СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

В. Г. БЕЛИНСКОГО

ТОЧ III

ГОСУДАРСТВЕ ПФЕ ИЗДАГЕД&ГТЗВ


СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

В. Г. БЕЛИНСКОГО

ПРЕДИСЛОВИЕ, РЕДАКЦИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ
В С. СПИРИДОНОВА

Том ХИ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА — 1926 — ЛЕНИНГРАД
Главлит № 49514.

Гиа № 14640.

Тираж 3.000 экь.

Типография Госиздата „Красный ПролетарийПяиьпоаская ул, дом 1/16
ПРЕДИСЛОВИЕ

После 1898 года, когда прекратились права литературной соб-
ственности на сочинения Белинского, покойный профессор С. А. Вен-
геров задумал почтить память великого критика изданием его сочи-
нений и писем, изданием «полным и удовлетворяющим требованиям
историко-литературной обстоятельности, с проверенным п полным
текстом, с историко-литературными комментариями, с объяснениями
непонятных уже теперь намеков и неясностей, с указанием литера-
туры предмета, с портретами, рисунками, снимками, с подробными
указателями встречающихся имен и затронутых сюжетов». (Полное
собрание сочинений В. Г. Белинского, под редакцией проф. С. А.
Венгерова. Т. 1. Стр. VIII—1X1.

Весь этот богатый и разнообразный материал С. А. Венгеров на-
деялся уместить в двенадцать томов в таком порядке: в первые
десять томов — полный текст сочинений Белинского, в одиннадца-
тый—текст его писем, п в двенадцатый — всевозможные указатели
и литературу предмета, понимая под последней не простой перечень
работ, посвященных Белинскому, а полную илп частичную перепе-
чатку всех статей о критике, представляющих биографический плп
историко-литературный интерес К тексту сочинений, в конце ка-
ждого тома, он наметил дать исчерпывающий комментарий, а в по-
яснение к письмам — характерпстпкп лиц. с которыми критик был
в особенно частой переписке.

План исключительный по широте захвата. Это—целая энциклопе-
дия по Белинскому, требовавшая для своего осуществления редкой
эрудиции, большого напряжения сил п не малых средств. Но все это
не смутило С. А. Венгерова. Воодушевленный трогательной любовью
к критику, оп горячо взялся за работу, надеясь выполнить свое сме-
лой задание в течение двух лет. Но он сильно ошибся в своих рас-
четах. В намеченные 1900—1901 гг. ему удалось выпустить в свет
только первые пять том<>в Полного собрания сочинений Белинского
Выход же дальнейших томов весьма замедлился, а именно: шестой
том вышел в 1902, седьмой—в 1904, восьмой—в 1907, девятый—
В 1910, десятый—в 1914 и одиннадцатый—в 1917 году. Прп чем
VIII—XI тома вышли без примечание!, которые редактор обещался
сосредоточить в двенадцатом томе.	,

Революция приостановила па время как; само издание, так и раг
боту над ним редактора. 20 сентября 1920 года С. А. Венгеров
скончался, не успев закончить своего капитального труда

С. А. Венгеров ошибся и в определении объема издания. Уже
в процессе работы ему пришлось значительно раздвинуть рамки
первоначально иамеченпого плана и отвести под текст сочипеппй
Белинского, нс вполне еще законченный, нс десять, а одиннадцать
томов. Окончание текста вместе с примечаниями? к последним то-
мам заняло бы собой целый том—двенадцатый Письма Белинского
пришлось бы отвести не одни, как предполагал редактор, а два
тома. Один том заняли бы указатели и литература предмета. Та-
ким образом, если бы С. А. Венгеров довел свое издание по наме-
ченному плану до конца, то опо имело бы по двенадцать, а по мень-
шей мере пятнадцать томов.

Многолетний труд С. А. Венгерова, хотя и не вполне закончен-
ный, встречен был весьма сочувственно и критикой и обществом.

«В разбираемом груде — писал проф. Д. Корсаков — г. Венгеров,
если можно так выразиться, превзошел самого себя Только акаде-
мические издания русских авторов и два-три издания частные мо-
гут стать рядом с «Сочинениями Белинского» под редакцией С. А Вен-
герова.. Предпринятое им издание «Сочинений Белинского», без
сомнения, явится одним пз самых достойных и долговечных памят-
ников людям русской мысли»... («Ист. Вестник» 1900, № 8, стр.
686 и 689).

«Появление первого тома. Полного собрамия сочинений Белин-
ского в издании г. Венгерова читаем мы в рсц. А. II. Богдановича—
есть своего рода литературное событие. Ничего подобного до сих
пор пе появлялось, и если почтенный ш торик русской литературы
доведет до конца свое предприятие, то это будет лучшим памятни-
ком знаменосцу русского просвещения, каким являлся Белинский...»
(«Мир Божий» 1000, кп VI, отд. 2, стр. 9).

«Великому критику — говорит А. Измайлов — Венгеров сгроит вс-
лпколеппый памятник... Белинский давно стоит этой чести, и Венгеров,
взявший па себя колоссальный труд фундаментального пересмотра
п кпммситироваппя огромного наследия «неистового Виссариона», вы-
ступил в благородной, почтенной и выигрышной роли. Сияние вели-
ких людей озаряет и тех, кто отдает своп силы их изучению»...
(«Бирж. Ведомости» 1904, № 334).	/

Все эти весьма лестные отзывы, число которых можно было бы
значительно умножить., были заслуженной наградой С. А. Венгерову
за его действительно выдающийся труд, стоивший ему мною сил
и времени. Но, вполне соглашаясь с мнением критики, мы вместе
с тем позволим ссбо отметить здесь п некоторые недостатки в груде
С. Л. Венгерова.

В одной рецензии авторитетным критиком было сказано, что
«издание Венгерова отличается абсолютной полнотою» («Истории.
Вестник» 1907, кп. XII, стр. 1078). Бесспорно, что С. Л. Вен-
герпр представил в своем издании богатейший материал, так что
в этом огпошсшш все предшествующие издания сочинений Белин-
ского нельзя даже и сравнивать с его изданием, по все же назвать
его издание «абсолютно полным» нельзя, ибо в нем, если бы опо
было и закончено С. А. Венгеровым, не хватало бы целого ряда
статей и рецензий, которые мы печатаем здесь впервые п собрании
сочинений Белинского. А затем мы более чем уверены, что б даль-
нейшем прп тщательном обследовании текста журналов не мало будет
найдено новых работ критика.

По собственному нрпзпацпю С. А. Венгерова, при установлении
принадлежности Белинскому той или иной статья он руководство-
вался: во-первых, полной подписью: во-вторых, псевдонимами и
инициалами критика; в-третьих, указаниями в переписке критика;
в-четвертых, косвенными указаниями и догадками разного рода,
п, в-пятых, Галаховскнми списками «незначительных* статей Бе-
линского, приложенными в хронологическом порядке к отдельным
томам Собрания сочинений Белинского в издании Солдатенкова. При
установлении статей критика, начиная с августа 1839 и кончая пер-
выми месяцами 1846 года, т.-е. в период, когда он работал в журна-
лах Краевского, к указанным источникам у С. Л. Венгерова приба-
вился новый источник, это -предоставленные ему И. М. Лисовским
журнальные записи Галахова, заключающие в себе предваритель-
ную запись книг, разобранных для рецензирования Белинским, Кат-
ковым, Кудрявцевым, самим Галаховым н др. О первых четырех
источниках, вследствие пх бесспорности, пе пр1гходптся говорить.
Остановимся несколько на двух последних источниках. К журналь-
ным записям Галахова С. А. Венгеров совершенно правильно отнес-
ся с большой осторожностью, так как в них указывалось лишь
предварительное распределение книг между сотрудниками, но это
ни значило еще, чтобы тот или ином сотрудник, взявший книгу, не-
пременно писал о ней рецензию: бывали случаи, когда книга, за-
писанная за одним, рецензировалась другим лицом. Значение этою
источника, на первый взгляд очень цепною, умаляется еще тем,
что в нем фигурируют исключительно сотрудники-москвичи, писав-
шие рецензии в подавляющем большинстве случаев о книгах мо-
сковских изданий, и имя Белинского встречается в этих записях
только в 1839 году, т.-е. в период, когда он, будучи уже сотруд-
ником «Отсч. Записок», жил еще в Москве; в остальные же. годы,
когда ои жил в Петербурге и давал отчеты о книгах пренмущо-
ствеппо петербургских издании, имя его упоминается в названных
записях только два раза. Более надежным источником являются
Галахопскпп печатные списки статей Белинского, прыожвипые к из-
данию Солдатенкова. По и в них встречаются ошибки, а глав-
пос— они страдают неполнотой. Подтвердим это примерами.

1.	Сопоставляя Галаховскпе списки статей Белинского со спи-
ском статей, Каткова, составленным тем же Галаховым («Ист. Вест-
ник» 1888, кн. I, стр. 111—112), мы видим, что три рецензии: о
«Графило Евгении», «Талисмане пли заклинателе духов» и «Кар-
тинах Бородинской битвы»—Галахов одновременно приписал и Бе-
линскому и Каткову. С. Л. Венгеров, па пат взгляд, без достаточ-
ных оснований внес все эти рецензии в Полное собрание сочине-
ний Белинского (т. IV, Ж*ё 382, 383 и 384), сделал в примечаниях
оговорку относительно только первой рецензии, что она внесена Га-
лаховым в список статей Каткова (т. IV, прим. 215 и 233).

2.	Три рецензии, песомпенпо принадлежащие Белинскому: о
«Дмитрии Поапповиче Донском, или ужасном Мамаевом побэище»,
«Плиаде» Гомера и «Баснях» Ивана Хемпицсра— Галахов припи-
сал Катаеву. С. А. Венгеров совершенно правильно поместил их
в своим издании (т. IV, № 385; т V, №№ 433 и 515), по без ого-
ворки, что автором пх Галахов считал Каткова; только относи-
тельно первой рецензированной книги он сделал указание, что в жур-
нальных записях Галахова она была помечена за Катковым (т. IV,
прим. 219).

3.	В списка 'статей Белинского Галахов поместил рецензию о
романе Поль-де-Кока, «Любезный молодой человек», напечатанную
в <<0теч. Записках» (18-40, т. XI, отд. VI, стр. 36—38). По, если эта
рецензия Белипского, тогда следовало бы приписать ему же п рецен-
зию о романе Поль-де-Кока «Зизына», которая следует непосред-
ственно за первой рецензией и начинается словами: «Вог и еще
одип из тех плохих романов, чтение которых необходимо должно
привести читателя к результату, что гений1 почтенного нх автора
давно уже почил па собранных пм лаврах». Помимо этого начала,
связывающего обе рецензии, и самый характер содержания этих
рецензий говорит за то, что они принадлежат одному лпцу. В обо-
их рецензиях настойчиво проводится одна п та же мысль, что Поль-
де-Клк исписался, стал однообразен и скучен. Это— взгляд пе Бе-
линского. для которого с- конца тридцатых годов «добрый Поль-де-
Кик» был жив, интересен, в своей сфере разнообразен и оригина-
лен (ср. Полное собрание сочинений Белинского, под редакцией
С. Л. Венгерова, т. Ш, № 284; т. IV, №№ 321, 381 п 410; т.УП,

626 и 647; т. VIII, V 717). Автор обеих рецензий скорее реею
Кудрявцев, за которым и значатся оба романа в журнальных запи-
сях Галахова; это тем более вероятпо, что оба романа принадле-
жали к числу московских издании, о которых, как мы говорили,
в большинстве случаев отчет давали сотрудники-москвичи, к числу
которых принадлежал и Кудрявцев. В «Отеч. Записках» ж имеется
рецензия о другом переводе того же романа Поль-де-Кока, издан-
ном в Петербурге, под заглавием: '«Прекрасный молодой человек».
Этой рецензии мы не находим в Галаховскпх печатных списках, но
она несомненно принадлежит Белинскому (см. в конце тома
прим. 8). С. А. Венгеров, доверившись Галахову, поместил в своем
издании рецензию о «Любезном молодом человеке» (т. V, № 4821,
по пе обратил внимания на рецензию о ««Прекрасном молодом че-
ловеке».

Понятно, что эти ошибки, хотя и явно бросающиеся в глаза,
не дают еще нам права считать Галаховскпе печатные списки нена-
дежным источником, по все же, думается нам, они должны заста-
вить пас отнестись к ним с большой осторожностью. Несколько
иначе смотрел на эти списки С. А. Венгеров. Он высказал сомне-
ние насчет принадлежности Белинскому трех-четырех рецензий,
помещенных в этих списках; исключил из них трп рецензии: о
«Лесном словаре», «Истории Киевской Академию. и ««Энеиде» Вир-
гиния, по без всяких оговорок, так что мы не знаем: сделано ли
это по иодосмотру пли по каким-либо соображениям; если верно
последнее предположение, то нам становится непонятным—почему
исключены пмеппо эти рецензии, а пе целый ряд других, принад-
лежность которых Белинскому более сомнительна. По, в общем,
С. А. Венгеров отнесся к этому источнику с доверием, «из уважения
к памяти почтенного историка» полагая, что «Галахов, составляя
списки для опубликования, удостоверялся всеми доступными пу-
тями в их правильности» (Полное собрание сочинений Белинского,
под ред. С. А. Венгерова, т. IV, стр» 537). Мы склонны даже
думать, что 0. А. Венгеров, веря пе только в правильность, по и
в сравнительную полноту Галаховскпх списков, положил их в основу
своего пздаппл, в чем мы легко убеждаемся, сопоставив издание
С. А. Венгерова с Солдатеяковскпм изданием и с Галаховскимй
списками статей Белинского, пе вошедших в это издание но их
«незначительности»: если не считать переводов Белинского, кото-
рых пе имеется в списке Галахова, то разница между тем п дру-
гимн будет номерах в двадцати Разница пв велика, да притом в
это скромное число внесены две рецензии без достаточных осно-
вании: об «Императоре Александре I и его сподвижниках в 1812,
1813, 1814 и 1815 годах» Михайловского-Данилевского (т. IX,
№ 867) ио «Стихотворениях» фон-Лизан дера (т. X, М» 944). В первой
рецензии, па наш взгляд, нет ничего характерного для Белинского.
В содержании второй рецензии как будто и имеются некоторые ос-
нования приписать ее критику, по из журнальных записей Галахова,
мы узнаем, что писать о «Стихотворениях» фон-Лизапдера взялся
Галахов, и 7 февраля 1846 года отзыв посла* был в «Отеч. Записки».
Надо думать, что этот отзыв и был напечатан в журнале. Мы
сравниваем здесь издание С. А. Венгерова с Солдатепковским пз-
дапием, конечно, только в отпошешиг количества статей, а отнюдь
но в отношении полноты и тщательности редакции текста каждой
статьп в отдельности, в чем его издание не может быть и сравни-
ваемо ни с одним из прежних издании сочжвений Белинского, в ко-
торых статьп критика1 сплоил, и рядом уродовались и сокращались.

В числе источников, которыми пользовался С. А,. Венгеров для
установления статей Белинского, он не указывает одного очень цен-
ного источника, это—текста, журналов, обследование которого, под-
крепленное другими источниками, только и может дать нам подлин-
ного и полного Белинского. Из труда С. А. Венгерова видно, что он
производил эту работу, но производил частично, отрывочно, главным
образом при редактировании первых томов своего издания Полного,
систематического обследования органов, в которых писал Белинский,
он не произвел: плаче от его внимания пе ускользнули бы такие
статьи критика, как «Вступление» в «Физиологию Петербурга» Не-
красова ; "Иван Андреевич Крылов», статья о «Руководстве всеобщей
истории» Лорепца и другие, которые, если позволительно так выра-
зиться, лежали открыто, сами просились в список статей Белинского.
Исследование текста- журналов- очередная работа, которую мы долж-
ны проделать, чтобы иметь, если но абсолютно полного, то по
крайней мере приближающегося к абсолютной полноте Белинского,
Работа сложная п страшно кропотливая, за которую правильнее было
бы взяться по одному Л1щу.| а группе лиц, которые, работая, могли
бы взаимно проверять и дополнять друг друга.

Из других недостатков издания С. А. Венгерова, менее значи-
тельных, следует прежде всего указать на частое нарушение в нем
хронологического порядка в расположении материала Возьмем для
примера V том: здесь иногда чередуются между собой статьи 1840
и 1841 годов. Более часты в его издании случаи нарушения хро-
НОЛО1ТШ. и в пределах одного года, вследствие чего некоторые статьи,
находящиеся между собой я прямой связи и потому помещенные
в журнале рядом, в издании оказываются в разных местах. Так, ме-
жду прочим, рецензия об хУгле» Александрова, наминающаяся сло-
вами Вот и другое оригинальное произведение легкой литературы>,
и помещенная в журнале вслед за рецензией о романе Вельтчапа
Генерал Каломерос» (т. V, № 516), как находящаяся с ней в пря-
мой связи, в издании оказалась па. много номеров выше (т. V,
№ 483;, в соседство с рецензией о переводном романе Поль-де-
Кока «Любезный молодой человек» (т. V, № 482), не принадлежа-
щей, как мы сказали, Белинскому. Мы не говорим здесь о погреш-
ностях против хронологии, допущенных С. А. Венгеровым по какой-
либо необходимости и оговоренных им в своих примечаниях.

Кроме того, издание С. А. Венгерова, страдает — правда, редко —
ошибками в датировке статей. В примечании, например, к назван-
ной выше рецензии о «Любезном молодом человеке» указано, что эта
рецензия помещена в девятом номере «Отеч. Записок» за 1840 год,
разрешенном цензурой к напечатанию 14 сентября 1840 года (т. V,
прим. 200), тогда как на самом деле она находится в восьмом но-
мере, дозволенном цензурой к напечатанию около средины августа
1840 года. Ц другой пример В X томе издания С. А. Венгерова
первые тридцать пять статей (№№ 893—927) помещены под 1846 го-
дом. тогда как в действительности все эти статьи, судя по датам
цензурного разрешения, напечатаны Белинским в 1845 году.

Наконец, говоря о недочетах издания С. А. Венгерова, следует
отметить в прм еще один пробел, это—отсутствие при многих ста-
тьях критика дат цензурною разрешения Подобные указания были
бы излшпип в популярных изданиях сочинений Белппского, но
в строго-научных изданиях, каковым является издание С. А. Венге-
рова, они крайне необходимы.

По, несмотря на все указанные нами недочеты, издание
С. А. Венгерова, благодаря своим положительным сторонам, все же
остается крупным явлением в пашей литературе. Возможно, что
в дальнейшем появятся новые издания сочинений Белппского, в ко-
торых будут восполнены все указанные пробелы, но и тогда, ду-
мается нам, издание С. А. Венгерова не утратит своего значения,
благодаря хотя бы своим обильным и обстоятельным примечаниям,
часто переходящим в целые историко-литературные экскурсы и ис-
следования.

Архив и библиотека С. А. Венгерова, согласно воле последнего,
после его смерти перешли в Петроградский Пнстптут Книговеде-
ния, где покойный был директором, и ныне составляют там особый
отдел, под названием. %.Архпв С. А. Венгерова». Принимая этот
XII
исключительный по своему богатству и ценности дар своего дирек-
тора-, Институт Книговедения тем самым взял на себя нравственное
обязательство не только привести архив и библиотеку в оконча-
тельный порядок и сделать их доступными для пользования всем
научным работникам, но и закончить, если пе все, то главнейшие
труды С. А. Венгерова, которые омсргь помешала ему довести до
конца. Коллегия Института Книговедения посвятила этому вопросу
ряд заседании. На одном из цих она постановила, в виду прибли-
жающегося 75-летия со дня смерти великого критика, в первую
очередь закончить данный труд по редактированию и комментиро-
ванию Полного собрания сочинений Белинского, и поручила Ъту ра-
боту выполнить мне, состоявшему в то время заведующим архивом
С. А. Венгерова.

Взяв иа себя эту трудную п в высокой степени ответственную
работу, мы попытались прежде всего, совместно с сыном покойного
В. С. Венгеровым, привести в известность, чтб, кроме выпущенных
в свет одиннадцати томов, сделано для издания самим С. А. Венге-
ровым. По в виду того, что перед моим отъездом пз Петрограда
архив покойного был только что перевезен в помещение Института
Книговедения и находился в стадии разборки п размещения, пая
удалось с этой целью обследовать лишь часть материалов, правда,
в этом отношении наиболее ценных, находившихся в кабинете по-
койного. В этой часта архива нами найдено восемьдесят примечаний
к VIII тому уже в корректурных листах п рукопись именного ука-
зателя к первым шеста томам Полного собрания сочинений Белин-
ского. Более чем вероятно, что в последней работе, как неочеред-
пой, С. А. Венгеров и пе пошел дальше шестого тома. По что ка-
сается комментариев к тексту сочинений Белинского, то тут необхо-
димо обследонанпе остальной части архива, чтобы сказать с полной
определенностью, что именно по этому предмету сделало покойным
редактором; это тем более необходимо, что мы имеем в руках приме-
чания пе в рукописи, а в корректурных листах. А сейчас возможно
лишь предположение, что С. А. Венгеров приступил к печатанию
VIII тома, ио закончив примечаний к нему: плаче печатание этих
примечаний пе оборвалось бы на восьмидесятом номере.

В настоящий момент, когда снова представляются возможности,
необходимо выпустить в слот в первую очередь двенадцатый том
полного собрания сочинений Белинского, куда войдут последние
шесть статей критика, о Пушкино и значительная часть статей и
рецензий, впервые нами установленных; затем тринадцатый том,
в котором будут помещены остальные вновь открытые памп рецензии
ц заметки и примечания к тексту критика, начиная с восьмого гома-,
и, наконец, указатель ко всем тринадцати томам. Это минимум,
без которого издаппе С. А Венгерова но можег считаться закончен-
ным В таком виде издание но будет включать в себе «одном из
драгоценнейших частей духовного наследства Белинского — его пи-
сем», по с этим существенным пробелом издания можно помириться,
так как мы имеем отдельное прекрасное издание писем Белинского,
под редакцией и с примечаниями Е. А. Ляцкого (Белинский.
Письма. 3 тома. Изд. М. М. Стасюлевича. СПБ. 1914). Без особого
ущерба для издания приходится отказаться от присоединения к нему
тома с- «литературой предмета»,, тем более, что нам недостаточно
яепо, в каком виде мыслил себе эту работу покойный редактор.

Паше главное внимание при подготовке к печати данного тома
было направлено на обследование текста журналов с целью уста-
новления новых работ Белинского Выполнить этой работы в полной
мере нам не пришлось, вследствие необходимости срочно предста-
вить настоящий том в печать. Но все же в результате довольно
длительных поисков нам удалось установить, кажется, с достаточной
несомненностью принадлежность Белинскому трех переводов из
«Путевых впечатлввпй» Александра Дюма, четырех больших кри-
тических статен и около ста двадцато рецензий и мелких заметок,
значительную часть которых помещаем в этом томе, а затем наметить
не менее двухсот рецензий в заметок, в которых, на наш взгляд,
также имеются несомненные признаки авторства Белинского, но
относительно которых мы все же пока не решаемся высказаться
определенно. Считаем своим долгом заявить здесь, что в числе вновь
установленных рецензий имеется несколько рецензий, на принадлеж-
ность которых Белинскому впервые указал нам проф Н. Л. Брод-
ский, за что выражаем ему нашу глубокую признательность. Работа
наша в отношении к этим рецензиям сводилась к проверке п до-
полнению тех соображений, на основании которых Н. Л. Бродский
допускал возможность приписать эти рецензии Белинскому В при-
мечаниях к этому тому мы указываем, о каких именно рецензиях
идет здесь речь

Здесь не место говорит», подробно 'о методе п приемах, какими
пользовались мы при устаповленпп анонимных работ Белинского.
Скажем об этом кратко. Авторство крппгеа мы устанавливали почти
исключительно па основании внутренних признаков, какие находили
в тексте журналов. Признаки это разнообразны п довольно мно-
гочисленны. Все их можно объединить в шесть групп:

I.	Пдеомгические признаки, под которыми мы подразумевали
главным образом эволюцию философских взглядов критика, нашед-
ших выражение в его работах.
II.	Эстетические воззрения критика.

III.	Автобиографические элементы в работах критика:
постоянные жалобы па трудность рецензентской работы, защита
личных убеждений п т. д.

П'. Формально - стилистические особенности работ крити-
ка: 1) любимые п оригинальные словечки: «очень хорошо», «боже
мой», «совестливый» (перевод), «фризовый» (писатель), «бранчпвый»
(критик), «задний двор литературы», «гениальность бездарности» и
другие; 2) мангра критика пгги в своих работах от общих рассу-
ждений к конкретному факту; 3) частые уклонения в сторону тео-
ретических вопросов; 4) пл.укообралпость статей критика; 5) эмо-
циональная насыщенность их; 6) полемика по принципиальным вопро-
сам, которую чаще всего вел 'Белинский, как присяжный критик;
7) способность критика доходить до крайности в своих симпатиях
и антипатиях; 8) частые призиапия критшса: «мы говорили», со
ссылками па своп предыдущие статьи; 9) частые обещания критика
поговорить по особенно важным вопросам, в следующей книжке жур-
нала; 10) связь между статьями, и т. д.

V.	Повторные оценки. Здесь мы имеом в виду манеру кри-
тика переносить пз одной статьи в другую, часто дословно, своп
излюбленные мысли, нередко целые рассуждения п конкретные оценки
писателей и пх произведений.

VI.	Другие признаки: 1) особый интерес критика к иллю-
стрированным изданиям; 2) -его отрицательное отношение к про-
писным буквам, которыми пестрел текст журналов того времени;
3) петербургские издания, которые по преимуществу рецензировал
критик, когда жил в Петербурге, и др.

Каждый из этих признаков в отдельности ненадежен А потому
не один, а только совокупность .нескольких признаков создавали
в нас уверенность в авторство Белинского. Наиболее важное зна-
чение придавали мы группе признаков под рубрикой: «Повторные
оценки». В своей работе мы учитывали возможность взаимного влия-
ния Белинского и его друзей и вместе о тем принимали в расчет
особенности стиля сорабоыпплов критика по журналам: Каткова,
Боткина, Галахова, Кудрявцева, Некрасова и др.

Настоящий том разделен нами па две части: в первой, основной,
части мы помещаем второй цикл статей Белинского о Пушкине, а
во второй, дополнительной, части—статьи, рецензии п заметки Бе-
линского, которые остались неизвестными С. Л Венгерову и потому
не вошли в предыдущие одиннадцать томов его издания, а именно:
вторую статью о трудах Голикова п Бергмана о Петро Великом,
в свое время изуродованную и наполовину урезанную цензурой и
воспроизводимую теперь полностью с рукописи, коплю с которой лю-
безно предоставил нам 11. О. Лернер; статью о «Руководстве к все-
общей пс-торпи» Лоренца, установленную Ивановым-Разумником;
статью о Крылове, недавно открытую проф. II. Л. Бродским; «Всту-
пление» в «Физиологию Петербурга» Некрасова, установленную проф.
II. И Сакулппым; рецензию о V—VII книжках «Новой библиотеки
для воспитания» Петра Редкппа, напечатанную проф А. Г. Фоми-
ным в «Педагогических сочинениях» Белинского, изданных журна-
лом 'Школа и Жизнь», и, наконец, статьи, рецензии и заметки
Белинского, найденные нами.

В конпе тома мы даем к каждой статье по одному примечанию,
в которых указываем место напечатания статьи н дату цензурного
разрешения, а в примечаниях к статьям, впервые нами установлен-
ным, приводим еще в сжатом виде своп соображения, по которым
приписываем эти статьи Белинскому. Примечания пояснительного,
псторико-литературног’о л иного характера мы предполагаем поме-
стить в XIII томе вместе с примечаниями к последним четырем то-
мам издания С. А. Венгерова. Первого рода примечания начинаются
с единицы л обозначаются в тексте арабскими цифрами без скобок,
а второго рода—продолжают нумерацию примечаний предыдущих
томов издания С. А. Венгерова и обозначаются в тексте араб-
скими цифрами с овальными скобками е правой стороны

В заключение выражаем живейшую признательность лицам, ока-
завшим вам содействие при выполнении настоящей работы: пре-
жде всего—проф. II. К. Пиксапову, а затем—проф. С. Д. Балу-
хагому, проф. И. Л. Бродскому, А. П. Кондратьеву, Н. О. Лер-
перу, проф П П. Сакулпиу и проф. А Г. Фомину.

В С. Спиридонов
993 Сочинения А тиксандвя Пушнине. Сапк'шетерб>рг. Одиннадцать томов.
МПСССХКХУШ—ЗГОСССХЫ.

СТАТЬЯ ШЕСТАЯ. *)

Поэмы; „Руслан и Лювмила’, .Кавказский пленник’, „Бахчисарайский фонтан*,
„Братиъя-разбойнини*.

Нельзя ни с чем сравнять восторга п негодования, возбужден-
ных цервою поэмою Пушкина.— «Руслан и Людмижл». Слишком не-
многим гениальным творениям удавалось производить столько шуму,
сколько произвела эта детская и нисколько не гениальная поэма.
Поборники нового увидели н пей колоссальное произведение, и
долго после того величали ошг Пушкина забавным титлом певца
Руслана и Людмилы. Представители другой крайности, слепые'
поклонники старимы, почтенные колпаки, были оскорблены и приве-
дены в ярость появлением «Руслана и Людмилы». Опп увиделп в ней
все, чего в ней нет — чуть не безбожпв, и не увиделп в пей ничего
из того, что именно есть в пей, то-есть хороших, звучных стпхов,
ума, эстетического вкуса и, местами, проблесков поэзии. Перели-
стуйте, от скуки, журналы 1820 года.—и вы с трудом поверите. что
все это писалось и читалось не более, как каких-нибудь 24 года
назад.. II это относится не к одним порицательным, но и к хва-
лительным статьям, которыми наводнились журналы того времени,
вследствие появления «Руслана п Людмилы». Впрочем, подобное
явление столько же попятно, сколько естественно и обыкновенно.
Люди, которым не дано способности углубляться в сущность пещей,
разделяются на староверов и на верхоглядов. Первые стоят за ста-
рое и следуют мудрому правилу: все старое хороню, потому что
оно—старое, а все новое дурно, потому что оно—новое; вторые
стоят за новое и следуют мудрому правилу: все новое хорошо, по-
тому что оно—новое, а все старое дурно, потому что оно—
старое. Несмотря па всю противоположность этих двух партий, они

♦) Первые пять статей были напечатаны п следующих книжках ,.С)теч. Запи-
сок": первая—в 6-й (июль) прошедшего года, старая—в й-й (сентябрь), третья—
и 10-Й (октябрь), четвертая—п 12-й (декабрь), пятая—по 2-М кнпа.ке пыпешиего
года (февраль).—Прим. Бемкскоьо.

