову, по свидетельству генерала И.Г. Акулинина, принадлежала идея проведения в Петрограде 22 октября 1917 г., в день Казанской Божьей Матери, общей демонстрации всех казачьих частей петроградского гарнизона. Ленин опасался, что эта демонстрация сорвет его планы захвата власти, однако Временное правительство само не позволило провести шествие 44. Вождь большевиков по этому поводу писал 22—23 октября Я.М. Свердлову: «Отмена демонстрации казаков есть гигантская победа. Ура! Наступать изо всех сил и мы победим в несколько дней! Лучшие приветы! Ваш» 45. С захватом власти большевиками Совет Союза казачьих войск перестал играть сколько-нибудь значимую роль, а в начале декабря подвергся разгрому.
26 октября (8 ноября) Дутов вернулся в Оренбург и приступил к работе по своим должностям. В тот же день он подписал приказ по войску № 816 о непризнании насильственного захвата власти большевиками в Петрограде. Действия Дутова были одобрены комиссаром Временного правительства подпоручиком Н.В. Архангельским, представителями местных организаций и даже оренбургским Советом рабочих и солдатских депутатов, осудившим действия большевиков и пообещавшим не выступать в Оренбурге до получения указаний партийного руководства из Петрограда на этот счет (большевики в Совете не составляли большинства). По приказу Дутова казаки и юнкера заняли вокзал, почту, телеграф, были запрещены митинги, собрания и демонстрации 46. Оренбург был объявлен на военном положении. Тем не менее митинги в городе проводились. В связи с нежеланием местных большевиков подчиниться, по распоряжению Дутова был закрыт оренбургский клуб большевиков, конфискована хранившаяся там литература, 5 ноября рассыпан набор 3-го номера и запрещено дальнейшее издание газеты «Пролетарий», редактор газеты А.А. Коростелев задержан, однако через десять часов под давлением «общественности» освобожден.
Дутов взял под свой контроль стратегически важный регион, перекрывавший сообщение с Туркестаном и Сибирью, причем это влияло и на снабжение продовольствием центральной России. Выступление Дутова в одночасье сделало его имя известным по всей стране. Перед атаманом стояла задача провести выборы в Учредительное собрание и поддерживать стабильность в губернии и войске вплоть до его созыва. С этой задачей Дутов в целом справился. Лично же принять участие в работе Учредительного собрания он, хотя и был избран депутатом, не смог.
Военных действий на территории войска до конца декабря не велось, поскольку противоборствующие стороны не имели для этого достаточных сил. В своем распоряжении Дутов имел казаков оренбургских казачьих запасных полков и юнкеров Оренбургского казачьего училища. Применительно к первому периоду борьбы можно говорить об оборонительной стратегии Дутова, предполагавшей недопущение в губернию и войско большевистских отрядов.
4 ноября в Оренбург из Петрограда прибыл 27-летний С.М. Цвилинг 47 — делегат 2-го Всероссийского съезда советов, назначенный Петроградским военно-революционным комитетом чрезвычайным комиссаром Оренбургской губернии. Это был решительный человек, который отличился еще в годы первой русской революции участием в грабежах в Омске и Томске, причем от его действий даже социал-демократы предпочли тогда отмежеваться 48. В ноябре 1917 г. Цвилинг предполагал сменить прежнего губернского комиссара Архангельского, однако тот передал власть Дутову, сменить которого Цви-лингу было не так просто. В течение недели по приезде Цвилинг ежедневно
67
выступал на митингах перед войсками оренбургского гарнизона с призывами свергнуть Дутова.
В ночь на 7 ноября руководители большевиков были арестованы и высланы в станицы Верхне-Озерную и Нежинскую. Среди причин ареста были не только призывы к восстанию против Временного правительства, распространение воззваний и устная агитация среди солдат оренбургского гарнизона и рабочих, но также заявление Цвилинга об открытии военных действий большевиками, сведения о движении большевистских войск из Ташкента на Оренбург и обнаружение на станции Оренбург вагона с ручными гранатами из Казани. Однако интенсивная агитация сделала свое дело, и 7 ноября оренбургский Совет солдатских депутатов был переизбран, главенствующую роль (90% мест) в нем приобрели большевики. Они готовились к захвату власти, рассчитывая на 104-й, 105-й и 238-й пехотные запасные полки, входившие в состав местного гарнизона (кроме этих частей, в состав оренбургского гарнизона входили запасные батальоны 48-й пехотной дивизии) 49. Устранение угрозы местного большевистского переворота в самом Оренбурге стало главной задачей для Дутова, и с ней он справился.
Тем временем в Оренбург стали прибывать довольно значительные группы офицеров, в том числе уже принимавших участие в боях с большевиками в Москве, что усиливало позиции сторонников активного вооруженного сопротивления красным. В частности, 7 ноября из Москвы в Оренбург при содействии сестры милосердия М.А. Нестерович сумели пробраться 120 офицеров и юнкеров (за ноябрь — не менее 188). Для «самозащиты и борьбы с насилием и погромами, с какой бы стороны они ни были» 8 ноября оренбургская городская дума учредила Комитет спасения родины и революции под председательством городского головы В.Ф. Барановского; в Комитет вошли 34 представителя казачества, городского и земского самоуправления, политических партий (кроме большевиков и кадетов), общественных и национальных организаций. Ведущую роль в нем играли социалисты.
В ответ на арест большевистских лидеров 9 ноября началась забастовка рабочих главных железнодорожных мастерских и депо, железнодорожное движение остановилось. 11 или 12 ноября в Оренбург тайно для выяснения обстановки прибыл чрезвычайный комиссар Оренбургской губернии и Тур-гайской области П.А. Кобозев, именно он должен был возглавить борьбу против Дутова. Оренбургские большевики составили ультиматум Дутову, который предполагалось предъявить атаману после получения от Кобозева телеграммы с указанием на то, что он собрал войска для наступления. Кобозев уехал в Бузулук, а в его отсутствие оренбургские большевики, возможно из-за амбиций Цвилинга, решили форсировать события.
14 ноября был переизбран исполнительный комитет оренбургского Совета. В ночь на 15 ноября по инициативе Цвилинга в здании Караван-сарая Совет провел заседание, на котором присутствовало 125 человек. Около двух часов ночи было принято решение о создании военно-революционного комитета и немедленно издан приказ о переходе к ВРК всей полноты власти в Оренбурге. Противники большевиков отреагировали незамедлительно. По настоянию Дутова Комитет принял решение арестовать заговорщиков. Караван-сарай был оцеплен казаками, юнкерами и милицией, после чего все собравшиеся были задержаны. До 36 членов Оренбургского Совета рабочих и солдатских депутатов от партии большевиков было арестовано, часть выслана в станицы, а позднее возвращена в тюрьму, где содержалась в щадящем режиме (уже в ночь на 13 декабря арестованным удалось бежать). Военнореволюционный комитет, а вместе с ним и угроза захвата власти большевиками в городе были ликвидированы.
В конце ноября Дутова избрали депутатом Учредительного собрания от Оренбургского казачьего войска. Дутову подчинялись центры двух военных округов (территория войска в военно-административном отношении была разеделена на три военных округа — 1-й, Оренбургский, 2-й, Верхнеуральский, 3-й, Троицкий; осенью 1918 г. был образован и 4-й, Челябинский воен-
68
ный округ) — Верхнеуральск и Троицк, а также города Орск и (весьма условно, лишь со 2 по 20 ноября) Челябинск 50. Таким образом, Дутов в ноябре формально поставил под свой контроль огромную территорию Южного Урала. Была объявлена демобилизация оренбургского гарнизона, о чем солдаты давно мечтали. Силами 1-го Оренбургского казачьего запасного полка разлагавшийся гарнизон (около 20 000 человек 5‘) был разоружен, что позволило обеспечить оружием формировавшиеся в Оренбурге отряды 52 (штабы запасных полков продолжали существовать и в декабре 53). Дутов также провел мобилизацию казаков старших возрастов.
Для ликвидации забастовки железнодорожников продовольственный комитет с 11 ноября прекратил выдачу бастующим хлеба, с 15 ноября Комитет спасения роди
ны и революции принял аналогичное решение и в отношении заработной платы бастующих. Между тем большевики приступили к блокаде Оренбурга, не пропуская в город продовольствие по железной дороге. Также не пропускали в Оренбург возвращавшихся с фронта солдат, отчего на участке между станциями Кинель и Новосергиевка вскоре скопилось около 10 000 солдат. 22 ноября оренбургские рабочие и железнодорожники обратились к Ленину за помощью. 24 ноября Л.Д. Троцкий в разговоре с большевистским главковерхом Н.В. Крыленко заявил: «Мы предлагаем вам, товарищ верховный главнокомандующий, немедленно двинуть по направлению к Москве, Рос-тову-на-Дону и Оренбургу такие силы, которые, не колебля линии нашего фронта, были бы достаточно могущественны, чтобы в кратчайший срок стереть с лица земли контрреволюционный мятеж казачьих генералов и кадетской буржуазии» 54.
Руководители большевиков быстро осознали, какую опасность для них представляло выступление оренбургского казачества. 25 ноября появилось обращение Совнаркома к населению о борьбе с Калединым и Дутовым. Южный Урал объявлялся на осадном положении, запрещались переговоры с противником, вожди белых объявлялись вне закона, гарантировалась поддержка всем казакам, переходящим на сторону Советской власти. Об объявлении Оренбургской губернии на осадном положении комиссар Кобозев сообщил СНК 2 декабря.
На войсковом круге в декабре 1917 г. сторонники большевиков Т.Н. Седельников и подъесаул И.Д. Каширин потребовали отставки Дутова и признания Советской власти, однако их предложение не встретило поддержки. Дутов вновь был избран атаманом, а 11 декабря постановлением войскового круга, Комитета спасения родины и революции, башкирского и киргизского 55 съездов в границах Оренбургской губернии и Тургайской области был образован Оренбургский военный округ (командующий — Дутов, начальник штаба — полковник И.Г. Акулинин) 56. Атаман знал, какие процессы происходили на окраинах России и рассчитывал, что автономизиро-вавшиеся казачьи и национальные окраины смогут стать зародышами будущего объединения страны на антибольшевистской платформе. А пока, временно допустил некоторое обособление Оренбургского казачьего войска и Оренбургской губернии.
16 декабря атаман разослал командирам казачьих частей призыв направить казаков с оружием в войско 57. Одно из писем Дутова было перехвачено ташкентскими большевиками, не дошло до адресата и было тогда же опубликовано в целях дискредитации Дутова. Для борьбы с большевиками нужны
69
были люди и оружие; на оружие он еще мог рассчитывать, но основная масса казаков, возвращавшихся с фронта, воевать не хотела. Поэтому на первом этапе борьбы оренбургский атаман, как и другие лидеры антибольшевистского сопротивления, не сумел поднять на борьбу и повести за собой сколько-нибудь значительное число сторонников. Те добровольческие отряды, которые организовывались в 1917 г. на Южном Урале Дутовым, в основном, состояли из офицеров и учащейся молодежи; формировались станичные дружины. Дутов сумел побудить купечество и горожан собрать денежные средства для организации борьбы.
В ноябре—декабре 1917 г. противники Дутова не имели представления о его слабости и были дезинформированы сведениями, поступавшими из Оренбурга, в частности, информацией о наличии у Дутова до 7000 казаков. На деле в связи с провалом казачьей мобилизации Дутов мог рассчитывать лишь на добровольцев и учащихся военных училищ, всего не более двух тысяч человек, включая стариков и молодежь. Большинство боеспособных казаков еще не вернулось с фронта Первой мировой войны, а возвращавшиеся, как уже говорилось, не хотели снова браться за оружие, так как новая власть еще не успела проявить себя, и воевать вроде бы было не за что. Небезынтересно, что в советской историографии фигурировала цифра в «15 000 хорошо вооруженных и обученных бойцов» 58.
Между тем большевики наращивали свои силы. Уже в декабре против Дутова красные собрали не менее 5000 человек из Самары, Екатеринбурга, Казани, Перми, Иващенкова, Уфы, Бузулука, Челябинска, Москвы, Петрограда и других городов, а также из Архангельского, Аша-Балашовского, Белорецкого, Богоявленского, Катав-Ивановского, Миньярского, Симского, Тир-лянского и Юрюзанского заводов, однако отряды, выступившие на борьбу с Дутовым, были разношерстными. Вместе с тем, это был далеко не случайный сброд. К примеру, матросы Балтийского флота, входившие в состав сводного Северного летучего отряда мичмана С.Д. Павлова, были набраны из команд линейных кораблей «Андрей Первозванный» и «Петропавловск». Команды именно этих кораблей растерзали собственных офицеров в Гельсингфорсе в марте 1917 года 59. Помимо матросов, в борьбе с Дутовым на ее начальном этапе участвовали ветераны революционного подполья, состоявшие в отрядах боевиков еще в годы первой русской революции. К началу 1918 г. на борьбу с Дутовым красными было стянуто свыше 10 000 человек.
Чрезвычайный комиссар Кобозев, руководивший борьбой с Дутовым, 20 декабря направил ему ультиматум. Ответа не последовало. 23 декабря красные перешли в наступление. Их эшелоны достигли станции Платовка, однако продвинуться дальше можно было только с боями. Первый бой с применением артиллерии произошел у станции Сырт. При подъезде к станции Каргала возле Оренбурга красные обнаружили выставленный Дутовым офицерский отряд и в панике бежали в Платовку, преследуемые белыми. На перегоне между Каргалой и Переволоцком были подпилены телеграфные столбы, чего оказалось достаточно для бегства красных, решивших, что войско поднялось против них.
Наступление началось практически одновременно с северо-запада и северо-востока — от Бузулука и от Челябинска. Одновременно красные пытались действовать наступая из Туркестана со стороны Ташкента. Общее руководство и координация действий находились на очень низком уровне, что признавали сами красные. Первое серьезное наступление формирований Кобозева на Оренбург полностью провалилось. В то же время наступление большевиков в районе Челябинска увенчалось успехом. 24 декабря красные заняли станицы Еманжелинскую и Нижне-Увельскую, а в ночь на 25 декабря и Троицк — центр 3-го военного округа Оренбургского казачьего войска (казаки в Троицке увлеклись празднованием Рождества, чем и воспользовались большевики).
С одобрения Комитета спасения родины и революции и малого войскового круга Дутов 31 декабря приказал прекратить преследование противника
70
по занятии станции Новосергиевки, поскольку подвластная ему территория, таким образом, была бы очищена от большевиков. При этом предполагалось на Новосергиевке выставить заслон из офицеров, юнкеров и добровольцев-казаков численностью 100-150 человек с пулеметом и вести ближнюю конную и агентурную разведку, резерв (200 казаков с пулеметом) должен был находиться на станции Платовка. Эти части должны были периодически сменяться. Остальные силы планировалось отвести в Оренбург 60.
При втором наступлении Кобозева на Оренбург 7 января 1918 г. восточнее Новосергиевки произошел сильный бой, однако наибольшим ожесточением отличались бои за станцию Сырт, занятую красными 13 января. Красные оценивали силы сторонников Дутова, отступивших после этого в Оренбург, всего лишь в 300 человек.
Наконец, 16 января в решающем бою под станцией Каргала красных отбить не удалось. 18 января в результате отступления казаков и восстания рабочих в самом городе Оренбург был сдан, добровольческие отряды объявлены распущенными. Те, кто не пожелал сложить оружие, отступили по двум направлениям, на Уральск и Верхнеуральск, или временно укрылись по станицам. Самому атаману пришлось спешно покинуть войсковую столицу в сопровождении шести офицеров, вместе с которыми он вывез из города войсковые регалии. 19 января в город вступили красные. По занятии Оренбурга Ленин 22 января отправил радиограмму «Всем, всем»: «Оренбург взят советскими властями, и вождь казаков Дутов разбит и бежал» 61. Несмотря на требования большевиков задержать Дутова, обещание вознаграждения за его поимку и почти полное отсутствие у него охраны, ни одна из станиц не выдала войскового атамана. Дутов решил не покидать территорию войска и отправился в центр 2-го военного округа — Верхнеуральск, находившийся вдали от крупных дорог, рассчитывая там продолжить борьбу и сформировать новые силы против большевиков, не теряя управления войском.
Основу нового формирования составили партизанские отряды войсковых старшин Г.В. Енборисова и Ю.И. Мамаева, подъесаулов В.А. Бородина и К.Н. Михайлова. На территории округа отряды Дутова продержались до середины апреля. В марте казаки сдали и Верхнеуральск. После этого правительство Дутова обосновалось в станице Краснинской, где к середине апреля попало в окружение. На военном совете было принято решение пробиваться на юг и, если не удастся удержаться на войсковой земле, уходить вдоль реки Урал в киргизские степи. Там они думали оставаться до тех пор, пока не откроется возможность возобновить борьбу с большевиками (очевидны параллели со Степным походом донских казаков). Сам Дутов впоследствии утверждал, что в поход казаки выступили с целью получить патроны со складов в Тургае, а также отдохнуть после напряженной борьбы, то есть отрицал вынужденный характер отхода 62, что не соответствовало действительности.
17 апреля, прорвав окружение силами четырех партизанских отрядов, а также офицерского взвода, Дутов вырвался из Краснинской. Эта дата может считаться началом 600-верстного Тургайского похода. «Весенняя распутица не позволила преследовать их (казаков. — А.Г.), и они, разбившись в Тургай-ской области на маленькие группки, разошлись в разных направлениях», — писал В.К. Блюхер 63. Неясно только распутица ли явилась решающей причиной их спасения. Вероятно, определенную роль сыграло и усиление повстанческих выступлений на территории войска. Не соответствует действительности и указание Блюхера о разделении казаков на «группки». По пути к Тургаю казаки, наоборот, объединились в один отряд 64. В Тургае партизанам достались значительные склады продовольствия и боеприпасов, оставшиеся после ухода отряда генерала А.Д. Лаврентьева, усмирявшего киргизские волнения 1916 года. Кроме того, казакам достались 2,5 миллиона романовских рублей 65. За время пребывания в городе (до 12 июня) казаки отдохнули, пополнили конский состав, обновили материальную часть.
Конфликт стариков и фронтовиков, имевший место в Оренбургском казачьем войске, как и в других войсках, помешал Дутову на начальном эта
71
пе борьбы объединить вокруг себя значительные массы казаков. Однако новая власть, не считаясь с казачьими традициями и образом жизни, разговаривала с казаками в основном с позиции силы, что вызывало в их среде острое недовольство, быстро переросшее в вооруженное противостояние. Для большинства казаков борьба с большевиками приняла характер борьбы за свои права и саму возможность свободного существования.
Таким образом, весной 1918 г., вне связи с Дутовым, на территории 1-го военного округа началось мощное повстанческое движение, руководимое съездом делегатов 25 станиц и штабом во главе с войсковым старшиной Д.М. Красноярцевым. 28 марта в станице Ветлянской казаки уничтожили отряд председателя совета Илецкой Защиты П.А. Персиянова, 2 апреля в станице Изобильной — карательный отряд председателя Оренбургского ВРК С.М. Цвилинга, а в ночь на 4 апреля отряд войскового старшины Н.В. Лукина совершил дерзкий налет на Оренбург, заняв город на некоторое время и нанеся красным ощутимые потери. Красные ответили жестокими мерами: расстреливали, сжигали сопротивлявшиеся станицы (весной 1918 г. сожжено 11 станиц), налагали контрибуции. В результате к июню только на территории 1-го военного округа в повстанческой борьбе участвовало свыше шести тысяч казаков. В конце мая к движению присоединились казаки 3-го военного округа, поддержанные восставшими чехословаками.
В 20-х числах мая в Тургай прибыла делегация Съезда объединенных станиц — член войскового правительства Г.Г. Богданов и подъесаул И.Н. Пивоваров, которая передала Дутову просьбу председателя Съезда Красноярцева прибыть в войско и возглавить там борьбу с большевиками. Красноярцев, обращаясь к Дутову, писал: «Батько Атаман. Я и съезд 25 объединенных станиц... услышав близость Вашу, просим прибыть в станицу Ветлянскую вместе с правительством. Вы необходимы, Ваше имя на устах у всех, Вы своим присутствием еще более вдохнете единения, бодрости и подъема. Борьба идет пять месяцев, отбито и на руках 11 пулеметов, четыре годных пушки... Дух бодрый, надежда есть, большевики из России гонятся: Самара, Сызрань, Пенза, Кузнецк, Саратов, Царицын, Камышин свергнуты 66, жизнь в них большевиков кончается. Уральцы с нами в союзе. Идите же, помогайте, работы много». Вероятно, с аналогичным предложением немного позднее к Дутову прибыли двое казаков из Челябинска, освобожденного от большевиков 26 мая 1918 г.) 67, они сообщили о выступлении Чехословацкого корпуса и восстании казаков 3-го округа.
Дутов смог объединить вокруг себя значительные массы казаков. Он был законно избранным еще при Временном правительстве войсковым атаманом, одним из наиболее авторитетных казачьих вождей. Среди командиров повстанческих отрядов и даже фронтов преобладали младшие офицеры, неизвестные основной массе казачества, тогда как вместе с Дутовым в поход ушло несколько штаб-офицеров (в том числе с академическим образованием) и членов войскового правительства.
Ввиду известий о крупных антибольшевистских восстаниях отряд возвратился в Оренбург, освобожденный от большевиков 3 июля отрядами под командованием войсковых старшин Красноярцева и Н.П. Карнаухова. Торжественно встретила Дутова и войсковое правительство казачья столица. 7 июля 1918 г., день вступления партизанского отряда Оренбургского казачьего войска в Оренбург, следует считать датой окончания Тургайского похода. Для антибольшевистского движения в Оренбургском казачьем войске значение Тургайского похода трудно переоценить. Уйдя в Тургайские степи, казаки сумели сохранить как свое управление (атаман, войсковое правительство), так и то ядро идейных сторонников антибольшевистского движения, вокруг которого оренбургские казаки смогли позднее объединиться для дальнейшей борьбы с большевиками.
Освобождение территории войска от большевиков предпринималось с двух сторон: на юге — силами повстанческих отрядов оренбургских казаков, на севере — соединенными силами казаков и частей восставшего против
72
большевиков Отдельного Чехословацкого стрелкового корпуса, причем оренбургские казачьи части на севере войска действовали в составе Сибирской армии и в подчинении Временного сибирского правительства. Щекотливость положения Дутова заключалась в том, что в итоге территория Оренбургского казачьего войска оказалась разделенной между самарским Комитетом членов Учредительного собрания (Комучем) и Временным сибирским правительством. Между тем Дутов сразу по возвращении в войско признал Комуч и как депутат Учредительного собрания вошел в его состав. 13 июля он выехал в Самару, откуда вернулся 19 июля в новой должности главноуполномочен-ного Комуча на территории Оренбургского казачьего войска, Оренбургской губернии и Тургайской области 68.
Вскоре по возвращении из Самары он отправился в Омск — устанавливать контакты с сибирскими политическими деятелями. Эту поездку не следует считать проявлением двойной игры. Оренбургский атаман придерживался своей собственной политической линии, присматривался к тем политическим силам, которые его окружали, а порой и заигрывал и с теми и с другими, стремясь добиться максимальных выгод для своего войска. Учитывая же, что территория Оренбургского казачьего войска оказалась разделена между самарским и омским правительствами, Дутов, как атаман всего войска, должен был поддерживать отношения с обоими. По своей политической ориентации коалиционное (от эсеров до монархистов, с преобладанием представителей правого крыла) Временное сибирское правительство, существовавшее в Омске, было значительно правее эсеровского Комуча, что являлось одной из причин острых разногласий между ними. В этой обстановке визит Дутова в Сибирь рассматривался эсерами едва ли не как предательство интересов Комуча. Между тем, по некоторым данным, 24—25 июля 1918 г. в Челябинске на Дутова было совершено покушение, однако атаман не пострадал 69.
25 июля Дутов был произведен Комучем в генерал-майоры, но похоже, что уже через несколько дней руководители Комитета об этом пожалели. Дутов прибыл в Омск 26 июля и вечером того же дня был принят в Совете министров; состоялась его первая встреча с председателем Совета министров Временного сибирского правительства П.В. Вологодским. Омский визит вызвал крайне негативную реакцию в Самаре.
Вслед за Дутовым в Омск прибыл товарищ председателя Комуча и управляющий ведомством финансов И.М. Брушвит. По возвращении в Самару Брушвит на заседании Комитета 9 августа выступил со следующим докладом: «Приехав в Сибирь, я предполагал переговорить с министром-председателем Вологодским, но разговаривать мне с ним не удалось. Мне было отказано в приеме. В это время происходило заседание Сибирского правительства совместно с Дутовым. Дутов первое время вел себя довольно скромно. Но впоследствии он заявил: в Самаре нет ничего серьезного. Войско возглавлено совдепами. По этим соображениям им выделена активная часть казачества для ликвидации Самарского комитета. Он просит включения казачества в Сибирскую Республику. Доклад Дутова был встречен неблагоприятно. Тем не менее, он имел несколько конфиденциальных бесед с Гришиным-Алмазовым» 70.
4 августа Дутов возвратился из Омска и занялся операциями на фронте, а кроме того, был вынужден объясняться с Самарой. Боевые действия в августе-сентябре характеризовались попытками оренбуржцев взять Орск — последний неподконтрольный белым центр на территории Оренбургского казачьего войска. С переменным успехом шли бои и на Ташкентском направлении. По взятии Орска Дутов планировал развить наступление на Актюбинск и ликвидировать весь южный фронт. Однако это могло быть достигнуто лишь в случае полного освобождения от красных всего Туркестана, на что, учитывая его колоссальную территорию, были необходимы весьма значительные силы. Такая задача была для оренбуржцев непосильной, на какую-либо стороннюю помощь, за исключением снабжения, рассчитывать не приходилось. Попыт
73
ки взять Орск затянулись до конца сентября, а уже в начале октября в связи с крушением Поволжского фронта на севере образовался Бузулукский фронт, ставший для оренбуржцев главным.
По своим политическим симпатиям летом 1918 г. Дутов принадлежал к либеральному лагерю, скорее всего, к сторонникам кадетской партии. Весьма доброжелательно оренбургский атаман отзывался и о Комуче, что позволяет возложить вину за дальнейший конфликт на представителей Самары. Мнимая враждебность до определенного момента была исключительно плодом фантазии деятелей Комуча. 12 августа Дутов на фоне развивавшегося конфликта с Комучем пошел на беспрецедентный шаг — автономизацию территории войска, значительно укреплявшую его позиции как атамана 71. Автономизация войска формально была проявлением сепаратизма, однако сам Дутов был государственником, а не сепаратистом, просто в тот момент в России не существовало достаточно авторитетной для казаков верховной государственной власти, а указом 12 августа лидеры казачества стремились оградить войско от внешних опасностей и непродуманных решений того или иного правительства (самарского или омского). Автономизация делала Дутова более независимым в конфликте и переговорах с Комучем. Тем не менее, зависимость от Самары в снабжении боеприпасами и продовольствием не позволяла Дутову полностью порвать с Комучем.
Вследствие доклада Брушвита, видимо, уже 13 августа в Оренбург была отправлена телеграмма Самары о лишении Дутова всех полномочий Комуча. В Оренбург был также послан член Комуча В.В. Подвицкий, считавшийся правым эсером72, с целью подчинить непокорный регион самарскому правительству. «Эти действия Комитета, — писал Дутов, — носят явно оскорбительный, вызывающий характер, и тем не менее не приходится ставить остро вопроса, ибо как раз в это время большевики перешли в наступление, и опять потребовались патроны и снаряды. Вот в каких условиях приходится работать» 73. Режим, установленный Дутовым на Южном Урале, был относительно мягким и терпимым к различным политическим течениям, вплоть до меньшевистского. Очевидно, Дутов для укрепления своего положения стремился заручиться поддержкой как можно более широкого спектра политических сил.
Между тем положение Дутова не только на политической сцене Белого востока России, но даже и в самом Оренбургском казачьем войске по возвращении из Тургая стало непрочным: в казачьем руководстве у него появились политические противники, стала формироваться оппозиция, наиболее ярко проявившая себя во второй половине 1918 года.
Чтобы как можно скорее ликвидировать партизанщину в вооруженных формированиях оренбургского казачества, а заодно и ослабить оппозицию бывших повстанцев, Дутов предпринял удачную попытку унифицировать казачьи части с целью создания в перспективе собственной казачьей армии, на которую можно было бы всецело положиться (указ войскового правительства № 115 от 31 августа 1918 г.)74. Спустя полтора месяца после этой реорганизации была создана Юго-Западная армия, основу которой составили оренбургские казачьи части.
Сохранилось расписание ежедневной работы Дутова. Его рабочий день начинался в 8 утра и продолжался не менее 12 часов практически без перерыва. Дутов был совершенно доступен для простых людей — любой человек мог прийти к атаману со своими вопросами или проблемами.
На сентябрьском Государственном совещании в Уфе, целью которого было создание единой государственной власти на неподконтрольной большевикам территории, Дутова избрали членом совета старейшин Совещания и председателем казачьей фракции. Дутов выступил на Совещании лишь один раз, 12 сентября, с секретным сообщением о тяжелом положении на фронте, и в этом докладе подчеркнул необходимость создания единого командования и центральной власти 75. Основным итогом работы Государственного совещания стало создание Временного всероссийского правительства (Директо
74
рии). По своей ориентации правительство белого востока России получилось кадетско-эсеровским и не получило признания ни левых, ни правых76. Именно поэтому падение Директории и приход к власти адмирала А.В. Колчака прошли сравнительно безболезненно.
28 сентября казаки взяли Орск — последний из городов на территории войска, занятых большевиками. Таким образом, территория войска была на некоторое время полностью очищена от красных. Этот успех во многом обеспечил сам атаман Дутов, который, несмотря на сильную оппозицию своей власти со стороны эсеров из войсковой интеллигенции и части повстанческих вожаков, сумел удержать единоличную власть и подчинить себе прежде независимые повстанческие партизанские отряды, приведя их к традиционному виду казачьих частей. За взятие Орска Дутов по решению Войскового круга 1 октября был произведен в генерал-лейтенанты, официально производство было осуществлено «за заслуги перед Родиной и Войском» и утверждено верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России генералом В.Г. Болдыревым 77.
По освобождении территории войска большинство казаков, считая свою задачу выполненной, стремилось разойтись по станицам и заняться хозяйством. Это, конечно, было на руку большевикам. Отход белых из Поволжья превращал территорию Оренбургского казачьего войска в прифронтовую полосу.
В Ставке было решено преобразовать имевшиеся в этом районе казачьи и армейские формирования в отдельную армию, получившую название Юго-Западной. Название армии объяснялось тем, что это объединение включало в свой состав все антибольшевистские силы юго-западного по отношению к Ставке в Уфе направления. Юго-Западная армия была образована 17 октября главным образом из частей Оренбургского казачьего войска; впрочем, в ее состав вошли также уральские и астраханские казачьи части, однако наряду с Юго-Западной существовала и Уральская армия (известны приказы по армии за 1918 г.), обладавшая, по всей видимости, тактической самостоятельностью. Командующим армией был назначен, естественно, Дутов. Штабу Юго-Западной армии принадлежало лишь общее руководство операциями уральцев, что отражено в приказах по армии 78. Подчинение их Дутову было чисто формальным (впрочем, таким же, как и их подчинение Колчаку и Деникину), так как долгое время уральцы сражались отдельно от своих союзников по антибольшевистской борьбе. По данным на 28 декабря 1918 г., армия Дутова насчитывала 23 батальона и 230 сотен или 10 892 штыка и 22 449 сабель, причем из этого числа 2158 штыков и 631 сабля находились в резерве Верховного главнокомандующего 79. Количество сотен в армии в 10 раз превышало количество батальонов!
Во второй половине 1918 — первой половине 1919 г. в ожесточенной борьбе на Урале решалась дальнейшая судьба России. Обстановка на фронте Юго-Западной армии складывалась следующим образом. В состав армии была включена Бузулукская группа полковника Ф.Е. Махина. Сам Махин был назначен командующим войсками Ташкентской группы и командующим Оренбургской казачьей пластунской дивизией и 20 октября выехал в Ак-Булак, а в командование войсками Бузулукской группы вступил начальник 2-й Сызранской стрелковой дивизии полковник А.С. Бакич. Помимо Бузулукской и Ташкентской групп, в состав Юго-Западной армии входила и Уральская группа под командованием генерала В.И. Акутина. Задачей армии было сдерживать наступление красных, причем на бузулукском направлении предполагалось держать оборону на якобы укрепленных позициях — до окончания формирования Оренбургской казачьей сводной дивизии, после чего, вероятно, имелось в виду предпринять наступление. Уральская группа должна была обороняться на саратовском направлении и прикрывать Уральскую область, а также войти в связь с Астраханским казачьим войском и войсками полковника Л.Ф. Бичерахова, действовавшими на западном берегу Каспийского моря. Лишь Ташкентская группа Махина после перегруппировки должна была пе
75
рейти в решительное наступление и взять Актюбинск, приготовившись «к безостановочному продвижению на Ташкент» 80. Однако боевое счастье изменило Дутову. 29 октября пал Бузулук, а со второй половины ноября красные повели наступление на Оренбург.
18 ноября в результате переворота в Омске к власти пришел Колчак, ставший верховным правителем и верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России. Реакция политических и военных деятелей востока России на омские события была далеко не однозначной. Одним из первых среди них 20 ноября 1918 г. признал верховную власть Колчака и вошел в его оперативное подчинение атаман Дутов, что во многом повлияло на выбор остальных лидеров. Были и недовольные переворотом. В частности, после падения Директории ЦК партии эсеров объявил Колчака «врагом народа» и заочно вынес ему смертный приговор.
23 ноября войсковой атаман Забайкальского казачьего войска полковник Г.М. Семенов направил премьер-министру П.В. Вологодскому, верховному уполномоченному Директории на Дальнем Востоке генералу Д.Л. Хорвату и атаману Дутову телеграмму, в которой указал, что протестует против кандидатуры Колчака, а на посту верховного правителя приемлет только Деникина, Хорвата или Дутова. Выдвижение кандидатуры Дутова было инициативой самого Семенова, Дутов об этом не знал, однако такая инициатива его в какой-то степени компрометировала перед верховной властью, хотя он и не претендовал на нее, вероятно, не желая брать на себя ответственность и не считая себя для этого достаточно способным. 1 декабря Дутов направил Семенову — одному из своих бывших воспитанников — письмо, в котором призвал его признать Колчака 81.
С приходом Колчака к власти социалисты предприняли ряд безуспешных попыток реванша. Одной из наиболее опасных для белого движения можно назвать попытку захвата власти в результате заговора против атамана Дутова в Оренбурге. Опасность оренбургского заговора для белых заключалась в том, что в числе его организаторов были представители нескольких разноплановых и влиятельных политических сил: член ЦК партии эсеров В.А. Чайкин, башкирский лидер А.-З. Валидов, казахский лидер М. Чокаев, эсер, командующий Актюбинской группой Оренбургского казачьего войска Махин и атаман 1-го военного округа полковник К.Л. Каргин. Захватив власть, заговорщики могли расколоть антибольшевистский лагерь на востоке России и тем самым привести к падению всего Восточного фронта, поражению Колчака.
Валидов, судя по его воспоминаниям, ненавидел Колчака больше, чем многие эсеры, и вел постоянные переговоры по прямому проводу с членами Учредительного собрания в Уфе. Для координации подпольной работы в Оренбург прибыл член ЦК, лидер туркестанских эсеров и политик крайне левого толка В.А. Чайкин — давний друг Валидова; они легко нашли общий язык 82.
Вместе с еще одним будущим заговорщиком, депутатом от Ферганской области Чокаевым, Чайкин 22 ноября 1918 г. бежал из Челябинска. Именно тогда, согласно воспоминаниям Чокаева, у них созрел план освобождения Туркестана от красных, для чего необходимо было сместить Дутова 83. Валидов 6 и 25 ноября проинспектировал верные ему части на фронте, где и встретился с будущими заговорщиками: Махиным и Каргиным (Каргин происходил из той же станицы Буранной, что и отец Махина), договорившись с ними о мерах против Дутова. Махин и Каргин отличались левыми взглядами, причем первый был членом партии эсеров чуть ли не с 1906 г., а второй до революции некоторое время находился под негласным надзором полиции 84.
В ночь на 2 декабря заговорщики провели свое единственное совещание в Оренбурге, в здании Караван-Сарая — резиденции башкирского правительства. На совещании, по воспоминаниям Чокаева, присутствовали Валидов, Чокаев, Махин, Каргин и Чайкин. Заговорщики утвердили состав будущего объединенного правительства трех стран (Казахстан, Башкурдистан,
76
Казачье государство). Махин должен был стать главнокомандующим, Каргин — войсковым атаманом Оренбургского казачьего войска (вместо Дутова)85, правителем Башкурдистана был намечен Валидов, Казахстана — С. Кадирбаев (представитель Алаш-Орды в Оренбурге), Чокаев должен был стать министром внешних связей; Чайкин также получил должность в будущем правительстве. Во то время в Оренбурге были расквартированы четыре башкирских стрелковых полка, Атаманский дивизион Оренбургского казачьего войска, 1-й Оренбургский казачий запасный полк, конвойная сотня и караульная рота, а также артиллерийские и технические части 86. У заговорщиков, при опоре на башкирские части, были все основания рассчитывать на успех.
Однако поручик А.-А. Велиев (Ахметгали), татарский купец из Челябинска, донес о тайном совещании коменданту Оренбурга капитану А. Зава-руеву. Тот, в свою очередь, предупредил об этом главного начальника Оренбургского военного округа генерала Акулинина. Сразу же были приведены в боевую готовность Атаманский дивизион и запасный полк, установлено наблюдение за Караван-Сараем и казармами башкирских частей, в распоряжение коменданта города вызваны русские офицеры, служившие в башкирских полках. В течение ночи заговорщики пытались собрать верные им части на станции Оренбург, находившейся в их руках. Однако, поняв, что инициатива перешла к сторонникам Дутова, Валидов в полдень 2 декабря выехал из города, захватив все имевшиеся в наличии вагоны. Заговор против Дутова и Колчака провалился. Дутов сумел удержать войска под своим контролем, разрушив планы социалистов.
Дутов жестко боролся не только с реальной оппозицией, но и вообще с любыми угрозами своей власти. Наиболее ярко это проявилось в деле члена войскового правительства полковника В.Г. Рудакова, которого Дутов попросту предал, чтобы доказать свою преданность верховному правителю Колчаку. Не менее жестко, пользуясь интригами Дутов боролся и со своим потенциальным конкурентом на пост войскового атамана генералом Н.Т. Сукиным. Столь предосудительные методы одного из крупнейших казачьих лидеров периода Гражданской войны не могли не повлиять на общий исход белой борьбы на Востоке России.
Приказом верховного правителя и верховного главнокомандующего № 92 от 28 декабря 1918 г. Юго-Западная армия была разделена на отдельные Оренбургскую и Уральскую армии под командованием генералов Дутова и Н.А. Савельева 87. 21 января 1919 г. белые оставили Оренбург, что крайне неблагоприятно сказалось на настроениях казаков. Уже на следующий день в Оренбург вступили части 24-й Симбирской Железной стрелковой дивизии и прорвавшаяся с юга конница Туркестанской армии красных. Вскоре после оставления Оренбурга войсковое правительство и атаман перебрались сначала в Орск, а затем в Троицк.
Считая основной задачей не позволить красным наладить регулярную железнодорожную связь с Туркестаном, Дутов вел борьбу за каждый клочок железнодорожного полотна на все еще остававшемся под контролем казаков участке между Илецкой Защитой и Актюбинском. Недопущение соединения Туркестана с Советской Россией было одной из главнейших стратегических задач, и, к чести Юго-Западной, Отдельной Оренбургской и Южной армий, которые считаются иногда чуть ли не никчемными объединениями, эта задача успешно решалась вплоть до окончания боевых действий на Южном Урале осенью 1919 года. Сам Дутов, вспоминая этот тяжелый период, говорил: «Против нас действовала одна из лучших частей большевистской армии... так называемая “железная дивизия” под командой Гая... У них было отличное вооружение, была вначале прекрасная дисциплина. Положение наше иногда бывало очень тяжелое. Но... я ведь никогда не отчаивался!» 88
В январе 1919 г. части Отдельной Оренбургской армии, потеряв связь с Отдельной Уральской армией, отходили на восток, вглубь территории войска. Красные развивали свой успех, наступая вдоль линии Орской железной дороги. Отдельная Оренбургская армия отходила с тяжелыми боями. 13 фев
77
раля Совет министров в Омске постановил учредить должность главного начальника Оренбургского края с подчинением ему Оренбургской губернии (без Троицкого и Челябинского уездов), а также Кустанайского и Актюбинского уездов Тургайской области. Решение вопроса о включении в край Троицкого и Челябинского уездов было предоставлено на усмотрение командования. Начальником края с правами генерал-губернатора был назначен Дутов. В результате отступления войск Дутова, подчиненная ему территория Оренбургской губернии была минимальной (фактически только часть Орского и Верхнеуральский уезды). На Дутова было возложено и без того слишком много обязанностей, в связи с чем он в течение месяца не мог приступить к работе на своем новом посту 89.
Деятельность Дутова в новом качестве сосредоточилась прежде всего на осложнениях, связанных с национальным вопросом: созрела измена части башкир во главе с начальником башкирского войскового управления Валиловым. После почти трех месяцев секретных переговоров 18 февраля башкиры перешли на сторону большевиков и открыли им фронт90. Уже в декабре-феврале, до фактического перехода на сторону красных, башкиры проявляли неподчинение командованию Юго-Западной и Отдельной Оренбургской армий, действовали самостоятельно, а башкирское руководство передавало красным секретные сведения о войсках белых 91. Основной причиной измены были, очевидно, политические пристрастия и амбиции башкирского руководства, в особенности, самого Валидова, сторонника эсеров, считавшего Колчака и Дутова своими злейшими врагами. Нельзя не отметить и отсутствие у белого командования должной гибкости в решении крайне болезненного национального вопроса. Большевики же, несмотря на первоначальные колебания, поспешили удовлетворить все требования башкир (широкая автономия), лишь бы последние перешли на их сторону 92.
В результате измены башкир на стыке Западной и Отдельной Оренбургской армий образовался разрыв, которым не замедлили воспользоваться красные, и возникла неотложная необходимость восстановления связи между двумя белыми армиями. Для этого левый фланг Западной армии предполагалось протянуть до станицы Кизильской93, был сформирован II Оренбургский казачий корпус, а правый фланг Отдельной Оренбургской армии и связь с Западной армией должен был обеспечивать IV Оренбургский армейский корпус. Впоследствии для прикрытия разрыва Западная армия на своем левом фланге образовала Южную группу под командованием генерала П.А. Белова (Г.А. Виттекопфа).
Неудачи привели к тому, что моральный дух войск резко понизился, казаки начали самовольно расходиться по домам и перебегать к красным. Сказывались также значительное переутомление войск и недостатки милиционного комплектования частей. Для повышения боевого духа войск Дутову пришлось расформировать ненадежные части, принять меры для укрепления дисциплины, реформировать командный состав армии.
В начале марта Западная армия генерала М.В. Ханжина перешла в наступление, конечной целью которого должно было стать занятие Москвы. 13 марта была взята Уфа. Успехи на фронте армии Ханжина со второй половины марта укрепили положение всего левого фланга белого Восточного фронта. 18 марта началось одновременное наступление частей Южной группы Западной армии и Отдельной Оренбургской армии.
С первых чисел апреля Дутов уже фактически не командовал Отдельной Оренбургской армией, а уехал в Омск и занимался там политической деятельностью. С 7 апреля до самого расформирования армии Дутова замещал (с перерывом с 18 по 25 апреля) его начальник штаба генерал А.Н. Вагин 94. Таким образом, атамана Дутова вряд ли уместно обвинять в каких-то боевых неудачах этого периода — он к ним уже не имел никакого отношения.
9 апреля Дутов приехал в Омск. В официальном интервью он назвал некоторые цели приезда: 1) военные вопросы; 2) вопрос о новых границах Оренбургского края; 3) национальный вопрос — взаимоотношения с баш
78
кирами и киргизами; 4) вопрос об обсеменении полей в связи с неурожаем в 1918 году.
Омский период жизни Дутова был далеко не безоблачным. Активное участие его в омской политической жизни дало повод генералу барону А.П. Будбергу (помощник начальника штаба верховного главнокомандующего) высказаться о нем как о человеке, «везде сующем свой нос» 95. По мнению корреспондента газеты «Сибирская речь», беседовавшего с Дутовым первый раз еще летом 1918 г., за прошедшие месяцы «генерал заметно изменился. Усталость, утомление разлиты в его чертах. Морщины вокруг губ наметились глубже и резче. Только глаза — черные и блестящие по-прежнему горят железной волей и удалью» 96.
23 мая Отдельная Оренбургская армия была переформирована в Южную. Ставка, видимо, осознала невозможность самостоятельной борьбы казачьей конницы без поддержки армейской пехоты (конница не могла штурмовать укрепленные районы в полосе железной дороги, а военные действия были привязаны именно к ней) и создала смешанную армию со значительной долей оренбургских казаков (свыше 45%). Дутова Колчак назначил походным атаманом всех казачьих войск и генерал-инспектором кавалерии, сохраняя за ним также и должность войскового атамана Оренбургского казачьего войска 97.
27 мая Дутов приступил к исполнению своих новых обязанностей 98. Первоначально его штаб был расположен в Екатеринбурге, позднее переместился в Омск. Должность походного атамана и инспектора кавалерии считалась чуть ли не почетной отставкой (на это указывает и первоначальное расположение штаба походного атамана в Екатеринбурге), однако, скорее всего, Колчак стремился укрепить непонятный после расформирования Отдельной Оренбургской армии статус Дутова, уже давно находившегося в Омске.
Не только Дутов пользовался поддержкой Колчака, но и самому верховному правителю была полезна поддержка такого авторитетного и энергичного деятеля, каким был Дутов. Есть сведения о том, что Дутов 29 мая выехал в Екатеринбург и далее в Пермь, чтобы выяснить обстановку накануне визита в город Колчака для урегулирования конфликта с командующим Сибирской армией генералом Р. Гайдой. Накануне прибытия в Пермь Колчак рассматривал самые разные варианты решения этого конфликта, вплоть до силового, для чего взял с собой в поездку свой конвой и приказал привести в состояние повышенной боеготовности находившийся в Екатеринбурге батальон охраны ставки. Судя по всему, для мирного решения вопроса и сохранения престижа верховной власти Колчаку и потребовалось содействие Дутова в переговорах с Гайдой. Колчак побывал в Перми в ночь на 1 июня, видимо, сразу после приезда Дутова. Оренбургский атаман принял участие в переговорах с Гайдой, даже просил Колчака за мятежного генерала, чем способствовал компромиссному разрешению ситуации. И в дальнейшем Дутов по неясным пока причинам поддерживал Гайду в различных вопросах ".
2 июня Колчак, Дутов, Гайда и В.Н. Пепеляев выехали из Перми в Екатеринбург, где к ним присоединился генерал Дитерихс; 4 июня Колчак, Гайда, Дитерихс и Дутов вернулись в Омск. Затем Дутов отправился в инспекторскую поездку по казачьим войскам Дальнего Востока, где руководил борьбой с партизанским движением, а также налаживал взаимоотношения между верховной государственной властью и местными атаманами Г.М. Семеновым, И.П. Калмыковым и И.М. Гамовым, ориентировавшимися в своей политике на Японию. Основным итогом поездки Дутова стала переориентация Омска на сотрудничество с местными атаманами в борьбе с партизанским движением. Избранный курс усиливал значение казачества в политике Колчака 10°. Сами атаманы старались демонстрировать свою полную лояльность Верховному правителю, однако так и не дали ни одной части на Восточный фронт. В Омск Дутов вернулся лишь 12 августа.
18 сентября 1919 г. Южная армия была переименована в Оренбургскую, 21 сентября в командование ею вступил Дутов (фактически он был вынужден
79
задержаться в Омске для участия в работе казачьей конференции). Дутов и его начальник штаба генерал Зайцев прибыли к войскам, когда те находились в районе городов Атбасар и Кокчетав. Дутов принял нелегкое хозяйство — армия рушилась и безостановочно отступала по голой, безлюдной степи, испытывая недостаток продовольствия. Свирепствовал тиф, который к середине октября выкосил до половины личного состава. 14 октября 5-я советская армия переправилась через Тобол и перешла в наступление. Белые отходили к следующему рубежу — реке Ишим. С вечера 23 октября красные (Кокчетавская группа 5-й армии) стали развивать наступление и 29 октября, заняв Петропавловск, начали практически безостановочное преследование белых вдоль Транссибирской магистрали. На левом фланге белого Восточного фронта войска Дутова отступали к Ишиму, чтобы занять оборону по этой реке, прикрывая сосредоточение главных сил армии. Из района Атбасар— Кокчетав удобно было нанести фланговый удар по 5-й армии, наступавшей вдоль Транссиба 101. Однако в связи со значительным усилением эпидемии тифа и натиском красных закрепиться на Ишиме не удалось. Дутов приказал продолжать движение к Атбасару форсированным маршем. Отступая, войска потеряли соприкосновение с противником. 6 ноября было получено известие о переименовании Оренбургской армии в Отдельную Оренбургскую. В этот же день сосредоточение армии было приостановлено. Части заняли оборону в районе Атбасар—Кокчетав. Вплоть до получения 19 ноября известия о сдаче Омска, оставленного белыми 14 ноября, армия стояла на месте, на фронте все еще наиболее боеспособного IV Оренбургского армейского корпуса генерала Бакича было спокойно. Лишь после получения вести о падении столицы белой Сибири отступление было продолжено, одновременно вновь активизировались красные.
В этот период Дутов разработал план партизанских действий. Этот план был изложен им подробно в телеграмме Колчаку и Сахарову, однако едва ли нашел применение. 22 ноября стало известно об обходе Атбасара красными с севера и северо-запада и их выходе в тыл армии Дутова. 25—26 ноября противник вел наступление на фронте, а кроме того, искусно маневрируя, в ночь на 26 ноября обошел Акмолинск с севера и овладел им. Позднее красные продолжали действовать в тылу Отдельной Оренбургской армии и наступали в направлении на Каркаралинск, где находился ее штаб.
Тяготы, выпавшие на долю отступавших частей Дутова, могут сравниться, пожалуй, только с теми, что испытали войска Отдельной Уральской армии, почти полностью погибшей в Туркестане в начале 1920 года. В полном смысле слова для оренбуржцев это был «Голодный поход» — именно такое название уже в эмиграции получил поход частей армии по практически безжизненной северной Голодной степи в Семиречье в конце ноября— декабре 1919 года. По-настоящему этот был крестный путь Отдельной Оренбургской армии, войска которой отступали по малонаселенной, голодной местности, ночуя под открытым небом. Резали и ели лошадей и верблюдов. У местного населения отбирали все — продукты, фураж, одежду, сани, но и этого не хватало для многотысячной людской массы. За все реквизируемое, как правило, выплачивались деньги, хотя и не всегда в должном размере 102. Смертность от холода и истощения возрастала, соперничая со смертностью от тифа. Тяжелобольных оставляли умирать в населенных пунктах, умерших не успевали хоронить и обременяли этим печальным обрядом местных жителей. Войска двигались большими переходами, оторвавшись от противника. На отставших одиночных солдат и казаков часто нападали киргизы, и невозможно было даже узнать, куда исчез человек.
1 декабря красные овладели Семипалатинском, а 10 декабря взяли Барнаул, не оставив войскам Дутова шансов соединиться с основными силами белого Восточного фронта. Возможен был единственный путь дальнейшего отхода — в Семиречье, где действовали части генерала Б.В. Анненкова. 13 декабря Каркаралинск был занят красными. До конца декабря войска Дутова отходили к Сергиополю. Этот отрезок пути (550 верст) был одним из наибо
80
лее тяжелых. Данные о численности и потерях армии Дутова в ходе Голодного похода сильно различаются. Наиболее близким к действительности следует считать тот вариант, согласно которому из 20-тысячной в районе Кокчета-ва армии до Сергиополя дошло около половины состава 103.
Приход в Семиречье истощенных, измотанных дутовцев, 90% которых были больны различными формами тифа 104, анненковцы, сравнительно благоденствовавшие здесь, встретили враждебно, были даже случаи вооруженных столкновений 105. Один из участников Белого движения на Восточном фронте, характеризовавший себя как «простого русского интеллигента... волею судеб надевшего мундир армии адмирала Колчака», отмечал, что «прислушавшись ко всем рассказам местных жителей, очевидцев, и судя по отношению Анненкова к оренбуржцам, для нас стало ясно, что мы попали в самое — после большевиков — бесправное место, и если что атаману (Анненкову. — А.Г.) взбредет в голову, то он с нами и сделает» ,06.
Приказом Дутова по Отдельной Оренбургской армии № 3 от 6 января 1920 г. все части, учреждения и заведения армии сводились в отдельный «Отряд атамана Дутова» под командованием генерала Бакича ,07. Сам Дутов стал гражданским губернатором Семиреченского края и расположился в Леп-синске. Возможно, Анненков опасался конкуренции со стороны своего более известного соперника и стремился убрать Дутова из армии ,08. Отряд Дутова был включен в состав Отдельной Семиреченской армии Анненкова и подчинен последнему во всех отношениях. В последнем приказе Дутова по армии говорилось: «Тяжелый крест выпал на долю Отдельной Оренбургской армии. Велением судьбы войскам пришлось сделать весьма продолжительные, почти непрерывные в течение полугода, передвижения — сначала из района Оренбургской губернии к Аральскому морю, далее через Иргиз, Тургай и Атбасар в район Кокчетав—Петропавловск. Отсюда через Акмолинск и Каркаралинск в район Сергиополя. Все те трудности, лишения и разные невзгоды, которые претерпели войска Оренбургской армии во время этого продолжительного марша по пустынно-степным областям, не поддаются описаниям. Лишь беспристрастная история и благодарное потомство по достоинству оценят боевую службу, труд и лишения истинно русских людей, преданных сынов своей Родины, которые ради спасения своей Отчизны самоотверженно встречают всякие мучения и терзания» ,09.
В марте 1920 г. Дутову и его сторонникам пришлось покинуть родину и отступить в Китай через ледниковый перевал Кара Сарык (на высоте 5800 м). Обессилевшие люди и кони шли без запаса еды и фуража, следуя по горным карнизам, случалось, срывались в пропасть. Сам атаман перед китайской границей был спущен на канате с отвесной скалы почти без сознания. В Китае отряд Дутова был интернирован в городе Суйдине, расположившись в казармах русского консульства. Дутов не терял надежды возобновить борьбу с большевиками. Именно с его деятельностью в советской историографии связывалась подготовка восстания в Нарынском уезде в ноябре 1920 года 110. Он поддерживал связь с лидерами басмачей, предпринимал попытки организовать антибольшевистское подполье в рядах РККА.
Объединить все антибольшевистские силы Западного Китая для похода на советскую Россию Дутову оказалось не по плечу. Тем не менее 12 августа (30 июля) 1920 г. Дутов издал приказ № 141 об объединении антибольшевистских сил в Западном Китае в Оренбургскую Отдельную армию 1П. По сути, приказ Дутова был необходим, но оренбургский атаман превысил свои возможности и не учел изменившихся обстоятельств, при которых командиры белых отрядов, перешедших в Китай, фактически оказались независимыми друг от друга начальниками.
Обеспокоенность советского руководства наличием значительных организованных и закаленных годами борьбы антибольшевистских сил вблизи границ Советской России понятна, тем более, что сами белые не теряли надежды свергнуть большевистский режим. Антибольшевистская деятельность Дутова и его непререкаемый авторитет в казачестве побудили Москву к ре
81
шительным мерам. Была подготовлена спецоперация первоначально по похищению, а позднее уже по ликвидации Дутова. Под видом единомышленника из России к атаману проник советский агент К.Г. Чанышев. 6 февраля 1921 г. Дутов был убит в своей квартире одним из подчиненных Чанышева — М. Ходжамиаровым, были смертельно ранены два человека из охраны, пытавшиеся оказать сопротивление. Убийцам удалось скрыться. Это убийство было, видимо, первым в череде подобных зарубежных ликвидаций, осуществленных советскими спецслужбами.
Так трагически оборвалась жизнь атамана — генерала А.И. Дутова, положившего начало Белому движению на Востоке России. Атамана Дутова и погибших вместе с ним казаков похоронили на небольшом кладбище неподалеку от Суйдина. По некоторым данным, через несколько суток могила Дутова была ночью разрыта, а тело обезглавлено: убийцы должны были представить доказательство исполнения приказа. По всей видимости, это кладбище, как и многие другие русские кладбища на территории Китая, было уничтожено во времена «культурной революции».
Устранение такого крупного политического и военного деятеля, каким являлся Дутов, нанесло оренбургскому казачеству сильнейший удар. Конечно, Дутов не был идеальным человеком, не выделялся способностями, обладал многочисленными слабостями, свойственными обычным людям, но при этом все же проявил качества, позволившие ему в смутное время встать во главе одного из крупнейших казачьих войск России, создать практически из ничего собственную вполне боеспособную армию и повести беспощадную борьбу с большевиками; он стал выразителем надежд, а порой даже кумиром сотен тысяч поверивших ему людей.
Примечания
1.	ФЕДОСЮК Ю.А. Русские фамилии. М. 1996, с. 80; ГАНЖИНА И.М. Словарь современных русских фамилий. М. 2001, с. 177.
2.	Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1343, оп. 35, д. 8097, л. И (содействие в поиске данных о родословии Дутовых оказал сотрудник РГИА С.В. Богданов); Адрес-календарь и справочная книжка Оренбургской губернии на 1914-й год. Оренбург. 1914, с. 118.
3.	ВОРОБЬЕВА А.Ю. Российские юнкера, 1864—1917. М. 2002, с. 12.
4.	МАРКОВ А. Кадеты и юнкера. — Кадеты и юнкера. М. 2001, с. 80: ВЕРТЕПОВ Д. Царская сотня. — Военная быль (Париж), 1956, № 18, с. 19; Из нашего прошлого. Воспоминания членов союза бывших] юнкеров Николаевского кавалерийского училища в Гельсингфорсе. Тетрадь 1-я. Гельсингфорс. 1943, с. 9; МАРКОВ А. Ук. соч., с. 60; ОТФИНОВСКИИ К.К. Мое пребывание в кадетском корпусе и военном училище. — Военная быль, 1968, № 89, январь, с. 28; КОРОВУШКИН В.П. Словарь русского военного жаргона. Екатеринбург. 2000, с. 316.
5.	Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 409, on. 1, д. 46271. Послужной список 1813 (1913 г.), л. 2.
6.	Александр Ильич Дутов: войсковой атаман Оренбургского казачьего войска, генерал-лейтенант. Краткая биография, выборки из печати, статьи и проч., относящееся к деятельности войскового атамана. Составлено согласно пожеланий, выраженных депутатами 3-го Чрезвычайного войскового круга войска Оренбургского партизанами отряда атамана Дутова. [Троицк. 1919], с. 3.
7.	АЛЕКСЕЕВА-БОРЕЛЬ В. Сорок лет в рядах русской императорской армии. СПб. 2000, с. 16-17.
8.	РГВИА, ф. 409, on. 1, д. 46271. Послужной список № 1813 (1913 г.); оп. 3, д. 2624, л. 1; РГИА, ф. 1343, оп. 35, д. 8097, л. 13, 14, 15; Александр Ильич Дутов, с. 21.
9.	РГИА, ф. 1343, оп. 35, д. 8097, л. 6.
10.	РГВИА, ф. 409, on. 1, д. 46271. Послужной список № 1813 (1913 г.), л. 5; Александр Ильич Дутов, с. 24—27.
11.	КРУЧИНИН А. Христианский рыцарь. — Военная быль (Москва), 1993, № 3 (132), с. 18.
12.	Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 307, карт. 2, д. 3, л. 54—54об.
13.	РГВИА, ф. 5214, on. 1, д. 84, л. 11-12.
14.	Там же, д. 87, л. 25об., 55; см. также: ВАСИЛЕВСКИЙ А.М. Дело всей жизни. Кн. 1. М. 1988, с. 26.
82
15.	Александр Ильич Дутов, с. 5.
16.	РГВИА, ф. 5214, on. 1, д. 83, л. 2; Александр Ильич Дутов, с. 5, 21—22.
17.	КАЗАКОВ А. Румыния в Мировой войне. В кн.: Румынский фронт. М. 1922, с. 41—42.
18.	ВАСИЛЬЕВ Ф.И. Румынский фронт. В кн.: Румынский фронт. М. 1922, с. 81.
19.	РГВИА, ф. 5214, on. 1, д. 89, л. 4.
20.	КЕРСНОВСКИЙ А.А. История русской армии. Т. 4. 1915—1917 гг. М. 1994, с. 95; ШКУРО А.Г. Записки белого партизана. М. 1996, с. 88.
21.	РГВИА, ф. 409, оп. 3, д. 2624, л. 1об.-2.
22.	Александр Ильич Дутов, с. 21.
23.	ШМЕЛЕВ А.В. Казачество в 1917 году. — Наши вести. Издание Союза чинов Русского корпуса (Санта-Роза, Калифорния), 1998, сентябрь, № 452/2753, с. 7.
24.	Александр Ильич Дутов, с. 6; ЗАЙЦЕВ И.М. Почему казачество безмолвствовало в 1917 году? — Армия и флот (Шанхай), 1932, сентябрь, т. 35, № 8-1169, с. 31.
25.	НОВОСИЛЬЦЕВ Д. Совет Союза казачьих войск в Петрограде. — Наша станица (Белград), 1937, № 25-26, март—апрель, с. 12; ШМЕЛЕВ А.В. Ук. соч. — Наши вести, 1999, июнь, № 455/2756, с. 9.
26.	ЗАЙЦЕВ И.М. Ук. соч., с. 31.
27.	Вестник Союза казачьих войск, 30.IV.1917, № 1, с. 1.
28.	ДУТОВ А. Всероссийский казачий круг. — Оренбургский казачий вестник, 21.VII.1917, № 10, с. 1.
29.	ЕРМОЛИН А.П. Революция и казачество (1917—1920 гг.). М. 1982, с. 35.
30.	ИОФФЕ Г.З. «Белое дело». Генерал Корнилов. М. 1989, с. 53—54.
31.	Подробнее о позднейших мифах на этот счет см.: КАТКОВ Г.М. Дело Корнилова. М. 2002, с. 162-171.
32.	Автор одной из работ на эту тему (АБИНЯКИН Р.М. Военно-патриотические организации 1917 года. — Белая армия. Белое дело (Екатеринбург), 1999, № 6, с. 5—12), стремясь доказать наличие такого заговора, основывается в основном на воспоминаниях Керенского и исследовании Иоффе, о котором сказано выше. Этого мало, чтобы дать объективную картину событий.
33.	Вестник Союза казачьих войск, 7.VII.1917, № 11, с. 4.
34.	Александр Ильич Дутов, с. 23.
35.	Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1780, on. 1, д. 77, л. 36—Збоб., 3.
36.	ЛЕНИН В.И. Полн. собр. соч. Т. 34, с. 127.
37.	ГРЕКОВ А.Н. Союз казачьих войск в Петрограде в 1917 году //Донская летопись. Б.м. 1923, № 2, с. 261; МИЛЮКОВ П.Н. История второй русской революции. М. 2001, с. 331.
38.	Дело генерала Л.Г. Корнилова. Т. 2. М. 2003, с. 161.
39.	ГРЕКОВ А.Н. Ук. соч., с. 268.
40.	ГАРФ, ф. 1780, on. 1, д. 10, л. 65—66; ГРЕКОВ А.Н. Ук. соч., с. 269.
41.	Цит. по: МИЛЮКОВ П.Н. Ук. соч., с. 423; ЛЕНИН В.И. Полн. собр. соч. Т. 34, с. 434.
42.	Вестник Союза казачьих войск, 16.IX. 1917, № 18, с. 2.
43.	Оренбургский казачий вестник, 18.Х.1917, № 55, с. 4.
44.	Александр Ильич Дутов, с. 23; АКУЛИНИН И.Г. Атаман А.И. Дутов (Hoover Institution Archives. Mania Dmitrievna Vrangel’ Collection. Box 14. Folder 8).
45.	ЛЕНИН В.И. Полн. собр. соч. Т. 34, с. 434.
46.	Оренбургский казачий вестник, 27.Х.1917, № 63, с. 1; ВОЙНОВ В.М. Оренбургское казачье войско в годы революции и Гражданской войны (октябрь 1917—1919 г.). В кн.: Оренбургское казачье войско: исторические очерки. Челябинск. 1994, с. 74.
47.	Так его фамилия писалась в документах того времени, в исторической литературе обычно упоминается как Цвиллинг.
48.	САФОНОВ Д.А. Легенда о «казачьем мятеже». В кн.: 1743. Историко-литературный альманах (Оренбург), 2000, № 1, с. 59.
49.	ПОПОВ Ф. Дутовщина. М.-Самара. 1934, с. 31; ЕЛЕНЕВСКИЙ А. Перечисление войсковых частей Поволжья и Сибири в 1918—1919 годах. — Военная быль (Париж), 1968, № 89, январь, с. 38.„
50.	ЛИСОВСКИЙ Н.К. Октябрь на Южном Урале. Челябинск. 1957, с. 96—97.
51.	Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 40307, on. 1, д. 35, л. 25.
52.	АКУЛИНИН И.Г. Оренбургское казачье войско в борьбе с большевиками (1917—1920). Шанхай. 1937, с. 35.
53.	РГВА, ф. 39477, on. 1, д. 1, л. 8.
54.	Правда, 9.XII.1917, с. 1.
55.	Киргизами или киргиз-кайсаками в Российской империи называли казахов.
56.	РГВА, ф. 39477, on. 1, д. 1, л. 1.
57.	ПОПОВ Ф.Г. Дутовщина, с. 58—59.
58.	АЛЕКСАНДРОВ Ф.А. Разгром дутовщины. В кн.: На фронте и в тылу. Пермь. 1959, с. 8.
59.	ГРАФ Г.К. На «Новике». СПб. 1997, с. 268-279.
60.	РГВА, ф. 39868, on. 1, д. 8, л. 207.
61.	ЛЕНИН В.И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 322.
83
62.	АКУЛИНИН И.Г. Ук. соч., с. 56; ГАРФ, ф. 952, оп. 3, д. 28, л. 10.
63.	ФИЛИМОНОВ Б.Б. Белая армия адмирала Колчака. М. 1997, с. 23; БЛЮХЕР В.К. Статьи и речи. М. 1963, с. 46.
64.	Подсчитано по: РГВА, ф. 39503, on. 1, д. 1, л. 42.
65.	ГАРФ, ф. 952, оп. 3, д. 28, л. 10.
66.	Сведения о свержении советской власти в Саратове, Царицыне и Камышине неверны. — А.Г 67. РГВА, ф. 39503, on. 1, д. 1, л. 46; ф. 39613, on. 1, д. 1, л. 1.
68.	УГЛИЦКИЙ К. К истории Дутовщины. — Вестник просвещенца (Оренбург), 1928, № 7-8, с. 53.
69.	МАМОНОВ В.Ф. Гибель русской Вандеи. Челябинск—Екатеринбург. 1994, с. 138.
70.	ГАРФ, ф. 667, on. 1, д. 32, л. 3.
71.	РГВА, ф. 40327, on. 1, д. 16, л. 51-51об.
72.	Судебный процесс над социалистами-революционерами (июнь—август 1922 г.) Сб. документов. М. 2002, с. 710.
73.	РГВА, ф. 39617, on. 1, д. 45, л. 4.
74.	Там же, ф. 39477, on. 1, д. 1, л. 304—304об., 433.
75.	ГИНС Г.К. Сибирь, союзники и Колчак. Т. 1. Ч. 1. Пекин, 1921, с. 207, 60; МЕЛЬГУНОВ С.П. Трагедия адмирала Колчака. Кн. 1. Ч. 1. Белград, 1930, с. 295.
76.	ТРУКАН Г.А. Антибольшевистские правительства России. М. 2000, с. 52.
77.	РГВА, ф. 39768, on. 1, д. 4, л. 1.
78.	Там	же,	ф.	40027,	on.	1,	д.	2, л. 14; ф. 39514,	on.	1,	д.	1,	л.	43об.,	50об.
79.	Там	же,	ф.	39514,	on.	1,	д.	6, л. 10.
80.	Там	же,	ф.	40307,	on.	1,	д.	35, л. Моб.
81.	ГАРФ, ф.	193, on.	1, д.	3, л. 8; Русская	армия	(Омск).	14.XII.1918,	№	21, с. 3.
82.	АКУЛИНИН И. Колчак и атаман Дутов. — Возрождение (Париж), 7.И. 1930, № 1711, с. 2; Окончательная гибель Всероссийского Учредительного собрания. — Исторический архив, 1999, № 4, с. 150; ТОГАН ЗАКИ ВАЛИДИ. Воспоминания. М. 1997, с. 106, 117-118.
83.	СВЯТИЦКИЙ Н. К истории Всероссийского Учредительного собрания. Ч. 3. М. 1921, с. 114; Центр хранения историко-документальных коллекций (ЦХИДК), ф. 461, оп. 2, д. 142, л. 18.
84.	Судебный процесс над социалистами-революционерами, с. 895; Государственный архив Оренбургской области (ГАОО), ф. 10, оп. 4, д. 420, л. 278—278об.
85.	ЦХИДК, ф. 461, оп. 2, д. 142, л. 18.
86.	РГВА, ф. 40213, on. 1, д. 2347, л. 50.
87.	РГВА, ф. 39514, on. 1, д. 10, л. 17.
88.	ГАРФ, ф. 952, оп. 3, д. 28, л. 2.
89.	Там же, ф. 148, on. 1, д. 13, л. 30; оп. 4, д. 131, л. 2—2об.
90.	ТОГАН З.В. Ук. соч., с. 191; МУРТАЗИН М.Л. Башкирия и башкирские войска в Гражданскую войну. М. 1927, с. 68—72.
91.	МУРТАЗИН М.Л. Ук. соч., с. 73, 76.
92.	ТОГАН 3. В. Ук. соч., с. 175, 186, 190.
93.	РГВА, ф. 39514, on. 1, д. 1, л. 92.
94.	Там же, ф. 40215, on. 1, д. 93, л. 19.
95.	БУДБЕРГ А. Дневник. — Архив русской революции. Т. 14. Берлин. 1924, с. 277.
96.	ГАРФ, ф. 952, оп. 3, д. 28, л. 2.
97.	ГАОО, ф. Р-1912, оп. 2, д. 28, л. 39.
98.	РГВА, ф. 40213, on. 1, д. 1134, л. 1.
99.	Там же, л. 4; Современная Пермь, 1.VI.1919; Освобождение России (Пермь), 3.VI.1919 (сведения из пермских газет предоставлены М.Г. Ситниковым); БУДБЕРГ А. Ук. соч., с. 267, 277, 320.
100.	САВЧЕНКО С.Н. Дальневосточный казачий сепаратизм в годы гражданской войны (1918— 1919 гг.) и поездка атамана А.И. Дутова на Дальний Восток (июнь—август 1919 г.). В кн.: Из истории гражданской войны на Дальнем Востоке (1918—1922 гг.). Сб. науч, статей. Хабаровск. 1999, с. 67.
101.	РГВА, ф. 39499, on. 1, д. 19, л. 98; ГАРФ, ф. Р-5945, on. 1, д. 70, л. 25.
102.	ЕЛОВСКИЙ И. Голодный поход Оренбургской армии. Пекин, 1921; ГАРФ, ф. Р-5945, on. 1, д.
70,	л. 29; СИНЗЯНСКИЙ. Крестный путь Отдельной Оренбургской армии. — Луч Азии (Харбин), 1937, № 32/4, с. 7; Библиотека-фонд «Русское Зарубежье» (БФРЗ), ф. 1, оп. 3, АВ-14, л. 36.
103.	ГАРФ, ф. Р-5945, on. 1, д. 70, л. 32.
104.	Там же, ф. 5881, оп. 2, д. 986, л. 62.
105.	БФРЗ, ф. 1, оп. 3, АВ-14, л. 41.
106.	ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 349, л. 1, 21об.
107.	ГАРФ, ф. 5873, on. 1, д. 6, л. 99об.-100.
108.	КАМСКИЙ. Русские белогвардейцы в Китае. М. 1923, с. 9.
109.	ГАРФ, ф. Р-5945, on. 1, д. 70, л. 34-35.
110.	ИНОЯТОВ Х.Ш. Народы Средней Азии в борьбе против интервентов и внутренней контрреволюции. М. 1984, с. 196.
111.	ГАРФ, ф. 5873, on. 1, д. 6, л. 93об.-94об.
СООБЩЕНИЯ
Польский вопрос и российско-французские отношения (1830—1840 гг.)
Н.П. Танынина
Годы существования во Франции режима Июльской монархии (1830— 1848 гг.) явились сложным периодом в отношениях между Россией и Францией. Связи между двумя странами были весьма ограниченными, что подтверждают донесения российских дипломатов и политических деятелей. В частности, К.В. Нессельроде, министр иностранных дел (в 1816—1856 гг.), давая инструкцию графу П.И. Палену (с 1834 по 1841 годы — посол России во Франции), писал: «Ввиду расхождения в принципах, которыми руководствуются Россия и Франция, их отношения не могут быть ни тесными, ни проникнутыми доверием». Аналогичное мнение было сформулировано Нессельроде в отчете МИД за 1838 г.: «Наши отношения с Тюильрийским кабинетом продолжают оставаться в том же состоянии, в котором они пребывают в последние годы. В 1838 г. у нас не было ни одного политического дела, по которому мы вели бы переговоры с Францией» *. После дипломатического инцидента 1841 г. Россия и Франция отозвали своих послов и вплоть до 1848 г. их заменяли поверенные в делах.
Российско-французские отношения 1830—1840-х годов остаются почти неисследованной темой в исторической науке. В советское время отсутствие интереса к данной проблеме во многом было связано с тем, что сам период Июльской монархии рассматривался как некое промежуточное звено, переходный этап между революциями и империями, когда не было достигнуто значимых позитивных результатов (за исключением экономического роста), а напротив, зрели причины для очередного революционного взрыва. Между тем, в современных условиях активизации интереса к проблемам либерализма, парламентаризма, в условиях конвергенции идеологических концепций, в частности либерализма и консерватизма, в условиях многополюсного мира, осмысление опыта взаимодействия двух стран с различными политическими режимами, — либеральной Франции и самодержавной России, — представляет несомненную научную важность. Исследуя данную проблему, автор вводит в научный оборот в первую очередь документы Архива внешней политики Российской империи.
Июльская революция 1830 г., падение династии Бурбонов и восшествие на трон Луи Филиппа Орлеанского вызвали у императора Николая I, ревностного защитника самодержавия, на все царствование которого оказали вли-Танъшина Наталия Петровна — кандидат исторических наук, Московский педагогический государственный университет.
85
яние события 14 декабря 1825 г., чрезвычайную озабоченность. На малейшее проявление свободы мысли Николай I смотрел как на преступление, грозившее подорвать авторитет власти. На внешнеполитической арене он считал своим долгом сохранять договоры 1815 г. и протестовать против их нарушения если не делом, то своим авторитетным словом.
По мнению Николая I французы, совершив революцию, нарушили спокойствие в Европе и выступили против законного порядка, основанного на решениях Венского конгресса 1815 года. Он осуждал Луи Филиппа, принявшего корону из рук революционеров, врагов европейского спокойствия, считая, что Франция продолжала оставаться очагом всех движений, отвергавших монархию милостью Божьей.
Кроме того, помимо личной неприязни Николая I к «королю баррикад» Луи Филиппу и его нежелания примириться с существованием режима, имеющего революционное происхождение, следует учитывать и такой не менее важный фактор, как опасение российского правительства по поводу возможного изменения расстановки сил в Европе, неблагоприятной для России вследствие наметившегося сближения орлеанистской Франции с Великобританией. В лице Карла X Николай I терял союзника, в Луи Филиппе, друге Англии, он мог видеть для себя только врага.
Однако после того как Луи Филиппа официально признала Великобритания, а затем Австрия и Пруссия, Николай I, отказавшись от идеи организации вооруженной интервенции во Францию, также объявил, что признает короля французов. Послу России во Франции (с 1821 по 1834 годы) К.О. Поццо ди Борго и Нессельроде пришлось приложить немало усилий, чтобы настоять на признании Луи Филиппа. Нессельроде писал в отчете за 1830 г.: «Вероятно, союзники полагают, что при подобных обстоятельствах признание герцога Орлеанского королем французов является единственным способом остановить Францию на краю пропасти, куда ее готов низвергнуть демократический дух, единственным средством сохранить в стране монархическую власть, которую акты палаты депутатов уже почти упразднили, единственным средством спасти Европу от разрушения, угрожающего социальному порядку. Если таково их единодушное мнение, то император не отделится от своих союзников». В то же время, Нессельроде подчеркивал, что французское правительство должно уважать систему договоров, сложившуюся в 1814—1815 годах. Он писал Николаю I: «...если мы решили принять новый порядок вещей, то это ради того, чтобы спасти саму Францию от несчастий, неизбежной гражданской войны и полной анархии. В ответ мы имеем право услышать, что Франция уважает договоры и территориальные условия, которые они освящают, что она не стремится нарушить внутреннее спокойствие других держав. В доказательство этого она обязуется не вмешиваться во внутренние дела стран, где печальный пример ее революций уже нашел своих подражателей» 2. Однако на подробном докладе Нессельроде Николай I все-таки написал: «Сдаюсь на ваши рассуждения, но призываю небо в свидетели, что это сделано и останется против моей совести, что это одно из самых тяжелых усилий, которые я когда-либо делал» 3.
Признавая Луи Филиппа, Николай I в письмах к французскому королю называл Июльскую революцию «событием весьма плачевным», «несчастьем для Франции и для всей Европы», поставившим Луи Филиппа перед «жестоким выбором», и подчеркивал, что возвращение Франции в европейский концерт возможно только при условии соблюдения Францией договоров 1815 г. и достижения внутриполитической стабильности в самой стране 4.
Одной из наиболее острых проблем в отношениях между Францией и Россией в 1830—1840-е годы являлся польский вопрос, чрезвычайно важный как для России, так и для Франции. События в Польше вышли за пределы внутренней российской проблемы и стали объектом пристального внимания и политических дискуссий во всей Европе. Внутриполитическое развитие Франции в начале 1830-х годов было тесно связано с решением польского
86
вопроса. Как писал Поццо ди Борго, «новости из Польши занимают всех. Успех императорской армии, как и сопротивление, которое она встречает, в очень большой степени влияют на поведение партий во Франции» 5. Широкие круги французского общества, — не только республиканская оппозиция, но и сами либералы-орлеанисты, — полагали, что Польша предотвратила возможность возникновения войны России с Францией, поскольку внимание императора Николая в течение года было приковано к Варшаве; не покорив ее, нельзя было даже думать о движении на Запад.
В исторической науке политика правящих кругов Франции в отношении польского восстания 1830—1831 гг. традиционно рассматривалась в русле общей оценки внешней политики Июльской монархии как слабой, неуверенной, отступившей от принципов 1830 года. Характеризуя политику Франции по отношению к Польше, исследователи обычно приводили слова министра иностранных дел Франции О.-Ф. Себастьяни: «Порядок царствует в Варшаве», расцениваемые как издевку над польскими патриотами и как отказ Франции оказать помощь восставшим. Попытки французского правительства урегулировать польский вопрос путем посредничества между российским императором и его подданными рассматривались историками как видимость отражения настроений общественного мнения 6. Такая оценка внешнеполитического курса орлеанистов представляется несколько упрощенной: при его анализе, в том числе и в отношении польского восстания, следует учитывать существовавшую тогда международную обстановку, внутреннее состояние постреволюционной Франции и ее реальные возможности, а также «подозрительное» отношение к ней в Европе.
Отношение Луи Филиппа и его правительства, возглавляемого одним из лидеров Движения 7 (левого фланга орлеанизма) Ж. Лаффитом (3 ноября 1830—13 марта 1831 гг.), к польскому восстанию было последовательным и заключалось в отказе от оказания помощи полякам вооруженными силами Франции. В то же время, французское правительство выступило с предложением коллективного решения польского вопроса, а именно отправления в Россию делегации представителей европейских стран, чтобы, как писал Поццо ди Борго, «Его Величество услышало жалобы поляков и окончило это важное затруднение, если возможно, без кровопролития». В разговоре с российским послом Себастьяни заявил, что, несмотря на то, что польский вопрос является внутренним делом Российской империи, существование польского государства было гарантировано решениями Венского конгресса, и, следовательно, польский вопрос является частью европейского публичного права. Исходя из этого, сделал вывод Себастьяни, если Россия предпримет меры, противоречащие договорам 1815 г., «другие государства будут вправе выступить против и рассматривать действия России как нарушение установленного статус-кво». Кроме того, Себастьяни выразил уверенность, что правительства Великобритании, Австрии и Пруссии будут солидарны с позицией французского кабинета 8.
Однако в значительной степени такие заявления французского правительства носили декларативный характер: оно понимало, что вооруженное вмешательство в защиту Польши чревато резкой дестабилизацией международных отношений и внутренней ситуации в самой Франции. Как отмечал Поццо ди Борго, Луи Филипп «никогда и ни под каким предлогом не вмешается в дела Польши». По словам российского посла, французское правительство, надеясь на успех дипломатической миссии Мортемара (направленного в Россию в качестве посла Франции и пользовавшегося расположением царя), не могло придерживаться иной политической линии 9.
Между тем, поляки не теряли надежды на помощь Франции: к французскому правительству постоянно прибывали миссии с просьбой о вооруженной, финансовой и иной помощи. Себастьяни, сообщая Поццо ди Борго о своих встречах с поляками, уверял его, что всякий раз заявлял им, что «король не желает вмешиваться в дела Польши, и что он советовал им взывать к великодушию и милосердию императора». Принимая подобные объяснения,
87
Поццо ди Борго в то же время отмечал, что легкость, с которой Себастьяни соглашался на встречи с поляками, являлась «показателем интереса, который король Филипп считает себя обязанным свидетельствовать делу поляков» 10.
13 марта 1831 г. министерство Лаффита, тесно связанного с финансовыми кругами Франции и сочувствовавшего полякам, уступило место министерству К. Перье (13 марта 1831 — 11 октября 1832 гг.), который, в полном согласии с королем, категорически отказывался даже говорить об оказании Францией военной помощи полякам. Все это весьма импонировало российскому кабинету. Еще в январе 1831 г. Поццо ди Борго писал: «Расположение правительства относительно польских дел стало таким, какое мы только можем желать. Я получил все возможные заверения, что Франция не вмешается в польский вопрос ни под каким предлогом». Подчеркивая умеренность и осторожность Перье, русский дипломат выражал уверенность, что «войны не случится в его президентство» 11.
Однако если Луи Филипп настаивал на соблюдении принципа невмешательства, то сторонники политики Движения полагали, что Франция должна всячески содействовать делу восставших поляков. Связи между польскими патриотами и лидерами Движения были налажены еще до восстания. Лафайетом было создано Общество друзей поляков, деятельность которого направлялась Центральным французским комитетом. Параллельно с этой организацией было создано Общество цивилизации, имевшее свой руководящий центр. Лафайет пытался получить деньги для восставших поляков и непосредственно через Себастьяни, однако эта попытка не увенчалась успехом 12. Кроме того, во Франции было создано «Общество католического агентства», принимавшее непосредственное участие в восстании.
В течение всего 1831 г. французы внимательно следили за ходом военных действий. Польский вопрос стал важным фактором внутриполитической жизни страны. С начала сентября первые полосы газет отводились передовым статьям о событиях в Польше. Когда 16 сентября 1831 г. парижские газеты сообщили о штурме Варшавы русскими войсками и о поражении поляков, в Париже в течение нескольких дней (16—18 сентября) происходили антироссийские народные манифестации, для усмирения которых потребовалось вмешательство войск.
Под окнами здания отеля, в котором располагалось российское посольство, раздавались крики: «Долой русских! Да здравствует Польша!» Люди из окружения Поццо ди Борго советовали ему покинуть Париж, но он отказался. Как отмечал политический деятель Франции тех лет И.Б. Капефиг, именно «умеренности и ловкости Поццо ди Борго мы обязаны сохранению отношений между двумя государствами» |3.
Манифестанты заставили все театры отменить спектакли вечером 17 сентября. Крики «смерть министрам!» гремели по городу. Оппозиционная печать с горечью упрекала правительство в том, что оно оставило Польшу на произвол судьбы. Вечером 16 сентября экипаж, в котором находились Себастьяни и Перье был остановлен парижской толпой на Вандомской площади, и, как отмечал Л.-В. де Брой в своих «Мемуарах», министры «едва избежали угроз, которые на них обрушились». Посол Австрийской империи в Париже граф Р. Аппоньи записал в своем дневнике 19 сентября: «Никогда я еще не видел Париж в подобном возбуждении. Умы были разделены между желанием сохранить порядок и стремлением оказать помощь полякам, поскольку еще верили, что Луи Филипп может что-то сделать» 14.
Французская общественность живо откликнулась на события в Польше: В. Гюго, известный французский поэт О.М. Бартелеми, аббат Ф. Ламенне посвятили пронзительные строки восставшим полякам. Бартелеми писал: «Благородная сестра! Варшава! Ты умерла за нас! Умерла с оружием в руках ...Не услышав нашего крика сострадания... Не говорите больше о славе наших баррикад! Вы хотите увидеть приход русских: они придут». Ламенне в статье «Взятие Варшавы» писал: «Варшава пала! Героическая польская нация, брошенная Францией, отвергнутая Англией, пала в борьбе против вар
88
варских орд...Славный народ, наш брат по вере и по оружию, когда ты сражался за свою жизнь, мы могли помочь тебе только нашим состраданием, и сейчас, когда ты повержена, мы можем тебя только оплакивать. Народ героев, народ нашей любви, успокойся в могиле, куда преступление одних и подлость других тебя поместили. Но еще жива надежда, и пророческий голос говорит: Ты возродишься!» Деятелями культуры были организованы лотереи по сбору средств для поляков 15.
Польский вопрос стал одной из наиболее острых тем во французском парламенте. По словам Луи Блана, в эти годы «Франция жила больше жизнью других наций, чем своей собственной. События, будоражившие в те годы Польшу, Португалию, Бельгию занимали умы в манере почти исключительной...». Лидеры Движения выступили с критикой в адрес правительства относительно его позиции в польском вопросе, упрекая его в попустительстве нарушению со стороны России Венских договоров, гарантировавших существование Царства Польского. По словам представителя левой оппозиции Л.-П. Биньона, Польша восстала против нарушения своих прав и свобод, гарантированных Венской системой договоров, а Россия, в свою очередь, нарушила как соглашение с Польшей, так и с державами, подписавшими Венские трактаты. Император России, по его словам, «не владел польским королевством на правах самодержца; он являлся главой этого государства только в качестве конституционного монарха». События в Польше Биньон интерпретировал как легитимную революцию, аналогичную французской и бельгийской 16.
Кроме того, оппозиция обвиняла правительство в бездействии, в том, что оно не использовало, по ее мнению, все возможные ресурсы для оказания помощи полякам. Так Ф. Моген, выступая в палате депутатов 19 сентября, обвинил правительство в том, что оно отказалось от посреднической миссии между Россией и Польшей. Франция могла также, по его словам, оказать Польше вооруженную помощь, в том числе с помощью флота, через Балтийское и Черное моря. Кроме того, по мнению Могена, Франция могла заключить оборонительный союз с Турцией и Ираном, а также добиться нейтралитета Пруссии и помешать последней предоставить российской армии необходимое ей снабжение. Франция, по словам Могена, «отказала Польше в людях, в деньгах и даже в гарантии займа; сказали: «Не рассчитывайте на нас» ”. Аналогичное мнение высказал генерал М. Ламарк, заявивший, что Франция могла бы помочь Польше, если бы оказала дипломатический нажим на Пруссию, поскольку «без поддержки Пруссии русские не смогут раздавить Польшу». По его мнению, французское правительство должно было потребовать у Пруссии предоставления свободного прохода для французов, стремившихся прийти на помощь полякам.
Однако критика оппозиции в адрес правительства была не вполне объективной. Дело в том, что предложение правительства Франции о мирном урегулировании польского вопроса, переданное Ш.М. Талейраном министру иностранных дел Великобритании Г.Д. Пальмерстону от 20 июня 1831 г., было отклонено английским правительством в июле 1831 года. Пальмерстон опасался, что покровительство Англии полякам может вызвать ответную реакцию России в виде активизации ее политики на Востоке, а именно в Османской империи и Греции, находившейся в то время под управлением российского ставленника Каподистрии.
С критикой в адрес политики правительства в польском вопросе выступил Лафайет, заявивший, что Франция, не являясь сторонницей войны, в то же время не должна следовать политике сохранения мира любой ценой: «В то же время, как мы не желаем войны любой ценой, мы не желаем мира любой ценой. Мы не желаем мира в ущерб миру и ценой самого мира» 18. Лафайет подчеркивал, что «Польша представляет самый живой интерес во Франции... несчастья Польши, взятие Варшавы наполнили Францию и всех друзей свободы в Европе печалью, симпатией и опасением, что сделали не все, что должны были сделать, чтобы противостоять этим несчастьям», поскольку Польша являлась «самым верным другом Франции, пролившим
89
столько крови за нас, и существование которой является барьером против нашествия северных варваров» 19. Какие же меры, по мнению Лафайета, должно было предпринять французское правительство? Прежде всего, полагал он, Франция должна была официально признать Польшу, учитывая, что французское правительство якобы заявляло о возможности такого шага. Кроме того, по мнению Лафайета, Франция могла оказать помощь восставшим полякам через Балтийское море, используя литовские порты 20.
В конце декабря 1831 г. Лафайет выступил с предложением предоставить польским эмигрантам, скрывающимся на территории Франции, гражданские права. Однако это предложение было отвергнуто семью отделениями палаты депутатов из девяти. Русская газета «Северная пчела», публикуя отчет о заседаниях французского парламента, отмечала, что они «никогда не отличались излишним спокойствием и благоприличием, но в нынешнее время буйство, неистовство, брань и самые непристойные споры доходили в нем до крайности» 21.
В защиту действий правительства выступили министр иностранных дел Себастьяни, Перье, О. Барро, А. Тьер, Ф. Гизо. Себастьяни, позиция которого в польском вопросе к этому времени претерпела определенную эволюцию, в своем выступлении в парламенте пытался доказать, что Франция в польском вопросе заняла твердую и решительную позицию и сделала все от нее зависящее для того, чтобы поддержать Польшу и в то же время не допустить резкого обострения международной обстановки. Себастьяни опроверг слухи о том, что французское правительство якобы обещало через два месяца признать Польшу: «Никогда мы этого не говорили!», — заявил министр. Подчеркивая, что польский народ «имеет право на благожелательность и дружбу Франции», Себастьяни в то же время отметил, что Франция не могла оказать Польше вооруженную помощь, поскольку при этом «пришлось бы осуществить завоевание всей Северной Европы». «Нам предлагают наполеоновские кампании», — заявил он. Перье в своем выступлении также подчеркнул, что Франция, несмотря на все свои симпатии к польскому народу, не должна вмешиваться во внутренние дела Польши. По его словам, «все добрые граждане, принимая участие в судьбе Польши, не забыли, что они являются гражданами собственной страны, и они не хотят возместить несчастья Польши несчастьями Франции...Те, кто кричит: «Да здравствует Польша!», не являются ни друзьями Польши, ни друзьями Франции» 22.
Тьер, сочувствуя восставшим полякам, подчеркнул, что французское правительство не могло допустить нарушения мира в Европе. В ответ на замечания Могена о возможности оказания помощи полякам, используя французский флот, он заявил, что «отправление флота означало бы войну с Россией, а возможно, и с Англией, Пруссией и Австрией». Также он отметил, что Франция не могла оказать денежную помощь Польше: «Когда дают миллионы Англии, Франции, хорошо знают, как их использовать; есть арсеналы, мастерские, промышленность, которые могут вернуть эти сто миллионов. В Польше ничего этого нет. И если вы отправите деньги в Польшу, вы ей ничем не поможете. Она нуждалась не в деньгах, а в порохе, пушках, армии. Но не было средств их туда доставить». Кроме того, Тьер заявил, что Франция не могла запретить Пруссии использовать свои вооруженные силы для оказания помощи России в деле подавления польского восстания: «Мы не можем помешать Пруссии продавать свою армию и боеприпасы России... Пруссия действовала в рамках закона» 23.
Не менее бурные события разворачивались в это время и на парижских улицах. Манифестации в поддержку поляков продолжались и в последующие месяцы. В декабре в Париже состоялась массовая демонстрация в честь французского генерала Раморино, который в ноябре 1830 г. был в Варшаве и принимал участие в восстании, командуя 20-тысячным корпусом. Интересные сведения об этой манифестации содержатся в одном из писем великого польского композитора и пианиста Фредерика Шопена, который с 1831 г. жил в Париже. В письме своему другу Т. Войцеховскому от 25 декабря 1831 г.
90
он писал: «Напротив меня через улицу остановился Раморино. Тебе известен... энтузиазм народа к нашему генералу. Париж в этом отношении не захотел отстать. Школа медицины, так называемая Jeune France..., до тысячи такой антиминистерской молодежи прошло с трехцветными знаменами через весь город до Раморино, чтобы приветствовать его. Хотя он был дома, но, не желая, однако, подвергаться неприятностям со стороны правительства (в этом отношении он оказался дураком!), не показался, несмотря на крики и возгласы: Vive les polonais... Дня через два огромная толпа уже не только молодежи, но и собравшейся у Пантеона на другой стороне Парижа черни валом валит к Раморино. Толпа, как снежная лавина, чем больше проходила, тем становилась огромнее, так что у моста Pont-neuf конница стала ее рассеивать. Многих покалечили, но, несмотря на это, множество народа собралось на бульварах под моими окнами, чтобы соединиться с идущими с другой стороны города. Полиция была бессильна против столпившегося народа. Пришел отряд пехоты, гусары. Плац-адъютанты ездили верхом по тротуарам, гвардия не менее ревностно расталкивала любопытную и все более ропщущую чернь, хватала, арестовывала «свободный» народ... Это продолжалось от 11 часов утра до 11 часов ночи. Я уже радовался, что может быть из этого что-нибудь и выйдет, но около 11 часов ночи все кончилось пением, огромным хором «Allons enfants de la patrie» 24.
Итак, Луи Филипп, стремившийся упрочить возглавляемый им режим, воздержался от вооруженного вмешательства в польские дела, что нашло благоприятный отклик в России. Нессельроде писал Поццо ди Борго, что позиция правительства Перье «свидетельствует о стремлении тюильрийского кабинета сохранить дружеские отношения с Россией и отгородиться от всего, что может их скомпрометировать» 25.
Однако именно Франция стала основным центром польской эмиграции. Характерно, что рядовые поляки: солдаты, крестьяне, дворовые, попавшие за границу, большей частью осели в Галиции и Пруссии, остальные потянулись на Запад — в Швейцарию, Бельгию, Англию и, преимущественно, Францию. К концу 1831 г. в Париже находилось 80 поляков, бывших депутатов, сенаторов, журналистов. На 1 января 1832 г. во Франции насчитывалось 2828 польских эмигрантов. Литература революционного содержания доставлялась из Парижа в Варшаву и Краков дилижансами 26.
Французское правительство даже выделило средства для оказания помощи польским политическим эмигрантам. Благодаря этому французские власти получили возможность «в порядке заботы» о наилучшем устройстве эмигрантов удалить из столицы всех тех поляков, которые не имели средств и были вынуждены пользоваться субсидиями французского правительства. Это было сделано на основании циркуляра Перье от 23 ноября 1831 г., который воспрещал полякам въезд в Париж. Циркуляр предписывал префектам северных и восточных департаментов предоставлять польским эмигрантам пособия на первое время (от имени французского правительства было ассигновано 2 млн франков, причем максимальное пособие составляло 300 франков в месяц и предназначалось для генералов, минимальное, полагавшееся солдатам, служившим при офицерах, составляло 22 франка в месяц) и отправлять военных в Авиньон, а гражданских в Шатору. Кроме того, в циркуляре указывалось на необходимость создать карантин по отношению к прибывающим полякам. В результате, в Париже остались лишь наиболее состоятельные и, как правило, умеренные эмигранты. Основная же масса эмигрантов была размещена сначала двумя большими, а затем несколькими десятками небольших групп в провинциальных городах: Пуатье, Авиньоне, Ниме, Бе-зансоне, Шатору, Бурже, Люкеле и других, где были созданы так называемые польские депо 27, то есть общины польских эмигрантов.
Уже в первые недели после прибытия первых эмигрантов во Францию было положено начало организации эмигрантских обществ. В Париже в начале 1831 г. был создан Временный комитет эмиграции под председательством Б. Немоевского, большинство в котором принадлежало либеральной
91
шляхте. В декабре 1831 г. он был преобразован в Польский национальный комитет, придерживающийся демократических принципов. Комитет установил связи с революционными и республиканскими организациями во Франции и других странах Западной Европы. Члены комитета установили тесные связи с некоторыми лидерами Движения, в частности, генералом М. Ламарком и бонапартистами, такими как P.-Ж. Эксельман, Бертан, К.-Н. Бодрей.
Такая позиция Польского национального комитета вызывала опасения французских властей. К началу 1832 г. был разработан закон, по которому эмигранты передавались в ведение министра внутренних дел и отдавались под надзор полиции, то есть они должны были проживать в указанном месте и покидать его только с разрешения полиции. Кроме того, каждый эмигрант должен был еженедельно являться в полицейскую префектуру. Этот закон вызвал серьезное противодействие Польского национального комитета. 5 апреля состоялось совместное совещание комитета и представителей оппозиции французского парламента (27 депутатов), на котором было принято решение забаллотировать принятие этого закона. Однако 9 апреля, несмотря на пламенные речи Лафайета, Ламарка, Э.-Ж. Гарнье-Пажеса и Могена закон был принят. Тогда поляки предприняли попытку обратиться к пэрам Франции. 17 апреля каждому из пэров было разослано предложение с просьбой не одобрять проект закона, однако он был принят и верхней палатой 28.
В апреле 1832 г. под названием «Литературное общество» оформился консервативно-монархический лагерь польской эмиграции. В 1833 г. был создан Союз национального единства, переименованный в 1837 г. в «Общество третьего мая». Главой консервативного лагеря был А. Чарторыйский. 25 октября 1832 г. был образован Национальный и центральный комитет польской эмиграции под председательством генерала Дворницкого.
Деятельность польских эмигрантских обществ во Франции была объектом серьезного беспокойства и постоянных обращений со стороны российского правительства. Нессельроде обвинял французское правительство в покровительстве польским эмигрантам, в частности, князю Чарторыйскому. Он усматривал в этом «великий скандал» и «скандальный беспорядок» 29. Между тем, французское правительство само было серьезно озабочено пребыванием в стране польских эмигрантов. Решить проблему пытались разными способами: от отправления поляков в Португалию до создания польского легиона, однако, эти попытки закончились неудачей.
В конце 1832 г. французское правительство, ссылаясь на заявление русского посла по поводу издания Польским национальным комитетом воззвания «К братьям-русским», в котором провозглашался лозунг совместной борьбы русского и польского народов против царизма, распустило этот орган. Его лидерам было предписано выехать из Франции, однако, многие из них, в том числе И. Лелевель, остались в Париже. В России это известие вызвало весьма положительный отклик. Как писал Нессельроде в отчете МИД за 1833 г., «наши отношения с Францией в целом улучшились. Французское правительство воспользовалось обстоятельствами, чтобы сблизиться с нами» 30 (имеется в виду роспуск Комитета).
В июле 1833 г. лидерам польской эмиграции: С. Ворцелю, Ю. Пулавско-му, Чапскому, Якшевскому, Янушкевичу и Грушевскому было приказано покинуть Францию. В августе аналогичное решение было принято в отношении Лелевеля и Ходзько. Кроме того, в каждое польское депо были назначены новые руководители из числа эмигрантов, рекомендованных комитетом Чарторыйского. Поскольку новое руководство было встречено очень неблагожелательно, эмигранты из семи первоначальных депо были рассредоточены по 136 городам, а новые депо были подчинены строгому полицейскому контролю. В МВД, в префектуре полиции, было создано особое полицейское отделение по делам польской эмиграции — Центральный комитет. Этот комитет, под предлогом проверки соответствия предоставляемых поляками для получения субсидий документов, должен был получать как можно больше информации о поляках и вербовать из их среды агентов. Однако поляки
92
очень быстро разгадали этот маневр французских властей и выставляли своих «дозорных» на примыкавших к префектуре улицах, для выявления своих земляков, слишком туда зачастивших 31.
Как видим, французское правительство, стремясь не обострять отношения с Россией и понимая, что активная пропаганда польских эмигрантов во Франции, прежде всего в Париже, чревата дестабилизацией внутриполитической обстановки в самой Франции, стремилось ограничить их деятельность легальными рамками. В частности, в 1842 г., накануне празднования очередной годовщины восстания в Варшаве, поверенный в делах России во Франции граф Н.Д. Киселев в разговоре с министром иностранных дел Гизо советовал префекту полиции Делезеру «не спускать глаз с поляков». По словам российского дипломата, «префект обещал предупредить всякую несанкционированную демонстрацию». «Я уверен, — отмечал Киселев, — что правительство предпримет все от него зависящее, чтобы помешать этой манифестации». Поляки получили разрешение на митинг, при условии, что французы не будут на нем произносить речей, а поляки в своих выступлениях не будут совершать никаких враждебных выпадов против России, и особенно против личности императора. В результате, как доносил Киселев, «вся церемония прошла незаметно для публики и не произвела ни малейшего эффекта на парижан» 32.
К концу 1840-х годов, особенно после оккупации Кракова австрийскими войсками, по сведениям Киселева, можно было говорить о численном сокращении польской эмиграции во Франции и ее ослаблении. По мнению Киселева, это было связано как с опасениями поляков быть обвиненными в причастности к событиям в Кракове, и, следовательно, вероятному запрещению деятельности, так и с внутренней борьбой в самих эмигрантских организациях. По сведениям российского дипломата, в 1847 г. во Франции насчитывалось 4790 польских эмигрантов 33.
Итак, польский вопрос занимал особое место в русско-французских отношениях на протяжении 1830—1840-х годов. Кроме того, он превратился в один из факторов внутриполитической жизни Франции. В моменты острых международных кризисов (1832, 1836, 1839—1841 гг.) польский вопрос становился предметом дискуссий во французском парламенте, являясь, прежде всего, средством оказания давления на царскую Россию. Как отмечал французский исследователь П. Тюро-Данжен, ежегодно палата депутатов, «несмотря на мудрые советы министерства», пыталась включить в ответный Адрес на тронную речь короля слова симпатии в отношении Польши и протесты против политики России. Можно согласиться с мнением историка, что единственным результатом таких манифестаций являлось «возбуждение надменности царя» 34. Кроме того, политика французского кабинета по отношению к Польше являлась постоянным объектом критики со стороны оппозиции и одним из методов его дискредитации, обвинения в слабости и отступлении от принципов 1830 года. Так, например, в сентябре 1837 г. власти запретили прежде ими санкционированный митинг поляков в Фонтенбло в честь очередной годовщины польского восстания. «Le Constitutionnel», газета Тьера, усматривала в этом «новое доказательство систематической слабости и противоречивости, окончательно принятой правительством» 35.
В целом, несмотря на весьма сложные отношения между Россией и Францией в годы Июльской монархии, политика французского правительства в польском вопросе представляет собой образец умеренного, компромиссного внешнеполитического курса. Французское правительство отказалось от идеи оказания вооруженной помощи восставшим полякам как опасной для европейского равновесия и внутриполитической стабильности Франции. Однако именно Франция стала одним из мощных центров польской эмиграции. Продуманная умеренная политика правящих кругов Франции в отношении эмигрантских обществ, стремление ввести их деятельность в законные рамки, — все это нашло положительный отклик в правящих кругах России и способствовало постепенной нормализации отношений между двумя странами.
93
Примечания
1.	Цит. по: ГРЮНВАЛЬД К. Образование франко-русского союза. М. 1968, с. 102; Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 137, оп. 475, д. 5, л. 263, 264.
2.	АВПРИ, ф. 137, оп. 475, д. 1, л. 30 об.—31 об., 35 об.-Зб.
3.	НОЛЬДЕ Б.Э. Внешняя политика. Исторические очерки. Пг. 1915, с. 201.
4.	Николай 1 писал: «В согласии с моими союзниками я удовлетворен принятым Вашим Величеством решением поддерживать отношения мира и дружбы со всеми европейскими государствами. Пока они будут основаны на существующих договорах и на твердом убеждении уважать права и обязательства, как и территориальное состояние, Европа получит гарантию мира, так необходимого для спокойствия самой Франции». См.: АВПРИ, ф. 133, оп. 469, д. 88, л. 23. Проект письма российского кабинета королю французов; Копия письма Николая 1 от 18 сентября 1830 г, л. 28.
5.	Там же, ф. 133, оп. 469, д. 197, л. 339 об. Донесение Поццо ди Борго от 12/24.11.1831.
6.	Как писал А. Дебидур, поскольку «общество и в Париже, и в самой Франции принимало такое участие в судьбах этой храброй нации», Луи Филипп и премьер-министр Франции К. Перье «должны были по крайней мере сделать вид, что следуют за общественным мнением». См.: ДЕБИДУР А. Дипломатическая история Европы. 1814—1878. Т. 1—2. Т. 1. Ростов-на-Дону. 1995, с. 282.
7.	Движение и Сопротивление — два фланга французского либерализма в годы Июльской монархии, получившего наименование орлеанизма по правящей династии Луи Филиппа Орлеанского. Если сторонники политики Движения (Ж. Лаффит, О. Барро, М.Ж. Лафайет) полагали, что необходимо углублять и расширять революционные преобразования, содействовать развитию революционного движения за пределами Франции, то лидеры политики Сопротивления (Ф. Гизо, Л.-В. де Брой, К. Перье) полагали, что с победой Июльской революции и установлением власти Луи Филиппа революция является оконченной, и все усилия должны быть направлены не на дальнейшее совершенствование политических институтов, а на их стабилизацию, на упрочение уже достигнутого.
8.	АВПРИ, ф. 133, оп. 469, д. 197, л. 105, 105 об.-106. Донесение Поццо ди Борго от 1/13.1.1831.
9.	Там же, л. 105 об., 107 об.
10.	Там же, л. 295 об., 112. Донесения Поццо ди Борго от 28.1./ 9.11.1831, 22.XI1./3.1.1831.
11.	Там же, д. 197, л. 111. Донесение Поццо ди Борго от 1/13.1.1831; ф. 133, оп. 469, д. 198, л. 62. Донесение Поццо ди Борго от 3/15.III. 1831.
12.	Уже после начала восстания комитет Лафайета планировал отправить через Литву оружие полякам. При содействии Общества цивилизации было собрано по подписке до 400 000 франков, однако деньги поступали медленно, а подготовленное оружие осталось на хранении в Бельгии. Остальные деньги поступили уже после подавления восстания. См.: РАТЧ В.Ф. Польская эмиграция до и во время последнего мятежа 1831—1863 г. Вильна. 1866, с. 10. По словам Себастьяни, Лафайет сначала просил 5 млн франков, потом 3 млн, 1 млн, и, наконец, 500 тыс., в которых ему было отказано. См.: АВПРИ, ф. 133, оп. 469, д. 198, л. 419—419 об. Донесение Поццо ди Борго от 19.1I./3.III. 1831.
13.	CAPEFIGUE. Le gouvernement de juillet, les partis et les hommes politiques. 1830 & 1835. T. 1 — 2. T. 2. Bruxelles. 1836, p. 220.
14.	BROGLIE due de. Souvenirs. 1785-1870. T. 4. P. 1886, p. 292; APPONYI R. Vingt-cinq ans Paris (1826-1850). T. 2. P. 1913, p. 58.
15.	Cm.: DUMAS A (pere). Memoires. T. 4—6. P. 1854, p. 56—63. Правительственная газета «Le Journal des Debats» в номере за 6 декабря 1831 года, публикуя сообщение об организации такой лотереи, подчеркивала, что эта акция носит характер благотворительности, милосердия, а не является политической мерой. «Мы не претендуем на то, чтобы полякам возвратили их отечество; мы требуем только, чтобы они не умерли от нищеты посреди Франции, которую они так любили и которой так преданно служили».
16.	BLANC L. Histoire de dix ans. 1830—1840. T. 2. P. 1848, p. 349; Le Moniteur universel, № 339, 4.XIL 1832, p. 2068.
17.	Le Moniteur universel, № 263, 20.IX.1831, p. 1624—1626.
18.	Ibid., № 264, 21.IX.1831, p. 1630-1634.
19.	LAFAYETTE. Memoire, correspondance et manouscrits du general Lafayette, publi6s par sa famille. T. 1-6. P., Lnd. 1837-1838. T. 6, p. 609, 530.
20.	Le Moniteur universel, № 264, 21.IX. 1831, p. 1634.
21.	Северная пчела, № 219, 29.IX. 1831; № 220, 30.IX. 1831.
22.	Le Moniteur universel, № 28, 28.1.1831, p. 184; № 263, 20.IX.1831, p. 1626—1627.
23.	Ibid., № 264, 20.1X.1831, p. 1632.
24.	Письма Шопена. M. 1929, с. 152—153.
25.	АВПРИ, ф. 133, оп. 469, д. 202, л. 153—153 об. Проект депеши Нессельроде от 20.XII.1831.
26.	РАТЧ В.Ф. Ук. соч., с. 14—15; АВПРИ, ф. 182, оп. 783, д. 11, л. 1. Донесение Д.П. Татищева от 21.XII/2.1.1832.
27.	РАТЧ. В.Ф. Ук. соч., с. 15; Северная пчела, № 280, 9.ХП.1831.
28.	РАТЧ В.Ф. Ук. соч., с. 19-20.
29.	МАРТЕНС Ф.Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 1-15. СПб. 1877-1905. Т. 15, с. 201.
30.	АВПРИ, ф. 137, оп. 475, д. 3, л. 124-124 об.
31.	РАТЧ В.Ф. Ук. соч., с. 43.
32.	АВПРИ, ф. 133, оп. 469, д. 154, л. 443, 445—448. Донесения Киселева от 14/26.XI. 1842 и от 19.XI/1.XII.1842.
33.	Там же, ф. 133, оп. 469, д. 90, л. 45, 47. Донесение Киселева от 9/21.1.1847.
34.	THUREAU-DANGIN Р. Histoire de la monarchic de juillet. Vol. 1—7. P. 1884—1892. T. 2, p. 361.
35.	Le Constitutionnel, 4.IX.1837.
Восточная Галиция: проблемы национально-территориального и политического размежевания (1914-1923 гг.)
В. Н. Савченко
Особый интерес для исследования социально-политической ситуации в Галиции представляют данные Российского МИДа. Интерес к Галиции в России со стороны внешнеполитического (как и военного) ведомства начал проявляться еще непосредственно перед войной. В папках Особого политического отдела российского МИДа представлены сведения о национальносоциальной ситуации и внутриполитическом развитии Галиции как накануне, так и в ходе войны. В ведомственной переписке МИДа об антирусской политике Австро-Венгрии в Галиции, в многочисленных документах имеется довольно подробная характеристика национальных и политических отношений в Галиции.
Документы констатируют, что Восточная Галиция населена, в основном, русскими малорусской ветви (русины). В депеше из Вены российского представителя князя Урусова от 29 мая (11 июня) 1910 г. приводится приблизительная численность русских в крае, говорящих на малороссийском (то есть не великорусском) наречии, — около 3 млн человек. Это население «сознавало себя принадлежащим к семье Великого Русского народа» и признавало свою национальную и культурную связь с Россией *.
О принадлежности к русской национально-этнической общности коренного населения Восточной Галиции свидетельствуют все предвоенные (как и военные) документы. Так, в докладной записке в МИД от 26 мая 1913 г. члена Государственной Думы графа Бобринского, изучавшего в течение 5 лет национально-социальную ситуацию в крае и лично посетившего Восточную Галицию в предвоенный период, констатируется, что в Галиции проживает коренного русского населения: в Восточной Галиции — 3 500 000 человек, в Западной — 200 000 человек, которые находятся в культурном, политическом и экономическом порабощении у представителей других национальностей, а также «у групп политических дельцов мазепинского лагеря» (то есть антирусского проукраинского. — В. С.). Местные русские относятся к малороссийской ветви русского народа. То же говорится в Депеше гофмейстера Гирса из Вены, данных П. Казанского предвоенного и военного времени и других источниках 2.
Немногочисленные украинские авторы того периода, деятельность которых носила, прежде всего, общественно-политический характер, также го-
Савченко Владимир Николаевич — кандидат исторических наук, научный сотрудник Института славяноведения РАН.
95
ворят о русинах-малороссах, отождествляя их, однако, с украинским населением. Так, один из идеологов украинского культурно-политического течения М. Грушевский, российский подданный, перешедший на австрийскую службу в Восточной Галиции, констатирует: «В Галичине (Восточной Галиции. — В. С.) по старой традиции термины — Русь, Русин, руський обозначают национальность малорусскую (украинскую по принятой теперь (у украинских деятелей. — В. С.) терминологии)» 3. Ему вторят тогдашние украинские деятели в России, говоря о русинах Галиции как «об общеукраинском населении с Россией», причем в контексте о малорусской этнографии 4. Украинские советские авторы относят Восточную Галицию к западно-украинским землям, а коренное население — к украинцам, избегая термина «русины» и заменяя его, обычно, на «галичане» 5.
Документы предвоенного периода дают достаточно полное представление о национально-политической ситуации в Восточной Галиции накануне первой мировой войны. Коренное население края — русины (в преобладающей массе крестьяне) относятся, согласно документам, к малорусской ветви русского народа, что соответствует общепринятым не только научным, но и общественно-политическим представлениям, и не только в России, но и за рубежом, в том числе в Австро-Венгрии и Германии. Русины в Галиции по вероисповеданию принадлежат к унии, сохранившей во многом внешнюю обрядность православия. И если высшее униатское духовенство, тесно связанное с польско-католическими кругами, стремилось приблизить унию к католицизму, то широкие крестьянские массы и низшее униатское духовенство тяготели к православию.
Среди русинов в первой половине XIX в. сложилось культурно-политическое течение, получившее название «русофильство» или «москвофильство», обозначаемое в документах как «Русская партия». Это течение придерживалось умеренных социально-политических взглядов и ориентировалось на национально-культурное единство «всех трех русских племен» — велико-, бело- и малороссов. Социальную базу движения составляло низшее духовенство и часть интеллигенции. Это движение было созвучно глубокой исторической традиции русофильства среди крестьянского населения края.
Культурно-политическое течение украинофилов (украинцев) выросло в Восточной Галиции из литературно-культурного течения конца 60-х годов XIX в., не имевшего сколько-нибудь прочного влияния и корней в крае. Оно было преобразовано в культурно-политическое течение и использовано политиками Вены и польскими политическими кругами с целью обособить русинов Галиции и Буковины от их единоплеменников в России 6. Социальную базу украинофилов составили большая часть интеллигенции русинов, высшее униатское духовенство. В крестьянскую среду украинофильство лишь начало проникать. Причем рост его влияния там был обусловлен не национально-культурными аргументами, а социальным радикализмом укра-инофильства, не отрицавшего насильственный передел крупной земельной собственности 7.