Полное собрание сочинения Белинского	I
очень похожи одна па другую, потому что источник их воззрения,
при всем своем различии, один п тот же: это—нравственная слепота,
препятствующей! видеть сущность предмета. Староверы, как люди
всегда дряхлые, если пе годами, то душою, управляются привычкою,
которая заменяет им размышление и избавляет их от всякой умствен-
ной работы. Привыкнув с молодости слышать, что такой-то писа-
тель велик, они не заботятся узнать, почему он велик п точн^ ли
он велик, п готовы считать безбожником всякого, кто осмелился бы
усомниться в величии этого писателя, Таким-то образом, до появле-
ния Пушкина у наших словес,пиков слыли за велпкпх писателей
Кантемир, Ломоносов, Сумароков, Державши Петров, Херасков, Бог-
данович,— п в пх глазах Державин по тому же самому был велик,
почему и Сумароков с Херасковым, то-ость по неоспоримому праву
давности, а совсем не потому, чтоб они умели чувствовать п пости-
гать красоты его поэзии У кого есть эстетический вкус п кто спо-
собен находить красоты в Державине, тот уже не может восхищать-
ся Сумароковым. Херасковым или Петровым — а словесники, о ко-
торых мы говорим, равно благоговели перед Сумароковым и Хера-
, сковым, как и перед Державиным; Ломоносова же считали одни
наравне с Державиным, другие ставили выше Державина, а третьи
оставались в недоумении, кому пз них отдать пальму первенства.
Ясный знак, что всеми этими мнениями управляла привычка, одна
привычка, и больше ничего... Каково же было дожить этим старым
детям привычки до такого страшного поругания, когда общий голос
публики нарек знаменитым поэтом какого-то Александра Пуш-
кина, который, по метрическим книгам, жил па свете не более двад-
цати одного года! К вящшему соблазну, речеяный Пушкин осме-
лился писать так, как до пего пикто пе ппсал на Руси, возымел не-
слыханную дерзость пли паче отъявленное буйство — иттп своим
собственным путем, не вняв себе за образец ни одного пз законода-
телей парнасских, великих поэтов, иностранных и российских, ка-
ковы Гомер, Пиндар, Виргилий, Гораций, Овидий, Тасс, Мильтон,
Корнель, Расин, Буало, Ломоносов, Сумароков, Державин, Петров,
Херасков, Дмитриев и проч. Л известно и ведомо было в те вре-
мена каждому, даже и пе учившемуся в семинарии, что талант без
подражания гепия. утвержденным давпостию, гибнет втуне жерт-
вою собственного своевольства. Сам Жуковский, хотя он и крепко
насолил словесникам своими балладами п своим романтизмом, сам
Жуковский держался Шиллера; а Батюшков именно потому и был
отличным поэтом, что подражал Парни и Мпльвуа,. которые, име-
ете взятые. не годились ему пн парнасскш камердинеры.. Ло всем
этим резонам, долой Пушкина! Пли он, пли мы, а вместе с ним
нам тесно па земле!.. И это продолжалось не менее десяти лет сряду.
Одна кож Пушкин устоял,—и теперь разве только какие-нибудь ли-
тературные аномалии, которых одно имя возбуждает смех, вопиют
еще нередко против законности прав Пушкина на титло великого
поэта; по опп противопоставляют ему уже пе Сумарокова с Хера-
сковым, а своих собственных, нарочно для этого случая испечен-
ных гениев, которые

' . . пемпожечко дерут,
Зато уж в рот хмельного пе берут,
II все с прекрасным поведеньем 90в).

Так всегда время побеждает предрассудки людей, и ка пх раз-
валшт&х вос-цтановляет победоносное знамя истины; но тем не мепее
для будущего времени всегда остается та же работа. В продолжение
почти пятнадцати лет все привыкли к имени Пушкина и к его
славе, а потому -все и поверили наконец, что Пушкин—великий
поэт. Но от этого дело пе исправилось для будущих поэтов, л пх
всегда будут принимать пе с одними кликами восторга, по п с свист-
ками и с каменьями, до тех пор, пока не привыкнут к пх именам
и их славе. Разве теперь не то же самое сбывается па наших гла-
зах с Гоголем и Лермонтовым, что было с Пушкиным? Есть люди,
которые, по какому-то внутреннему бессознательному побуждению,
с жадностию питают каждое повое произведение Гого.ы-п чуть не
наизусть знают все прежние его сочинения, а между тем приходят
в непритворное негодование, если при нлх Гоголя называют великим
поэтом . Подождите, еще несколько—привыкнут, и тогда—торе
человеку, который сделает хотя бы дельное замечание не в пользу-
Гоголя... Такова уж натура этих людей! Опп кланяются только
победителю и признают власть только того, кото боятся...

Но не лучше староверов п верхогляды, которые рукоплещут
только торжеству настоящей минуты и не хотят знагь о заслуге,
которую сами же прославляли за несколько дней перед тем. Для них
хорошо только новое, и в литературе они видят только моду. Но-
вый водевиль, пустой в ничтожный, как все водевили, для них важ-
нее и «Бориса Годунова^ Пушкина, и «Горя от ума» Грибоедова,
и «Ревизора» Гоголя. Они совсем не то, что люди движения, кото-
рые в своей крайности, восторгаясь новым литературным явлением,
отрицают всякую заслугу со стороны прежних писателей. Нет, вер-
хогляды совсем не фанатики: пин не отрицают важности старых
писателей и старых сочинений, а просто не хотят их знагь; старо
же для них все, чгб появилось хотя за день до какой-нибудь пош-
лости, занявшей их сегодня. Каждый пз ник знает по именам всех
замечательных русских поэтов, по ни одни нз них пе читал ни Ло-
моносова, ни Державина, ни Карамзина, ни Дмитриева, ни Озерова.
Опп читают только современное, новое, хотя бы оно состояло из су-
щих пустяков

Мы не говорим здесь о тех приверженцах старины, которые от-
стаивают старое против нового но привязанности к школе, к прин-
ципам, в которых воспитались. В людях этого разряда много смеш-
ного и жалкою, по много к достойного побви и уважения Это
не дети привычки, о которых мы говорили выше; это—дети известной
доктрины, известного учения, известной мысли. Равным образом и
противоположный нм поклонники нового, как новой мыслм; нового
созерцания, нового духа, заслуживают мюбовъ и уважение, несмотря
на их крайности и смешные, односторонние убеждения. Фанатизм
но есть истина, по без фанатизма нет стремления к истине. Фана-
тизм—болезнь; по ведь болезнь есть принадлежность только жи-
вою, а пе мертвого: камень пли труп пе зияют болезни...

Причиною энтузиазма, возбужденною «Русланом и Людмилою»,
было, конечно, и предчувствие нового мира творчества, который
открывал Пушкин всеми своими первыми произведениями; по еще
более ото было просто обольщение повиданною дотоле новинкою.
Как бы то ни было, но нельзя не понять и пе одобрить тако(ю
восторга: русская литература пе представляла ничего подобного
«Руслану и Людмиле». П этой поэме все было ново: и стих, и поэ-
зия, п шутка, и сказочный характер вместе с серьезными карти-
нами. Но бешеного негодования, возбужденного сказкою Пушкина,
нельзя было бы совсем попять, если; б мы пе знали о существовании
староверов, детей привычки. На что озлились они? На несколько
вольные картины в эротическом духе?—Но они давне ужо знакомы
были с ними через Державина и в особенности через Богданови-
ча... Притом же они никогда пе ставили этпх вольностей в вину,
например, Ариосту, Парни, несмотря па то, что вольности в «Рус-
лане и Людмиле»—сама скромность, само целомудрие в сравнении
с вольностями этпх писателей. Это были писатели старые: к их
славе давно уже все привыкли, а потому'им было позволено то.
о чем по позволялось и думать молодому поэту. Забавнее всего,
что «Душенька» Богдановича была признаваема староверами за про-
нзведение классическое, то-естъ такое, которое уже выдержало про-
бу времени и высокое достоинство которого уже не подвержено ни-
какому сомнению. Судя по этому, им-то бы и надобно было особенно
восхититься поэмою Пушкина, которая во всех отношениях была
неизмеримо выше «Душеньки» Богдановича. Стих Богдановича про-
заичен, вял, водян, язык обветшалый и, сверх того, донельзя иска-
жадны* так называвшимися тогда «пиитическими вольнисгямн»; по-
эзии почти ппско.тько; картппы бледны, сухи. Словом, несмотря на
всю незначительность «Руслана и Людмилы», как художественного
произведения, смешно было бы доказывать неизмеримое превосход-
ство этой поэмы перед «Душенькою». Сверх того, опа навеяна была
па Пушкина Арностом, и русского в пей. кроме имен, нет ничего;
романтизма, столь ненавистного тогдашним словесникам, в ней тоже
пет пи искорки; романтизм даже осмеян в ней, и очень мило и
остроумно, в забавной выходке против «Двенадцати спящих дев».
Короче: поэма Пушкина; должна- была бы составить торжество псевдо-
классической партии того времени. Но пе тут-то было! При втором
издании «Руслана и Людмилы», вышедшем в 1828 году, припе-
чатано несколько ругательных статей на. эту поэму, папнеапных
в 1820 году; перечтите их—и вы не поверите глазам своим! Для
образчика таких критик, выписываем отрывок одной из них, напеча-
танной в (Вестнике Европы» 1820 года (т. >0X1, стр. 216—220) пр
случаю помещенного в Сыне Отечествам отрывка пз «Руслана и
Людмилы , еще до появления этой поэмы вполне:

«Теперь прошу обратить ваше шшчашю на новый, у жаспьш пред-
мет. который, как у Камоэнса Мыс бурь, выходит из педр морских
и покалывается посреди океана российской словесности Пожа-
луйста, напечатайте же мое письмо: быть может, люди, которые
грозят нашему терпению повым бедствием, опомнятся, рассмеются—
и остановят намерение сделаться изобретателями нового рода рус-
ских сочинений.

«Дело вот в чем: вам известно, что мы от предков получили
небольшое бедное наследство литературы, т.-е. сказки л песни
народные. Что об них сказать? Еста мы бережем старинные
монеты, даже самые безобразные, то пе- должны ли тщательно
хранить и остатки словесности наших предков? Бел всякого сомне-
ния! Мы любим воспоминать все относящееся к нашему мла-
денчеству к тому счастливому времени детства, когда какая-
нибудь песня нлп сказка служила нам невинною забавой и со-
ставляла всо богатство познали*. Видит» сами, сто я пе прочь
от собирания п изыскания русских сказок и песен; но когда
узим я, что наши словесники приняли старинные песни совсем
с другой стороны, громко закричали о величии, плавности, силе,
красотах, богатстве наших стадийных песен, начали переводить
их па немецкий язык, н наконец так влюбились в сказки
и песни, что в стихотворениях XIX века заблистали Ерус.ыны
и Бовы на новый манер, то я вам слуга покорный!

«Чего доброго ждать от повторения более жалких, нежели
смешных лепетаний?., чего ждатц. когда иашп поэты начинают
пародировать Кирхну Данилова?

.«Возможно ли просвещенному, пли хоть немного сведущему
человеку терпеть, когда ему предлагают новую поэму, писанную
в подражание Еру-чану Лазаревичу? Извольте же заглянуть в 15
п 16 Л*№ Сына Отечества. Там пепввестиыИ пинг на образчик
выставляет нам отрывок из поэмы своей Людмила и Руслан
(не Еруслап ли?). Не зиаю, что будет содержать целая поэма,
но образчик хоть кого выведет из терпения Пиит оживляет
мужичка сам с ноеотв, а борода с лт.оекь, придает еще ему беско-
нечные усы («С. Отеч.», стр. 121), показывает вам ведьму,
шапочку-иевпдпмку и проч. Ио вот что всего драгоценнее: Руслан
наезжает в поле па ивбитую рать, ииднт богатырскую голову, под
которой лежит меч-кладенец; голова с ним разглагольствует, сра-
жается... Живо иомшо как все ото, бывало, я слушал от няньки
моей; теперь на старости сподобился вновь то ж« услышать
от поэтов нынешнего времени . Для большей точности или чтобы
лучше выразить всю прелесть старинного нашего песпословия,
поэт и в выражениях уподобился Ерусланову рассказчику, на-
пример.

шутите вы со мною -
Всех удавлю вас бородою!..
Каково?

Объехал голову кругом
II стал пред носом молчаливо,
Щекотит ноздри копнем

Картина, достойная Кирши Данилова! Далее чихнула голова,
за вею и эхо чихает... Вот что говорят рьшаръ:

Я еду, еду. не свищу,
А как наеду, не спущу...

Потом рыцарь ударяет голову в щеку тяжелой рукавицей ...
Но увольте меня от подробного описания, п позвольте спросить:
если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втерся
'предполагаю невозможное, возможным) гость с бородою, в армяке,
в лаптях, и закричал бы зычным голосом: здорово, ребята! Не-
ужели бы стали таким проказником любоваться! Бога ради,
позвольте мпв, старику, сказать публике, посредством вашего
журнала, чтобы она каждый раз жмурила глаза при появлении
подобных странностей. Зачем допускать, чтобы плоские шутки
старины снова появлялись между памп? Шутка грубая, иеодоб-
ряемая вкусом просвещенным, отвратительна, а нимало нс смешна
и не забавна. О!х!.».

Житель Бутырской слободы оот).

Итак, ясно, что бутырского критика оскорбил прежде всего ска-
зочный характер поэмы неизчестного пииты, т.-е. Пушкина. Но
какой же, если не сказочный, характер Ариосгова «Ог1апг1о 1и-
позо»? Правда, рыцарский сказочный мир заключает в себе несрав-
ненно больше поэзпи и занимательности; чем бедный мир русских
сказок; но что касается до сказочных нелепостей,' столь оскорбив-
ших вкус бутырского критика,—их довольно в поэме Ариоста, и
они, право, стоят мужика сам а ноготь, а борода а локотьа
илп головы богатыря. Но то, видите ли, Ариост, писатель класси-
ческий, которого слава уже утверждена была слишком двумя сто-
летиями: стало быть, к нему и к его.славе уже привыкли... Кольцо
же было Пушкину сочинить новую поэму, которой не было еще и
года от роду, как ее уж в пух разругали. . Притом же Ариоста сам
Вольтер объявил величайшим из новейших полное: стало быть
после такого авторитета, как авторитет Вольтера, смело можно
было хвалить Ариоста, не боясь попасться впросак. Ведь литера-
турные авторитеты, подобно Корану, на то и существуют, чтоб
люди могли быть умны без ума, сведущи без учения, знающи без
труда и размышления и безошибочно правы без помощи здравого
смысла. Вот другое дело, если б кто пз признанных авторитетов,
например, Ломоносов пли Поповский могли объявить свое мнение
в пользу «Руслана и Людмилы», тогда все еднподу шпо признали бы
эту сказку гениальным произведением! й0») Хорошая порука — важ-
ное дело, и чужой ум—всегда спасение для тех, у кого гет своего...
Что бутырский критик пашел пошлыми не только выражения: уда-
вить бородою, стать перед носом, щекотать ноздри копием и
еду, не свищу, а наеду, не спущу,- но и умирающий луч солн-
ца— это опять происходило от привычки к облизанным прозаиче-
ским общим местам предшествовавшей Пушкину поэзии, п от непри-
вычки к благородной простоте и близости к натуре м9). Все при-
вычка! Один бутырский критик до того ожесточился против «Руслана
и Людмилы», что рифмы языком и ло/гггем назвал музюиини-
ми э10)... Видите ли: строго придирались даже к версификации Пуш-
кина, они, эти безусловные поклонники всех русских поэтов до
Пушкина, которые изо всех сад и со всевозможным усердием уродо-
вали русский язык незаконными усечениями, насилием грамматики и
разными «пиитическими вольностями». Каков бы пи был бтих в «Рус-
лане п Людмиле», но, в Сравнении со стихом «Душеньки ^«Богдановича,
сказок Дмитриева, «Страпствователя и домоседа» Батюшкова и даже
«Двенадцати спящих дев» Жуковского, он—само изящество, сама
поэзпя. Оскорбленная привычка этого по замечала, а если замечала,
'го для того только, чтоб, по излишней привязчивости, ставить мо-
лодому поэту в непростительную вину то, что считала чуть пе до-
стоинством в старых. Как человек с огромным талантом, эту при-
вязчивость возбудпл к себе п Грибоедов. При «Вестнике Европы?,
один бутырский критик состоял в должности явного зоила всех но-
вых ярких талантов; поэтому «Горе*.от ума» возбудило всю желчь
его 911). Так, между прочим, было сказано ио поводу отрывка пз
«Горя от ума», помещенного в альманахе «Талия;.: «Смеем памеяться,
нто все. читавшие отрывок, позволят нам, от лица, всех, просить
г. Грибоедова издать всю комедию». Бутырский критик «Вестника
Европы», указав на эти слова, восклицает: «Напротив, лучше по-
просить автора по издавать ее, пока но переменит главного характера
и по исправит слога» («Вести. Евр.» 1825, № 6, стр. 115). Мы ука/-
зываем на все эти дпковипкп, разумеется, пе для того, чтоб дока-
зать их чудовищную нелепость: игра по стоила бы свеч, да! и смешно
было бы снова позыва ть к суду людей, и без того уже давно про-
игравших тяжбу во всех инстанциях здравого смысла и вкуса. Нет,
мы хотели только охарактеризировать время и правы, которые за-
стал Пушкин па Руси при своем появлении па поэтическое поприще,
а вместе с тем п показать, какую роль чудовище-привычка ггграст
там, где бы должны были играть роль только ум и вкус. Оставим
же в стороне эти допотопные ископаемые древности, заключающие-
ся в затверделых пластах «Вестиика Европы», и обратимся к «Рус-
лану и Людмиле».

Бутырские критики, как мы видели, особенно оскорбились в «Рус-
лане и Людмиле» гем, что показалось им в этой поэме колоритом
местности и современности в отношении к ее содержанию. Но имен-
но этого-то совсем и пет в сказке Пушкина: она столько же рус-
ская, сколько и немецкая или китайская. Кирша Данилов пе виноват
в ней ни душою, ни телом, ибо в самой худшей из собранных 'им
русских песен больше русского духа, чем во всей поэме Пушкина,
хотя он, в своем поэтическом прологе к пей, и сказал: Там русский
дух, там Русью пахнет». Вероятно, Пушкин пе знал сборника Кир-
ши Данилова в то время, когда писал «Руслана и Людмилу»: иначе
он не мо1 бы не увлечься духом народно-русской поэзии, и тогда
его поэма имела бы, по крайней мере, достоинство сказки в русско-
народном духе и притом написанной прекрасными стихами 91>). По
в ней русского—одни только имена, да. и то не нее. И: этого рус-
ензма пет так же и в содержании, как и в выражении поемы Пуш-
кина. Очевидно, что она—плод чужого нлжяння, и скорей пародия
на Арности, чем подражание ему, потому что наделать ненецких
рыцарей из русских богатырей и витязей — значит исказить равно
и немецкую и русскую действительность 818). Пам так мало оста-
лось памятников от до-псторпческпх времен Руси, что Вла&имир-
криеное солнышко столько же для пас миф, сколько Владимир, про-
светитель Руси, историческое лицо; а сказки Кирши Данилова, в ко-
торых является действующим лицом языческий Владимир, явно сло-
жены в позднейшие времена. 11 потому Пушкин ог придания толь-
ко и воспользовался, что словом «солнце», приложенным к имеия
Владимира. Пожива небогатая! Во всем остальном его Владимир-
солнце--пародия ла какого-нибудь Карла Великого. Таковы же и
Руслан, и Рогдай, и Фарлаф: действительность их, историческая
и поэтическая, такой же точно пробы, как и действительность
Финна, Наины, богатырской головы и Черномора. Пушкин с осо-
бенною радостью ухватился было за так называемого «вещего
Баяна», поняв слово «баяна как нарицательное и равиозпайнтель-
ное словам: скальд, бард, менестрель, трубадур, миннезингер.
В этом он разделял заблуждение всех иаппгх словесников, которые,
пашед в «Слове о иълку Игореве» вещего баяна, соловья старого
времени, который, «аще кому хотяше песнь творнти, то растека-
шется мыслим ио древу, серым вълком по земли, шизым орлом под
облакы»,—заключили из этого, что Гомеры древней Руси называ-
лись баяна ян. Что в дренней Руси были своп песельники, сказоч-
ники, балагуры и прибауточники, так же, как и теперь в простом
народе- бывают подобные,—в этом нет сомнения; по, по смыслу
текста «Слова», ясно видно, что имя Баяна есть собственное, а
отнюдь не нарицательное. Да и Баян «Слова» гак пеопределен и
загадочен, что на нем нельзя построить даже и остроумных дога-
док, на которые так гцедры досужие аптпкваршг, а тем менее можно
заключить из него что-нибудь достоверное. П потому весь баян
Лушкина—пи более, нй менее, как реторнчвекая фраза. О прологе
к «Руслану и Людмиле» действительно можно сказать: «Тут русский
дух, тут Русью пахнет»; но этот пролог явился только при втором
издании поэмы, то-есть через восемь лет после первого ее издания,
стало-быть, тогда, как Пушите уже настоящим образом внпк в дух
народной русской поэзии. Первые семнадцать стихов, которыми
еачинаетея «Руслан и Людмила», от стиха: «Дела давно минувших
диен», до стиха: «И низко кланялись гостям», действительно пахнут
Русью; но ими начинается и ими же н окапчпваетоя русским дух
всей этой поэмы; больше в ней его слыхом нс слыхать, видом
не видать. Мы даже подозреваем, что не были ль эти семнадцать
Счастливых стихов поводом к нрисочинен ию к, ним всей поэмы.
Как бы то иц было, только поэма эта—шалость сильного, еще незре-
лого таланта, который, кипя жаждою деятельности, схватился без
разбора за первый предмет, мысль о котором как-то промелькнула
перед ним в веселый час 911)- Весь тон поэмы- шуточный Поэт
по принимает никакого участия н созданных его фантазией) лицах.
Он просто чертил арабески и потешался их забавною страпностшо.
Оттого, как сам Пушкин справедливо замечал впоследствии, она
холодна *). В самом деле, в ней много грации, игривости, остро-

♦) Соч. А. Пушкина, т. XI, стр. 226.—Я<ии*ско«о,
умия; есть живость, движение н еще больше блеска, но очоиь мало
жара. В эпизоде о Финне проглядывает чувство; оно вспыхивает па
минуту в воззвании Руслана- к усеянному костьми полю, по это воз-
звание оканчивается несколько реторпчсски. Все остальное холодно.

Вообще, «Руслан и Людмила-» для два-дпатых годов имела то же
самое Значение, какое «Душенька» Богдановича для семидесятых
годов. Разумеется, велик перевес па стороне поэмы Пушкина, и
в отношении к превосходству времени и к превосходству таланта-.
Но паше время далеко впереди обеих этпх эпох русской литерату-
ры.—и потому, если «Душеньку» теперь нет никакой возможности
прочесть от начала до конца, по доброй воле, а по по нужде, ко-
торая может заставить прочесть и «Телсмахнду», то «Руслана и
Людмилу» можно только перелистывать от нечего делать, по уже
нельзя читать, как что-нибудь дельное. Ее литературно-историче-
ское значение гораздо важнее значения художественного. По сво-
ему содержанию и отделке, она принадлежит к числу переходных
пьес Пушкина, которых характер составляет подновленный плас
сицивм: в них Пушкин является улучшенным, усовершенствован-
ным Батюшковым. В «Руслане п Людмила», как мы уже сказали
выше, пет ни признака романтизма; даже ощутителен недостаток
поэзии, несмотря на все изящество выражения и всю прелесть сти-
ха, неслыханные до того времени. Скажем больше: даже со стороны
формы, как ни много опа выше обштш&тьгх форм прежней поэзпп,—
есть звенья, соединяющие «Руслана и Людмилу» с прежнею шко-
лою поэзпп: мы разумеем здесь употребление слов: брада, глава и
произвольное употребление усеченных прилагательных, которых
в поэме Пушкина найдется больше десятка. Словом, если б пе недо-
статок еамомыслтгтельвооти и не избыток привычки, так называемые
классики того времени должны были бы торжествовать, как свою
победу над так-пазывавишмися тогда романтиками, появление «Рус-
лана и Людмилы»,—па Пушкине сосредоточить все надежды своей
партии, а истинного представите.!я романтизма, следовательно, са-
мого опасного их врага, видеть в Жуковском. В самом деле, неко-
торые из ппх были как-будто близки к этому взгляду. В «Вестнике
Европы» 1824 г. одни классик рассердился за то, что г. Вер-
стовс-кий, положивший на музыку «Черную шаль» Пушкина, назвал
ен кантатою. «Почему (говорит бутырский классик) г. Вер-
стовский возвел простую песню на степень кантаты? Такого ли
содержания бывают кантаты собственно так называемые? Такими лгг
видим их у Драйдена, у Жан-Батиста Руссо ,и у других поэтов
знаменитых? {Хороши знаменитости— Драйден и Жан- Ба-
тист Руссо!) Истощив средства своп на страсти, бунтующие
в душе безвестного человека, чтб употребит он, когда нужно будет
сплою музыки возвысить значительность слов в тех кантатах, гдо
исторические илп мифологические, во многих отношениях паи из-
вестные и для всех просвещенных люден занимательные лица стра-
дают пли торжествуют?—В песне г-на Пушкина представляется нам
какой-то молдаванин, убпвпшн какую-то любимую им красавицу,
которую соблазнил какой-то армянин. Достойно ли эго того, чтоб
искусный композитор изыскивал средства потрясать сердца слуша-
телей, чтоб для песни тратил сокровища музыки? Не значит ли это
воздвигнуть огромный пьедестал для маленькой красивой куклы,
хотя бы она была сделана на Севрской фабрике? Угадываю причины,
побудившие г. Верстовского к сему подвигу, и знаю наперед один
из ответов: «Г. А. Пушкпн принадлежит к числу первоклассных по-
этов наших». Что касается до стихотворства, я сам отдаю ему .со-
вершенную справедливость; стихи его отменно гладки, плавны, чи-
сты; пе знаю, кого из наших сравнить с ним в искусстве стопо-
сложения; скажу более: г. Пушкин не охотник щеголять эпи-
тетами, не, бросается ни в сантилвнтальность, ни в таин-
ственность, ни- в наоутость, ни в пустословие; он жив и
стремителен в рассказе; употребляет слова в надлежащем
их смысле; наблюдает умную соразмерность в разделении мыс-
лей: все это составляет внешнюю (?) красоту ею стихотворений.
Где же однако те качества, которые, по словам Горация, составляют
поэта? где гпепз (1тшог? где о* главна зопаТпгпт?» (№ 1, стр. 70
и 71). Замечаете ли, что наш бутырский критик видел кое-что
в Пушкине, и если не увидел всего, ему помешала привычка. Пуш-
кин не любил щеголять эпитетами, пе бросался ни в сантнменталь-
ность, ни в таинственность, ни в надутость, ни п пустословие; оп
жив и стремителен в рассказе, употребляет слова в надлежащем
их смысле, наблюдает умную соразмерность в разделении мыслей'
все это действительно составляло неотъемлемые качества пушкин-
ской поэзии, п качества великие; по—видите ли—по мнению бутыр-
скою классика, это ио больше, как внешняя (!) красота стихотво-
рений Пушкина-, потому что где же в них тепв Згпшог (божествен-
ное безумие, исступление, восторг), где оз тадпа вопаШгит? Л
что такое разумели под этим наши псевдо-класспческпе критики?
Вот чтб:

... Кто завесу мне вечности расторг?

Я вижу молний блеск! Я слышу е горня света
И то, н то!..

Прочтите всю превосходную сатиру Дмитриева «Чужой Толк»—
и вы еще лучше поймете, чтб наши классики разумели иод шеиз
гПуйног. Хотя ,мно|по из первых произведен пн Пушкина; (как, панр.»
Черная шаль Наполеон, Андрей Шенье) пе чужды декла-
мации п реторпческом напряженности, ио для наших классиков
этого было мало; оип пе могли увидеть в Лушкине шепз сПушгог,—
так привыкли они к напыщенной шумихе одопеппй своего времени!
Посмотрите, из чего хлопотали бедпяжкп: из падвапнй, из слов.-
ода, кантата, песня и т. п. Мы сами слышали однажды, как гла-
ва классических критиков, почтенный, умный и даровитый Мерзля-
ков, сказал с кафедры: «Пушкин,пишет хорошо, но, бога ради, не
ызывайто его сочпнеой нормами!». Под словом ноэла классики
привыкли видеть что-то чрезвычайно важное. С кантатами пх позна-
комили Драйден и Жан-Батист Руссо: стало быть, то ужо че кан-
тата, что ле было рабской копией с какой-нибудь кантаты этих двух
риторов-стихотворцев. И каким образом страсти безвестного чело-
века могли быть предметом такого высокого рода поэзии, как кан-
тата?—с них было бы за глаза довольно и нежной песеики, в роде:
Станет сизый голубочек: ведь в залы входят только господа, а
слуги остаются в передней! В то время высокий и священный сан
человека но признавался ни за что, и человек считался ниже по
только титулярного советника, по и простого канцеляриста. Как
же можно было видеть равнодушно, что талантливый композитор
тратит сокровища музыки па. чувство какого-то армянина.

А, между тем, бутырские классикп были блпзкц и к тому, чтобы
увидеть в Жуковском истинного своего врага, как. это можно заме-
тить из следующих строк:

«Будучи одним из почитателей (по пе слепых и раболепных)
таланта нашего отличного стихотворца, В А. Жуковского, л
так же, как и прочие мои соотечественники, восхищался мно-
гими прекрасными его произведет! ям и Так, м. г. я., и я. хотя
пе имею чести бып. орлиной, породы, смея прямо смотреть на
голице, любовался блеском его и согревался живительною его
теплотою до тех пор, пока западные, чужеземные «му-и**м п мрака
но обложили его и не заслонили свет его от слабых плз моих,
слабых потому, что пе могут видеть света сквозь мрак, и туман.
Говоря языком общепонятным, я с восхищением читал и пере-
читывал «Певца во ставе русских воинов», перевод Греевой элегия,
.Людмилу», «Светлану», «Эолову арфу», многие место из «.Двена-
дцати спящих дев» и разные другие стихотворения г-на Жуковско-
го. Но с некоторого времени, когда имя ого стало появляться под
стихотворениями, п которых все немецкое, кроме букв и слов,—
восторг и удивление во мне уступили место сожалению о том,
что стихотворец с такими превосходными дарованиями оставил
красоты и приличия языка; оставил те средства, которыми он
усыновил русским Людмилу, Ахилла и столько других произ-
ведений словесности чужестранной... оставил, н для чего же?—
чтобы ввести в наш язык обороты, блестки ума и беспонятную
выспренность нынешних немцев стихогьорцев-мпстпков! Если пер-
вые баллады Жуковского породи.ш толпу подражателей, которые
только жалким образом его передразнивали, не умея подражать
красотам, рассыпанным щедрою рукою в прежних его произве-
дениях, — то мудрено ли, что теперь люди с превосходными
дарованиями, или вовсе и бел дарований, с жадностщо подра-
жают в нем тому, что находят по своим силам?. Истинный
талант должен принадлежать своему отечеству; человек, ода-
ренный таковым талантом, если избирает поприщем своим сло-
весность, должен возвысить славу природного языка своею, рас-
крыть его сокровища и обогатить оборотами и выражениями ему
свойственными; гений имеет даже право вводить новые, по не
иноплеменные, и никогда не выпускать пз виду свойства и при-
личия языка отечественного» («В. Я:.,' 1821, и». СХУЛ,
сну.. 19— 21.) .