Российская общественность в целом была слабо осведомлена о национально-политической ситуации в Восточной Галиции накануне войны. Национально-политическая ситуация, отраженная в многочисленных документах, получила свое полное подтверждение в материалах МИДа (а также военного ведомства) и в ходе начавшейся войны. Со вступлением русских войск в Галицию она конкретизировалась и уточнялась.
Идеи национально-территориального размежевания в ходе начавшейся войны могли выступать как средство реализации, форма прикрытия геополитических интересов воюющих сторон. Для России был важен выход к Кар-пато-Дунайскому региону, для австро-германцев — доступ к Черноморскому бассейну. С этих позиций соперниками (Россией — с одной стороны, авст-ро-германцами — с другой) был реанимирован и польский вопрос, как национально-территориальная проблема. Позиция России предполагала объединение всех польских земель в ее границах. 14 августа 1914 г. Верховный
96
Главнокомандующий русской армией Великий князь Николай Николаевич обратился к полякам с воззванием, которое провозглашало одной из задач войны объединение всех польских земель под властью России.
Для России выход к Карпатам через Галицию одновременно способствовал бы наиболее полному и удачному решению и польского и малорусского вопросов, как национально-территориальных проблем, в своих интересах. Однако планы территориального переустройства и соотношение их с национальным вопросом определялись и корректировались ходом военных действий.
В середине августа в российском МИДе был подготовлен проект Временного положения об управлении областями Австро-Венгрии, занятыми по праву войны. Проект предусматривал образование на территории Галиции Генерал-губернаторства, глава которого был бы наделен широкими полномочиями. В проекте предусматривалось проведение осторожной политики. Предполагалось оставить в силе все местные (то есть австрийские) законы до специального распоряжения генерал-губернатора. Официальным языком сношения предусматривался русский, но генерал-губернатор мог разрешить пользоваться и местными языками (то есть малорусским, польским, немецким). Помощь населению предполагалось оказывать без различия общественного состояния, национальности и вероисповедания 8. Проект был утвержден Верховным Главнокомандующим 19 августа. Генерал-губернатором Галиции стал граф Бобринский.
Даже по сведениям, исходящим от украинских кругов, явно враждебных России, следует, что русские «войска и военное начальство оставили в населении всех национальностей и вероисповеданий самые отрадные воспоминания, которые не только не сглаживаются с течением времени, но становятся все более и более яркими... Русские войска вступили во Львов с пением малорусских песен, т.е. тех же украинских, население приняло их таким образом не как победителей, а как освободителей. Поведение солдат одобряется всем населением безусловно. Неизбежные случаи насилия были ничтожны. Поведение военного начальства отличалось всегда полной терпимостью, как в национальном, так и в религиозном отношении». Офицеры старались говорить с населением на местном наречии. Военные власти были склонны допустить деятельность даже украинских газет 9.
При вступлении русских войск в Западную Галицию, как свидетельствуют очевидцы в российских источниках, прием был радушным «среди самых различных слоев населения. Даже польские крестьяне в Западной Галиции встречали русские войска с радостью, как освободителей от помещичьего гнета». И если польская интеллигенция смотрела «косо», то среди польских помещиков, ксендзов, учителей было, зачастую, радушное отношение: «дай Бог и в России его найти». «Что же касается до хлопов (крестьян-поляков), то их отношение к русским войскам не оставляло желать лучшего». Исключения лишь подтверждали правило. Крестьяне—поляки «чистосердечно жаловались» на свое житье, «на свое крайнее безземелье, на свою полную, часто кабальную зависимость от панов-помещиков». Во многих деревнях крестьяне с завистью говорили о сравнительно лучшем положении их братьев, польских крестьян в России |0.
Польские источники, склонные к сотрудничеству с Россией, в свою очередь, отмечали, что в Западной Галиции, где действовали русские военные власти, «налаживались все лучшие отношения между русскими войсками и польским населением» ".
По сведениям из украинских источников, в начале русской оккупации Галиции «настроение всего населения обеих национальностей (русской и польской. — В.С.) было настолько в... пользу (России. — В.С.), что в Вене серьезно задумывались над тем, стоит ли вообще отстаивать Галицию, население которой уже потеряно для Австрии и вообще не оправдало возлагавшихся на него надежд» 12 (то есть верноподданнического отношения к Австро-Венгрии).
4 «Вопросы истории» № 9
97
Согласно официальным российским данным, «вступление русских войск было приветствуемо значительным большинством ее (Галиции. — В.С.) населения» 13 (прежде всего крестьянского, составлявшего до 80% общей численности: среди русинов-униатов — 95%, среди католиков — 67%) как в Восточной, так и в Западной Галиции ,4. Однако отношение других социальных и национальных слоев было иным.
По мере военных успехов русских войск в Галиции в 1914—1915 гг. конкретизировались и планы территориальных притязаний России в крае. Россия, стремившаяся использовать «польский фактор» в борьбе с австро-гер-манцами, не могла не считаться с интересами польской элиты Галиции. Для российских правящих кругов, строивших планы «слияния края с империей», важным являлся вопрос разграничения интересов российских и польских буржуазно-помещичьих кругов в занятых областях. Свое выражение «программа разграничения» в самых общих чертах получила в заявлении Бобринского от 10 сентября 1914 г. при встрече с делегацией польской общественности в занятом русскими войсками Львове. Было подчеркнуто, что восточная Галиция и Лемковщина рассматриваются как «коренные русские области» и являются бесспорным достоянием России. Там будет введена русская система законодательной и исполнительной власти, русский язык в качестве официального и так далее. Что касается Западной Галиции, населенной в основном католиками (поляками), то по мере занятия ее русскими войсками там предполагалось «применять начала, объявленные в воззвании Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича польскому народу» ,5. При этом рубежи разделения Галиции на восточную (русскую) и западную (польскую) не оговаривались. Предложение создать по мере продвижения русских войск в крае второе генерал-губернаторство на западе — с польским меньшинством поступило в МИД от русских военных властей из Галиции еще 10 сентября 1914 года. Так же осторожно была представлена программа территориальных притязаний России ее министром иностранных дел С.Д. Сазоновым послам союзных держав, одобренная последними ,6. Как видим, речь не идет о Буковине и Угорской Руси (также населенных русинами), куда русские войска пока не вошли. Создается впечатление, что в России не были готовы к таким масштабным успехам наступающих русских войск в Галиции. Не была даже укомплектована администрация и не продумана ее деятельность ,7.
Занятие русскими войсками всей Восточной и большей части Западной Галиции позволило вплотную приступить к реализации планов «слияния края» с Империей. Еще 1 сентября 1914 г. Начальник штаба Верховного Главкома генерал-лейтенант Н. Янушкевич откомандировал во Львов вице-директора Канцелярии при штабе Верховного главкома камергера Базили для изучения и оценки обстановки в крае. Как следует из его докладной записки от 16 сентября, в целом, для осуществления политики интеграции края с Империей национально-политическая ситуация в крае складывалась довольно благоприятная. В частности, Базили отмечал: «Русская крестьянская масса, составляющая около 65% населения Восточной Галиции, нам несомненно симпатизирует. Говоря об отношении ее к нам, нельзя, впрочем, не считаться с долголетней работой против нас украинцев. Для искоренения их влияния и, вообще, в целях сразу привлечь доверие населения необходимо ныне же на деле доказать благожелательность и заботливость русской власти по отношению к Галичине, так долго ожидавшей воссоединения с Россией». В записке подчеркивалась необходимость действенной помощи населению, в том числе ассигнования, которые безусловно окупятся 18.
Деятельность российской администрации в Галиции была подчинена двум основным задачам: содействие военной победе России и подготовка «ко времени мирных переговоров слияния края с Империей в политическом и национальном отношениях». Если выполнение первой задачи было определено конкретными задачами и действиями (тыловое обеспечение армии и поддержание порядка), то вторая задача оказалась более сложной. Русофиль
98
ская ориентация большинства населения Галиции, наличие массовых организаций москвофилов, стремившихся к сотрудничеству с российской администрацией, казалось, являлись гарантией осуществления политики российских правящих кругов по закреплению края за Россией (австро-венгерский геноцид своей жестокой антирусской целенаправленностью также склонял коренное население края в пользу России). Один из известных галицко-рус-ских деятелей Д. Вергун писал в декабре 1914 г.: «Галицко-русское население, сравнивая свои порядки при австрийском владычестве с порядками в смежных губерниях России, ничего так пламенно не желало, как того, чтобы пришли русские войска и водворили у него такой строй, какой в губерниях Волынской, Подольской и Бессарабской... Хуже всего приходилось русскому и польскому простонародью, которое поэтому втайне вздыхало по «москалям»... В представлении Галичан русская власть была всегда представительницей того царя, который освободил крестьян от крепостной зависимости с наделом землею, а не без земли с тяжелым выкупом, как это делали австрийские «цесари» ,9.
Однако российские правящие круги в осуществлении своей политики рассчитывали, прежде всего, на господствующие в социально-экономическом отношении слои населения края, в частности, на польские помещичьи круги и аристократию. В Петрограде рассматривали польское помещичье землевладение как интегральную часть всей государственной системы Российской империи. В связи с этим «естественное русофильство крестьян» Галиции не могло быть использовано российской администрацией края в полной мере, в качестве фактора «слияния края с империей». Как отмечал Бобринский, управление генерал-губернаторством «должно быть основано на русских началах», однако «без коренной ломки существующего строя» 20. Российской администрацией были сохранены система австрийского законодательства в суде, вся польская и австрийская администрация, выразившая желание сотрудничать с российскими властями, и даже административно-территориальное деление. Крайне осторожно российские власти относились к земельной собственности польских помещиков, даже тех, кто открыто выступал против России. (Последние через международные организации добились сохранения за ними прав на земельную собственность в занятых русскими войсками районах). Как отмечал в связи с этим Бобринский, нежелательно «наносить без нужды материальный ущерб будущим подданным Империи» 21.
Такая осторожность по отношению к польским интересам в крае приносила свои плоды. Если при вступлении русских войск в Галицию отношение польской общественности к российской администрации «характеризуется политикой выжидания и в связи с этим крайней конспиративностью» 22, то уже через несколько месяцев положение меняется. 9 февраля 1915 г. из администрации генерал-губернатора была направлена в МИД докладная записка по польскому вопросу. В ней, в частности, отмечалось, что польское общество разделилось на два блока. Навстречу русской победе шли, как ни странно, возглавляемые национал-демократами (эндеками) националистические круги, включая представителей крупного землевладения. Последние были готовы на отказ от главенства в Восточной Галиции в обмен на сохранение ими сословных прав и при непременном условии образования единой Польши 23. Эндеки ставили национальные интересы выше сословных «и были враждебны к социалистам и украинцам», то есть украинофилам. За ними шло чиновничество, мещанство, университетские круги, около половины крестьян Западной Галиции и все польское крестьянство Восточной, католическая партия ксендзов и крупных землевладельцев Восточной Галиции 24.
В Западной Галиции, более однородной по своему национальному составу, среди польского населения возобладали сословные мотивы, и сложился правительственный блок, связавший «свою судьбу с германизмом». Блок опирался на крупных землевладельцев Западной Галиции, аристократию, связанную узами родства с австрийским двором. Сюда примкнули так назы
99
ваемые «старые демократы», а также все радикальные и социалистические круги. Эти сведения о русофильских позициях большей части польского общества Галиции подтверждал и Бобринский в конце 1914 — начале 1915 гг., когда военные и политические позиции России в крае считались наиболее прочными 25.
К июню 1915 г. территория русского генерал-губернаторства в Галиции и Буковине разделялась на 4 губернии: Львовскую, Тернопольскую, Пере-мышльскую и Черновицкую. В состав Перемышльской губернии входили и 6 уездов Западной Галиции — Проворский, Ланьцутский, Решевский, Колбу-шовский, Нисковский, Тарнобжегский (по-польски Пшеворский, Жешувс-кий, Колбушевский). Последнее шло вразрез с чаяниями польских русофильских кругов, и без того не вполне удовлетворенных польской политикой российских властей в Галиции. По данным российской жандармерии в крае, стремление польских деятелей оказаться полезными России «едва ли надо учитывать как действительное направление» польской общественности, поскольку факты «дают указание на легкую изменчивость чувств» польских кругов, что подтвердилось при отступлении русских войск из Галиции летом — осенью 1915 года 26.
Несмотря на все перипетии военного времени, издержки российского управления в период первой русской оккупации карпато-русское население в массе своей сохранило верность национально-русскому единству и веру в торжество русской победы и единение с Россией.
Весьма интересную картину изменения положения украинцев в Галиции после отступления русских войск рисуют в начале 1916 г. источники, исходящие из украинских кругов (передано российским представителем в Женеве Сватковским в российский МИД). Там, в частности, отмечается: «Раздел Галиции на Восточную и Западную, или на украинскую и польскую решен на последнем Коронном совете» (то есть австрийскими властями). «Решение это держится в тайне, чтобы не раздражать поляков, но вожди последних уже осведомлены». А поскольку польские национал-демократы в обмен на объединение этнографической Польши признали Восточную Галицию за Россией, «поэтому между поляками и украинцами происходит жестокая борьба: глухая в Галиции и явная на Волыни. В Восточной Галиции же польское влияние «подрезано». Австрийский военный наместник генерал Колар осторожно, но решительно поддерживает украинцев. Сельские старосты-поляки замещены украинцами. «В обращении с восточно-галицийским населением и местными чиновниками наместник объясняется только по-украински, чего раньше никогда не бывало» 27. При этом украинцы расширяют свою деятельность и на занятой немцами Волыни. И если поляки там «пытаются воспользоваться уходом масс населения для полонизации обратившихся почти в пустыню местностей», то и украинцы «не дремлют», открывая свои школы (например в Луцке), хотят (открыть. — В,С.) и гимназии». Украинские деятели «ищут опоры в войске, в котором украинский элемент силен». При этом «армия переменилась к лучшему», уверена в своем положении, крепости позиции, даже если опять придется сдать Львов. (На политику украинизации и белорусизации, проводимую немцами на оккупированных землях, указывали в конце 1916 г. и деятели Русского Народного Совета (РНС). Они констатировали, что немцы признали там малорусское и белорусское наречие отдельным от общерусского, «которые и преподаются уже в школах», а «украинцы» и «белорусы» трактуются «самостоятельными национальностями». Во всех австрийских и германских лагерях для военнопленных насаждается культурно-национальный сепаратизм.) 28. Возможное русское наступление в Галиции «ожидается сравнительно спокойно также политическими кругами — украинскими, польскими и венскими», хотя общее положение и признается трудным. В Австрии знают, что Германия начинает утомляться и результаты войны «вряд ли будут решительными». Поговаривают даже, что при заключении мира возможны уступки России. Австрию же компенсировать за счет Италии. Однако, ни Будапешт, ни Берлин не
100
допустят уступку Восточной Галиции России. Для Венгрии украинизированная Восточная Галиция — защита от России, для Германии — это плацдарм для наступления на Россию. Венгры считали возможным, в крайнем случае, уступку России части Галиции до Днестра. В то же время в украинских политических кругах Галиции (кроме твердых сторонников победы Вены) начал обсуждаться вопрос, как быть с украинством в случае победы России? Быть ли до конца с австрийцами, или попытаться добиться своих национальнополитических целей (пусть и в более скромных размерах) с Россией и в России. Дело в том, что надежды украинцев на захват австро-германцами всей Малороссии сильно ослабли. И даже если австрийцы удержат оккупированную ими Волынскую губернию, то «украинское или малорусское тело будет по-прежнему разрезано». Если же Галиция отойдет к России, то «Украйна будет совокупна», хотя права последней в России будут меньше, чем могли быть в Австрии 29.
В российских политических кругах уже начиналось, исходя из складывавшихся реалий, переосмысление основных направлений национальной политики по отношению к Галиции, в частности по украинскому вопросу. В записке российского аналитика В. Сватковского о Восточной Галиции, составленной в апреле 1916 г. на основе секретных данных украинских источников, рекомендовалось сделать управление Галиции после ее вторичного занятия, чисто военным до конца войны. В этом случае «некоторые заявления» в пользу украинцев (»хотя бы в самых скромных рамках») способствовали бы тому, что украинцы не встретили бы русские войска враждебно. Автор даже допускает под военным надзором деятельность украинских учреждений культурного характера, школ, и возможность временно оставить в их руках русофильские учреждения, переданные им австрийцами. Предусматривался контакт «с умеренными и наименее враждебными нам украинцами» как в России, так и в Галиции. Автор ссылается на украинских деятелей, более близких «к российским властям оттенков», которые «говорят с некоторой циничностью», дескать, пусть Россия установит в Восточной Галиции после войны «тот режим, который ей заблагорассудится: украинский или общерусский». В последнем случае украинцы много потеряли бы, но зато выиграли бы «в смысле объединения и т. д.». Автор не исключал возможности, хотя бы временной украинской автономии. Это сняло бы последствия возможных протестов со стороны украинцев относительно присоединения Восточной Галиции к России, поскольку «весьма возможно, что этот протест вызовет для нас немалые затруднения даже в лагере наших союзников, которые, как показал опыт последних месяцев, весьма чувствительны к подобным вопросам». (Автор считал, что и при вытеснении австро-германцев из Царства Польского и этнографической Литвы, «где уже введены немцами культурные автономии, можно сохранить главные формы этих автономий, чтобы не было протестов населения в европейской печати и на мирном конгрессе».) 30.
В мае 1916 г. русские войска юго-западного фронта под командой генерала Брусилова начали наступление против австро-венгерских войск в Галиции. Прорвав оборону противника, войска перешли в наступление, которое продолжалось в течение всего лета. Его последствия для австро-германского блока были крайне тяжелыми. Австро-Венгрия была фактически сокрушена. Русские войска вновь заняли ряд районов Галиции и Буковины.
С падением самодержавия и приходом к власти Временного Правительства в российской политике произошли изменения, которые сказались и в Галиции. Уже 27 мая (9 июня) 1917 г. российский поверенный в делах в Берне шлет секретную телеграмму в Петроград о том, что «украинское большинство Галиции и Буковины (речь идет об украинофилах. — В.С.) решительно склоняется к присоединению этих областей к России, но считает необходимым, чтобы этого громко требовали русские украинцы» 31.
18 мая 1917 г. собрание русских беженцев из Галиции, Буковины и Угорской Руси в Петрограде препроводило руководству России резолюцию, в которой говорилось, что, обсудив Декларацию Временного Правительства и
101
Воззвание к народам всего мира Рабочих и солдатских депутатов «в связи с судьбой Прикарпатской Руси», оно высказалось за то, чтобы «видеть Галичину, Буковину и Угорскую Русь соединенной с великой Российской демократической республикой», что «явится лишь актом восстановления русским революционным народом справедливости и долга по отношению к малорусской народности» 32.
За воссоединение карпато-русских земель с Россией ратовали не только беженцы с Карпат в Россию, но и эмигранты в других странах мира. 21 мая 1917 г. было опубликовано Обращение русинов США к русскому правительству с просьбой «освободить Русинов от венгерского ига и присоединить их к свободной России» 33.
В начале 1917 г. вопрос о статусе Восточной Галиции интенсивно обсуждался польскими и украинскими галицийскими кругами при попытке австрийцев регулировать эти обсуждения. Речь шла о возможной автономии в рамках Австрии или будущей Польши 34.
В середине июня 1917 г. русские войска в Галиции перешли в наступление, которое вначале развивалось успешно, но затем в результате контрудара австро-германских войск русский фронт был прорван, и к середине июля противник захватил всю Галицию. В конце июля Управление комиссара по делам Галиции и Буковины было эвакуировано в Киев и через несколько недель упразднено 35. В результате Россия уже не могла проводить активную политику в отношении карпато-русских земель. Российские дипломатические представители за границей даже просили указаний Петрограда относительно того, насколько желательно поощрение требований со стороны заграничной общественности русинов о воссоединении карпато-русских земель с Россией 36.
В ноябре 1918 г. власть в Восточной Галиции перешла в руки украинцев без какой-либо борьбы. До конца верные австрийским властям украинские политические круги получили власть в крае, что называется, «из рук в руки», когда австрийская администрация уже не могла управлять. Во Львове была провозглашена так называемая Западно-Украинская Народная Республика (ЗУНР). Ее высшим представительным органом стала Национальная Рада во главе с Е. Петрушевичем, представителем Украинской радикальной партии. Национальная Рада, как и правительство ЗУНР (державный секретариат), были образованы при участии всех украинских, причем только украинских, политических партий и группировок. Абсолютное большинство в Национальной Раде составили национал-демократы, радикалы, отчасти — социал-демократы 37.
С первых же дней возникновения ЗУНР подверглась агрессии со стороны Польши. Началась польско-украинская война (ноябрь 1918 — июнь 1919 г.), закончившаяся победой Польши и оккупацией всей Восточной Галиции польскими войсками.
В конце 1918 — начале 1919 г. между приднестровскими и приднепровскими украинцами были заключены соглашения об объединении «Украины Галицкой» и «Великой Украины». Правительство ЗУНР стало играть роль краевого центра Украинской Народной Республики (УНР). В январе 1919 г. составной частью территории ЗУНР были объявлены Буковина и Закарпатье. Военные силы «Великой Украины» были разгромлены Советами весной 1919 года. Теснимая поляками, ЗУНР пыталась лавировать, ведя переговоры и с Антантой и с Советами, однако, отказалась от советских предложений (март, май 1919 г.) об организации общего фронта против Польши 38.
Ведя борьбу с украинцами в Восточной Галиции, Польша пыталась обосновать свои притязания на ее территорию и на международной арене. Однако, страны Антанты — организаторы открывшейся в начале 1919 г. Парижской мирной конференции, предполагали связать решение проблем восточных польских границ прежде всего с решением так называемого «русского вопроса». Они ратовали за восстановление буржуазной России силами Белого движения, лидеры которого рассматривали «Галицкую Русь» как
102
неотъемлемую часть России. Но в политическую игру входила возможность сохранения и Советской России. За основу польско-российского размежевания был принят этнический принцип. На конференции были выработаны два варианта линии разграничения в Галиции: к западу от Львова и нефтяной зоны (линия «А») и к востоку от них (линия «В»). Судьба Львова определялась не этнической ситуацией в крае, как таковой, а будущим территориальным статусом Восточной Галиции (в составе Польши или вне ее) и нефтяной зоны 39. В августе была принята граница на базе линии «А». Однако, конференция воздержалась тогда от принятия окончательного решения.
При решении вопроса о статусе и границах края его национально-политические особенности учитывались всеми заинтересованными сторонами. Коренное население края традиционно рассматривалось, как часть русской этнической общности, где русин — понятие национальное, а украинец — понятие политическое. На конференции констатировалось, что большинство населения Восточной Галиции настроено решительно антипольски. Отмечалось, что русины «имеют намерение присоединиться к России», а для прекращения польско-украинской войны необходимо «удаление чуждых элементов — украинцев и немцев, в то время как автохтонное население — русские и поляки, предоставленные сами себе, должны сами легко достигнуть соглашения». На конференции предполагались и переговоры ее устроителей с польскими, украинскими и русинскими представителями 40. При этом имелись расхождения «между румынами и чехами относительно карпатору-сов и украинцев» 41. В частности, Чехословакия «не поддерживала украинского сепаратизма» 42. Польские представители указывали, что, «если партия русинов-украинцев Восточной Галиции хочет создать независимое государство, то может рассчитывать исключительно на своих членов». Отрицая возможность существования жизнеспособного украинского государства в Галиции, они констатировали, что против «русинско-украинской партии» выступает «русинско-российская партия»; первая из них «не может также найти опору на Украине (Россия Южная), население которой не мыслит об отделении от России» 43. С этим был согласен и премьер-министр Великобритании, заявивший на конференции в мае, что «Украины не существует. Она была вымышлена немцами. Есть Малороссия». Лидеры Белого движения, в свою очередь, считали, что над Днепром нет украинцев, а есть малороссияне, в Восточной Галиции же — «западные русские». На конференции отмечалось, что в случае украинских военно-политических уступок полякам может быть «наступит признание Украинцев как народа» 44, чего, однако, не случилось.
В советских документах того периода (документы информационного отдела при Наркомнаце) также различаются русины и украинцы 45. Принципиальное разрешение национально-территориальных вопросов советское руководство по-прежнему видело в самоопределении населения.
Весьма важным этапом для национально-политического развития Восточной Галиции было возникновение в начале 1918 г. коммунистических организаций в крае с их ориентацией на коммунистическое движение в России. Традиционный социальный радикализм галицийского украинофильства создавал благоприятную почву для становления прокоммунистического движения в крае, придавая ему соответствующий национальный оттенок. В феврале 1919 г. оформилась единая Коммунистическая партия Восточной Галиции (КПВГ), которая установила связи с коммунистами России. В документах КПВГ русины обозначаются австрийским термином «рутены» и, по сути, отождествляются с украинцами, то есть принимается австро-германский взгляд на национальную атрибуцию коренного населения края. Руководство КПВГ считало необходимым отказаться от национальной идентификации настоящего и будущего края. Оно ратовало за независимую Восточную Галицию с целью использовать ее как для революционизирования всей Галиции, так и для создания просоветского фронта с Польшей, Румынией, Венгрией. При этом идеи украинофильства не противоречили перспективам советского социалистического строительства не только в крае, но и в регионе. Москвофильство
103
же с его общерусскими идеями и умеренными социально-политическими устремлениями становилось враждебной силой. Как показал ход дальнейших событий, в Москве и в Киеве полностью солидаризировались с предложенной трактовкой национально-политического самоопределения Восточной Галиции.
В марте 1919 г. было принято решение КП(б)У (образована в июле 1918 г.) об усилении своего влияния в Восточной Галиции. В апреле 1919 г. в Киеве было создано Галбюро при ЦК КП(б)У, а 1 июня 1919 г. — Комитет коммунистической партии Восточной Галиции и Буковины. 28 октября 1919 г. Оргбюро ЦК КП(б)У образовало Оргбюро КПВГ и Буковины (в феврале 1920 г. Галбюро было создано и при ЦК РКП(б)).
С началом летней польско-советской военной кампании 1920 г. руководство Советской Украины в Обращении к рабочим и крестьянам Украины называет Галицию частью национальной украинской территории, населенной украинским крестьянством 46. В связи с продвижением советских войск к Галиции Галоргком обратился 10 июня в ЦК РКП(б) с просьбой учитывать при решении всех вопросов, которые касаются Восточной Галиции (экономические, территориальные, политические, национальные, галицкой армии), его мнение 47, поскольку советское руководство и в Москве, и в Киеве недостаточно хорошо представляло себе особенности местных условий в Галиции. 20 июня Галоргком направил докладную записку ЦК РКП(б) о положении в Восточной Галиции. В ней сообщалось о развале украинских социал-демократической и радикальной партий в Галиции, «левые крылья которых стали явно на стороне коммунистов (представители левого крыла ЦК радикальной партии вошли в коммунистическую партию, то же сделала часть ЦК социал-демократов, а с ними и пролетарские массы)». Констатируется, что в ходе войны 1918—1919 гг. галичане убедились, что Галиция не может существовать как самостоятельное государство. «Тяготение Галиции к восточноевропейской федерации Советов определяется в меньшей мере историческими и этнографическими причинами, чем насущной экономической необходимостью». Из документа ясно, что в стремлении населения Галиции к единству с советскими республиками определяющей была отнюдь не украинская национальная идея.
22 июля 1920 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) рассматривался вопрос о Восточной Галиции в связи с продвижением к границам Галиции советских войск. Советское руководство не связывало вхождение советских войск в Галицию с решением собственно национальных задач. Но, отказавшись, в принципе, от патронажа какой-либо национальной идеи, оно рассматривало коренное население края как украинцев (то есть часть единой украинской общности от Дона до Карпат, реализуя, таким образом, национальные лозунги украинцев и отечественных, и зарубежных, но с целью укрепления позиций победившего нового социального строя), намеревалось использовать занятие края для решения конкретных задач советизации, рассчитывая на поддержку галицких украинских коммунистов. 8 июля был образован Ревком Восточной Галиции, а 18 июля вслед за красными войсками он вошел в Галицию и 26 июля обосновался в Тарнополе, который и стал местом пребывания комитета. Третий раз за 7 лет в Галицию входили войска со стороны России.
1 августа в занятом Тарнополе Галревком в своей Декларации провозгласил государственную независимость Восточной Галиции и предложил правительствам советских республик и всех других государств установить с ней дипломатические отношения. Выражалась полная солидарность с правительствами РСФСР и УССР, ожидалась их поддержка в создании Галицкой Социалистической Советской Республики. Обращает на себя внимание, что в Декларации население характеризуется как «галичане», нет ни одного упоминания об их украинском наименовании. Даже Петлюра характеризуется как «представитель приднепровской мелкой буржуазии», галицкие украинцы (украинофилы) — сторонники ЗУНР — «галицкие социал-патриоты, мелко
104
буржуазные национал-шовинисты, карьеристы», галицкая (а не украинская) армия и так далее 48. На территории Восточной Галиции возникли также Войковская советская республика 49 и Лемковская Республика.
Осторожность советского руководства в национальном вопросе объясняется, с одной стороны, стремлением привлечь на свою сторону украинские политические круги, с другой, — намерением учитывать традиционное русофильство большинства коренного населения. Отсюда политика «нейтрализации» национального вопроса в Галиции и его подмена социально-классовыми рассуждениями.
Почти во всех своих документах Галревком отказался от наименования «украинский» и «восточногалицийский». Заявления же галицких революционных органов этого периода свидетельствуют, что занятие Восточной Галиции для советского руководства не самоцель, а лишь часть планов наступления на запад, чтобы водрузить «красное победное знамя во Львове, Перемышле, Кракове».
В документах советских военных властей прослеживается преемственность политики русской армии 1914—1917 гг. по отношению к населению края (оказание помощи и благожелательное отношение к населению), но уже не на национальной, а на классовой идеологической основе, преследуя цель не объединения русских земель, а интернационального единства самоопределяющихся территорий победившей революции. В документах подчеркивается, что Галичина — это не Украина. «Галичина — страна, которая должна принадлежать галицийским рабочим и крестьянам, как Украина — украинским, Белоруссия — белорусским, Литва — литовским рабочим и крестьянам».
Советское руководство стремилось привлечь на свою сторону украинские политические и военные силы, в том числе украинских «сичевых стрельцов», «казаков» как галицких, так и петлюровских. Здесь речь шла уже об Украине и украинцах. Польские оккупационные власти свидетельствовали в августе, что «украинская пресса считает своевременным со всей решительностью требовать присоединения Восточной Малопольши (Восточной Галиции. — В. С.) аж по Сан, до комплекса украинских земель». Вся украинская интеллигенция настроена антипольски и готова к сотрудничеству с любыми врагами малоземельных и безземельных крестьян, в том числе, как они считали, с большевиками 50.
Отношение к новым властям масс крестьянского и городского населения края было иным. По данным Галревкома и партийных органов коммунистов края за август-сентябрь 1920 г. «селянство на селе, как и... рабочие в городе (Тарнополь), относятся к Советской власти очень сочувственно» 51. Многие из них откликнулись на призыв новых властей вступать добровольцами в красную армию. Была сформирована Красная Украинская Галицкая Армия (КУГА) во главе с В.И. Порайко и другими. Затонский писал в своих письмах в Наркомат РСФСР в августе, что крестьяне все за воссоединение с советской Украиной или настаивают на тесном союзе с Российской советской республикой. Из них никто не интересуется вопросами самостоятельности Восточной Галиции, считая, что она просто присоединится к советским республикам. В период польско-советских переговоров о мире Галревком отправил туда своего представителя М. Барана, чтобы «добиваться признания независимости от панской Польши ГССР» и вывода польских войск с ее территории 52.
Советское руководство в переговорах с Польшей отстаивало право на самоопределение Восточной Галиции и после ее оставления Красной армией, настаивая на признании Польшей независимости Восточной Галиции. Однако мирный договор между РСФСР и УССР с одной стороны и Польшей с другой, заключенный в Риге 18 марта 1921 г., оставлял Восточную Галицию за пределами советской территории, причем Россия и Украина отказались от всяких прав и притязаний на земли к западу от установленной границы 53.
105
Между тем, отказ советского руководства от притязаний на Восточную Галицию еще не означал незаинтересованности Москвы в расширении своего социально-политического влияния на запад от советско-польской границы. По решению советских и польских коммунистов с 1921 г. КПВГ признается частью компартии Польши. На международной арене советское руководство стремилось использовать противоречия между западными державами для рассмотрения восточногалицийского вопроса в свою пользу, утверждая, что принцип уважения статус-кво в отношении границ не должен рассматриваться как равнозначащий признанию этого статус-кво 54. Правительства РСФСР и УССР неоднократно выступали против решения вопроса о территориальном статусе Восточной Галиции без опроса населения края. Однако решением Совета послов стран Антанты от 15 марта 1923 г. была признана в качестве советско-польской границы линия, установленная «по соглашению между обоими государствами и под их ответственность» 55. Свой протест против этого решения выразила советская сторона, отрицая за державами Антанты «право распоряжаться чужими территориями и судьбой народов» 56. Выразила свой протест и украинская делегация польского сейма, заявив, что «это признание является преступлением против живого тела украинского народа» 57. Советские политики в начале 1920-х годов предлагали западным партнерам (в обращении в их МИДы) начать «политику пересмотра государственных границ на этнографической основе с применением плебисцита во всех случаях, когда это окажется необходимым» 58.
Примечания
1.	Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 135, оп. 474, 1863—1917. Особый политический отдел, д. 156/89, л. 1—3.
2.	Там же, д. 152/118, л. 5—16; д. 156/89, л. 4; КАЗАНСКИЙ П. Современное положение Червоной Руси. Одесса. 1914.
3.	ГРУШЕВСКИЙ М. К польско-украинским отношениям в Галиции. 1—IV. Киев. 1905, с. 7-8.
4.	Галичина, Буковина, Угорская Русь. М. 1915, с. 1—28.
5.	МАКАРЧУК С.А. Этносоциальное развитие и национальные отношения на западно-украинских землях в период империализма. Львов. 1983; СЕМА В.П. Трудящиеся Восточной Галиции в борьбе за власть Советов (февраль 1917 — сентябрь 1920). Киев. 1984.; ЛИТВИН Н.Р. Борьба за установление власти Советов в Восточной Галиции (ноябрь 1918 — сентябрь 1920). Одесса. 1985; СУХЫЙ А.К. Влияние российского революционного движения на общественно-политическую жизнь Восточной Галиции (1900—1914 гг.). Львов. 1985.
6.	АВПРИ, ф. 135, оп. 474, д. 155/117, л. 9-13.
7.	Там же, д. 156/89, л. 1—3.
8.	Там же, д. 159/21, л. 5—9.
9.	Там же, л. 291, 292.
10.	Там же, д. 178/39, л. 1.
11.	Там же, д. 152/118, л. 156.
12.	Там же, д. 159/21, л. 291.
13.	Галиция. Временный военный генерал-губернатор. Отчет временного военного генерал губернатора Галиции по управлению краем за время с 1-го сентября 1914 года по 1-е июля 1915 года. Киев. 1916, с. 3.
14.	УЛАНОВ В.Я. Галиция в ее прошлом и настоящем. М. 1914; ЗУБКОВСКИЙ В. Галиция, краткий обзор географии, истории и экономической жизни страны. Харьков. 1914, с. 12.
15.	Галиция. Отчет.., с. 3.
16.	Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов царского и временного правительств 1878—1917 гг. Серия 111, т. 6, ч. 1, М.-Л. 1935, с. 248.
17.	АВПРИ, ф. 135, оп. 474, д. 190/21, л. 12-14.
18.	Там же, д. 159/21, л. 33.
19.	Там же, л. 67.
20.	Галиция. Отчет, с. 4.
21.	Галиция. Отчет. Приложение № 1, с. 66.
22.	Галиция. Отчет. Приложение № 6, с. 8.
23.	АВПРИ, ф. 135, оп. 474, д. 159/21, л. 124-125, 127-128.
106
24.	Там же, л. 122.
25.	Там же, л. 121-122, 157.
26.	Галиция. Отчет. Приложение № 6, с. 8.
27.	АВПРИ, ф. 135, оп. 474, д. 159/21, л. 287.
28.	Там же, л. 288; д. 152/118, л. 130.
29.	Там же, д. 159/21, л. 289—294.
30.	Там же, л. 295, 296, 297.
31.	Там же, д. 429, л. 5.
32.	Там же, л. 1—2.
33.	Там же, л. 3.
34.	Там же, д. 427, л. 6; д. 198/32, л. 1.
35.	Там же, д. 190/21, л. 7.
36.	Там же, д. 152/118, л. 140-141.
37.	Большая Советская Энциклопедия (БСЭ), т. 26, М. 1933, с. 223; Пщ прапором Жовтня. Вплив Велико! Жовтнево! Сощалютично! революци на пщнесення револющйного руху в Захщно! УкраТнГ Док. i м-лы. Льв1в. 1957, с. 113.
38.	БСЭ, т. 26. М. 1933, с. 223.
39.	Paryi'ska konferencja pokojowa. Sprawy polskie na konferencji pokojewej w Paryi'u w 1919 roku. Warszawa. 1965—1968, t. 2, s. 160; т. 1, s. 164; t. 2, s. 339—362.
40.	Там же, т. 2, s. 342, 240, 244, 342.
41.	НИКОЛСОН P. Как делался мир в 1919 г. М. 1945, с. 126.
42.	Sladek Z. Walenta J. Sprawy Ukrainskie w czechoslowackiej politice wschodniej w latach 1918— 1922. Z dzieyw stosunkyw polsko-radzieckich. Dok. i mat.-ly Cz. III. Warszawa. 1968, s. 148.
43.	Paryi'ska konferencja... Sprawy polskie,.. t. 2, s. 222.
44.	Deruga A. Polityka wshodnia Polski wobec ziem Litwy, Biaiorusi i Ukrainy (1918—1919). Warszawa. 1969, s. 252, 299, 241.
45.	Архив внешней политики РФ (АВП РФ), ф. 122, оп. 2, пап. 3, д. 13, л. 58—62.
46.	Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. III. М. 1965, с. 38.
47.	Пщ прапором.., с. 327—332.
48.	Документы и материалы.., т. III, с. 240—241.
49.	СЕМА В.П. Ук. соч, с. 21.
50.	Пщ прапором, с. 349—350, 336, 353, 281, 282.
51.	Там же, с. 565.
52.	СЕМА В.П. Трудящиеся Восточной Галиции в борьбе за власть Советов (февраль 1917 — сентябрь 1920). Киев. 1984, с. 16, 22—23; Пщ прапором, с. 609—610.
53.	Акты советской дипломатии. М. 1928, с. 62, 102.
54.	Документы внешней политики СССР (ДВП СССР). Т. V. М. 1961, с. 401.
55.	Акты дипломатии иностранных государств. М. 1929, с. 195.
56.	ДВП СССР. Т. VI. М. 1962, с. 241-242.
57.	ШТЕЙН Б.Е. Русский вопрос на парижской мирной конференции (1919—1920). М. 1949, с. 200.
58.	ДВП СССР. Т. VII. М.1963, с. 197-198.
ИСТОРИКИ О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ
Дневники академика М.В. Нечкиной
1956 год 1
Институт истории АН СССР
Новейший учебник — «История СССР», том 1. Корректура (всего учебника). Провела! Окончила в октябре.
Доклад на координационной сессии академий союзных республик (исследовательский) «Земля и Воля» 1860-х гг. (По новым материалам)». Прочла 6 декабря 2.
Доклад на координационном совещании академий союзных республик «Состояние изучения истории исторической науки в СССР». Предложила и написала тезисы резолюции, к[ото]рые затем (в тот же день и были приняты). 7 декабря 3.
Отзыв на работу С.Б. Паиной «Вольное общество учреждения училищ взаимного обучения», 1955, 103 стр. Документы 209 стр. 103+290=312 стр. Для «Исторических записок». Написала отзыв на Н[иколиной] горе 12 марта. Курьера нет, очевидно, сдам, когда в пятницу пойду на сектор. Отдала Авреху 4 лично.
Отзыв о работе Гали Ионовой «Воскресные школы в годы революционной ситуации (1859—61 гг.)», объем 73 стр. для «Исторических записок». Рукопись отзыва — 4’/2 стр. Закончила 10 января. Сдаю 10 января.
Сб[орник] в честь Е.В. Тарле 5. Отзыв о статье В.Е. Невлера «Н.А. Добролюбов и борьба за воссоединение Италии», 22 стр. Написала 17 мая (сдаю завтра Альтману). Отзыв на 1 стр. (2 рукописных).
Отзыв о статье В.А. Федорова «Солдатское движение накануне восстания декабристов (1820—1825 гг.)» для сб[орника] памяти Евг.В. Тарле, 26 стр. Отзыв на 2 стр. Написала 27 марта. Сдаю Альтману 30 марта.
Для «Исторических записок». Отзыв о статье В. Вержбицкого «Отклики на восстание декабристов в русской армии», 80 стр. Отзыв кончила 16 мая. Отзыв на 11 рукописных] страницах]. 18 мая в пятницу отдала в редакцию.
Для «Исторических записок». Отзыв о статье Русудана Сакварелидзе «К вопросу о существовании Кавказского тайного общества», 20 стр. Получена в первых числах октября. Прочла 9 октября. Пишу отзыв. Сдала отзыв в ноябре.
В редакцию «Исторических записок». Ответ на возражение П.Г. Рындзюнского на мою статью «Кто автор «Записок» Горбачевского» 6. 3 апреля передала (перепечатанный на даче Габриэль Генриховны) мой ответ П.Г. Рындзюнскому под заглавием] «К характеристике мировоззрения декабристов Борисовых» на 9 страницах] 7.
Написать заметку (200 строк) в «Литературную газету» о новом журнале «История СССР». Написала (неск[ольким] более 5 стр[аниц]). Сдала, послала пакет 22 декабря, Суббота 8.
Отзыв о работе «Научная и изобретательская деятельность моряка-декабриста Н.А. Бестужева (из Главного] штаба военно-морс[кого] флота)». 29 стр. (Поручение Сидорова). Написала, сдала 8 октября в сектор.
Продолжение. Начало см.: Вопросы истории, 2004, №№ 10—12, 2005, №№ 1—3,5—8.
108
Отзыв на У1 Том «Всемирной истории», 660 стр. Срок — ок[оло] 23 января? Выступала 13 февраля на обсуждении тома (в качестве докладчика 9, 2-й докладчик Застенкер *°), подробный] отзыв.
Отзыв на собрание сочинений Валиханова и вступительную] статью Айдаровой. Написала еще в нач[але] года, кажется, в февр[але]? Есть текст ll.
Обсуждение глав С.С. Дмитриева о культуре для II т[ома] новейшего вузовского учебника 12: русская национальная культура и культура народов России во 2 пол. 19 в., 90 стр.; русская национальная культура и культура народов России (в эпоху империализма), 74 стр. К пятнице 23 марта. 23 марта приняла участие в обсуждении. Есть стенограмма.
Прочла доклад Авреха А.Я. о крахе столыпинского бонапартизма и дала отзыв (письменно]). 21 декабря был доклад.
«Вопр[осы] ист[ории]». Работа Venturi о братьях Поджио. Рецензия Venturi F. II moto decabrista е i fratelli Poggio. Torino. Закончила. В конце декабря (точно: в понедельник 24 декабря) отослала [рецензию] в ред[акцию] «Вопросов истории» |3.
Отзыв на реферат аспиранта Кизельштейна 14 «Петр Яковлевич] Чаадаев - критик николаевской реакции», 20 стр. Экзамен проходил 9 марта. Отзыв написала 22 марта (ранее сообщила устно).
Руководство докторантом Смирновым А.Ф. 15
Отзыв о работе Авреха А.Я. — доклад в секторе 21 декабря «III Дума и вопрос о крахе столыпинского бонапартизма», 225 стр. Отзыв 3 страницы] рукописных.
Работа над редактированием] II т[ома] «Истории исторической] науки». Сентябрь — статья Алпатова 16 (чтение, письм[енные] замечания], обсуждение).
Выправила и дописала текст К.В. Сивкова о холере 1830—31 гг. для Франции (College de France) 17. Сдала в сентябре. Поручение Л. Иванова |8.
Корректура новейшего учебника «История СССР», т[ом] 1. Читаю всю корректуру с начала до конца. На 5 октября сдала 26 печатных] лист[ов] 19.
Организовать отсылку статей о Латвии, Литве, Эстонии (просмотреть их, написать письма). Передала директорам институтов 1 февраля на заседании Отделения (отчетном): Маамяги — Эстония, Страдзиню — Латвия, Жюгжде — Литва.
Дать отзыв о главе Станиславской, посв[ященной] народнической историографии. Дала отзыв к заседанию] 13 января (написала 12 января).
Дать отзыв о статье Станиславской о Костомарове для II тома «Истории исторической науки». Дала подробный] письменный] отзыв (заседание 17 февраля) на заседании комиссии истории исторической науки.
Отчет о работе члена-корреспондента за 1955 г. Не позже 10 января 1956 г. Сдала в перепечатку 6 января. Получила, проверила и сдала в Отделение 9 января.
Академия педагогических наук
Провела в январе (?) собрание исторической] комиссии при президиуме (есть протокол Лейбенгруба).
Содоклад (оппонирующий) докладу П.С. Лейбенгруба о плане коллективного труда «Методика преподавания истории в средней школе». 12 декабря в АПН совместное заседание исторической комиссии при Президиуме АПН и сектора по истории ИМО.
Работа в комиссии по истории при Президиуме АПН (председательство). В сентябре заседание с Маркушевичем — организационно-плановое, но не дало, в сущности, ничего (несколько раз выступала, но...).
Была в ИМО 28 марта, 10 ч. утра, на расширенном] заседании сектора методики истории с докладом Стражева. Выступала. Масса народа — разговор с В.Вл. Сказ-киной 20 о воскреш[ении] социологизма.
Отзывы на работы исторического сектора ИМО, срок 25 декабря. Заседание президиума — 9 января.
Отзыв о работе А.Т. Кинкулькина 21 «Материалы к исследованию темы «Роль народных масс в трех русских революциях»». Дала отзыв 1 января 1957 г.
Отзыв о работе В.И. Мазуренко «Уроки по конституции СССР в Х-ых классах средней школы», 230 стр. Дала отзыв на 5 стр., 1 января 1957 г.
Отзыв о работе А.Т. Кинкулькина и П.С. Лейбенгруба «Некоторые вопросы преподавания истории в школе (в св[ете] XX съезда — о культе личн[ости], роли нар[одных] масс и пр.)», 151 стр. Написала (4 стр.) отзыв 1 января 1957 г.
Редактирование списка литературы для кандидатского минимума по истории СССР. Сдала в сентябре 1956 г. Додоновой.
Написать статью об очередных задачах преподавания истории для ж[урнала] «Народное образование». Написала! Сдала в ред[акцию], кажется, в октябре? 22
Работа по руководству аспирантом Голяковым А.В. Сентябрь 1956 г., прочла и дала письменные] замечания] на его статью на основе диссертации «К вопросу о
109
преподавании] роли народных масс в истории». Чтение диссертации аспиранта А.В. Голякова о роли народных масс. Главу III мучительно прочла. Ужасн[ый] м[атериа]л. Написала 2 стр. замечаний на отдельных] листах (нет теоретического понимания вопроса! Пробелы высшего образования!). Бездна труда моего — и все зря! (почти зря). Кончила читать III гл[аву] 4-го апреля (читала неск[олько] дней!)23.
Дать отзыв о диссертационных материалах Закотновой Любови Иван [овны] (Омск), желающей стать заочной аспиранткой АПН. Тема диссертации — «Формирование понятия о роли народных масс как творца истории». Дала отзыв-согласие 22 декабря 24.
Академия общественных наук
Аспиранты: Шелудько Ст[епан] А[вксентьевич], Ольшанский П.Н. 25
Читать дальше первые варианты глав Ольшанского «Декабристы и Польша»). Прочла, сентябрь — октябрь. Случайная запись — таких масса!
«Русская Правда» Пестеля
Подготовка к изданию. Работа над предисловием. Концентрация и чтение всего материала сопроводительного] комментария для уяснения своих спорных вопросов. 23 апреля сдала текст предисловия (133 стр.). 24 апреля у меня дома было заседание (Логинова, Кузюков, Фавстов 26, я).
«Прокламации 1850—1860 гг.». Сборник документов
В декабре 1955 г. провела беседы с каждым из участников. 1-5 января читала м[атериа]л Черняка, разверстывала по исполнителям и т.п. 5 января написала инструкцию «Объем работы» для исполнителей.
Varia
Просмотр диссертации В.В. Сельчук (Лен[инская] б[иблиоте]ка) «Рабочий вопрос в России в русской публицистике 60-х гг. 19 в.». Просмотрела. Устно консультировала автора 13 декабря, 10 ч. утра 27.
Предисловие к «Ледяному дому» Лажечникова. Плановые — 5 дней. Желательно кончить к 11 января и дать в перепечатку. Кончила 18 января, сдала 20 января.
Нечкина М.В., член редколлегии «История СССР», том 1, с древн[ейших] времен до 1861 г., первобытнообщинный и рабовладельческий строй, период феодализма. М. Господитиздат, 1956. Нечкина — автор: глава 26 «Священный союз. Аракчеевщина]. Массовое] дв[ижение]», глава 27 «Дв[ижение] дек[абристов]», глава 30 «Идейн[ая] борьба 30-40 гг. 19 в. возникновение] рев[олюционно]-дем[ократи-ческой] идеол[огии]».
Нечкина М.В. «Еще раз о датировке конспиративных документов Огарева из «Пражской коллекции». Ответ Ш.М. Левину 28». «Литературное наследство», [1956], том 63, стр. 872—879.
1957 год
1 января. Встречали Новый год на Николиной горе. Днем работала над статьей «Земля и Воля». Гуляли.
2января. Осталась на Николиной горе. Очень много работала над статьей, написала почти 30 страниц. По телевизору слушала Ива Монтана.
3 января. 3 ч. Отчет у Иванова (была). (Отчет за 1956 год).
4 января. 1 ч. дня. Консультация в АОНе. (Шелудько) 29. 2 ч. дня. Президиум Правления Общества по распространению знаний. 3 ч. дня. Сектор института. Производственное совещание. Доклад Иванова.
5 января. С 10 утра — Педагогические чтения в 315 школе. День реабилитации Якова Аркадьевича 30. (Позвонили из прокуратуры).
7января. Позвонили из прокуратуры о том, что реабилитирован Яков Аркадьевич.
8 января. 10—12 ч. АОН. Лекция о буржуазной историографии 19 в. 1 ч. дня. Поликлиника, ионизация. 17 ч. Ученый совет Института истории. Доклад Сидорова, отчет за 1956 г. и о работе над «Всемирной историей» 31. 8.30 — Тамара Михайловна.
9января. 10 ч. утра. ИМО, сектор методики. 13—15 ч. АОН. Консультация. Консультация отменилась, т.к. не прочла Ольшанского 32. Весь день была дома, не выходила, лежала — страшный звон в голове.
10	января. 10-12 ч. АОН. Лекция (продолжение). 1 ч. Поликлиника, ионизация. Читать Ольшанского. Подготовка к научной конференции?
11	января. 12 ч. История исторической науки. Рассмотрение статей о Грузии, Азербайджане и Востоке. 3 ч. дня. Научная конференция, сектор Института истории. 9 ч. Тамара Михайловна.
14	января. Осталась на Николиной горе и невероятно работала над статьей о «Земле и Воле».
ПО
15января. 10—12 ч. ДОН. Лекция по историографии (демократы). 1 ч. Поликлиника, ионизация. Отчеты по обеим академиям. Докладная записка о «Колоколе». Читать Ольшанского.
16	января. 10 ч. утра. Президиум АПН. 2 ч. Обсуждение Ольшанского. Справиться, готовы ли туфли.
17	января. 10—12 ч. ДОН. Лекция по историографии (демократы — продолжение). Зайти к Рае? 33
18	января. 11 ч. АПН. Совещание о перспективном плане. 5 ч. Отделение исторических наук. Отчетный доклад М. Тихомирова.
19	января. Продолжение отчетного доклада Отделения исторических наук. 1 ч. поликлиника, ионизация. Утром ходили вместе в Верховный суд, получили реабилитационный документ Якова Аркадьевича. Из суда — к нотариусу, сняли 10 копий. Послали заявление в ЦК о посмертном восстановлении в партии 34.
21	января. Утром на Николиной горе послали реабилитационный документ Якова Панферову 35, в городе — Минцу. Сдала в журнал «История СССР» статью о «Земле и Воле 1860-х гг.» 36. 4 ч. Институт истории, сектор. Продолжение обсуждения вопроса о национальном движении. Конференция (Пясковский). Была, выступала.
22	января. Позвонить Инне Владимировне Гирченко 37. 1 ч.
Поликлиника, ионизация. 2 ч. Общество по распространению знаний, президиум. 3 ч. Консультация Станиславской. 8.30. Массаж.
23	января. 10.30. Зильберштейн 38. Созвониться с Архивом о картах. 1—3 ч. Консультация АОН.
24	января. 1 ч. Поликлиника, ионизация. Текст замечаний на статью о Щапове.
25	января. 13 ч. Оргкомитет по Всесоюзному совещанию историков (не пойду). 1 ч. Алпатов. 2 ч. Станиславская. 3 ч. Дубровский. 17 ч. Московская секция Общества по распространению знаний, отчетный доклад Лебедева. Была, выбрана в секцию.
26	января. Уехала на Николину гору.
28	января. Получила отпуск до 8 февраля.
30	января. Получила ужасную телеграмму о выдвижении на выборы 39.
31	января. Думала!
1 февраля. Поехала в город в связи с телеграммой. 3 ч. Первое избирательное собрание (на котором я не присутствовала). Уехала на Николину гору.
6	февраля. 7.30. Встреча с избирателями.
8	февраля. На Николиной горе. Юбилей Струмилина 40 (послала телеграмму). Заседание редколлегии.
9	февраля. Ездила в Москву. (Хотели с Додом сдать его работы на выборы, но отложили)4|. Передала 2 фото в райисполком.
11	февраля. 10 ч. Выехала с Николиной горы. Была в институте. Куча мелких дел. Отправила Доды труды в АПН на предмет выборов.
13	февраля. 1—3 ч. АОН. Консультация. 7 ч. Юля Герасимова. Читать текст Смирнова для завтрашнего заседания.
14	февраля. 12 ч. Комиссия истории исторической науки 42.
15	февраля. 11 ч. ИМО. Ученый совет. Рассмотрение труда по методике (план)43. 2 ч. Институт. Мари[я] Юр[ьевна] Барановская, консультация 44. 3 ч. Институт, сектор, доклад Арутюнова.
16	февраля. На Николиной горе. Основное по докладу.
18	февраля. 11 ч. АПН. Совещание у Каирова о перспективном плане образования45.
19	февраля. 6.30. Доклад Ефимова 46 в Бюро Отделения исторических наук.
21	февраля. 4 ч. Юбилей Панкратовой 47.
22	февраля. Годичное собрание АН СССР 48.
23	февраля. Годичное собрание АН СССР.
25	февраля. День Милкиного рождения!
10 апреля. Додкино рождение!
1958 год
Академия педагогических наук
Руководила собранием Комиссии по историческому образованию при Президиуме АПН и сектора методики истории ИМО — о содержании, программе и объяснительной записке к ней — по новейшей истории. 12 февраля, днем и 2-е заседание вечером, вводное и заключительное слова.
[Нечкина М.В.]. Статья в «Учительской газете» «За активные методы обучения и воспитания». [20.XI. 1958].
111
Подписала «Содержание образования». 1 апреля.
ИМО, 8-летняя школа, планы, программа. Масса заседаний (28 апреля, Мельников и др.), с Кинкулькиным переговоры и др.
Выступление (не очень удачное!) в ЦК на совещании министра просвещения — о преподавании национальной] истории 49.
Доклад на собрании гуманитарного тома «Детской энциклопедии» «О структуре исторического тома («Из истории прошлого человечества») «Детской энциклопедии». Прочла доклад (очень хорошо получилось) 20 мая (в кабинете Маркушевича — уже как замминистра!).
Много бесед с Женей Бродской (Кореневой) об историческом томе «Д[етской] Энциклопедии]» (Женю, наконец, приняли на работу). Организация тома! Звонки историкам и т.д. Особенно с мая.
«Детская энциклопедия» — пересмотр моего старого перечня статей, отбор, добавления. Пересмотрела! Наметила план. 22 июля имела свидание с Женей и условилась о дальнейшей проверке плана через педагогов. Очередное: переговорить с Кинкулькиным.
Прочесть «Введение» в диссертации Закотновой и главу II (на даче). Главу II прочла, отдала Закотновой в августе, подробный разговор.
Отзыв о работах П.С. Лейбенгруба — выдвинут на премию. Дала (конец года)50.
Не для отчета: 23 июля Родионов прислал на Николину гору текст воззвания к педагогам всего мира по поводу войны и событий на Ближнем Востоке. Работала над текстом воззвания. Около 3 ч. приехала машина из АПН и увезла текст.
Хлопоты (увы!) о Голякове, консультации с ним и др.
Московский государственный университет
17 января большая консультация Журавлева (третья?) (проспект диссертации, список источников], список лит[ерату]ры).
Академия общественных наук
Как всегда — работа по АОН зарегистрирована] в основном в тетрадях АОН. Здесь случайные карточки.
Провела кафедру (2-й раз) 10 декабря.
Отзыв о статье О.Д. Соколова для ж[урнала] «История СССР». Дала 17 ноября.
Назначена руководителем кафедры истории СССР (осень) 51.
Подготовка новой лекции «Об очередных вопросах изучения капитализма». Подготовила. Прочла 15 сентября.
Прочесть статью О.Д. Соколова — 80 стр[аниц]. Прочла 9 сентября, 10 сентября провела консультацию.
Прочесть III главу Соколова (находится на даче) (уже сброшюрована к 1 сентября?). Прочла. 3 сентября была консультация.
Сложная корректура сб[орника] «Ученых записок» моих учеников. (Теперь название «Из истории русского революционного движения»). Провела корректуру в феврале.
Отзыв о ст[атье] О.Д. Соколова «Революционная пропаганда на ж.д. в 1870 г.», 28 стр[аниц]. Рукопись для сборн[ика] «Ученых записок» АОН. Переиначиваю: для ж[урнала] «История СССР». Дала отзыв и отослала 12 февраля.
Отзыв о рукописи Л. Медведе кой «К вопросу об отношении декабриста Сергея Муравьева-Апостола к революционному] дв[ижению] на Западе», 57 стр[аниц]. Поступила — февраль. Написала отзыв в марте и отослала ей.
Для БСЭ — декабристы. Написала в марте. «3[емля] и В[оля]», написала 12 января. Сдала.
Рецензия на 67-й том «Литературного наследства». Написала рецензию] 7 февраля. Сдаю рецензию завтра (Даша отдаст).
Рецензия на [В.Р]. Лейкину-Свирскую — для О[щест]ва распространения] знаний. 14 января отправила в О[бщест]во (последняя статья годится для сб[орника] группы).
Ответить хотя бы на часть приветственных] телеграмм, поздравляющих с избранием в академики 52. Отвечала несколько дней, особенно 7—8 июля, но не могла осилить и четверти. Не знаю, как быть.
Вышел в свет под моею редакцией сб[орник] АОН (сб[орник] статей моих учеников (за исключением Климова!) — все мои) «Из истории революционного движения в России в 19 — начале 20 вв.». М. 1958. 268 стр.
Хрестоматия
Хрестоматия по истории СССР (совместно с Дмитриевым 53 и [Э.С.] Виленской). 15 мая сдала состав тома — перечень документов (без Виленской). Переговоры с Дмитриевым (14 мая был у меня и др.).
112
Хрестоматия! Выделить материал для работы Виленской. 4 сентября. Выделила! Провела 2 консультации с Виленской в сентябре (последняя 10 сентября).
Отчет по Академии наук СССР
Подготовлено к печати. «Русская Правда» П.И. Пестеля 54. Сдала предисловие (133 стр.) 23 апреля 1956 г., в июле 1957 отослала предпоследнюю корректуру. Сдала последнюю корректуру в августе 1957 г. 1958, июль — реально вышла в свет! Вышла в свет! В нач[але] июля 1958 г. уже всем рассылала экземпляры! 55
1-я пол [овина] года — еще идет корректура «Русской Правды» Пестеля (звонки, почему стоит, хлопочу, чтобы сдвинуть в ОГИЗ и пр.).
Последние — оч[ень] сложные корректуры «Русской Правды» Пестеля. Проходят в феврале. Целое утро 18 февраля просидела над корректурой с заместителем [Вальяна] — Евг. Конст. Бернштейн. 20 февраля дикая история с тит[ульным] листом «Р[усской] Пр[авды]». Думаю, что в основе — сговор Кузюкова с Фавстовым! Наконец, все успокоилось — Кузюкова сняли с тит[ульного] листа. Логинова заняла позицию, что она «ничего не знала» и впервые увидела имя Кузюкова вот сию минуту! Куча звонков, часовой — бессмысленный — разговор с Логиновой и т.д. 56
[Нечкина М.В.]. Статья в журнале «Вопросы истории» «О «восходящей» и «нисходящей» стадиях феодальной формации. (К постановке вопроса)», «Вопросы истории», 1958, № 7, стр. 86—108.
[Нечкина М.В.]. Статья «За активные методы обучения и воспитания», статья для «Учительской газеты». Опубликована в «Учительской газете», 1958, № 138 (4419).
Сб[орник] статей памяти А.М. Панкратовой. Ответственное] редактирование. Хлопоты по сб[орнику] статей памяти Панкратовой (его снимали с плана, опять вводили, опять снимали и т.д.). Редактирование сборника! 57
«Развитие демократического мировоззрения А.П. Щапова в годы революционной ситуации», «Литературное наследство», 67 т[ом]. Печатается. Корректура была в конце 1958 г. 58
Подготовлена к обсуждению и выложена для просмотра рукопись II тома «Очерков по истории исторической науки в СССР».
Статья «Некоторые основные вопросы советской историографии». Статья для «Вестника АН СССР». В осн [овном] готова. Читаю на Ученом совете.
Вне плана! Подготовка к печати статьи «О «восходящей» и «нисходящей» стадии феодальной формации 59. Желательно закончить к 18 января. Фактически: 15 апреля вместе с [И.В.] Созиным работала (дома), снимая «?» редакционного] чтения «Вопросов истории». Сдала же на предыдущей] неделе. (В ночь на 16-е сильно заболела каким-то отравлением). Нет, нет! Ошибка: перепечатали в редакции «Вопросов истории» (за мой счет). Очень быстро, чуть ли не в один день числа 11 или 12-го? Я взяла перечитывать и быстро вернула. След[овательно], я окончательную] работу над статьей] провела, вероятно, ок[оло] 8—10 апреля?
Подгбтовлена к печати рукопись «Общественное движение в России до реформы 1861 г.», переведена на французский] язык. Прочитана как доклад в Париже 60. Печатается во Франции в периодическом] изд[ании] «Cahiers du monde russe et sovietique».
Подготовлена лекция для Брюссельской] выставки «Гуманистические традиции русской национальной культуры», август. Лекция на русском яз[ыке] (текст сдан в августе), переводы отредактированы на русском, английском, немецком языках 6|.
Доклады
Тезисы моего доклада «Некоторые основные вопросы истории советской исторической науки (советской историографии)» (Предмет изучения. Предпосылки. Генезис. Периодизация. Основная проблематика). Ноябрь — пишу тезисы. Начала во второй пол [овине] ноября. Кончила в конце марта. Доклад состоялся 17 апреля на Ученом совете Института истории 62.
«О состоянии научной разработки истории общественного движения в России во 2 пол[овине] 19 в.». Доклад на партгруппе нашего сектора. Состоялся 12 мая в 16 ч. Сошел очень хорошо. (В этот доклад включалась критика Полевого — статьи в «Коммунисте»63).
Подготовить доклад для 1-го заседания Группы по изучению революционной ситуации «Пройденный путь и очередные задачи» (или вроде этого), «Некоторые итоги работы группы и очередные задачи». К 17 сентября. Приготовила, прочла 17 сентября.
Подготовка доклада на первом заседании редколлегии «История исторической науки» «О втором томе «И[стории] исторической] н[ауки]». Подготовила доклад. Доклад состоялся 5 сентября. Доклад на комиссии историографической].
Доклад во Франции! Тезисы доклада (сдала 27 августа), текст доклада. Тезисы сдала в августе (большие!). 10 сентября сдала текст доклада Нине Александровне м.
5 «Вопросы истории» № 9
113
Аппарат ссылок (лично для меня, на случай, если доклад во Франции состоится). Сделан! Есть. Был готов к отъезду (17 октября взяла его).
Сектор капитализма. Подготовить и прочесть на заседании сектора доклад о нашей поездке во Францию. Доклад состоялся 21 ноября в пятн[ицу] в 3 ч. Было много народу, сошло очень хорошо.
Доклад о поездке во Францию. Прочитан также: на заседании Бюро Отделения, в АОНе на совместном заседании] АОНа с О[бщест]вом «СССР-Франция». Декабрь 1958 г.
Прочесть доклад о нашей поездке во Францию в Отделении исторических наук АН СССР во вторник 2 декабря. Готовлю доклад 1 декабря, читаю 2 декабря.
II том «Очерков истории исторической науки»
Текст о Щапове. Сдано 1 сентября.
Написать предисловие ко II тому «ИНН». Написала, сдала. Сентябрь 65.
Оглавление II тома «ИНН» для доклада комиссии. Первый набросок есть. Отложено до возвращения Раи из отпуска.
Группа по изучению революционной ситуации в России
1850-х - 1860-х гг.
Руководство группой, заседания каждую 3-ю среду.
Отредактировать доклад Нины Мухиной (для 1-го заседания группы). Отредактировано], чтобы прочесть на 1-м заседании группы 17 сентября 66.
Просмотр картотеки Нины Бураковой (Мухиной). Просмотрела (раньше срока), 1 сентября отдала ее Нине. 3 сентября была консультация с нею (она молодец). Следующая встреча 10 сентября. Состоялась.
22 января 1958 г., 6 ч. вечера. Состоялось первое заседание группы по революционной ситуации 1859—61 гг. Очень успешно прошло. Доклады: мой — о задачах работы группы 67, Зевина Вл. Як. (заведующего] сектором произведений] Ленина И[нститу]та марксизма-ленин[изма]) «Ленин о Чернышевском» (новые материалы).
Написать докладную записку об организации группы по изучению революционной ситуации конца 1850-х — нач[ала] 1860-х гг. 23 ноября 1957 г. — первые (благоприятные) переговоры с Прасоловым С.И. Написала! В субботу 30 ноября сдала в отдел.
18 марта написала для отделения отчет о работе за 1-й квартал 1958 г. (по просьбе Агнессы Иван[овны]).
Прочесть рукопись Володи Федорова «Идеология крестьянского] движения] накануне революционной] ситуации». Прочла, сделала много замечаний. 30 ноября дала ему большую консультацию.
Отзыв о Серно-Соловьевиче для Володарского 68. Написала — сдала в сектор для передачи Володарскому, 27 августа.
Редколлегия журнала «История СССР»
18 ноября отправляю с отзывами: [Т.Г.] Снытко о преддекабр[истских] о[бщес-т]вах, отдельно, без статьи, отзыв о О.Д. Соколове — о Русской секции I Интернационала], новые материалы (Нечк.!), ст[атью] Ст. Лазутки «Крестьянское движение в Литве в период революционной] ситуации], Балуев «На стыке двух поколений» — о секретаре Н.Г. Чернышевского Викторе Игнатьевиче Лу[нине], позже члене РСДРП, рецензия подробная] на I—II тома Библиографии истории СССР, сост. ФБОН.
Издание «Колокола» (фототипическое) 69. Проведена разработка ближайшей программы. Устройство Жени Рудницкой на работу. 25 ноября 1957 г. она подписала договор (масса переговоров с Сидоровым и т.д.).
Докторанты и диссертанты
Прочла статью Раисы Ал[ександровны] Киреевой «Болтин в оценке Ключевского» — первая проба. Написала ей письменный] разбор подробный. 22 июля провела подробную консультацию — подробный разговор с нею в секторе.
Отзыв о диссертации В.Р. Лейкиной-Свирской (докт.) «Петрашевцы и общественное движение 40-х гг. 19 в.». М. 1956, тт. I—П, общее число страниц 669. Как будто отпала надобность ввиду нового закона? Жду ответа от автора на мое письмо. Дала отзыв в январе 1958 г.
Работа по руководству докторанта А. Смирнова. Тема диссертации (докт.) «Восстание 1863 г. в Литве и Белоруссии».
Защитил диссертацию мой аспирант П.Н. Ольшанский, январь 1958 г. 70
8 мая. Шелудько Степан Авксентьевич защитил диссертацию «Герцен в советской историографии». Оппоненты Чесноков, Свинцова.
7 июля. Защита диссертации Ст.А. Лазутки «Революционная ситуация 1859— 62 гг. в Литве (предпосылки восстания 1863—64 гг.)».
114
Поручения ЦК, Президиума, отдела, дирекции
2-дневное совещание в ЦК КПСС о преподавании историй отдельных] народов в национальных республиках СССР, под председательством] Кукина 71, доклад Ник. Павл. Кузина. Выступала.
Проверка годовой работы Института искусств — поручение Отделения. 7 декабря 1957 г., 11 ч., комиссия по проверке Института истории искусств (проведена, обязанности распределены). Моя доля: XI т[ом] «Истории русс[кого] иск[усства]». Январь — проверка проведена, сделала отчетный содоклад 72.
Для Президиума АН СССР! Страшная работа! Проверка Института истории искусств. Масса заседаний, подготовка резолюции для Президиума и т.д. 6 мая слушалось на Отделении.
Познакомиться со статьями Панкратовой А.М. (педагогическими] и историографическими) на предмет отзыва — могут ли составить особый педагогич[еский] том? К 24 февраля? Дала отзыв (письмен[ный]) для Дружинина, 16 мая лично ему передала. 19 мая Дружинин был у меня дома, обсуждали вопрос.
Новый отзыв о 2-м макете 6 т[ома] «Всемирной истории». Главы по моей тематике. Делала (на полях), послала Нифонтову 30 апреля.
Для ЦК? Написать о декабристе Фоке — ответ на письмо. Написала 11 ноября 73.
Связь с различными научными учреждениями. Для отчета АН СССР. Редактирование (ответств[енное]) и сдача в печать «послеченцовской библиографии», составленной] Солен[никовой] А.А. и Эймонтовой Региной Генр[иховной] 74. 1958, начало года, сдали!75
Просмотр библиографической картотеки Н.И. Мухиной — библиография] революционной] ситуации после дополнений. Кончила 31 декабря 1957 г.
Отзыв о статье Н.И. Павленко «Об эволюции сословного строя в России в 17— 18 вв.» для «Вопросов истории», связана с дискуссией о 2 стадиях феодализма. 9 декабря прочла, 10 декабря написала отзыв.
Для «Вопросов философии» прочесть статью Э.С. Виленской и дать на нее рецензию. Заглавие] приблизительное]: «К вопросу о разногласиях Герцена с редакцией «Современника]» в годы революционной] ситуации». 22 июля прочла. Статья ужасная — сырая, недоработанная] и ложная по концепции. Послала отзыв (был готов 22 июля). Даша должна позвонить в «Вопросы философии» и вызвать курьера.
Прочесть ст[атью] из «Исторической] б[иблиоте]ки» о научной библиографии. Дала краткий отзыв 17 ноября.
Отзыв о статье Герасимовой «К истории одной газетной полемики». Текст на даче. Прочла. Звонила ей 3 сентября, но она еще не вернулась из отпуска. Виделась перед отъездом в Крым, передала ей свое мнение.
Академия наук СССР
Масса частных встреч и консультаций (в частности] — [В.М.] Тарасова, 5 марта (декабрист Н. Тургенев), Коган — об одном народном философе Подшивалове (по архивным материалам). Май.
Консультации (иностранные]). Выступление по французскому радио (вещания СССР для Франции) с впечатлениями по поводу поездки в октябре 1958 г. Выступление состоялось в конце декабря. Записано на пленку.
К отчету в АН СССР. Консультации: французского] писателя Manseron Claude о 1812 г. (совместно] с Жи[линым]); немецк[ого] исследователя] Sheibert’a (проверить у Штранге) — о Бакунине.
Лекция «Как изучать иностранный язык» в Национальном комитете историков для сотрудников Института истории АН СССР. Прочла 6 декабря.
Институт истории. Ответить Зайончковскому П.А. Ответила! Сентябрь (дважды) и на его ответное] письмо 76.
1959 год
Институт истории АН СССР
Подготовка сборника группы «Революционная ситуация 1859-61 гг.», том 1. Его редактирование. Все в основном проведено и сдано в производство в середине 1959 г.
Сборник документов о Раевском. Написано большое письмо Брегман и Федосеевой с указаниями. Написано предисловие, ноябрь 1959 г. 77
«История исторической науки», том II. Сдан в издательство весной 1959, находится в производстве — декабрь 78. Срок — ноябрь 1956 г.
Сборник «Революционная ситуация 1859-61 гг.». Общий просмотр и компоновка сборника. Доклад о сборнике на группе 18 февраля. По всем статьям дала письменный] краткий отзыв. Сдала Альтману для технической] редакции]. Примерно в срок. Во всяк[ом] сл[учае] в марте у него было все 79.
115
Отзыв о рукописи А. Кошовенко «К вопросу о лондонской встрече Н.Г. Чернышевского с А.И. Герценом в 1859 г. и о формуле «Кавелин в квадрате», 25 стр. Написала отзыв (начало года).
Прочесть автореферат Н.И. Соловьевой на предмет доклада в группе. Вместе с подготовкой моего доклада на группе. «Прочла»! Имела длительную беседу. Обещает дать: доклад, статью.
Отзыв об автореферате Т.И. Усакиной «М.Е. Салтыков и общественно-литературное движение 1840 гг.». Ответила письмом.
Очередное по сборнику группы «Революционная ситуация». Статья Нины Новиковой (после переработки): новый просмотр, редакция; статья Лейк[иной]-Свирс-кой о польск[ом] движении и дв[ижении] в армии: просмотр и решение вопроса; «Окончательный разговор» с Альтманом. Сб[орник] проведен в печать, принят на дирекции.
Прочесть доклад Г.Б. Кизельштейна «Полемика в печати вокруг Н.А. Добролюбова в годы первой революционной ситуации в России». Прочла. Имела с ним разговор, сказала, как дальше работать.
Прочесть статью А.Ф. Смирнова «Манифестационное движение в Белоруссии и Литве в 1861 г.». Рукопись. Летом до каникул. Прочла, дала указания]. (Нет историографии).
Проведен ряд совещаний бюро группы «Революционной] ситуации».
Просмотрела всю (вновь!) картотеку Нины Мухиной со всеми добавлениями (очень много нового материала). 1—3 января.
Работа над подготовкой факсимильного издания «Колокола». Сильно продвинут вперед — заменена техника (Кобленц!). Женя ездила в Л[енин]гр[а]д и т.д. Слежу за ходом дела. Пока идет (запись 1 июня).
24 марта. Мое выступление о группе по революционной] ситуации] на отчетном] докладе Жукова 80.
24 февраля. Выступала на заседании Отделения исторических наук АН СССР по делу Бурджалова Э.Н. в защиту Бурджалова. (Будучи в «Узком», написала письмо об этом деле Жукову Е.М. в ОИН в защиту Бурджалова)81.
Участие в заседании и обсужд[ении] 7-летнего плана. 16 апреля в кабинете Хвостова и др.82
Статья в журн[ал] «История СССР» «О периодизации советской исторической науки», ок[оло] */2 п[ечатного] л[иста]. Написала, сдала в редакцию] журн[ала] «История СССР» 9—11 декабря 83.
Мой отзыв о рукописи об Осташкове! Все отправить в Осташков. Отзыв написан. Все отправлено в Осташков в нач[але] дек[абря] 84.
Академия общественных наук
Доклад о фальсификации. Сделала нужные добавления и отдала Зое Антоновне 14 октября в среду.
Распорядок. Оргработа по кафедре в АОНе в соответствии] с документом ректората.
Прочесть предисловие Зои Антоновны Астапович к сб[орнику] о фальсификации. Прочла, сделала письменные замечания, сдала 14 октября.
7 марта, суббота. Председательствовала на женском вечере в АОН, говорила вступительное] слово. Разговор с Долорес Ибаррури.
Подготовка доклада для АОН фальсификация советской историографии в зарубежной литературе. Срок — 10 декабря 1958 г. Доклад прочтен 13 января 1959 г. Мучительно долго готовила рукопись к сдаче в сборник. Сдала в субботу 23 мая. Немного более 1 печ[атного] листа 85.
Участвовала в ряде заседаний (много!) редколлегии сборника «Против исторической] фальсификации] науки зарубежными] авторами] ист[ории] СССР» — результат нашей теоретической конференции, посвященной критике зарубежной буржуазной литературы по истории СССР». (13—14 января 1959 г.).
Работа с Ю.М. Раппопортом 86.
Академия педагогических наук
Доклад «Воспитание и образование строителя коммунизма в свете решений XXI съезда». Срок 1 марта. Доклад прочла на конференции АОН (общей) 16 марта 1959 г. Прочла в качестве лекции для учителей Советского райкома партии 24 апреля в 6.30 вечера. Подготовила как текст статьи ранее основного] чтения. Правила гранки набора, кажется, в мае 87.
Сделала сообщение о новом постановлении ЦК КПСС и СМ СССР 88 о преподавании истории на заседании кафедры истории советского общества 4 ноября в 13 ч. (АОН и АПН).
116
Мое выступление на отчетн[ом] докладе Каирова 18 марта: выступаю против статьи «трех авторов» (Шаповаленко, Скаткина и пр.), против их махаевского тезиса об изгнании ученых из АПН. Весьма острое положение! Выправила стенограмму 89.
Участвовала в заседании экспертной комиссии по выборам в АПН (10 ноября). Следующее] заседание завтра.
Министерство народного образования. 11 апреля. У заместителя] министра М.П. Кашина. Заседание о структуре исторического] образования в связи с реформой школы. 8 и 9 мая большое совещание в ЦК КПСС (выступала в прениях (первой), довольно удачно)90.
Заседание с обсуждением программ в предметной комиссии при Президиуме (под моим председательством) (17 февраля). Утверждение программ на Президиуме АПН РСФСР (18 февраля). 9 января 1959 г. и 17 и 18 февраля: сопоставление «вариантов» программ структуры исторического] образования в связи со шк[ольной] реформой; окончательное утверждение программ на президиуме в ИМО. Перед этим: подготовка, я написала часть нов[ого] вступительного] текста и дала Кинкулькину (потом этот текст неск[олько] раз фигурировал в докладе).
Написала отчет о работе в АПН РСФСР, 3 февраля 1960 91.
Предисловие к работе Л.И. Закотновой. Написала в ноябре, сдала Кинкулькину 16 ноября 92.
Прочесть III главу Закотновой и послать ей отзыв. Прочла 15 сентября, завтра — 16 сентября — обсуждение.
Отзыв на статьи для «Детской энциклопедии», присланные Кореневой 18 ноября 1958 г. Все сдала 1 июня. 12 июня сдала все статьи по истории СССР (было заседание редколлегии у Маркушевича).
Разобраться с «Детской энциклопедией»! Написала неск[олько] отзывов и более или менее разобралась (перед отпуском для учебника).
«ДЭ»! Сдала Иде Марковне 1 июня для передачи Жене много статей со своими письменными отзывами: Господин Великий Новгород, Раскопки Хорезма, Кутузов, Минин и Пожарский, Как историки узнали о Куликовской битве, Берестяные грамоты, Восстание в Кандеевке и многие другие.
Работа над структурой IX т. «ДЭ» «Из прошлого нашей Родины». Многократные проекты структуры, их просмотр, исправление, рассмотрение] новых проектов. «Последний этап», рассмотрение предложения Серебря [некого], противопоставленного новому проекту. Устно сказала Иде Марковне, т.к. заседание не состоялось (27 мая).
«Детская энциклопедия». 15 апреля заседание у Маркушевича по 7 тому.
Иностранные языки
Много занимаюсь французским языком (массу прочла!) ежедневно, не пропускаю ни единого дня! Запись 1 июня. (С момента возвращения из Франции).
Varia
13 марта выступала в Доме ученых на заседании с разбором книги И.Н. Кобленца о Богданове (секция книговедения, председатель] Маркушевич).
Отчет о научной деятельности за 1959 г.
30 ноября. В Отделении исторических наук. Этим самым хотелось бы осуществить расширение своей специализации — и на советский период. Подчеркиваю — не переход, не перемену одной специальной] проблематики 19 в. на другую, а расширение специализации, присоединение советского периода к изучению дореволюционных антагонистических] формаций. И тем самым сделать попытку уничтожить ту само собою образовавшуюся резкую, редко переходимую границу в специализации — вот де старые формации, а вот «советский период», к[ото]рый должны изучать «особые» специалисты, не касающиеся дореволюционной тематики. Но снятие этой искусственной] границы может обогатить и расширить проблематику как той, так и другой области.
Участие в гл[авной] редакции ж[урнала] «История СССР»
Отзыв на обе статьи Алексеевой: для «Истории СССР», для «Вопросов истории». Дала отзыв, но для «Истории СССР» не на ту статью.
Редактирование издания произведений Е.В. Тарле 93
Редактирование тома сочинений Е.В. Тарле о войне 1812 года. Основной текст предисловия сдала в срок. Потом — многократные возвращения к нему, правка корректуры. Окончательная] подпись к печати — в мае. Выполнено!
История исторической науки
Проведена всесоюзная конференция по историографии: обсуждение II тома «История исторической науки в СССР», открытие работы Комиссии по истории исторической науки. 16 марта — 20 марта. (Вела конференцию, прочла следующие] доклады: 16 марта — «История исторической науки в СССР. Очерки. Структура, пе
117
риодизация, проблематика». 17 марта прочла доклад на «открытии» Комиссии по истории исторической науки на тему: «Очередные задачи изучения истории исторической науки» 94.
Руководство Комиссией истории исторической науки и ответственное редактирование II т[ома] «Очерков истории исторической науки в СССР».
Окончательная подготовка тома II «История исторической науки в СССР» для проведения через Ученый совет Института истории — к печати. Остается: редактирование] Полевого; Конюшая? — ее текст; окончательная компоновка структуры II т[ома]; редактирование] [Б.Г.] Вебера; просмотр основн[ого] материала (прочего), сданного кураторами.
Для отчета в АН СССР. В АОНе мой доклад «Критика зарубежной буржуазной литературы по истории советской исторической науки». Состоялся 13 января в 12 ч. дня. Подготовлен к печати и сдан в АОН в сборник.
Доклад о периодизации истории советской исторической науки — научной конференции Комиссии ист[ории] исторической] н[ауки].. Прочла 28-29 ноября. На конференции были два доклада — мой и Алексеевой 95.
Оргработа по конференции АОН и мой доклад о фальсификации — поскольку это предприятие совместное Института истории и АОН.
30 марта провела актив Комиссии по истории исторической науки — по очередным задачам. Распределили доклады.
Консультация Раи Киреевой по вопросу об ее докладе «В.О. Ключевский как историк русской исторической науки». 5 января — консультация (вторая), еще ряд консультаций, в частности 27 ноября.
При отчете годовом по АН СССР и по АПН иметь в виду подробную запись «безумной недели» 16—24 марта в конце книжки-календаря (дневника) на 1959 год!
Революционное движение. Разночинск[ий] пер[иод].
«Земля и Воля». Революционная] ситуация]
Отчеты академиков дело новое. Свободное избрание формы отчета. Избираю форму не доклада научного характера, а отчета. Доклад могу прочесть всегда. Отчет — раз в год. Доклад по природе своей касается научной тематики, аргументы, вывод. Отчет может шире касаться научных тем общественно-организац[ионного] характера.
Вообще же посильное содействие организации науки представляется мне обязанностью академика.
Тем более, что только что прочла в октябре 1959 г. 21 октября доклад (специальный]) о «3[емле] и В[оле]» и др[угих] революционных] организациях], 28—29 октября — доклад, посв[ященный] советской историографии (проблемы периодизации) в Институте истории АН СССР. Там же и примерно в эти же дни началось обсуждение нового многот[омного] изд[ания] «Ист[ория] СССР», ставящего вопросы дальнейшей] разработки общей концепции.
Три осн[овные] линии: 1) русское революционное движение, 2) история исторической науки (особенно советского периода), 3) работа над общей концепцией истории нашей Родины, ее изучения в исследовательском плане. 2 стадии феод[ализ-ма]. Роль народа. Роль нац. Когда я закончила тему о движении декабристов 96, мне не пришлось выбирать «новую тему». Выбор был сделан ранее, т.к. еще прежде, работая над декабристами, я занималась и разночинским периодом, публиковала работы. Уже перечислены этим самым три линии моей научной работы, весьма тесно сплетающиеся. Начну с основной сферы работы — с истории русского революционного движения. После декабристов — «Земля и Воля». Молодость историографии русского революционного движения! В то время, как, скажем, история Российского государства научно изучалась старой историографией более двух столетий, история русского революционного движения по понятным причинам изучалась не более шестидесяти пяти лет! (декабр[исты]) и не более 20 лет исследований] исторических] разночинского] дв[ижения].
Но если изучение декабристов (первыми их историками — Герценом, Огаревым) могло начаться уже в 50-е годы, то изучение шестидесятых годов еле затеплилось в 70—80-х за рубежом попыталось дать первое обобщение в работах Туна, Све-тикова, Бурцева — накануне 1905 года? Собственно, историография 60-х годов как разработка первоисточников появилась накануне 1905 г. и к возникновению советской историографии не насчитывала и 2 десятков лет.
«3[емля] и В[оля]». Что привело к ней? Состояние историографии. Группа исследователей еще на заре развития советской исторической науки поставила своей задачей разработку ленинской проблематики русского революционного движения. В ту пору (20—30-х гг.) ленинская периодизация и концепция революционного] движения] еще не была раскрыта в марксистском] исследовании. Общая картина была
118
такова. На одной стороне — работы Ленина и постановка] вопроса о 2-х революционных] ситуациях] и особенно] о дв[ижении] 60-х гг. Плеханов и Черн[ышевский] 80—90 гг. На другой — кризис исторической] науки — отсутствие обобщающей] работы. (Лемке — не принципиально]!). Большое количество источников (мемуары Шелгунова, Лаврова, Пассек, Панаевой, Тучк[овой]-Огар[евой], Антоновича, Пантелеева). Тун? Бурцев? Богучарский.
В.М. Батуринский. А.И. Герцен, его знакомые и друзья. Спб., 1903; в 1870 г. движение 60-х гг. освещено в статьях Шелгунова, Лаврова, Скабичевского; на рубеже 1880—90 годов Плеханов Г.В. Н.Г. Чернышевский (первая марксистская о нем монография). Позже — издание 1909 г., Спб. — много хуже. М.П. Драгоманов Историческая Польша и великорусская демократия. Женева. 1889.
1890-е годы. Ленин «Что такое друзья народа...», «Экономическое содержание народничества...», «От какого наследства мы отказываемся...». 1900. «Что делать?», «Гонители земства и аннибалы либерализма».
Мемуары в 80-х гг. (о 60 гг. говорили воспоминания) Т. Пассек, Головачевой, Панаевой, Тучковой-Огаревой, Степняка-Кравчинского, 1-я редакция] воспоминаний] Аптекмана. Мемуары Шелгунова.
А. Тун. История революционных движений в России. Сначала в 1880 г. немецкий оригинал, затем русск[ий] перевод 1903; Бурцев «За сто лет», Париж. 2 части. 1903?
В.Я. Богучарский (В. Базилевский) «Государственные преступления в России в 19 веке», Париж, 1905; Светиков С.Г. Общественное движение в России (1700—1895). Ростов-на-Дону. 1905, ч. 2; В.Я. Богучарский. «Революционная журналистика 60-х годов», СПб., 1906. Здесь текст прокламаций и подпольн[ых] листков; Н.И. Иорданский «Конституционное движение 60 годов», СПб., 1906; М.К. Лемке «Политические процессы Михайлова, Чернышевского и Писарева», СПб., 1907; Ветринский «Герцен», СПб., 1908; М.К. Лемке «Очерки освободит[ельного] движения шестидесятых годов», СПб., 1908; Л.Ф. Пантелеев «Из воспоминаний прошлого», 2 части, 1905, отд. 1908—1909; Корнилов А.А. Общественное] движение при Александре I. Исторические очерки. 1855—1880. М. 1909; Корнилов А.А. Н.Г. Чернышевский и крестьянская реформа. «Русская мысль». 1910, № 1.
Ленин. Совокупность работ о реформе 1861 г. «Памяти Герцена», «О народничестве», «Роль сословий и классов в освободительном движении».
Татищев С.С. Император Александр II. Т. 1, 1911.
2 книги о политических] процессах 60 гг. М.К. Лемке, Б.П. Козьмина.
Советские исследователи 60-х гг.: М. Лемке, Евгеньев-Максимов, Б. Козьмин, А.А. Шилов, М. Клевенский, Черняк, Рейсер, Шульгин, Эльсберг, Базилева, Н.М. Чернышевская, Н. Алексеев.
Советский период: 60-е гг. изучали Лемке, М.М. Клевенский, Ш.М. Левин, особенно Б.П. Козьмин. Но это все была линия частных проблем движения — вплоть до 1958 г. — кн[ига] [Ш.М.] Левина «Общественное] движение] в Рос[сии] в 60—70 гг. 19 в.». Но и книга Ш.М. Левина, лишь частично посвященная 60-м гг., не выделяла проблемы ни революционной ситуации 1859-61 гг., ни вопроса о «Земле и Воле» (ей [посвящено] ок[оло] 1’/2 десятков стр[аниц] — вопрос о монографическом освещении как того, так и другого вопроса остается открытым.
Группа — решение в дек[абре] 1957 г. Работаем — ровно 2 года исполнится в январе. Не пропустил [а] ни одного заседания]. Гл[авным] образом кандидаты наук — ок[оло] 50 чел[овек]: Дьяков, Смирнов, Миллер, Линков, Базилева, Ионова, Новикова, Закс, Шульгин, Рейсер, О. Соколов, Рудницкая, Улащик, Таубин, Бушканец, Рябков, Лазутка, Лейкина-Свирская, Неупокоев, Токарев, Белявская, Ткаченко и мн[огие] др[угие].
Города: Ленинград, Харьков, Киев, Астрахань, Казань, Саратов, Ульяновск, Иркутск, Тюмень, Вильнюс, Таллин. Украина, Белоруссия (Минск), Литва (Вильнюс), Эстония.
Доктора наук: Оксман 97, Рейсер, Лейкина-Свирская.
Собран сборник (за отчетн[ый] год). Отредактировала сборник. 45 печатных] лист[ов].
По «Земле и Воле» я прочла 3 исследовательских] доклада — на их основе 3 статьи: «Земля и Воля» по следственным] материалам] (Мос. Отд.) — напечат[ано] в «Истории СССР»; «Возникновение Земли и Воли» 98; «Земля и Воля» и Мол[одая] Рос[сия]» ".
Издание «Колокола»! новым рефлексно-контактным способом.
Помощь провинциальным товарищам
Отзыв о рукописи М.И. Кириченко «Борьба осташковских крестьян за землю накануне великого Октября», 97 стр. Отзывы Якуб и Поляк (сентябрь) получены, Кириченко написано, но он не отвечает.
119
Аспиранты. Прочесть диссертацию А.Ф. Смирнова «Восстание 1863 г. в Белоруссии». Начала 27 августа 1958 г. Отдала ему обратно 3 сентября. Он ее сдал в неготовом виде: без нумерации страниц, глав, без оглавления, с неизвестно куда относящимися] кусочками и т.д. Смирнов оказался тяжелым случаем. Прочла лишь введение — оно хорошо. Пока не планируется! Планирую (после приезда из Франции). Прочла еще главу. Остальное он забирает для переработки.
Выступала оппонентом на докторской защите Веры Романовны] Лейкиной-Свирской (диссертация о петрашевцах). 15 января.
Консультация Инны Владимировны Гирченко. 26 февраля.
Сборник документов «Владимир Раевский». Предисловие к архивному сборнику документов о Владимире Раевском. Написала! Наконец! Но не очень отделала. Все же основной текст есть, закончила его 17 ноября.
Просмотрела весь текст сборника в документальной] части и археографическое предисловие — оказалось (неожиданно для меня!) необходимым сделать множество замечаний. Все классифицировала и сделала рукописью редакторских замечаний! Получилась огромная рукопись, но упорядоченная. Отослала ее в Ленинград 21 ноября А. Брегман и Е. Федосеевой на архив флота, ул. Халтурина, 36.
Рукопись в 65 стр[аниц] написала — замечания редактора к сборнику «Декабрист В. Раевский» для отсылки в Ленинград. Закончила 14 ноября.
Учебник для 7—8 классов. «Милица Васильевна! К положению Вашего отчета о неосвещенности в учебниках роли народных масс есть стихотворная иллюстрация из «капустника» ленинградцев:
Взял обязательство весь наш класс
Помнить о роли народных масс.
Эта задача совсем не проста:
Об этом в учебниках нет ни перста» ,0°.
Архив РАН. Ф. 1820. On. 1. Д. 251, 361.
Автограф.
(Продолжение следует)
Примечания
1.	Записи за 1956, 1958, 1959 гг. воспроизводятся по планово-отчетной картотеке М.В. Нечкиной.
2.	Речь идет о выступлении М.В. Нечкиной на совещании историков АН СССР и АН союзных республик (3—7 декабря 1956 г.). Краткое изложение ее доклада см.: Вестник АН СССР. 1957. № 2, с. 120-121.
3.	Доклад был сделан в рамках обсуждения вопроса о составлении перспективных планов по важнейшим проблемам исторической науки на упомянутом выше совещании. См.: 50 лет советской исторической науки. Хроника, с. 318.
4.	Аврех Арон Яковлевич (1915—1988) — историк.
5.	Из истории общественных движенийи и международных отношений. Сб. ст. в память акад. Е.В. Тарле. М. 1957.
6.	НЕЧКИНА М.В. Кто автор «Записок Горбачевского»? — Исторические записки. 1955. Т. 54, с. 284-297.
7.	Сохранилась в ее личном архивном фонде. Ключевые моменты статьи: «<...> [П.] Борисов считал вопрос об освобождении крестьян предельно ясным и не нуждающимся в комментариях. Согласятся или не согласятся помещики на освобождение крестьян, это не имеет никакой важности, крестьян все равно надо освободить. <...> о предполагаемом авторе «Записок И.И. Горбачевского». Я не могу согласиться с тем, что этим автором мог быть душевнобольной Андрей Борисов. <...>». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 63, л. 20, 21.
8.	НЕЧКИНА М. Журнал «История СССР». — Литературная газета. 29.1.1957. Для первых номеров М.В. Нечкина дала отзывы на работы М.Г. Седова, Я.И. Линкова, Ш.М. Левина, М.О. Косвена, М.П. Кима, В.К. Яцунского. Членом редколлегии журнала М.В. Нечкина была в 1956—1985 годы.
9.	В обсуждении макетов 5 и 6 томов «Всемирной истории» в Институте истории АН СССР М.В. Нечкина приняла участие по приглашению главного редактора издания Е.М. Жукова, который просил ее не только участвовать в «общественном обсуждении макета 6 тома» (период 1789—1870 гг.), но и «выступить в качестве рецензента по тому в целом». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 348, л. 67. Краткое изложениие выступления см.: Вопросы истории. 1956. № 5, с. 202.
10.	Застенкер Наум Ефимович (1903—1977) — историк.
11.	Отзыв на «рукопись подготовленного к изданию 1 тома сочинений Ч.Ч. Валиханова», в т.ч. вступительную статью Х.Г. Айдаровой, М.В. Нечкина давала по просьбе Института исто
120
рии, археологии и этнографии АН Казахской ССР. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 345, л. 70. Валиханов Чокан Чингисович (1835—1865) — казахский просветитель, путешественник, этнограф, фольклорист.
12.	История СССР. Т. 2. 1861—1917. Период капитализма. М. 1959.
13.	Вопросы истории. 1957. № 3, с. 165—168.
14.	В 1956 г. Ученым советом Института истории АН СССР была утверждена тема кандидатской диссертации Кизельштейна Григория Борисовича «Историография о Н.А. Добролюбове». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 348, лл. 70, 78; ф. 1577, оп. 2, д. 903.
15.	Приказом Института истории АН СССР от 29 июня 1956 г. М.В. Нечкина была назначена научным консультантом прикомандированного в докторантуру института по сектору истории СССР периода феодализма Смирнова Анатолия Филипповича. См.: АРАН, ф. 1820, оп. 1, д. 348, л. 70.
16.	Алпатов Михаил Антонович (1903—1980) — историк.
17.	La Russie. — In: Le chol6ra: La premier epidemic du XIX-е siecle. Etude collective presentee par L. Chevalier. La Rochesur-Yon, 1958. p. 143—155. (Bibl. de revolution de 1848, T. 20). — En collaboration avec K.V. Sivkov et A.L. Sidorov.
18.	Из отчета М.В. Нечкиной за 1956 г.: «Была переработана и в значительной части дописана, по предложению сектора и дирекции, работа К.В. Сивкова о холере 1830-1831 гг. и общественном движения того времени; работа требовала поднятия некоторых первоисточников. Она своевременно закончена и сдана в институт. 22 октября 1956 г. получена благодарность от возглавляющего эту работу лица». См.: АРАН, ф. 411, оп. 3, д. 476, л. 124.
19.	История СССР. Т. 1. С древнейших времен до 1861 г. Первобытнообщинный и рабовладельческий строй. Период феодализма. Учебник для исторических факультетов и педагогических институтов. Под ред. М.В. Нечкиной и др. М. 1956.
20.	Сказкина (урожд. Бургсдорф, Овчинникова) Вера Владимировна — историк. Дочь известного казанского дерматовенеролога В.Ф. Бургсдорфа. В первой половине 1920-х гг. профессорский стипендиат Восточного педагогического института (Казань) по кафедре всеобщей истории (см.: ГАРФ, ф. А-1565, оп. 6, д. 291, лл. 178, 332—336), со второй половины 1920-х гг. в Москве. Жена академика С.Д. Сказкина.
21.	Кинкулькин Альберт Тимофеевич — член-корреспондент АПН РСФСР (1965), АПН СССР (1968), РАО (1993).
22.	НЕЧКИНА М. В. О преподавании истории в школе. — Народное образование. 1957. № 2, с. 93-94.
23.	Голяков Александр Васильевич — в 1953 —1956 гг. аспирант Института методов обучения (ИМО) АПН РСФСР, позднее преподаватель Ярославского педагогического института. В одном из писем 1958 г. к М.В. Нечкиной вспоминал, что в «беседах» с ней ему «порой бывало очень жарко». Милица Васильевна подчеркнула слово «жарко» и подписала «Вот именно! Еще мало!». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 544, л. 7; ГАРФ, ф. 10049, on. 1, д. 1525, л. 8.
24.	Закотнова Любовь Ивановна — преподаватель школы рабочей молодежи г. Омска, заочная аспирантка ИМО АПН РСФСР. См.: ГАРФ, ф. 10049, on. 1, д. 2805, л. 74.
25.	Ольшанский Прохор Николаевич (1913—1999)— историк.
26.	Фавстов Георгий Андреевич — историк. В 1950-х гг. редактор Политиздата, с 1957 г. сотрудник редакции журнала «Вопросы истории».
27.	Защита В.В. Сельчук состоялась в 1959 г. С.С. Дмитриев записал в дневнике 3 марта: «Выступал на защите В.В. Сельчук < > Руководил ею П.А. Зайончковский. По-моему, никакого реального «рабочего вопроса» в русской общественной мысли в 60-х гг. не было. < > Мне не хотелось губить человека, и я выступил мягко. Но П.А. Зайончковский, конечно, будет и за это в обиде. Ведь это он, как куратор, благословил на изобретение «рабочего вопроса» в 60-х гг. в русской общественной мысли». См.: Из дневников С.С. Дмитриева. — ОИ. 2000. № 5, с. 162.
28.	Левин Шнеер Менделевич (1897—1969) — историк.
29.	Речь идет о редактировании статьи Ст. А. Шелудько «А.И. Герцен в советской историографии» для сборника работ аспирантов АОН при ЦК КПСС под редакцией М.В. Нечкиной «Из истории рабочего класса и революционного движения в России в 19 — начале 20 вв.». М. 1958. М.В. потребовала сократить статью объемом 96 стр. на 25 стр. — «до нормы», «в июле сборник пошел в набор». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 361, л. 223.
30.	Яковлев (Эпштейн) Яков Аркадьевич (1896—1938) — брат мужа М.В. Нечкиной Д.А. Эпштейна. Расстрелян в июле 1938 г. по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Реабилитирован в партийном порядке КПК при ЦК КПСС 22 февраля 1957 г. См.: Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3-х томах. Т. 1. Март 1953 - февраль 1956 г. М. 2000, с. 175-176, 470-471.
31.	На заседании Ученого совета под председательством М.В. Нечкиной выступили А.Л. Сидоров с отчетом о работе института за 1956 г. и главный редактор «Всемирной истории» Е.М. Жуков. В прениях по докладу А.Л. Сидорова ученый секретарь Сектора публикации источников Л.Н. Пушкарев, сетуя на отсутствие бумаги, заметил: «Недавно пришла в наш сектор М.В. Нечкина и сказала: товарищи, вы знаете, что исполняется 100 лет с начала издания
121
«Колокола»?», и добавил «Нужная это задача? Нужная. Но у нас нет бумаги». См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 392, л. 223, д. 393, лл. 1, 91.
32.	Речь идет о 1-й главе работы П.Н. Ольшанского «Польский вопрос в ранних организациях декабристов». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 361, л. 223.
33.	Киреева Раиса Александровна — историк.
34.	Д.А. Эпштейн писал из Москвы М.В. Нечкиной, находившейся на даче на Николиной горе: «Милочка! Только я приехал, сейчас позвонил в ЦК, оттуда звонили еще в субботу. Немедленно выехал, меня принял зам. председателя Комитета] Партийного] Контроля]. Он сказал, что все это результат культа личности. В руках у него было «Дело» из 2 страничек — исключение, сделанное «по опросу» на основании «шпаргалки». Приложен лист с подписями. Все заочно, чем он тоже возмущен. < > в разговоре я упомянул о тебе, назвав фамилию. И оказалось, что он, т.е. зам. председателя КПК, - твой знакомый — Комаров Павел Тимофеевич, делал доклад у тебя в семинаре о Чернышевском. Ты доклад похвалила, хотя в письменном виде не вполне одобрила < >». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 909.
35.	Панферов Федор Иванович (1896—1960) — писатель, автор многотомного романа о коллективизации «Бруски» (1928—1933).
36.	НЕЧКИНА М. «Земля и Воля» 1860-х гг. (По следственным материалам). — История СССР. 1957. № 1, с. 105—134. Эта статья была отмечена в докладе главного редактора журнала М.П. Кима о первом годе деятельности журнала: «Среди материалов по истории революционного движения выделяется статья М.В. Нечкиной, полностью основанная на свежих архивных материалах и посвященная малоисследованному вопросу о «Земле и Воле» в 1860-х гг. Этой статьей редакция положила начало печатанию материалов по революционному движению в России. До недавнего времени эта тема слабо разрабатывалась и мало привлекала внимание исследователей нашей страны». См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 410, л. 22.
37.	Гирченко Инна Владимировна, потомок декабриста В.А. Бечаснова (1802—1859). Начало знакомству было положено в 1950 г. письмом И.В. Гирченко к М.В. Нечкиной с просьбой «посоветоваться о работе по истории деятельности декабристов в Сибири». В 1954 г. М.В. Нечкина по просьбе Музея истории и реконструкции г. Москвы дала заключение на подготовленный И.В. Гирченко «тематико-экспозиционный план по теме «Декабристы в Москве». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 345, л. 60, д. 540, л. 1.
38.	Речь идет об отзыве на докторскую диссертацию И.С. Зильберштейна о портретной галерее декабриста Николая Бестужева. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 361, л. 200.
39.	В 1957—1959 гг. М.В. Нечкина избиралась депутатом Московского городского совета депутатов трудящихся.
40.	Струмилин (Струмилло — Петрашкевич) Станислав Густавович (1877—1974) — экономист и статистик, академик АН СССР (1931).
41.	Речь идет о выборах в АПН РСФСР. В связи с арестом брата в 1937 г. Д.А. Эпштейн был исключен из партии и принят вновь в 1942 году. Из письма Д.А. Эпштейна М.В. Нечкиной (см. прим. 34): П.Т. Комаров «< > сказал, чтобы я написал заявление о восстановлении стажа. Затем, по служебной линии, сказал, что все следует восстановить. < > Затем я вышел, а он своему помощнику сказал, чтобы тот остался. И при нем позвонил Каирову, очевидно, сообщил о полной реабилитации и т.д. < > В общем, стоит вопрос о быстром завершении партийного] дела и о служебных делах < >». Д.А. Эпштейн был избран академиком АПН РСФСР в 1959 году.
42.	В 1958—1985 гг. М.В. Нечкина была руководителем Комиссии (с 1961 г. — Научного совета) по истории исторической науки при Отделении исторических наук АН СССР.
43.	На Ученом совете ИМО (отдел историко-филологических дисциплин) обсуждался план коллективной работы «Основы методики преподавания истории» (по докладу П.С. Лейбен-груба). М.В. «выступала с критикой плана». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 361, л. 228.
44.	М.В. Нечкина консультировала М.Ю. Барановскую, сотрудницу ГИМа, по теме ее кандидатской диссертации «Декабрист Николай Бестужев». Защита состоялась в Институте истории АН СССР 28 ноября 1957 г. См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 828, лл. 1, 37.
45.	Из планово-отчетной картотеки М.В.: заседание, посвященное вопросу «перспективного плана развития народного образования» заняло «целый день», «выступала. Дала к протоколу свои предложения в новом виде (написала их во время заседания). Передала их Каирову». После заседания «у нас состоялся разговор с Каировым о Якове Аркадьевиче и о Доде». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 361, л. 229.
46.	Имеется в виду доклад чл.-корр. АН СССР А.В. Ефимова о картографировании русских географических открытий 17—18 вв. См.: 50 лет советской исторической науки. Хроника, с. 322.
47.	А.М. Панкратова 25 мая 1957 г. отмечала 60-летие со дня рождения и 40-летие научнопедагогической и общественной деятельности. Из планово-отчетной картотеки М.В. Нечкиной: «Подготовить и прочесть доклад о Панкратовой А.М. в связи с ее 60-летием (официальное поручение Отделения исторических наук АН СССР — от Жукова). Подготовила и прочла». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д.361, л. 163. Из Дневников С.С. Дмитриева: «Доклад М.В. Нечкиной, великой и испытанной мастерицы на прижизненные панегирики и надгробные речи, был растянут и местами скучен. Внутренняя нерасположенность докладчика к теме речи чувствительно сказалась». См.: ОИ. 2000. № 3, с. 151.
122
48.	Из планово-отчетной картотеки М.В. Нечкиной: «Прочесть огромный доклад А. Топчиева перед Общим собранием АН СССР (годичным). Прочла в ночь на 21 февраля». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 361, л. 202.
49.	На совещании в ЦК КПСС 3—4 марта 1958 г. о преподавании истории отдельных народов в национальных республиках СССР М.В. Нечкина выступала по докладу Н.П. Кузина. См.: АРАН, ф. 411, оп. 3, д. 476, л. 139, ф. 1820, on. 1, д. 402, л. 1-3.
50.	Президиум АПН РСФСР обратился к М.В. Нечкиной, как члену комиссии по присуждению премии им. К.Д. Ушинского, ознакомиться с работами П.С. Лейбенгруба («О повторении на уроках истории в 8—9 классах», «Дидактические требования к уроку истории в средней школе» и др.) и не позднее 10 декабря 1958 г. дать заключение о возможности представления их к премии им. К.Д. Ушинского. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 398, л. 76.
51.	М.В. Нечкина была утверждена зав. кафедрой истории СССР АОН при ЦК КПСС 13 сентября 1958 г. согласно Постановления секретариата ЦК КПСС (протокол № 77 § 115 от 13.09.1958 г.). Документ подписан секретарем ЦК М. Сусловым. В представлении зам. зав. Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам В. Снастина от 6 сентября 1958 г. говорится: «< > Тов. Нечкина М.В. рождения 1901 года, русская, беспартийная, академик, является крупным специалистом в области истории СССР. С 1921 года т. Нечкина ведет преподавательскую работу в вузах Казани и Москвы, и с основания Академии общественных наук, т. е. с 1946 г., она является членом кафедры истории СССР Академии. За период многолетней педагогической работы т. Нечкина подготовила большое количество специалистов по истории СССР, ею опубликовано около двухсот научных работ. Тов. Нечкина пользуется заслуженным авторитетом среди научных работников и аспирантов Академии. < > Тов. Нечкина дала согласие на предлагаемую ей работу». См.: РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 356397, лл. 108, 109. Заведующей кафедрой Милица Васильевна была в 1958—1960 гг.
52.	В 1958 г. М.В. Нечкина была избрана действительным членом АН СССР. На заседании Ученого совета Института истории АН СССР от 24 апреля 1958 г. о выдвижении кандидатов в действительные члены АН СССР по кандидатуре М.В. Нечкиной выступили академики В.П. Волгин и И.М. Майский. Было роздано 32 баллотировочных бюллетеня, при вскрытии баллотировочного ящика обнаружено 30 бюллетеней: за выдвижение — 19 голосов, против — 10, недействительных — 1. См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 408, л. 56, 148, 149, 160, 170. Сохранилась телеграмма Н.М. Дружинина М.В. Нечкиной на Николину гору: «Поздравляю избранием академиком в отделении десятью голосами из двенадцати». См.: там же, ф. 1820, on. 1, д. 577, л. 12.
53.	Согласно биобиблиографии научных трудов М.В. Нечкиной (М. 1987) последнее совместное с С.С. Дмитриевым издание «Хрестоматии по истории СССР». Т. 2 (1682—1856), вышло в 1953 г.
54.	НЕЧКИНА М.В. «Русская Правда» и движение декабристов. — В кн.: Восстание декабристов. Документы. Дела Верховного уголовного суда и Следственной комиссии. Под ред. М.В. Нечкиной. М. 1958. Т. 7 [«Русская Правда» П.И. Пестеля и сочинения, ей предшествующие], с. 9—75. Работа по подготовке академического издания «Русской Правды» была начата еще в 1924 году. На разных этапах в ней участвовали С.Н. Чернов, Б.Е. Сыроечковский, А.А. Покровский, но довела до конца издание М.В. Нечкина. См.: Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 5. М. 1985, с. 265.
55.	Н.М. Дружинин 17 сентября 1958 г. писал М.Н. Нечкиной: «Дорогая Милица Васильевна! К сожалению, все это время мне не удавалось встретиться с Вами и лично поблагодарить Вас за дорогой подарок — «Русскую Правду» Пестеля. Большое спасибо Вам! От души поздравляю Вас с завершением давнего и сложного труда, давшего так много для изучения декабристского движения. <...>». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 577, л. 13.
56.	М.В. Нечкина отмечала в планово-отчетной картотеке 5 апреля 1957 г.: «Я сама поехала в Господитиздат, историческая редакция, к Филатовой со своими поправками и передала ей. Потом узнала, что после меня был Кузюков, но не для того, чтобы передать мои поправки (которые он скрыл), а чтобы подписать карту. О моих поправках — ни слова. Тогда в пятницу я попросила Логинову принять меры. В субботу 6 апреля я поехала с утра в архив, где составилось заседание с участием: Голубцов — зав. ЦГИА, новый заведующий вместо Кузюкова, а потом пришел Тихомиров. В конце вызвали Кузюкова, но я уже ушла. Решили: поскольку результаты моей выборочной проверки оказались тревожными (десятки поправок по подлиннику), то проверить (авралом!) весь текст «Русской правды», что было выполнено. Внесено много поправок! Потрясающе! <...> Выяснилось, что корректуры [Кузюков] по подлиннику не сверял, полагаясь на машинописный экземпляр А.А. Покровского. Теперь предстоит тяжелейшая сверка комментария. Архив пустил это дело «на самотек», никто толком не интересовался. Была монополия Кузюкова <...>». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 361, л. 242.
57.	Из истории рабочего класса и революционного движения. Памяти акад. А.М. Панкратовой. Сб. ст. под ред. М.В. Нечкиной. М. 1958. 795 с.
58.	НЕЧКИНА М.В. А.П. Щапов в годы революционной ситуации. Вступит, статья к публикации письма Щапова к кн. П.П. Вяземскому от 8 октября 1861 г. — В кн.: Литературное наследство. М. 1959. Т. 67. Революционные демократы. Новые материалы, с. 645—656. Ста
123
тья написана на основе одноименного доклада Нечкиной на заседании сектора истории СССР периода капитализма Института истории АН СССР 15 ноября 1957 г. В прениях по докладу П.Г. Рындзюнский выразил несогласие с выводом докладчицы о том, «что Щапов принадлежал к революционным демократам», поскольку «в самом революционно-демократическом лагере были такие разные расхождения, что тут и начинается работа для исследователей. <...> Мне только жаль, что огромная исследовательская возможность, прямо несравнимая возможность, которой Вы обладаете, не направлена у Вас в область, которая ждет разрешения сейчас: а какое же место занял Щапов в лагере революционного демократизма?». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 290, лл. 31, 34.
59.	НЕЧКИНА М.В. О «восходящей» и «нисходящей» стадиях феодальной формации: (К постановке вопроса). — Вопросы истории. 1958. № 7.
60.	Указанный доклад Нечкина прочла на совместной конференции советских и французских историков (Сорбонна, 21—25 октября 1958 г.). См.: 50 лет советской исторической науки. Хроника, с. 344.
61.	Имеется в виду Всемирная выставка в Брюсселе (апрель 1958 г.). Советская культура и наука были представлены в национальном павильоне СССР и во Дворце науки. Среди научных разделов экспозиции — «Первые советские спутники Земли», «Атом», «Молекула», «Живая клетка» и др. См.: Культурная жизнь в СССР. Хроника. 1951 — 1965. М. 1979, с. 305. М.В. Нечкиной была подготовлена лекция «Гуманистические традиции русской культуры». Основное внимание было уделено XIX веку: А.Н. Радищев, декабристы, И.С. Тургенев, Н.Г. Чернышевский, Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский. В конце лекции автор отмечает: «Вот мы и пришли к самой поздней ступени развития национальной традиции, современниками которой являемся. В России победила Великая Октябрьская социалистическая революция. <...> Русские не перестали быть русскими, но жизнь их стала новой. <...> Здесь на выставке вы видите и наши ковры-самолеты — более удобные, чем те, на которых летал Иван Царевич со спасенной царевной, и новые движущиеся «сохи», куда лучше пашущие землю, чем соха былинного Микулы Селяниновича. А что касается наших спутников, тут, пожалуй, нет и сказочных аналогий. <...>». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 70.