По и тут, ясно, привычка помешала увидеть дело так, как оно
было: бутырский классик пе видал романтизма в самых ультра-ро-
мантических пьесах Жуковского, каковы: Людмила, Светлана,
Эолова Арфа, Двенадцать Спящих Дев, но увидел его п поздней-
ших, лучших и по содержанию, п по форме, произведениях Жу-
ковского. Подлинно, в младенческое время литературы и старцы
поневоле бывают детьми...

Восторги, возбужденные «Русланом и Людмилою», равно как п
необыкновенный успех этой поэмы, несмотря на всю детскость ее
достоинств и недостатков, гораздо естественнее и понятнее, чем
яростные нападки ва нее бутырских классиков. Не говоря уже о том,
что всякая удачная новость ослепляет глаза, в «Руслане н Люд-
миле» русская поэзия действительно сделала огромный шаг вперед,
особенно сю стороны технической. Все воехпща шсь ее прекрасным
языком, стихами, всегда легкими и звучными, а иногда и пстипно-
поэтическпмп, грациозною шуткою, рассказом плавным, увлека-
тельным, живым и быстрым, всею этою игривою затейлпвостшо, ша-
ловлпвостшо и прнчудяивостшо арабесков в характерах и событиях,
и никому не приходило в голову требовать от этой поэмы народно-
сти, к которой обязывалось ее заглавие и само? содержа пне, есте-
ственности, поэтической мысли, вполне художественной отделки.
Образца для нее пе было па русском языке, а если и были прежде
попытки в этом роде, то такие ничтожные, что сравнение -с ними
не могло бы сбавить цепы с «Руслана н Людмилы» 5 кого пз преж-
них поэтов можно было найти стихи, подобные- папр , этим

И вот невесту молодую
Ведут па брачную постель;
Огни погасли... п ночную
Или:

Пли:

Лампаду зажигает Ладь.

Свершились милые надежды,
Любви готовятся дары;

Падут ревнивые одежды
На цареградские копры ..
Вы слышите ль влюбленный шопот
II поцелуев сладкий звук,
II прерывающийся ропот
Последней робости?...

И слышно было, что Рогдая
Тех вод русалка молодая
На хладны перси привяла,
II, жадпо витязя лобзая.
На дпо со смехом увлекла;

I) долго после, н >чью темной, •
Вродя близ тихих берегов,
Богатыря призрак огромный
Пугал пустынных рыбаков.

11о прежде юношу ведут
К великолепной русской бане.

Уж волны дымные текут
В ее серебряные чаны,
И брызжут хладные фонтаны;
Разостлан роскошью ковер;
На нем усталый хаи ложится;
Прозрачный пар над ним к.губптся;
Потупи пеги полный взор,
Прелестные, полунагие,
В заботе ножной п немой,
Вкруг хана девы молодые
Теснятся резвою толпой.

Над рыцарем иная машет
Ветвями молодых берез,
П жар от них душистый пашет;
Другая соком вешних роз
Усталы члены прохлаждает.

В в ароматах потопляет
Темпокудрявые власы.
Восторгом витязь упоенной
Уже забыл Людмилы идейной
Недавно милые красы;

Точится сладостным желаньем;
Бродящий взор его блестит,
И, полный страстным ожидажьем.
Он тает сердцем, он горит

Конечно, теперь смешно заблуждение людей того времени, ко-
торые в «Руслане и Людмиле?) думали видеть поэтическое воссозда-
ние народно-русского сказочного мира; но в двадцатых, годах, пра-
во, немудрено было, в первый раз читая такие стихи, до того увлечь-
ся пмн, чтоб в описании какой-то небывалой, фантастической бани
увидеть великолепную русскую баню. Кому неизвестно великолепие
ваших бань, где в таком употреблении сок весенних роз, а ветви
молодых берез прозаически называются вениками?

Эпилог к «Руслану п Людмиле» исполнен элегической поэзии:
по, как п пролог к этой же поэме, он, если не ошибаемся, был на-
писан после нее; при вей же явился только во втором ее издании,
в 1828 году 915).

Потому лп, что изумительные успехи Пушкина п быстрый ход
его распространяющейся славы слишком озадачили бутырских крп-
тиков и классиков, или потому, что они уже сами начали привы-
кать к поэзии Пушкина,—только против «Кавказского Пленника»
уже почти совсем не было воплей, а, напротив, ему раздавались
везде только хвалебные гимны. Даже в «Вестнике Европы» 1823 года
была помещена похвальная критика этой поэме (вышедшей в 1522 го-
ду). Эта критика особенно замечательна п в свое время весьма про-
славилась тем, что ее сочинитель, .прп всем своем старании и усер-
дии, никак не мог догадаться, что. сделалось с Черкешенкой и что
означают эти прекрасные поэтические стихи:

Вдруг волны глухо зашумели,
И слышен отдаленный стон...
На дикий брег выходит оп,
Глядит назад... брега яснели
И опентны-- белели;

Нп нет Черкешенки младой

На у брегов, ни под горой...

Вее мертво... на брегах уснувших
Лише ветра слышен легкий звук,
П при луне в водах плеснувших
Струистый исчезает круг... 01е).

Такова была тогда привычка к прозаичности прежней поэзии,
что слишком поэтический и потому ужо самому слишком ясный обо-
рот назывался темным п неопределенным Да, Пушкину предстоял
подвиг—воспитать п развить в русском общество чувство изящного,
способность понимать художество,—и оп вполне совершил этот ве-
ликий сдвиг!..

«Кавказский пленник»: был принят публикою еще с большим вос-
торгом, чем «Руслан и Людмила», и, нгдо сказать, эта маленькая
поэма вполне достойна была того приема, которым ее встретили
В пей Л у шкот явплся вполне самим собою и вместе с тем .потна
представителем своей эпохи: Кавказский Пленник» насквозь про-
никнут ее пафосом. Впрочем, пафос этой поэмы—двойственный: поэт
был явно увлечен двумя предметам#—поэтическою жпзпгао дпкнх и
вол! вых горцев, и потом—элегическим идеалом души, разочарован-
ной жизншо. Изображение того и другого слилось у него в одну рос-
кошно-поэтическую картину. Грандиозный образ Кавказа с его воин-
ственными жителями в первый раз был воспроизведен русскою по-
эзпего,—и только в поэме Пушкина в первый раз русское общество
познакомилось с Кавказом, давно уже знакомым России по оружию.
Мы говорим—а первый раз: ибо каких-нибудь двух строф, доволь-
но прозаических, посвященных Державиным изображению Кавказа,
и отрывка из послания Жуковского к Воейкову, посвященного тоже
довольно прозаическому описанию (в стихах) Кавказа, слишком не-
достаточно для того, чтоб получить какое-нибудь, хотя сколько-
нибудь приблизительное попятие. об этой поэтической стороне. Мы
верим, что Пушкин с добрым намерением выписал в примечания!
в своей поэме стихи Державина, п Жуковского, и с полною пскреи-
ностшо, от чистого сердца, хвалит их; но тем не менее он ока-
зал им через это слишком плохую услугу: ибо после ого исполнен-
ных творческой жизни картин Кавказа никто не поверит, чтоб в тех
выписках шло дело о том же предмете... Мы пе будем выписывать
из поэмы Пушкина- картин Кавказа и горцев: кто не знает их наи-
зусть? Скажем только, что, несмотря на всю незрелость таланта,
которая так. часто проглядывает в «Кавказском пленнике», несмотря
на слишком юношеское одушевление зрелищем юр и жпзнпю их
обитателей,—многие картины Кавказа в этой поэме п теперь еще
не потеряли своей поэтической ценности. Принимаясь за «Кавказ-
ского Пленника» с гордым намерением слегка перелистовать его, вы
незаметно увлекаетесь им, перечитываете его до конца и говорите:
«все это юно, незрело, и одпакож так хорошо!». Какое же дей-
ствие должны были произвести па русскую публику этп живые, яр-
кие, великолепно-роскошные картины Кавказа при первом появлении
в свет поэмы! С тех пор, с легкой руки Пушкина, Кавказ сделался
для русских заветною праною не только широкой, раздольной волн,
по и неисчерпаемой поэзии, страною кипучей жизни и смелых меч-
таний! Муза Пушкина как бы освятила давно уже на деле существо-
вавшее родство России с этим краем, купленным драгоценною кро-
влю сынов ее ц подвигами ее героев. И Кавказ—эта колыбель поэ-
зии Пушкина—сделался потом п колыбелью поэзии Лермонтова...

Как истинным поэт, Пушкин не мог описаний Кавказа вместить
в свою поэму, как зпазод >ксталш: это было бы слишком дидакти-
чески, а следовательно, и прозаически, и потому он тесно связал
своп живые картины Кавказа с действием поэмы. Оп рисует пх не
от себя, но передает пх. как впечатления л наблюдения пленника—
героя поэмы, и оттого они дышат" особенною жпзншп, как-будто
сам читатель видит пх собственными глазами па самом месте. Кто
был на Кавказе, тот пе мог не удивляться верности картин Пушкина:
взгляните, хотя с возвышенностей, при которых стоит Пятигорск, на
отдаленную цепь юр,—и вы невольно повторите мысленно эти сти-
хи, о которых вам, может-быть, не случалось вспоминать целые годы:

Великолепные картавы!
Престолы вечные снегов,
Очам казались их вершины
Недвижной цепью облаков,
И в и кругу колосс двуглавый,
В венце блистая ледяном,
Эльбрус огромный, величавый,
Белел на небе голубом.

Описания дикой воли, разбойнического героизма п домашней
жизни горцев—дышат чертами ярко—верными. По черкешенка, осо-
бенно связывающая собою обе половины поэмы, есть лицо совершен-
но идеальное и только вне?имо,и образом верное действительности.
В изображении черкешенки особенно выказалась вся незрелость,
вся юность таланта Пушкина в то время Самое положение, в ко-
торое поставил поэт два главные лица своей позмы, черкешенку и
пленника,— это положение, наиболее пленившее публику, отзывается
мелодрамою и, может быть, по тому самому так сильно увлекло са-
мого молодого поэта. Но—такова сила истинного таланта!—при всей
театральности положения, па котором завязан узел поэмы, прп всей
его бесцветности, в отношении к действительности,—в речах чер-
кешенки и плоппика столько элегической истины чувства, столько
сердечности, столько страсти и страдания, что личем нельзя огра-
диться от их обаятельного увлечения, при самом ясном сознании
в то же нремя, что па всем этом лежит печать какой-то детскости.
С особенною сплою действует па душу читателя сцена освобождения
пленника черкешенкою, и эти стихи—

Пилу дрожащей взяв рукой,
К его погам она склонилась:
Визжит железо под пилой.
Слеза невольная скатилась—
П цепь распалась и гремит...

Чувство свободы борется в этой сцене с грустью по суДьбе чер-

кешенки: вы понимаете, что. исполненный

Полное собрание сочинений Белинского

ТЛ СЮОДЫ-

, о
пленник не мог пе предложить своей освободительнице того, в чем
прежде так основательно и благородно отказывал ей; по вы пони-
маете также, что это только порыв, и что черкешенка, наученная
страданием, пе могла увлечься этим порывом.- П, несмотря па всю
грусть вашу о погибшей красавице, мученическая смерть которой
нарпсована так поэтически, вы чувствуете, что грудь ваша дышит
свободнее по мере того, как пленнику, в тумане, начинают свер-
кать русские штыки, а до его слуха доходят оклики сторожевых
казаков...

Но чтб же такое этот пленник?—Это вторая половина двойствен-
ного содержания и двойственного пафоса поэмы; этому лицу поэма
обязана своим успехом пе меньше, если пе больше, чем ярким кар-
тинам Кавказа. Плешщк, это—герой того времени. Тогдашние кри-
тики справедливо находили в этом лице и неопределенность и про-
тиворечивость с самим собою, которые делали его как бы безлич-
ным, по они пе поняли, что через это-то именно характер пленника
п возбудил собою такой восторг в публике 91 т). Молодые люди осо-
бенно были восхищены им, потому что каждый виде.! в нем, более
пли менее, свое собственное отражение. Эта тоска юношей по своей
утраченной юности, это разочарование, которому не предшествовали
никакие очарования, эта апагпя души во время ее сильнейшей дея-
тельности, это кипепие крови при душевном холоде, это чувство пре-
сыщения, последовавшее не за роскошным пиром жизни, а смешившее
собою голод и жажду, эта жажда деятекшиости, нрояв шющаяся
в совершенном бездействии и апатической лепи, словом, эта старость
прежде юности, эта дряхлость прежде силы, все это— черты героев
нашего времени со времен Пушкина. Но не Пушкин родил пли вы-
выдумал пх: оп только первый указал на них, потому что они уже
начали показываться еще до него, а при нем ых было уже много.
Они — не случайное, по пеобходтюе, хотя п печальное явление.
Почва этих жалких пустоцветов пе поэзия Пушкина, пли чья бы
то ни было, по общество. Это оттого, что общество живет и разви-
вается как всякий индивидуум: у пего есть свои эпохи младенче-
ства, отрочества, юношества, возмужалости, а иногда—и старости.
Поэзия русская до Пушкина была отголоском, выражением младен-
чества русского общества. II потому это была поэзия до наивности
невинная: она гремела одами па иллюминации, писала нежные стишки
к милым и была совершенно счастлива этими идиллическими заня-
тиями. Действительностию ее была—мечта, и потому ее действитель-
ность была самая аркадская, в которой невинное блеяние барашков,
воркование голубков, поцалуп пастушков и пастушек и сладкие сле-
зы чувствительных душ прерывались только пе менее - невинными
возгласами: ною, или: о ты, священна добродетель! пт. п. Даже
романтизм того времени был так наивио-иевннеп, что искал эффектов
на кладбищах и* пересказывал с восторгом старые бабьн сказки о
мертвецах, оборотнях, ведьмах, колдуньях, о деве, за ропот на
судьбу заживо увезеивой мертвым женихом в могилу, и тому подоб-
ные невинные пустяки. В трагедии тогдашняя поэзия очень при-
стойно выплясывала чшшый менуэт, делая пз Донского какого-то
крикуна в римской тоге. В комедии опа преследовала именно те
пороки и недостатки общества, которых в обществе не было, п не
дотрогивалась иметшо до тр,х, которыми оно было потно,—так что
комедии Фонвизина являются, в этом отношении, какими-то исключе-
ниями из общего правила. В сатире тогдашняя поэзпя нападала ско-
рее па пороки древне-греческого и римского или старо-французско-
го общества, чем русского. Невинность была всесовершеняейшая, а
оттого, разумеется, эта поэзия была и нравственной в высшей сте-
пени. Общество пн^о, ело, зеселплось. По рассказам наших стари-
ков, тогда не по нынешнему умели веселиться, и перед неутомимыми
плясунами тогдашнего времени самые задорные, нынешние танцоры—
просто старики, которые похоронным маршем выступают там, где бы
надо было вывертывать ногами н выстукивать каблуками так, чтоб
пол трещал и окна дрожали а18). Быть безусловно счастливым, эта-
привилегия младенчества. Младенец пграет жпзипю—плещется в ее
светлой во.ше п бе.зог’штпо любуется брызгами, которые производят
его резвые, дваикецвд; он всем восхищается, все находит лучшим,
нежели оно есть на самом деле,--п если ему скоро надоедает одна
игрушка, то так же скоро пленяет его другая. Не таков уже воз-
раст отрочества—переход от детства к юношеству. Правда, п тут
человек все еще пграет в игрушки, по уж не те его игрушки; меняя
пх одну на другую, он уже сравнивает их с своим идеалом, и ему
грустно, когда он пе находит осуществления'твоего неопределенного
желания, в котором сам себе пе может дать отчета. Лишение игруш-
ки—для пего горе, ибо опо есть уже у грата надежды, потеря серд-
ца- С юношеством эта жизнь сердца п ума вспыхивает полным пла-
менем, и страсти вступают в борьбу с оомпепвем. Тут много радо-
стей, но столько же, если пе больше, и горя: ибо полное счасгпе
только в непосредственности бытия; отрочество есть начало пробу-
ждения, а юность полное пробуждение сознания, корень которого
всегда горек; сладкие же плбды его—для будущих поколений, как
богатое л выстраданное наследие от предков потомкам...

«Кавказский Пленник»,- Пушкина застал общество в периоде его
отрочества и почти па переходе из отрочества в юношество. Глав-
ное лицо его поэмы было полным выражением этого состояния об-
щества. II Пушкин был сам этим пленником, по только на ту пору,
пока шпал его. Осуществить и творческом произведении идеал, му-
чивший поэта-, как его собственный недуг.—для поэта значит навсе-
гда освободиться от пего. Это же лицо является и в следующих
поэмах Пушкина, ио уже ве таким, как в Кавказском Пленнике»:
следя за ним, вы беспрестанно застаете его в новом моменте раз-
вития, и видите, что оно движется, идет вперед, делается созна-
тельнее, а потому и интереснее для вас. Тем-то Пушкин, как ве-
личин поэт, и отличался от толпы своих подражателей, что, но
изменяя сущности своего направления, всегда крепко держась дей-
стшттольпостп, которой был органом, всегда говорил новое, между
тем как его подражатели и теперь еще .хриплыми голосами допе-
вают свои старые и всем надоевшие песни. В этом отношении «Кав-
казский Пленник» есть поэма историческая., Читая ев, вы чувствуете,
что опа могла быть написана только в известное время, и, под этим
условием опа всегда будет казаться прекрасною. Если б в паше
время даровитый поэт написал поэму в духе и топе «Кавказского
Пленника»,—опа была бы безусловно ничтожнейшим произведением,
хотя бы в художественном отношении и далеко превосходила Пуш-
кинского «Кавказского Пленника.», который, в сравнении с- нею, все
бы остался так же хорош, как л без псе.

Лучшая критика, какая когда-либо была написана па «Кавказ-
ского Пленника», принадлежит самому же Пушкину. В статье его
''Путешествие в Арзерум» находятся следующие слова, написанные
им через семь лет после издания «Кавказского Пленника : (Здесь на-
шел я пзмарапный список’ кавказского Пленника и, признаюсь,
перечел его с большим удовольствием. Все это слабо, молодо, не-
полно; ио многое угадано п выражено верно». Нс знаем, к какому
времени относится следующее суждение Пушкина о «Кавказском
Пленнике», но оно очень интересно, как факт, доказывающим, как
смело умел Пушкин смотреть па свои произведения: Кавказский
Пленник  -первый неудачный опыт характера, с которым я насилу
сладил; он был принят лучше всего, чтб я ни написал, благодаря
некоторым элегическим и описательным стихам. По зато И и А Р.
и я, мы вдоволь над ним посмеялись» а1в). (Т. XI, стр. 227). Слова:
характер, с которым я. насилу сладил, особенно-замечательны:
они показывают, что поэт снлИлся изобразить вне себя (объектнро-
вать) настоящее состояние своего духа, и потому самому пе мог
вполне этого сделать.

В художественном отношении «Кавказский Пленники принадле-
жит к числу тех произведений Пушкина, в которых он является еще
учеником, а пе мастером поэзии Стихи прекрасны, исполнены жпз-
ии, движения, много поэзии; но еще нет художества. Содержание
всегда бывает соответственно форме, и наоборот: недостатки одно-
го тесно связаны с недостатками другой, п наоборот. В отделке
стихов «Кавказского Пленника?? заметно еще, хотя и меньше, чем
в «Руслане и Людмиле», влияние старой школы. Случаются неточ-
ные выражения, как, например, в стихе: «Удары шашек из жесто-
кие, млн «Где обня I грозное страданье»; попадаются слова.: гла-
ва, младой, власы. Вступление несколько тяжеловато, как и
в «Бахчисарайском Фонтане»; по слабых стихов вообще, мало, а обо-
ротов прозаических почти совсем нет; поэзия выражения почти вез-
де необыкновенно-богата. Как факт для сравнения поэзии Пуш-
кина вообще с предшествовавшею ему поэзпею, укажем ла то, как
поэтически выражено в «Кавказском Пленнике» самое прозаическое
понятие, что черкешенка учила пленника языку ее родины:

С неясной речию сливает
Очей н знаков разговор;
Поет ему и песни гор.

И песни Грузин счастливой,
Н м.няти нетерпеливой
Передаст язык чужой.

Некоторые выражения исполнены мысли, и многие места отли-
чаются поразительною верностью действительности времени, кото-
рого иевпом п выразителем был поэт. Пример того и другого пред-
ставляют эти прекрасные стихи:

Люден и свет изведал он.
Узнал неверной жизни цену,
В сердцах друзей нашел измену,
В мечтах любви безумный сон.
Наскуча жертвой быть привычной
Давно презренной суеты,
II неприязни двуязычной,
II простодушной кл*вм»«,
Отступник света, друг природы,
Покинул он родной предел
И в край далекий полетел
С веселым призраком свободы.

В этик немногих стихах слишком - много сказано Это краткая
но резко - характеристическая картина пробудившегося сознания об-
щества в лице одного из его представителей. Проснулось созна-
ние—и все, что люди почитают хорошим по привычке, тяжело пало
па душу человека, п он в явной вражде с окружающею ого дей-
ствптельноегшо, в борьбе с самим собою; недовольный шлем, во
всем видя призраки, он летит вдаль за новым призраком, за новым
разочарованием... Сколько мысли в выражении: «быть жертвою про
огподушноГс клеветы»! . Ведь клевета нс всегда бывает действием
злобы: чаще' всего'она бывает плодом невинного желания рассеяться
занимательным разговором, а иногда- и плодом доброжелатель-
ства п участия столь же искреннего, сколько ц неловкого. И все
нто поэт умел выразить одним смелым эпитетом! Таких эпитетов у
Пушкина много, и только у него одного впервые начали являться
такие эпитеты!

Но мнению Пушкина, «Бахчисарайский Фонтан» слабее «Кавказ-
ского Пленника?*. С этим нельзя вполне согласиться В «Бахчиса-
райском Фонтане» (вышедшем в 1824 году) заметем значительный
шаг вперед со стороны формы: стих лучше, поэзия роскошнее, бла-
гоуханнее. В основе этой поэмы лежит мысль до того огромная, что
опа могла бы быть под силу только вполне развившемуся и возму-
жавшему таланту: очень естественно, что Пушкин но совладал
с нею, и, может быть, оттого-то и был к ней уже слшпком-строг.
В диком татарине, пресыщенном гаремною любовию, вдруг всиыхивас-т
более человеческое и высокое чувство к женщине, которая чужда
всего, что составляет прелесть владыки и чгб может пленять вкус
азиатского варвара. В Парии — все европейское, романтическое:
это — дева средних веков, существо кроткое, скромное, детски-бла-
гочестивое. И чувство, невольно внушенное ею Гирею, есть чувство
романтическое, рыцарское, которое перевернуло вверх дном татар-
скую натуру деспота-разбойника. Сам пе понимая, как, почему и
для чего, он уважает святыню этой беззащитной красоты, он—вар-
вар, для которого взаимность женщины никогда не была необхо-
димым условием истинного наслаждения,— он ведет себя в отношении
к ней почти так, как паладин средних веков:

Гирей несчастную щадит:
Ее унынье, слезы, стоны
Тревожат хана краткой сон,
И для нее смягчает он
Гарема строгие законы.

Угрюмый сторож ханских жен
Пи днем, ни ночью к ней не входит.
Рукой заботливой не он <
На ложе сна ее возводит,
По смеет устремиться к ней
Обидный взор его очей;

Она в купальне потаенной

Одна о невольницей своей;

Сам хап боится девы пленной

Печальный возмущать покой;
Гарема в дальнем отдаленье
Позволено ей жить одной
И, мнится, в том уединенье
Сокрылся некто неземной.

Большего от татарина нельзя и требовать Но Мария была уби-
та ревнивою Заремою, лет п Заремы:

............ .	. она
Гарема стражами немыми
В пучину вод опущена.
В ту ночь, как умерла княжна.
Свершилось и ее страданье.
(Какая б ни была айна, '•
Ужасно было наказанье!

Смертню Марии не кончились для хана муки нераздлл<‘апой
любви:

Дворец угрюмый опустел,
Его Гирей опять оставил,
С толпой татар в чужой предел *
Он алой набег опять направил;
Он снова в бурях боевых
Несется мрачный, кровожадный :
Но в сердце хана чувств иных
Таится пламень безотрадный.
Он часто в сечах роковых
Подъемлет сабля», п с размаха
Недвижим остается вдруг,
Глядит с безумием вокруг,
Бледнеет, будто полный страха,
И что-то шепчет, и порой
Горючп слезы льет рекой.

Видите лп: Мария взяла вею жизнь Гпрея; встреча с нею была
для пего минутою перерождения, и если он от нового, неведомого
ему чувства, вдохнутого ею, еще не сделался человеком, то уже
животное в нем умерло, и он перестал быть татарином сотте
Н Гаи!. Птак, мысль поэмы—перерождение (если не просветление^
дикой души через высокое чувство любви. Мысль великая п глу-
бокая! Но молодой поэт пе справился с нею, п характер его по-
эмы з се самых патетических местах является мелодраматиче-
ским. Хотя сам Пушкин находил, что «сцена Заремы с Мариею
имеет драматическое достоинство» (т. XI, стр. 227 п 22Я), тем не
менее ясно, что в этом драматизме проглядывает мелодраматизм.
В монологе Заремы есть эта аффектация, это театральное исступле-
ние страсти, в которые всегда впадают молодые платы и которые
всегда восхищают молодых людей. Если хотпте, эта сиена %Юна-
ружпла тогда сильные драматические элементы в таланте молодого
поэта, но пе более, как элементы, развития которых следовало
ожидать в будущем. Так в эффектной картине молодого художника
опытный взгляд знатока видит несомненный залог будущего вели-
кого живописца. несмотря па то, что картина сама по себе но
многого стоит; тале молодой даровитый трашчее-кий актер пе может
скрыть криком и резкостшо своих жестов избытка огпя и страсти,
которые кипят в его душе, по для выражения которых он пе вы-
работал еще простой и естественной манеры. II потому мы гораздо
больше согласил с Пушкиным касательно его мнения пасчет стихов:
«Он часто в сечах роковых» и пр. Вот чго говорит он о них:
«А. Р. 9->0) хохотал изд следующими стихами» (ХВ мы выписали пх
выше). «Молодые писатели вообще не умеют изображать физиче-
ские движения страстей. Пх герои всегда оодрагаются, хохочут дико,
скрежещут зубами и проч. Все это смешно, как мелодрама» (т. XI,
стр. 228).

Несмотря на то, в поэме много частностей обаятельно прекрас-
ных. Портреты Заремы и Марии (особенно Марии) прелестны, хотя
в них и проглядывает наивность несколько юношеского одушевле-
ния. По лучшая сторона поэмы, это—описания, пли, лучше сказать,
живые картины мухаммеданского Крыма: они и теперь чрезвычайно
увлекательны. В них нет этого элемента высокости, который так
проглядывает в «Кавказском Пленнике» в картинах дикого и гран-
диозного Кавказа- Но они непобедимо очаровывают этою кроткою
и роскошною поэзиею, которыми запечатлена соблазнительно-пре-
красная природа Тавриды: краски нашего поэта всегда верны мест-
ности. Картина гарема, детские, шаловливые забавы ленивой и уны-
ло-однообразной жизни одалпск, татарская песня—все это и теперь
ещо так живо, так свежо, так обаятельно1 Что за роскошь поэзии,
напр., в этих стихах:

Настала ночь; покрылись тенью
Тавриды сладостной поля;,
Вдали под тихой лавров сенью
Я слышу пенье соловья;
За хором звезд лупа восходит.
Она с безоблачных небес
На долы, на холмы, на лес
Сиянье томное наводит.	«,

Покрыты белой пеленой.

Как тепл легкие мелькая,
По улицам Бахчисарая,
Из дома в дом, одна к другой,
Простых татар спешат супруги
Долить вечерние досуги!
Описание евнуха, прислушивающегося подозрительным слухом
к малейшему шороху, как-то чудпо сливается с картиною этой
фаптастическп-прекрасной природы, и музыкальность стихов, сла-
дострастие созвучий нежат и лелеют очарованное ухо читателя:

По нее крутом его молчит.
Один фонтаны сладкозвучны
Из мраморной темшпгн бьют,
II с милой розой неразлучны
Во мраке соловьи поют...

Здесь даже неправильные усечения пе портят стихов. II какою
истинно-лирическою выходкою, исполненною пафоса, замыкаются
эти роскошно-сладострастные картины полшебнон ”риродч востока:

Как милы темные красы
Ночей роскошного востока!
Как сладко льются их часы
Для обожателей пророка!
Какая нега в их домах,
В очаровательных садах,
В 1шш1 гаремов безопасных,
Где под влиянием луны
Все полно тайн п тишины
И вдохновений сладострастных1

При этой роскоши п невыразимой сладости поэзии, которыми так
полон «Бахчисарайский Фонтан», в нем пленяет еще эта легкая,
светлая грусть, эта поэтическая задумчивость, навеянная на поэта
чудно-прозрачдымц и благоуханными ночами востока, н поэтическою
мечтою, которую возбудило в нем преданно о таинственном фон-
тане во дворце Гиреев. Описание этого фонтана дышит глубоким
чувством

Есть надпись едкими годами
Еще не сгладилась она.
За чуждыми ее чертами
Журчит во мраморе вода
II каплет хладными слезами,
Не умолкая никогда.
Тав плачет мать во дни печали
О сыне, падшем на воине.
Младые девы в той стране
Преданье старины узнали,
И мрачный памятник ош
Фонтаном елм именовали.

Следующие стихи (до конца! составляют превосходнейший музы-
кальный финал поэмы; словно гезшпё, они сосредоточивают в себе
всю силу впечатления, которое должно оставить в душе читателя
чтение целой поемы: в пик и роскошь понтических красок и лег-
кая, светлая, отрадгго-сладостпая грусть, как бы павеянпая немолч-
ным журчанием Фонтана Слез п представившая разгоряченной фан-
тазии поэта таппствеппый образ мелькавшей летучею тенью жсц-
щпны... Гармония последних двадцати стихов упоительна:

Поклонник муз, поклонник мира,
Забыв и славу п любовь,
О, скоро вас увижу внов»,
Брега веселые Сжлгира!

Приду па склон приморских гор,
Воспомжиалий тайпых полный,
II вновь таврические волны
Обрадуют мой жадный взор.
Бмлшебцый край, очей отрада!
Все жпво там: холмы, леса,
Янтарь и яхонт винограда,
Долин приютная краса,
II струй, и тополей прохлада,
Все чувство путппка маппт,
Когда в час утра безмятежной,
В горах, дорогою прибрежной,
Привычный к<>нь его бнжпт,
II зеленеющая влага

Пред ним и блещет н шумит
Вокруг утесов Аю-да га...