62.	Доклад М.В. Нечкиной «Некоторые основные вопросы истории исторической науки» на заседании под председательством В.Г. Трухановского вызвал большой интерес. В прениях выступили М.П. Ким, Е.А. Луцкий, В.И. Салов, Л.М. Иванов и др. Затрагивались вопросы определения «критерия для периодизации», оценки роли М.Н. Покровского, А.М. Панкратовой, о «партийном руководстве советской исторической наукой», «борьбе против буржуазной историографии» и др. В заключении ответного слова М.В. Нечкина сказала: « <...> Теперь, наконец, последний период — год 1953, как год нового периода, указания, что борьба против культа личности началась сразу после смерти Сталина. Если мы вспомним октябрь 1953 г., все состояние исторической науки, то где же мы в исторической науке найдем борьбу? Эта борьба отчетливо началась после XX съезда партии и мне думается, что 1956 год просто фактически как-то более точен для развития науки. <...> Я давно работаю по истории исторической науки. Сегодня мы уже второй том положили на стол для обсуждения. Я работаю в комнате, на двери которой привинчена надпись «Комиссия истории исторической науки». <...> Я задаю недоуменный вопрос, когда и кем эта комиссия уничтожена, когда и почему ее уничтожили? Нельзя ли восстановить в правах эту комиссию?». См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 412.
63.	Возможно, имеется в виду статья Ю.З. Полевого «В.И. Ленин о домарксистском периоде революционного движения в России». См.: Коммунист. 1958. № 6.
64.	Розанцева Нина Александровна — секретарь-переводчик, референт Ассоциации содействия ООН в СССР.
65.	На заседании Ученого совета Института истории в декабре 1957 г. по докладу В.Г. Трухановского о работе института за год М.В. Нечкина сказала: «<...> Я хотела бы выразить пожелание, чтобы на Ученом совете был заслушан доклад об истории советской исторической науки, как ее построить, как периодизировать, как понимать ее предмет. Это будет одна из тем, которая всех решительно могла бы сконцентрировать и развернуть интересные обсуждения. Второе. М.6., Ученый совет мог бы принять вот еще какую форму дальнейшей работы: выделяя какой-нибудь проблемный большой вопрос, генезис ли капитализма, генезис ли феодализма, слушать доклады на Ученом совете многих докладчиков, чтобы каждому из них давали минут 15 для изложения своей точки зрения <...> сразу 5—6 докладчиков, которые бы в очень сжатом виде, как результат больших обсуждений, проведенных на группах или в секторах, свои спорные точки зрения излагали бы с основными доводами <...> Еще одна тема, которая должна интересовать всех историков вне зависимости от их узкой специальности <...> тема о том, как вести дискуссию, какие требования предъявляет к себе научная дискуссия на современном этапе». См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 407, лл. 7, 8.
66.	Речь идет о докладе Н.И. Мухиной «Работа советских историков над вопросами революционной ситуации». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 371, л. 7.
67.	В 1958—1985 гг. М.В. Нечкина являлась руководителем исследовательской Группы по изучению революционной ситуации в России конца 50-х — начала 60-х годов XIX в. при Отделении истории АН СССР. Краткое изложение доклада см.: История СССР. 1958. № 2.
124
68.	Речь идет о докладе В.М. Володарского «Н.А. Серно-Соловьевич в годы заточения в Алексеевском равелине». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 371, л. 8.
69.	НЕЧКИНА М.В. Предисловие. — В кн.: Колокол. Газ. А.И. Герцена и Н.П. Огарева. Вольн. рус. тип., 1857-1867. Лондон-Женева. Факс.изд. М. 1960, вып. 1. 1857—1858, с. 5—16.
70.	Диссертация по теме «Декабристы и Польша» была защищена в АОН при ЦК КПСС.
71.	Кукин Дмитрий Михайлович (1908—1983) — историк, член-корр. АН СССР (1964).
72.	Институт истории искусств АН СССР (осн. 1941 г.), организатор и первый директор И.Э. Грабарь. С 1961 г. институт в ведении Министерства культуры СССР, ныне Государственный институт искусствознания. Речь идет о деятельности Комиссии Отделения исторических наук АН СССР под председательством М.В. Нечкиной по проверке научной деятельности института за 1957 г. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 351, лл. 72, 100—101.
73.	М.В. Нечкина выполняла поручение директора Института истории СССР АН СССР А.Л. Сидорова, на имя которого из Управления музеев МК РСФСР 30 августа 1958 г. было направлено письмо с просьбой «сообщить, какова степень участия А.А. Фока в восстании декабристов, а также высказать мнение о целесообразности взятия под государственную охрану в качестве исторического памятника усадьбы А.А. Фока, расположенной в Уфе». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 345, л. 100. Фок Александр Александрович (1803 или 1804— 1854) — подпоручик Измайловского полка. Согласно материалам следствия, членом тайных обществ декабристов не был, агитировал против присяги Николаю I. См.: Декабристы. БС, с. 184.
74.	Эймонтова Регина Генриховна (1928—2000) — историк.
75.	Движение декабристов. Указ, лит., 1928—1959. Сост. Р.Г. Эймонтова при участии А.А. Со-ленниковой. Ред. М.В. Нечкина. М. 1960. 435 с.
76.	Поводом к переписке послужила рецензия П.А. Зайончковского на книгу Б.П. Козьмина (Вопросы истории, 1958, № 8). 16 августа 1958 г. М.В. Нечкина писала П.А. Зайончковско-му: у Вас «имеется ссылка на учебник «История СССР», т. 2, М. 1954, под моею редакцией с утверждением, что в нем нашла отражение неправильная концепция, противопоставляющая революционных демократов народничеству. Важность вопроса требовала бы, казалось, точного цитирования неправильных формулировок или хотя бы страниц, на которых они находятся. Но ни формулировок, ни страниц в ссылке не имеется. Между тем, ни авторы, ни редактор 2 тома учебника «История СССР» никогда не стояли на точке зрения противопоставления революционных демократов народничеству, а лишь усматривали между ними известные различия. Обращаюсь к Вам с просьбой точно указать формулировки учебника, аргументирующие выдвинутое обвинение, пока что голословное, чтобы я могла судить об его обоснованности». В ответном письме П.А. Зайончковский отмечал: <...> Ваш упрек справедлив. В рецензии я не подтвердил свое положение фактами. Постараюсь это исправить. <...>». Машинописный текст письма завершается словами «Искренне уважающий Вас» и автографом «Петр Зайончковский». На собственно подписи стоят три кляксы. Комментарий М.В. Нечкиной: «Неуважительная подпись, полная клякс! 3 кляксы на 2 слова!!». На письмо М.В. Нечкина дает ответ: « <...> Мне представляется, что теперь я полностью уяснила себе Вашу точку зрения. Но не могу согласиться с Вашими доводами и поэтому отвечаю письмом через редакцию «Вопросов истории». Вы обвиняете нас в том, что в учебнике мы противопоставили народников революционным демократам. В доказательство Вы выдвигаете три довода, причем конкретный их материал в значительной степени негативен: Вы несколько раз упрекаете нас не за то, что мы написали, а за то, чего мы не написали; Вы обвиняете нас в том, что мы не назвали революционеров 60-х годов народниками, не употребили названия «революционные демократы», не процитировали такой-то цитаты Ленина. Конечно, более вескими были бы позитивные аргументы <...> Ваш упрек, что мы не называем революционеров 60-х годов народниками, еще решительно ничего не говорит в доказательство приписываемого нам противопоставления народников революционным демократам. Равным образом то обстоятельство, что мы относим оформление народничества как более или менее законченной доктрины к рубежу 60-х—70-х годов (Ваш второй довод) также никак, решительно никак не свидетельствует о противопоставлении нами народничества революционной демократии. Что касается третьего Вашего довода (окончание нами цитаты Ленина ранее выражения «революционеры 70-х годов»), то тут налицо явное недоразумение. <...> Вы употребляете термин «народнический», «разночинский» и «революционно-демократический» как простые синонимы, замещающие друг друга. Никак не могу с этим согласиться. Собственно народничество — весьма важный и обширный этап всего разночинского периода революционного движения, но это последнее понятие, взятое в целом, шире собственно народничества. Можно привести в пользу этого многочисленные цитаты Ленина. <...> Позвольте еще раз поблагодарить Вас за интересное письмо». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 418, 599.
77.	Сборник под редакцией М.В. Нечкиной «Декабрист В.Ф. Раевский» был утвержден к печати Ученым советом Института истории АН СССР 10 октября 1957 г. и включен в проект плана выпуска 1958 г. См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 392, л. 41—42.
78.	НЕЧКИНА М.В. Предисловие — В кн.: Очерки истории исторической науки в СССР. М. 1960. Т. 2, с. 3-6.
125
79.	НЕЧКИНА М.В. Революционная ситуация в России в исходе 1850-х-начале 1860-х гг.: (Исследовательская проблематика и основные задачи изучения). — В кн.: Ревоюционная ситуация в России в 1859—1861 гг. М. 1960. Сб. 1, с. 3—14.
80.	На общем собрании ОИН АН СССР 24 марта 1959 г. были заслушаны доклады Е.М. Жукова «XXI съезд КПСС и задачи Отделения исторических наук АН СССР» и А.А. Губера об итогах работы институтов отделения за 1958 год. М.В. Нечкина выступила в прениях. См.: 50 лет советской исторической науки. Хроника, с. 351.
81.	Бурджалов Эдуард Николаевич (1906—1985) — историк, в 1953—1957 гг. заместитель главного редактора журнала «Вопросы истории» А.М. Панкратовой (см., напр.: САВЕЛЬЕВ А.В. Номенклатурная борьба вокруг журнала «Вопросы истории» в 1954—1957 гг. — Отечественная история. 2003. № 5), в 1957—1959 гг. научный сотрудник Института истории АН СССР. 30 января 1959 г. Э.Н. Бурджалов писал М.В. Нечкиной: «Уважаемая Милица Васильевна! Извините, что беспокою Вас во время пребывания в санатории. Вы проявили интерес к моей судьбе (после приказа А.Л. Сидорова о моем отчислении). Пока положение остается неопределенным. Я подал заявление в Бюро Отделения и Президиум Академии с просьбой отменить приказ, указав, что во время конкурса и после него допущен ряд нарушений существующей инструкции. Я только последние 1'/2 года смог специально заняться научной работой, по своей теме («Февральская революция») я собрал большой материал и очень жалко было бы бросать все это и переходить на совершенно другую работу. Учитывая это, я согласен остаться в институте хотя бы в должности младшего научного сотрудника. Если Вы считаете удобным, поддержите мою просьбу в Бюро Отделения. На днях там, видимо, будет рассматриваться мой вопрос. Желаю Вам здоровья и успехов». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 504, л. 1,2. Сохранилась запись М.В. Нечкиной, сделанная на заседании: «Одним словом, вывод таков: Бурджалова надо снять потому, что он не раскаялся в совершенных ошибках и стал знаменем буржуазных фальсификаторов за рубежом». См.: там же, д. 351, л. 112.
82.	Речь идет об обсуждении семилетнего плана (1959—1965) Института истории АН СССР. Осенью 1959 г. состоялось обсуждение плана на 1960 г. на заседании Ученого совета института. В.М. Хвостов отметил: «В план НИР на 1960 г. входит 260 названий. Среди этих 260 названий имеется 182 монографии, 90 коллективных работ и 70 публикаций <...> Перехожу к отдельным проблемам <...> «Революционное движение в России во второй половине 19 в.». Тут исключительно работы, фигурирующие в 7-летнем плане, включая такие работы как «Революционная ситуация в России 1859—1861 гг.» под редакцией Милицы Васильевны. Это сборник статей. «Падение крепостного права в России» — научно-популярная книга Милицы Васильевны и Н.М. Дружинина. Затем монография «Земля и Воля» Милицы Васильевны <...>». Из выступления М.В. Нечкиной: «<...> Некоторые работы, и в частности, моя нагрузка, не совсем точно здесь отражены. Когда-то в плане стояла «Земля и Воля», и я просила снять. <...> одновременно нужно выдвинуть проблему такую, как борьба с фальсификацией наших взглядов за рубежом и разоблачение ложных концепций за рубежом. <...> В основном я должна сказать, что план очень хорош и очень богат. <...> Но не могу не заявить о своем опасении по поводу его перегруженности <...>». В заключение рассмотрения вопроса В.М. Хвостов сказал: «Разрешите кратко резюмировать: самое главное замечание касается известной перегрузки и перенапряженности плана. Это замечание Милицы Васильевны. Это замечание, думаю, нужно учесть. <...>». См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 437, лл. 2, 9, 16, 39, 40, 46.
83.	НЕЧКИНА М.В. О периодизации истории советской исторической науки. — История СССР. 1960. № 1, с. 77-91.
84.	Осташков — пристань на озере Селигер (Тверская область). Род М.В. Нечкиной по линии отца связан с Осташковым. В данном случае речь, видимо, идет об отзыве М.В. Нечкиной на сборник статей «Великий Октябрь в Осташкове». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 214.
85.	На теоретической конференции, подготовленной кафедрой истории СССР АОН при ЦК КПСС, М.В. Нечкина прочла доклад «Критика зарубежной буржуазной литературы по истории советской исторической науки». Доклад в виде одноименной статьи опубликован в книге под редакцией М.В. Нечкиной «Против буржуазной фальсификации истории советского общества». М. 1960, с. 14—38.
86.	Речь идет о работе с аспирантом АОН Ю.М. Раппопортом над его кандидатской диссертацией (1960) «Русский революционер Г.А. Лопатин и его связи с К. Марксом и 1 Интернационалом». См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 693, л. 55.
87.	Краткое изложение см.: История СССР. 1959. № 3, с. 230.
88.	Речь идет о Постановлении ЦК КПСС и СМ СССР от 8 октября 1959 г. «О некоторых изменениях в преподавании истории в школах».
89.	17—18 марта 1959 г. состоялось Общее собрание АПН РСФСР. Накануне в «Учительской газете» появилась статья докторов педагогических наук, членов-корреспондентов АПН РСФСР С.Г. Шаповаленко (1903—1988), М.Н. Скаткина (1900—1991) и др. Речь шла, в т.ч., о составе академии и принципах ее структуры. М.В. Нечкина в своем выступлении на собрании уделила внимание этому вопросу: «<...> В целом статья представляется мне не
126
правильной и едва ли преследующей искренние цели помощи Академии в ее сложной и многотрудной работе, крайне ответственной на этапе школьной реформы <...> Статья решает вопрос о составе Академии таким образом: Академия пошла по ложному пути, она привлекла в свой состав ученых, которые не являются методистами. Эти ученые в Академии являются лишними, и если есть нужда в ученых, то таковые могут быть привлечены в консультативном порядке. Академия должна быть составлена только из ученых-методистов, педагогов по специальности. Здесь же выражена очень неправильная мысль, что нельзя хорошо преподавать, зная науку, но не зная методики. <...> Без знания науки преподавать нельзя. <...> соединение ученых методистов и ученых по специальностям отдельных наук, вернее, сочетание, и должно быть плодотворным. Перед нами, на мой взгляд, стоит большая проблема — активизации ученых — членов АПН, более глубокая и тесная связь их с методистами, а не вовсе изъятие и изгнание ученых из состава Академии! Это важно и должно обеспечить эффективность работы. Между тем, авторы ставят вопрос об изъятии ученых на первый план. И только вслед за этим говорят, например, о том, достаточно или недостаточно осуществляются АПН принципы марксизма-ленинизма. <...> В статье ставится вопрос о т. наз. «деньгах за звание». <...> Пятеро историков, являясь членами большой Академии, не получают от АПН ничего <...>». В своем выступлении директор Института методов обучения АПН РСФСР С.Г. Шаповаленко отметил: «<...>Относительно выступления Нечкиной. Как известно, в нашей статье написано, что мы считаем целесообразным привлечение ученых из других отраслей наук, даже не работающих в области педагогических наук, но при одном условии — чтобы они работали. В этом — основная мысль. Почему Нечкина, работающая эффективно, за что мы ей очень благодарны, причислила себя к группе, которая не работает? <...> Есть забота о том, чтобы избранные действительные члены и члены-корреспонденты действительно работали. Разве это не справедливая мысль? М.В. Нечкиной как историку понятно, что в нашей стране труд, то, что он дает, — основа для оценки человека. <...> Я очень часто приветствовал то, что осуществляла М.В. Нечкина, потому что это имеет и другую сторону — не только поднимается качество программ, учебных планов, но и уровень всей методической работы в институте. Досадно, что в выступлениях М.В. Нечкиной и других товарищей прозвучало снисходительное отношение к методистам. Это неправильно». Далее С.Г. Шаповаленко остановился также на своих разногласиях по вопросу дифференцированного обучения с сотрудником Института методов обучения АПН РСФСР Д.А. Эпштейном, мужем М.В. Нечкиной. См.: ГАРФ, ф. 10049 (АПН СССР), on. 1, д. 2687, лл.29-31, д. 2688, л. 33. Махаевщина — течение в российском революционном движении, возникшее в конце XIX в. Названо по имени лидера движения Я.В. Махайского (1866/67—1926), считавшего интеллигенцию враждебным пролетариату паразитическим классом.
90.	Сохранились записи М.В. Нечкиной как председателя Комиссии Президиума АПН РСФСР на заседании ЦК КПСС по вопросам структуры и содержания школьного исторического образования: по докладу Н.П. Кузина она «выступила первая! На заседании в министерстве я выступала последняя, в Институте истории в середине. Тут я решила обострить». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 402, л. 135.
91.	В отчете М.В. Нечкина отмечала, что «основное место в работе отчетного года занимали программы по истории средней школы и связанная с ними большая проблема по определению содержания исторического образования <...> Предметная комиссия по преподаванию истории при Президиуме АПН работала непрерывно в содружестве с сектором методики истории и конституции ИМО, рассматривая программы совместно с активом учителей, с привлечением многочисленных ученых». См.: ГАРФ, ф. 10049, on. 1, д. 2805, л. 71.
92.	В отчете за 1959 г. М.В. Нечкина написала, что руководила работой по подготовке диссертации Л.Н. Закотновой о методике преподавания темы о роли народных масс в истории: «Работа тов. Закотновой подготовлена к печати под моей редакцией и с моим предисловием. В настоящее время рукопись в законченном виде сдана в издательство». См.: ГАРФ, ф. 10049, on. 1, д. 2805, л. 71.
93.	ТАРЛЕ Е.В. Сочинения: В 12-ти т. М. 1959. Т. 7. 866 с. А.С. Ерусалимский писал М.В. Нечкиной: «<...> очень прошу Вас ознакомиться с материалами, которые подлежат включению в седьмой том сочинений Е.В. Тарле, поскольку Вы являетесь ответственным редактором этого тома. В частности, для редакционной коллегии очень важно узнать Ваши соображения о тех материалах, которые связаны с известной дискуссией по поводу пожара Москвы в 1812 г. и др.». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 589, л. 2.
94.	16—20 марта 1959 г. в Институте истории АН СССР проходило Всесоюзное совещание историографов. М.В. Нечкина выступила на обсуждении рукописи 2-го тома «Очерков истории исторической науки», на заседании Комиссии по истории исторической науки по вопросу ее дальнейшей деятельности. Краткое изложение выступлений см.: История СССР, 1959, № 3, с. 228-229, 230; № 9, с. 203-204.
95.	Конференция состоялась 28—29 октября 1959 г. Были заслушаны доклады М.В. Нечкиной «Основные вопросы периодизации советской исторической науки» и Г.Д. Алексеевой «Возникновение советской исторической науки». См.: 50 лет советской исторической науки. Хроника, с. 356.
127
96.	Скорее всего, М.В. имеет в виду выход в 1955 г. своей двухтомной монографии «Движение декабристов». В октябре 1957 г. на Ученом совете Института истории АН СССР по докладу Л.М. Иванова монография была выдвинута на соискание Ленинской премии. См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 392, лл. 31—32.
97.	Оксман Юлиан Григорьевич (1895—1970) — историк.
98.	НЕЧКИНА М.В. Возникновение первой «Земли и Воли». — В кн.: Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг. М. 1960. Сб. 1, с. 283—298. 16 мая 1957 г. на Ученом совете Института истории АН СССР был заслушан доклад М.В. Нечкиной «О возникновении «Земли и Воли» в 60-х годах». В начале доклада автор отметила: «Товарищи! Несколько месяцев тому назад я делала доклад о «Земле и Воле» 60-х гг. Доклад был построен на материалах Андрущенко, который, по существу, сосредоточивал внимание на конечном периоде истории «Земли и Воли». Сегодня <...> о начальном периоде. Вопрос этот изучен чрезвычайно мало, как и вообще вопрос о «Земле и Воле» <...>». В качестве оппонента на заседании выступил Я.И. Линков. В заключении он сказал: «Я считаю, что М.В. сегодня в общем ограничилась кругом тех источников, которые были использованы М.К. Лемке. <...> если бы она сопоставила эти данные с историей Николая Утина, написанной членом ЦК, этот доклад ее выиграл бы. <...> я хотел бы обратить внимание ваше на два характерных обстоятельства. <...> когда на Руси появились первые профессиональные революционеры? В обществе «Земля и Воля»! <...> положено начало политической агитации рабочего класса «Землей и Волей». <...> Эти факты говорят о том, что очень важно нам расширять исследование «Земли и Воли». Если будет заниматься этим исследованием несколько историков, наряду с Милицей Васильевной, думаю, что это будет хорошо, ибо историю «Земли и Воли» одному человеку не написать. Это дело коллективных усилий». В ответном слове М.В. Нечкина отметила, что вопросы историографии рассматривала в предыдущем докладе, что Утин «кроме даты 1861 г. ничего не дает», «какие источники по 61 году Вы можете мобилизовать новые. Вы не указали ни одного», «до какого рубежа свидетелями являются Пантелеев и Утин? Вы не откликнулись <...>». Заключительные абзацы ответного слова М.В. Нечкиной: «Кстати, совершенно непонятно, почему Вы делаете логический вывод, что раз возникла «Земля и Воля», значит, никаких других центральных организаций не могло быть ранее, и считаете это исчерпывающим доводом. Между тем, вся история русского революционного движения могла бы научить Вас другому пониманию. Так, мы говорим о едином движении декабристов. Посмотрите, какие и сколько было организаций — и все централизованные, и все возникшие из одного центра. <...> Вы можете стоять на другой точке зрения, но тогда скажите Ваши доводы, чтобы мы знали, что Яков Иосифович Линков отвергает стадиальность, имеющуюся в прокламации «К барским крестьянам», в силу таких-то соображений. <...> Мне кажется, Яков Иосифович, мы старые знакомые с Вами и Вы не обидитесь, что Вы очень торопитесь с обобщениями. <...>». Итоги обсуждения подвел А.Л. Сидоров: «<...>Проблема поднята исключительной важности Милицей Васильевной, которая открывает большие перспективы для более глубокого, всестороннего понимания характера революционного движения 60-х гг. и той новой роли, которую играли в этой борьбе корифеи русской революционной науки, демократической мысли, прежде всего, конечно, Чернышевский. Очень благодарны Милице Васильевне за ее научный доклад, именно научный доклад, что мне особенно хочется подчеркнуть». См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 399, лл. 15, 36, 37, 40-46, 50-51.
99.	НЕЧКИНА М.В. К вопросу о взаимоотношениях «Молодой России» с «Землей и Волей». — В кн.: Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг. М. 1962. Сб. 2, с. 230—240. Доклад по этой теме был прочитан в октябре 1959 г.
100.	Записка неустановленного лица.
ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ
Воинствующий атеизм в СССР во второй половине 1920-х годов
А.А. Слезин
С середины 1920-х годов заметную роль в общественной жизни страны стал играть Союз безбожников, строящийся как широкая организация рабоче-крестьянской общественности. Он возник в 1924 г. (официально — в 1925 г., когда состоялся I съезд членов «общества друзей газеты «Безбожник») и был официально расформирован только в 1947 году. Основу общества составили местные антирелигиозные кружки. Старейшим и самым массовым из них было «Общество антирелигиозной пропаганды и агитации» Воронежской губернии, образованное в 1921 году. Общество выпускало свои печатные издания. В частности, с 1925 г. издавался журнал «Безбожник», с 1928 г. — журнал «Деревенский безбожник». Выходили местные антирелигиозные издания.
Особые надежды при создании Союза безбожников возлагались на комсомольцев, проявивших активность в ходе изъятия церковных ценностей. В комсомольские ячейки устав Союза был разослан в первую очередь В одном из первых циркуляров исполнительного бюро Союза безбожников комсомольцы назывались наиболее подходящими кадрами для пропаганды безбожия 2. Перед ними ставились задачи развернуть соревнование за полное обезбоживание сел, очищение от всех остатков религиозного быта, за лучшее проведение антирелигиозных кампаний, безрелиги-озных свадеб, похорон, октябрин и т.д. И действительно, в большинстве сел именно комсомольцы составили костяк «безбожных» организаций.
В середине 1920-х годов в действиях ячеек Союза безбожников преобладала «умеренная линия». Красноречиво это подтверждает основной лозунг Союза: «Овладеем естествознанием, чтобы иметь крепкое оружие в борьбе с религией». Антирелигиозные мероприятия проводились под лозунгами внедрения в массы естественнонаучных материалистических знаний, преобразования культуры и быта.
В декабре 1926 г. политпросвет ЦК ВЛКСМ предупредил комсомольцев: «Если не знаете, как переубедить крестьян в их воззрениях о Боге, — лучше молчите». Дословно это звучало так: «При отсутствии в подавляющем большинстве случаев в деревне сил, подготовленных для антирелигиозной пропаганды надо решительно отказаться от попыток проведения широких лекций, докладов на массовых собраниях, тем более диспутов на антирелигиозные темы. Взамен всего этого надо организовывать в избе-читальне громкие чтения, используя для этого статьи и беседы из газеты «Безбожник» 3. Оказалось, что значительно эффективнее массовых театрализованных антирелигиозных представлений, на которые истинные верующие просто не приходили, стало распространение атеистической литературы. Крестьянин публично осуждал «бесовские» действия, но был не против в тайне от посторонних глаз вкусить «запретный плод». Поэтому, когда в селе Мамонтовка Богучарского уезда Воронежской губ.
Слезин Анатолий Анатольевич — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой Тамбовского государственного технического университета.
129
комсомольцы посоветовали крестьянам почитать книгу Белова «Как попы дурманят народ», крестьяне публично говорили, что не читали и читать не будут, но в течение трех месяцев книга обошла 50 дворов 4.
Подобные методы работы, вполне отвечавшие требованиям высшего партийного руководства в середине 1920-х годов, выглядели устаревшими в свете новых требований партии. В 1927 г. на XV съезде ВКП(б) И.В. Сталин заявил: «У нас имеется еще такой минус, как ослабление антирелигиозной борьбы». Немного раньше прозвучал его призыв «довести до конца дело ликвидации реакционного духовенства» 5. Ячейки безбожников все чаще критиковались за примиренческое отношение к религии, хотя критики они заслуживали, прежде всего, за неумелые выступления против религии, запугивание верующих, устройство диспутов силами неподготовленных активистов.
Безбожники, особенно молодые, хотели моментально изменить все миросозерцание отцов и дедов, не успев в достаточной мере сформировать свое собственное сознание. Критике были подвергнуты все церковные организации, все религиозные направления. Общественное сознание было настроено против юнцов, поучавших старших, тем более священнослужителей. А случаи «напраслины», клеветы приводили зачастую к тому, что любой выпад против служителей религиозного культа, даже справедливый, воспринимался как оговор.
Борясь с религиозными обрядами во время праздников, некоторые безбожники без старых обрядов, но все-таки отмечали религиозные праздники. Например, в селе Ливенки Россошанского округа местные партийные, комсомольские и советские работники праздновали с выпивкой Пасху, чем вызвали насмешки крестьян: «Ишь, как Пасху празднуют, а говорили, что Христа не было и Бога нет» 6. Да и комсомольские антирелигиозные карнавалы многие крестьяне воспринимали все же именно как празднование, только альтернативное церковному. В комсомольских изданиях, как правило, рассказы о карнавальных шествиях сопровождаются насмешками: крестьяне, мол, не разобрались в чем дело, начали креститься, перепутали нас с «Живой церковью». Как сектанты рекрутируют себе сторонников, используя каноны той или иной мировой религии, но в непривычном, осовремененном звучании, так и безбожники привлекали к себе не только своим бунтарством, но и определенным традиционализмом.
«Массовый атеизм» 1920-х годов во многом внедрялся по аналогии с христианизацией Руси, когда на местах языческих святилищ ставились христианские церкви, в языческие заговоры вселялись имена христианских святых, а языческие имена людей заменялись христианскими. Советские безбожники пытались заменить церкви избами-читальнями, христианские праздники — коммунистическими, церковные песнопения — «Интернационалом» и т.п. Вместо крестин устраивали октябрины. На место икон ставили «портреты вождей, на место креста, возглавляющего купол, пятиконечную звезду... Маркса изображают в виде Бога — отца на небесах с «Капиталом» в руках вместо скрижалей, а вместо архангелов летят красноармейцы с трубами». В то время можно было увидеть и крест с надписью «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и изображением серпа и молота 7.
В общественном сознании крестьянства идеализированные представления о социализме как обществе всеобщего равенства и неограниченных возможностей для многих крестьян, особенно деревенской бедноты, оказались привлекательнее посулов священнослужителей райской жизни в загробном мире. Коммунистические идеологи обещали хорошую жизнь в ближайшем будущем и надежды на это в годы нэпа, когда социально-экономическая ситуация улучшалась, все более укоренялись. В пользу коммунистов и комсомольцев работали пьянство и безделье, связанные с религиозными праздниками. Осуждая их, развертывая агрономическую пропаганду, передавая церковные здания школам и учреждениям культуры, коммунистические активисты в глазах значительной части крестьян представали как своеобразные «новые протестанты», осовременивающие веру в грядущее счастье. Характерно письмо крестьянина в газету «Тамбовский крестьянин»: «Отступят крестьяне от поповского пути, и пойдя по правильному пути, намеченному еще покойным вождем Владимиром Ильичем... они скоро переедут через культурный мост той счастливой жизни к той цветущей жизни, которая зацветет во всем мире красным цветом октября» 8.
Чрезвычайные меры в сельском хозяйстве разочаровали крестьян. В мае 1928 г. крестьянин села Озерок Юрловского района Козловского округа Т. Волков заявил: «После введения новой экономической политики крестьянство имело возможность сделать шаг вперед в сторону улучшения своего хозяйства, но этому ходу начинает противодействовать новая политика соввласти». Еще более ярко выразился в 1929 г. крестьянин из села Осиновка Тамбовского округа И. Свиридов: «Мы уже на большевиков молиться стали, подумали, что и вправду десять лет назад все так плохо было
130
из-за разных бандитов, а они на нас вновь как антихристы пошли» 9. Как в любой трудный момент российской истории, во время «великого перелома» усилилась религиозность крестьянства. Только теперь демонстрировать ее оно не смело.
В период хлебозаготовительного кризиса 1927—1928 гг. активизировались попытки связать религию с контрреволюцией. Сталин в апреле 1928 г. на собрании актива московской организации ВКП(б) обосновывал их так: «Мы предприняли вмешательство партии в заготовительную кампанию и удар по кулацко-спекулянтским элементам после XV съезда нашей партии... Получилась в известной степени такая же комбинация (конечно, с соответствующими оговорками), какая имела место в 1921 году, когда партия во главе с Лениным, ввиду голода в стране, поставила вопрос об изъятии ценностей из церквей на предмет приобретения хлеба для голодающих районов... и когда попы, уцепившись за ценности, выступили наделе против голодающих масс и тем самым вызвали озлобление масс против церкви вообще... против попов и их руководителей в особенности... Дело в том, чтобы связать широкую массовую антирелигиозную кампанию с борьбой за кровные интересы народных масс и повести ее таким образом, чтобы она, эта кампания, была поддержана массами» ,0.
Антирелигиозная борьба была переведена в русло внутрипартийной борьбы, зачислялась в формы борьбы с правым уклоном, выдвигалась задача в первую очередь разоблачать контрреволюционную классовую роль религии. VIII съезд ВЛКСМ требовал от комсомольцев «разоблачать духовенство как защитника интересов кулачества». Руководящие органы союза безбожников осуждали и «ультралевое анархическое фразерство», под которым понималось упрощение антирелигиозной пропаганды 11. На деле подобной болезнью страдали практически все местные организации союза безбожников, и в отличие от борьбы с правым уклоном борьба с «левизной» в деятельности первичных организаций отсутствовала.
Одной из форм наступления на церковь вновь стала кампания по вскрытию и ликвидации святых мощей. Но теперь, помня о былых массовых протестах, власти не устраивали показных глумлений над мощами. Военную операцию напоминало изъятие мощей Серафима Саровского 5 апреля 1927 года. Для ее проведения в Саров под видом паломников было направлено 12 сотрудников ОГПУ. В момент изъятия мощей Саровский монастырь был блокирован отрядами милиции, сразу же после ликвидации мощей участники этой процедуры разделились на две группы и покинули монастырь, увозя останки преподобного Серафима. Но и в данном случае не удалось избежать массового недовольства 12.
С 1928 г. «открытое наступление на религию» начала «Комсомольская правда». Она убеждала, что за спиной кулака стоят многие религиозные организации, которые увеличивают силы, идеологизируют кулака. Газета стала инициатором критики Союза безбожников за примиренческое отношение к религии. Более дружелюбным было отношение к Союзу у руководства местных комсомольских организаций. Например, в декабре 1928 г. секретарь обкома ВЛКСМ ЦЧО С. Андреев призвал добиться, чтобы везде, где есть комсомольские ячейки, были и ячейки Союза безбожников. Вновь «разумной организацией праздничного досуга», якобы предотвращающей массовые пьянки, хулиганства, обычно связанные с Рождеством назывались антирелигиозные карнавалы. Антирождество праздновалось теперь целых две недели: от католического до православного. В избах-читальнях устраивались громкие читки антирелигиозной литературы, пение частушек, игры молодежи 13.
В феврале 1929 г. за подписью секретаря ЦК ВКП(б) Л. Кагановича в областные и окружные комитеты партии поступило письмо ЦК ВКП(б) «О мерах по усилению антирелигиозной работы». Духовенство, активные рядовые верующие, органы церковного управления и религиозные организации зачислялись в разряд противников социализма, назывались «единственной легальной действующей контрреволюционной организацией, имеющей влияние на массы», им предъявлялись обвинения в мобилизации реакционных и малосознательных элементов в целях «контрнаступления на мероприятия Советской власти и компартии» 14.
8 апреля 1929 г. Президиум ВЦИК принял постановление «О религиозных объединениях», в котором законодательно закрепил, что религиозные общества не вправе заниматься какой-либо иной деятельностью, кроме как удовлетворением религиозных потребностей верующих, что следует запретить им какой-либо выход в общество. Профсоюз печатников принял постановление об отказе печатать в типографиях религиозную литературу. Руководством кооперации было дано указание на места о запрещении производства и продажи предметов религиозного культа 15.
В мае 1929 г. состоялся XIV Всероссийский съезд Советов РСФСР, где А.И. Рыков и А. В. Луначарский выступили с призывами резко усилить борьбу «с двумя главными... культурными врагами, со всевозможными церквами и религиями, в ка
131
ких бы то ни было формах» ,6. Именно на этом съезде из Конституции РСФСР было изъято положение о свободе религиозной пропаганды.
II Всесоюзный съезд безбожников в июле 1929 г. переименовал организацию в Союз воинствующих безбожников (СВБ). Это стало наиболее ярким внешним выражением перехода власти к более активным антирелигиозным действиям. «Обращение Второго Всесоюзного съезда воинствующих безбожников СССР ко всем трудящимся, ко всем рабочим, крестьянам и красноармейцам СССР» было проникнуто нетерпимостью к религии: «Для нас борьба на антирелигиозном фронте есть только один из видов классово-политической борьбы, которую ведет труд против капитала...» 17. Возраст вступающих в СВБ был понижен съездом до. 14 лет. Создавались группы юных воинствующих безбожников, куда можно было вступить с 8 лет, что фактически лишь узаконило существовавшее положение. Так, в Тамбовской губернии подобные группы существовали уже с 1927 года ,8.
ЦК ВЛКСМ и «Комсомольской правде» на съезде пришлось столкнуться с серьезной оппозицией «воинствующей линии». Обострились личные отношения между наиболее радикально настроенными антирелигиозниками из ЦК ВЛКСМ и Председателем Центрального Совета СВБ Е.М. Ярославским, на страницах «Комсомольской правды» и «Безбожника» развернулась публичная полемика между ними. Хотя формальную победу одержали «умеренные», а ЦК ВЛКСМ отмежевался от выступлений радикалов, «воинственность» антирелигиозной работы ВЛКСМ и СВБ не ослабла. Дискуссия лишь показала желание обеих организаций быть передовиком борьбы с религией, «законодателем моды» в ней. Рассмотрев сообщение о съезде СВБ, 9 июля 1929 г. бюро ЦК ВЛКСМ выступило с очередным призывом усилить антирелигиозную работу ,9.
Еще накануне II съезда СВБ в газету «Безбожник» пришло письмо активиста — антирелигиозника из Воронежа Виноградова, предлагавшего «проводить время от времени двухнедельные вербовки в Союз безбожников» 20. После съезда такие «добровольно-принудительные вербовки» стали обычным делом. «Не должно быть ни одного предприятия, ни одного совхоза, колхоза и части Красной Армии без ячейки Союза воинствующих безбожников, не должно быть ни одной школы без такой ячейки, не должно быть ни одного пионерского отряда без детской группы безбожников», — требовал II съезд СВБ 21. В то время, когда религиозные организации приравнивались к контрреволюционным, люди, не связавшие себя с безбожным движением, вполне могли попасть в разряд «религиозных примиренцев», а они в свою очередь назывались приверженцами «правого оппортунизма». В начале 1930 г. к ним было отнесено руководство Елецкой окружной комсомольской организации, в которой «лишь» 8,6% комсомольцев состояло в СВБ22. Неслучайно на рубеже 1920-х — 1930-х годов так быстро росли ряды безбожников. Если на 1 января 1926 г. в союзе было 87 тыс. членов, то 1 января 1929 г. — 465 тысяч. Но все рекорды побили темпы 1930 г.: за 1-ю его половину СВБ вырос с 700 тыс. до 4,5 млн человек 23.
Активно внедрялась новая форма марксистского образования — так называемая «безбожная учеба». Осенью 1929 г. открылись антирелигиозные факультеты при рабфаках. Повсюду действовали окружные, районные и городские курсы активистов безбожного движения. В пропагандистских материалах, как правило, утверждалось, что «религиозники» организуют антисоветские выступления масс, оказывают «давление» на низовые местные органы при перевыборах в советы, создают подпольные контрреволюционные организации, распространяют антисоветские листовки, поддерживают движение за постройку новых церквей, являются противниками учебы комсомольцев, оздоровления их быта. Протесты верующих против закрытия церквей, просьбы о проведении религиозных шествий расценивались как антисоветская деятельность.
При переходе к сплошной коллективизации в стране очень широко рекламировался опыт «безбожных» коллективных хозяйств в Центрально-Черноземной области (ЦЧО): коммуны «Бизвирник» им. Ем. Ярославского (слобода Верхнее Толучеево Воробьевского района), колхоза «Безбожник» (село Дандевка Богучарского района), одноименных колхозов в Урицком, Раненском и Орловском районах, колхоза «Красная звезда» Усманского района. В области были созданы две «безбожные» МТС. Никакая пропагандистская акция не работала так против религии, как трудовые успехи неверующих членов этих коллективов.
В конце 1920-х годов впервые составной частью антирелигиозной работы стала антисектанская пропаганда, что было вызвано оживлением сектантского движения. В 1930 г. только в ЦЧО было зарегистрировано 50 тыс. последователей 35 религиозных сект 24. Особенно популярны были секты, имевшие местные отделы молодежи: адвентисты, баптисты, евангелисты. Молодежь устремилась к «третьей силе», не свя
132
занной догматами православных и коммунистических канонов. Примечательно, что как советские безбожники употребляли модифицированные религиозные символы и постулаты, так и сектанты использовали коммунистическую атрибутику, исполняя, например, религиозные песнопения на мотив «Интернационала».
Борьбой с религией, а не только «экономической целесообразностью» была обусловлена замена недель на так называемую «непрерывку». Оставались только числа месяца. «Комсомольская правда» 13 декабря 1929 г. от имени «рабочего Верещагина» писала: «Непрерывка — наш первый долг... С ней мы и попов путаем. Когда им теперь звонить — в воскресенье, нет ли? Большая тут благодарность советскому правительству». Ярославский в статье с красноречивым названием «Переход к наступлению» ставил переход к непрерывке в один ряд с изменениями в Конституции, как важнейшие «предпосылки для вытеснения религиозной идеологии» 25.
Православное рождество 1929 г. было объявлено «Днем индустриализации», вновь прошли «комсомольские карнавалы — похороны религии». 8 января 1929 г. воронежская газета «Коммуна» рассказывала об устроенном в центральном саду областного центра антирелигиозном карнавале на льду с участием свыше тысячи молодых горожан. Группа комсомольцев была наряжена в костюмы «чертей», «богов», «монахов». Члены антирелигиозного кружка прошли в карнавальных костюмах от Чернавского моста до катка. На катке состоялось сожжение «тела Христова в гробу» и Рождественской елки.
С рождественским праздником стали бороться с первых лет советской власти. Рождественской елке предписывалось стать новогодней. Исчезла рождественская открытка. На организуемые в школах, клубах и театрах елочные праздники стали приглашать детей рабочих, городской и деревенской бедноты. Вместо песенок о Рождестве у елки исполняли революционные песни. На елки водружали красные пятиконечные звезды, гирлянды из красных флажков. Но все же и в 1920-е годы елку воспринимали больше в связи с Рождеством, а не с Новым годом. Поэтому власть, в конце концов, пришла к выводу о необходимости запрета елки. Перестали производить и продавать елочные игрушки. В комсомоле надзор за соблюдением запрета подавался как проявление политической бдительности. Однако, в 1929 г. елки еще не удалось «выселить» даже из квартир многих ответственных партийных и комсомольских работников. В печатном органе обкома ВКП(б) Центрально-Черноземной области «Ленинский путь» в феврале 1929 г. была опубликована редакционная статья «Религия в быту коммунистов и комсомольцев»: «Наши елочные герои оправдываются ссылкой на то, что Ленин устраивал елки детям и они хотели сделать радость детям. Надо помнить, что «всякому овощу свое время» и, что было терпимо в начале Советской власти, совершенно недопустимо на 12-м году Октябрьской революции. Почему же елкой предоставлять радость детям обязательно на рождество, когда елка носит характер религиозных обрядов, а почему елок не устраивать в дни Октябрьской революции, Парижской коммуны или падения самодержавия? Если так вкусны куличи, почему их не делать не к дням религиозных праздников, и почему их изготавливать такой формы, какой их делают верующие? Разве нельзя просто сделать сдобный хлеб? И зачем красить яйца?» 26.
Уже в 1920-е годы в стране появились первые антирелигиозные музеи. Сотрудники подобного музея в Воронеже на местном материале пытались продемонстрировать реакционную сущность религиозных организаций, проводили выездные заседания в школах и трудовых коллективах. Во всех техникумах и школах повышенного типа, при почти половине школ первой ступени были созданы антирелигиозные кружки. В части педагогических и медицинских техникумов и в старших классах школ вводились специальные курсы антирелигиозной пропаганды 27. Безбожники устроили даже социалистическое соревнование в борьбе с религией. Так, Тамбовский окружной совет Союза воинствующих безбожников, принимая вызов Воронежского совета и вызывая в свою очередь на соревнование Козловский окружной совет, обязывался в течение 1930 г. утроить численность членов Союза воинствующих безбожников (с 3000 до 9000), а число ячеек удвоить (до 120), вовлекая в школьные ячейки родителей учащихся. Планировалось также создать силами Союза воинствующих безбожников не менее одного колхоза, который должен был стать опытно-показательным («без бога, но с агрономом»), поставить в нем систематическую антирелигиозную работу.
На рубеже 1920-х — 1930-х годов широко практиковались чистки среди партийных, советских, комсомольских, административных работников. Одним из мотивов попадания под чистку служила религиозность, соблюдение религиозных обрядов, особенно связи со священнослужителями, что рассматривалось как преступление. Типичен в этой связи фрагмент отчета Алгасовского райкома ВЛКСМ, подготовлен
133
ный по заявлениям комсомольцев: «В ячейке села Расво комсомолец, бывший секретарь ячейки, пьянствовал в компании со священником и в конце концов попал под влияние семьи священника, женился на дочери священника ночью при закрытых дверях. В то же время, будучи секретарем сельсовета устроил протекцию сестре своей жены (она же дочь священника) в поступлении в педтехникум через усыновление ее на свою фамилию. В той же ячейке член РКСМ Хмуренков, ныне студент Московского рабфака, имеет связь с дочерью попа, шлет ей письма и в одном из писем пишет, что дескать, мол, ты не сумеешь устроиться учиться до тех пор, пока не вступишь в комсомол и не уедешь оттуда... до этого он же, будучи в деревне, старался протащить ее в комсомол». Как антисоветское деяние расценивалось размещение икон в избе-читальне Воротовской ячейки Курского округа. Виновный избач — комсомолец Кокорев к тому же был заклеймен как «сын бывшего жандарма». Проявление правого уклона увидело руководство комсомола в том, что в Гаволжанской ячейке Грязинского района комсомольцы выступили против того, чтобы отнять дом у местного дьякона, а комсомолец Графской ячейки обратился в райисполком с просьбой разрешить местным верующим провести собрание 28.
В ходе нарастания темпов индустриализации страну захлестнула «антиколокольная компания». Президиум ВЦИК осенью 1929 г. принял постановление: «Колокольный звон, производимый на всю данную округу церковниками, резким образом противоречит принципу отделения церкви от государства, ибо нарушает бытовые условия безрелигиозных трудящихся масс, особенно города, мешает труду и использованию трудящимся населением его отдыха». Полностью был запрещен трезвон (звон во все колокола). Инструкция исполнителям постановления ВЦИК на местах требовала: «При проведении этих мероприятий местные общественные организации обязаны предварительно провести широкую подготовительную кампанию». В подобных кампаниях организационные меры, как правило, сочетались с угрозами, давлением, репрессиями. В снятии колоколов традиционно участвовали местные безбожники. Они использовали эти факты для пропаганды: «Колокол сняли, а бог молчит...». Поступление колокольного лома по стране за 1929—1930 гг. составило 11 тыс. тонн, для обработки которых в стране не было производственных мощностей и соответствующей технологии. Зачастую разбитые колокола довольно долго валялись на заводских дворах, вызывая еще большее недовольство верующих 29.
Сил для протеста против действий безбожников, использующих в новом наступлении на религию всю мощь государства, у верующих не было. Вернее, верующие все больше осознавали бесполезность подобных протестов. Крестьянские восстания в конце 1920-х годов были направлены не только против хлебозаготовок и коллективизации. Восставшими выдвигались требования в защиту священнослужителей, против разрушения церковных зданий. По данным ОГПУ с января до середины декабря 1929 г. только в ЦЧО состоялось 94 массовых выступления крестьян 30. Но все восстания подавлялись. Власть откровенно демонстрировала пренебрежение к чувствам верующих. Так, в городе Кирсанове главный собор (Успенский) стали использовать под ссыпку зерна 3|.
С помощью экстремистских действий безбожники внедряли отнюдь не атеистические убеждения, а вызывали страх и озлобленность в верующих. Ситуация резко усугубилась, когда в общественное сознание была привнесена теория об обострении классовой борьбы в процессе строительства социализма, еще более размежевавшая советское общество. В конце 1920-х годов с религией боролись не как с «отвлеченной идеей о Боге», а как с «контрреволюционной силой». Один из официальных лозунгов ЦК ВКП (б) к 12-й годовщине Октябрьской революции гласил: «За рясой скрывается классовый враг. Церковники и сектанты — агенты кулаков и нэпманов. Поднимем массы на борьбу с религиозным обманом» 32.
Летом 1929 г. на местах началось массовое закрытие церквей, сопровождаемое издевательствами над чувствами верующих, надругательствами над предметами культа. Один из способов — «за недостатком верующих» — описал в конце 1929 г. в своем дневнике московский учитель И.И. Шитц: «Предлагают округе, желающей сохранить храм, собрать столько-то подписей, но на подписном листе ряд вопросов: фамилия, оклад, партийность, происхождение и т.д., поставлены так, что в ответ на них лишат куска хлеба, ибо на службе, ни на какой, не допускают людей, открыто признающих себя верующими» 33. Показательно и сообщение газеты «Коммуна», рассказавшей 14 февраля 1929 г. о собрании крестьян села Девица Воронежского округа. Из 160 человек при открытом голосовании в защиту церкви выступило лишь 28, в то время как до этого крестьяне утверждали, что церковь удастся закрыть только «через наши трупы». Незакрытие церквей рассматривалось как недоработка не только партийных, советских, комсомольских органов, но и ячеек СВБ.
134
В конце 1929 г., перейдя в открытое наступление на Церковь, власти устроили публичное надругательство над мощами святых Русской Православной церкви. На изъятие мощей Митрофания Воронежского приглашали, как на развлечение, обещая участие в киносъемках. 27 ноября 1929 г. «Коммуна» рассказывала о публичном вскрытии мощей Святого Питирима и передаче их краеведческому музею.
Под руководством Председателя ЦС СВБ Ярославского проводилась политика, направленная на сужение круга деятельности религиозных организаций всех течений, сведение ее исключительно к отправлению религиозных обрядов, массовое сокращение тиража религиозных изданий с одновременным многократным ростом потока антирелигиозной литературы. Резко усилилось «рекрутирование» в ряды Союза воинствующих безбожников. Как покажет опыт последующих лет, форсированный рост СВБ был искусственным. Как только власть прекратит административное давление, многомиллионный союз распадется, и о своем былом членстве в этой организации ветераны будут умалчивать. Но это не отрицает того факта, что к началу 1930-х годов в массовом сознании был преодолен определенный рубеж. Если раньше многие советские граждане не считали занятие антирелигиозной работой основным направлением своей деятельности, то теперь участие в ней становилось важнейшим подтверждением лояльности власти, и игнорировать ее означало стать в глазах власти политически неблагонадежным.
Формируя «нового человека», коммунистические «архитекторы» наряду с голым отрицанием традиционных религий вселяли в общественное сознание безграничную веру в правоту партии и ее вождей, в скорое пришествие нового царствия божьего на земле — коммунизма. Идея о мессианской, спасительной роли России превратилась в идею об СССР как авангарде мировой революции. Под влиянием этого общественное сознание становилось все более религиозным. «Вера — это то отношение к какой-либо идее (или комплексу идей), когда ценность ее — не в ее соответствии реальности, внешнему опыту, а в том, что она удовлетворяет нашим внутренним, человеческим потребностям, придает смысл и значение нашим жизням» 34.
Стремление к реальному, земному, а не потустороннему счастью становилось объектом веры «нового человека». В отличие от традиционных религий коммунистические идеологи обещали счастье в обозримом будущем. Более осязаемым, чем «божий промысел» было объяснение трудностей на пути строительства коммунизма: назывались конкретные враги. На восприятие этих упрощенных объяснений работали пропагандисты и малообразованность, низкая культура советских граждан. Став объектом веры, марксизм не перестал быть научной теорией, апеллирующей к разуму и фактам, но среди советского населения воспринимать таковой его могла лишь очень узкая группа лиц. Антирелигиозная пропаганда в основном и была ориентирована не на эту узкую группу, а на бедняцкие и пролетарские слои, наиболее восприимчивые к упрощенным схемам, красивым лозунгам. С остальными предпочитали говорить языком силы. Обретя веру в коммунизм, «новые верующие» постепенно ставили во все более трудное положение «новых староверцев».
Примечания
1.	ЛЕБИНА Н. Деятельность «воинствующих безбожников» и их судьба. — Вопросы истории, 1996, № 5-6, с. 154.
2.	Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 5407, on. 1, д. 12, л. 12.
3.	Там же, л. 20.
4.	Комсомолец. Воронеж. 1926, 10 мая.
5.	СТАЛИН И.В. Соч. Т. 10, с. 324, 133.
6.	Ленинский путь. Воронеж. 1929, № 2, с. 31.
7.	Правда, 1925, 25 января; ГАРФ, ф. 5407, on. 1, д. 17, л. 198.
8.	Государственный архив Тамбовской области (ГАТО), ф. р-1500, on. 1, д. 66, л. 198.
9.	Центр документации новейшей истории Воронежской области (ЦДНИВО), ф. 2, on. 1, д. 137, л. 3; Центр документации новейшей истории Тамбовской области (ЦДНИТО), ф. 1214, on. 1, д. 13, л. 5.
10.	СТАЛИН И.В. Соч. Т. 11, с. 49-50.
11.	Воинствующее безбожие в СССР за 15 лет: 1917—1932. М. 1932, с. 334.
12.	ЮРЧЕНКОВ В.А. Ликвидация мощей святых как фактор общественно-политической жизни 1920 годов. Общественно-политическая жизнь российской провинции. XX век. Тамбов. 1993, с. 55-58.
13.	ЦДНИТО, ф. 1214, on. 1, д. 31, л. 8; ф. 840, on. 1, д. 4015, л. 2.
14.	ОДИНЦОВ М.И. Государство и церковь. М. 1991, с. 33—34.
135
15.	АЛЕКСЕЕВ В.А. Иллюзии и догмы. М. 1991, с. 297.
16.	XIV Всероссийский съезд Советов РСФСР. Бюллетень № 12. М. 1929, с. 24.
17.	Антирелигиозник, 1929, № 7, с. 8.
18.	ЦДНИТО, ф. 840, on. 1, д. 4015, л. 8.
19.	Там же, ф. 1214, on. 1, д. 64, л. ИЗ.
20.	АЛЕКСЕЕВ В.А. Ук. соч., с. 307.
21.	Безбожник, 1929, 29 сентября.
22.	ЯРОСЛАВСКИЙ Е. Борьба за преодоление религии. М. 1935, с. 127.
23.	ЯРОСЛАВСКИЙ Е. Ленин, коммунизм и религия. М. 1933, с. 284.
24.	Материалы к отчету обкома ВКП(б) ЦЧО на И-й областной партийной конференции. Воронеж. 1930, с. 184.
25.	ЯРОСЛАВСКИЙ Е. Переход к наступлению. — Антирелигиозник, 1929, № 10, с. 6.
26.	Ленинский путь. Воронеж. 1929, № 2, с. 31.
27.	Материалы к отчету обкома ВКП(б) ЦЧО на П-й областной партийной конференции, с. 186.
28.	ЦДНИТО, ф. 1214, on. 1, д. 13, л. Зоб.; д. 6, л. 80; д. 64, л. 82; Коммуна, 1929, 8 января.
29.	ВАСИЛЬЕВА О.Ю. Русская православная церковь в 1927—1943 годах. — Вопросы истории, 1994, № 4, с. 38.
30.	ЦДНИВО, ф. 6, on. 1, д. 123, л. 30.
31.	ЛЕВИН О.Ю., ПРОСВЕТОВ Р.Ю., АЛЛЕНОВ А.Н. Кирсанов Православный. М. 1999, с. 63.
32.	Коммуна, 1929, 2 ноября.
33.	ШИТЦ И.И. Дневник «великого перелома» (март 1928 — август 1931). Париж. 1991, с. 162;
34.	ФУРМАН Д. Сталин и мы с религиоведческой точки зрения. — Осмыслить культ Сталина. М. 1989, с. 403.
Деятельность Союза офицеров армии и флота (май—август 1917 г.)
В.Л. Кожевин
Вслед за свержением самодержавия в России началось создание политических организаций, общественных и профессиональных объединений. Не остался в стороне от этого процесса и командный состав русской армии. Уже в первой половине марта 1917 г. в Петрограде возникли Союз офицеров-республиканцев и Совет офицерских депутатов. Позднее подобные организации были образованы и в других регионах страны. Их основным отличительным признаком являлась активная политическая деятельность, борьба за проведение революционных преобразований и реформ в армии. Как правило, эти организации ориентировались на лозунги и программные установки социалистических партий, но среди офицерства существовало и другое течение, которое оформилось в виде объединений внепартийного характера и выступало, прежде всего, в защиту профессиональных интересов командного состава. Союз офицеров армии и флота являлся крупнейшей организацией подобного типа.
Деятельность Союза офицеров неоднократно подвергалась анализу и оценке в историографии Отечественные исследователи приложили немало усилий для того, чтобы определить роль и место этого профессионального объединения в ходе острой борьбы партий и социальных группировок, поставившей страну уже в августе 1917 г. на грань открытой гражданской войны. По понятным причинам основное внимание историки уделяли сюжетам, связанным с участием руководства Союза в подготовке выступления генерала Л.Г. Корнилова.
Союз офицеров армии и флота образовался на проходившем в Могилеве с 7 по 22 мая 1917 г. офицерском съезде. Съезд был созван по почину небольшой группы офицеров Ставки, получивших санкцию на проведение форума непосредственно от Верховного главнокомандующего генерала М.В. Алексеева. Это решение высшему военному руководству страны далось нелегко. Но иного выхода в Ставке уже не видели, поскольку армия весной 1917 г. стала частью общероссийской арены политической борьбы. Лишь после того, как процесс вовлечения войск в политику зашел слишком далеко, ограничение возможностей самоорганизации офицерства полностью утратило смысл. Именно тогда М.В Алексеев и его начальник штаба А.И. Деникин вынуждены были согласиться на создание офицерского Союза, хотя генералам и не хотелось «вносить самим в офицерский корпус те начала коллективного самоуправления, которые были привиты армии извне, в виде советов, комитетов и съездов» 2.
Организаторы могилевского съезда стремились усилить чисто профессиональное начало в работе форума, отодвигая на второй план общеполитические вопросы. Однако политика все же находила отражение в речах ораторов, в резолюциях съезда. Тон в этом отношении был задан речью генерала Алексеева, произнесенной в день открытия форума. Алексеев, напомнив о захваченной врагом восьмой части террито-
Кожевин Владимир Леонидович — кандидат исторических наук, доцент Омского государственного университета.