Вообще, «Бахчисарайский Фонтан» -роскошпо-поэтпческая меч-
та юноши, п отпечаток юности лежит равно и на. недостатках ого п
на достоинствах. Во всяком случав, это—прекрасный, благоухаю-
.щпй цветок, которым можно любоваться безотчетно и бестребова-
тельно, как всеми юношескими произведениями, в которых полнота
сил заменяет строгую обдуманность концепции, в роскошь щедрою
рукою разбросанных красок—строгою отчетливость выполнения.

Теперь нам предстоит говорить о поэме, которая была поворот-
ным кругом уже созревшего таланта Пушкина па путь истинно-худо-
жественной деятельности: это—«Цыгапы». В «Руслане и Людмиле»
Пушкин является даровитым и шаловливым учеником, который во
время масса, украдкой от учителя, чертит затейливые арабески,
плоды его причудливой гг резной фантазии; В «Кавказском Плен-
ное» и «Бахчисарайском Фонтане», это—молодой поэт, еще неопыт-
ными пальцами пробующий извлекать из музыкального инструмента
самобытные звуки, плоды первых, горячих, вдохновений; ио в «Цы-
ганах» он—ужо художник. глубоко вглядывающийся в жизнь в
мощно владеющий своим талалтом. "Цыганами» открывается средняя
эпоха его поэтической деятельности, к которой мы причисляем еще
«Евгения Онегина» (первые шесть глав), «Полтаву», «Графа, Нули-
на»; так же, как с «Бориса Годунова» начинается последняя, выс-
шая эпоха его вполне возмужавшей художнической деятельности,
к которой мы причисляем и все поэмы, после его смерти напеча-
танные я21). В следующей статье мы рассмотрим «Цыгад», «Пол-
таву», «Евгения Онегина^; и «Графа Нулина», а эту статью заклю-
чим взглядом на Братьев-Разбойников», маленькую поэмку, которую,
по многим отношениям, считаем престранным явлением.

На первом издании «Цыган», вышедшем в 1827 году, выставле-
но в заглавии писано в 1824 году: то же самое выставлено и
в заглавии вышедших в 1827 же году «Братьев-Разбойников», кото-
рые первоначально были напечатаны в одном альманахе 1825 года,
('тало быть, обо эти поэмы на писаны Пушкиным в один год. Это
страппо, потому что их разделяет неизмеримое пространство: «Цы-
гапы»—произведение великого поэта, а «Братья-Разбойнпкп»—не бо-
лее, как ученический опыт. В них все ложно, все натянуто, все ме-
лодрама, и ни в чем пет истины, отчего эта поэма очень удобна
для пародий т). Будь она написана в одно время с «Русланом и
Людмилою»—она была бы удивительным фактом огромности таланта
Пушкина, пбо в ней стихи бойки, резки и размашисты, рассказ жи-
вой и стремительный. Но, как пронзведенпе, современное «Цыга-
нам», эта поэма—неразгаданная вещь ®23). Ее разбойники очень
похожи на Шиллеровых удальцов третьего разряда из шайки Карла
Моора, .хотя по внешности события п видно, что оно могло случить-
ся только в России. Язык рассказывающего повесть своей жпзпп раз-
бойника слишком высок Для мужика, а понятия слишком низки для
человека из образованного сословия: отсюда и выходит декламация,
проговоренная звучными и сильными стихами. Грезы больного раз-
бойника п монологи, обращаемые нм, в бреду, к брату—решитель-
ная мелодрама. Поэмка бедна даже поэзиею, которой так богато все,
что ни выходило из-под пера Пушкина, даже «Руслан и Людмила».
Есть в «Братьях-Разбойниках» даже плохие стихи и прозаические
обороты, как, например: «Меж ними зрипия и беглец», «Нас друг
ко другу прпковалп»
994. Сочинения Д1ьнсандра Пушнине Санктпетербург. Одиннадцать томов
МОСССХХХУШ—МВСССХ1Л 2).

СТАТЬЯ СЕДЬМАЯ *).

Нормы: „Цыиты*, „Полтава*, „Граф Пулин*.

«Цыганы» были приняты с общими похвалами; ио т этих похва-
лах было что-то робкое, нерешительное. В повой поэме Пушкина по-
дозревали что-то великое, по по умели понять, п чем оно заклю-
чалось, и, как обыкновенно водится в таких случаях’, расплывались
в восклицаниях и не жалели знаков удивления. Так поступили жур-
налисты; публика была прямодушнее и добросовестнее. Мы хорошо
помним это время, помним, как многие были неприятно разочарова-
ны «Цыганами» и говорило, что «Кавказский Пленник» и «Бахчи-
сарайский Фонтан» гораздо выше повой поэмы. Это значило,, что
поэт вдруг перерос свою публику и одним орлиным взмахом очу-
тился на высоте, недоступной для большинства. В то время, как он
узко сам беспощадно смеялся над первыми сьопмп поэмами, его до-
бродушные поклонники ещр бредили Пленки/го.и, Черкещенкою,
Заремою, Марисю, Гирвем, Братьпми-Разбойниками, п только
по какой-то робости похваливали Цыган >, пли боясь окомпрометп-
ровать себя, как образованных судей изящного, или детски восхи-
щаясь песяню Земфиры и сценою убийства. Явный знак, что Пуш-
кин уже перестал быть выразителем нравственной настроенности со-
временного ему общества, и что отселе он явился уже воспитате-
лем будущих поколений. Но поколения возникают и образуются не
днями, а годами, и потому Пушкину не суждено было дождаться
воспитанных его духом поколений—своих истинных судей. «Цыганы?
произвели какое-то колебание в быстро-возраставшей до того вре-
мени славе Пушкина; но после «Цыган» каждый новый успех Пуш-
кина был новым его падением,—и «Полтава», последние и лучшие
две главы «Онегина», «Борис Годунов» были приняты публикою хо-

♦) Первые шесть статей была папечьтаны следующих книжках „Отеч. За-
писок'4: первая—а Я. й(шоль) прошедшего года, втирая—в 9-Я (сспгябрь), третья—
в 10-Й (октябрь), четвертая—в 12-й (декабрь), пятая—по 2-й книжке (февраль),
шестая—в 3-й (март) нынешнего года.—Прим Белинский.
лодмо, а некоторыми журналистами с ожесточением п с оскорби-
тельными криками безусловного неодобрения 924).

Перелистуйте журналы того времени и прочтите, что писано
было в ник о «Цыганах»: вы удивитесь, как можно было так мало
сказать о столь многом! Тут найдете только <1 Байроне, о цыган-
ском племени, о пебезгрешностп ремесла—водить медведя, об успеш-
ном развитии таланта певца Руслана и Людмилы, удивление
к действительно-удшигтсльным частностям поэмы, наладки на будто
бы греческий стих: «И от судеб защиты нет», осуждение будто бы
вялого стиха: «И с камня па траву свалился»,—и многое в этом
роде; по пи слова, ин намека па идею поэмы я*5).

А, между тем, поэма заключает в себе глубокую идею, которая
большияством была совсем не попята, а пемпогпмп людьми, радушно
приветствовавшими поэму, была попята ложно,—что особенно и рас-
положило их в пользу нового произведения Пупгкппа. II последнее
очень-естественно: из всего хода поэмы видно, что сам Пушкин ду-
мал сказать пе то. чтд сказал в самом деле. Это особенно доказы-
вает, что пепосредсгвеппо-творческпп элемент в Пушкине быт пе-
гравнспно-сплы1ёе мыслительного, сознательного элемента, так что
ошибки последнего, как бы без ведома самого поэта, поправлялись
первым, п внутренняя логика, разумность глубокого поэтического со-
зерцания сама собою торжествовала вад неправильностью рефлексий
поэта. Повторяем Цьпапы» служат неопровержимым доказатель-
ством справедливости нашего миопия. Идея «Цыган» вся сосредото-
чена в герое этой поэмы—Алеко. А чггб хотел Пушкин выразить
этим лицом?—Пе трудно ответить: всякий, даже с первого, поверх-
ностного взгляда на поэму, увидит, что в Алию Пушкин хотел пока-
зать образец человека, который до того проникнут сознанием чело-
веческого достоинства, что в общественном устройстве видит одно
только унижение и позор этого достоинства., и потому, прокляв об-
щество. равнодушный к жизни Алеко в дикой цыганской воле ищет
того, чего не могло дать ему образованное общество, окованное
предрассудками п приличиями, добровольно закабалившее себя па
унизительное служите идолу золота. Вот что хотел Пушкин Изо-
бразить в лице своего Алеко; по успел ли он в этом, то ли именно
изобразил он?—Правда, поэт настаивает па этой мысли, и видя, что
поступок Алию с Земфирою явно ей противоречит, сваливает всю
вппу па «роковые страсти, живущие и под разодранными шатрами»,
и па «судьбы, от которых нигде нет защиты». По весь ход поэмы,
ее развязка и особенно играющее в пей важную роль лицо ста-
рого цыгана неоспоримо показывают, что, желая и думая из этой
поэмы создать апофеозу Алеко, как поборника прав человеческого
достоинства, поэт—вместо этого, сделал страшпую сатиру на пего
и па подобных ему людей, изрек пад ним суд неумолимо-трагиче-
ский и вместе; с тем горько-ироничессий.

Кому не случалось встречать в обществе—людей, которые пз всех
сил бьются прослыть так называемыми «либералами», в которые до-
стигают пе более, как незавидного прозвища жалких крикунов? Эти
люди всегда поражают наблюдателя самым простодушным, самым ко-
мическим противоречием своих слов с поступками. Много можно
было бы сказать об этих людях характеристического, чем так резко
отличаются они от всех других людей; по мы предпочитаем восполь-
зоваться здесь чужою, уже готовою характеристикою, которая со-
единяет в себе два драгоценные качества -краткость и полноту: мы
говорим об этих удачных стихах покойного Деписа Давыдова:

А глядишь — наш Мирабо

Старого Гаврила,
За измятое жабо,
Хлещет в ус, да в рыло;
А глядишь — наш Лафаэт,
Брут или Фабриций,
Мужичков под пресс кладет
Вместе с свекловицей.

Таки а люди, конечно, смешпы, и с пих довольно легонького во-
девиля пли сапфической поселки, ловко сложенной Давыдовым; по
поэмы они пе стоят. Никак нельзя сказать, чтоб Алеко Пушкина
был пз этих людей, ио и нельзя также сказать, чтоб оп пр был им
сродни. Великая мысль является в действительности двойственно—
комически и трагически, смотря по личным качествам людей, в ко-
торых она выражается. Дурная страсть в человеке пичтежном или
забавна, как глупость, илп отвратительна, как мерзость; дурная
страсть в человеке с характером и умом ужасна: первая нака-
зывается хохотом плп презрением, смешанным с омерзением; вто-
рая служит для людей трагическим уроком, потрясающим душу. Вот
почему для первой довольно легонького водевиля пли сатирической
песенки, много уже, если комедии; для второй пужиа сатира Бар-
бье, п ее пе погнушается даже трагедия Шекспира. Глупец, кото-
рый корчит пз себя Мирабо, есть пе что иное, как маленький эгоизм,
который не любит для себя тех самых стеснительных форм, кото-
рыми любит душить других. Дайте этому эгоизму огромный объем,
придайте к нему большой ум, сильные страсти, способность глу-
боко понимать и чувствовать всякую истину, пока она не противо-
речит ему,—и перед вамп весь -Алеко, такой, каким создал его
Пушкин. Не страсти погубили Алеко! «Страсти»— елпшком-неопре-
деленное слово, пока вы не назовете их по именам': Алеко погубила
одна страсть, и эта страсть—эгоизм! Проследите за Алеко в разви-
тии целой поэмы, и вы увидите, что мы правы.

Приведя встреченного за холмом, подле цыганского табора, Але-
ко, Земфира говорит своему отцу, между прочим:

Он хочет быть, как мы, цыганом;
Его преследует закон.

В этпх словах Алеко является еще только таинственным, зага-
дочным лицом, не более; для беспристрастной наблюдательности он
еще но может показаться ни 'преступником, вследствие эгоизма, нп
жертвою несправедливою гонения, и только мелкий либерализм,
в своей поверхностности, готов сразу принять его за мучеппка идеи.
По вот табор снялся; Алеко уныло смотрит па опустелое поле и
не смеет растолковать себе тайной причины своей грусти. Он нако-
нец волен, как божия птичка, солнце, весело блещет над его голо-
вою, о чем же. его тоска? Поэт пророчит ему, что страстп, некогда
так свирепо игравшпе им, только па время присмирели в его изму-
ченной груди, и чго скоро опп снова проснутся... Опять страсти!
но какпе же? А вот увидим..

Может быть, Алеко только внешним образом, по чувству доса-
ды, разорвал связи с образованным обществом, п ему тяжка испол-
ненная лишений дикая поля бедпого бродящего племени, пбо, как
мудро заметил ему старый цыган,

. пе всегда мила свобода
Тому, кто к неге приучен.

Нет! черноокая Земфира заставила его полюбить эту жизнь,
в которой

Все скудно, дико, все нестройно;

Но все так живо-иепокойио,
Так чуждо мертвых нагппт пег,
Так чуждо этой жизни праздной,
•Как песнь рабов, однообразной.

И, когда Земфира ^просила его. не жалеет ли он о том, -чтб на-
всегда бросил, — Алеко отвечает:

О чем жалеть? Когдаб ты знала,
Когда бы ты воображала
Неволю душных городов!

Там люди в кучах, за оградой
Не дышат утренней прохладой,
Ни вешним запахом лугов,
Любви- стыдятся, мысли гонят,
Торгуют волею своей,
Главы пред идолами клонят
Л просят денег да цепей.
Чтб бросил л? Измен волненье,
Предрассуждений приговор,
Толпы безумное гоненье
Пли блистательный позор.

Какой энергически!, полный мощного негодования голос! какая
пламенная, вся проникнутая благородным пафосом речь! С какою
неотразимою сплою увлекает душу эго пророческп-обвипптельное,
страшным судом гремящее слово! Прислушиваясь к нему, не можешь
не верить, чтоб человек, обладающий такою силою жечь огнем уст
своих, не был существом высшего разряда,—существом, исполненным
светлого разума л пламенной любвп к истине, глубокой скорби об
унижении человечества... Вы видпте в нем героя убеждения, муче-
ника высших, недоступных толпе откровении,, Как высоко стоит он
над этою презренною толпою, которую так нещадно поражает гро-
мом своего благородного негодования!.. По здссь-то и скрывается
великий урок для оценки истинного достоинства; здесь-то и можно
видеть, как легко быть героем па счет чужих пороков, заблуждений
и слабостей, и как мудрено быть героем па свой собственный счет,—
как всякого должно судпть пе по одним словам его, ко если по сло-
вам, то не иначе, как подтвержденным делами. Изречь энергиче-
ское, полное благородного негодования проклятие не только на ка-
кое-нибудь общество пли какой-ппбудь парод, яо в па целое чело-
вечество, гораздо легче, нежели самому поступить справедливо
в собственном своем деде. И потому изрекать анафему так же не
всякий имеет право, как и изрекать благословение<; это могут только
приявшие свыше власть и посвящспне. Как поучать других имеет
право только знающий сам то, чему берется поучать,- так п пред-
писывать другим пути практической мудрости и справедливости мо-
жет только тот. кто сам уже твердою стопою привык ходить по этим
путям. Слово само по себе -не более, как звук пустой: оно ражно
только как выражение мысли; а мысль сама по себе —пе более, как
призрак чего-то разумного и прекрасного: она ранена лишь, как иде-
альная сущность действительности. Все, что не подходит под мерку
практического применения—ложно и пусто. Вот почему необходимо
должно обращать внимание пе только па то, действительно ли истин-
но сказанное, по и на то, кем оно сказано. Но этой же причине,
в устах призванных и посвященных иногда и старые истины полу1-
чают новую форму и новую силу убеждения как -будто бы они были
сказаны в первый раз; а в устах людей, самовольно принимающих
на себя обязанность уч пчелой, иногда :п новые, оригинально выра-
женные мысли пропадают без действия, каж-будто истертые общие
места...

Обратимся к Алеко. Наконец, доходит дело и до страстей, по-
явление которых поэт так значительно, таким угрожающим образом
предсказывал. Сердцем Алеко одолевает ревность... Эта страсть
свопствеппа или людям ио самой натуре эгоистическим, или людям
неразвитым нравственно. Считать ревность необходимою принадлеж-
ностью любви— непростительное заблуждение. Человек нравствен-
яо-развптын любит спокойно, уверенно, потому что уважает предмет
любви своей (любовь без уважения для него невозможна). Положим,
что он замечает к себе охлаждение со стороны любимого предмета,
какая бы ни была причина этого охлаждения из исчисленных поэтом:

Кто устоит против разлуки,
Соблазна новой красоты,
Против усталости и скуки,
Иль своенравия мечты?

вто охлаждение заставит его страдать, потому что любящее сердце
пе может не страдать прп потере любимого сердца; по он пе будет
ревновать. Ревность без достаточного основания есть болезнь лю-
дей ничтожных, которые не уважают ни самих себя, ни своих прав
на привязанность любимого ими предмета; в иоП выказывается мел-
кая тирания существа^ стоящего на степени животного эгоизма. Та-
кая ревность невозможна для человека нравственно-развитого; но
таким же точно образом невозможна для него и ревность па доста-
точном основании: ибо такая ревность пепременю предполагает му-
чения подозрительности, оскорбления и жажды мщения. Подозри-
тельность совершенно излишня для того, кто может спросить дру-
гого о предмете подозрения с таким же ясным взором, с каким и
сам ответит на подобный вопрос. Если от пего будут скрываться,
то любовь его перейдет в презрение, которое, если пе избавит его
от страдания, то даст этому страдаппю другой характер н сокра-
тит его продолжительность; если же ему скажут, что его более не
любят,— тогда муки подозрения тем менее могут пметь смысл. Чув-
ство оскорбление для такого человека также невозможно, ибо он
знает, >по прихоть сердца, а пе его недостатки причиною потери
любимого сердца, н что это сердце, перестав любить его, по только
не перестало его уважать, по еще сострадает, как друг, его г
п пшпгг себя, пе будучи в сущпостп виновато. Что касается ,^'ла- ***
жды мщения,— и этом случае она была бы понятна только как вырп-/*

Полное собринае «оншк-ппЛ Белинского	3

Ч*»-
женпе самого животного, самого грубого и певежествеппого эгоизма,
который невозможен для человека нравственно-развитого. И за иго
туг мстить?—за то, что любившее вас сердце уже пе бьется лю-
бовшо к вам? По разве любовь зависит от воли человека п поко-
ряется ей? И разве не случается, что сердце, охладевшее к вам,
пе терзается сознанием этого охлаждения, словцо тяжкою виною,
страшным преступлением? Ио пе помогут ему пп слезы, пи стоны, пи
самообвинения, и тщетны будут все усилия его заставить себя лю-
бить вас попрежиему... Так чего же вы хотите от лщбимого вами,
но уже пе любящего вас предмета, если сами сознаете, что его охла-
ждение к вам теперь так лее произошло ие от его воли, как пе от
нее произошла прежде его любовь к вам? Хотите ли, чтоб этот пред-
мет, скрывая насильственно свое к вам охлаждение, обмашдвал вас,
ради вашего счастия, притворною любовию?—По такое желание со
стороны вашей могло бы выйти только пз самого грубого, животного
эгоизма: ибо, если вы человек, существо нравственно - развитое,
то вы должны думал, и заботиться гораздо больше о счастии свя-
занного с вамп отношениями любви предмета, чем о своем собствен-
ном, И притом надо быть слишком пошлым человеком, чтоб допу-
стить обмануть и успокоить себя принужденною любовию, и надо
быть слишком подлым человеком, чтоб, понимая такую любовь, как
она есть, удовлетворяться ею: это зпачпло бы принести чужое сча-
стие п жертву своему собственному—и какому счастию!.. Когда
любовь с которой-иибудь стороны кончилась, вместе жить нельзя:
нбо тот не попимаег любви п (ее требований и за любовь принимает
грубую, животную чувственность, кто способеи пользоваться се пра-
вами от предмета, хотя бы п любимого, по уже нелюбящего. Такая
^любовь» бывает только в браках, потому что брак есть обязатель-
ство,—п, может быть, оно так там и нужно; но в любви такие отно-
шения суть оскорбление и профанация не только любви, ио н чело-
веческого достоинства. Все такие случаи невозможны для человека
нравстве.нно-рлзвигот.

Есть много родов образования и развития, и каждое из них важ-
но само по себе, но всех их выше должно стоять образование нрав-
ственное. Одно образование делает вас человеком ученым, другое —
человеком светским, третье—административным, военным, политиче-
ским н -г. д.; по правствонпое образование делает вас просто «чело-
веком», т.-е. существом, отражающим на себе отблеск божественно-
сти, и потому высоко стоящим над миром животным. Хорошо быть
ученым, поэтом, воином, законодателем и проч., но худо пе быть
при этом «человеком»; быть же «человеком»—значит иметь полное и
законное право на существование п не будучи ничем другим, как
только «человеком». В чем же состоит нравственное образованно,
нравственное развитие? Так как человек не только существует, но
еще и мыслит, то всякий предмет, в отношении к нему, существует
пе только практически, но н теоретически, и человек только тогда
вполне владеет предметом, когда схватывает его с этих обеих сто-
рон. Но одно практическое обладание предметом еще значит что-
нибудь, тогда как одно теоретическое ровно ничего не значит. И
потому теоретическая нравственность, открывающаяся в одних си-
стемах и словах, но не говорящая за себя, как дело, как факт,
выходящая только из созерцании ума, но пепмеющая глубоких кор-
ней в почве сердца,—такая нравственность стоит безнравственности
и должна называться китайскою пли фарисейскою. Истинная ярав-
ствепнос.гь прозябает и растет пз сердца, при плодотворном содей-
ствии светлых лучей разума. Ее мерило— не слова, а практическая
деятельность. В сфере теорий и созерцаний быть героем добродете-
ли в тысячу раз легче, нежели в действптельпостп выслужить чин
коллежского регистратора или, пообедав, почувствовать себя сытым.
Так как сфера нравственности есть по преимуществу сфера практи-
ческая, а практическая сфера образуется преимущественно из вза-
имных отношений людей друг к другу, то здесь-то, в этих отноше-
ниях, — и больше нигде,—должно искать примет нравственного или
безнравственного человека, а не том, как человек рассуждает о
нравственности или какой системы, какого учения и какой кате-
гории нравственности он держится. Слова, как бы ни были красно-
речивы, хотя бы произносились страстным голосом и сопровожда-
лись не только порывистыми жестами, но, при случае, п горячими
слезами,—слова сами но себе все-такп стоят не больше всякой дру-
гой болтовни; здесь, как и везде, дело—в деле. Один из высочай-
ших п священнейших принципов истинной нравственности заключает-
ся в религиозном уважении к человеческому достоинству во всяком
человеке без различил лица, прежде всего за то, что он—человек,
и потом уже за его личные достоинства, по той мере, в какой он
их имеет,— в живом, симпатическом сознании своего братства со
всеми, кто называется «человеком)). Вот чтб разумели мы под сло-
вом «нряешнвенно-развптыД человек», говоря о том, каким образом
показал бы себя такой человек в отношении к любимой им особе,
когда опа почему бы то пи было разлюбит его. Естественно, что ни-
когда не высказывается так резко-определенно нравственность пли
безнравственность человека, как в тех случаях, где оп судит сво-
его ближнего по отношению к самому себе п где в эти отношения
вмешивается страсть: пбо в Таких случаях ему предстоит быть
ь. самому себе строгим без эффектов, беспристрастным без гордости,
справедливы и без уштлачшя, между тем как в таких-то именно об-
стоятельствах человек, по чувству эгоизма, и увлекается крайно-
стями, т.-е. или бывает к себе пристрастно снисходительным, обви-
няя во всем своего ближнего, или, что бывает реже, из самого бес-
пристрастия своего и своей к себе строгости делает эффектную ме-
лодраму. Поэтому паше приложение идеи нравственности к делу
любви очень удобно для решения вопроса, потому что любовь, как
одна из сильнейших страстей, увлекающих человека во все край-
ности больше, чем всякая другая страсть,—может служить пробным
камнем нравственности. Если человек, находящийся в положении
Алеко, подавшего нам повод к этим ршссуждавням, есть истинно-
нравственный человек, то в любимой им особе он е большею стра-
стью, чем в ком-нибудь другом, уважает права свободной личности,
а, следовательно, н невольные естественные стремления ее сердца.
13 таком случае, натурально, что ее внезапного к нему охлаждения
он не примет за преступление, пли та|к называемую па Языке пошлых
романов «неверность», и еще менее согласится принять от нее жерт-
ву, которая должна состоять в ее готовности принадлежать ему
даже и без любви и для его .счастия отказаться от счастия новой
любви, может быть, бывшей причиною ее к нему' охлаждения. Еще
более естественно, что в таком случае ему остается сделать только
одно:—со всем йамоотвержеиием души любящей, со всею теплотою
сердца, постигшего святую тайпу страдания, благословить его или
ее на новую любовь и новое счастие, а свое страдание, если нет
сил освободиться от него, глубоко схоронить от всех, и в особен-
ности от него или от нее, в своем сердце. Такой поступок немногими
может быть оценен, как выражение истинной нравственности; мно-
гие, воспитанные па романах и повестях с ревностию, изменами,
кинжалами и ядами, найдут его даже прозаическим, а в человеке,
таким образом поступившем, увидят отсутствие понятия о чести
Действительно, по понятиям, лскажеппо-пврешедшпм к нам от сред-
них веков, мужчине надо кровью смыть подобное бесчестие и, как го-
ворит Алеко, хищнику и ей, коварной, вонзить кинжал в серд-
це, а женщине прибегнуть к яду или к слезам и безмолвной тоске;
но не должно забывать, что то, что могло иметь смысл в варварские
средние века,—в паше просвещенное время уже не имеет никакого
смысла. В образованном человеке нашего времени Шекспиров Отелло
может возбуждать сильный интерес, по с том, одпакож условием, что
эта трагедия есть картина того варварского времени, в которое жил
Шекспир и в которое муж считался полновластным господином своей
жены; всякий же образованный человек нашего времени только рас-
смеется от новых Отеллиюов, в роде Марселл в нелепой повести
Эжена Сю «Крае» и безыменного господина в отвратительней по-
вести Дюма «1тпс Успреапсе». Но людп, которым нужно доказывать,
«то в ваше время кинжалы, яды и даже пистолеты, вследствие рев-
ности, суть не что иное, как пошлые театральные эффекты, или ре-
зультаты болезненного безумия, животного эгоизма и дикого неве-
жества,— такие людп не стоят того, чтоб тратить па них слова.
Слава богу, таких людей теперь уже немного, и теперь гораздо
больше людей, которые принимают слова за одно с делами; вот пи-
то предложим мы вопрос, ближе относящийся к предмету нашей
статьи: что сказать о человеке, который, по его словам, идет на-
равне с веком, к для этого толкует о праве человеческом (нарушае-
мом его соседом по имению) и об эмансипации женщины, по который,
если его жена позволит себе сделать, в отношении к нему, сотую
долю того, что без всякого позволения делает он в отношении
к пей,—-сейчас переменяет топ и готов хоть за дубьё приняться?..
По правда ли, что. глядя па пего, невольно запоешь вполголоса
с Давыдовым:

А глядишь: наш Мирабо
Старого Гаврвлэ,
За измятое жабо,
Хлещет в ус- да в рыло!

Вот почему не смех, а смешанное с ужасом отвращении воз-
буждают слова- Алеко в ответ на простодушный, трогательный п
поэтический рассказ старого цыгана о Марпуле:

Да как , же ты не поспешил
Тотчас во след неблагодарной,
II хищнику и ей, коварной,
Кинжала в сердце не вонзил?

Итак, вот он—страдалец за униженное человеческое достоинство,
человек, который презрел предрассудки образовапиой общественности
и нашел счастие в цыганском таборе!.. Турок в душе, он считал
себя впереди целой Европы на пути к цивилизованному уважению
прав личности!.. 11 как велик, как истинно (т.-е. внутренне, духовно)
свободен перед ним старый цыган, этот сын природы, бедности, не-
знающий в простоте сердца никаких теории нравственности! Сколь-
ко поэзии и нстпиы в его кротком, благодушном ответе Алеко:

К чему? вольнее пгицы младость.
Кто в силах удержать любовь?
Чредою всем дается радость.
Что было, то не будет вновь!
Ответ Алеко па эти полные любви и правдивости слова старого
цыгана окончательно и вполне раскрывает тайну его характера:

Я не таков. Нет, я, не споря,
От прав моих не откажусь;
Пли хоть мщеньем наслажусь.
О, нет! когда, б над бездной моря
Нашел я спящего врага.,
Клянусь, и тут моя нога
Не пощадила бы злодея;

Я в волны моря, не бледнея,
И беззащитного б толкнул;
Внезапный ужас пробужденья
Свирепым смехом упрекнул,
II долго мне его паденья
Смешон и сладок был бы гул.

Из этих слов видно, 'по никакая могучая идея пе владела ду-
шою Алеко, во что все его мысли п чувства и действия вытекали,
во-первых, пз сознания своего превосходства над толпою, состоящего
в уме более блестящем и созерцательном, чем глубоком п деятель-
ном; во-вторых, мз чудовищного эгоизма, который горд самим-со-
бою, как добродетелью. «Эта женщина (так рассуждает эгоизм Але-
ко) отдалась мне, и я счастлив ее любовью, следовательно, я имею
па нее вечное и ненарушимое право, как па мою рабу, на мою вещь.
Она изменила— и я пе могу уже быть счастлив ее любовью-: она
должна упонть меня сладостью мщения. Ее обольститель лишил меня
счастия,—и должен за это заплатить мио жизтшю». Пе спрашивайте
Алеко, наказал ли бы он сам себя смертию, если б оп сам изменил
любимой им женщине и с свойственною эгоистам жестокостию от-
толкнул ее от груди своей: не трудно угадать, как. бы поступил и
что бы заговорил Алеко в подобном обстоятельство. Эгоизм изво-
ротлив, как хамелеон: мало того, что такой человек, как Алеко,
в подобном случае стал бы рисоваться перед самим-собою, как
великодушный и невинный губитель чужого счастия,—он, пожалуй,
еще почел бы себя в право мстить <мертию оставленной нм женщине,
которая преследует его своими докуками, упреками, слезами п мо-
лениями, с чего то вообразив, что имеет на пего какие-то права,
как-будто бы он создан ио для жизни, а для ее удовольствия ,11,
подобно дитяти, лишен воли. Пе спрашивайте его также, имеет ли
на'его жизнь право человек, у которого оп отбил любовницу:
с свойственным эгоизму бесстыдством, АлЦко, в таком случае, начал
бы пред вамп витиевато либеральничать и доказывать пышными
фразами, что па жсчшишу имеет законное право только тот, кто,
любя ее, любим ею, и что он, Алеко, первый бы уступил велико-
душно свою любовницу тому, коп) бы опа полюбила. Пз этого-то жи-
вотного эгоизма вытекает и животная мстительность Алеко. Чело-
век нравственный и любящий живет для идеи, составляющей па-
фос целого его существования: он может и горько презирать и
сильно неиавядеть, но. скорее но отношению к своей идее, чем
к своему лицу. Он по синеет обпды и не позволит унизить себя, но
это не мешает ему уметь прощать личные обпды: в этом случае он
ве слаб, а только великодушен. Натуры блестящие, ио в сущности
мелкие, потому что эгоистические,—чужды стремления к идее пли
идеалу: они во всем ставят средоточием свое милое я. Если
пни и заберут себе в голову, что живут для какой-то идеи, то не
возвышаются до идеи, а только нагибаются до нее, думают не себя
облагородить и освятить проникновением идеею, но идею осчастли-
вить своим султапским выбором II тогда их идея, в их глазах,
потому только полипа, что опа—пх идея, и потому всякий, пе при-
знающий ее истинности, есть их личный враг. Но, будучи оскорбле-
ны в деле личной страсти, эти люди думают, что в их лице оскор-
блен весь мир, вся вселенная, п никакая месть пе кажется пм не-
законною. Таков Алеко 9-й)!