137
рии Российского государства, заявил, что противника невозможно подкупить фразой «мир без аннексий и контрибуций», фразой, которую генерал назвал «утопической». Это был «камень», брошенный в «огород» Советов. Но не только Советы рабочих и солдатских депутатов с их лозунгом демократического мира попали под огонь критики Верховного главнокомандующего. Осуждению подвергалась и деятельность Временного правительства, способствовавшая падению воинского духа и патриотизма. «Где та мощная власть, которая заставила бы каждого гражданина нести честно долг перед Родиной?» — вопрошал Алексеев 3.
Мотивы столь резкого выступления генерала становятся понятными, если обратиться к документам, отражающим настроения значительной части командного состава русской армии весной 1917 года. Сам Алексеев в доверительном письме генералу А.П. Скугаревскому признавался: «В наиболее тяжкие минуты, когда в один день получалось много телеграмм о непорядках в полках, аресте начальников, изгнании прочных, хороших офицеров, об отказе идти на позиции, когда излагались заключения начальников, как вывод из наблюдений и настроений, что с такими войсками осуществление какой-либо оперативной задачи немыслимо... созревало желание уйти, сознать свое бессилие, передать дело в другие руки, которые, быть может, окажутся и более умелыми, и более счастливыми» 4.
Бедственное положение дел в армии было очевидным и для большинства делегатов съезда. Доклад, подготовленный первой секцией и положенный в основу одной из резолюций съезда, свидетельствовал о широком распространении среди солдатской массы требований мира во что бы то ни стало, отрицательного отношения к активным боевым действиям, а также практики братаний. В документе говорилось о падении дисциплины до крайних пределов. Тревогу и негодование офицерства вызывало нежелание подчиненных выполнять приказания, стойкое недоверие солдат к офицерам, стремление солдатских лидеров явочным порядком проводить выборы командиров и коллегиально решать не только бытовые, но и боевые вопросы. Кроме того, рядовое офицерство выражало недовольство случаями безответственности высших начальников, порочной практикой выдвижения на высшие командные посты, несправедливостью награждений, неудачным реформированием армии и вовлеченностью военных в политическую борьбу 5.
Все гибельные для армии процессы невозможно было остановить, не остановив разбег самой революции. Это понимали многие участники форума. Но ситуация, в которой оказалось офицерство, к тому же не всегда единое в своих устремлениях, обусловила принятие съездом компромиссных резолюций и довольно противоречивых пунктов устава учрежденного Союза офицеров армии и флота. Противоречивость эта отражала двусмысленное положение офицерства в революционной армии. Выполнение боевых задач невозможно было представить без твердой дисциплины и порядка в войсках. Добиваться же этого приходилось малоэффективными в армейских условиях политическими методами, которые сами по себе разрушали военную иерархию и принцип единоначалия. Организаторы Союза все же декларировали создание не политического, а профессионального объединения. В резолюции офицерского съезда подчеркивалось, что Союз «исключая всякие политические цели, должен поставить своей задачей поднятие боевой мощи армии во имя спасения Родины»6. Вместе с тем членам Союза устав разрешал принадлежать к любой партии.
Редакция военного еженедельника «Разведчик», сообщая читателям о создании офицерского Союза, положительно оценила такие задачи нового объединения, как неприятие каких-либо политических платформ и деятельность по реорганизации армии на демократических началах. Но автор статьи подчеркивал и сложность их одновременного выполнения: «Согласовать работу по демократизации армии — являющейся по существу политической платформой — с отсутствием этой платформы в союзе, думается нам, очень трудно, и от руководителей союза потребуется много такта и жизненного опыта, чтобы не дискредитировать союз на первых шагах его деятельности» 7.
Члены избранного 22 мая Главного комитета Союза офицеров для достижения намеченных целей вынуждены были действовать в разных направлениях. Первое — это вовлечение максимального числа офицеров в ряды Союза, наращивание его организационных структур, агитационно-пропагандистская работа в войсках, направленная на объединение офицерства и обеспечение общекорпоративной ориентации по жизненно важным армейским проблемам. Отстаивание интересов командного состава осуществлялось также посредством выступлений в печати, предпринимались попытки оказания юридической и финансовой помощи офицерам. Руководство Союза постоянно практиковало апелляции в адрес Военного министра, производя своего рода давление на власть. Одним словом, имела место попытка использовать обычный
138
для деятельности профессиональной общественной организации набор средств, который, однако, оказался новым для самой офицерской корпорации.
Другое направление, число сторонников которого росло по мере того, как обнаруживалась тщетность усилий изменить ситуацию путем открытой профессионально-политической деятельности, заключалось в проведении неафишируемой и даже конспиративной работы, которая должна была привести к смене власти, или, по крайней мере, к резкому изменению всего правительственного курса. В рядах Союза и его руководства находились лица, не чуждые политике, а председатель Главного комитета подполковник Л.Н. Новосильцев являлся депутатом Государственной думы 1-го и 4-го созывов, состоял членом кадетской партии. Однако в целом Союз служил опорой и представлял интересы той части русского офицерства, которая до начала революции проповедовала аполитичность армии, а после падения монархии тяготела к объединению на надпартийной основе. Как свидетельствовал один из активных деятелей этой организации капитан С.Н. Ряснянский, на местах «офицеры, образуя подразделения Союза, всегда подробно расспрашивали о целях и задачах Союза, не желая принимать участия в политическом союзе» 8.
Наиболее крупные отделы Союза образовались в Киеве и в Москве. Однако работа по организации ответвлений Союза на фронте продвигалась быстрее, чем в тылу. В течение двух месяцев существования Союза его структурные подразделения появились практически во всех армиях, хотя стройной системы создано не было. В обширном по территории Омском военном округе Союзу вообще не удалось образовать своих ячеек. С большим трудом продвигался этот процесс на Кавказе. Подразделения Союза, как на фронте, так и в тылу большей частью создавались в штабах, где компактно сосредоточивалось офицерство, и не было сильной зависимости офицеров от надзора солдатских активистов. Подотделы Союза при штабах армий могли насчитывать свыше сотни человек. Другими центрами образования ячеек Союза становились военные училища. Одним из самых многочисленных по составу было отделение Союза при Казанском военном училище, которое в конце июля 1917 г. имело в своих рядах 35 человек 9.
Общее количество членов Союза офицеров армии и флота установить довольно сложно. К тому же нужно учитывать, что некоторые офицеры состояли в Союзе лишь формально. В этой связи приведем выдержку из постановления общего собрания офицеров 1-го Кавказского стрелкового полка, проходившего в Лесной Фильке 7 июня 1917 года. Документ гласил: «Может ли офицер, не пожелавший записаться в члены Союза офицеров армии и флота, быть членом нашего первого полка? Собрание постановило, что не может большинством в 33 голоса против 3-х голосов при 7 воздержавшихся. Предложение капитаном Шагубатовым (так в тексте. — В. К.) о том, чтобы данное постановление не подвергалось впредь ни обсуждениям, ни пересмотру, принято большинством 38 голосов при 5 воздержавшихся» |0.
Указания на общую численность членов Союза появились еще в 1917 г., но они носили скорее пропагандистский характер. Так, по данным газеты «Офицерский голос», издававшейся подотделом Союза при штабе 2-й армии, на начало июля 1917 г. в члены организации записалось 100 000 офицеров ”. Эта цифра, разумеется, преувеличена. Вероятнее всего, к моменту ареста членов Главного комитета Союза в связи с выступлением генерала Корнилова, речь могла идти о тысячах, но никак не о многих десятках тысяч офицеров, состоявших в Союзе.
Несмотря на широкий спектр задач Союза, определенных уставом, главным видом деятельности его членов стала агитационно-пропагандистская работа. Другие направления легальной работы этой организации остались в зачаточном состоянии. Из-за отсутствия финансовых средств и пассивности офицерства в развертывании материальной взаимопомощи этот вид деятельности Союза не получил широкого распространения. Офицерам на местах (тем, кто страдал от несправедливых, а то и просто насильственных действий со стороны солдат) отделениями Союза оказывалась моральная поддержка. В ряде отделений предпринимали попытки предоставления юридической помощи. Серьезными факторами, ослаблявшими эффективность работы офицерских организаций, по свидетельству члена Главного комитета Союза С.Н. Ряснянского, были неподготовленность офицеров и отсутствие конкретных практических установок у местных отделений 12.
Реализация задач Союза в значительной степени осуществлялась с помощью органов печати, как собственных, так и сторонних. Ведущую роль в этом деле играл «Вестник Главного комитета Союза офицеров армии и флота». Впрочем, издавался он нерегулярно, с большими перерывами. Первый номер газеты вышел 14 июня 1917 г., то есть по прошествии трех недель с момента организационного оформления Союза. Последний, пятый выпуск газеты, помечен 24 августа. С арестом членов Главного
139
комитета после провала корниловского выступления прекратила свое существование и офицерская газета.
Материалы, помещенные в «Вестнике», дают некоторое представление о том, что особенно волновало офицеров в тревожные дни лета 1917 года. Так, в начале июня во многих российских органах печати был опубликован рапорт поручика 17-го железнодорожного батальона Юсуф-Ханова на имя военного министра, а также ответная резолюция А.Ф. Керенского. В рапорте, указывая на свою 12-летнюю службу и боевые заслуги, поручик заявлял, что русская армия полностью разложилась, она «вредна для страны и безопасна для врага», а потому, — писал офицер, — «я служить не могу и не хочу быть предателем России». А.Ф. Керенский отреагировал в довольно резкой форме: «Из действующей армии до конца войны возврата нет. Предателем родины является тот, кто отказывается служить ей. Рапорт поручика Юсуф-Ханова также подрывает дисциплину, как и агитация большевиков. Стыдно» ,3.
Откликаясь на это событие, члены Главного комитета направили в адрес Военного министра телеграмму, одновременно обнародовав ее в печати. Телеграмма содержала упрек Керенскому в односторонней и по существу несправедливой оценке поступка Юсуф-Ханова. Вместе с тем, Главный комитет призвал офицеров к мужеству в борьбе с врагом, процитировав слова Деникина о том, что «русского офицера сменить может только смерть» 14. Настроения подобные тем, которые выплеснулись на страницу рапорта поручика, испытывали тогда многие офицеры, и члены Союза стремились морально поддержать отчаявшихся и павших духом людей, не одобряя, однако, имевших место попыток добровольного разжалования офицеров.
Кроме того, руководство Союза пыталось оказать давление на офицеров, которые способствовали расшатыванию дисциплины в армии, проповедовали интернационалистские взгляды. С этой целью в «Вестнике Главного комитета Союза офицеров армии и флота» была создана рубрика «Черная доска», где назывались фамилии командиров, чье поведение с точки зрения членов организации было недостойно звания офицера русской армии. Например, прапорщик 685-го Лагинщинского пехотного полка Дмитриев попал в «черный» список за призывы к заключению мира, инспирирование выступлений солдат против офицеров и начальника дивизии 15.
Редакция центрального печатного органа Союза, как и другие периодические издания, которые использовались этой офицерской организацией в пропагандистских целях, информировала читателей об изменениях политической ситуации, касавшихся армейской жизни. С назначением на пост Верховного главнокомандующего Корнилова тон публикуемых материалов и редакционных статей стал оптимистичнее, а критика существовавших революционных порядков в стране и армии — более непримиримой. Например, в телеграмме подотдела Союза при штабе Северного фронта на имя Корнилова говорилось: «Мы верим, что голос ваш пробудит в сознании власть имущих чувство ответственности за судьбу отечества. При наличности ее должна кончиться власть безответственных органов» 16. «Вестник Главного комитета Союза офицеров армии и флота» выражал полную поддержку курсу нового главнокомандующего, а также положительно отзывался о мерах Временного правительства, удовлетворявших требованиям Корнилова. В этом руководство Союза видело «залог успеха и надежду на возрождение армии и спасение России» 17.
Одной из форм деятельности Союза являлись прямые обращения к Военному министру с целью побудить его принять те или иные меры для защиты интересов офицерства и укрепления боеспособности войск. Так, в июне Главный комитет высказывал свою тревогу в связи с незаконными решениями Советов об увольнениях и отпусках солдат на полевые работы, предлагал свои услуги на предмет планировавшейся переработки актов по реорганизации армии, выступал с иными инициативами. А, например, 10 июля Керенскому была отправлена телеграмма следующего содержания: «По полученным в Главкомитете Союза офицеров сведениям в тюрьмах Гельсингфорса до сего времени томятся десятки офицеров армии и флота. По тем же сведениям Гельсингфорсский исполнительный комитет противодействует Временному правительству в деле учреждения Временного военно-морского суда. Главкомитет просит Вас, господин министр, приказать сообщить, в какой мере соответствуют действительности вышеизложенные сведения. В утвердительном случае, какие принимаются и будут приняты меры в целях направления дел в законном установленном порядке» 18.
К середине 1917 г. в широких кругах российской общественности наметился определенный перелом в оценке положения командного состава армии. В печати появились статьи видных деятелей культуры, обращавшие внимание на крайне неприглядные моменты армейской действительности. Одной из первых откликнулась на злобу дня московская общественно-политическая и литературная газета «Свобо
140
да». 26 июня писатель М.П. Арцыбашев опубликовал здесь статью «Последняя ставка», в которой говорилось о несправедливости гонений на командный состав армии под предлогом контрреволюционных настроений офицерства. Арцыбашев, ссылаясь на факт беспримерной гибели офицерства в июньском наступлении, восклицал: «И если после этого не прекратится травля, если найдутся негодяи, швыряющие камнями и грязью в русского офицера, народ обязан сам оградить честь своих лучших сынов и расправиться с оскорбителями» 19. Главный комитет Союза офицеров выразил благодарность писателю за его освещение «честной работы офицеров при нынешних бесконечно тяжелых условиях в армии» 20.
Не без расчета на широкий общественный резонанс была обставлена встреча руководителей Союза офицеров и Колчака. 1 июля офицерская делегация посетила адмирала в Петрограде и вручила ему золотое оружие, которое Колчак, не желая уступать требованиям матросов Севастополя о разоружении командного состава, бросил в волны Черного моря. Кортик, поднятый с морскогодна и возвращенный владельцу, теперь был украшен надписью «Рыцарю чести Александру Колчаку от Союза офицеров армии и флота».
Местные подразделения Союза на своих собраниях принимали постановления, в которых выдвигались требования обеспечить действие принципа единоначалия, четко разграничить обязанности солдатских комитетов и офицеров, прекратить разрушение дисциплины и необоснованные нападки на командный состав армии. На первых порах эти постановления направлялись в адрес Главного комитета в надежде на его возможности и авторитет. Так в документе, принятом 28 июня 1917 г. отделением Союза при штабе 11-й Сибирской стрелковой дивизии говорилось: «Довести настоящую резолюцию до сведения Главного комитета Союза, прося его настоять на скорейшем проведении в жизнь истинных и согласованных с духом военной службы начал дисциплины» 21. Однако усилия Главного комитета по реализации офицерских требований успехом не увенчались. Даже попытки побудить Керенского отреагировать на самые вопиющие случаи насилия над офицерством (например, в связи с жестоким убийством солдатами героя войны генерала Носкова) остались без внимания. «Мы ответа на это не получили», — с горечью писал позднее председатель Союза Новосильцев 22.
Очень скоро на местах убедились, что выполнение требований офицерства практически не зависело от возможностей Главного комитета Союза, а определялось ситуацией в высших эшелонах власти. Поэтому в своих постановлениях офицеры стали предъявлять претензии непосредственно Временному правительству. Например, довольно резкая резолюция Киевского отдела Союза от 17 июля 1917 г. гласила: «Правительство в своих распоряжениях по искоренению создавшейся разрухи в военном ведомстве и реорганизации армии, как в тылу, так и на фронте обязано проявить твердость независимой правительственной власти, не смущенной безответственными влияниями, которые приняли не случайный, а постоянный характер,... правительство (в ходе реформирования вооруженных сил. — В.К,) должно руководствоваться мнением действующей армии» 23.
Во второй половине июля — августе 1917 г. работа руководства офицерской организации заметно активизировалась. Однако ее характер свидетельствовал о том, что Союзу не удавалось выдерживать внепартийную линию и оставаться в стороне от реальной политической борьбы. Это по существу стало реакцией на утрату доверия значительной части офицерства к Временному правительству, которое проявило беспомощность перед захлестнувшей армию волной разложения. В поисках политических партнеров Главный комитет Союза установил контакты, как с отдельными деятелями правой ориентации, так и с рядом организаций, в числе которых были Военная лига и Республиканский центр. Члены Главного комитета приняли участие в работе московского Государственного совещания. Примечательно, что генерал Алексеев, выступивший с речью на одном из заседаний, попал на этот форум благодаря избранию делегатом от офицерского Союза, а подполковник Новосильцев даже отказался от собственного выступления в пользу увеличения времени доклада бывшего Верховного главнокомандующего 24.
В августе 1917 г. решение проблем армии все больше связывалось руководством Союза с подготовкой масштабной силовой акции и установлением в стране военной диктатуры. Наиболее активные члены Главного комитета, включая председателя Союза Новосильцева, при выборе приоритетного направления своей работы, конечно, учитывали низкую эффективность легальных способов деятельности, а также недостаточный общественно-политический вес офицерской организации. В итоге руководство Союза все чаще прибегало к закулисным политическим маневрам и приняло непосредственное участие в технической подготовке неудавшегося выступления ге
141
нерала Корнилова. С арестом в начале сентября 1917 г. членов Главного комитета, который по справедливому замечанию Деникина «за первые три месяца своего существования ... не успел пустить глубоких корней в армии» 25, деятельность Союза офицеров армии и флота фактически была прекращена.
Примечания
1.	ДУМОВА Н.Г. Кадетская партия в период первой мировой войны и Февральской революции. М. 1988; ИОФФЕ Г.З. Семнадцатый год: Ленин, Керенский, Корнилов. М. 1995; КОПЫЛОВ Н.А. Союз офицеров армии и флота в России периода Февральской революции: формирование, программа, тактика. Автореферат канд. дисс. М. 2001; ПОЛИКАРПОВ В.Д. Военная контрреволюция в России. М. 1990; ЧУРАКОВА О.В. Проекты реконструкции центральной власти по документам корниловского окружения. Россия в 1917 году: Новые подходы и взгляды. СПб. 1994.
2.	ДЕНИКИН А.И. Очерки русской смуты. Т. 1. М. 1991, с. 360.
3.	Там же, с. 362.
4.	Из дневника генерала М.В. Алексеева. Русский исторический архив. Сб. 1. Прага. 1929, с. 15.
5.	Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 2003, оп. 14, д. 5, л. 10.
6.	Там же, л. 18.
7.	Разведчик, 1917, № 1389, с. 379.
8.	Дело генерала Л.Г. Корнилова: Материалы Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию дела о бывшем Верховном главнокомандующем Л.Г. Корнилове и его соучастниках. Август 1917 г. — июнь 1918 г. Т. 2. М. 2003, с. 297.
9.	Национальный архив республики Татарстан (НАРТ), ф. Р-480, on. 1, д. 47, л. 145.
10.	Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1780, on. 1, д. 72, л. 7.
11.	Офицерский голос. 1917, 3 июля.
12.	ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 604, л. 66.
13.	Речь, 1917, 7 июня.
14.	Вестник Главного комитета Союза офицеров армии и флота. 1917, 14 июня.
15.	Там же, 12 июля.
16.	Свобода в борьбе, 1917, 30 июля.
17.	Вестник Главного комитета Союза офицеров армии и флота. 1917, 24 августа.
18.	РГВИА, ф. 366, on. 1, д. 16, л. 332.
19.	Свобода, 1917, 26 июня.
20.	Там же, 17 июля.
21.	ГАРФ, ф. 1780, on. 1, д. 72, л. 19.
22.	Там же, ф. 6422, on. 1, д. 9, л. 27.
23.	Там же, ф. 1780, on. 1, д. 72, л. 69.
24.	«Единственный выход — военная диктатура». Из воспоминаний Л.Н. Новосильцева — председателя Союза офицеров армии и флота. Июнь—август 1917 г. — Исторический архив, 1994, № 1, с. 95.
25.	ДЕНИКИН А.И. Ук. соч., с. 368.
Древнеегипетские царицы и их религиозно-политическая роль
В.А. Большаков
Усиление роли египетских цариц эпохи Нового царства приходится на рубеж XVII— XVIII династий, то есть на то время, когда фиванские цари вели освободительную войну с «властителями чужеземных стран» — гиксосами L На фоне этого драматического периода древнеегипетской истории весьма заметным становится возвышение фигур цариц как при дворе, так и в масштабах государства. Неравнозначность источников не дает возможности в полной мере раскрыть истинную значимость женщин из царского окружения. Однако, те памятники, которыми располагает египтология, позволяют составить определенное представление об их участии в государственных и религиозных делах. В наибольшей степени мы информированы о царицах эпохи Нового царства (около 1570—1070 до н. э.)2, отличающейся по сравнению с предшествующими большим разнообразием сохранившихся источников.
С самого начала Нового царства известны имена выдающихся цариц-жен фараонов-освободителей Taa I, Taa II и Яхмоса I — цариц Тетишери, Яххотеп II, Яхмес-Нефертари, которые оказывали заметное влияние на управление страной. Так, царицы Яххотеп II и ее дочь Яхмес-Нефертари последовательно брали на себя функции регентш при юных правителях.
Весьма содержательный отрывок из надписи на большой Карнакской стеле (Каирская стелла NVG 34001) фараона Яхмоса I (1570—1546 до н. э.) раскрывает исключительное влияние его матери, царицы Яххотеп II: «Да воздадите хвалы владычице земли (Египта), госпоже Обоих берегов северных островов, имя которой возвышено над всеми чужеземными странами, заботящейся о множестве (людей). Жена царя, сестра правителя, да будет он жив, невредим и здрав! Дочь царя, мать царя, благородная, мудрая, объединившая [букв, связавшая] Египет. Заботилась она о воинах его [Египта. — В.Б.], охраняла она его, вернула она беглецов его, собрала она дезертиров его, умиротворила она Верхний Египет, подавила она мятежников его, жена царя, Яххотеп, да живет она!» 3.
Эта надпись, по-видимому, отражает факт участия царицы Яххотеп в не вполне ясных событиях военного характера. Возможно, речь идет о подавлении мятежа в самом Египте, где не все желали признавать власть фиванского царя. Если такие события в действительности имели место, то из этого следует, что Яххотеп была волевой личностью, способной к управлению страной, так как в начале правления своего сына Яхмоса она являлась регентшей. Хотя нам не известно ни одного документа, в котором бы официально упоминалось об этом, регентство царицы-матери было давней египетской традицией 4.
«Политическая роль царицы зависела от занимавшего престол супруга или сына, поэтому длительное влияние царственной женщины при египетском дворе было возможным лишь при вступлении на трон малолетнего сына. При жизни супруга долгом
Большаков Владимир Анатольевич — аспирант Российского университета дружбы народов.
143
царицы было рожать как можно больше детей, что, учитывая большую детскую смертность, обеспечивало передачу власти внутри царского рода, но и представляло постоянную опасность для жизни царственной супруги вследствие трудностей послеродового периода. Поэтому лишь немногие египетские царицы пережили своих мужей. С другой стороны, отсутствие мужского потомства приводило к тому, что царица утрачивала политическое влияние» 5.
Яххотеп II умерла в довольно преклонном возрасте и была погребена в .фиванском некрополе Дра Абу-эль-Нага 6. О. Мариетт, нашедший в январе 1859 г. неразграбленную гробницу Яххотеп, обнаружил в ней в числе драгоценных украшений необычные для погребения царицы предметы: воинское наградное ожерелье (три золотых мухи на цепочке), кинжал и церемониальный топор с картушем Яхмоса 7. Если эти находки принадлежат именно Яххотеп II, то становится возможным связать их наличие в погребении царицы с содержанием отрывка из Карнакской надписи, посвященного Яххотеп. Карнакская надпись, датируемая примерно 22 годом правления Яхмоса, является определенной вехой в истории его правления. Несмотря на то, что в ней не содержится имени главной жены царя — царицы Яхмес-Нефертари (дочери Яххотеп II и сестры Яхмоса), именно с этого года правления Яхмес-Нефертари постоянно упоминается в царских текстах и надписях. Занявшая место Яххотеп (по-видимому, к тому времени царица-мать либо умерла, либо удалилась от государственных дел), она обладала не меньшим влиянием.
Самой выдающейся царицей начала эпохи Нового царства до появления на исторической сцене Хатшепсут была Яхмес-Нефертари. Огромное количество жертвенных надписей с именем Яхмес-Нефертари в храмах в Карнаке, Дейр-эль-Бахри, Абидосе, на Синае, практически не имеет аналогов в египетской истории. При оценке возросшей значимости египетских цариц с начала эпохи Нового царства личность этой царицы является во многом ключевой, поэтому не будет большим преувеличением рассматривать фигуру Яхмес-Нефертари как своеобразный «эталон» египетской царицы вообще.
Особый статус Яхмес-Нефертари нашел отражение в тексте так называемой «Стелы Дарования», увековечившей пожалование ей фараоном важного титула «супруга бога» (хемет нечер). По существу, наделение царицы этим титулом следует расценивать как законодательный акт, закрепляющий за ней и ее наследницами должность и связанные с ней имущественные и земельные владения. «Надпись на блоке из Карнакского храма породила дискуссию среди специалистов: идет ли речь о получении царицей должности второго пророка Амона или, наоборот, она отдает эту должность жрецам (в обмен на титул «супруги бога»)? На блоке сохранилось редкое для начала XVIII династии изображение царской семьи: царя, царицы и их сына» 8. Более поздние источники указывают на то, что второй пророк Амона являлся лицом, ответственным за храмовое имущество. Он был главным управляющим владений храма, мастерских, сокровищниц, надзирал за храмовой бюрократией, писцами, пастухами, земледельцами, пасечниками, рыбаками и стражей, за всеми теми, кто обеспечивал материальную сторону жизнедеятельности храма 9.
Титул «супруга бога», на котором мы остановимся более подробно, подразумевал высокопоставленное положение его обладательницы в государственном культе бога Амона в Фивах. Несмотря на то, что этот титул был известен еще со времен Среднего царства ,0, в Новом царстве его значение заметно возросло, что, по-видимо-му, определялось ритуальными функциями царицы. Точное значение титула «супруга бога» не совсем ясно; в буквальном смысле он мог подразумевать женщину, предназначающуюся Амону в качестве его земной супруги и, таким образом, незамужнюю. Однако в период XVIII династии многие обладательницы этого титула, как, например, Яхмес-Нефертари или Хатшепсут, были замужем и имели детей, а это было несовместимо с их ролью в храмовом ритуале 11.
Этот титул, очевидно, передававшийся по наследству от матери к дочери, прослеживается до середины XVIII династии. Последней обладательницей титула «супруга бога» в этот период была Тиаа, жена Аменхотепа II, после которой вплоть до эпохи Рамессидов 12 этот титул у последующих цариц не встречается.
Весьма распространенное (но далеко не бесспорное) в египтологии толкование содержания титула «супруга бога» заключается в том, что он обозначал «царевну-наследницу», по линии которой передавалась власть 13. Гарантом же законной, божественной власти следующего царя являлся бог Амон-Ра, который считался отцом нового фараона. Тем не менее, следует отметить, что ни царица Яхмес, мать Хатшепсут, ни царица Мутемуйа, мать Аменхотепа III, изображенные в сценах рождений этих царей, не имеют титула «супруга бога», поэтому титул «супруга бога» нельзя напрямую связывать с концепцией теогамии (по мнению М. Життон)14.
144
Количество титулов указывало на положение их обладательниц в иерархии женского окружения царя. Как правило, из большого числа различных титулов царицы предпочитали использовать какой-нибудь один, излюбленный, являвшийся для них самым важным; например, «супруга царя», «великая царская супруга», «мать царя». Кроме титула «супруга бога» Яхмес-Нефертари обладала всеми прочими титулами, из которых наиболее весомыми были: «дочь царя», «сестра царя», «мать царя» (то есть наследника), «супруга царя», «великая царская супруга» 15.
Жреческая должность «супруги бога» имела экономическую основу в виде земельного владения, доходы от которого поступали на содержание штата жриц (по-видимому, это были жрицы — хенерут — «наложницы», «затворницы» бога Амона), принимавших вместе с «супругой бога» участие в храмовых ритуалах.
Текст «Стелы Дарования» из храма Амона в Карнаке содержит подробное перечисление предметов и размер земельных угодий, пожалованных царем Яхмосом своей жене Яхмес-Нефертари, возведенной в сан «супруги бога», который она имела право передавать по наследству; 4-я строка «Стелы Дарования» гласит: «завещание (имитпер) от сына к сыну, от наследника к наследнику». Из этой фразы можно заключить, что сан «супруга бога» и связанная с ним собственность передавались по женской линии в рамках царской семьи. «Не вполне понятно, по каким правилам осуществлялось наследование должности «супруга бога», но «Стела Дарования» уточняет, что имущество, связанное с должностью как таковой, (ми иат эс эн хемет нечер-стрк. 24—25) является полной собственностью царицы, имеющей право передавать его своим наследникам» 16. Надо полагать, царские пожалования существовали и ранее, так как известно, что в распоряжении царицы Яххотеп II было некое имение (пер), которым управлял высокопоставленный чиновник. Еще при жизни Яхмес-Нефертари титул перешел к ее потомству: Саткамосе, Сатамон и Меритамон 17.
Очевидно в правление царского дома фараона Яхмоса должность «супруги бога» передавалась строго по наследству, однако в дальнейшем это правило, похоже, не соблюдалось. Так Хатшепсут, обладавшая до коронования титулами «супруга бога» и «рука бога», не получила его по наследству от матери, ко всему прочему нет никаких убедительных доказательств принадлежности Хатшепсут к царской семье Яхмосидов. Но стоит отметить, что, как и Яхмес-Нефертари, Хатшепсут отдавала этому титулу явное предпочтение, а когда она была коронована как фараон, то передала его своей дочери Нефруре.
«Супруги бога» имели собственные дома и доходы от пожалованных им хозяйств, управлявшихся чиновниками. Эти хозяйства включали в себя земли, мастерские, сокровищницу и персонал, состоявший не только из жриц и певиц, но также из ремесленников и земледельцев, находившихся в ведении главного управляющего, носившего титул «управляющий домом супруги бога» 18. Надо полагать, со времен Яхмес-Нефертари собственность цариц-обладательниц этого сана существенно увеличилась. Отсюда возникло предположение, не являлось ли введение жреческой должности «супруга бога» свидетельством об определенном контроле царской семьи над усиливающимся жречеством Амона?
Необходимо отметить еще один значительный титул царицы Яхмес-Нефертари, отражающий важную ритуальную функцию его обладательницы, — это титул «рука бога» (джерет нечер) 19. Титул подразумевал десницу бога-творца Атума, с помощью которой он создал первую пару богов, — Шу и Тефнут 20. В древнеегипетском языке слово «рука» (джерет) — женского рода, таким образом, рука бога Атума это — персонификация богини, либо Иусаас («Та, которая возвеличивает, когда она приходит»), либо Хатхор, с которой во времена XVIII династии Иусаас часто отождествлялась. В общем смысле Хатхор или Иусаас — это женская дополняющая солнечного бога — творца. Скорее всего, носительница титула «рука бога» принимала участие в ритуалах, целью которых было пробуждение сексуальной энергии божества, то есть его функций творца вселенной, и предотвращение возврата мира в состояние первичного хаоса.
Выполняя ритуальные функции, женщины, находившиеся в близком окружении царя, — мать царя, его главная жена, дочери — символизировали женский принцип божественной власти, дополнявший власть мужчины-царя. Как царь, так и царские женщины имели прототипы в египетской мифологии: царь ассоциировался с богами (например, с Хором, Осирисом, Амоном-Ра), царица же считалась персонификацией богинь (Тефнут, Нехбет, Мут, Хатхор, Исиды, Маат). В Иуну (Гелиополе), центре почитания Ра, отправлялся культ женского аспекта творения, известного под именами разных богинь, — Хатхор, Иусаас, Небет-Хетепет («Госпожи жертвоприношений»). Роль Хатхор как женского принципа акта творения мира, перенесенной на супругу фараона, являлась составляющей царского придворного ритуала 21. Следова
6 «Вопросы истории» № 9
145
тельно, титулы и иконография царицы приравнивали ее к божественному прототипу, и взаимоотношения царицы и царя уподоблялись взаимоотношениям бога и богини, например, — Ра и Хатхор. Полнота титулатуры царицы являлась не только показателем ее ритуальной роли, но и степенью близости к царю, и, следовательно, влиятельности. Яхмес-Нефертари, будучи носительницей всех важнейших титулов, без сомнения имела большой вес и в делах государственных.
Почти под конец своего правления Яхмос возобновил войну против гиксосов, закончившуюся их окончательным разгромом и изгнанием из Египта. Недостаток источников не позволяет судить о роли, которую Яхмес-Нефертари играла в этот отрезок времени, тем не менее, известно, что в развернутой Яхмосом после изгнания гиксосов (после 22 года правления) строительной программе царица принимала весьма активное участие. Она сопровождала царя на церемонии возобновления работ в каменоломнях Маасары неподалеку от Мемфиса; после недавнего освобождения севера страны от гиксосов это событие, без сомнения, имело важное политическое значение. Посвятительные надписи ложных стел в Маасаре именуют Яхмоса «возлюбленным Атумом владыкой Иуну и «Птахом, (находящимся) к югу от своей стены». В тексте также говорится о том, что открытые каменоломни богаты известняком для храмов миллионов лет, в частности в Мемфисе и Луксоре 22. Титулатура Яхмес-Нефертари в этих надписях: (»супруга бога, владычица Обеих Земель, дочь царя, сестра царя, мать царя, госпожа Обеих Земель целиком» 23) заставляет задаться вопросом, — не подчеркивает ли это личную роль царицы в открытии карьера Маасара? 24. Не менее пространная титулатура сопровождает картуш царицы и в тексте знаменитой Абидосской стелы 25.
В Абидосе, неподалеку от построек Сенусерта III, Яхмос повелел воздвигнуть погребальный комплекс (кенотаф), завершенный Аменхотепом I, и пирамиду с прилегающим храмом из кирпича. Около 2000 фрагментов декора стен, облицованных известняком, по-видимому, изображали победы царя над гиксосами. Между этими двумя ансамблями Яхмос построил часовню в память своей бабушки, царицы Тети-шери, жертвы для которой поступали от доходов специально выделенного царем земельного владения 26. Кроме этого, к юго-востоку от припирамидного храма высокопоставленный чиновник того времени воздвиг небольшое святилище в честь Яхмоса и Яхмес-Нефертари.
По всей видимости, Яхмос ценил советы своей супруги. Задумав построить поминальный храм в Абидосе для царицы Тетишери, которая, видимо, играла важную роль при объединении Египта, фараон делился своим замыслом с супругой: «Молвила сестра его, ответила она ему: «Почему вспомнилось тебе это? Расскажи же о том, что пришло в сердце твое?» Сам царь ответил ей: «Я вспомнил о матери моей матери и о матери моего отца, великой царской супруге и матери царя Тетишери, правогласной. У нее уже есть гробница и кенотаф 27 на земле Фив и Абидоса. Сказал я это тебе потому, что Мое Величество желает построить для нее пирамиду и храм в некрополе рядом с памятником моего величества. Выкопают пруд его, посадят деревья, установят жертвоприношения его, снабдят [хозяйство] людьми, наделят полями и скотом, жрецами Ка, жрецами — херихебами согласно обязанностям их. Каждый знает поручение свое. Едва поведал Его Величество замысел этот, как он начал выполняться. Сделал Его Величество это потому, что любил он ее [Тетишери] больше всего. Никогда прежние цари не совершали ничего подобного для матерей своих» 28.
После смерти Яхмоса, умершего относительно молодым (последний год правления — 25-й), Яхмес-Нефертари, как когда-то царица Яххотеп, становится регентшей при малолетнем Аменхотепе I (1551 — 1524) 29. На момент воцарения ему было, вероятно, не больше 10 лет. Этим обстоятельством может объясняться как бездействие царя в первые годы правления, так и значимость Яхмес-Нефертари, которая в паре с сыном стала для последующих поколений практически нерасторжимым художественным символом 30. Царствование Аменхотепа I было отмечено масштабными военными кампаниями, сильно расширившими границы Египта в Нубии, и усилением храмового строительства в честь набирающего все больший вес государственного бога Амона.
О семье Аменхотепа I известно немного, однако царица-мать очевидно сохраняла главенствующее положение, совершенно затмив «великую царскую супругу» Меритамон (и сестру Аменхотепа), хотя памятники Яхмес-Нефертари, относящиеся к правлению Аменхотепа менее значительны, чем в предшествующий период. Яхмес-Нефертари пережила своего сына, не оставившего прямых наследников трона, сохранив огромный авторитет и в новое правление — при Тутмосе I (1524— 1518). Аменхотеп I и его супруги, Меритамон и Саткамосе, не оставили потомства, которое продолжило бы генеалогическую линию этого царя. Смена власти застав
146
ляет предполагать, что Аменхотеп I стал жертвой покушения. Подобный случай имел место при VI династии, когда Тети I был, как сообщает Манефон, убит своей личной стражей 31. Передача трона Тутмосу I, человеку нецарской крови, супруга которого не обладала титулом «дочь царя», означало то, что он был волевой личностью, способной взять на себя царские обязанности и подавить вероятные мятежи. Декрет, известный по копиям в Ассуане, Кубане и Вади Хальфа, в котором Тутмос объявляет о своем восхождении на престол, может расцениваться как мера, предназначенная укрепить свою власть и предотвратить волнения.
Яхмес-Нефертари оказала полную поддержку новому царю: «именно ее мы видим на стеле, посвященной восшествию на трон нового фараона» 32. Свидетельством почтения, оказываемого Тутмосом I царице, может служить факт установки ее статуи в Карнакском храме, между IV и V пилонами.
Можно задаться вопросом о происхождении этой династии, имевшей, по-видимому, отношение к завоеванию Нубии. Остается открытым вопрос и о связи новой династии с Яхмес-Нефертари. Почести, оказываемые этой правительнице Тутмосом I, и факт обнаружения ее имени на острове Саи 33, в Нубии, не является случайностью. Если памятники Саи относятся именно к этому периоду, то это давало бы основание считать, что царица играла значительную роль в политике завоевания Нубии; факт установки, по меньшей мере одной ее статуи на границе египетской территории указывает на стремление царя приобщить Яхмес-Нефертари к почестям завоевания. Царица могла иметь связь с Югом, главным образом с нубийским культом бога Амона в образе барана 34.
На каком основания Тутмос I претендовал на престол, не вполне понятно. Памятники с именем Яхмес-Нефертари времени его правления неравноценны, но в общем они указывают на то, что Тутмос I стремился окружить последние годы престарелой царицы определенной заботой. Судя по мумии Яхмес-Нефертари, обнаруженной в фиванском тайнике DB 320, царице было около 60 лет, что вполне согласуется с хронологией предыдущих царствований.
Супруга Тутмоса I царица Яхмес, по мнению ряда египтологов 35, происходила из побочной ветви предшествующей царской семьи и, благодаря этому Тутмос смог стать фараоном. На сохранившихся надписях их отец никогда не упоминается, а среди титулов царицы Яхмес отсутствует весьма важный — «дочь царя». Трудно предположить, чтобы в титулатуре царицы Яхмес, будь она потомком царей-освободителей, отсутствовал бы столь важный для египтян титул, принимая во внимание то, что основными терминами, отражающими родственные отношения внутри царской семьи, были: отец, мать, сын, дочь, брат, сестра и жена 36. Кроме царицы Яхмес, от которой родились царевны Неферубити (умерла в детстве) и Хатшепсут, Тутмос I имел еще одну супругу — Мутнефрет, о которой мы располагаем крайне скудными сведениями, однако очевидно, что она была личностью высокого ранга, вероятно даже царского происхождения. Последовательность дальнейшей смены власти в семье Тутмосидов тесно переплетена с так называемой «проблемой Хатшепсут».
Подводя итог вышесказанному, необходимо упомянуть о посмертном культе царицы и ее сына-фараона. В глазах последующих поколений Яхмес-Нефертари и Аменхотеп I олицетворяли божественных царицу-мать и сына-царя. Точные причины расцвета культа Яхмес-Нефертари и Аменхотепа I во времена Рамсесов, то есть почти через 200 лет, неясны, но можно предположить, что это — следствие их роли в политическом, религиозном и экономическом возрождении страны, и, в частности, активной строительной деятельности в храме Амона. Следует отметить, что культ Яхмес-Нефертари появился раньше культа Аменхотепа I (его развитие фиксируется временем правления Тутмоса III (1504—1450) 37. В течение пятисот лет до конца эпохи Рамессидов Яхмес-Нефертари поклонялись как богине, культ которой приобрел исключительную популярность среди мастеров — строителей царских гробниц в деревне Дейр-эль-Медина 38. Создание поселка для работников царского некрополя в Дейр-эль-Медине, на западном берегу Фив, относят ко времени Тутмоса I 39, однако сами обитатели деревни связывали создание своей корпорации с Аменхотепом 140 и его матерью, почитавшимися ими в качестве божеств-покровителей.
Яхмес-Нефертари и Джесеркара Аменхотеп олицетворяли для потомков божественную пару — «царь и царица» в такой степени, что поклонение им вышло за рамки традиционного почитания почивших фараонов. Статую Аменхотепа I, которую выносили из святилища во время торжественных праздничных процессий, вопрошали как оракула. В храмах имелись «особые культовые статуи богов и фараонов, которые являлись оракулами по политическим, бытовым и судебным делам. В ходе процессии или во дворе храма к статуе обращались с просьбой быть оракулом, и бог наклоном головы или жестом руки выражал свою волю» 41.
147
В районе некрополя Дра Абу-эль-Нага были обнаружены руины Мен-Сет, поминального храма Яхмес-Нефертари, от которого сохранились лишь разрозненные фрагменты. Считается, что эта постройка состояла из двух частей, — северной, посвященной царице, и южной — ее сыну; в действительности, это деление основано лишь на частоте посвящений на имя Яхмес-Нефертари в северной части, хотя были расчищены только два края сооружения; по-видимому, этот храм, к тому же сильно перестроенный, представлял собой одно здание, возможно, периптер 42. По всей видимости, в этом святилище находилась покрытая смолой (этим, видимо, объясняется цвет некоторых ее изображений) культовая статуя обожествленной царицы, которую тоже выносили (или тянули на полозьях) в наосе на священной ладье (утес неферу) во время праздничных церемоний. Но в отличие от царской статуи к ней не обращались как к оракулу. Мен Сет, посвященный в первую очередь Амону, был, без сомнения, возведен Аменхотепом I. Как и в прочих поминальных храмах, в которых культ царя был всего лишь совмещен с культами богов, в Мен-Сет Яхмес-Нефертари делила почести, воздаваемые Амону. Более того, нет никаких сведений о ритуалах, предназначенных непосредственно царице.
Торжественный «выход» священной ладьи Яхмес-Нефертари 43, приходившийся на 14 (или 15) день второго месяца шему (лета), имел огромное значение. В эпоху начала XVIII династии храм Мен-Сет44 располагался точно на пути кортежа священной ладьи Амона — Усерхат Амон, которую переправляли на левый берег Нила во время «прекрасного праздника Долины», и был местом, в котором Амон пребывал в течение дня.
Временем Рамессидов датируются многочисленные парные и раздельные изображения Аменхотепа I и Яхмес-Нефертари. В Фиванской области скульптуры царя и царицы являлись объектом домашнего культа 45, а то, что их имена и изображения нередко украшают ковчеги, погребальный инвентарь46 и стены в гробницах мастеров в Дейр-эль-Медина 47, говорит о вере в них, как в покровителей умерших. Необычный черный (или темно-голубой) цвет изображений Яхмес-Нефертари, символизирующий возрождение, намекает на ее причастность к кругу божеств загробного мира (например, черными изображались боги Анубис и Упуаут).
Основная же причина долгой памяти о Яхмес-Нефертари и ее сыне заключается прежде всего в том, что и фиванское жречество, и царские работники Дейр-эль-Медины именно их считали истинными основателями Нового царства. Очевидно, в памяти потомков Аменхотеп I и Яхмес-Нефертари воплощали стабильность и начало эпохи процветания Египта, пришедшую на смену бурному времени освободительной войны.
Примечания
1.	Гиксосы — группа восточных (в том числе семитских) племен, захвативших до н. э. Египет.
2.	Здесь и далее датировки даны по хронологии: CLAYTON Р.А. Chronicle of the Pharaohs. The Reign-by-Reign Record of the Rulers and Dynasties of Ancient Egypt. Lnd. 1994.
3.	SETHE K. Urkunden der 18. Dynastie. — Historisch-biographische Urkunden. Leipzig. 1906. IV, S. 21.
4.	TYIDESLEY J. Hatshepsout la femme pharaon. Monaco, 1997, p. 76.
5.	Geheimnisvolle Konigin Hatshepsut. Agyptische Kunst des 15. Jahrhundert v. Chr. Warschau. 1997, S. 21.
6.	Принадлежность это погребения царице Яххотеп II (а не Яххотеп I) является дискуссионным. См.: ROBINS G. Ahhotpe I, II and III. — Gottinger Miszellen. Gottingen. 1982. Heft 56. S. 71—77; TROY L. Ahhotep — A Source Evaluation. — Gottinger Miszellen. Gottingen. 1979. Heft 35. S. 81-91.
7.	Хранятся в Египетском музее в Каире. См.: REEVES N. Les Grandes Decouvertes de 1’Egypte ancienne. Editions du Rocher, 2001, p. 50—52. STIERLIN H. L’Or des Pharaons. P. 1993, p. 108-121.
8.	ТОМАШЕВИЧ O.B. Послесловие. Женщины на египетском престоле. — ЖАК К. Египет великих фараонов. М. 1992, с. 324.
9.	LESKO В. The Great Goddesses of Egypt. Norman. 1999, p. 245.
10.	Ibid., p. 243.
11.	ROBINS G. Women in Ancient Egypt. Lnd. 1993, p. 152—153.
12.	Тиаа не имела, однако, титулов «дочь царя» и «сестра царя», таким образом, она унаследовала титул «супруга бога» не по материнской линии. См.: TROY L. Patterns of Queenship in Ancient Egyptian Myth and History. Uppsala. 1986, p. 165. Lexikon der Aegyptologie. Wiesbaden. 1975—1986. Bd. IV, S. 252. Вновь этот титул появляется у царицы Сатра, жены Рамсеса I (1293-1291).
13.	По мнению В.А. Головиной, «Как бы ни толковался титул в связи с его богословским содержанием, практическое его значение выражалось, видимо, в том, что за потомством его носительницы (рожденным, как удостоверял титул, в священном браке с Амоном, воплощаемом в фараоне) закреплялось право (однако скорее преимущественное, чем исключи
148
тельное) представлять династическую линию, и, стало быть, приоритет его прав на престол». — «Жена царева великая Нефертари Меритенмут». — Женщина в античном мире. М. 1995, с. 25.
14.	ROBINS G. Op. cit., р. 151; VALBELLE D. Histoire de 1’Etat pharaonique. P. 1998, p. 217.
15.	Перечень всех титулов Яхмес-Нефертари см. в: TROY L. Patterns of Queenship in Ancient Egyptian Myth §nd History, P. 162.
16.	GITTON M.L. Epouses du Dieu Ahmde Nefertary. Documents sur sa vie et son culte posthume. P. 1981, p. 8.
17.	SETHE K. Op. cit. IV, 45; Lexikon der Aegyptplogie. Bd. II, p. 794.
18.	LEBLANC C. Nefertari, «L’aimee-de-Mout.» Epouses, filles et tils de Ramses II. Monaco. 1999, p. 40—41. Фаворит Хатшепсут Сененмут являлся управляющим угодьями «супруги бога» (Urk. IV, 398, 8).
19.	ROBINS G. Op cit., p. 153.
20.	О мифе творения мира Атумом см.: МАТЬЕ М.Э. Избранные труды по мифологии и идеологии Древнего Египта. М. 1996, с. 229—230; КОРОСТОВЦЕВ М.А. Религия Древнего Египта. М. 1976, с. 58—70. ЛИПИНСКАЯ Я., МАРЦИНЯК М. Мифология Древнего Египта. М. 1983, с. 15-26.
21.	QUIRKE S. Le Culte de £.е. L’adoration du soleil dans 1’Egypte ancienne. Monaco. 2004, p. 42.
22.	VANDERSLEYEN C. 1’Egypte et la valee du Nil. T. 2, p. 228; SETHE K. Urkunden der 18. Dynastie, IV, 25.
23.	SETHE K. Op. cit., IV, 25.
24.	GITTON M. L. Op. cit., p. 12.
25.	Абидосская стела. Каир, № CG 34002. SETHE К. Op. cit., IV, 27—28.
26.	HARVEY S.P. Monuments of Ahmose at Abydos. — Eg Arch. 1994, p. 3—5; TETISHERL Lexikon der Aegyptologie Bd. VI. S. 458—459.
27.	В оригинале стоит слово «махат» — гробница, кенотаф. См. FAULKNER O.R. A Concise Dictionary of Middle Egyptian. Oxford. 1962, p. 105.
28.	SETHE K. Op. cit. IV, 27-28.
29.	Согласно другим датировкам Аменхотеп I правил 21 год; шесть «лишних» лет в указанной датировке Клейтон, по-видимому, начисляет за счет соправления Яхмоса I и Аменхотепа 1.
30.	VANDERSLEYEN С. Op. cit. Т. 2, р. 240.
31.	В жизнеописании Уны имеется отрывок, в котором этот высокопоставленный сановник рассказывает о процессе против царицы Уретхетес. Этот факт дает основание предполагать, что царь Тети пал жертвой заговора в гареме. См. История Древнего Востока. Тексты и документы. М. 2002, с. 7. Жертвой гаремного заговора стал и Рамсес III (1182—1151).
32.	VALBELLE D. Op. cit., р. 213.
33.	GITTON М. L. Op. cit., p. 14.
34.	Ibid.; SOULE-NAN J. La Nubie des pyramides. Monaco. 2002, p. 183—184.
35.	GRIMAL N. Histoire de 1’Egypte ancienne. P. 1988, p. 207; GARDINER. A. Egypt of the Pharaohs. An Introduction. Oxford University Press, 1961, p. 177. Перепелкин считал, что Тут-мос 1 получил трон в результате женитьбы на сестре Аменхотепа I (ПЕРЕПЕЛКИН Ю.Я. История Древнего Египта. СПб. 2000, с. 210). Вероятность кровной связи царицы Яхмес с Аменхотепом 1 не отвергает и Тилдесли (TYIDESLEY J. Daughters of Isis. Women of Ancient Egypt. Viking. 1994) , Ассаад же видит в царице Яхмес дочь Яхмеса I и Яхмес-Нефертари (ASSAAD F. Hatshepsout femme pharaon. Р. 2000, р. 41).
36.	ROBINS G. The Relationship Specified by Egyptian Kingship Terms of the Middle and New Kingdoms. — Chronique d’Egypte. Bruxelles. 1979. T. 54. № 108, p. 197.
37.	VALBELLE D. Op. cit., p . 300.
38.	БОГОСЛОВСКИЙ E.C. Древнеегипетские мастера. По материалам из Дер эль-Медина. М. 1983, библиография там же; Madeleine Delia Monica. La Classe Ouvriere sous les Pharaons. Etude du Village de Deir el Medineh. P. 1980, p. 165—169.
39.	VANDERSLEYEN C. Op. cit. T. 2, p. 245-246.
40.	Как считает M. Житгон, именно Аменхотеп 1 основал корпорацию мастеров в поселке Дейр-эль-Медина.
41.	ЛАП ИС И. А. МАТЬЕ М.Э. Древнеегипетская скульптура в собрании Государственного Эрмитажа. М. 1965, с. 22.
42.	См.: DERCHAIN PH. Debris du temple reposoir d’Amenophis I a Stasbourg. — Kemi. P. 1969. № 19, p. 17-21.
43.	См. росписи в гробницах Аменмеса и Небамона.
44.	CABROL A. Amenhotep III le magnifique. Monaco. 2000, p. 258. В некоторых фиванских гробницах есть изображение этого святилища. См., например, изображение в гробнице Аменмеса времени Рамсеса I — Сети I. См.: PORTER R. and MOSS В. Topographical Bibliography of Ancient Egyptian Hieroglyphic Texts, Reliefs, and Paintings. Oxford. 1962. 2 ed. Vol. 1, 1, p. 32-34.
45.	CERNY J. Le culte d’Amenophis I chez les ouvriers de la necropole thebaine. — Bulletin de 1’Institut Frangais d’Archeologie Orientale. Le Caire. 1927. № 27, p. 159—203.
46.	Имя Аменхотепа I Джесеркара довольно часто присутствует в декоре расписных гробов из Фиванской области. Весьма многочисленны вотивные памятники с изображением или именем Яхмес-Нефертари: съемные стелы (более 80-ти), жертвенники, статуэтки из камня и дерева (15 экземпляров), острака (в небольшом количестве). См. ссылки: GITTON М. L. Ahmose Nofretere. — Lexikon der Aegyptologie. Bd I, p. 102—105 и GITTON M. L. L’Epouses du Dieu Ahmes Nefertary, p. 45—64.
47.	Среди многочисленных гробниц мастеров в Дейр-эль-Медина, декор которых содержит изображения Яхмес-Нефертари и Аменхотепа I (всего более 50-ти), стоит отметить гробницы Хабехента, Инерхау, Небенмаата, Аменмеса, Небамона.
ИСТОРИОГРАФИЯ
Творческий путь
Виктора Петровича Данилова
М.А. Вылцан, В.А. Емец, И.Н. Слепнев
Менее года не дожил до своего 80-летия Виктор Петрович Данилов — известный российский историк, доктор исторических наук, профессор, автор многочисленных трудов по аграрной истории и крестьянскому движению России XX века.
Имя В.П. Данилова широко известно среди историков нашей страны и за рубежом. Он автор пяти крупных монографий, более 350 научных статей, глав в коллективных трудах; инициатор, составитель и редактор многих фундаментальных документальных публикаций по аграрной и политической истории Советского Союза; непременный участник и руководитель общесоюзных, общероссийских и международных симпозиумов и конференций по аграрной проблематике, на которых выступал с основными докладами. Вели-
ко его участие в подготовке научных кадров историков-аграрников. Данилов—давний автор и член редколлегий журнала «Вопросы истории», «Исторических записок» и некоторых зарубежных периодических изданий. Он пропагандировал научные знания в публичных выступлениях, в массовой печати, на телевидении.
Творческий путь В.П. Данилова — это путь исключительно трудной борьбы ученого за историческую правду, которая рождалась в остром противостоянии официальной историографии. На этом пути ярко проявилось отношение Данилова к науке, раскрылись черты его характера как уникальной личности. Поиски научной истины, бескорыстное служение науке требовали от него большого личного мужества, смелости и твердости в убеждениях, а также необходимой гибкости в отстаивании своих взглядов. Честность, принципиальность, приверженность гражданскому долгу—эти органически присущие ему качества вырабатывались в трудовой семье, в боях за Родину на фронтах Великой Отечественной войны. Они способствовали тому, что Данилов по праву считался одним из самых активных историков-шестидесятников, боровшихся против неправды и фальсификаций в отечественной исторической науке, за свободное и творческое ее развитие. Неудивительно, что его взаимоотношения с партийными и академическими властями складывались очень непросто. Многие его работы подвергались огульной критике, воздвигались всевозможные препятствия на их нелегком пути к читательским массам.
Родился он в городе Орске в многодетной (девять детей) семье рабочего. В январе 1943 г. из 10-го класса был призван в армию, по окончании артиллерийского училища командовал взводом на фрон-
Вылцан Михаил Августович—доктор исторических наук; Емец Валентин Алексеевич—доктор исторических наук; Слепнев Игорь Николаевич—кандидат исторических наук, главный специалист Российского гуманитарно-го научного фонда.
150
тах Великой Отечественной войны. В армии он вступил в партию и до конца своих дней не изменял идеям социальной справедливости.
Вся творческая жизнь Данилова, начиная с аспирантуры и кончая должностью главного научного сотрудника, прошла в Институте истории. После аспирантуры в 1954 г. он был зачислен в Институт истории АН СССР младшим научным сотрудником, с конца 1957 по апрель 1969 г. был руководителем группы по истории советского крестьянства, в 1987—1992 гг. заведовал отделом аграрной истории советского общества, затем руководил небольшим институтским коллективом по истории аграрных преобразований. В последние годы он стал также профессором Московской высшей школы социальных и экономических наук, где возглавлял центр крестьяноведения.
Центральной темой научных изысканий Данилова была советская доколхозная деревня. Иначе говоря, история крестьянства того времени, когда оно представляло преобладающую часть населения страны и в основе своей оставалось еще традиционным. В процессе модернизации и индустриализации ведущая роль в общем развитии страны неизбежно переходила к городу, однако в условиях послевоенной хозяйственной разрухи и голода 1921—1922 гг. средства на восстановление города и развитие промышленности могли быть взяты только из деревни, что предполагало переустройство отношений внутри крестьянского сообщества. С первых же своих научных работ Данилов подчеркивал, что это переустройство должно было исходить из реального состояния крестьянской экономики и основываться на тех прогрессивных тенденциях, которые органично в ней развивались, прежде всего на путях кооперации.
Однако в какой мере крестьянство было подготовлено к преобразованиям, какова была материально-техническая основа коллективизации, начатой сталинским руководством в конце 1920-х годов? В историографии ответа на этот вопрос не было, да и не ставился так вопрос. Победа Советского Союза в Великой Отечественной войне — не только на фронте, но и в тылу — казалось, оправдывала предвоенную сталинскую политику и чудовищные методы, которые практиковались в отношении деревни. Историки писали лишь об отдельных недостатках, перегибах, ошибках, при этом не подвергая сомнению правильность самого сталинского курса на коллективизацию в те сроки и в тех формах, в каких он осуществлялся.