Скажут, что создание такого лица не делает честя поэту, тем
более, что он ясно хотел сделать из него не столько преступного,
сколько несчастного, увлеченного судьбою человека. Действительно,
это было бы тах, оелк б поэт не противопоставил старого цыгана
лицу Алеко, может быть, бессознательно повинуясь тайной внутрен-
ней логике непосредственного творчества. И потому идею поэмы
сЦыганы» должно искать пе в одном лице, а тем менее только
в лице Алеко, но в общности поэмы. Алеко является в поэме Пуш-
кина кЧк бы для того только, чтоб представить нам страшный, пора-
зительный урок нравственности. Его противоречие, с самим собою
было причиною его гибели,—п он так жестоко наказан оскорбленным
пм законом нравственности, что чувство паше, несмотря на вели-
кость преступления, примиряется с преступником. Алеко пе уби-
вает себя; ин остается жить,—п это решение действует на душу чи-
тателя сильнее всякой кровавой катастрофы. Поэтическое сравне-
ние Алеко с подстреленным журавлем, печально остающимся па
поло в то время, когда сташща весело поднимается на воздух, чтоб
лететь к благословенным краям юга, выше всякой трагической сце-
пы Сидя на камне, окровавленный, с ножом в руках, бледный
лииом, Алеко молчит, но ого молчание красноречиво: в нем слы-
шится немое признание справедливости постигшей его кары, и, мо-
жет быть, с этой самой минуты в Алеко зверь уже умер, а чело-
век воскрес... Вы скажете: слишком поздно. Чаю ж делать! такова,
видно, натура итого человека, что опа могла возвыситься до очело-
вечения только ценою страшного преступления ц страшной за то
кары... Пе будем строги в суде над падшим и наказанным, а луч-
ше тем строже будем к самим .себе, пока мы еще не пали, и .за-
ранее воспользуемся великим уроком. Если б Алеко устоял в гор-
дости своего мщения, мы пе помирились бы с ним: ибо видели бы
в нем все того жо зверя, каким оп был и прежде. Но он признает
заслужоиность своей кары,—и мы должны впдеть в пом человека:
а человек человека как осудит?.

Убитая чета уже в земле.

.............Когда же нт закрыли
Последней горстию земной.
Он молча, медленно склонился,
Л с камня на травц свалился.

Какое простое и сильное в благородной простоте своей изобра-
жение самою лютой, самой безотрадной муки! Как хороши в нем
два последние стиха, иа которые так нападали критики того вре-
мени, как на стихи вялые и прозаические! Где-то было даже на-
печатано, что раз Пушкин имел горячий спор с кем-то из своих
друзей за эти два стиха, и наконец вскричал: Я должен был так
выразиться; я не мог иначе выразиться) Черта, обличающая ве-
ликого художника 9Э7)!

Но довольно об Алеко; обратимся к старому цыгану. Это одно
из таких .шц, созданием которых может гордиться всякая литера-
тура. Есть в этом цыгане что-то патриархальное. У пего пет мыс-
лей: он мыслит чувством,—и как истинны, глубоки, человечны его
чувства! Язык его исполпеп поэзии. В топе речи его столько просто-
ты, наивности, достоинства, самоотрицания (гёв^паНоп), кротости,
теплоты и елейности. 11 как вереи он себе во всем,—тогда ли, как
рассказывает своим простодушным и поэтическим языком предание
об Овидии, пли когда в исполненной дикого огня, дикой страсти п
дикой поэзии песне Земфиры припоминает старою друга, или когда,
утешая Алеко в охлаждении Земфиры, по-своему, по так верно и
истинно объясняет ему натуру и права женского сердца и расска-
зывает трогательную повесть о самом себе, о своей любви к Ма-
рну ле и ее измене, которую он, в своей цыганской простоте, так
человечно, так гуманно нашел совершенно законною... Но в сцене
похорон и прощыжя с Алеко оп является, сам того пе подозревая,
в своей цыганской дикости, п истинно-трагическом величии и крот-
ко изрекает несчастному ужасный приговор и великие истины:
«Оставь нас, гордый человек!
Мы дики, йот у нас законов,
Мы пе терзаем, не казним,
Не нужно крови нам и стопов;
Но жить о убийцей по хотим.
Ты не рожден для дикой доли,
Ты для себя лишь хочешь волн;
Ужасен нам твой будет глас;
Мы робки п добры душою,
Ты зол и смел:—оставь же нас,
Прости! да будет мир с тобою».

Заметьте этот стих: Ты для себя лишь хочешь воли—в мем
весь смысл иоэмы, ключ к ео основной идее. После итого можно ли
сомневаться в глубоко-нравственном характере поэмы? Пет, это воз-
можно только для людей близоруких п ограниченных, для невежд-
моралистов, которые привыкли видеть нравственность только в аз-
бучных сентенциях...

Некоторые критики того времени особенно нападали на эпилог,
находя его похожим па хор из какой-нибудь греческий трагедии98?).
Греческого в этом эпилоге иет ничего; а осуждения он заслужи-
вает. В нем рефлексия поэта- взяла па минуту верх над непосред-
ственностью творчества, и, вследствие этого, он пришелся совер-
шенно не кстати к содержанию поэмы, в явном противоречии с ее
смыслом:

Но счастья пот и между вамп,
Природы бедные сыны!

И под надранными шатрами
Живут мучительные сны.

И ваши сеш! кочевые

В пустынях не спаслись от бод.

И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты пет.

К чему тут судьбы и к чему толки о том, что счастья иет п
между бедными детьми природы? Несчастие принесено к ним сыном
цивилизации, а но родилось между ними и через них же. По глав-
ное: поэту следовало бы в заключительных стихах сосредоточить
мысль всей поэмы, так энергически выраженной стихом: Ты для
себя лишь хочешь воли. Но, как мы выше заметили, Пушкин-поэт
был гораздо выше Пушкина-мыслителя. Если бы в духе Пушкина
оба эти элемента были равносильны, и если б, к этому, роскошный
цвет его поэзии пмел своею почвою вполне развившуюся миогове.ч-
пую цивилизацию,—тогда, конечно, Пушкин был бы равен велича 11-
шим поэтам Европы 92°)...
Может быть, ппым покажется недостатком в «Цыганах» то, что
в этой поэме диким цыган, так сказать, пристыжает высотою своих
созерцаний и чувствований понятия сына цивилизации, и таким
образом заставляет нас видеть идеал нравственно-просветленного че-
ловека в бродящем дикаре. Это несправедливо. Алеко есть одно нз
явлений цивилизации, но отнюдь не полный ее представитель. Сверх
того, несмотря на всю возвышенность чувствовалий старого цыга-
на, оп пе высший идеал человек»: этот идеал может реалпэировать-
ся только в существе сознательно-разумное, а пе в непосред-
стЪенно-разулном, не вышедшем из-под опеки у природы и обы-
чая. Иначе развитие человечества через цивилизацию нс имело бы
никакого смысла, и людп, чтоб сделаться разумными и справедли-
выми, должны бы в диком состоянии видеть свое призвание и свою
цель. Человечество должно было помириться с природою, но не ина-
че, как достигши этого примирения свободно, путем духовного, про-
тивоположного природ», развития. Для того-то и распался некогда
человек с природою и объявил ей борьбу па смерть, чтоб стать выше
се, п потом, даже примирившись с нею, быть выше ее, как дух
выше материи, совпающий разум выше бессознательной действитель-
ности. Бывают собаки, одаренные нс только удивительным инстин-
ктом, подходящим близко к смыслу, но и удивительными доброде-
телями, как-то: верностью и привязаппостью к человеку, прости-
рающимися до готовности жертвовать жизпию за человека. II в то
же время бывают люди пе только с весьма ограниченными способ-
ностями, по и с положительно низкими страстями и злою, развра-
щенною волею. II однадаож самый плохой человек выше самой луч-
шей собаки, хотя он и внушает к себе одно презрение и отвраще-
ние, тогда как последняя пользуется общим удивлением и любовию:
так н самый худший между шггеллектуалыю-развптыми через циви-
лизацию людьми в царстве разума занимает высшую ступень, не-
жели самый лучший из людей, взлелеянных па лоее природы: по-
следний всегда—по более, как прекрасная случайность, или суще-
ство, обязанное своими достоинствами случайному дару удавшейся
организации,—тогда как самые недостатки и пороки первого более
пли мепес отражают па себе необходимый момент в историческом
развитии общества пли даже целого человечества. Добродетели по-
следнего не зависят от прошедшего, и потому не дают результатов
в будущем: это талант, скрытый в землю, от которого человече-
ство не богатеет. II потому жизнь непосредственно-естественного
человека пи и каком случае пе может обогатить человечества вели-
ким уроком. Л если в поэме Пушкина старый цыган способствует,
сам того но зная, к преподанию нам великого урока,—то не сам-
собою, а через Алеко, этого сына цивилизации Здесь оп как бы
играет роль хора в греческой трагедии, который иногда изрекает
великие истины о совершающемся перед его глазами событии, не
принимая сам в этом событии никакого деятельного участия.

Сколько «Цыганы» выше предшествовавших поэм Пушкина по их
мысли, столько выше опи пх и по копцеппровке характеров, по раз-
витию действия и по художественной отделке. Нельзя сказать, чтоб,
во всех этих отношениях, поэма по отзывалась еще чем-то... не то,
чтоб незрелым, ио чем-то еще не совсем дозрелым. Так;, налр.,
характер Алеко и сцона убийства Земфиры и молодого цыгана, не-
смотря на все их достоинство, отзываются несколько мелодрамати-
ческим колоритом, и вообще в отделке всей поэмы не достает твер-
дости и уверенности кисти, как в тех картинах, в которых краски
еще не дошли до той степени совершенства, чтоб совсем не походить
па краски, чтб составляет величайшее торжество живописи, как ху-
дожества. В «Цыгошах» есть даже погрешности в слоге. Так, наир.,
в стихе: «Тогда старше, приближать, рек», слово рек отзывается
тяжелою книжиостню, равно как и эпитет «под пзЗранны.чп шатрами»
вместо изодранными. Ио два стиха.—

Медведь, беглец родной берлоги,
Косматый гость его шатра,—

можно назвать ультра-романтически ни, потому что все неточное,
неопределенное, сбивчивое, неясное, бедное положительным смыс-
лом, при богатстве кажущегося смысла,—все такое должно назы-
ваться романтическим, тогда как все определитгльио п точно пре-
красное должно назваться классическим, разумея под «классическим»
древпс-греческое. Что такое беглец родной берлоги? Не значит ли
это, что медведь бежал без позволения и без паспорта из своей бер-
логи? Хорошо бегство для того, кто взят насильно, при помощи
дубины и рогатины! Ятот медведь—погищенец, если можно так вы-
разиться, по отнюдь не беглец. Что такое косматый гость ша-
 тра 1 Что медведь добровольно поселится в шатре Алеко? Хорош
гость, которого ласковый хозяин держит у себя па цепи, а при слу-
чае угощает дубиною! Этот медведь скорее пленник, чем гость 93°).

Ио всему сказанному, мы относим «Цыган», вместо с «Полта-
вою» и первыми шестью главами «Евгения Онегина», к числу поэм,
п которых иидна только близость, по еще не достижение той высо-
кой степени художественного совершенства-, которая была собствен-
ностью таланта Пушкина, и которая развернулась, в первый раз,
во всей полноте ее в «Борисе Годунове»,—этом безукоризненно-вы-
соком, со стороны художественной формы, произведении.
Нам не раз случалось слышать нападки па эпизод об Овидии, как
неуместный в поэма и йссстсствепный в устах цыгана. Признаемся:
по нашему мнению, трудно выдумать что-нибудь нелепее подобного
упрека. Старый цыган рассказывает в поэме Пушкина пе историю,
а предание, и не о поэте римском (цыган ншгаго не смыслит пи
о поэтах, пн о римлянах), но о кажж-то святом старике, который
был «млад п жив незлобною душою, имел дивный дар песен п по-
добный шуму вод голос». Сверх того, «Цыгалы» Пуишша—не роман
п нс повесть, по поэма; а есть большая разница между романом
। пли повестью и между поэмою. Поэма рисует идеальную действитель-
ность и схватывает жизнь в ее высшнк моментах. Таковы поэмы
Байрона и, порожденные ими, поэмы Пушкина. Роман и повесть,
напротив, изображают жизнь во всей ее прозаической действитель-
ности, независимо от того, стихами пли прозою онп пишутся. И по-
тому «Евгении Онегин» есть роман в стихах, но не поэма; а «Граф
Нулин»—повесть в стихах, ио пе поэма. В «Онегине» и «Нулине»
мы видим липа действительные и современные вам; в «Цыганах»
все лица идеальные, как эти греческие изваяния, которых открытые
глаза пе блещут свитом очей, ибо они одного цвета с лицом: так
же мраыорны или медяны, как и лицо. Таким образом эпизод, в роде
рассказа- старого цыгана, об Овидии, в «Цыганах», как поэма, столь
же возможен, естествен п уместен, сколько был бы оп странен и
смешон в «Онегине» или «Пулине», хотя бы он был вложен в уста
тому или другому герою топ пли другой повести. П, что бы пи гово-
рили о неуместности этого эпизода непризнанные критики, —пх тол-
ки будут свидетельствовать только о безвкусии и мелочности их
взгляда па искусство. Эпизод об Овидии заключаог в себе гораздо
больше поэзии, нежели сколько можно найти со во всей русской ли-
тературе до Пушкина.

Как забавную черту о критическом духе того времени, когда
вышли Цыганы», извлекаем пз записок Пушкина следующее место:
«О Цыганах одна дама заметила, что во всей поэме один только
честный человек, и то медведь. Покойный Р. негодовал, зачем Ало-
ко водит медведя и еще собирает деньги с глазеющей публики. В.
повторил то же замечание (Р. просил меня сделать из Алеко хоть
кузнеца, иго было бы не в пример блапцюдиее) я31). Всего бы
лучше сделать из пего чиновника пли помещика, а не цыгана.
В таком случае, правда, пе было бы и всей поэмы: «та 1ап1.о
те^По». (Соч. Л. П., т. XI, стр. 206;. Вог при какой публике
явился и действовал Пушкин! Па это обстоятельство нельзя не
обращать внимания при оценке заслуг Пушкина.

«Цыгапы» были первым усилием, первою попыткою Пушкина со-
здать что-нибудь важное и зрелое, как ио идее, так и по исполнению,
Мы показали, до какой степени удалось ему это: «Цыганы» остави-
ли далеко за собою все написанное им прежде, обнаружив в поэте
великие силы; но в то же время в этой поэме виден только .^могучий
порыв к пстпнно-художественном у творчеству, но еще не полное
достижение желанной цели стремления Через два года после »Цы-
ган» (т.-е. в 1829 году! вышла новая поэма Пушкина—«Полтава»,
в которой резко выразилось усилие поэта оторваться от прежней
дороги и твердою погою стать па новый путь творчества. По где
видно усп.ше, там еще нет достижения: достигнуть желаемого зна-
чит—спокойно, свободно, следовательно, без всяких усилий, овла-
деть им. Поэтому в «Полтаве» видны какая-то нерешительность, ка-
кое-то колебание, вследствие которых из этой поэмы вышло что-то
огромное, великое, ио в то же время и нестройное, странное, не-
полное. «Полтава» богата новым элементом—народностью в выраже-
нии; почти всякое место, отдельно взятое в пей, превосходит все,
написанное прежде Пушкиным, по силе, полноте н роскоши поэти-
ческого выражения,—и в то же время в этой поэме нет единства,
опа пе представляет собою целого. Содержание ее до того огромно,
что одна смелость поэта—коснуться такого содержания есть уже
заслуга, тем более, что многие частности показывают, что поэт до-
стоин был своего предмета,—и вее-такп, читая «По.ггаву» и дивясь
ее великим красотам, спрашиваешь себя: что же это такое? Рассмо-
трение причин такого явления очень любопытно, и мы постараемся
исследовать этот вопрос столько подробно и удовлетворительно,
сколько это в наших силах.

Как недостатки, так и достоинства «По.ггавы» были равно не-
пояяты тогдашними критиками п тогдашнею публикою. Между тем,
пн одно произведение Пушкина после «Руслана п Людмилы» не воз-
буждало таких споров и толков, как «Полтава». Ее бранили с оже-
сточением, без всякого уважения к лицу великою поэта; и с тех
по]) некоторые критики, обрадовавшись «воей собственной смелости
и своему открытию, что п Пушкина можно бранить, как какого-
нибудь обыкновенного стихотворца, пе упускали случая пользовать-
ся своею похвальною смелостпю и своим счастливым открытием.
Таким образом в разных журналах и па разные голоса, по одина-
ково—неприлично п несправедливо были разруганы—«Полтава», лГраф
Пулин», «Борне Годунов», седьмая глава «Евгения Онегина», третья
часть мелких стихотворений и пр. 932). Мы увидим, каковы были
эти критики пли, лучше сказать, эти брани, потому что критика не
есть брань, а брань не есть критика. Обратимся к «По.ггавс».

Главный недостаток «Полтавы» вышел пз желания поэта напп-
сать эпическую поэму. Хотя Пушкин принадлежал к тон повой ли-
тературно» школе, которая отреклась от предании псевдо-класси-
цизма; хотя он, поэтому, п смеялся над «чахоточным отцом немно1,о
тощей «Энеиды», в первой главе «Онегина» шутя обещал написать
«поэму песен в двадцать пять», а седьмую главу его кончил этою
острою эпиграммою на заветное «пою» старинных эшгческих поэм:

Но здесь с победою поздравей
Татьян) милую мою.

И в сторон) свой путь направим,
Чтоб не забыть,, о ком пою...
Да кстати, здесь о том два слов?:
Пою 'приятеля мяадова
II множество его причуд.

Благослови .мой долгий труд,
О ты, омическая муза!

В, верный посох .мне вручив,
Пе дай блуждать мне вкось и вкривь
Довольно. С плеч долой обуза!

Я классицизму отдал честь:
Хоть поздно, а вступленье есть.

—однако, все это еще не доказывает, чтоб легко было отрешиться
начисто от преобладающих преданий гой эпохи, в которую мы ро-
дились и развились. Несмотря па то, что Пушкин сам был вели-
ким реформатором в русской литературе,—литературные предания
тем не менее отяготели над ним, чтб можно видеть пя его безуслов-
ного уважения ко всем представителям прежней русской литерату-
ры э:)я). Итак, в «Полтаве» ему хотелось сделать опьп эпической
поэмы в новом духе. Что такое эшгческая поэма?- ^Пдеализировающс
пр(,д^тавлеш1е такоы.» исторического события, в котором принимал
участие весь парод, которое слито с религиозным, нравственным и
политическим существованием парода, п которое имело сильное влия-
ние на судьбы народа. Разумеется, если это событие касалось не
одного народа, по и целото человечества,—тем ближе поэма должна
подходить к идеалу эпоса. Так смотрели па эпическую поэму все
образованные люди со времен упадка древне-греческой националь-
ности и возникновения александрийской школы почти до начала
XIX столетия, следовательно, более двух тысяч лет. А отчего про-
изошло такое понятие об эпосе?—оттого, что у греков была «Или-
ада» и «Одиссея»,—больше пе от чего. Причина довольно забавная,
но тем не менее понятная, ибо таково всегда влияние парода, имею-
щего всемирно-историческое значение, на все другие пароды: они
подражают ему рабски во всем, начиная от искусства до покроя
платья У греков была «Илиада', которая некоторым образом ел у-
жила им книгою откровения, пз которой вытекала вся пх поздней-
шая поэзия, и которую читали ио одни ученые, но знал наизусть ка-
ждый эллин, понимавший сколько-нибудь достоинство и счастие
быть эллином. Стало быть, почему оке пе иметь такой поэмы, палрп-
мср, и римлянам? Ио как же бы это сделать, если такой поэмы
у римлян не явилось в полунсторпческую эпоху пх политического
существовапия?—Очень просто: если ее не создал дух и гений па-
рода,—ее должен создать какой-нибудь записной поэт. Для этого
ему стоит только подражать «Илиаде». В пей воспето важнейшее
событие из традиционной истории греков—взятие Троп: стало быть,
надо порыться в летописях своего отечества, чтоб поискать такого
же. Да вот чего же лучше — основание латинского государства
в Птапкп через мнимое пришествие Энея; в Италию. В подробностях
и красках тоже остается только копировать «Илиаду» и «Одиссею»
с небольшими переменами, как, наир.: Гомер начинает свою поэму:
Муза, воспой и пр., а вы начните просто, от себя: пою-де
такого-то мужа и пр. Если же могла быть у римлян эпопея, та-
ким легким образом сочиненная, то почему же бы не могла опа быть
п у всех новейших народов? И вот. у итальянцев явплсд «Освобо-
жденный Иерусалим», у англичан — «Потерянный Рай», у испан-
цев— «Араукапа», у порту гальцев— «Ьизшйее» (с.Ъзнтапе»?), у
французов — «Генряада», у немцев — «Месспада», у пас, русских,
недоконченная «Петрггада», да еще (если упомянуть ради смеха)—пре-
словутые, стопудовые «Росспада» и «Владимир». Происхождение всех
этих поэм так же незаконно, как и образца их «Энеиды». Опа яви-
лась вследствие «Илиады», во ведь «Илиада» была столько же не-
посредственным созданием целого народа, сколько и преднамерен-
ным, сознательным произведением Гомера. Мы считаем за решптель-
по-неенриведлпвоо мнение, будто бы «Илиада» есть пе что иное, как
свод народных рапсодов: этому слишком резко противоречит ее стро-
гое единство и художественная выдержанность. Но, в то же время,
нельзя сомневаться, чтобы Гомер не воспользовался более илп ме-
нее готовыми материалами, чтоб воздвигнуть пз них вековечный па-
мятник эллинской жизни и эллинскому искусству. Его художествен-
ный гений был плавильною печью, через которую грубая руда на-
родных преданий и поэтических песен и отрывков вышла чистым зо-
лотом Гомер написал обе своп поэмы через 200 лет после соверше-
ния воспетых в них событий, а события этп совершались почти за
1200 лет до Р. X., следовательно, во времена мифические, да псам
Гомер жил в эпоху до-псторпческую; отсюда п происходит девствен-
ная наивность его поэм, вследствие которой и доселе описанный
им мир, несмотря на его чудесность, нос-гп па себе печать дейстеи-
тельпости. Притом же «Одиссея» поело «Илиады» ясно доказывает
невозможность в одном произведении почерпать всю жизнь народа,
и потому сторона героизма п доблестп выражена в «Илиаде??, а гра-
жданская мудрость—в «Одиссее». «Энеида?? написана, напротив, во
времена перезрелости и падения парода; она есть произведение
одного человека, без всякого участия парода, и почти без помощи
поэтических преданий. Какая же ото эпопея в роде «Илиады», и
чтб у ней общего с «Илиадою??? Это просто—старческое произведе-
ние, которое силилось показаться младенческим. И притом пафос
римской жизни был совсем другой, чем пафос греческой; следова-
тельно, Эней— ложно-римский герой. Настоящий герой римский,
это—даже пе Юлий Цезарь, а разве братья Гракхи; настоящим же
эпос римский, это—кодекс Юстиниана, оказавшего римлянам услу-
гу, в роде той, которую Пизистрат оказал грекам, собрав воедино
отрывки Гомеровых поэм. Несмотря на то, что герой «Эпопды» но-
сит название благочестивого (ршв), а ее творец— девственного
(Ук^Шоз), эта поэма явилась во времена упадка нравственности, во
времена всеобщего национального разврата, когда древняя правда
и доблесть римская погибли навсегда, когда литература жила не
гением на|м>дпым, а покровительством Мецената, когда Гораций
в прекрасных стихах воспевал эгоизм, малодушие, шгзость чувств.
И, хотя никак нельзя отрицать многих важных достоинств в «Эпвп-
де», написал ной прекрасными стихами и заключающей в себе мно-
гие драгоценные черты издыхавшего древнего мира,—тем не менее,
эти достоинства относятся просто к памятнику древней литературы,
оставленному даровитым поэтом, по не к эпической поэме,—п, как
эпическая поэма, «Энеида» весьма жалкое произведение. То же са-
мое можно сказать и обо всех других попытках в этом роде. «Осво-
божденный Иерусалим» Тасса паппсап ио академической ферме п,
в угодность академии, был своим автором несколько раз переуро-
довзп. Воспетое в нем событие касалось всего христианского мира,
по поэт жил после этого события почти .пятьсот лет спустя, когда
итальянцы давно ужо перестали верить пе только необходимости
сражаться с сарацинами или турками за что-нибудь другое, кроме
денег, по даже и сиятости святейшего отца-папы. Прекрасные окта-
вы (затверженные даже пародом) и отдельные красоты в «Освобо-
ждеипом Иерусалиме» все-таки но спасают ого от несчастия быть
неудачною попыткою па эпическую поэму. «Потерянный рай», кроме
достоинства поэтических частностей, замечателен еще, как литера-
турный отголосок мрачного пуританизма, п грозных времен Кром-
веля; но, как эпическая поэма, ои длинен, скучеп и уродлив. Сама
«Геприада» имеет значение совсем не эпической поэмы, а как про-
тест против католической нетерпимости,—чтб доказывается выбором
героя, который был протестант в душе, и во времена самого ди-
кого фанатизма умел быть человеком в разумном значении этого
слова. «Месспада» замечательна, как памятник немецкого трудолюбия,
терпения и отвлеченного мистицизма; это произведение тщательно
обработанное в литературном отношении, по ужасно растянутое,
тяжелое и скучное. Только «Божественная Комедия» Данте подходит
под идеал эпической поэмы, к которому так тщетно стремились все
исчисленные памп. И это потому, что Данте не думал подражать
ни.Гомеру, пи Виргплию. Его поэма была полным выражением жиз-
ни средних веков, с их схоластическою теологпею и варварскими
формами их жизни, где боролось столько разнородных элементов
Если в поэме Дайте играет такую роль Виргидив,—это произошло
вследствие самых естественных и неизбежных причин: Впргплпп
пользовался даже в средние века каким-то суеверным уважением
в Италии, так что сами монахи чуть пе причислили его к лику ка-
толических святых. Форма поэмы Данте так же самобытна и ори-
гинальна, как и веющий в лен дух,—и только разве колоссальные го-
тические соборы могут соперничать с нею в чести быть великими
поэмами средних веков. Между тем, в поэме Дапте пе воспевается
никакого знаменитого исторического события, имевшего великое
влияние па судьбу парода; в ней даже пет ничего героического, и
ее характер но преимуществу—схоластпчески-теологический, каким
наиболее отличались средние века. Следовательно, то, что хотели
видеть только в эпических поэмах па мапер «Энеиды», может быть
и в сочинениях совсем другого рода: пе знаменитое событие, а дух
парода пли эпохи должен выражаться в творении, которое может
войти в одну категорию с поэмами Гомера. И потому, смело можно
сказать, что немцы имеют свою «Илиаду» пе в жалкой «Мсссшще»
Клошптока, а разве в «Фаусте» Гёте. Из всего этого мы выводим
следствие, что мысль—воспевать знаменитое историческое событие
и из этого делать эпическую поэму, принадлежит к эстетическим
заблуждениям человечества, и что на этом зыбком основании ничего
нельзя создать, особенно в наше время, когда в исторической жиз-
ни умирающее прошедшее борется с возникающим новым, когда,
вследствие этого, все так нерешительно, разъедшгено, слабо и бес-
характерно, и когда действуют только отдельные личности, во пе
массы. Вообще, дух средних веков особенно был враждебен эпопее,
потому что оп сильно развил чувство индивидуальности и лячяостн,
столь благоприятное драме и столь противоположное эпосу, в ко-
тором главный герой, естественно, само событие, подчиняющее себе
нолю отдельных лиц, а не отдельные лица, борющееся с событием.

Полное собранно сочинения Белинского	А
Оттого в новом мире даже роман—этот истинный его эпос, эта
истинная рго эпическая поэма, тем больше имеет успеха, чем боль-
ше проникнут элементом драматическим, столь противоположным
эпическому. 11 хотя, вследствие раз-прпплтого и навсегда утвердив-
шегося .южного мнения, эпическая поэзия, по преданию от древ-
ности, ошибочно приложенному к требованиям нового мира, и счи-
талась высшим родом поэзии и высочайшим произведением челове-
ческого гения,—однако этим высшим родом поэзии в нем всегда
была, так, как и теперь ость, драма, если уже в поэзии непременно
один который-нибудь род должен быть высшим.

Конечно, Пушкин был столько поэт п столько умный человек,
что пе мог понимать эпос по мерке пе только какой-нибудь дюжин-
ной «Росспады», но даже и умной и щегольской «Геприады», ко-
торых несчастная форма уже слишком устарела и опошлилась для
времени, когда он явился. Но в то же время от возможности оми-
ческой поэмы в новой форме он нс мог совершенно отречься И потому,
естественно, его идеал эпической поэмы заключался н ноо-клас-
еппизмо или классицизме, подиов.пшпом так называемым романтизмом.
Художественпый такт Пушкина но мог допустить его выбрать со-
держание для эпической поэмы из руоской историк до Петра Велико-
го,—п потому он остановился па величайшей эпохе русской история—
на царствовании великого преобразователя России, и воспользовался
величайшим его событием—полтавскою битвою, в Т1»ржв1‘тве которой
заключалось торжество всех трудов, всех подвигов, словом, всей
реформы Петра Великого. Но в поэме Пушкина, состоящей из трех
пелен, полтавская битва, равно как и горой ее — Петр Великий,
является только в последней (третьей) весне; тогда как дао заняты
любовию Мазепы к Марни и его отношениями к ее родственникам.
Поэтому полтавская битва составляет как бы эпизод пз любовной
истории Мазепы и ее развязку: этим явно унижается высокость
такого предмета, и эпическая поэма уничтожается сама собою! А,
между тем, эта поэма носит название «Полтавы»; следственно, ее
героем, ее мыслию должна быть полтавская бита. ибо название по-
этического произведения всегда важно, потому что опо всегда ука-
зывает пли па главное из его действующих лиц. в котором вопло-
щается мысль сочинения, пли прямо на эту мысль. Вот первая ошиб-
ка Пушкина, п ошибка великая! Но, может быть, нам возразят,
что Пушкин совсем пе думал писать эпической поэмы, и что герой,
его поэмы—Мазепа, а пе полтавская битва. Подобное возражение
тем естественнее, что Пушкин, как говорили п даже писали в то
время, сперва хотел назвать спою поэму—«Мазепою», по почему-то
после, когда приступил к ее печатанию, переименовал ее в «Пол-
таву: М4). Положим, что это так, по п с этом точкип зреппя «Полтава»
будит пропзведением ошибочным н ре общности, пли целом Какую
мысль хотел выразить поэт через эту историю любви, смешанной
с политическими замыслами, и через них пришедшей в соприкосно-
вение с полтавскою битвою?—Неужели эту: как опасно обольщать,
особенно па старости лет, юную невинность? П неужели мысль всей
поэмы кроется в мелодраматическом смущении Мазепы ирп виде
опустелого Кмчубеева хутора, мимо которого промчался оп с швед-
ским королем с поля полтавской б|Тгвы? II стоило ли для такой
мысли, конечно, очень похвальной и нравственной, чо тем не менее
слишком частной и нисколько не исторической,—«тепло ли для нее
изображать полтавскую битву и Петра Великого? Не думаем! Ко-
нечно, любовь Мазепы к дочери Кочубея имеет историческое зна-
мение по отношению к доносу озлобленного Кочубея па Мазепу;
но п в отношении к полтавской битве опа, эта любовь, ио более, как
эпизод, как историческая подробность,—и полтавская битва имеет
огромное значение сама ио себе, не только без любви Мазепы, но
и без самого Мазепы. Если б поэт главною своею мыслию имел лю-
бовь Мазепы, он должен бы полтавскую бптв^ ввести в свою поэму,
как эпизод, важный только по его отношению к лицу одного Мазе-
пы, оставив в тени колоссальный образ Негра и упомянув разве
только о мелодраматической смерти казака, влюбленного в Марию,
который ездил с доносом Кочубея к Петру, а в полтавской битве
безумно бросился па Мазепу и, па смерть пораженный Войнаров-
ским, умер с именем Марин на устах.. Ппаче весь эпизод полтав-
ской бптвы необходимо должен был выйти какою-то особою поэмою
в поэме, без всякого соотношения к любовной истории Мазепы—
как оно п действительно вышло, ко вреду целой поэмы. \ это лево
доказывает, что Пуни,пн хотел, во что бы ни стало, воспользовать-
ся случаем к созданию чего-то в роде эпической поэмы; полтавская
же битва, так кстати пришедшаяся к любовной истории Мазепы,
была таким соблазмптель&ым случаем, что поэт по мог пропустить
его для осуществления своей мечты Но в этой мечте о возможно-
сти эпической поэмы п заключается причина зыбкого основа пня
«Полтавы», ибо даже из самой полтавской битвы нельзя сделать
поэмы. Эта битва была мыслию и подвигом одного человека: парод
принимал в ней участие, как орудие в руках Вслпкого, которого
понять и оцепить могло только потомство и для которого суд по-
томства едва палился только со времен Екатерины Второй Вообще,
пз испзпп Петра Великого гениальный поэт мог бы сделать не одпу,
а. множество драм, по решительно ап одной эпической поэмы. Петр
Великий елпшком-личеп и характерен, следовательно, слишком дра-
матичен для какой бы то пи было поэмы. Сверх того, для поэм го-
дятся только лица полупсторпческпе и полумифические; отдален-
ность эпохи, в которую они жили, способствует совокупить все
известное о их жизни в нескольких поэтических мгновениях. В
жизни же исторического липа, пе отдаленного от пас пространством
веков п чуждыми нам условиями быта, всегда бывает слишком мно-
го тех прозаических подробностей, которых нельзя выбрасывать, не
впадая в напыщенность и высокопарность.

Итак, пз «Полтавы» Пушкина эпическая поэма не могла выйти
по причине невозможности эпической поэмы в наше время, а ро-
мантическая поэма, в р<лдо балроновскон, тоже не могла выйти по
причине желания поэта слить ее с невозможною эпическою поэмою.
II потому «Полтава» явилась поэмою без героя. Мы уже доказали,
что .смешно было бы считать Петра Великого героем поэмы, в кото-
рой главная и большая часть действия посвящена любовной исто-
рии Мазепы- Но и сам Малена также не. может считаться героем
«Полтавы». Вайрой, в своей исполненной энергии и величия поэме,
названной именем Мазены, изобразил это лицо псторпчееки-певер-
но; по как оп в этом изображении был вереи поэтической истине, то
из его Мазепы вышло лицо колоссально-поэтическое; там мы видим
одно пз тех титанических лип, которые в таком изобилии поро-
ждал глубокий дух английского поэта... Но Пушкин, лучше Бай-
рона знавший Мазепу, как историческое лицо, хотел быть верен
истории,— и в этом сделал большую ошибку; ибо, скажите бога
ради, что за герой поэмы, о котором сам поэт говорит:

Что рад и честно п бесчестие
Вредить он недругам своим;
Что ни единой оп обиды
С тех пор, как жив, не забывал,
Что далеко преступны виды
Старик надменный простирал;

Что он не подает святыни,
Что он пе помнит благостыпп,
Что он не любит ничего,
Что кровь готов он лить, как поду.
Что презирает он свободу,
Что нет отчизны для пего.

Герой какого бы ни было поэтического произведения, если оно
только пе п комическом духе, должен возбуждать к себе силь-
ное участие со стороны читателя. Если б этот герой был даже зло-
дей, — и тогда оп должен действовать па читателя сплою своей воли,
грандиозностью своего мрачного духа.. 11о в Мазепе мы видим одну
низость шггрпгапа, состарившегося в кознях. Чувствуя это, Пуш-
кии хотел дать прочное, основаппе своей моэме п действия»! Ма-
зепы в чувстве мщения, которым поклялся Мазепа Петру за лич-
ную обиду со стороны последнего Мы узнаем это пз разговора Ма-
зепы с Орликом, накануне полтавской битвы;

Нет, поздно. Русскому царю
Го мной мириться невозможно
Давно решилась непреложно
Моя судьба. Давно горю
Стесненной злобой Под Азовым
Однажды я с царем суровым
Во ставке ночью пировал:
Полны вином кипели чаши,
Кипели с пили речи паши.
Я слово смелое сказал
Смутились тлсти молодые —
Царь, вспыхнув, чашу уронил,
П за усы мои седые
Меня с угрозой ухвятпл
Тогда, смирясь в бессильном тееве,
Отмстить себе я клятву дал;
Носил ее — как мать во чреве
Младенпа носит Срок настал.
Так, об” мне воспоминанье
Хранить он будет до конца
Петру я послан в наказанье;
Я терн в листах его венца
Пн дал бы грады родовые
П жизни лучшие часы,
Чтоб снова, как во дни былые,
Держать Мазепу за усы
Но есть еще для пас надежды:
Кому бежать, решит заря

Нет нужды говорить о художественном достоинстве этого рас-
сказа: в нем виден великий мастер Вес в нем дышит нравами тех
времен, все верно истории Но, хотя этот рассказ и оепован па исто-
рическом предании, оп тем не менее нисколько мр поясняет харак-
тера Мазепы, но дает единства действию поэмы. Можно основать
поэму на пафосе дикого, «беещадпого мщения; но это мщение, в та-
ком случае, должно быть рычагом всех действий лица, должно быть
целпю самому собе. Такой ищейке не разбирает средств, не боится
препятствия и пе колеблется от страха неудачи. Но Мазепа был
очень расчетлив для такого мщения: сслнб он знал, что его из-
мена не удастся,—мало того: еслиб оп накануне полтавской битвы,
предвидя ее развязку, мое еще раз обмануть Петра п разыграть
роль невинного,—оп перешел бы на сторону Пеара. Нет,- иа измену
подвигла рго наднжда успеха, надежда получить из рук шведского
короля хотя и вассальскую, хотя только с призраком самобытности,
однако все же корану Это ли мщение? Пет, мщение видит одно—:
своею врага, и готово вместе с ним броситься в бездну, погу-
бить врага хотя бы ценою собственной погибели. Слова Мазепы,
нто «русскому царю поздно с ним мириться», могут быть приняты
пе за что иное, как за. хвастовство отчаяния. Петр был совсем нс
такой, человек, который удостоил бы Мазепу чести видеть в нем
своего врага и решился бы, даже ради спасения своего царства,
мириться с ним: оп видел в Мазепе мс более, как возмутившегося
своею подданного, изменника. Мазепа этого не мог по зпать к своему
несчастию: он был человек ума топкого и хитрого. По если б даже
и на мщении Мазепы основан был весь план поэмы Пушкаша, то
к чему яда в пей любовная. история Мазепы, соли но к тому, чтоб
разъединить интерес поэмы?.. По, может быть, мысль поэта заклю-
чается во взаимной любви Мазепы и Марин? Старик, страс-тно-
влюблшпгьш в молодую девушку, тоже страстно в пего влюбленную,—
это мысль глубоко-поэтическая, и надо сказать, что Пушкин умел
нарисовать ее кистию великою живописца, Некоторые из крити-
ков того времени сильно восставали против возможности и есте-
ственности такой любви; но их нападки не стоят пе только возра-
жений, даже какого бы то ни было внимания 03°). Эти господа забыли
об «Отелло» Шекспира — поэта, который в знании человеческого
сердца и страстей имеет, конечно, больший, чем они. авторитет.
Но Шекспир представил такую любовь, как факт, не исследуя его
заколов, потому что другой нравственный вопрос должен был соста-
вить пафос его драмы. Паш поэт, напротив, анализирует самую воз-
можность и естественность такого явления. II надо сказалъ, что,
в этом отпопшпшг. он истаипо-шоксцнровскц внос светоч поэзии во
мрак вопроса и дал па него такой удовлетворительный ответ,' ка-
кого можно ожидать только от великого поэта:

Мгиовешю сердце молодое
Горит и гаснет. В нем любовь
Проходит и приходит вновь,
П нем чувство каждый день иное;
Пе столь послушно, но слегка,
По столь мгновенными страстями
Пылает сердце старика,
Окаменелое годами.

Упорно, медленно оно
В опте страстей раскалено;
Но поздний жар уж ня остынет
II с жизнью лишь его покинет.
Далее мы увидим, что любовь Марин к Мазепе развита и объ-
яснена еще подробнее, глубже, с мастерством, перед которым не-
вольно останавливается пораженный удивлением читатель. Цо па
любовь Мазепы к Марии все-такн нельзя смотреть, как па пафос
поэмы: ибо эта любовь не заставила его нн на минуту поколебаться
в его мрачных замыслах. Бегство Марии страшно смутило Мазепу,
по оно не имело никакого влияния ла ход и развитие иоэмы. Сму-
щение Мазепы при виде Кочубее,ва хутора ц потом, при виде сума-
сшедшей Марии кажется нам мелодраматическою подставкою сп
стороны поэта. Может быть, это происходит еще и оттого, что после
такого события, как полтавская битва с ее следствиями, инте-
рес любви уже не может не ослабеть, Здесь опять видна главная
ошибка поэта, хотевшего связать романтическое действие с эпо-
пеею. И вот почему «Полтава» пе производит на читателя того еди-
ного, полного, совершенпо-удовлетвсфяющего впечатления, которое
должно производить всякое глубоко-концеинровапное и строго-обду-
манное поэтическое творение 93й).

Но отдельные красоты в «Полтаве» изумительны. Если «Цыганы»
далеко превзошли все предшествовавшие им произведения Пушки-
на, и но идее п по пополнению,—то «Полтава», уступая «Цыга-
нам» в единстве длапа, далеко превосходит их в совершенстве вы-
ражения. Из всех поэм Лушкина в «Полтаве» в перпый раз стих
его достиг своего полного разшппя, вполне стал и уш к иле к ни. Кри-
тики того времени ие без основания придирались к. двум пли трем
неправильно-усеченным прилагательным, которые так неожиданно
напомнили собоЛ «пиитические вольности» прежней школы, напри-
мер: сонну' вместо сонную, тризну тайну вместо тризну тайную;
на несколько смелых нововведений, как, например,, в стихе: «Он,
должный быть отцом и другом» э37). Но мы укажем и еще па не-
сколько незамеченных пми погрешностей, как, например, на неумест-
ные славянизмы—лладой, благооншни, главы., и в особенности на
два поражающие своею петочностшо выражения: первое в монологе
Мазепы против Кочубея, котхцюго, бог-знает почему, называет он
вольнодумцем, и в разговоре свирепого (и вообще весьма прозаи-
чески выражающегося во всей поэме) Орлика, который советует
Кочубею па допросе питаться мыслит суровой. По вот и все,
За псключеипем этого, стихи в «Полтаве»—верх совершенства; по
выходе этой поэмы русские в первый раз, в большом сочинении,
читали такие стихи на своем родном языке:

Богат и славен Кочубей.

Его луга необозримы;

Там табуны его копен
Пасутся вольны, пехр.тнпмы.
Кругом Полтавы хутора
Окружены его садами,
И много у него добра.
Мехов, атласа, серебра
II на виду и под замками
По Кочубей богат и горд
По долгогривыми конями,
Но златом, данью крымских орд,
Пр родовыми хуторами:
Прекрасной дочерью своей
Гордится старый Кочубей.
И то сказать: в Полтаве пет
Красавицы, Марии равной.
Она саежа, как вешний цвет.
Взлелеянный и топи дубравной;
Как тополь киевских высот.
Опа стройна. Ее движенья
То лебедя пустынных вод
Напоминают плавный ход,
То лани быстрые стремленья,
Как пена, грудь ее бела,
• Вокруг высокого чела.
Как тучи, локоны чернеют,
Звездой блестят ое глаза
Ее уста, как розы, рдеют,
По но ещпая краса
(Мгновенный цвет!) молвою шумной
В младой Марии почтена:
Везде прославилась опа
Девицей скромной и разумной.
Зато завидных женихов
Ей шлет Украйна и Россия;
Но от венца, как от оков.
Бежит пугливая Мария

Обращаясь к отдельным красотам «Полтавы», пе знаешь, па чем
остановиться—так много пх. Почти каждое место, отдельно взятое
наудачу из этой поэмы,, ость образец высокого художественного
мастерства. Пе будем вычислять всех этих мест, п укажем только
на некоторые. Хотя казак, влюбленный в Марию, и есть лицо лиш-
нее, введенное в поэму для эффекта, тем пе менее его изображе-
ние (от стиха: «Между полтавских казаков», до стиха: «II взоры
в землю опускал») представляет собою необыкновенно-мастерскую
картину. Следующий затем отрывок, от стиха: <К,то при звездах п при
лупе», до стиха: «Царю Петру от Кочубея»—выше всякой похвалы:
это вместе и народная песня и художественное создание. Кочубей,
ожидающий в темнице своей казни, его разговор с Орликом (за нс-
ключецпем того, что говорит сам Орлик) — вся это начертано
кистшо столь широкою, могучею и в то же время спокойною и уве-
ренною, что читатель пе знает, чему дивиться: мрачности ли ужас-
ной картины или ее эстетической прелести. Можно ли читать без
упоения, столько же полного грусти, сколько и наслаждения, эти
стихи.

Тиха украинская ночь
Прозрачно небо. Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Лупа спокойно с высоты
Над Белой Церковью сияет
И пышных гетманов сады
И старый замок озаряет.

И тихо, тихо всо кругом;
Но в замке пюпот и смятенье.
В одной пз башен, под окном,
В глубоком, тяжком размышленье,
Окован Кочубей свдпг
И мрачно па небо глядит -
Заутра казнь. Но без боязни
Оп мыслит об ужасной казни;
О жпзпп не жалеет оп:
Что смерть ему? желанный сон.
Готов он лечь во гроб кровавый
Дрема долит. Но, бпже правый'
К погам злодея, молча, пасть,
Как бессловесное созданье,
Царем быть от да нт во власть
Врагу царя на поруганье.
Утратит» жизнь п с нею честь.
Друзей с собой на влаху весть,
Над гробом слышать их проклятья,
Ложась безвинным под топор,
Врага веселый встретить взор
И смерти кинуться в объятья.
Но завещая никому
Вражды к злодею своему!.

И вспомнил оп свою Полтаву,
Обычный круг семьи, друзей,
Минувших днем богатство, славу,
И песни дочери своей,
И старый дом, где оп родился,
Где знал л труд, и мирный сон,
В все, чем в жизни насладился,
Чтб добровольно бросил оп,
II для чего?
Отвит Кочубея Орлику на вопрос последнего о зарытых кладах
выл расхвален даже присяжными хулителями «Полтавы», и потому
мы не говорим о нем Эа8). Кочубея пытают, а Мазена в это время
сидит у ног спящей дочери мучоцпка и думает:

Ах, вижу я. кому судьбою
Волненья жизни суждепы,
Тот стой одни перед грозою,
Не призывай к себе жены
В одну телегу впрячь пе можно
Копя и трепетную лань.
Забылся я неосторожно:
Теперь плачу безумства дань

В тоске страшных угрызений совести, злодеи сходит в сад, чтоб
оснежить пылающую кровь свою,—и обаятельная роскошь летней
малороссийской нччи, в контрасте с мрачными душевными муками
Мазепы, блещет и сверкает какою-то стращпо-фаитастиче< кою кра-
сотою:

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звезды блещут

Своей дремоты превозмочь	ч

Не хочет воздух. Чуть трепещут
Серебристых тополей листы.

Но мрачны странные мечты
В душе Мазепы: звезды ночи,
Как обвинительные очн.
За ппч насмешливо глядит.
И танам, столпившись в ряд,
Качая тнх’о головою,
Как судьи, шепчут меж собою
II летней теплой почи тьма
Душна, как черная тюрьма.
Вдруг... слабый крик... невнятны! стон
Как бы пз замка слышит он.
То был ли сои воображенья,
Иль плач совы, иль зверя вой,
Иль пытки стоп, иль звук иной,
Но только своего волненья
Преодолеть но мог старик,—
П на протяжный, слабый крик
Другим ответствовал — тем криком,
Которым он в веселы! диком
Поля сраженья оглашал,
Когда с Забелой, с Гамалеем,
П с ним... и с этим Кочубеем
Он в бранном пламени скакал

। кажите: как, каким языком хвалить такие черты и отрывки вы-
сокого художества? Правду говорят, что хвалить мудренее, чем бра-
нить! Чтоб быть достойным, критиком таких стихов, надо самому
быть коатом—и еще каким! II потому - мы, в сознании нашего бес-
силия, скажем убогою прозою, что если эта картина мучений со-
вести Мазепы может подозрительному уму показаться несколько ме-
лодраматическою выходкою (по той причине, что Мазепе, как за-
коренелому злодею, так же было не к лицу содрогаться от воплей
терзаемой им жертвы, как и краснеть, подобно юноше, от привета
красоты),—то мастерство, с которым выражены эти мучения, выше
всяких похвал и утомляет собою всякое удивление. Сцена между
женою Кочубея и ее дочерью замечательно—хороша по роли, какую
играет в ией Мария. Вопрос изумленной, еще пеочиувшейся от спа
женщины, которая почти понимает, и в то же время страшится по-
нять ужасный смысл внезапного явления матери, этот вопрос: «Ка-
кой отец? какая каЗйь?»—равно как и все вопросительные и воскли-
цательные ответы,—исполнен драматизма. Картина казни Кочубея
и Искры отличается простотою п спокойствием, которые, в соеди-
нении с ее страшною верйостшо действительности, производили бы
на душу читателя невыносимое, подавляющее впечатление, если б
творческое вдохновение поэта пе ознаменовало ее печатню изяще-
ства. Утот палач, который, гуляя и веселяся на роковом помосте,
алчно ждет жертвы, и то, играючи, берет в белые руки тяжелый
топор, то шутит с веселою черпыо,—и этот беспечный парод, ко-
'. торый, по совершении казни, идет домой, толкуя меж собой про свои
вечные работы: какая глубоко-истинна-я. хотя в то же время н без-
отрадпо-тяжелал мысль во всем этом!

Но ’гго все эти рассеянные богатою рукою поэта красоты—пе-
^сд красотами третьей песни! И неудивительно: пафос этой тре-
тьей песни устремлен на предмет колоссально-велшшй.. Тут мы ви-
дим Петра н полтавскую битву... Мастерскою кистию изобразил
поэт преступные, мрачные помыслы, кипевшие в душе Мазепы: его
притворную болезнь и внезапный переход с одра смерти на попри-
ще властительства; гпев Петра, его сильные и быстрые меры
к удержанию Малороссии... Как прекрасно это поэтическое обраще-
ние поэта к Карлу XII:

11 ты, любовник бранной славы,
Для шлема кинувший венец,
Твой близок день: ты вал Полтавы
Вдали завидел наконец.

Картппа полтавской битвы начертана кистию широкого и смелою;
она исполнена жизни и движения: живописец мог бы писать с нее,
как с натуры. Но явление Петра в этой картине, изображенное
огненными красками, поражает читателя, говоря собственными сло-
вами Пушкина, быстрым холодом вдохновения, подымающим воло-
сы на- голове,—производит на него такое впечатление, как-будто
бы он видит перед глазами совершение какого-нибудь таинства,
как будто бы некий .бог, в лучах нестерпимой для взоров смертного
славы, проходит перед ним, окруженный громами и молниями...

Тогда-то свыше вдохновенный,
Раздался звучный глас Петра:
«За де.ш>. о богом!» Пз шатра
Толпой любимцев окруженный,
Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Оп прекрасен,
Оп весь, как божия гроза	<

Идет. Ему копя подводят
Ретив и смирен верный конь
Почуя роковой огонь,
Дрожит; глазами косо водит
П мчится в прахе боевом,
Гордясь могучим седиком.

Уж близок полдень Жар пылает
Как пахарь, битва отдыхает.
Кой-где гарцуют' казаки.
Роиняяеь, строятся полки

Молчи г музыка боевая.	.

Па холмах пушки, присмирев,
Прервали свой голодный рев.

И се — равнину оглашая.

Далече грянуло ура:
Полки увидели Петра.
И он промчался пред полками,
Могуш, и радостен, как бой
Оп поле пожира 1 очами.

За ним вослед неслись толпой
Сш1 птенцы гнезда Петрова—
П временах жребия земного,
В трудах державства и войны
Его товарищи, сыны:
И Шереметев благородный,
II Ьрюс, и Боур. и Реннин,
И счастья баловень безродный.
ПолудержавныЙ властелин

Представьте собе великого творческого гения, который столько
*ст носил и лелеял в душе своей замыслы преобразования целого
народа, который столько трудиле-я в поте царегвениого чела сво-
его,—представьте его в ту решительную минуту, когда оп начинает
видеть, что его тяжба с венами, его гигантская борьба с самою
природою, с самою возможностью готова увенчаться полным успе-
хом,—представьте себе его преображенное, сияющее победным тор-
жеством лицо, если только ваша фапталия довольно сильна для та-
кого представления—и вы будете видеть перед собою живую кар-
тину, начертажяую Пушкиным в стихах, которые сейчас прочли...
Да, в этом случае, живописи стоило бы побороться с поэзпею,—и ве-
ликий живописец мог бы за честь себе поставить перевести па по-
лотно, в живых красках, жнвые стихи Пушкина, чтоб решить задачу,
как воспользуется живопись предметом, столь мастерскн-выражен-
ным поэзпею. Тут задача живописца состояла бы уже пе в твор-
честве, а только в творчески - свободном переводе одного и того
же предмета с языка поэзии па язык живописи, чтоб, сравнительно,
показать средства п способы т<}го и другого искусства. Повторяем,
тут живописцу нечего изобретать—для него готовы п группы, п по-
дробности, и лицо Петра—эта главнейшая задача всей картины...
Полтавская битва была не простое сражение, замечательное по
огромности военных сил, пн упорству сражающихся и количеству
пролитой крови: нет, это была битва, за существование целого на-
рода, за будущность целого государства, это была поверка дей-
ствительности замыслов столь великих, что, вероятно, они самому
Петру, в горькие минуты неудач и разочарования, казались несбы-
точными, как и почти всем его подданным. II потому на лице по-
следнего солдата должна выражаться бессознательная мысль, что
совершается что-то великое, и что он сам есть одно из орудий
совершения ..

Но этим еще пе оканчивается великая картина: это только глав-
ная часть ее; в отдалении поэт показывает другую часть, меньшую,
но без которой картина его не имела бы полноты:

И перед синими рядами
Своих воинственных дружин,
Несомый первыми слугами,
В качалке, бледен, недвижим.
Страдая раной, Карл явился.
Вожди героя шли за ним.
Он в думу тихо погрузился,
Смущенный взор изобразил
Необычайное волненье.

Казалось, Карла приводил
Жслашшй бой в недоуменье...
Вдруг слабым манием руки
На русских двинул оп полки
В подробностях битвы особенно зачечагелеп эпизод о волнении
дряхлого и уже бессильного Палия, завидевшего врага, своего—Ма-
зепу. По эпизод смерти казака, влюбленного в Марию, несмотря на
превосходный стихи, до прпторпостп исполнен мелодраматизма п
вовсе неуместен. Мы уже говорили, что самая мысль ввести в по-
эму этого казака, чтоб было с кем Кочубею отправили донос Петру
па Мазепу, молодраматпчсски-эффектпа; ради ее поэт исказил исто-
рическое событие: донос был отослан не с казаком, а с старым
монахом, Никанором.

Картина битвы заключается егце картиною, с которою тоже за
честь бы мог поставить себе побороться великий живописец

Пирует Петр П горд, и ясен,
II полон славы взор ого,
II царский пир его прекрасли.
При кликах войска своего,
В шатре своем он угощает
Своих вождей, вождей чужих,
II славных пленников ласкает
II за учителей своих
Заздравный кубок поднимает.

Теперь пам остается, говорить о дивно - прекрасных подробностях
еще целон части поэмы, пафос которой составляет любовь Марии
к Мазепе. Вся эта часть поэмы есть кд,к бы поэма в поэме, и се,
конечно, стало бы на особую отдельную поэму.

П историческом факте любви Мазепы и Марии Пушкин восполь-
зовался только идеею любви старика к молодой девушке и моло-
дой девушки к старику. В подробностях, и даже в пзображошш
дочери Кочубея, он отступал от истории Поэтому весь этот факт
он переделал по своему идеалу,—и дочь Кочубея является у него
совершенно идеализированною. Оп перемеппл даже се пмя—Матро-
ны па Марше» Когда. Матрона, убежала к. старому гетману,—оп. боясь
соблазна п толков, переслал ее в родительский дом, где мать Ма-
троны патовала (палачила, истязала, секла) ов. По это, как и
естественно, только еще больше раздражало энергию страсти бед-
ной девушки. Мазепа любил ее, писал к пей страстные письма, по
в отпошоппи к пей пе принял никакого твердого решения—то умо-
лял о свиданиях, то советовал итти в монастырь.

Как бы то нп было, но основание, сущность отношений Мазепы
и Марии в поэме Пушкина исторические, п еще болоо истинные—
поэтически,— и Пушкин умел ими воспользоваться, как пстипно-ве-
лпкпй поэт, хотя он их и идеализировал по-своему,
Не только первый п).х ланит,
Да русы кудри молодые,
Порой п старца строгай вид,
Рубцы чела, власы седые
П воображенье красоты
Влагают страстные мечты

Подобное явление редко, по тем не менее действительно. Возмож-
ность его заключается в законах человеческого духа, п потому,
по рндкоеттг, его можно находить удипптельпьтч, по нельзя находить
неестественным. Саман обыкновенная женщина видит в мужчине
своего защитника и покровителя; отдаваясь ему—сознательно пли
бессознательно, по во всяком случае опа делает обмен красоты плп
прелести на силу и мужество. После этого очень—естественно, если
бывают женские натуры, которые, будучи исполнены страстей и
энтузиазма, до безумия увлекаются иравствешшм могуществом муж-
чины, украшенным властию и славою,—увлекаются пм без сообра-
жения неравенства лет. Для такой женщины самые седины пре-
красны, и, чем круче вран старика, тем за большее счастие и честь
для себя считает она влмяпмем своей красоты и своей любви укро-
щать его порывы, делать его ровнее и мягче. Само безобразие этого
старика—красота в глазах ее. Вот почему Кроткая, робкая Дез-
демона так беззаветно отдалась старому воину, суровому мавру—
ееликожу Отелло. В Ларин Пушкина это еще понятнее: пбо Мария,
при всей непосредственности и неразвитости ее сознания, одарена
характером гордым, твердым, решительным. Опа была бы достойна
слить свою судьбу пе е таким злодеем, как Мазепа, но с героем
в пстпшюм значении этого слова. II, как бы ли велика, была, разница
пх лет—пж союз был бы самый естественный, самый разумный. Ошиб-
ка Марии состояла в том, что опа в душе, готовой па все злое цдлл
достижения своих целей, думала увидеть душу великую, дерзость
безнравственности приняла за могущество героизма. Эта ошибка
была ее несчастием, по не виною: Ларин, как жепщппа, велика
в этой ошибке Па этом основании пам понятна ее любовь, понятно1—

Зачем бежала своенравно
Она семейственных оков,
Томилась тайно, воздыхала
11 на приветы женихов
Молчаньем гордым отвечала;
Зачем так тахо за. столом
Опа лишь гетману внимала,
Когда беседа ликовала,
И чаша пепплась ваном;
Зачем она всегда пенала
Те песни, кои оц слагал,
Когда оп беден бил и мал,
Когда молва его не знала;
Зачем с нежинскою душой
Опа любила конный строй,
Л бранный звон литавр, и клики
Пред бунчуком и булавой
Малороссийского владыки

Нельзя довольно надивиться богатству и роскоши красок, ко-
торыми изобразил поэт страстную и грандиозную любовь этой жен-
щины. Здесь Пушкин, как поэт, вознесся па высоту, доступную
только художникам первой величины. Глубоко вонзил он свои ху-
дожнический взор в тайпу великого женского сердца и виол нас
в его святилшце, чтоб внешнее сделать для нас выражением вну-
треннего, в факте действительности открыть обтцяй закон, в явле-
нии- -мысль ..