При определении темпов, этапов, форм и других факторов, влиявших на проведение коллективизации, оценка уровня материально-технической базы крестьянского хозяйства должна была иметь первостепенное значение. Эту идею последовательно отстаивал Данилов, который с первых же шагов в науке проявлял тягу к основополагающим, так сказать, магистральным темам.
Отличительной особенностью работ Данилова являлось установление связи исследуемых им тем с постановкой более общих проблем. Уже в первой своей монографии — «Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства» (М. 1957) — он убежденно доказывал, что выбор пути и темпов развития страны во многом определяется состоянием крестьянской экономики. В отличие от подавляющего большинства работ по проблеме коллективизации его исследование учитывало то обстоятельство, что проблема социалистического преобразования деревни не исчерпывается вопросами обобществления хозяйств и включает в себя комплекс проблем, связанных с развитием производительных сил, реконструкцией материально-технической базы земледелия. Социальная и техническая революции, подчеркивал он, неразрывно связаны между собой и составляют две стороны единого процесса ’. Эта позиция являлась отправным пунктом его дальнейших исследований.
Изучая состояние крестьянского хозяйства накануне коллективизации, Данилов показал его крайне низкий уровень, целиком соответствовавший традиционному типу аграрной экономики с господством мелкого семейного хозяйства. В противовес официальной историографии в книге была представлена реальная техническая база первых колхозов: плуг (а в ряде регионов соха или рало), серп, коса и разная ручная техника, ненамного превосходившая дореволюционный уровень. Удельный вес тракторов, жнеек, сенокосилок, конных молотилок, появившихся еще в предреволюционное время, был незначителен. Иными словами, общественное переустройство деревни не опиралось на техническую реконструкцию сельского хозяйства, вопреки утверждениям официальной историографии, в частности, работам заведующего отделом ЦК КПСС С.П. Трапезникова. По мнению Данилова, низкий уровень производительных сил, техническая отсталость не могли не сдерживать колхозное строительство, затрудняли подъем сельскохозяйственного производства. Колхозам предстояло пережить период мануфактурного развития, когда машинно-тракторная основа еще только «подводилась под их производство, когда в последнем решающую роль играли рабочий скот, конный инвентарь и ручной труд крестьян, а не система машин, приводимых в движение тракторами»2. Книга не только резко выделялась из потока советской литературы на данную тему, но и противостояла ему — огромным количеством архивных и опубликованных источников, с массой статисти
151
ческих таблиц, теоретическим осмыслением материала. Практически это было первое научное исследование о крестьянской экономике накануне коллективизации. Впервые в советской исторической литературе появилось правдивое исследование о российской доколхозной деревне. С выходом книги в свет у Данилова появилось много друзей-единомышленников, а также немало противников и даже преследователей.
По существу, в этой книге ставился вопрос о возможности и целесообразности избрания менее жесткого, ненасильственного, а следовательно, и более эффективного пути. Данилов ни в коей мере не подвергал сомнению сам курс на преобразование деревни, создание коллективных хозяйств, внедрение в отсталое, традиционное крестьянское хозяйство новой техники, передовой агрономии и т.п. Вместе с тем он первым обратился к вопросу об издержках, о цене и жертвах коллективизации, напрямую связав с этим проблему методов индустриализации. Это было для него исходным пунктом в научной постановке вопроса об альтернативе сталинской политике коллективизации с ее тяжелыми последствиями: массовыми репрессиями, голодом, раскрестьяниванием и крупными издержками в проведении индустриализации и реализации первых пятилетних планов. Непосредственно вопрос об альтернативе проведенным в деревне преобразованиям в этой книге еще не ставился, но, по существу, первый шаг в этом направлении был сделан. Впоследствии альтернатива сталинской модели коллективизации, а также проблема нэпа стали центральными в исследованиях ученого.
На протяжении всей своей научной деятельности Данилов проявлял пристальное внимание к двум важнейшим институтам российской деревни 1920-х годов: к традиционной сельской общине (практически повсеместно восстановленной после революции 1917 г., что свидетельствовало об ее жизнеспособности и соответствии тогдашнему крестьянскому укладу) и к стадиально новому типу самодеятельной организации населения — связанному с растущим вторжением в деревню товарно-денежных отношений — к сельской кооперации, объединявшей снабженческую, торговую, сбытовую, кредитную и частично производственную деятельность крестьян. Данилов характеризовал сельскую общину как институт, организующий внутреннюю жизнь деревни, передачу от поколения к поколению производственного, культурного, правового и в цепом социального опыта. В его работах глубоко исследован характер связи традиционной общины с общественным устройством в целом. Исследованию общины Данилов посвятил большое число работ, книгу «Община и коллективизация в России» (изд. на японском языке). В 1972 г. Данилов предпринял попытку дополнить Симпозиум по аграрной истории Восточной Европы общинной секцией, которую он и возглавил. Представленные на ней конкретно-исторические и теоретические доклады вызвали огромный интерес аграрников разных стран. И хотя эта секция оказалась наиболее многочисленной и результативной в составе Симпозиума, она действовала один-единственный раз, затем ее работа административным путем была свернута, о чем аграрники весьма сожалели.
Проблему сельской кооперации, развитие которой отражало постепенное включение деревни в процесс модернизации страны, Данилов изучал в тесной связи с нэпом. И в данном случае рассмотрение конкретных проблем в широком историческом контексте явилось весьма плодотворным. Он подчеркивал, что Россия подошла к 1917 году «с развитой системой кооперации и концепцией кооперативного будущего всей страны, особенно деревни»4, что в условиях советской власти и проводимой ею новой экономической политики именно развивавшиеся формы кооперации могли стать ступенями перехода к добровольному производственному объединению крестьянства. Работы Данилова всем своим содержанием противостояли взгляду на нэп лишь как на своего рода кратковременный компромисс между властью и крестьянством, обусловленный реальной социально-экономической обстановкой (послевоенной разрухой и голодом 1921—1922 гг.) Данилов аргументировано возражал против распространенного в литературе растягивания нэпа до 1936— 1937 годов. Он полагал, что при научно обоснованной политике советской власти, которая ограничивала бы рост эксплуататорской верхушки в деревне и помогала кооперации в ее постепенном движении от торгово-снабженческих, сбытовых и прочих простых форм к формам производственным, нэп, не будь он искусственно сломан в 1928—1929 гг., стал бы удачно найденной формой перехода к крупному коллективному хозяйству и к органичному вхождению деревни в целостную социалистическую систему. Данилов обращал внимание на исторические корни тяготения российского крестьянства к производственному обобществлению, объясняя это влиянием природных, демографических и иных факторов5.
Возможность высказаться о судьбе нэпа в полный голос, не боясь обвинений в ревизионизме, появилась у него лишь с началом перестройки. Он был одним из инициаторов и ответственных редакторов пятитомного издания стенограмм пленумов ЦК ВКП(б) 1928—1929 гг., содержащего ценнейшие материалы о подлинных причинах резкого слома нэпа, перехода к «чрезвычайщине» при
152
хлебозаготовках, а затем к насильственной коллективизации. Документы пленумов и комментарии к ним поставили точку в длительной дискуссии о хронологических рамках нэпа. С новой экономической политикой бесповоротно было покончено в 1928—1929 годах. Именно судьба нэпа стояла в центре политической борьбы в партийном руководстве в 1927—1929 гг., приведшей к поражению сначала «левого», а затем и «правого» «уклонов», выдвигавших реальную альтернативу экономически не подготовленному насильственному переводу деревни на социалистические рельсы, к непосильному форсированию промышленности в первые пятилетки6.
Нэп как политика социально-экономического преобразования и развития деревни мог бы предотвратить трагедию советского крестьянства, развернувшуюся в конце 1920-х — начале 1930-х годов. Данилов первым в советской историографии доказал, что нэп в сколько-нибудь полном своем проявлении действовал лишь в 1925—1926 годах. Подготовку к слому нэпа Сталин и его сторонники исподволь начали уже в конце 1925 г. с увольнения опытных и честных земских статистиков (П.И. Попова и др.), отказывавшихся выводить и публиковать заведомо ложные данные о собранном в деревне хлебе. Пришедшие на их место совершенно не подготовленные для этого партийные работники послушно направляли наверх искаженные данные, в частности, об огромных «невидимых хлебных запасах».
В результате слома нэпа и насильственной коллективизации, целью которой было изъятие из деревни огромных средств на нужды форсированной индустриализации, в сельском хозяйстве в 1929—1932 гг. произошли огромные разрушения. Половина скота оказалась истребленной. Катастрофа в деревне лишь замедлила промышленное развитие. Искусственное завышение первых пятилетних планов также обернулось крупными неудачами. Намечалось, например, довести выплавку чугуна к 1933 г. до 10 млн т (правые, как отмечал Данилов, максимальную величину определяли в 8 млн т), а в январе 1930 г. планы были волюнтаристски увеличены до 17 млн тонн. Реально же в последний год первой пятилетки (1934 г.) произведено было всего 6,2 млн тонн. Даже в 1940 г. выплавка чугуна достигла лишь 14,9 млн тонн7.
В связи с исследованиями проблем кооперации и нэпа Данилов глубоко изучил труды дореволюционных и советских экономистов 1920-х годов, прежде всего аграрников и теоретиков кооперации — А.В. Чаянова, Н.Д. Кондратьева, Н.П. Макарова, А.Н. Челинцева, А.Н. Энгельгардта, Л.Н. Литошенко и др. Когда появилась возможность правдиво оценивать их концепции, он принял активное участие в издании их трудов и написал цикл статей8. Особый интерес вызывала у него концепция кооперативной коллективизации Чаянова, которая, по его мнению, могла быть с пользой применена в процессе органически вызревшей, а не насильственной коллективизации. Данилов опубликовал крупный труд Литошенко, предпослав ему свое введение, в котором анализируется выдвинутая этим ученым концепция9.
Он изучал также и труды партийных теоретиков, в свое время предлагавших альтернативные проекты экономического развития страны. С особенным вниманием Данилов исследовал концепции представителей так называемого правого уклона (Н.И. Бухарина, А.И. Рыкова, М.П. Томского и др.), предлагавших более обоснованные методы производственного кооперирования крестьянских хозяйств и налаживания взаимодействия города и деревни, разоренных военным лихолетьем10. В его работах рациональные проекты первых пятилетних планов, предложенные правыми, сопоставлялись с официально утвержденными вариантами, которые практически не были и не могли быть выполнены.
Большой вклад внес Данилов в издание некоторых ранее неизвестных работ, показал научную ценность и практическую актуальность идей Бухарина, который резко возражал против развязывания сталинской революции в деревне и против объявления «Варфоломеевской ночи» крестьянской буржуазии. Концепция Бухарина сводилась к положению о необходимости в первую очередь через кооперацию двигать вперед основную массу крестьянского населения. Данилов показал также вклад Л.Д. Троцкого в разработку более мягкого, постепенного и приемлемого для крестьянства пути включения деревни в социалистическую систему11.
В конце 50-х годов XX в. коллектив ученых под руководством Данилова приступил к написанию двухтомного труда «Коллективизация сельского хозяйства в СССР». В октябре 1964 г. оба тома находились в издательстве «Мысль», причем первый том, охватывающий 1927—1932 гг., был даже набран. Рукопись второго тома находилась на редактировании. Однако 16 октября Данилов был вызван в дирекцию института и ему было объявлено, что этот труд издаваться не будет. Более того, этот труд стал предметом недобросовестной критики и поводом для идеологической проработки всего коллектива авторов, но прежде всего Данилова, как ответственного редактора и автора основных глав. Корректура первого тома обсуждалась в 1965—1966 гг. не только в Институте истории, но и в Отделе науки ЦК КПСС под председательством Трапезникова.
153
Исследование подвергалось критике прежде всего за содержавшуюся в нем характеристику материально-технической базы коллективизации и трактовку нэпа как неизбежной в условиях разоренной деревни экономической политики государства, направленной на подъем деревни и удовлетворение первостепенных нужд крестьянства. Авторам вменялась в вину недооценка и чуть ли не сокрытие факта роста в среде крестьян мелкобуржуазных и капиталистических элементов, а также непомерное якобы преувеличение степени принуждения в ходе обобществления крестьянских хозяйств. Особое неприятие вызывала заключительная глава, написанная Даниловым в соавторстве с И.Е. Зелениным, в которой достаточно объективно, по тем временам, отмечались и позитивные и негативные стороны поспешно проведенной коллективизации. При оценке коллективизации как революционного преобразования деревни авторы исходили из убеждения, что в результате ее была разрушена система мелкокрестьянского частнособственнического хозяйства, служившая почвой для сохранения и роста капитализма, и в деревне появилось крупное социалистическое производство, а само крестьянство становилось классом социалистического общества. Вместе с тем в этой главе, как и в ряде других разделов этого труда, отмечалось, что резкий переход от нэпа к сплошной коллективизации был поспешным, плохо подготовленным, а в значительной мере и принудительным. Установка на создание колхозов (в «мануфактурной форме»), принятая весной 1929 г., не имела под собой соответствующего материально-технического обоснования, чем и были вызваны колоссальные трудности как в самом проведении коллективизации, так и в развитии сельского хозяйства. Сплошная коллективизация в стране, говорилось в работе, «развернулась, когда промышленность делала еще только первые шаги. В этих условиях сельское хозяйство должно было выделить огромные материальные и людские силы для создающейся тяжелой промышленности... рост снабжения сельского хозяйства тракторами, машинами и орудиями не поспевал за темпами коллективизации. Техническая реконструкция сельского хозяйства стала одной из главных задач второй пятилетки». В результате «форсирование коллективизации, проводившееся под нажимом сверху, вело к нарушениям ленинского принципа кооперирования крестьянства»; администрирование и принуждение при объединении крестьянских хозяйств, а также принудительное проведение хлебозаготовок в таких объемах, что колхозы и колхозники оставались почти без хлеба, подрывало материальную заинтересованность колхозников в развитии производства. Те, кто стоял на старых позициях, не могли, естественно, принять и вывод о том, что издержки коллективизации были связаны с «характерным для Сталина пренебрежением к нуждам народных масс, их опыту, знаниям и настроениям». Как отмечал Данилов, исследование было выполнено «настолько честно и скрупулезно, насколько позволяли условия — политическая цензура и ограниченный доступ к источникам»12.
Причиной критики данного труда послужило также то, что своей концепцией Данилов принципиально противостоял как существовавшей тогда историографии, так и готовившемуся в 1966 г. к изданию двухтомнику Трапезникова на ту же тему. Главный вклад заведующего Отделом науки и высших учебных заведений ЦК КПСС в изучение предпосылок коллективизации и ее проведения заключался в популяризации цитат из общеизвестных партийных решений.
В 1970 и 1973 гг. двумя изданиями вышла книга «Советское крестьянство. Краткий очерк истории (1917—1970)», в которой Данилов выступал как автор и член редколлегии. Но это было в значительной мере выхолощенное издание по сравнению с загубленной двухтомной «Коллективизацией сельского хозяйства в СССР».
Период с конца 1964 г. и до начала перестройки 1980-х годов оказался самым тяжелым в научной жизни Данилова. Он беспрестанно подвергался административному давлению и яростной критике на различных научных конференциях. Журнал ЦК КПСС «Коммунист» в 1965—1969 гг. жестко критиковал Данилова за его новые и смелые подходы к аграрным проблемам. В середине 1970-х годов влиятельный партийный идеолог академик П.Н. Поспелов, исполнявший тогда обязанности академика-секретаря Отделения истории АН СССР, вызвал секретаря парткома Института истории СССР А.П. Кучкина и одного из авторов настоящей статьи и заявил, что «нужно ударить по либералам» и, в частности, вывести Данилова из состава редколлегии 8-го тома многотомной «Истории СССР», что и было сделано. Его пытались даже «подвести» под политическое дело, из-за чего он ждал своего ареста. Постоянные нападки на Данилова происходили на сессиях Аграрного симпозиума, где его обвиняли в «антиленинской» оценке кулачества, которое он якобы целиком причислял к трудовому крестьянству, не видя в нем эксплуататорских элементов, в «антипартийном» понимании и толковании проблем кооперации, коллективизации и др.
Не только независимость научной позиции навлекала на Данилова неприязнь идеологического руководства. Дело в том, что Институт истории был одним из крупных центров движения шестидесятников. В 1965 г. Данилов в соавторстве с С.И. Якубовской направили в журнал «Новый мир», которым руководил тогда А.Т. Твардовский, статью «О фигуре умолчания в исторической науке». В
154
ней вскрывались серьезные недостатки советской историографии. Статья была принята к опубликованию, но в изменившейся политической обстановке по требованию «сверху» так и не была напечатана. (В 1994 г. эту статью, а также историю, связанную с ее судьбой, опубликовал «Археографический ежегодник»12.) Кстати, Данилов был одним из тех, кто не побоялся подписать письмо в редакцию газеты «Известия» в защиту «Нового мира» и его главного редактора от политических нападок. В 1962 г. по инициативе парткома Института был подготовлен и издан сборник «Советская историческая наука от XX к XXII съезду», в который вошла и статья Данилова об изучении истории советского крестьянства. Данилов был одним из самых активных участников дискуссий, отстаивавших ленинскую концепцию общественного развития России, которая, как он считал, неизмеримо более широко отражала историческую действительность, нежели сталинская концепция. Эти дискуссии давали возможность продвинуться вперед в развитии исторической науки13.
В ноябре 1965 г. Данилов был избран секретарем парткома Института истории, который в партийных инстанциях обрел репутацию «ревизионистского». После октябрьского (1964 г.) пленума ЦК большинство сотрудников Института пыталось сохранить позиции, завоеванные в период хрущевской «оттепели». Важнейшим общественным актом стал доклад парткома «Состояние исторической науки и задачи партийной организации Института истории АН СССР». Текст доклада был написан Даниловым и К.Н. Тарновским, а в его окончательной доработке принимали участие все члены парткома, особенно Е.Н. Городецкий и Я.С. Драбкин. Этот доклад, с которым Данилов выступил на общем партийном собрании Института, получил почти единодушное одобрение. Характерно, что даже опытный администратор и функционер директор Института акад. В.М. Хвостов (хотя его никоим образом нельзя заподозрить в сочувствии идеям «шестидесятников») голосовал вместе с партийным собранием за одобрение доклада. Пожалуй, впервые в общественно-политической жизни страны коллектив одного из ведущих академических институтов определенно высказался в конкретном плане за последовательное соблюдение демократических принципов в науке и в общественной жизни. В докладе был поставлен ряд теоретических и методологических вопросов, в частности, о роли исторической науки в обществе, об исторической правде, о снятии запретов на изучение отдельных событий, проблем и целых исторических этапов, деятельности крупнейших партийных и государственных деятелей, об отказе от административно-бюрократических методов руководства наукой, против всевластия цензуры и т.д. В нем были сформулированы предложения о создании свободной, демократической обстановки в науке, об оказании значительно большего доверия ученым и т.д. Суть доклада заключалась в призыве дать отпор новому давлению сверху на освобождавшуюся от пут сталинизма историческую науку, предотвратить сползание в прошлое, не допустить командных методов руководства научными исследованиями, поставить пределы вмешательству цензуры, положить конец существованию запретных «белых пятен» в изучении прошлого. Существованию «ревизионистского» парткома был положен конец путем разделения Института на два — Институт истории СССР и Институт всеобщей истории.
В 1970-х годах Данилов старался обходить острые политические вопросы. В1977 г. он выпустил книгу о населении, землепользовании и хозяйстве14, а в 1979 г. вторую книгу — о социальной структуре и социальных отношениях в российской деревне15. Первая из названных книг в переводе на английский язык вышла в США. Основной упор в этих работах был сделан на анализе различных тенденций в развитии послереволюционной деревни, изучении сложного переплетения в хозяйственной, семейной, бытовой, культурной жизни и в социальной сфере далеко еще не изжившего себя традиционного уклада, а также новых явлений, связанных с ростом товарно-денежных отношений и кооперации. От последних, как считал Данилов, начинался спонтанный путь, с одной стороны, к товарно-капиталистической системе с ее неизбежным расслоением крестьянства, а с другой — к постепенному включению деревни (при поддержке государством бедняцких и середняцких слоев и ограничении эксплуататорской верхушки) в социалистическую систему. В исследовании прослеживается изменение форм включенности деревни в целостную общественную систему при переходе от военного коммунизма к нэпу и в непродолжительный период действия новой экономической политики. Особое внимание автор уделил рассмотрению регулирующей роли советского государства в переустройстве деревни. Эти мысли были развиты и в последующих работах Данилова, в которых он показал принципиальные различия в характере модернизации страны в дореволюционный и послереволюционный периоды.
Логическим завершением исследований Даниловым российской доколхозной деревни стала почти не изучавшаяся ранее тема культуры, ментальности, быта крестьянства этого периода. Несколько лет он посвятил работе в областных архивах тех городов, где существовали известные краеведческие общества (Вологда, Смоленск, Тверь, Калуга, Тула, Рязань, Тамбов, Саранск, Ростов-на-Дону и др.). К сожалению, он успел опубликовать лишь статьи о русской частушке как источнике по
155
истории деревни и о ментальности крестьянства16. Огромный необработанный материал остался в его архиве.
Открытие секретных архивов существенно изменило научные планы Данилова. Одной из центральных тем, которой в последние полтора десятилетия он уделял особое внимание, стала крестьянская революция 1902—1922 годов. Обращение к этой теме, которая на первых порах была весьма негативно встречена исторической общественностью, связано с осмыслением Даниловым горбачевской перестройки и общественного переворота, совершившегося в нашей стране в 1991—1993 годах. Заметим также, что тема крестьянской революции непосредственно связана с интересом, проявленным Даниловым еще в студенческие годы, к выступлениям и бунтам ограбленного реформой 1861 г. крестьянства. Внезапная смерть не позволила Данилову написать совместно с Т. Шаниным монографию, работу над которой он планировал начать с осени 2004 года. Тем не менее в ряде статей и в предисловиях к четырем документальным томам о крестьянской революции 1902—1922 гг. основные положения его концепции вырисовываются достаточно определенно 17. Исследуя крестьянское движение 1861—1922 гг. в его целостности, Данилов пытался выявить в нем те черты, которые были обусловлены традиционной природой крестьянства, а также и те, что привносились быстро менявшимся временем, включением деревни в общий модернизационный и революционный процесс. Реформа 1861 г. не только не сняла остроту крестьянского вопроса, но в определенном отношении даже усугубила его (отрезки надельных земель, выкупные платежи, практически полукрепостническое состояние крестьян, сословная неполноправность крестьянства, применение телесных наказаний и др.). Россия вступила в XX в. с сохраненившимся крупным помещичьим землевладением и политическим господством землевладельцев, с ужасающей нищетой и малоземельем крестьянства, с его сословным бесправием. Социальное расслоение в деревне, как подчеркивал Данилов, в значительной мере проходило по линии пауперизации и оттока излишнего населения в города, которые не могли его полностью поглотить. Предреволюционная деревня страдала от скрытого аграрного перенаселения.
Резкий отпор давал Данилов «новому» взгляду на реформу П.А. Столыпина как на успешную попытку решить аграрный вопрос. Данилов считал эту реформу запоздалой реакцией на крестьянскую революцию. С помощью расчистки крестьянских земель от «слабых» для «сильных» Столыпин пытался сохранить крупное землевладение и интенсифицировать буржуазное развитие в деревне. Ученый подчеркивал, что эта реформа в действительности была разработана в 1880-х годах Н.Х. Бунге и тогда она действительно могла бы изменить ситуацию, но в начале XX в. было уже поздно. Успеху запоздалой реформы не помогли ни освобождение крестьянства с 1907 г. от выкупных платежей, ни другие уступки18. «Время реформ кончилось. Двигателем прогресса становилась революция»19. В этом главная причина провала столыпинской реформы в цепом.
Революционную активность крестьянства в 1902 г., послужившую провозвестником событий 1905—1907 гг., Данилов считал прямым итогом не прекращавшегося стихийного движения в деревне, разрозненно, с подъемами и спадами, происходившего в пореформенное время. Мира в деревне в то время не было. Движение шло под лозунгом, выросшим из средневекового понимания крестьянами «правды» и земли как «божьего дара». Крестьяне требовали передать землю тем, кто на ней работает. Это требование входило в программы народников, эсеров, трудовиков, большевиков. В предреволюционной обстановке начала XX в., когда на историческую арену активно выступил пролетариат, сила и масштаб крестьянского движения резко возросли, оно радикализировалось. Многие выступления крестьян сопровождались захватом помещичьих земель, взломом хлебных амбаров и вывозом зерна, поджогами усадеб. Эти выступления принимали характер восстаний с открытым сопротивлением полиции и даже войскам. Данилов считал, что ни в 1902, ни в 1905— 1907 гг. крестьяне еще не допускали насилия над землевладельцами, в то время как при проводимых карательных операциях лилась кровь крестьян. Тем не менее в 1902 г., по мнению Данилова, на историческую сцену выступил новый крестьянин — крестьянин эпохи революции. В России начиналась крестьянская революция, на основе которой развертывались все другие социальные и политические революции, включая Октябрьскую революцию 1917 года.
Осенью 1905 г. крестьянское движение практически охватило все бывшие крепостнические регионы. В 1905—1907 гг. сложились основные компоненты революционного насилия, направленного на ликвидацию помещичьего землевладения. Крестьянская убежденность, что земля должна принадлежать тем, кто обрабатывает ее своим трудом, проявилась не только в массовых захватах помещичьих имений, но и в программных политических требованиях их полной и безвозмездной конфискации (петиции в Сенат, наказы в Государственную думу, позднее в Учредительное собрание и т.д.). В1917 г. разгром помещичьих имений стал осознанным средством крестьянской революции в борьбе против помещиков. Ленин и ряд представителей большевистского руководства подхо
156
дили к пониманию необходимости создания крестьянской политической партии, но отложили решение этого вопроса до преодоления последствий Гражданской войны. Проблема была снята «революцией сверху» в 1928—1929 годах.
Подход Данилова к изучению крестьянского движения имеет важное значение для исследования крестьянских выступлений в 1917 г. и в период Гражданской войны. Тяготы Первой мировой войны, разорявшие деревню, введение царским правительством разверстки в 1916 г., изъятие хлеба при помощи «хлебной армии» до предела обострили бедствия крестьянства. 1917-й год становился неотвратимым. Установление Временным правительством твердых цен на хлеб, требование передачи государству всего его запаса (кроме необходимого для нужд семьи и хозяйства) и другие чрезвычайные меры, проводившиеся под угрозой применения силы, не разрешив нависшего над страной острого продовольственного кризиса, политизировали крестьянство. Наказы депутатам Всероссийского съезда крестьянских Советов (май 1917 г.) не ограничивались прежним требованием о полном и немедленном уничтожении частной собственности на землю и передаче ее в трудовое пользование, но включали также преобразования по широкому кругу проблем государственного управления и общественных отношений. Неопределенность позиции Временного правительства, затягивание выборов Учредительного собрания привели к тому, что крестьянство стало самостоятельно решать вопрос о земле (в июне 1917 г. — около двух тысяч официально зарегистрированных выступлений, в конце августа и сентябре — свыше пяти тысяч). Центром социального взрыва стала Тамбовская губерния. Губернское начальство вынуждено было выполнить крестьянское требование о передаче всех помещичьих имений, земли и имущества в руки земельных комитетов («Распоряжение № 3 от 11 сентября 1917 года»). Аналогичные решения, сметавшие систему помещичьего господства, были приняты в Тульской губернии, Нижнем Новгороде, Курске. В советской историографии эти факты замалчивались, потому что они имели место до декрета «О земле». Ясно, что и без этого декрета крестьянская революция прокатилась бы по всей России. Декрет «О земле» и принятый в феврале 1918 г. на его основе закон «О социализации земли» сняли накал крестьянской борьбы и внесли некоторый порядок в распределение всей земли.
Исследования Данилова воссоздавали сложную и противоречивую картину отношений крестьянства с советской властью. Слившиеся осенью 1917 г. в единый поток стихийная крестьянская революция и ревопюционно-преобразующая деятельность пролетариата с весны 1918 г., как подчеркивал Данилов, стали резко расходиться по своим интересам, целям, средствам. Прямая угроза со стороны белой контрреволюции как общего врага заставляла объединить силы, но нараставший продовольственный кризис разводил естественных союзников по разные стороны баррикады. Уроки крестьянских восстаний второй половины 1918 г. заставили советское руководство ликвидировать комбеды и отказаться от опоры исключительно на «сельский пролетариат». С января 1919 г. стихия продовольственных заготовок рабочими отрядами заменяется единой системой продовольственной разверстки, но и она не остановила раскола между революциями города и деревни, ибо, по существу, свелась к изъятию из крестьянских хозяйств продовольствия, необходимого для полуголодной армии и для городского населения. До 1922 г. крестьянские восстания были постоянным явлением (Чапанная война в Среднем Поволжье, Вешенское восстание на Дону, Антоновщина в Тамбовской губернии, Махновщина на Украине, восстание в Западной Сибири и др.). Получив в результате Октябрьской революции землю, крестьяне боролись уже за право собственности на производимую ими продукцию. Однако при опасности прихода белогвардейских армий крестьянство воевало на стороне Красной армии. Показательно, что и Деникин и Колчак были остановлены на границе губерний, входивших в состав бывшего крепостнического Центра России. Крестьянская революция стала одним из важнейших факторов победы красных.
Серьезные источниковедческие исследования20 и документальные публикации21 были одной из сильных сторон научного творчества Данилова. По его и Т. Шанина инициативе и под их научным руководством с 1994 г. на основе местных и центральных архивов начали выходить документальные публикации, посвященные крестьянским войнам в первые годы Советской власти. Увидели свет в 1994—2004 гг. и ныне широко используются историками двухтомник «Крестьянское движение в Тамбовской губернии» (1919-1921 гг.), «Филипп Миронов. Тихий Дон в 1917—1921 гг.», «Крестьянское движение в Поволжье 1919—1922 гг.»22
Благодаря усилиям Данилова был издан долгое время не публиковавшийся по идеологическим мотивам сборник документов «Крестьянское движение в России 1901—1904 гг.», подготовленный еще под редакцией А.М. Анфимова, научного соратника Данилова и одного из ярких представителей историков так называемого нового направления.
Данилову принадлежит инициатива в подготовке пятитомного документального издания «Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928—1929 гг.»23 Конец 1927 —1929 г., по мнению
157
Данилова, были переломным этапом в развитии советского общества. Историческое значение этих пленумов ЦК состояло в том, что в эти годы был запущен механизм слома нэпа и положено начало установлению командно-репрессивной системы управления деревней и обществом в целом. В центре острых дискуссий, которые развертывались на этих пленумах, были методы изъятия из деревни средств для форсирования индустриализации, а также перспективы наращивания ее масштабов и темпов. На апрельском пленуме 1928 г. обсуждался доклад комиссии Политбюро о практических мероприятиях в связи с так называемым Шахтинским делом, послужившим сигналом для развертывания массовых репрессий. Происходил отказ от еще не исчерпавшего своих возможностей нэпа и переход к установлению прямого государственного диктата над деревней. Хотя XV съезд ВКП(б), состоявшийся в декабре 1927 г., провозгласил сохранение новой экономической политики, осуждение и исключение из партии на этом съезде руководства левой оппозиции открыло перед сплачивавшейся вокруг Сталина группировкой путь к ликвидации нэпа.
Разразившийся зимой 1927—1928 гг. хлебозаготовительный кризис вызвал резкое столкновение в руководстве при выработке курса по отношению к крестьянству. Опубликованные материалы пленумов 1928—1929 гг., вместе с приложенными к ним дополнительными материалами, вскрывают противостоявшие подходы и накал борьбы между двумя формировавшимися тогда партийными группировками — сторонниками Сталина и будущими правыми уклонистами. Конкретные директивы, разосланные за подписью Сталина на места, далеко не соответствовали действительному положению в ЦК и содержанию его постановлений. Особое внимание Данилов обращал на сталинские директивы по хлебозаготовкам от 5 января и 13 февраля 1928 г., в которых, по существу, излагалась программа принципиально нового отношения к крестьянству и слома нэпа, что, естественно, вызывало резкие возражения в партийной среде. Сталин требовал от местного партийного руководства выполнения утвержденного плана хлебозаготовок «во что бы то ни стало», объявляя это «ударной задачей партийных и советских организаций».
Сопоставление результатов проверки положения дел с наличием зерна в регионах такими уполномоченными от СТО и ЦК, какими были, с одной стороны, Сталин и Молотов, а с другой— Н.А. Угланов и М.И. Фрумкин, выявляет несовместимость их позиций. Сталин и его ближайшие сторонники давали местным руководящим кадрам указания о применении крайних методов давления, а в апреле 1929 г. на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) последовал разгром группы Бухарина, Рыкова, Томского. Сталинская «чрезвычайщина» с ее чрезмерными нормами хлебозаготовок и заниженными ценами на хлеб, по существу, ввела отрицание права собственности крестьянина на производимый им продукт. Сопровождаемые репрессиями чрезвычайные хлебозаготовки 1928 г. фактически положили начало раскулачиванию. С нэпом как экономической политикой в отношении крестьянства, рассчитанной на длительный исторический период, было покончено. Формировалась личная диктатура Сталина.
Опасаясь нового закрытия архивов (как это случилось в конце хрущевской «опепели»), Данилов с головой ушел в работу над еще двумя крупными документальными публикациями — четырехтомником «Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. 1918—1939 гг.» и пятитомником «Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание». Огромный массив документальных материалов раскрывает реальное положение в советской деревне на переломных этапах ее поистине трагической истории. Даниловым была разработана общая концепция всех этих томов, намечены архивные фонды, подлежавшие исследованию, подобран квалифицированный коллектив исполнителей из разных научных учреждений, в том числе из самих архивов. Оба издания состоялись благодаря спонсорской помощи, полученной от фондов США, Канады, Франции и Норвегии. В их редколлегии вошли ученые этих стран. В архивах же реально работали, составляли комментарии и редактировали тома российские историки и архивисты.
В результате огромных усилий Данилова и его сотрудников были опубликованы ранее строго засекреченные и совершенно недоступные исследователям документы — материалы Политбюро и Секретариата ЦК ВКП(б), ЦИК и СНК РСФСР, ОГПУ, Наркомзема и других наркоматов, Верховного суда и прокуратуры, политуправления армии и иных учреждений. Лишь малое число этих документов попало в руки исследователей в период хрущевской «оттепели».
«Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД» издается с 1998 года24. Вышли в свет два первых тома и первая часть третьего тома, вторая его часть находится в издательстве, а для четвертого тома Даниловым полностью собран документальный материал. Это документы, предназначенные для высшего партийного и государственного руководства страны; в их числе информационные сводки (особую ценность представляют земельные сводки), разного рода справки, доклады, обзоры со сведениями о положении в деревне, настроении населения, политических событиях. На первых порах эти документы отражали реальное положение крестьян в условиях полной хозяй
158
ственной разрухи послевоенной деревни, голода 1921—1922 гг. и мучительно тяжелого выхода деревни из разорения в период нэпа. Материалы издания позволяют выявить причины крестьянского недовольства властью (непосильные налоги, «ножницы цен», произвол местных властей). В них зафиксирован также рост политической активности крестьянства по мере того, как деревня стала постепенно становиться на ноги, показан характер требований, которые она выдвигала перед властями, как экономического, так и политического характера. Развертывалось движение за создание Всероссийского крестьянского союза (фактически партии), за предоставление крестьянству представительства на всех уровнях власти. В опубликованных материалах прослеживается также ответная реакция партийного и государственного руководства на требования крестьян. Информационные сводки раскрывают крутую перемену во взаимоотношениях между властью и крестьянством с осени 1927 г., когда, со сломом нэпа, начались чрезвычайные хлебозаготовки и свертывание рыночных отношений, переход к командно-административной системе управления деревней, ужесточение борьбы власти с народным сопротивлением на местах. С конца 1927—1928 г. вместе с нараставшим насилием над крестьянством не только увеличивалось количество представляемых наверх материалов, но и менялся их характер: информация о хозяйственной деятельности в деревне сокращается, происходит ее переориентация на коллективизацию и политические вопросы, что отражало усиление карательных функций спецорганов, часто заменявших собой партийные, советские и судебные органы.
С осени 1929 г. спецорганы начинают принимать активное участие в хлебозаготовительных кампаниях, производят репрессии во внесудебном порядке. Крестьянство становится первым и самым массовым источником гулаговского населения. С началом сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса в концлагеря ГУЛАГа и спецпоселения в неосвоенных районах с гибельными для жизни условиями были отправлены сотни тысяч крестьян. Показательно, что в начале 1931 г. даже ОГПУ пыталось соизмерить масштабы раскулачивания и ссылки на спецпоселения с объективными возможностями размещения там репрессированных.
С 1999 по 2004 г., несмотря на неуклонное сужение возможностей в Институте и постепенную ликвидацию даниловской группы, вышло четыре тома и первая книга пятого тома «Трагедии советской деревни...»25. Представленные документы с неопровержимостью свидетельствуют, что на протяжении всего этого периода, включая высшую точку сталинского террора (1937—1938 гг.), именно крестьянство являлось основным объектом репрессий, против него были направлены и «показательные судебные процессы», и самая массовая «кулацкая операция», проведенная по приказу НКВД № 00447. Эти документы свидетельствуют о том, что репрессиями непосредственно руководили Сталин с его ближайшим окружением. Опубликованные письма и жалобы крестьян в различные инстанции выражают протест против «чрезвычайщины» — насильственных изъятий хлеба и другой продукции, беззаконных арестов, принудительных методов коллективизации. Результатом скоропалительного социалистического переустройства деревни стал страшный голод в 1932—1933 гг. на Украине, Северном Кавказе, Средней и Нижней Волге, Южном Урале и в Казахстане. Воссоздается картина массового сопротивления крестьянства политике разгрома деревни. Вторая книга пятого тома полностью подготовлена Даниловым как ответственным составителем и ответственным редактором. Он не успел лишь закончить введение, так как ждал от архивистов возвращения доработанных по его замечаниям комментариев к документам. К сожалению, с его уходом судьба второй части заключительного, пятого тома вызывает определенное беспокойство. Существенным дополнением к двум названным многотомным публикациям служат продолжающие издаваться с 1992 г. сборники под редакцией Данилова и С.А. Красильникова о спецпереселенцах в Западной Сибири26.
Исследование крестьянской революции 1902—1922 гг. и трагической судьбы деревни в результате слома нэпа и насильственной коллективизации навело Данилова на размышления о разных типах модернизационного процесса в зависимости от характера общества и конкретной исторической эпохи. Ныне проблема модернизации стала сверхмодной, однако она далека еще от серьезного научного осмысления. Данилов считал, что под влиянием официально насаждавшейся точки зрения исследователи предреволюционной экономики переоценивали степень развития капитализма в России. Страны, запоздавшие с вступлением на путь индустриализации, естественно, активно используют заимствования из опыта стран, самостоятельно прошедших восхождение на индустриальную ступень. Однако нововведения нелегко сочетаются с внутренним строем заимствовавших их стран. Несмотря на активное железнодорожное строительство и промышленный подъем 1890-х годов, Россия в конце XIX—начале XX в. в целом находилась еще на мануфактурной стадии развития капитализма. Из практики передовых промышленных стран заимствовалось не столько машинное производство, сколько сопутствующие ему экономические формы — банки, синдикаты, тресты, картели и т.д. Само же материальное производство работало в основном на водяном колесе и
159
конной тяге. Очаги восхождения на действительно развитую индустриальную ступень имелись лишь в немногих регионах. «Революционные взрывы 1905 и 1917 гг. были взрывами, — как пишет Данилов, — народного отчаяния эпохи первоначального накопления капитала, в которую наслоения социальных проблем иных эпох внесли мощный социалистический потенциал (народнического толка от натурально-общинного крестьянства, социал-демократического и коммунистического толков от промышленного пролетариата)»27. Показательно, что выделение в советской историографии вслед за Лениным стадии империализма неизменно сопровождалось оговорками о его переплетении с военно-феодальным империализмом и спорами о его сущности. Иными словами, исследователи видели отсталость российского капитализма. Характеризуя попытки царского правительства добиться прорыва в промышленном развитии, Данилов выделял черту, характерную для стран с огромным преобладанием крестьянского населения, а именно: главенствующую роль государства в этом процессе, его важное место в ведущих отраслях промышленности (металлургии, военной отрасли, железнодорожном строительстве, банковском деле).
Как известно, истоки особенностей модернизации в России уходят в пореформенное время, когда деревня оказалась в критическом положении. Другой тип индустриализации и модернизации при ликвидации буржуазных классов обещал нэп. Конечно, и в условиях нэпа деревне пришлось бы платить за модернизацию больше, чем городу, но эта переплата не являлась бы непомерной безвозмездной данью, какую взимало с крестьян сталинское руководство. Как и при самодержавии, в советские годы процессом модернизации руководила государственная власть. Предпринятый ею рывок в годы первых пятилеток поставил Россию в ряд индустриально развитых стран. Однако индустриальный подъем происходил не на общенародной основе, как того требовали социалистические принципы, утверждал Данилов, а за счет чудовищной эксплуатации многострадального крестьянства.
Много выступлений и публикаций Данилов посвятил объяснению причин общественного переворота начала 1990-х годов и прослеживаемых еще с 1988 г. его предпосылок, когда антисоциалистические тенденции, по его мнению, еще безболезненно могли быть повернуты вспять. Истоки переворота, развалившего огромную страну и уничтожившего ее общественный строй, лежат, по мнению Данилова, в установлении сталинской командно-репрессивной системы управления, ставшей подлинным термидором Октябрьской революции. Еще в 1930-х годах появились очевидные свидетельства того, что эта жестко централизованная авторитарная система тормозит социально-экономическое и культурное развитие, а выросший в ее рамках класс государственных чиновников жаждал превратить свои управляющие функции в частную собственность на огромные народные богатства. Данилов представил убедительные доказательства того, что данные социологических исследований, согласно которым в составе появившихся новых частных собственников всего 61% составляют бывшие работники партийного, комсомольского и советского аппарата, занижают их действительное число. Переворот, исподволь готовившийся при горбачевском руководстве по инициативе партийной, комсомольской и государственной номенклатуры, был поддержан боровшейся за демократические свободы интеллигенцией, в своем подавляющем большинстве оказавшейся обманутой. Население осталось в стороне от верхушечного переворота. Бездействие народа позволило ограбить и унизить его.
Таков тот круг проблем, которыми занимался Данилов. Прошедший чрезвычайно трудный путь в научной карьере и не оцененный в полной мере своими современниками, он как никто другой много сделал для исследования истории российского крестьянства, советского общества в целом. Об этом говорили участники международной научной конференции, посвященной его 80-летию, которая была организована Московской высшей школой социальных и экономических наук, Российско-французским научным центром и Российским государственным архивом экономики (4—5 марта 2005 года). На ней выступали с докладами ведущие аграрники из разных городов России, архивисты из главных московских архивов, ученые из Англии, США, Канады, Франции, Италии, Норвегии. В этих выступлениях подчеркивалась роль Данилова как первопроходца в научном исследовании таких кардинальных проблем отечественной истории, как коллективизация сельского хозяйства, индустриализация, крестьянская война 1902—1922 гг., нэп, альтернативы советской истории и некоторых других.
Но, пожалуй, самое главное — это то, что в центре его концепции исторического процесса всегда стоял человек. История с человеческой точки зрения — вот что одинаково важно и необходимо как по отношению к народным массам, так и по отношению к отдельному человеку. Видение истории России с позиции аграрника, изучавшего интересы, нужды и поведение крестьянства — подавляющего большинства населения страны до середины прошлого столетия — выделяет Данилова среди исследователей. Проблемы нэпа, индустриализации и прочих общественных явлений он рас
160
сматривал сквозь призму интересов и перспектив большинства населения. Некоторые коллеги выделяли у Данилова черты народника. Он в нюансах знал крестьянское хозяйство, быт, нужды и заботы крестьян. Работая над документами о массовых репрессиях, он переживал трагедию крестьянства как свою личную драму. Данилова интересовали конкретные люди как субъекты истории. В своих исследованиях и в публикациях документов он возвратил истории сотни имен простых крестьян, выявляя их фамилии, имена, по возможности даты рождения и смерти, прослеживая их судьбу. По существу, этот человеческий, единственно верный гуманистический взгляд на задачи и роль историка явился побудительным мотивом его размышлений и его многочисленных исследований.
Его поистине научный подвиг был заслуженно и достойно оценен присуждением ему Российской академией наук в 2004 г. Золотой медали имени С.М. Соловьева. В громадной исследовательской и публикаторской деятельности Данилова проявилась его способность объединить вокруг общего дела самых разных по интересам и темпераменту людей, заинтересовать каждого, заразить своей любовью к архивным поискам, «вкусом к документу»; прекрасно ориентируясь в архивных фондах, он знал, что нужно искать и где можно это найти.
Создание обобщающего исследования о коллективизации и ее последствиях в экономике, политической жизни, общественных отношениях остается важнейшей задачей науки. Теперь, с уходом В.П. Данилова, пока нет личности, способной выполнить эту задачу персонально или возглавить авторский коллектив, специалиста, которой в той же мере знал бы проблемы и ее источниковую базу.
Примечания
1.	ДАНИЛОВ В.П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства. М. 1957, с. 7.
2.	Там же, с. 392.
3.	ДАНИЛОВ В.П. Община и коллективизация в России. Токио. 1977 (на яп. яз.); ЕГО ЖЕ. К вопросу о характере и значении крестьянской поземельной общины в России. В кн.: Проблемы социально-экономической истории России. М. 1971; ЕГО ЖЕ. Общинные организации сельского населения СССР. В кн.: Опыт аграрных преобразований в республиках Средней Азии и Казахстана и его значение для освободившихся стран. Фрунзе. 1971; ЕГО ЖЕ. Община и аграрная реформа. В кн.: Аграрная реформа и методы. Сб. ст. М. 1972. (на англ, яз.); ЕГО ЖЕ. Об исторических судьбах крестьянской поземельной общины. В кн.: Ежегодник по аграрной истории. Вологда. 1976; и др.
4.	ДАНИЛОВ В.П., ИВНИЦКИЙ Н.А. Ленинский кооперативный план и его осуществление в СССР. В кн.: Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках. М. 1963; ДАНИЛОВ В.П. О простейших формах производственного кооперирования крестьянства (машинные товарищества в 1925—1929 гг.). —Доклады и сообщения Института истории АН СССР. Вып. 3. М. 1954; ЕГО ЖЕ. Семеноводческая кооперация в 1920-х годах. В кн.: Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. Т. 9. М. 1980; ЕГО ЖЕ. Об уровне кооперирования крестьянских хозяйств в СССР накануне коллективизации. В кн.: Ленинский кооперативный план и его осуществление в СССР за 1917—1929 гг. В кн.: Археографический ежегодник. М. 1969; ЕГО ЖЕ. Развитие кооперации в СССР в 20-е годы: опыт и его использование в современных условиях. В кн.: Ленинские идеи кооперации и их использование в современных условиях. М. 1987; ЕГО ЖЕ. Крестьянское хозяйство и кооперация в концепции А.В. Чаянова. В кн.: Человек и земля. М. 1987; и др.
5.	См. ДАНИЛОВ В.П., ДАНИЛОВА Л.В. Крестьянская ментальность и община. В кн.: Менталитет и аграрное развитие России XIX—XX вв. М. 1996.
6.	Как ломали НЭП. М. 2000.
7.	ДАНИЛОВ В.П. Истоки и начало деревенской трагедии; ЕГО ЖЕ. Советская деревня в годы «Большого террора». В кн.: Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. М. 2004; ЕГО ЖЕ. Сталинизм и советское общество; ЕГО ЖЕ. Судьба первых пятилеток. В кн.: Историки спорят. М. 1988; ЕГО ЖЕ. Возникновение и падение советского общества: социальные истоки, социальные последствия. В кн.: Россия на рубеже XXI века. М. 2000; и др.
8.	См. ДАНИЛОВ В.П. Крестьянское хозяйство и кооперация в концепции А.В. Чаянова; ВОЛОБУЕВ П.В., ДАНИЛОВ В.П. Александр Николаевич Энгельгардт. В кн.: А.Н. Энгельгардт. Из деревни. М. 1987; ЕГО ЖЕ. Чаянов-ский прорыв в будущее. В кн.: Цивилизация, теория, история, современность. М. 1989; DANILOV V.P. Alexander Chayanov as a Theoretician of Co-operative Movement. In: Alexander Chayanov. The Theory of Peasant Cooperatives. Lnd.-N.Y. 1991; ЕГО ЖЕ. Автобиография Н.Д. Кондратьева (Предисловие).—Исторический архив, 1992, № 1; ЕГОЖЕ. Кондратьев Н.Д. В кн.: Политические деятели России. Биографический словарь. М. 1993; ЕГО ЖЕ. Русская революция в судьбе А.В. Чаянова. В кн.: Крестьяноведение. М. 1996; ЕГОЖЕ. АНХрящева и динамические исследования российской деревни (1920—1929 гг.). Там же. М. 1997; и др.
161
9.	ДАНИЛОВ В.П. Л.Н. Литошенко и его исследования аграрной революции в России. В кн.: ЛИТОШЕНКО Л.Н. Социализация земли в России. Новосибирск. 2001.
10.	ДАНИЛОВ В.П., КРАСИЛЬНИКОВ С.А. Н.И. Бухарин. Путь к социализму. Новосибирск. 1998; DANILOV V.P. Bukharin’s Alternative for the Countryside. In: Bukharin in Retrospect. N.Y.-Lnd. 1994; ДАНИЛОВ В.П. Рыков и кооперация. В кн.: Великие кооператоры России. Энгельс. 2002; и др.
11.	ДАНИЛОВ В.П. Мы начинаем познавать Троцкого. — Экономика и организация промышленного производства, 1999, № 1; ВИЛКОВА В.П., ДАНИЛОВ В.П. Троцкий защищается. — Вопросы истории КПСС, 1990, № 5; ДАНИЛОВ В.П. Возникновение и падение советского общества; и др.
12.	ДАНИЛОВ В.П., ЯКУБОВСКАЯ С.И. О фигуре умолчания в исторической науке. В кн.: Археографический ежегодник. 1992 год. М. 1994.
13.	См. ДАНИЛОВ В.П. Изучение истории советского крестьянства. В кн.: Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС. М. 1962; ДАНИЛОВ В.П., ЯКУБОВСКАЯ С.И. Источниковедение и изучение истории советского общества. — Вопросы истории, 1961, № 5; ЕГО ЖЕ. О характере социально-экономических отношений советского крестьянства до коллективизации сельского хозяйства. В кн.: История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. М. 1962; ЕГО ЖЕ. К характеристике общественно-политической обстановки в советской деревне накануне коллективизации. — Исторические записки, 1966, т. 79; ЕГО ЖЕ. Экономические основы союза рабочего класса и крестьянства в первые годы реконструкции народного хозяйства СССР. В кн.: Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании в СССР. М. 1968; и др.
14.	ДАНИЛОВ В.П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М. 1977 (переведена на англ. яз.).
15.	ДАНИЛОВ В.П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. М. 1979.
16.	ДАНИЛОВ В.П. О русской частушке как источнике по истории деревни. В кн.: Советская культура: 70 лет развития. М. 1987; ДАНИЛОВ В.П., ДАНИЛОВА Л.В. Крестьянская ментальность и община.
17.	ДАНИЛОВ В.П. Аграрная реформа и аграрная революция в России. В кн.: Великий незнакомец. М. 1992; ЕГО ЖЕ. Перераспределение земельного фонда в России в результате Великой Октябрьской революции. В кн.: Ленинский декрет о земле в действии. М. 1979; ЕГО ЖЕ. Крестьянская революция в России. 1902—1922 гг. В кн.: Крестьяне и власть. М.-Тамбов. 1996; ЕГО ЖЕ. Крестьянская революция в России. 1902—1922 гг. (о первых результатах исследования по коллективному проекту). В кн.: Гуманитарная наука в России: история, археология, культурная антропология и этнография. М. 1996; ЕГО ЖЕ. К истории расказачивания (Дон, год 1919-й). — Исторические записки, 1999, т. 2(120); ЕГО ЖЕ. О характере аграрной революции в России после 1861 года. В кн.: Крестьянское хозяйство: история и современность. Вологда. 1992; ЕГО ЖЕ. Аграрные реформы и аграрные революции в России (1861—2001 гг.). В кн.: Реформы и революции в России XX в. М. 1992; ЕГО ЖЕ. Крестьянское движение в России в 1902—1904 гг. Сб. док-тов. М. 1998; и др.
18.	ДАНИЛОВ В.П. Капиталистические элементы в сельском хозяйстве СССР на первых порах нэпа (20-е годы). В кн.: Сельское хозяйство и развитие капитализма. Рим. 1971 (на итал. яз.); ЕГО ЖЕ. Перераспределение земельного фонда в России в результате Великой Октябрьской революции; ЕГО ЖЕ. Аграрные реформы и крестьянство в России (1861—1994 гг.); ЕГО ЖЕ. Аграрные реформы и аграрные революции в России; ЕГО ЖЕ. Крестьянская революция в России 1902—1922 гг.; и др.
19.	ДАНИЛОВ В. П. Возникновение и падение советского общества, с. 74.
20.	ДАНИЛОВ В.П., ЯКУБОВСКАЯ С.И. Источниковедение и изучение истории советского общества; ДАНИЛОВ В.П. Источниковедческие и археографические проблемы русской общины после Октябрьской революции. В кн.: Археография и источниковедение. Северный археографический сборник. Вып. 4. Сыктывкар. 1977; и др.
21.	ДАНИЛОВ В.П. Материалы по социальному составу сельскохозяйственной кооперации в 1926—1927 гг. В кн.: Материалы по истории СССР. Т. 1. М. 1955; ЕГО ЖЕ. Материалы о состоянии частного капитала в народном хозяйстве СССР и мерах по его вытеснению в 1926—1927 гг. Там же. Т. 7. М. 1959; ЕГО ЖЕ. Крестьянские хозяйства, колхозы и совхозы в СССР в 1924/25 гг., 1927/28 гг. По данным налоговых сводок Наркомфина СССР. Вып. 1—3. М. 1977 (в соавторстве с Т.И. Славко); и др.
22.	Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919—1921 гг. «Антоновщина». Документы и материалы. Тамбов. 1994; Филипп Миронов. Тихий Дон в 1917—1921 гг. Документы. М. 1997; Крестьянское движение в Поволжье 1919—1922. Документы и материалы. М. 2003; Крестьянское движение в Тамбовской губернии. 1917—1918 гг. Документы и материалы. М. 2003.
23.	Какломали НЭП. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928—1929 гг.
24.	Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. (1918-1922). М. 1998; т. 2 (1923-1929). М. 2000; т. 3, кн.1 (1930-1931). М. 2004.
25.	Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. М. 1999—2004.
26.	ДАНИЛОВ В.П., КРАСИЛЬНИКОВ С.А. Спецпереселенцы в Западной Сибири. Новосибирск. 1992,1993,1994, 1996,2003.
27.	ДАНИЛОВ В.П. Возникновение и падение советского общества, с. 71.
162
З.И. ПЕРЕГУДОВА. Политический сыск России. 1880—1917 гг. М. РОССПЕН. 2000.431 с.
В последние десятилетие ушедшего века появились публикации, статьи, сборники документов и монографии, посвященные истории и организации полиции России, защищен ряд кандидатских и докторских диссертаций. Объектом исследований стал центральный и местный аппарат политической и общей полиции, а также жандармерии, организационное устройство, правовое положение и оперативно-розыскная деятельность полиции. Наиболее глубоко (хотя еще недостаточно) изучено организационное устройство политической полиции России.
Пальма первенства принадлежит ведущему специалисту Государственного архива Российской Федерации доктору исторических наук З.И. Перегудовой, плодотворно разрабатывающей и изучающей историю и организацию Департамента полиции. Рецензируемая монография — наиболее фундаментальное исследование по данной теме, результат многолетнего труда. Перегудова коснулась пока еще слабо изученных вопросов по организации и деятельности политической полиции, сосредоточив основное внимание на Департаменте полиции и его Особом отделе. Автор сосредотачивает внимание именно на этой теме, почти полностью абстрагируясь от общественно-политического контекста (с. 3). Такой подход представляется оправданным, поскольку позволяет рельефно показать организацию и деятельность политической полиции, сильные и слабые стороны ее деятельности.
В главе, посвященной кадровой политике Департамента полиции, автор систематически обращается к оценке личностей, приводит интереснейшие подробности их жизни и деятельности. Из монографии видно, какое внимание уделял Департамент полиции подбору кадров, спецпроверке в политическом и экономическом отношении, моральным качествам. Автор показывает, что Департамент располагал «способными, а порой талантливыми представителями политического сыска» (с. 105). Пристальное внимание уделено его руководителям — заведующим Особого отдела Л.А. Ратаеву, С.В. Зубатову, Е.К. Климовичу, А.М. Еремину. Специальный параграф посвящен «главному филеру политической полиции — Е.П. Медникову. Полуграмотный мужик-старообрядец своим трудом и «сметкой» выслужил дворянство. Его опыт был использован в Департаменте политики, где он руководил наружным наблюдением. В приложениях приводятся биографические и послужные данные директоров Департамента со времени его образования и до 1917 года (с. 373).