ч	Мария, бедная Мария

Краса черкасских дочерей!
Не знаешь ты, какого змия
Ласкаешь на груди синей.
Какой же властью непонятной
К дуто свирепой и развратной
Так сильно ты привлечена?
Кому ты в жертву отдана?
Его кудрявые седины.
Его глубокие морщины,
Его блестящий, впалый цилр,
Его лукавый разговор—
Тебе всего, всего дороже:
Ты мать забыть для ннх могла,.
Соблазном постланное ложе
Ты отчей сени предпочла.
Своими чудными очами
Тебя старик заворожил,
Своими тихими речами
В тебе оп совесть усыпил;
Ты на пего е, благоговеньем
Возводишь ослепленный взор.
Его лелеешь с умиленьем- -
Тебе приятен твой позор;
Ты им в безумном уппепьи,
Как целомудрием, горда—
Ты прелесть нежную стыда
В своем утратила падет.и
Что стыд Марии? Что молва?
Что для нее мирские пени.
Когда склоняется в колени
К ней старца гордая глава,
Когда с пей гетман забывает
Судьбы своей и труд, и шум,
Иль тайны смелых, грозных дум
Ей, деве робкой, открывает?

Но в такой великой натуре любовь может быть только преобла-
дающею страстгао, которая в выборе но допускает никакого совмест-
ил честна, даже никакого колебания, по которая пе заглушает
в душе других ирашадвппых привязанностей. И потому блаженство
любви не отнимает в сердце Марии места для грустного и тревож-
ного воспоминания об отце п матери.

II дней невинных ей нс жаль,
И душу ей одна печаль
Порой, как тума, затмевает;
Она унылых пред собой
Отца п мать воображает;
Опа, сквозь слезы, ввднт их
В бездетной старости, одних»
И, мнится, пеням их внимает...
О, если б ведала она,
Что уж узнала, вся Украйпл!
По от нее сохранена
Еще убийственная тайпа.

I

Нам скажут, что в действительности это было не так, ибо Ма-
трой» ненавидела своич родителей и клялась вечно «любыты и сер-
дечке кохаты Мазепу на злость ее ворога.я». Но ведь в действн-
тельнистп-то родителя Матроны катова.ти ее... Понятно, почему
Пушкин решился поэтически отступить от «такой» действительности...

По нигде личность Марпп не возвышается в поэме Пушкина до
такой апофеозы, как в сцене ее объяснения с Мазепою — сцене,
написанной штишю-шокеппровскою кистью. Когда Мазепа, чтоб рас-
сеять ревнивые подозрения Марпп. принужден был открыл, ей свои
дерзкие замыслы, опа все забывает: нет больше сомнений, пет бес-
покойства; мало того, что она вер>гт ему, верит, что он не обма-
нывает ее: опа вериг, что он не обмалывается п в своих надеждах...
Ес ли женскому уму, воспитанному в затворничестве, обреченному
па отчуждение от действительной жизни, ег( ли знать, как опасны
такие стремления, и чем оканчиваются они! Она знает одно, верит
одному,—что оп, ее возлюбленный, так логущ, что пе может пе
достичь всего, чего бы только захотел. Блеск ко1юны па седых ку-
дрях любовника уже ослепил ее очи,—и опа восклгщает с уверен-
ностпю дитяти, сильного и разумного одною любовпю, по не зна-
нием жизни:

Полное сО^р»Н'1С сочинений Белинского	э
О, милый мой.

Ты будешь царь земли родной!
Твоим сединам как пристанет
Коропа царская!

Мазепа.

Постон,
Пе все свершилось. Буря грянет;
Кто может знать, что ждет меня?

М а р и я

Я близ тебя пе знаю страха—
Ты так могущ! О, знаю я’
Трон ждет тебя.

М аз ей а.

А если плаха?,.

Мари я.

С тобой на плаху, если так.
Ах, пережить тебя могу ли?
Но нет: ты носишь власти знак.

Мазепа.

Меня ты любишь?

Мари я.

Я! люблю ли'’

Мазепа.

Скажи: отец пли супруг
Тебе дороже?

М а р и я.

Милый друг,
К чему вопрос такой? тревожит
Меня напрасно он Семью
Стараюсь я забить мою.

Я стала ей в позор, быть цожет
<Какая страшная мечта!},
Моим отцом я проклята,
А за кого?

Мазепа.

Таи я дороже
Тебе отца? Молчишь...

Марн я
О. боже!

Мазена.

Что ж? отвечай.
Мария

Реши ты сам

Мазепа

Послушай: если было б нам,
Ему иль мне, погибнуть надо,
А ты бы нам судьей была
Кого б ты в жертву принесла,
Кому бы ты была отрада?

М ария

Ах, полноI сердца пе смущай!
Ты искуситель!

М а з е п а.

Отвечай!

Мария.

Ты бледен: речь твоя сурова.

О, ве сердись! Всем, всем готова

Тебе я жертвовать, поверь;

Но страшны мне слова такие.

Довольно.

Мазепа.

Помни же Мария.
ЧТО ты сказала мне теперь.

Г

Вникните во всю эту сцепу, разберите I пей всякую подробность,
взвесьте каждое слово: какая глубина, какал истина и, вместе
с тем, какал простота,’ Этот ответ Марни: «Я! люблю ди?»—это жела-
ние уклониться от ответа па. вопрос, уже решенный ее сердцем, по
все еще страшный для нее—кто ей дороже, любовник плп отец,
и кого пз ппх принесла бы опа в жертву для спасения другого,—и
потом решительный ответ при виде гнева, любовника... как все это
драматически, и сколько тут знания женского сердца!

Явление сумасшедшей Марни, неуместное в ходе поэмы, п даже
мелодраматическое, как средство испугать совесть Мазепы, превос-
ходно, как дополнение портрета этой женщины. Последние слова ее
безумной речи исполнены столько же трагического ужаса, сколько
и глубокого психологического смысла:

Пойдем домой. Скорей уж поздно.

Ах, вижу, голова моя

Полна волпеппя пустого:
Я принимала за другого
Тебя, старик. Оставь меня.
Твой взор насмешлив и ужасен,
Ты безобразен. Оп прекрасен:
В его глазах, блестит любовь,
В его речах тают пега!
Его усы белее снега,
А па твоих засохла кровь.

Творческая кисть Пушкина нарисовала нам нс один женский
портрет, но ничего лучше по создала она лица Марии. Что перед
нею эта препрославленпая и столько восхищавшая всех и теперь
еще многих восхищающая Татьяна—это смешение деревенской меч-
тательности с городским благоразумием ив9?..

По «Полтава» принадлежит к числу превосходнейших творении
Пушкина но ио одному лицу Марии. Лишенная единства и мысли
плана, а потому недостаточная и слабая в целом, поэма эта есть
великое произведение по ее частностям Она заключает в себе не-
сколько поэм, и потому самому не составляет одной поэмы Богат-
ство ее содержания не могло высказаться в одном сочинении, и она
распалась от тяжести этою богатства. Третья песнь ее, сама но
себе, есть нечто особенное, отдельная поэма в эпическом роде. Но
из псе нельзя было сделать экической поэмы если бы поэт и дал
си обширнейший объем, она и тогда, осталась бы рядом превос-
ходнейших картин, но по поэмою. Чувствуя это, поэт хотел связать
ее с псториею любви, имеющею драматический интерес, по эта связь
не могла но выйти чисто-внешнею. II вся эта разрозненное^. выра-
зилась в эпилоге, в котором поэт говорит сперва о гордых и силь-
ных людях того века., потом о Петре Великом, далее—о Карле ХП,
о Мазепе, о Кочубее с Искрою, и оканчивает все это Мариею. .
Несмотря на то, «Полтава» была великим шагом вперед со стороны
Пушкина. Как архитектурное здание, опа не поражает общим впе-
чатлением, пет в ней никакого преобладающего элемента, к кото-
рому бы все другие относились гармонически; но каждая часть
в отдельности есть превосходное художественное произведение. И ни-
когда еще до того времени наш поэт пе употреблял таких драгоцен-
ных материалов на Люи здания, никогда не отделывал пх с ббль-
шим художественным совершенством. Сколько простоты и энергии
в .его стихе! Какая живал соответствепноеп. между содержанием и
колоритом языка, которым оно передано! Есть что-то оригинальное,
самобытное, Ч1гсто-русс<кой в тоне рассказа, в духе и обороте вы-
ражений! II между .тем, как дурно была принята эта поэма! Один
критик, желая высказать посильное свое остроумие, назвал палача
белоручкою, а всю картину казни—отвратительною! Пот уж подлин-
но белоручка! Другой посмеялся, как над нелепостью, над любовью
старика Мазепы к молодой девушке, п находил оправдание этого
факта разве только в русской пословице: седина в бороду, а бес
в ребро. Третий доказывал, что все действующие лица «Полтавы»
карикатурны, па основании отзывов Мазепы о Карле XII п Петре
Великом!!. II все ото тогда читалось; многие даже верили дельно-
сти таких отзывов!.. 91°).

Теперь лам следовало бы говорить о ('Евгении Онегине»; но ста-
тья наша и так вышла велика, а ''Евгений Онегин», кроме своего
огромного объема, имеет в русской литературе и в русской жизни
<то.ть важное значение, что о нем надо или говорить много, или со-
всем пе говорить И потому мы отлагаем ого разбор до следующей
статьи, а эту кончим беглым взглядом на «'Графа Пулина».

«Граф Нулин»—не более, как легкий сатирический очерк одной
стороны нашего общества, но очерк, сделанный рукою в высшей
степени художественною. Сказкою «Модная Жена» Дмитриев неко-
гда чуть не отязкал венка бессмертия. Сказка его дойствительно-пр|-
красиа; ее и теперь нельзя читать без удовольствия; по венки бес-
смертия в шипе время очень вздорожали,—и, хотя «Граф Нулин»
бесконечно выше и лучше «Модной Жены» Дмитриева, однако не
им будет бессмертен Пушкин: для Графя Нулина» достаточно чести
быть пе больше, как листиком в лавровом венке его. В лице графа
Нулина поэт, с пеподраажаемыч мастерство*, изобразит одного пз тех
пустых людей высшего светского круга, которые так обыкновенны
в жизни. Наталья Павловна—тпп молодой помещицы новых времен,
которая воспитывалась в пансионе, в деле моды не отстает от вика,
хотя живет в глуши, о хозяйстве пе имеет никакого понятия, чи-
тает чувствительные романы и зевает в обществе своего мужа —
штиппого типа степного медведя и псаря. В этой повести все так
и дышит русскою природою, серенькими красками русского дере-
венского быта, Только один Пушкин умел так легко п так ярко
набрасывать картгшы столь глубоко-верные действительности, как,
например, эта:

Пора, пора! рога трубят;

Псари в охотничьих уборах
Чем свет уж на копях сидят;
Борзые прыгают па сворах.
Выходит барии па крыльцо,
Всо, подбочась, обозревает;
Его довольное лицо
Приятной ваасшютыо сияет;
Чекмень затянутый па нем,
Турецкий нож за кушаком,
За пазухой во фляжке рем.
И рог ня бронзовой цепочке.
В ночном чепце, в одном платочке,
Глазами сонными жена.
Сердито смотрит из окна,
На сбор, на, псарную треногу.
Вот мужу подвели койя,
Оп холку хвать—и в стремя ногу,
Кричит жене: не жди меня!
П выезжает па дорогу.

В последних числах сентября

(Презренной прозой говоря)

В деревне скучно, грязь, иевастье,
Осевши! ветер, мелкий снег,
Да вой волков. Но то-то счастье
Охотнику! Не зная пег,
В отъезжем поло оп гарцует,
Везде находит свой ночлег,
Бранится, мокнет п пирует
Оп устошнте, 1ьиый набег.

А что же делает супруга,
Одна в отсутствии супруга?
Занятой мало ль есть у пей?
Грибы солить, кормить гусей,
Заказывать обед и ужин,
В амбар и в погреб заглянуть.
Хозяйки глаз повсюду нужен
Оп вмиг заметит что-нибудь.

К несчастью, героини наша
(Ах, л забыл ей имя дать!
Муж просто знал се Наташа,
Но мы — мы будем называть
Наталья Павловна), к несчастью.
Наталья Павловна совсем
Своей хозяйственною частью
Но замималасл, затем,
Что по в отеческом законе
Опа воспитана была,
А в благородном пансионе

У эмигрантки Фальбала
Она сидит перед окном,
Пред пей открыт четвертый том
Сантиментального романа:
Любовь Элизы и Армана,
Иль пгрспипса двух семей —
Роман классический, старинный.
Отменно длинный, длинный, длинный
Нравоучительный и чинный,
Без романтических затей.
Наталья Павловна сначала
Его внимательно читала,
Но скоро как-то развлеклась
Перед окном возникшей дракой
Козла с дворовою собакой
Л ею тихо занялась.

Кругом мальчишки хохотали-
Меж тем печально- под окном
Индейки с криком выступали
Во след за мокрым петухом.
Три утки полоскались в луже,
Шла баба через грязный двор
Вилье повесить па забор;
Погода, становилась хуже:
Казалось, снег итти хотел..

Вдруг колокольчик зазвенел.

Кто долго жил в глуши печальной,
Друзья, тот верно знает сам,
Как сильно колокольчик дальний
Порой волнует сердце нам.

Не друг ли едет запоздалый,
Товарищ юности удалой?..

Уж не она ли? Боже мой!
Вот ближе, ближе Сердце бьется.
Но мимо, мимо звук несется,
Слабей... и емолкнул за юрой.

Здесь целый ряд клртнп в фламандском вкусе,—и ни одна из
них но уступит в достоинстве любому пз тех произведений фламанд-
ской живописи, которые так высоко ценятся знатоками. Что соста-
вляет главное достоинстве фламандской шко.ш, если не уменье пред-
ставлять прочу дешчтигтелыюстп под поэтическим углом зрения?
В этом смысле «Граф Пулин» есть целая галлсрея превосходнейших
картин фламандской школы II если мы сказали, что пе «Графом Ну-
линым» будет бессмертен Пушкин, это нс значит, чтоб мы па поэму
его смотрели, как на легонькое литературное ироизведепьпцр, как
на. остроумную шутку: нот, это значит только, что у Пушкина слиш-
ком много гораздо больших прав па- бессмертие, чем «Граф Пу-
лип», и что эта поэмка, которая могла бы составить главный капи-
тал известности для иного поэта, у Пушкина есть только роскошь,
избыток, который тратится без внимания и без сожаления.

Нельзя пе подивиться легкости, с какого поэт схватывает в «Гра-
фе Пулине» самые характеристические черты русской жизни. Вот,
например, портрет Параши, горничной Натальи Павловны
. Параша эта

Наперсница ео затей:
Шьет, мост, вести переносит,
Изношенных капотов просит,
Норою барина смешит,
Порой на барина кричит,
II лж'ет пред барыней отважно °п).

Да, ото тип всех русских. горничных, которые служат барыням
нового, т.-о. пансионского образования!

Говорить ли, что вся поэма пополнена ума, остроумия, легкости,
грации, топкой проник, благородного топа, знания действительно-
сти, написана стихами в высшей степени превосходными? Пушкин
иначе и пе умел писать,—а «Граф Нулин» есть одно из удачней-
ших сто произведений.

Эта поэма в первый раз была напечатала в «Северных Цветах»
1828 года, а отдельно вышла в 1829 году. Тогда-то опрокинулась
па псе со всем остервененном педантическая критика. Главною виною
поставлено было «Графу Пулину» пустота, будто Оы, его содержа-
ния. По убеждению этой критики, поэзия должна заниматься толь-
ко важными предметами, каковые обретаются в одах Ломоносова,
его «Петрпа-дс», одах Петрова и стопудовых пиниях Хераскова.
Ей, этой неотесанной критике, и в голову пе входило, что все это
высокопарное и торжественное песнопение, взятое массою, далеко
ио стоит одной страницы из «Графа Нулина». Потом поставлена
была, в великое преступление «Графу Нулпну» неприличная воль-
ность сто содержания и изложения, будто бы оскорбляющая хоро-
ший тон светского общества. 918) Бедная критика! опа любезности
училась в девичьих, а хорошего тона набиралась в прихожих: удиви-
тельно ли, что кГрлЦ» Нулин» так жестоко оскорбил ее топкое чув-
ство приличия? Бедная критика! она и до сих пор добродушно убе-
ждена в своем знании большого света, и иещадво преследует «Мерт-
вые души» за нарушение условий хорошего топа,—а больший свет,
неблагодарный, до сих пор по хочет п подозревать существования
со, бедной критики, и с таким же наслаждением прочел «.Мертвые
души», с каким некогда читал «Графа НуЛшга», но видя пи в том,
ни в другом произведении ничего противного и оскорбительного
тому, что называет он «хорошим топом» и «приличием».
995. Сочинения Алонсгндра Пушнине. Сапктпетербург. Одиннадцать домов.

МВСССХХХМП —МСССХЫ. з

СТАТЬЯ ВОСЬМАЯ ♦).

Евгений Ошшн.

Признаемся: не без некоторой робости приступаем ш>г к крити-
ческому рассмотрению такой поэта, как Евгений Онегин. II эта
робость оправдывается многими причинами. Онегин есть самое за-
душевное произведение Пушкина, самое любимое дитя его фантазии,
и можно указать слишком па немногие творения, в которых лич-
ность поэта отразилась бы с такою полнотою, светло и ясно, как
отразилась в Онегине личность Пушкина. Здесь вея жизнь, вся
душа, вся любовь его: здесь его чувства, понятия, идеалы Оценить
таков пропвведенно, значит—оцепить самого поэта во всем объеме
его творческой деятельности. Не говоря уже об эстетическом досто-
инстве Онегина,।—эта поэма имеет для нас. русских, огдюмпоо исто-
рическое и общественное значение. С этой точки зрения даже н
то, что теперь критика могла бы с оеновательпостшо назвать
в Онегине слабым или устарелым,—даже и то является исполненным
глубокого значения, великого интереса. II нас приводит в затруд-
нение не одно только сознание слабости наших сил для вернин
оценки такого произведения, по и необходимость в одно и то же
время во многих местах Онегина, с одной стороны, видеть недо-
статки, с Другой—достоинства. Большинство пашей публики еще
не стало выше этой отвлеченной и односторонней критики, которая
признает в произведениях искусства только безусловные недостатки
или безусловные достоинства, п которая пе понимает, что условное
и относительное составляют форму безусловного. Вот почему неко-
торые критики добродушно были убеждены, что мы не уважаем Де.р-
жавнпа, находя в нем великпй талант п п то же самое время пе на-

*) Первые семь статен были напечатаны в следующих- книжках „Отечеств. За-
пясокц: первая—в 6-8 (июль), вторая—в 9-н (сентябрь), третья—в 10-й (октябрь),
четвертая—ь 12-Й (декабрь) прошедшего 1843 года: пятая—во 2-2 книжке
(февраль), шестая—ь 3-п (март), седьмая—в 5-й (май) выпевшего года.

Прим, Ис-итскою.
ходя между произведениями его ин одного, которое было бы вполне
художественно и могло .бы вполне удовлетворить требованиям эсте-
тического вкуса нашего времени. По и отношении к Онегину наши
суждения могут показаться многим еще более противоречащими, по-
тому что Онегин со стороны формы есть произведение в высшей
степени художественное, а со стороны содержания самые ого не-
достатки составляют его величайшие достоинства. Вся наша, статья
гоб Онегине будет развитием этой мысли, какою бы пи показалась
опа с первого взгляда многим из наших читателей.

Прежде всего в Онегине мы видим поэгичсскп-воспроизведгнцую
картину русского общества, взятого в одном из интереснейших мо-
ментов его развития. С этой точки Зрения Евгении Онегин есть
иоэма историческая, в полном смысле слова, хотя в числе се ге-
роев нет пи одного исторического лица.. Историческое достоинство
этой поэмы тем выше, что опа- была иа Руси и первым и .блиста-
тельным опытом в этом роде. В пей Пушкин является не просто
поэтом только, но и представителем виервые-пробудившегося обще-
ственного самосознания: заслуга безмерная! До Лушкина русская
поэзия была пе более, как понятливою и переимчивою ученицею
европейской музы,—и потому все произведения русской поэзии до
Пушкина как-то походили больше па, этюды и копии, нежели на
свободные произведения самобытного вдохновения. Сам Крылов—
этот талант, столько же сильный и яркий, сколько и национально-
русский, долго не имел смелости отказаться от незавидной чести
быть то переводчиком, то подражателем Лафонтена. В поэзии Дер-
жавина ярко проблескивают и русская речь и русский ум, ио не
больше, как проблескивают, потопляемые водою реторпческц-шшя-
тых иноземных форм и понятии. Озеров написал русскую трагедию,
даже историческую— Дмитрия .Донского, по в пей «русского» и
«исторического»—одни имена: все остальное столько псе русское и
историческое, сколько французское пли татарское. Жуковский на-
писал две «русские» баллады—ЛюЭжнлу и Светлану', по первая
из них есть переделка. немецко# (и притом довольно-дюжинной) бал-
лады, а другая, отличаясь действительно-поэтическими картинами
русских святочных обычаев и зимней русской природы, в то же вре-
мя вся проникнута немецкою саитимснтальностью и немецким фан-
тазмом. Муза Батюшкова, вечно скитаясь под чужими небесами,
по сорвала пи одного цветка, па русской почвг-. Всех этпх фактов
было достаточно для заключения, что в русской жизни пот и пе мо-
жет быть никакой поэзии, и что русские поэты должны за вдохнове-
нием-скакать па Пегасе в чужие края даже на восток, ие только
на запад. По с Пушкиным русская поэзия из робкой ученицы яви-
лась даровитым и опытным мастером. Разумеется, это сделалось пе
вдруг, потому что вдруг ничего не делается. В поэмах: Руслан и
Людмила и Братья Разбойники Пушкин был пе больше, как уче-
ником, подобно своим предшественникам,—по не в поэзии только,
как онп, а еще и в попытках на поэтическое изображение русской
действительности. Этим ученичеством и объясняется, почему в Рус-
лане и Людмиле так мало русского и так много итальянского, а
Разбойники так похожи на шумливую мелодраму. Есть у Пушкина
русская баллада Жених, написанная им в Л325 году, в котором по-
явилась п первая глава! Онегина. Эта баллада и со стороны формы
и со стороны содержания насквозь проникнута русским духом, и о
пей в тысячу раз больше, чем о Руслане и Людмиле, можно
сказать:

Здесь русский дух, здесь Русью пахнет

Так как эта баллада и тогда не обратила на себя особенного
внимания, а теперь почти всеми забыта, мы выпишем из нее сцену
сватовства.

На утр" сваха к ним на двор
Нежданная приходит,
Наташу хвалит, разговор
С отцом ее заводит
«У вас товар, у пас купец,
Собою парень молодец,
II статной, п проворной,
.	По вздорной, не зазорной.

«Богат, умен, пи перед кем
Но кланяется в пояс,
\ как боярин между тем
Живет, не беспокоясь;

А подарит невесте вдруг
И лисью шубу, п жемчуг,
И перстни золотые»,
И платья парчевые.

«Катаясь, видел он вчера
Ее за воротами;

,	Не по рукам ли, да с двора,

Да в церковь с образами?»
Опа епдпт за "пирогом
Да речь ведет обиняком,
А бедная невеста
Себе не видит моста.

«Согласен—говорит отец—
Ступай благополучно,
Моя Наташа, под венец:
Одной в светелке скучно
Не век девицей вековать,
Не все касатке распевать,
Пора гнездо устроить,
Чтоб детушек покоить».

П такова вся эта, баллада, от первого до последнего слова !
В народных русских песнях, вместо взятых, но бо !ыпе русской народ-
ности, сколько заключено ее в этой балладе! По не в таких про-
изведениях должно видеть образцы проникнутых национальным ду-
хом поэтических созданий,—и публика по без основания пе обра-
тила особенного внимания на эту чудную балладу. Мир, так верно
и ярко ивображенньб! в; пей, слпшком-дос,тунец для всякого таланта
уже по слншком-резкои его особенности. Сверх того, оп так тесен,
мелок и немногосложен, что истинный талант пе долю будет вос-
производить его, если не захочет, чтоб его произведения были одио-
сторонпи, однообразны, скучны и, наконец, пошлы, несмотря па все
пх достоинства. Вот почему человек с талантом делает обыкновенно
пе более одной пли, много, двух попыток в таком роде: для пего
это—дело между прочим, затеянное больше пз желания испытать
своп силы п па этом пощяицо, нежели пз особенного уважения
к этому поприщу. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича,
молодого опричника и удалова купца Калашникова», пе превосходя
пушкинского. Женена со стороны формы, слишком-много превосхо-
дит его со стороны содержания. Это—поэма, в сравнении с которою
ничтожны все богатырские народно-русские поэмы, собранные Кир-
шею Даниловым. II, между тем, «Песня» Лермонтова была не более,
как опыт таланта, проба пера, п очевидно, что Лермонтов никогда
ничего больше, не написал бы в этом роде. В этой песне Лермонтов
взял все, чтб только мог ему представить сборник Кирши Дани-
лова,—и новая попытка, в этом роде была бы по необходимости по-
вторением одного и того же—старые погудки па новый лад. Чув-
ства и страсти людей этого мира так однообразны в своем проявле-
нии; общественные отношения людей этого мира так просты и по
Сложны, что все это легко исчерпывается до дна одним произведе-
нием сильного таланта. Разнообразие страстей, топкие до бесконеч-
ности оттенки чувств, бесчисленно-многосложные отношения людей,
общественные, и частные,—вот где богатая почва для цветов по-
эзии, и эту почву может приготовит» только сильпо-развивакчцаясш
или развивавшаяся цивилизация. Произведения в роде «.Теаппе»
Жорж Заида возможны только во Фракции, потому что там цивнлп-
зацпя, в многосложности ео элементов, все сословия поставила
в тесное и электрпческп-взапмодействующое отпошеще друг1 к дру-
гу. Наша поэзия, напротив, должна искать для себя материалов
почти исключительно в том классе, который, по своему образу жцз-
ни и обычаям, представляет более развития и умственного движе-
ния. И если национальность составляет' одно из высочайших досто-
инств поэтических произведений,—то, без сомнения, истинно-нацио-
нальных произведений должно искать у нас только между такими
поэтическими созданиями, которых содержание взято пз жизни со-
словия, создавшегося по реформе Петра Великого п усвоившего
себе формы образованного быта. Но большинство публики до спх
нор понимает это дело иначе. Назовите народным пли националь-
ным произведением Руслана и Людмилу, — и с вамп все согла-
сятся, что это действительно и народное и национальное произве-
дение. Еще более будут согласны с вами, если вы назовете народ-
ным произведением всякую пьесу, в которой действуют мужики и
бабы, бородатые купцы и мещане, пли в котором действующие лица
пересыпают свой незатейливый разговор русскими пословицами и
поговорками и, вдобавок, пропускают между ними риторические, па
семинарский манер, фразы о народности и т. и Люди, более умные
и образованные, охотно (и притом весьма ойййэательпо) видят на-
родную русскую поэзию в баснях Крылова, п даже готовы видеть
се (что уже не так основательно) по только в сказках Пушкина
(О царе Салпигне, О мертвой царевне и о семи богатырях), во и
(чтб уже вовсе пеосповательио) в сказках Жуковского (О царе Не-
рендее до колен борода и о спящей царевне). Но немногие согла-
сятся с вамп - и для многих покажется странным, если вы скажете,
что первая пегшшо-пациопальпо-русская поэма в стихах была п
есть—Евгений Онегин Пушкина, и что в ней народности больше,
нежели в каком-угодно другом народном русском сочинении. А, между
тем, это такая же истина, как и то, что дважды-два—четыре. Если
ее пе все признают национальною—это потому, что у нас издавна
укоренилось престранное Минине, будто бы русский во фраке пли
русская в корсете— уже не русские, и что русский дух дает себя
чувствовать только там, где есть зипун, лапти, сивуха и кислая
капуста. В этом случае у нас многие даже п между так называемыми
образованными людьми бессознательно подражают русскому просто-
народью, которое всякого чужестранца, пз Европы называет немцем.
11 вот где источник пустой боязни некоторых, чтоб мы все не оне-
мечились! Все европейские народы развивались как один парод,
сперва под сепию католического единства, духовного (в лице папы)
и светского (в лице избранного главы священной Римской империи),
а потом под влиянием одних и тех же стремлении к последним ре-
зультатам цивилизации,—однако тем не мепее между французом,
немцем, англичанином, итальянцем шведом, испанцем такая же
существенная разница, как п между русским и индийцем. Это
струны одного и того же инструмента—духа человеческого, по стру-
ны разного объема, каждая б своим особенным звуком,-—и потому-то
они издают полные гармонические аккорды Если же народы За-
падной Европы, все равно происходящие от великого тевтонского
племена, большею частшо смешавшегося с романскими племенами,
все равно развившиеся на почве одной и гой же религии, под влия-
нием одних и тех же обычаев, одного и того асе общественного
устройства, и йогом все равно воспользовавшиеся богатым насле-
дием древне-классического мира,—если, говорим, все народы Запад-
ной Европы, составляющие собою единое семейство, тем не менее
резко отличаются один от другого, то естественное ли дело, чтоб
русский народ, возникший на другой почве, под другим небом, имев-
ший спою историю, ни в чем де похожую па историю пи одного за-
падно-европейского парода, естественно ли, чтоб русский народ,
усвоив себе одежду и обычаи европейские, мог утратить свою на-
циональную самобытность и походить, как две капли воды, на ка-
ждого пз европейских пародов, из которых каждый друг от друга
резко отличается и физическою и нравственною физиоиомпею?..
Да это нелепость нелепостей! хуже этого ничего нельзя выдумать1
Первая причина особенности племени, пли народа, заключается
в почве и климате занимаемой им страны: а много ли на земном шаре
стран одинаковых в геологическом и климатологическом отноше-
ниях? И потому, чтоб напор европейских обычаев ц идеи мог ли-
шить русских их национальности, для этою нужно прежде всего
ровный, степной материк России превратить в гористый; бесконеч-
ное его пространство сделать меньшим по крайней мере в десять
раз (за исключением Сибири). И много, кроме того, нужно бы сде-
лать такого, чего нельзя сделать, ш о чем фантазировать на досуге
прилично только господам Манмлойым Далее: бедна та народность,
которая трепещет за свою самостоятельность при всяком соврпкос-
новенпп с другою народностью! Наши самозванные патриоты пе ви-
дят, в простоте ума и сердца своего, что, беспрестанно боясь за
русскую национальность, они тем самым жестоко оскорбляют ее. Но
когда сделалось всегда победоносным русское войско, если не тогда,
как Петр Великий одел его в европейское платье и прггучил его со-
образной с этим платьем военной дисциплине? Как-то естественно
видеть толпу крестьян, дурно вооруженных, еще хуже дисциплини-
рованных, по случаю войны недавно оторванных от избы и сохи,—
как-то естественно видеть их бегущими в беспорядке о поля битвы; —
точно так же, как естественно видеть полки солдат, даже и при
военной неудаче, или храбро умирающими на поле битвы, или от-
ступающими в грозном порядке. Некоторые пз горячих славяыолю-
бои говорят: сПос-мотрте на немца,—ои везде немец, и в России,
и во Франции,. и в Индии; француз тоже везде француз, куда бы
ни занесла его судьба; а русский в Англии—англичан шц во Фран-
ции—француз, ь Германии—немец;. Действительно, в этом есть
своя сторона истины, которой нельзя оспаривать, по которая слу-
жит пе к унижению, а к чести Русских, Эго свойство удачно при-
меняться ко всякому народу, ко всяком стране отнюдь не есть исклю-
чительное свойство только образованных сословий в России, но свой-
ство всего русского племени, всей северной Руси Этим свойством
русский человек отличается и от всех других славянских племен,
и, может быть, ему-то и обязан он своим превосходством над ними
Известно, что наши русские солдаты—удивительные природные фило-
софы и политики, и нигде ничему пе удивляются, но все находят
очень естественным, как бы это все ни было противоположно их по-
нятиям и привычкам. Чтоб слишком не распространяться об этом
предмете, ссылаемся, для краткости, на замечание Лермонтова об
удивительной способности русского человека применяться к обы-
чаям тех народов, среди которых: ему случается жить. Ше знаю
(говорит автор «Героя Нашего Времени»), достойно порпцапия пли
похвалы это свойство ума, только опо доказывает неимоверную его
гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который про-
щает зло везде, где впдпт его необходимость пли невозможность его
уничтожения». Здесь дело идет о Кавказе, а не о Европе; ио рус-
ский человек везде тог же. Угловатый немец, тяжеловато-гордый
Джон-Буль уже самыми их ухватками п манерами никогда п нигде
но скроют своего происхождения; п после француза только рус-
ский может по наружности казаться просто человеком, не нося ла
своем лбу национального клейма , или паспорта. По пз этого отнюдь
пн следует, чтобы русский, умея в Англии походить на англичанина,
а во Франции — па француза., хоть на минуту перестал быть рус-
ским пли хоть на минуту шутя мог сделаться англичанином или
французом. Форма и сущность не всегда—одно и то же. Хорошую
форму почему не усвоить себе, но от сущности своей отрешиться со-
всем не так легко, как променять охабень на фрак. Между русски-
ми есть много галломанов, англоманов, германомапов и разных дру-
гих «налов». Посмотришь па. них: точно так—с которой стороны ни
зайди—англичанин, француз, немец да и только. Если англоман,
да еще богатый, то и лошади у него алглпзировалпые, и жокеи,
и грумы, словно сейчас пз Лондона привезенные, ц парк в англий-
ском вкусе, н портер он пьет псправпо, любит ростбиф п пуддпнг,
на комфорте номешан, п даже боксирует не хуже любого англий-
ского кучера. Если галломан,—одет как модная картинка, по-фрап-
цузскп говорит пе хуже париасаиипа, на, все смотрит с равнодуш-
ным презрением, при случае почитает долгом быть и любезным и
остроумным. Если германоман,—больше всего любят искусство, как
искусство, науку, как науку, романтизирует, презирает толпу, не
хочет внешнего счастия и выше всего ставит созерцательное бла-
женство своего внутреннего мира... Но пошлите всех этпх господ
пожить—англоманов в Англию, галломанов—во Францию, гермаио-
мапов—в Германию, да и посмотрите, так ли охотно, как вы, по-
спешат англичане, французы и немцы признать своими соотече-
ственшпсамп наших англоманов, галломанов п германоманов... Пет,
нс попадут опи в соотечественники этим пародам, а только разве
прослывут между ними притчею во языцех, сделаются предметом
всеобщего оскорбительного внимания и удивления. Это потому, по-
вторяем, что усвоить чуждую форму совсем пе то, что отрешиться
от собственной сущности. Русский за границею легко может быть
принят за уроженца страны, в которой он временно живет, потому
что па улице, в трактире, на балу,, в дилижансе о человеке заклю-
чают но ого виду, по в отношениях гражданских, семейных, пр
в положениях жизни исключительных- другое дело: гут поневоле
обнаружится всякая национальность, и каждый поневоле явится сыном
своей и пасынком чужой земля. С »той точки зрения русскому го-
раздо легче прослыть за апглишигца в России, нежели в Англии.
Но в отношении к отдельным личностям еще могут быть странные
исключения, в отношении же к пародам никогда. Доказательством
могут служить те славянские племена, которых исторические судьбы
были тесно связаны с судьбами Западной Европы Чехия отовсюду
окружена тевтонским племенем; властителями ее в течение целых
столетий были немцы: развилась она, вместе с ними, на почве ка-
толицизма, п упредила пх и словом и делом религиозного обновле-
ния—п что ж?—Чехи до сих пор славяне, до сих пор—не только
не германцы, но и не совсем европейцы...