Подготовке офицерского и чиновничьего состава, этому слабо разработанному в нашем «полицееведении» вопросу, Перегудова посвятила специальный параграф. В нем рассматриваются организация и детальность курсов жандармов и система подготовки личного состава. Департамент стремился подготовить широко образованных специалистов розыска. Тем не менее, делает вывод автор: «к началу революционных событий 1917 г. кадры политического сыска не были подготовлены к эффективным действиям в экстремальных обстоятельствах» (с. 349). Несмотря на все старания, подготовка кадров и их подбор желали лучшего, хотя нельзя не признать, что полиция сумела наладить обширную сеть оперативных связей, позволявшую контролировать революционную среду. Как показано в книге, слабым звеном в деятельности полиции была недостаточная поддержка масс и крайне низкий ее авторитет. Отсутствие у полиции надежной опоры сужало ее социальную базу и ограничивало развитие оперативных связей.
Автор отмечает слабую подготовку среднего звена полицейских. «Филерская служба, несмотря на все усилия чинов политического сыска, так и не смогла подняться выше унтер-офицерского уровня, моральное же ее состояние скорее продолжало деградировать» (с. 183). Сюда поступали отставные служащие армии, гвардии, флота, представившие «положительные» характеристики начальства. Как правило, это были преданные самодержавию крестьяне, едва окончившие церковно-приходскую школу. Школа филеров, которая должна была вооружить их профессиональными навыками и знаниями, слабо влияла на интеллектуальный уровень своих агентов. Поскольку основная масса революционеров были выходцы из студенческой среды, их «интеллектуальное превосходство» позволяло им достаточно оперативно приспосабливаться к условиям политической борьбы, надежно противостоять полиции.
Особую категорию кадров составила секретная агентура — низовое звено в охранительной иерархии, хотя и являлось основным источником информации для полиции. Подбор агентуры и работа с ней являлись самым главным для политической полиции. Анализ состава и организации деятельности этой агентуры показывает, что она не только изобличала антиправительственную деятельность, но и могла судить о развитии противоправительственных течений и приемах борьбы революционеров с политическими режимом. Автор попыталась определить число секретных сотрудников, работавших в
163
революционной среде по всей империи, и дала характеристику их деятельности. Она рассмотрела деятельность различных комиссий, занимавшихся Департаментом полиции и его местных органов, стремилась проследить, как выявлялась и разоблачалась секретная агентура в революционных организациях. Касаясь проблемы, являлся ли И.В. Сталин агентом царской охранки, Перегудова доказывает, что документы, хранящиеся в архивах, не дают положительного ответа на этот вопрос. Одновременно устанавливается, кто скрывался под псевдонимом «Фикус», раскрываются сотрудники, работавшие в бакинской организации. Большое внимание уделено средствам оперативной связи тайной полиции. Автор описывает «технику розыска», вербовки и конспирирования секретных сотрудников. Эффективность деятельности секретной агентуры, подчеркивает Перегудова, зависела от изменений, происходивших в кадровом составе полиции, а также политической обстановки в стране и отдельных регионах.
Составной частью розыска была деятельность заграничной агентуры Департамента полиции. Автор показывает, как на основе нескольких агентов формировалась самостоятельная служба, которая впоследствии занималась контрразведывательной деятельностью. Заграничная агентура вела наблюдательную службу, работая под видом частного розыскного бюро «Бинт и Самбэн». Исследователь отмечает, что служба агентов сыска протекала неравномерно: подъемы чередовались со спадами. Наиболее дальновидные деятели политического розыска понимали недостаточность внутриведомственных (хотя и частых) реорганизаций полицейского аппарата, которые сами по себе свидетельствовали не только о внутриведомственном его кризисе, но и всей политической системы самодержавия.
Департамент полиции противостоял общественности, вместе с местными полицейскими органами вел наблюдение за рабочими на фабриках и заводах, профессиональными организациями, крестьянским движением и оппозиционной интеллигенцией, в общем — за всем тем в общественной жизни страны, что угрожало государственной безопасности.
Автор отмечает, что по истории профсоюзного движения и противодействия ему Департамента полиции отсутствуют специальные исследования (с. 246). Размах профсоюзного движения после подписания Манифеста 17 октября был так велик, что полиция оказалась не в состоянии с ним справиться. Департамент «стремился ввести профессиональные союзы в жесткие, неполитические рамки, взять их создание, организацию под свой контроль». Трудности в наблю
дении за профсоюзами, полиция испытывала из-за недостатка агентурных средств, поэтому внимание сосредотачивалось на политизированных организациях железнодорожников, учителей и др. Самодержавие стремилось регламентировать деятельность профсоюзных организаций, в связи с чем появились «Временные правила» от 4 марта 1906 года. В дальнейшем административно-юридический контроль за профсоюзами усиливался. Под особым наблюдением полиции находились государственные служащие, участвующие в профсоюзном движении. Появляются соответствующие подразделения, которые вели оперативную, аналитическую и информационную работу по сыску в общественных организациях. Департамент собирал, анализировал и обобщал данные по профсоюзному движению и на их основании выдавал местным органам рекомендации о мерах борьбы с общественным движением, в основном — по расшатыванию общественных организаций изнутри. Поскольку профсоюзные организации испытывали сильное влияние социал-демократов и эсеров, полиция стремилась столкнуть между собой лидеров, углубить раскол между партиями и общественными организациями. Как видно из исследования, полиция не сумела взять под свой контроль профсоюзы и управлять их деятельностью. По мнению Перегудовой, «после смещения Зубатова ни в правительстве, ни в Департаменте полиции не нашлось ни одной достаточно авторитетной фигуры, которая осмелилась бы возобновить начатое им дело» (с. 297).
За представителями идеологической элиты Департамент сумел установить «поистине всепроникающую слежку». Под «недреманным оком» полиции находились писатели, поэты, художники, музыканты, журналисты, артисты и другие представители интеллигенции. Автор отмечает слабую изученность деятельности Департамента по надзору за кинематографией и граммофонными записями (с. 312). Перегудова показывает поиски наиболее эффективных средств и методов по надзору за ними. Вырабатывалась система цензуры над этой областью культуры. Вместе с тем Департамент в определенной степени использовал пропагандистские возможности кинематографа, вырабатывались приемы контрпропаганды, отвлекающие население от политических проблем. Впрочем, кинематограф и граммофонные записи не развились еще настолько, чтобы превратиться в средство пропаганды революционных идей, и поэтому не представляли особой опасности (с. 318).
Монография Перегудовой является существенным вкладом в отечественное «полицее-ведение».
Ю.Ф. ОВЧЕНКО
164
W. RUGE. Berlin — Moskau — Sosva. Stationen einer Emigration.
Pahl-Rugenstein. Bonn. 2003. 452 S.
В. РУГЕ. Берлин — Москва— Сосьва. Маршруты эмиграции.
Автор широко известных исследований по истории веймарской Германии, увлекательных научных биографий Гинденбурга, Штреземана, Эрц-бергера, Брюнинга профессор Руге получил заслуженное признание еще в обеих частях своей разделенной страны и сохранил его после воссоединения. «Вопросы истории» не раз откликались на его труды, частью изданные и в СССР. Воспоминания Руге, ровесника Октябрьской революции, о своей русской молодости и трудовых делах в военном Зауралье вызвали множество журнальных и газетных рецензий и откликов у него на родине. Мемуары, писавшиеся исподволь в годы старости, заслуживают внимания и в России. Автор данной рецензии — один из немногих еще живых давних друзей Руге. Сейчас Руге живет в Потсдаме, неподалеку от места исторической конференции.
Поначалу судьба улыбалась эмигранту, комсомольцу из красного Веддинга, Стасова и Крупская помогли ему с работой и учебой. Первая, «московская» часть книги (с. 11—90) правдиво воссоздает противоречия эпохи, в которой, несмотря на волну арестов и распад немецкой семьи 1, преобладало хорошее: энтузиазм, интернационализм, успешное овладение новой культурой и языком, работа чертежника и картографа на истфаке МГУ (исторические цветные карты Руге еще были в ходу у античников в мое время, после войны), учеба в вечерней школе, а затем в сокольническом «лицее» — ИФЛИ.
Начало Великой Отечественной войны Руге встретил уже советским гражданином немецкой национальности, жителем подмосковной Лосин-ки. Невезение, в детали которого автор не вдается, помешало Руге стать переводчиком и пропагандистом в известных «седьмых отделах» политорганов советской армии. Описанием высылки в казахский колхоз открывается главная часть книги (с. 91—392) — «Трудовой лагерь». Ее содержание — испытания, переживания и превратности судьбы на голодном лесоповале в разных лагпунктах северного Зауралья, где смертность среди немцев-трудармейцев далеко превышала в 1942—43 годах 50%. Тут воспоминания могут служить пособием по выживанию, например совет: при голодном пайке пить как можно меньше воды. В конечном счете отличные природные данные, практическое двуязычие (сопоставимое с дворянским русско-французским XIX века) и способности чертежника и математика обеспечили Руге после войны снос-
ное существование ссыльного плановика-экономиста в Сосьве — «столице таежного края». Больше того, Руге сумел поступить на заочное отделение Свердловского университета и успешно закончить его в сжатые сроки. Экзамены сдавались «пачками» тайно в служебных командировках с ночевками на полу у отзывчивых преподавателей. Знание латыни открыло ссыльному печатные источники к дипломной работе о черноморской торговле Генуи и Венеции в XIV—XV веках. Впоследствии один доцент уральской alma mater положил работу Руге в основу своей кандидатской диссертации!
Картины лагерной и ссыльной жизни в рецензируемой книге не притязают на новизну даже и в том смысле, что принадлежат интеллигентному немцу, коммунисту по убеждениям. Широко известные автобиографии М. Бубер-Нойман и особенно «13 потерянных лет» С. Леонхард теперь дополнены воспоминаниями ветеранов ГДР, например, бывшего члена Политбюро СЕПГ В. Эберляйна (сына одного из основателей — против своей воли — Коминтерна). Познавательная ценность рецензируемой книги состоит в том, что здесь впервые описаны жизнь и страдания трудящихся немцев. Своих соплеменников Руге описывает безо всяких сентиментов, тонко различает простоватых мужиков — хлеборобов Поволжья или южной Украины — и культурных горожан Москвы или Баку, немцев по одному лишь паспорту. Точные зарисовки многих личных судеб восстанавливают в своей совокупности трагедию самого цивилизованного из репрессированных нацменьшинств бывшего СССР. Впредь до публикации начатой ныне в Германии энциклопедии российских немцев воспоминания Руге останутся первостепенным первоисточником по их истории.
Третья часть книги (с. 393—442) открывается объявлением советских немцев навечно ссыльными по месту их последнего пребывания, но заканчивается возвращением в Берлин, ускоренным благодаря хлопотам матери. На родину Руге привез русскую жену уралочку Таю — в недавнем прошлом зенитчицу и защитницу Москвы. Сын их Евгений Руге — ныне известный берлинский драматург и отличный переводчик А.П. Чехова.
Мемуарист имеет право на ошибки, тем более, что дневников он, естественно, не вел. Ошибается Руге чаще тогда, когда воспроизводит из вторых рук суждения об отдельных событиях и
165
людях советской эпохи за пределами ГУЛАГа. Суждения эти, ложные или нет, окрашены естественной ненавистью к сталинизму. Руге, кстати, первым в ГДР выступил с книгой, разоблачившей сталинизм как «тупик в общественном развитии». Книга заслуживает русского перевода.
А. КАН
Примечания
1. Отец Руге вернулся на родину — в Третий рейх, в войну служил в тыловых частях вермахта, а позже учительствовал в Мюнхене; мать-коминтерновка вовремя получила зарубежную командировку, уцелела в Мексике и сделала партийно-литературную карьеру в ГДР.
Н.В. МАЛЫГИНА. Российско-эфиопские дипломатические и культурные связи в конце XIX — начале XX века. Владимир. Изд-во «Нерль». 2005. 210 с.
Монография кандидата исторических наук Н.В. Малыгиной (Владимирский государственный педагогический университет) о развитии российско-эфиопских дипломатических и культурных связей в конце XIX — начале XX вв. — событие в отечественной африканистике.
Сближение Абиссинии и Российской империи в указанный период не было случайным. После открытия в 1869 г. Суэцкого канала стратегическое значение Эфиопии и особенно ее южных земель по побережью Красного моря (Эритрея) заметно возросло. Эфиопская империя, где с 1889 г. успешно вел объединительную политику негус Менелик II, могла служить также плацдармом для проникновения в Центральную Африку. Обострилось англо-французское соперничество в этом обширном регионе. То, что МИД Российской империи активно старался установить дружественные отношения с Аддис-Абебой в значительной степени объяснялось стремлением «укоротить руки» главному империалистическому сопернику на Ближнем Востоке — Великобритании и установить выгодные торговые связи. Впрочем действовали и религиозно-культурные интересы. Русская православная церковь хотела установить отношения с эфиопской христианской церковью, как и передовые круги российской интеллигенции.
В свою очередь правительство Менелика II намеревалось использовать межимпериалистические противоречия, выступая против экспансионистских замыслов Великобритании и Италии. Но с абиссинской стороны присутствовал и заметный гуманитарно-культурный аспект—естественное желание передовых людей древней страны ближе познакомиться с духовной культурой единоверной страны, тем более, что российское общество не отличалось расовыми предрассудками.
В трудах российских историков оперативно печатались и становились достоянием земской общественности России достоверные сведения
о территориях и положении в области Африканского Рога1. Публикуются путевые дневники русских путешественников по Эфиопии поручика А.К. Булатовича, полковника Л.К. Артамонова, поэта-романтика Н.С. Гумилева 2, с интересом встреченные русским читателем. Однако в России до событий 1917 г. историческая школа изучения Абиссинии, других стран Африки не сложилась, как и официальные российско-эфиопские дипломатические отношения.
В 20—30-е годы XX в. между Москвой и АддисАбебой дипломатических отношений не было, хотя Эфиопия стала членом Лиги наций в 1924 году. Абиссинско-советскому сближению препятствовало отрицательное отношение ВКПб к монархии как к государственному строю, а также ожесточенная борьба за власть в Эфиопии. Правда, СССР осудил политику фашистской Италии в Эфиопии3.
В 1943 г. были установлены советско-абиссинские отношения на уровне миссий. В 1956 г. правительства обеих стран договорились о преобразовании дипломатических миссий в Москве и Аддис-Абебе в посольства. Начинают развиваться экономические и культурные отношения, изучается и история этих отношений 4. В 50— 80-е годы XX в. советские африканисты опубликовали ряд научных работ, объективно отражавших события на территории Африканского Рога в конце XIX — начале XX вв. и направленных против апологетики колониальной политики западных держав в этом регионе5. Что же касается российско-эфиопских отношений в период, изучаемый Н.В. Малыгиной, то они освещались в основном в информативном плане6.
Перелом в изучении новой и новейшей истории Эфиопии наступил после победы в Эфиопии в 1974 г. революции, свержения монархии, прихода к власти «Военного правительства» во главе с майором Менгисту Хайле Мариамом. Советское руководство привлекли социалистические декларации нового лидера древней страны. Получило развитие военное сотрудничество
166
СССР с Эфиопией, как со страной, идущей по пути «социалистической ориентации». Были изданы труды по истории Эфиопии. В диссертациях упор по-прежнему делался на разоблачении политики западных держав в районе Африканского Рога 7. Однако собственно история российско-эфиопских отношений излагалась по-прежнему главным образом в чисто информативном плане.
После прекращения движения Эфиопии по пути «социалистической ориентации» к концу 1980-х годов и распада СССР российско-эфиопское сотрудничество резко свертывается. Это отразилось и на работе историков. Впрочем в последние годы )О( в. снова наблюдается определенный всплеск исследований по истории Эфиопии и начальному периоду российско-эфиопских отношений.
Развития российско-эфиопских отношений получило отражение в ряде публикаций советских и отечественных специалистов уже к началу 90-х годов XX века. В книге Малыгиной вводятся в научный оборот многие документы из Архива внешней политики Российской империи, Российского государственного военно-исторического архива, Государственного архива Российской Федерации (с. 168—184). Опираясь на первоисточники, автор стремится объективно изложить процесс развития российско-эфиопских взаимоотношений.
Автор описывает расстановку политических сил, характеризует стратегические"интересы великих держав, включая Россию, после введения в эксплуатацию Суэцкого канала (с. 24), подчеркивая при этом, что стремление России к проникновению в Абиссинию носило «колониальный» характер. Российский капитал искал в Эфиопии рынки сбыта своих товаров. Не только гуманные и духовные настроения руководили Русской православной церковью и «Красным Крестом» в их деятельности на эфиопской земле. Россия единственная из европейских держав не признала неравноправного итало-эфиопского договора 1889 г., что послужило поводом для сближения России с правительством Менелика II.
Частная инициатива в развитии российско-эфиопских отношений, по мнению автора, не оправдала себя. Попытка купеческого сына Н.И. Ашинова создать на абиссинском побережье Красного моря «казачье поселение» закончилась бесславно (с. 41). Альтернативой подобным попыткам стала инициатива российского МИД, занявшегося подготовкой двух путешествий подпоручика В.Ф. Машкова в Эфиопию. Уже после первой поездки русского офицера в Эфиопию в 1889 г. установились личные и официальные отношения между императором Александром III и негусом Менеликом II (с. 46—47). В результа
те длительной переписки оба императора пришли к мнению о необходимости установления дипломатических отношений между Россией и Эфиопией. Этим достижением заканчивается первый период развития официальных российско-эфиопских отношений.
Описывая ход итало-эфиопской войны 1895—1896 гг., автор подчеркивает, что события этой победоносной для Эфиопии войны способствовали развитию российско-эфиопских контактов. Малыгина убедительно показала, что главной причиной разгрома итальянского экспедиционного корпуса под Адуа были массовые поставки из России современного стрелкового оружия, артиллерии, боеприпасов. При командовании абиссинской армии находились несколько русских военных советников. «Немаловажную роль в благоприятном исходе боевых действий для Эфиопии сыграла Россия, в лице которой Менелик II нашел политическую, военную и моральную поддержку, — утверждает автор. — Исход итало-эфиопской войны был с огромным воодушевлением воспринят в России. Инициативы царской дипломатии по установлению связей с Эфиопией находили живой отклик в российском обществе» (с. 67).
Малыгина отмечает, что именно «бескорыстная» работа русских врачей в трудный для абиссинского народа час способствовала росту взаимного понимания сторон (с. 74). В дальнейшем деятельность миссии П.М. Власова привела к установлению в 1897 г. дипломатических отношений между Санкт-Петербургом и Аддис-Абебой (с. 101). Полемизируя с А.В. Хренковым 8, автор приводит многочисленные факты деятельности российского временного поверенного в Эфиопии А.А. Орлова в 1900—1903 гг., что заставляет считать именно эти годы пиком развития российско-эфиопских отношений (с. 111).
Автор стремится аргументировать причины спада российско-эфиопских отношений в годы, предшествующие первой мировой войне. Русско-японская война 1904—1905 гг. сдвинула приоритеты активности российской дипломатии на Дальний Восток. Государственная дума урезала ассигнования на деятельность российской дипломатии в Эфиопии. В немалой степени способствовало такой переоценке ценностей и заключение тройственного договора Антатны в 1907 году. Великобритания из главного противника России на Ближнем Востоке превращается в ее стратегического союзника. Однако главной причиной некоторого ослабления российско-эфиопских взаимоотношений, по мнению Малыгиной, явились внутриполитические события в России (с. 132).
Заключает рецензируемую монографию раздел об отношении общественности, научных и
167
религиозных кругов России к перспективам развития российско-эфиопских контактов. Представлены в книге материалы главным образом за годы, предшествовавшие первой мировой войне. По мнению Малыгиной, несмотря на «объективное охлаждение официального Петербурга к Аддис-Абебе, интерес к единоверному народу сохранился в России как у отдельных представителей науки и искусства, так и у ряда общественных, религиозных и научных организаций» (с. 139—140). В целом можно согласиться с выводом автора: «Обращение к истории зарождения дипломатических и культурных отношений России и Эфиопии необходимо для понимания тех проблем, с которыми пришлось столкнуться обеим странам в дальнейшем» (с. 146).
Автору следовало бы больше внимания уделить «внутрироссийским причинам» спада российско-эфиопских связей накануне первой мировой войны. Необходимо также расширить хронологические рамки и круг тех представителей российской интеллигенции и религиозных кругов, которые интересовались перспективами развития российско-эфиопских культурных и научных связей.
В.К. ПОДДУБНЫЙ
Примечания
1.	См.: ТРОЯНСКИЙ А. Эритрейская колония Италии. СПб. 1893; ПУЦЫКОВИЧ Ф.Ф, Абиссинцы. Чтение для народа. СПб. 1896; БУЧИНСКИЙ В., БАХ-ЛАНОВ С. Наши черные единоверцы, их страна, государственный строй и входящие в состав государства племена. СПб. 1900.
2.	БУЛАТОВИЧ А.К. С войсками МенеликаП.М. 1971; АРТАМОНОВ Л.К. Через Эфиопию к берегам Белого Нила. М. 1979; ГУМИЛЕВ Н.С. Сочинения: В З-хт.М.1991 (т. 2, с. 257-283).
3.	См.: ВЕБЕР Б. Из истории «мирного проникновения» европейцев в Абиссинию. — Красный архив. Т. II. М. 1930, с. 185—188; ПОПОВ В.И. Разгром итальянцев под Адуа (итало-абиссинская война 1895— 1896 гг.). Оперативно-тактический очерк. М. 1938; ЛЕВИН И. Современная Эфиопия. Социальные сдвиги и политические реформы. М.-Л. 1936.
4.	МАКЕЕВ Д.А. Советско-эфиопские отношения в 20—30-е годы. — Народы Азии и Африки. 1975, № 5, с. 139—144; его же. Становление советско-эфиопских межгосударственных отношений.—Международные отношения на Ближнем Востоке и Северо-Востоке Африки в новейшее время. Межвузовский сборник статей. Владимир. 1985, с. 28—45.
5.	См., например: ТРОФИМОВ В.А. Захватническая политика Англии и Италии в Северо-Восточной Африке (Эфиопия и Сомали) во второй половине XIX в. (до 1896 г.): Автореферат канд. дисс. М. 1962; ВАСИН И.И. Политика капиталистических держав в Эфиопии в 80—90-х гг. XIX в.: Автореферат докт. дисс. М. 1970; ВОБЛИКОВ Д.Р Эфиопия в борьбе за сохранение независимости. 1860—1960. М. 1961.
6.	История Африки в XIX — начале XX в. М. 1967, с. 264-265.
7.	См.: ЦЫПКИН Г.В. Эфиопия в конце XIX в. (1889— 1896 гг.). Канд. дисс. М. 1972; его же. Эфиопия в антиколониальных войнах. Докт. дисс. М. 1989; РАЙТ М.В. Русские экспедиции в Эфиопию в XIX —начале XX вв. и их этнографические исследования. Канд. дисс. М. 1987.
8.	ХРЕНКОВ А.В. Русско-эфиопские отношения: динамика, характер, особенности (середина 19—начало 20 в.). Канд. дисс. М. 1987.
Я. ЭТИНГЕР. От Холокоста до Беслана. Сборник статей
на политические темы. М. Независимое издательство «Пик». 2004. 424 с.
Доктор исторических наук Я.Я. Этингер—ученый-африканист и правозащитник, один из основателей общества «Мемориал», член ряда российских и международных правозащитных организаций.
В рецензируемом сборнике представлены некоторые из его публикаций, а также целый ряд работ по актуальным вопросам развития государств Африки и Азии. Включенные в сборник статьи можно условно разделить на три основные блока — Холокост в годы второй мировой войны, государственный антисемитизм при сталинском режиме, современный мир и проблема прав человека. Автор рассматривает эти вопросы не только под углом зрения академической
науки, что само по себе придает его выводам основательность и научную достоверност/ но и с позиций гражданина, озабоченного тем, чтобы ужасное прошлое никогда не вернулось. А к этому прошлому у него есть собственный счет.
Без малого год — с августа 1941 г. до 7 мая 1942 г. — двенадцатилетний Яков (в то время еще — Яков Ситерман) провел в минском гетто, ежедневно, ежечасно ожидая расстрела. Там, в гетто, вместе со 100 тысячами казненных нацистами евреев, погибли его родители — Лазарь Яковлевич и Вера Соломоновна Ситерман. Мальчик был спасен няней, Марией Петровной Харецкой, белорусской крестьянкой, выдавшей
168
его за своего сына. Она сумела вывести его из гетто и в течение двух лет оберегала в оккупированном Минске 1.
После освобождения Белоруссии, в августе 1944 г., осиротевший Яков отправился в Москву, где проживала родственница его матери. Там он познакомился с известным московским врачом и ученым, профессором Я.Г. Этингером, близким другом его погибшего отца. Вскоре бездетные супруги Этингер усыновили подростка, получившего новую фамилию и отчество. Из Белоруссии в Москву перебралась и няня, М.П. Харецкая, прожившая в семье Я.Я. Этингера до конца своих дней. Ей он посвятил очерк—«Няня, победившая фашизм». В 1997 г. Мария Харецкая посмертно была удостоена в Израиле звания Праведника мира и ее имя, наряду с именами Рауля Валленберга, короля Христиана X и других, высечено на Стене почета в Аллее Праведников Яд-Вашем в Иерусалиме.
В помещенных в сборнике статьях прослеживается история и география германского, а затем и общеевропейского Холокоста, начиная с печально известной «Хрустальной ночи» (9— 10 ноября 1938 г.), когда в Германии начался открытый антисемитский террор. За одну только ночь было арестовано и депортировано в концлагеря 30 тыс. евреев. Готовившаяся нацистами акция не была неожиданной. Антифашистские круги в Англии пытались ее предотвратить, настаивая на вмешательстве британского правительства. «Но эти попытки оказались тщетными — Лондон не хотел ассоциировать себя с какой-либо поддержкой германским евреям» (с. 28). Мюнхенская политика умиротворения, проводившаяся западными демократиями вплоть до нападения нацистской Германии на Польшу в сентябре 1939 г. явно способствовала развязыванию Холокоста.
Столь же соглашательским, по мнению автора, было поведение Ватикана и лично папы Пия XII, который «занял позицию нейтралитета, так и не осудив открыто уничтожение нацистами европейского еврейства» (с. 85). В этом смысле официальное признание Иоанном Павлом II в 2000 г. вины Ватикана за молчание в годы Холокоста является принципиально важным шагом по преодолению тяжкого наследия в отношениях между католиками и евреями. В то же время, отмечает автор, епископат и приходские священники католической церкви в различных европейских странах в годы войны часто вставали на защиту евреев и предоставляли им убежище. Еще более решительно в защиту евреев выступала протестантская и православная церковь в оккупированных и союзных Германии государствах Европы.
Большой интерес вызывает статья о генера
ле А.А. Власове и последующая (за ее первой публикацией в 2001 г.) дискуссия автора с отставным полковником Ф. Свердловым по вопросу о политическом лице вождя РОА, и в частности о том, был ли Власов антисемитом. Автор убежден, что Власову были чужды антисемитские и вообще расистские настроения. Более того, опираясь на достоверные свидетельства тех, кто близко знал Власова, Этингер пишет, что генерал Власов «неоднократно резко осуждал гитлеровскую политику уничтожения евреев»; он был уверен, что «антисемитизм погубит нацистскую Германию» (с. 137).
В статье «Еврейское сопротивление в годы Холокоста» автор решительно отвергает мнение о евреях, как пассивных жертвах нацизма. Он дает широкую и вместе с тем детальную картину еврейского Сопротивления в Польше, Югославии, Греции, Венгрии, Чехословакии, Франции, Италии, Нидерландах, Бельгии, Дании и в самой Германии, приводя интересные цифры и факты, свидетельствующие о значительном вкладе еврейского населения этих стран в Освобождение (с. 35—56). Иной читатель, правда, может усомниться в целесообразности искусственного деления Сопротивления на еврейское и национальное (французское, югославское, польское и т. д.). Думается, что автор не имел цели противопоставить одно течение в европейском Сопротивлении другому, как, кстати, было принято в советской историографии (Сопротивление коммунистическое и «буржуазное»). Он хотел лишь обратить внимание на то, что долгое время у нас замалчивалось—на реальный, конкретный вклад евреев в общую победу над фашизмом.
Любопытны страницы, посвященные политике союзников гитлеровской Германии в «еврейском вопросе», где Гитлер упорно добивался копирования ими нацистского опыта. Автор на конкретных фактах показывает, что эта цель не была им достигнута в той мере, как предполагалось. Союзники под разными предлогами предпочитали уклоняться от выполнения требований Гитлера и Гиммлера, хотя в ряде случаев и вынуждены были принимать ограничительно-репрессивные меры в отношении «своих» евреев.
Несколько очерков автор посвятил «Праведникам народов мира»—тем, кто спасал евреев в годы Холокоста (с. 107—123). По сведениям, приводимым Этингером, к середине 2001 г. в России найдено немногим более 100 человек, официально признанных в Израиле Праведниками (с. 116).
Проблематику государственного антисемитизма, освещаемую в статьях о Холокосте, автор исследует и в материалах, относящихся к послевоенному сталинизму. Здесь, как и в годы Холокоста, у него есть свой печальный опыт — более четырех лет заключения на Лубянке и в ГУЛАГе
169
по так называемому «делу врачей». Арестовали его 17 октября 1950 г., когда он был студентом исторического факультета МГУ, и началось «дело врачей-убийц», по которому была арестована группа видных деятелей советской медицины, в том числе профессор Я.Г. Этингер, выдающийся кардиолог и терапевт, который погиб в Лефортовской тюрьме 2 марта 1951 года. А в июле 1951 г. была арестована и его жена, Р.К. Викторова, тоже врач, которую приговорили к 10 годам тюремного заключения. Такой же срок получил и студент Я.Я. Этингер, отправленный по приговору Особого совещания при МГБ СССР на Колыму.
К настоящему времени он единственный из оставшихся в живых фигурантов этого позорного дела, сфабрикованного по указанию Сталина, и поэтому его свидетельства, зафиксированные в ряде статей и опубликованных в сборнике интервью, представляют очевидный интерес не только для историков, но и для широкой общественности. Автор убежден, что «дело врачей» было преамбулой к сталинскому «холокосту», развязывание которого, по его мнению, планировалось Сталиным на середину марта 1953 г. (с. 199). Лишь смерть диктатора помешала реализации этого плана, предусматривавшего, в частности, «добровольную депортацию» советских евреев в районы Крайнего Севера и Дальнего Востока. В сборнике публикуется подготовленный в агитпропе ЦК ВКП(б) проект обращения видных представителей еврейской общественности «Ко всем евреям Советского Союза» с призывом смыть «позорное и тяжкое пятно, лежащее сегодня на еврейском населении СССР» и «самоотверженным трудом» на «просторах Восточной Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера... доказать свою преданность Родине, великому и любимому товарищу Сталину и восстановить доброе имя евреев в глазах всего советского народа» (с. 202—203). Это обращение планировалось опубликовать в «Правде».
Надо сказать, что некоторые современные историки отрицают наличие у Сталина плана депортации евреев. Они же высказывают сомнения в подлинности опубликованного автором в конце 90-х годов XX в. документа, копия которого хранилась у бывшей сотрудницы одной их центральных газет начала 50-х годов. Известная в научном мире дотошность профессора Я.Я. Этингера, его строгое обращение с фактами, исключают возможность какой-либо фальсификации, тем более сознательной. Что же касается самой возможности еврейской депортации, то что, собственно, могло остановить Сталина после того, как он «успешно» депортировал с десяток «народов-предателей» — крымских татар, чеченцев, карачаевцев, корейцев и др.?
Читатель найдет в сборнике любопытные, подчас уникальные, свидетельства о «деле» Р. Валленберга, «деле» Еврейского антифашистского комитета и убийстве С.М. Михоэлса, о
процессе Р. Сланского, затеянного в Праге по приказу из Москвы. Взвешенный подход проявляет автор в оценке такой одиозной и вместе с тем спорной личности, как Л.П. Берия, и в особенности, короткого периода его политической деятельности после смерти Сталина.
Автора публикуемых в сборнике материалов удручают проявления антисемитизма в постсоветской России, казалось бы, освободившейся от тяжелого сталинского наследия. В статье «Явление «больное и опасное». О ненависти к евреям сегодня» содержится полемика с писателем С. Куняевым по вопросу о «еврейском характере» революции 1917 года. Этингер приводит многочисленные факты активного участия евреев в борьбе против большевиков в рядах белого движения. «Что же касается слов Куняева, что «еврейский вопрос является больным и опасным», — пишет автор, — то таким его делали и делают воинствующие юдофобы, существование которых всегда было и сейчас является действительно опасным для любого общества, ибо это признак его дегенерации...» (с. 233).
С особым интересом читаются страницы, где автор рассказывает о людях, с которыми свела его тюремно-лагерная судьба. Это и старые большевики, и недавние функционеры сталинского режима, социал-демократы, деятели науки и культуры, вчерашние военнопленные, вернувшиеся из нацистских концлагерей, участники антифашистского Сопротивления, партизаны, а заодно — коллаборационисты-полицаи и военные преступники, священнослужители, репатрианты, иностранные граждане и т. д. (с. 259—297).
Сборник завершают статьи, посвященные собственно научной специализации автора — вопросам развития так называемого третьего мира и политики современной России в отношении государств Азии и Африки. Здесь автор вновь обращается к теме наследия нацизма, указывая на многочисленные факты укрывательства после второй мировой войны нацистских преступников из числа генералов и офицеров СС и СД в ряде арабских стран — Египте, Сирии, Ираке, Саудовской Аравии и др., где они, сменив имена, помогали созданию местных спецслужб. Автор считает, что именно нацистские преступники заложили фундамент исламского терроризма, иллюстрируя свой тезис многочисленными примерами (с. 367—375).
Еще в 60—70-е годы XX в. Этингер пытался привлечь внимание советского руководства и общества ко всем этим фактам, но его благие намерения не только не поощрялись, но даже пресекались. В то время авторитарные режимы «социалистической ориентации», как и арабские террористы, считались «стратегическими союзниками» СССР в «антиимпериалистической борьбе», им оказывалась щедрая военно-экономическая помощь и политическая поддержка. Лишь с 1990-х годов стало возможно говорить на эту,
170
прежде запретную, тему. Новое тревожное явление, на которое обращает внимание автор—«черный расизм» на Африканском континенте, и в частности на Юге Африки, где власть на исходе XX столетия перешла от белого меньшинства к черному большинству и где происходят все более частые нарушения прав человека (с. 37В—379).
Автор еще в 1994 г. писал: «Необходимы поиск и выработка новых форм сотрудничества, если Россия намерена и дальше присутствовать в третьем мире. Ослабление, а порой и свертывание взаимодействия между Россией и государствами Азии, Африки и Латинской Америки не может не противоречить ее глобальным интересам, уменьшает общее влияние и позиции Российской Федерации на мировой арене» (с. 298). В то же время, по глубокому убеждению автора, развитие и даже расширение такого сотрудничества не должны сводиться лишь к предоставлению развивающимся странам безвозмездной помощи и к списыванию их долгов советских времен (с. 322).
Сборник пронизывает не только боль за пережитое и ненависть к нацизму и другим формам тоталитаризма и расизма, но и чувство выстраданного автором патриотизма. Удивительно, но единственное в своей жизни стихотворение Я.Я. Этингер написал в 1951 г, находясь в Лефортовской тюрьме, и посвящено оно «России нашей любимой». Там есть такие строки: «А попал в тюрьму я за то, что / Волю и правду любил, / Что ненавидел режим / И верность России хранил» (с. 420). Этим убеждениям узник нацизма и сталинизма российский ученый Я.Я. Этингер верен и сегодня.
П.П. ЧЕРКАСОВ
Примечания
1. Свою жизнь Я.Я. Этингер подробно описал в мемуарах: ЭТИНГЕР Я.Я. Это невозможно забыть... Воспоминания. М. 2001.
R. NACHTIGAL. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront 1914—1918.
Literaturbericht zu einem neuen Forschungsfeld. Frankfurt am Main 2005.162 S
P. НАХТИГАЛЬ. Военный плен на Восточном фронте в 1914—1918 гг..
Военный плен первой мировой войны не относится к глубоко разработанным темам как в отечественной, так и в зарубежной историографии. Только в последние годы это проблемное поле стало постепенно заполняться отдельными работами, затрагивающими некоторые из его аспектов. В своем обзоре историк из Фрайбурга Рейнхард Нахтигаль ставит перед собой достаточно сложную задачу по обобщению разрозненного исследовательского материала, выявлению ключевых пунктов и обоснованию необходимости и актуальности исследования военного плена как особой системы и феномена Восточного фронта первой мировой войны. За плечами автора годы архивных исследований в России и многочисленные публикации по указанной теме.
В своем обзоре Р. Нахтигаль анализирует монографии и статьи по проблеме военного плена первой мировой, опубликованные после 1990 г., а также обобщающие работы по истории мировых войн, включая вышедшую совсем недавно в Германии «Энциклопедию первой мировой войны» 1. Особый интерес для российских исследователей представляет обобщение результатов неопубликованных диссертационных и дипломных работ. Автор также обращается и к более ранним публикациям, в том числе и межвоенного периода, сознательно обходя вниманием работы восточноевропейских историков о действиях интернационалистов и чехословацкого легиона.
По оценкам Нахтигаля, раньше всех к изучению положения своих соотечественников в плену обратились итальянские историки, основывавшиеся на методах социальной истории2. Однако узость источниковой базы и опора исключительно на воспоминания самих военнопленных не позволила данным исследователям подняться до обобщающего или сравнительно-исторического уровня. Достаточно длительную историю имеет австрийская исследовательская традиция, занимающаяся преимущественно изучением отдельных лагерей военнопленных 3. Западногерманские историки долгое время сосредоточивались на освещении судьбы военнопленных второй мировой войны, и только в последние годы тема пленных первой мировой войны начала привлекать к себе более пристальное внимание4. Методологическое и аналитическое лидерство в изучении проблемы принадлежит англосаксонским исследователям5. По предварительным выводам автора рецензируемого обзора, несмотря на применение методов социальной истории, истории менталитета и даже гендерной истории, военный плен первой мировой войны остается мало изученным феноменом.
Автор не ограничивается рамками историографического обзора. Останавливаясь на дискуссионных моментах, минусах и плюсах отдельных произведений (причем на недостатках охотнее, чем на достоинствах), Нахтигаль часто обраща
171
ется к результатам собственных исследований. По мнению автора, «современная военная история», не позволяет создать системную историю организации и структуры военного плена, которой он сам отдает предпочтение. С его точки зрения, неплодотворными в этой перспективе выглядят не только локально-исторические исследования отдельных лагерей, но и изучение структуры военного плена одной страны. Ключ к целостному освещению данного феномена, по его мнению,—сравнительный анализ всех стран, относящихся к Восточному фронту, а также поиск континуитета с элементами и структурами военного плена второй мировой войны. Приоритет должен быть отдан анализу именно архивных источников, отсутствие опоры на которые является главным моментом его критики отдельных исследований. Впрочем в тексте самого обзора автор несколько раз противоречит своей столь четко очерченной и неоднократно повторяемой позиции. Так, по его признанию, работа К. Митце6, посвященная одному лишь лагерю Ингольштадт, позволяет обрисовать контуры организации военного плена в Германии в целом (с. 62), а Г. Плашке7 при изучении чехословацкого легиона и без привлечения архивных источников удалось прийти к тем же выводам, что и самому Нахтигалю, опирающемуся на обширную источниковую базу (с. 116).
Структура обзора отражает степень разработанности тех или иных проблем рассматриваемой темы, а также исследовательские предпочтения самого автора. В разделе, посвященном общим вопросам, освещается статистика, использование военнопленных как экономического фактора, нарушения международного права, национальная и религиозная пропаганда в Центральных державах, вопросы обеспечения и защиты военнопленных. Далее следует раздел о Германии и Австро-Венгрии, как странах содержания военнопленных, причем в связи с немногочисленностью работ автору не удалось выделить узловые моменты научной дискуссии, и он ограничился критическим пересказом монографий и статей. Самая обширная глава посвящена обзору исследований по организации военного плена в России, которые группируются по следующим вопросам: австрийские военнопленные итальянского происхождения, повседневная жизнь в сибирских лагерях, проблемы лояльности и государственного обеспечения австро-венгерских военнопленных, военный плен и революции в Европе, проблема содержания офицеров и солдат, репрессии. Завершается обзор перечислением исследовательских лакун, постановкой вопросов сравнительно-исторического анализа, списком источников (куда входят некоторые мемуары и несколько фондов русских архивов по истории австро-венгерских военнопленных) и литературы. Хочется все же отметить, что в обзоре явно преобладают материал и выводы по истории военного плена в России.
Основные выводы автора, представляющие определенный интерес и новизну, в общем можно свести к нескольким положениям. Военный плен первой мировой войны приходится главным образом на Восточный фронт (более 5 из 9 млн пленных солдат и офицеров содержались в лагерях России и Центральных держав) (с. 13.). В качестве новых черт военного плена автор обозначает национальную пропаганду в лагерях, взаимные поездки сестер милосердия в государства противника с целью осмотра лагерей военнопленных, а также активную деятельность представителей нейтральных держав.
Западный и Восточный фронты различались по характеру плена, что проявлялось не только в численном выражении, но и в самой сдаче/взя-тии, а также в системе содержания пленных. Причинами столь высокого процентного соотношения пленных к общему числу мобилизованных на Восточном фронте, по мнению автора, являлась маневренная (в отличие от позиционной на Западном фронте) война и многонациональный состав армий. Северная часть фронта представляла собой как бы одностороннюю мембрану, проницаемую со стороны русских армий и практически глухую со стороны германских; на юге она была одинаково проницаемой как с русской, так и с австрийской стороны (с. 20.).
Структура военного плена в России, по мнению автора, отражала системный кризис империи, приведший к революциям 1917 года. Поэтому изучение военного плена должно быть связано с событиями в России.
Несмотря на то, что проблема взаимных репрессий в отношении военнопленных Германии и России практически не изучена, автор пытается на примере одного из случаев выявить наиболее общие черты данного явления и приходит к выводу, что германское военное министерство не смогло использовать данный инструмент давления, так как Россия не шла на переговоры и уступки, традиционно жертвуя интересами своих подданных, попавших в плен.
Значителен вклад автора в дискуссию о преемственности между опытом военного плена первой мировой войны и концлагерями тоталитарных диктатур. В отличие от более осторожных высказываний предшественников, свидетельствующих, что уничтожение военнопленных в первой мировой войне не было государственным актом, Нахтигаль прослеживает прямую связь между лагерями в России и фашистскими лагерями смерти. В отношение русских военнопленных применялась расовая идеология. Во-вторых, именно дезинфекционные камеры, которые в первую мировую войну использовались для уничтожения насекомых, переносящих эпидемические заболевания, в 30-х гг. XX века трансформировались в газовые с использованием циклона-Б (с. 137—138). Сравнение опыта двух мировых войн позволяет автору нарисовать
172
ужасающую картину взаимоотношений пленных представителей западных государств и России, содержавшихся в Германии в смешанных лагерях. Англичане и французы не только спокойно взирали на вымирание русских/советских военнопленных, но в период первой мировой даже пытались на этом наживаться (с. 52).
К исследовательским лакунам, как эмпирического, так и аналитического характера, автор относит вопросы соблюдения международного права на Восточном фронте, судьбу польских военнопленных трех империй, а также русских военнопленных в Турции и турецких в России. Недостаточно пока исследованы многие аспекты истории русских военнопленных в Центральных державах. Интересным, по мнению автора, может стать анализ дезертирства в многонациональных армиях, а также преступлений в отношении военнопленных, исходивших не от государства. Вне внимания исследователей до сих пор остается отношение государства и общества к репатриированным военнопленным в период двух мировых войн, особенно в России/Советском Союзе.
Иногда, на наш взгляд, автор излишне свободно оперирует историческими аналогиями для подкрепления собственных тезисов. Так, пытаясь ответить на вопрос: почему, несмотря на благополучную продовольственную ситуацию в России в начальный период первой мировой войны, в лагерях австрийских и немецких военнопленных царил голод, Нахтигаль обращается к выводам А. Солженицына, сделанным на материале ГУЛАГа (с. 49). Не вполне удачным видится объяснение роли прусского военного министерства в системе военного плена Германской империи через сравнение данного ведомства с Еврокомиссией (с. 63).
Не вполне корректен вывод автора, сделанный им при анализе данных статистического сборника «Россия в мировой войне 1914—1918 гг. (в цифрах)», изданного в Москве в 1925 году. Обращаясь к данным о численности русских военнопленных в Центральных державах: 57% в Австро-Венгрии и 42% в Германии, Нахтигаль заключает, что советские статистики просто перепутали цифры. Советские данные, по его мнению, «недостоверны и ненадежны» (с. 18). Однако этому противоречию есть более простое объяснение, содержащееся в этом же сборнике в комментариях к таблицам: «Сведения получены в результате частичной обработки карточного материала на возвратившихся из плена. Разработка произведена Статистическим отделом Центропленбежа»8. При работе с архивами данного ведомства автору рецензии удалось выяснить, что речь идет об официальных данных одного только Московского распределительного пункта, не учитывавших потока незарегистрированных пленных 9. Интересно другое: эти данные без всяких оговорок и проверок приводят все отечественные исследователи 10, причем у них,
в отличие от немецкого историка, не возникало ни вопросов, ни сомнений.
Вышеуказанные недочеты не помешали Нах-тигалю достичь главной цели предпринятого обзора. Критический анализ промежуточных итогов научной дискуссии англосаксонской, германской, австрийской, итальянской и российской исследовательских школ может стать отправной точкой для более интенсивного изучения проблемы военного плена Восточного фронта первой мировой войны.
О.С. НАГОРНАЯ
Примечания
1.	Enziklopaedie ersterWeltkrieg. Padeborn. 2003.
2.	См., например: FRANCESCOTTI R. L’epopea degli italiani dell’esercito austro-ungarico prigionieri in Russia nella Grande Guerra 1914—1918. Valdagno Italianski. 1994; ROSSI M. Italian Prisoners of the Austrian Army, 1914—1918 World War I and the XX Century. Acts of the International Conference of Historians. M. 1994. p. 172—175, и др.
3.	См., например: WIESENHOFER F. Gefangen unter Habsburgs Krone. K.u.k. Kriegsgefangenenlager im Erlauftal. Purgstall 1997, KOCH R. Das Kriegsgefangenenlager Sigmundsherberg. Diss. 1981; LEIDINGER H., MORITZ V. Gefangenschaft, Revolution, Heimkehr. Die Bedeutung der Kriegsgefangenenproblematik fuer die Geschichte des Kommunismus in Mittel-und Osteuropa 1917—1920. Wien. 2003.
4.	См., например: WURZER G. Die Kriegsgefangenen der Mittelmaechte in Russland im Ersten Weltkrieg. Diss. Tuebingen. 2000, HINZ U. Gefangen im Grossen Krieg. Kriegsgefangenschaft in Deutschland 1914— 1918. Diss. Freiburg 2003; Kriegsgefangene im Europa des Ersten Weltkrieges. Essen. 2005.
5.	См., например: DAVIS G. H. Prisoner of War Camps as Social Communities: Krasnoyarsk 1914—1921. — Eastern European Quarterly 21.1987. S. 147—163, RACHAMIMOV A. POWs and the Great War. Captivity on the Eastern Front. Oxford. 2002.
6.	MITZE K. Das Kriegsgefangenenlager Ingolstadt waehrend des Ersten Weltkriegs. Berlin. 2000.
7.	PLASCHKA R. Avantgarde des Widerstands. Modellfaelle militaerischer Auflehnung im 19. und 20. Jh. 2 Bde. Wien. 2000.
8.	Россия в мировой войне 1914—1918 гг. (в цифрах). М.1925, с. 15.
9.	Государственный архив Российской Федерации, ф. 3333, оп. 6, д. 77.
10.	См., например, МАЛЬКОВ А.А. Деятельность большевиков среди военнопленных русской армии (1915-1919). Казань. 1971, с. 24; СЕРГЕЕВ Е.Ю. Русские военнопленные в Германии и Австро-Венгрии в годы первой мировой войны. — Новая и новейшая история, 1996, № 4, с. 66; ЩЕРОВ И.П. Миграционная политика в России, 1914—1922. Смоленск. 2000, с. 21: его же. Центропленбеж в России: история создания и деятельности в 1918— 1922 гг. Смоленск. 2000, с. 4.
ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ
Еще один Земский собор Московской Руси?
В 1586 г. оппозиция, возглавленная И.П. и А.И. Шуйскими, попыталась отстранить от власти Бориса Годунова, решив воспользоваться «не-плодством» его сестры царицы Ирины. Наиболее подробный рассказ о «деле» знатнейших князей Суздальского дома, поддержанных митрополитом Дионисием и крутицким архиепископом Варлаамом Пушкиным, читаем в одной из «русских» статей Хронографа 1617 года. Здесь сообщается, что «премудрый граматик» Дионисий, И.П. Шуйский и другие «большие» бояре и вельможи «царёвы полаты и гости московские и все купецкия люди учиниша совет и укрепишася мевду себе рукописанием бити челом» Федору Ивановичу «царьского ради чадородия» «прияти бы ему второй брак», а первую жену «отпустити во иноческий чин». Государев шурин Борис Годунов, «таковый совет уведав», — продолжает анонимный публицист (принадлежавший, вероятно, к соборному духовенству столичного Кремля), — «люто...растерзает...совокупление» своих противников: сослал «первосвятителя», Шуйских «и прочих чинов всяких, митрополичьих и княжих советников»1.
На основании этих строк Р.Г Скрынников полагает, что бояре (следом говорится уже про Дионисия с Шуйскими) созвали совет, выразивший волю всей «земли»; «письменный документ», выработанный «земским совещанием», его участники скрепили подписями2. Благодаря Пискарёвскому летописцу известно, что Грозному били челом «за руками» об отмене ненавистной опричнины. Допустимо считать, что это сделали члены Земского собора 1566 года. С точки зрения В.И. Корецкого, коллективное «челобитье» подавалось «яростивому» самодержцу в ответ на «поставление» великим князем Симеона Бекбулатовича (в обход царевича Ивана) уча
стниками следующего такого собора, который состоялся в 1575 году3. Тот же исследователь предположил, что прошение «святожительному» Федору о разводе с Ириной наряду с представителями духовенства и «верхушки» московского посада подписали дворяне. Скрынников, пишущий об этом в утвердительной форме4, в одной из своих работ заметил, что земское «челобитье» «равнозначно было соборному приговору»5.
Историки, изучавшие московские волнения 1586 г., не обратили внимания на давно опубликованный источник, существенно дополняющий показания Хронографа второй редакции. Это так называемые церковно-судебные определения Киприана Старорушанина последних лет его жизни, когда он занимал новгородскую митрополию (1626—1634 гг.). Комментируя норму, согласно которой мужа и жену, долго остававшихся бездетными, разводить запрещено, «жити им вкупе и до смерти», Киприан сообщает о том, что Дионисий и Варлаам «на соборе приговорили царицу Ирину за безчадородие постричи, и за то митрополит послан на Тифину в смиренье, тамо и скон-чася; а архиепископ крутицкий Варлам сослан такожде на Валам, да тамо и погребён бысть»6.
Процитированное свидетельство, между прочим, не подтверждает мнения, будто «церковные правила разрешали развод с бесплодной женой» 7, чего добивались Шуйские в надежде избавиться от властолюбивого Бориса. Это же свидетельство противоречит известию Нового летописца о том, что низложенного Дионисия сослали в Спасо-Хутынскую обитель, откуда тот был «взят» на митрополичий престол (аналогичное указание встречаем в Хронографе 1617 г. и новгородских летописях), а его «собеседника» Варлаама Крутицкого — в новгородский же Антониев монастырь, и там опальные скончались 8, —
174
известию, которое у историков не вызывало сомнений 9.
Напомним, что Киприан в конце Смуты и вскоре после нее являлся хутынским архимандритом, а в 1624—1626 гг. - владыкой «на Крутицах». И Тихвин, и Валаам состояли в ведении новгородского митрополита. Поэтому сообщение Киприана о местах заточения и смерти Дионисия и Варлаама Пушкина кажется заслуживающим доверия. Возможно, «премудрый граматик» и его единомышленник поначалу были сосланы в новгородские монастыри, однако со временем очутились «на Тифине» и Валааме. (Известно, что в тихвинскую Введенскую обитель заключили жену Ивана IV Анну, в иночестве Дарью 1О.Не исключено, что Дионисий попал в местный Богородицкий мужской монастырь). Самым любопытным в комментарии Киприана представляется указание на собор, вынесший «приговор» о пострижении царицы. Очевидно, речь шла о церковном соборе вроде того, который в ноябре 1585 г. решал вопрос насчет войны со Швецией 11.
«Приговор» (инициаторами которого «Старо-рушанин» назвал Дионисия и Варлаама) относительно развода Федора Ивановича с Ириной был поддержан многими боярами и влиятельными посадскими людьми. Созванный по этому вопросу «совет», на взгляд Скрынникова, приобрел земский характер. Такое заключение косвенно подтверждается интересующим нас Хронографом начала царствования Михаила Федоровича, где читаем об избрании последнего на трон «добрым советом», «совещании», предложившем московский престол королевичу Владиславу, «совете» «всей земли» (с участием «больших бояр» и людей «всяких чинов») по поводу возможного низложения Василия Шуйского, наконец, смещении с патриаршей кафедры ставленника «расстриги» Игнатия «советом всего священного собора» 12. В.И. Корецкий писал о совещаниях соборного типа, на которых присутствовали высшие церковные иерархи и члены Боярской думы, в 1575 и 1601 годах 13. Быть может, подобный «совет», но включающий также «купецких людей», созвали Шуйские и Дионисий, надеясь покончить с Борисом Годуновым, следуя (что относительно князя Ивана Петровича, входившего в круг опекунов «святоцаря» Федора, отмечалось в литературе 14) традиционным, «законным» методам придворной борьбы. Но не являлся ли этот «собор», учитывая и его состав, и значимость обсуждавшихся вопросов, Земским, сходным с происходившими в годы «само-державства» Грозного?
Я.Г. Солодкин, доктор исторических наук, профессор Нижневартовского государственного педагогического института.
Примечания
1.	Памятники литературы Древней Руси (ПЛДР). Конец XVI — начало XVII веков. М. 1987, с. 320. Утверждая, что Хронограф 1617 г. — единственный источник, раскрывающий причину «дела» Шуйских (МОРОЗОВА Л.Е. Василий Иванович Шуйский. — Вопросы истории, 2000, № 10, с. 76), исследовательница забывает о свидетельстве П. Петрея.
2.	СКРЫННИКОВ Р. Г. Россия накануне «смутного времени». М. 1981, с. 35—36. Автор возводит приведённое сообщение к Краткому летописцу, которым пользовался составитель Хронографа. Занимающий нас рассказ скорее надо атрибутировать создателю этого памятника.
3.	КОРЕЦКИЙ В. И. История русского летописания второй половины XVI—начала XVII в. М. 1986, с. 43-44.
4.	Там же, с. 26,98; СКРЫННИКОВ Р. Г. Государство и церковь на Руси XIV—XVI вв. Подвижники русской церкви. Новосибирск. 1991, с. 347. А.А. Зимин же находил, что в московских волнениях 1586 г. в отличие от «смятения» самого начала царствования Федора «менее заметно участие дворянства», очевидно, поддержавшего Годуновых (ЗИМИН А.А. В канун грозных потрясений. Предпосылки первой Крестьянской войны в России. М. 1986, с. 139).
5.	СКРЫННИКОВ Р. Г. Борис Годунов. М. 1983, с. 33. Недавно Р.Г. Скрынников счел, что своеобразный собор 1586 г. был созван И.Ф. Мстиславским (СКРЫННИКОВ Р.Г. Трагедия А. С. Пушкина «Борис Годунов». Исторические реалии.—Российское государство в XIV—XVII вв. Сб. статей, посвященных 75-летию со дня рождения Ю.Г Алексеева. СПб. 2002, с. 556,557).
6.	Церковно-судебные определения Киприана, митрополита новогородского. — Православный собеседник. Казань. 1861, № 11, с. 346.
7.	СКРЫННИКОВ Р. Г. Государство и церковь..., с. 346.
8.	См. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т.
14.	М. 1965, с. 37; ПЛДР, с. 320; Новгородские летописи. СПб. 1879, с. 348,449. Известно, что бывший крутицкий владыка Варлаам в 1610 г. жил в Конев-ском (Коневецком) монастыре на Ладожском озере (Историко-статистическое описание Рождественского Коневского монастыря. СПб. 1869, с. 9).
9.	См., напр. Б.А. Дионисий. — Русский биографический словарь. Т. Дабелов-Дядьковский. СПб. 1905, с. 422; СКРЫННИКОВ Р. Г. Россия..., с.36; Русское православие. Вехи истории. М. 1989, с. 148; КОРЕЦКИЙ В. И. Ук. соч., с. 105, 237; МОРОЗОВА Л.Е. Смута начала XVII века глазами современников. М. 2000, с. 435. Заметим, что А.А. Зимин и однажды В.И. Корецкий упоминали про ссылку Варлаама в Антониево-Сийскую обитель, а Р.Г. Скрынников, явно заблуждаясь, писал о пострижении Дионисия в монахи перед заточением.
10.	См. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. Кн. 3, т. 9, стб. 161, прим. 493. Видимо, вместе с Дионисием и Варлаамом пострадало еще несколько иерархов. Судя по так называемому Московскому летописцу, из семи архиепископов и епископов, участвовавших в коронации Федора Ивановича, ко времени учреждения патриаршества сохранили свои кафедры только Захарий Тверской и Тихон Казанский (ПСРЛ. Т. 34. М. 1978, с. 231,233).
11.	См.СКРЫННИКОВР.Г.Россия...,с.36;КОРЕЦКИЙ В.И.Ук. соч., с. 93.
12.	См. ПЛДР, с. 336,346,348,354.
13.	КОРЕЦКИЙВ.И.Ук.соч.,с.41,42.
14.	Там же, с. 97.