Все сказанное нами было необходимым отступлением для опро-
вержения неосновательного мнения, будто бы, в деле литературы,
чисто-русскую народность должно искать только в сочинениях, ко-
торых содержание заимствовало из жизни низших и необразованных
классов. Вследствие этого странного мнения, оглашающего «не рус-
ским» все, что есть в России лучшего и образованнейшего,—вслед-
ствие этого лапотно-сермяжного мнения какой-нибудь грубый фарс
с мужиками и бабами есть пационалыю-русскоо произведение, а,
«Горо от ума» есть тоже русское, но только уже. пн национальное
произведение; какой-нибудь площадной роман, в роде «Разгулья
купеческих сынкоь в Марьиной роще», есть хотя и плохое, однако
•гем не менее национально-русское произведение, а «Герой нашего
времени», хотя и превосходное, однако, тем не менее русское, но
не национальное произведение.,. Пет, и тысячу раз пет! Пора нако-
нец, вооружиться против этого мнения всею еалою здравого смысла,
всею эиергяею неумолимой логики! Мы далеки уже от того бла-
женного времени, когда псевдо-классмческое направление пашей ли-
тературы допускало в изящные создания только людей высшего
круга и образованных сословий, и если иногда позволяло выводить
в поэме, драме пли эклоге простолюдинов, то не иначе, как умы-
тых, причесанных-, разодетых и говорящих пе своим языком. Да,
мы далеки от этого псевдо-классического времени; по пор* уже от-
далиться нам и от этот псевдо-романтического направления, кото-
рое, обрадовавшись слову «народность-» и драву представлять
в поэмах и драмах не тсыыю честных людей низшего звания, но даже
ворон и плутов, вообразило, что петпнпая национальность скрывается
только под зипуном, в курнйй избе, ц что разбитый на кулачном
бою нос. пьяного лигея есть петиппо-шекеипровская черта-,—а глав-
ное, что между людьми образованными нельзя искать и призпакон
чего-нибудь похожего на народность 913). Пора, наконец, догадаться,
что, напротив, русский поэт может себя показать штиппо-паниоиаль-
ным поэтом, только изображая в своих произведениях жпзпь обра-
зованных сословий: ибо, чтоб найти национальные элементы в жиз-
ни, наполовину прикрывшейся прежде-чуждыми ей формами,—для
этого поэту нужно п иметь большой талант и быть национальным
в душе. «Истинная национальность (говорит Гоголь) состоит не
в описании сарафана, по в самом духе парода: поэт может быть
даже п тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир,
но глядит на пего глазами своей папиопалыюп стихии, глазами все-
го н&рода, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам
его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами 944). Раз-
гадать тайну народной психол, — для поэта значит уметь равно
быть верным действительности при изображении и низших, и
средних, и высших сословий. Кто умрет схватывать резкие оттенки
только грубой простонародной жизни, не умея схватывать более
тонких и сложных оттенков образованной жизни,—тот никогда не
будет великим поэтом, и еще менее имеет право на громкое титло
национального поэта. Великий национальный поэт равно умеет за-
ставить говорить п барина и мужика их языком. II. если произведе-
ние, которого содержание взято пз жизни образованных сословий, не
заслуживает названия нацпопялциого,—значив, оно ничего пе стоит и
в художественном огпошеппи, потому что неверно духу изображаемой
им действительности. Поэтому не только такие произведения, как

Полное собрание сочинений Белинского	6
Горе от ужа и Мертвые Души, по и такие, как Герой нашего

времени, суть столько же национальные, сколько и превосходные по-

этические создания.

II первым таким национально-художественным произведением
был Евгений Онегин Пушкина. В этой решимости молодого поэта
представить нравственную (рпзиопомшо наиболее оевропеившегося
л России сословия нельзя но видеть доказательства, что он был и

глубоко сознавал себя национальным поэтом. Он понял, что время

эпических поэм давным-давно прошло, и что для изображения со-
временного общества, в котором проза жизни так глубоко проникла
самую поэзию жизни, нужен роман, а не эпическая поэма, йп взял
эту жизнь, как она есть, пе отвлекая от нее только одних поэтиче-
ских ев мгновений; взял се со всем холодом, со всею ее прозою , в
пошлоеппо. II такая смелость была бы менее удивительною, если бы
роман затеян был в врозв; но писать подобный роман в стиках

в такое время, когда на русском языке пе было пи одного порядоч-

ного романа и в прозе,—такая смелость, оправданная огромным
успехом, была несомненным свидетельством гениальности поэта.
Правда, на русском языке было одно прекрасное (по своему времени)
произведение, в роде повести ь стихах; мы говорим о Модной
Жене Дмитриева; по между ею и Онегиным пет ничего общего уже
потому только, что Модную жену так жо легко счесть за вольный
перевод или переделку* с французского, как и за орппшалыго-рус-
«кое произведение 94«). Если пз сочинений Пушкина хоть одно мо-
жет иметь что-птгбудь общего с прекрасною и остроумною сказкою
Дмитриева, так это, ыж мы ужо и заметили в последней статье, Гриф
Нулин', по и тут сходство заключается совсем нс в поэтическом
достоинстве обоих произведении. Форма романов в роде Онегина
создана Байроном; но крайней мере манера рассказа, смесь прозы
и поэзии в изображаемой действительности, отступления, обраще-
ния поэта к самому С1!бе и, особенно, это елшпком-ощу тигельное
присутствие лица поэта в созданном им произведении,—все это есть
дело Байрона Конечно, усвоить чужую новую форму для собствен-
ною содержания совсем пе то, что самому изобрести ее,—тем не
• менее, при сравнении Онегина Пушкина с Дон-Луаном, Чайльд-

Гарольдом и Беппо Байрона, нельзя найти ничего общего, кроме
формы и манеры. Не только содержание, но и дух поэм Байропа
уничтожает всякую возможность существенного сходства между ними
и «Онегиным’ Пушкина. Байрон писал о Ев)юпо доя Европы; этот
субъективный дух, столь могущий и глубокий, эта личность, столь
колоссальная, гордая и непреклонная, стремплась не столько к изо-
бражению современного человечества, сколько к суду пад его про-
шедшею и настоящею историею. Повторяем: тут нечего искать л
тонн ил.кого-либо сходства Э1*>). Пушкин писал о России дтя России,—
и мы видим признак его самобытного и гениального таланта в том,
что, верный своей натуре, сош'ршенпо-проттгвопо.тожпой натуре Бай-
рона, п своему художественному инстинкту,—он далек был от того,
чтобы соблазниться создать что-нибудь в байроновскыг роде, пиша
русский роман Сделай он это — и толпа превознесла бы его выше
звезд; слава мгновенная, по валикам была бы наградою за его лож-
ный Юиг бе !огсе. Но, повторяем, Пушкин, как поэт, был слишком
велик для подобного шутовского подвига, столь обольстительного
для обыкновенных талантов Он заботился не о том, чтоб походить
па Байрона, а о том, чтоб быть сампм-еобою и быть верным тон
действительности, до пего еще непочатой и нетронутой, которая
просилась под перо его. И зато его Онегин — в высшей степени
орппшалыюо п иацноналъпо-руссйос произведение. Вместо с сощю-
мепиым ему гениальным творением Грибоедова—Торд от ума *), сти-
хотворный роман Пушкина- положил прочное основание повои русской
поэзии, повой русской литературе. До этих двух произведении,
как мы уже и заметили выше, русские поэты еще умели быть .по-
этами, воспевая чуждые русской действительности предметы, и почти
не умели быть поэтами, принимаясь за изображение мира рурской
жпзпп. Исключение остается только за Державиным, в поэзии кото-
рого. как мы уже пе раз говорили, проблескивают пскоркп элемен-
тов русской жизни; за Крыловым и, наконец, за Фонвизиным, кото-
рый, впрочем, был в своих комедиях больше даровптым коппстом
русской действительности, нежели ее творческим воспроизводителем.
Несмотря на все недостатки, довольно важные, комедии Грибоедо-
ва,— она, Как произведение сильного таланта, глубокого п само стоя-'
тельного ума, была первою русскою комеднею, в которой нет ничего
подражательного, нет ложных мотивов I? неестественных красок, во
которой и целое, и подробности, и сюжет, п характеры, н стра-
сти, и действия, и мнения, к язык — все насквозь проникнуто глу- '
боком истиною русской действительности. Что же касается до сти-
хов, которыми написано Горе от у.на,—в эгом отношении Грибое-
дов надолго убил всякую возможность русской комедии в стихах.
—

*) Горе ош ума было папПсапо Грибоедовым в бытность ого в Тифлисе, до
1823 годя, но написано вчерне. По возвращении в России, в 1823 году, Грибоедов
Подвергнул свою комедию значительным исправлениям. В ш-рвыЬ раз большой от-
рывок из нее был напечатан в альманахе Тн.гпя, в 1825 году. Первая глава
Онешна понвплась в печати в 1825 год), когда, вероятно, у Пушкина было уже
готово несколько глав этой поэмы.—Прим. Буинскою.
Нужен гениальный талант, чтоб продолжать с успехом начатое Гри-
боедовым дело: меч Ахилла иод силу только Аяксам и Одиссеям.
То же можно сказать и в отношении к Онегину, хотя, впрочем,
ему п обязаны своим появлением некоторые, далеко-нгравпые ему,
но вее-такц замечательные попытки,—тогда как Горе от ума до
сих пор высится в пашей литературе геркулесовскими столбами, за
которые никому еще не удалось заглянуть. Пример неслыханный:
пьеса, которую вся грамотная Россия выучила наизусть еще в ру-
кописных списках более чем за десять лет до появления ее в пе-
чати! Стихи Грибоедова обратились в пословицы и поговорки; ко-
медия его сделалась неисчерпаемым источником применении па со-
бытия ежедневной жизни, неистощимым рудником эпиграфов! И,
хотя никак нельзя доказать прямого влияния со стороны языка и
дажд стиха басен Крылова па язык и стих' комедии Грибоедова,
однако нельзя и совершенно отвергли. его: так в органпчески-што-
рическом развитии литературы все сцепляется и связывается одно
с другим! Басин Хемиицера п Дмитриева относятся к басням Кры-
лова, как просто талантливые произведения относятся к гениаль-
ным произведениям,—но тем пе менее Крылов много обязан Хем-
иицеру и Дмитриеву. Так л Грибоедов: он не учился у Крылова,
не подражал ему: он только воспользовался его завоеванием, чтоб
самому птгм дальше своим собственным путем. Не будь Крылова
в русской литературе—стих Грибоедова пе был бы так свободно, так
вольно, развязно-оригинален, словом, не шагнул бы так страшно-
далеко. Но пе этим только ограничивается подвиг Грибоедова: вме-
сте с Онегиным Пушкина его Горе от у.па было первым образцом
поэтического изображения русской действительности в обширном
значении слова. В этом отношении оба эти произведения положили
собою основание последующей литературе, были школою, из кото-
рой вышли п Лермонтов и Гоголь. Без Онегина был бы невозмо-
жен Герой нашего времени, так же, как без Онегина и Горя от
ума Гиголь и» почувствовал бы себя готовым па изображение рус-
ской действительности, исполненное такой глубины и истины. Лож-
ная манера изображать русскую действительность, существовавшая
до Онегина и Горя от ума, еще и теперь не исчезла из русской
литературы. Чтоб убедиться в этом, стоит только обречь себя па
смотрение пли на чтение жовых драматических пьес, даваемых на
русском театре обеих столиц. Это не что иное, как искаженная фран-
цузская жизнь, самовольно назвавшаяся русскою жизни»; это—иско-
верканные французские характеры, прикрывавшиеся русскими име-
нами. Па русскую повесть Гоголь имел сильное влияние, по комедии
его остались одинокими, как и Горе от ума. Значит: изображать
верно свое родное, то, что у нас перед глазами, что нас окружает,
чуть ли не труднее, чем изображать чужое. Причина этой трудности
заключается в том, что у пас. форму всегда принимают за сущность,
а модный костюм—за европеизм; другими словами, в том, что на-
родность смешивают с простонародностью, л думают, что кто пе
принадлежит к иростонародию, то-ость кто пьет шампашлюе, а пе
пенник, п ходит во фраке, а пе в смуром кафтане,—того должно изо-
бражать то как француза., то как испанца, то как англичанина. Не-
которые пз наших литераторов, пмея способность более или менее
верно списывать портреты, не имеют способности видеть в настоя-
щем пх свете те лица, с которых они пишут портреты, мудрено лп,
что в пх портретах пет никакого сходства с оригиналами, и чю.
читая их романы, повести и драмы, невольно спрашиваешь себя.

С кого они портреты пишут?
Где разговоры яти елышут?
А если и случалось им.

Так мы пх слышать пе хотим М7).

Таланты этою рода—плохие мыслители: фантазия у них развита
па счет ума. Они пе понимают, что тайна национальнооти каждо-
го народа заключается не в его одежде п кухне, а в его, так ска-
зать, манере понимать веши Чтоб верно изображать какое-нибудь
общество, надо сперва постигнуть его сущность, ого оообпость,—а.
этого нельзя иначе сделать, как узнав фактически и оценив фило-
софски ту сумму правил, которыми держится общество. У । сякого
народа- две философии: одна ученая, книжная, торжественная п
праздничная, другая—ежедневная, домашняя, обиходная. Часто обе
эти философии находятся более или менее в близком соотношении
друг к другу; и кто хочет изображать общество, точу надо позна-
комиться с обеими, по последнюю особенно необходимо изучить.
Так точно, кто хочет узнать какой-нибудь народ, тот прежде всего
должен изучить ею—в его семейном, домашнем быту. Кажется, что
бы за важность могли иметь два такие слова. как, наир., авось
и живет, а- между тем они очень важны и, пе поппмая их важ-
ности, иногда нельзя понять иного романа, пе только самому папп-
сать роман. И вот глубокое знание этой-то обиходной философии
и сделало Онегина и Горе, от ума щщпзведнпплмп оригинальными
и чисто-русскими.

Содержание Онегина так хорошо известно всем к каждому, что
нет никакой надобности излагать (ело подробно. Но, чтоб добраться
до лежащей в ею основании идеи, мы расскажем его в этих немно-
гих словах. Воспитанная в деревенской глуши молодая, мечтатель-
пая девушка, влюбляется в молодого петербургского—-говоря нынеш-
ним языком—льва,, который, наскучив светскою жизишо, приехал
скучать в свою деревню. Она решается написать к нему письмо,
дышащее папъпою отра'отию; оп отвечает ей па слова,х, что не мо-
жет се любить, п что пе считает себя созданным для «блаженства
семейной жпзпп». Потом, из пустой причины, Онегин вызван па дуэль
женихом сестры нашей влюбленной героини и убивает его. Смерть
Ленского надолго разлучает Татьяну с Онегиным. Разочарованная
в своих юных мечтах, бедная девушка склоняется на слезы и
мольбы старой своей матери п выходит замуж за, генерала, потому
что ей было всв равно, за кого бы пп выйти, ослы уже нельзя было
пе выходить пп .а кого. Онегин встречает Татьяну в Петербурге п
едва узнает ее: так переменилась опа, так мало осталось в ней
сходства между простепькою деревенскою девочкою и великолеп-
ною петербургскою дамою. В Онегине вспыхивает страсть к Татьяне;
он пишет к пен письмо, и на оп-т раз ужо опа отвечает ему на
слови, что хотя и любит его, тем вс менее принадлежать ему не
может—по гордости добродетели. Вот п все содержание Онегина.
Многие находили и теперь еще находят, что тут нет никакого со-
держания, потому что роман ничем не кончается. В самом деле, тут
нет пп смерти /ни от чахотки, пи от кинжала), ни свадьбы—этого
привилегированного копна всех романов, повестей п драм, в особен-
ности русских. Сверх того, сколько тут несообразностей! Пока Та-
тьяна была девушкою, Онегин отвечал холодноетню па ев < грастно--
признание; ио когда опа стала женщиною.—он до безумия влюбился
в нее, далее не будучи уверен, что она его любгг Неестественно,
вовсе неестественно! А какой безнравственный характер у этого
человека: холодно читает он мораль влюбленной! в пего девушке,
вместо того, чтоб взять да тотчас и влюбиться в нее самому, и по-
том, попросив по форме у ее дражайших родителей их родительского
благословения навекл-иоруш иного. цовокушш.ся о нею узами за-
конного брака и сделаться счастливепшпм в мире человеком. Но-
там; Онегин пи за что убивает бедного Ленского, этого юного по-
эта с золотыми надеждами и радужными мечтами—и хоть бы раз
заплакал о нем или по крайней мере врогоиоржл патетическую речь,
где упоминалось бы об окровавленной тени и проч. Так пли почти
так судили и судят еще п теперь об Онегине многие, пз (почтенней-
ших читателей»; по крайней мерс, нам случалось слышать много
таких суждений, которые во время дно бесили нас, а теперь только
забавляют. Один великий критик даже печатпо сказал, что в Оне-
гине пот целого, что это—просто поэтическая болтовня о том, о
сем, а больше пи о чем 9|8). Великий критик 'основывался в своец
заключении, во-первых, на том, что в конце поэмы нет ни свадьбы,
ни похорон, п, во-вторых, па этом свидетельстве. самого поэта:

Промчалось много, много дней
С тех пор, как юная Татьяна
II с ней Онегин в сметном сн*
Являлися впервые мне—
И даль свободного ромам*
Я сквозь магический кристалл
Еще нс ясно различал,

Великий критик не догадался, что поэт, благодаря своему твор-
ческому инстинкту, мог написать полное и оконченное сочиненно,
не обдумав предварительно его плапа, п умел остановиться именно
там, где роман сам собою чудесно заканчивается и развязывается—
на картине потерявшегося, после объяснения с Татьяною, Онегина.
По мы об этом скажем в своем месте, равно как и о том, что ни-
чего нс может быть естественнее отношений Онегина к Татьяне
в продолжение всего романа-', п что Онегин совсем не изверг, не раз-
вратный человек, хотя в то же время и совсем не герой доброде-
тели. К числу великих заслуг Пушкина принадлежит и то, что он
вывел из моды и чудовищ порока и героев добродетели, рисуя вме-
сто них просто людей.

Мы начали статью с того, что Онсгмн ость поэтпчоски-верная
действительности картина русского общества в известную эпоху.
Картина эта явилась во-время, т.-е. именно тогда, когда явилось
то. с чего можно было срисовать ое—общество. Вследствие реформы
Петра Великого, в России должно было образоваться общество,
совершешю-отделъное от массы народ* по своему образу жизни.
Но одно исключительное положение еще не производит общества:
чтоб оно сформировалось, нужны были особенные, основания, кото-
рые обеспечивали бы его существование, и нужно было образова-
ние, которое давало бы ему не одно внешнее, но и внутреннее един-
ство. Екатерина П, жалованною граминою, определила в 1785 году
права п обязанности дворянства. Это обстоятельство сообщило со-
вершенно новый характер вельможеству — единственному сословию,
которое при Екатерине И достигло высшего своего развития п было
просвещенным, образованным сословием. Вследствие нравственного
движения, сообщенного грамотою 1785 года, за вельможеством на-
чал возникать класс среднего дворянства. Под словом возникать
мы разумеем слово образовываться. В царствование Алексаидрл
Благословенного значение этого, во всех отношениях л/чшего, со-
словии все увеличивалось и увеличивалось, потому что образование
все более и более проникало во все углы огромной провлицпн, усе-
явной помещичьими влаиепиями Таким образом формировалось
общество, для которого благородные наслаждения бытия станови-
лись уже потр|*бно<^г1по, как признак- возникающей духовной жизни.
Общество это удовлетворялось уже нс одною охотою, роскошью и
пирами, даже не одними танцами и картами: оно говорило и читало
по-французски, музыка и рисование тоже входили у него, как не-
обходимость, в план воспитания детей. Державин, Фонвизин и Бог-
данович—эти поэты, н свое время известные только одному двору,
тогда сделались более или менее известными и этому возникающему
обществу. Но что всего важнее—у него явилась своя литература,
уже более легкая^ живая, общественная и светская, нежели тяже-
лая, школьная и книжная. Если Новиков распространил изданием
книг п журналов всякого рода охоту к чтению и кппжную торговлю,
и через это создал массу читателей, то Карамзин своею реформою
языка, направлением, духом и формою своих сочинений породил
литературный вкус и создал публику. Тогда-то и поэзия вошла, как
элемент, в жизнь нового общества. Красавицы и молодые люди тол-
пами бросились па Лизин пруд, чтоб слезою чувствительности
почтить память горестной жертвы страсти и обольщения. Стихотво-
рения Дмитриева, запечатленные умом, вкусом, остротою и грациею,
имели такой же успех и такое же влияние, как п проза Карам-
зина. Порожденные ими саитимептальпость и мечтательность, не-
смотря на пх смешную сторону, были великим шагом вперед для
молодого общества. Трагедии Озерова придали еще более, силы и
блеска этому направлению. Басин Крылова давно уже пе только чи-
тались взрослыми, но и заучивались наизусть детьми. Вскоре по-
явился юноша поэт, который в эту сантиментальную литературу
внес романтические элементы глубокого чувства, фантастической меч-
тательности и эксцентрического стремления в область чудесного
и неведомого, и который познакомил п породнил русскую музу
с музою Гсрманнм И Англии. Влияние литературы па общество было
гораздо важнее, нежели как у пас. об этом думают: литература,
сближая и сдружая людей разных сословий узами вкуса и стремле-
нием к блалчцюдпым наслаждениям жизни, сословие превратило
в общество. 1Го, несмотря на- то, не. подлежит никакому сомнению,
что класс дворяпстоа был и по преимуществу представителем обще-
ства, и во преимуществу непосредственным источником образования
всего общества- Увеличение средств к народному образованию, учре-
ждение университетов, гимназий, училищ заставляю общество ра-
сти не по дням, а по часам. Время от 1812 до 1815 года было ве(-
ликою эпохою для России. Мы разумеем здесь не только внешнее
величие и блеск, какими покрыла себя Россия в эту великую для
пос эпоху, по и внутреннее преуспеяние в гражданственности и
образования, бывшее результатом этой эпохи. Можно сказать без
преувеличения, что Россия больше прожила п дальше шагнула от
1812 года до настоящей мипуты, нежели от царствования Петра до
1812 года. С одной стороны, 12-й год, ширявши всю Россию пз
кошга в конец, пробудил ее спящие силы и открыл в пей новые, до-
толе неизвестные источники сил, чувством общей опасности сплотил
в одну огромную массу косневшие в чувств* разъединенных интере-
сов частные воли, возбудил народйое сознание и народную гордость,
н всем этим способствовал зарождению публичности, как началу
общественного мнения; кроме того, 12-й год нанес сильный удар
коснеющей старшю: вследствие его, исчезли песлужащпе дворяне,
спокойно родившиеся и умиравшие б своих деревнях, пе выезжая
за заповедную черту их владений; глушь и дичь быстро исчезали
вместе с потрясенными остатками старины. С другой стороны, вся
Россия, в лице своего победоносного войска, лицом к липу увиде-
лась с Европою, пройдя по пей путем побед и торжеств Все ото
сильно способствовало возрастанию и укреплению возникшего обще-
ства. В двадцатых годах текущего столетия русская литература'
от подражательности устремилась к самобытности: явился Пушкин.
Он любил сословие, в котором почти исключительно выразился про-
гресс русского Общества и к которому принадлежал сам,—п
в Онегине оп решился представить нам внутреннюю жизнь этого со-
словия, а. вместе с ним и общество, в том виде, в каком оно да хо-
дилось в избранную нм эпоху, т.-е. в двадцатых годах текущего
столетия II здесь нельзя не подивиться быстроте, с которою дви-
жется вперед русское общество: мы смотрим на Онегина, как на
роман времени, от которого мы уже далеки. Идеалы, мотивы этого
времени уже так чужды нам, так вне идеалов и мотивов нашего
времени .. Герой нашего времени был новым Онегиным: едва про-
шло четыре года.,—и Печорин уже но современный идеал. И вот
в каком смысле сказали мы. что самые недостатки’ Онегина суть
в то .же время и его величайшие достоинства: этп недостатки можно
выразить одним словом1—«старй»; по разве вина поэта, что в Рос-
сии все движется так быстро?—и разве это пе великая заслуга со
стороны поэта, что оп так верно умел схватить действительность
известного мгновения пз жпзпп общества? Если б в Онегине ничто
не казалось теперь устаревшим или отсталым от нашего времени,—
это было бы явным признаком, что в этой поэме нет истины, что
в пей изображено нс дейтштглыю-сущеетвовалшее, а воображае-
мое общество: в таком случае, что ж бы это была за поэма, и
стоило ли бы говорить о пей?.,
Мы уже коснулись содержания Онегина: обратимся к разбору
характеров действующих лип, этого романа. Несмотря на- то, что
роман носит па себе имя своего героя,—в романс ле один, а два
героя: Онегин и Татьяна. В обоих их должно видеть представите-
• леи обоих полов русского общества в ту эпоху. Обратимся к пер-
вому. Поэт очень хо]юшо сделал, выбрав себе героя из высшего
круга общества. Онегин—отнюдь не вельможа (.уже и потому, что
временем вельможества был только век Екатерины II); Онегин—свет-
ски!} человек. Мы знаем, наши литераторы но любят света и свет-
ских людей, хотя и помешаны па страсти изображать их. Что ка-
сается лично до нас, мы совсем пе светские люди и в свете не бы-
ваем; но не питаем к нему никаких мещанских предубеждений. Ко-
гда высший свет изображается такими писателями, как Пушкин, Гри-
боедов, Лермонтов, князь Одоевский, граф Соллогуб,—мы любим
литературное изображение большого света так же, как и изобра-
жение всякого другой) света и не света, с талантом и знанием
выполненное. Только в одном случае нс можем терпеть большого
света: именно, когда изображают его сочинители, которым должны
быть гораздо знакомее правы кондитерских н чиновничьих гостиных,
чем аристократических салонов. Позвольте сделать еще оговорку, мы
отнюдь не смешиваем светскости с аристократизмом, хотя п чаще
всего они встречаются вместе. Будьте вы человеком какого вам
угодно происхождения, держитесь каких вам угодно убеждений,—
светскость вас- пе испортит, а только улучшит. Говорят, в свете
жизнь тратится па мелочи, самые святые чувства приносятся в жер-
тву расчету и приличиям. Правда; но разве в среднем кругу обще-
ства жизнь тратится только па одно великое, а чувство и разум
не приносятся в жертву расчету и приличию? О, нет, тысячу раз
пет! Вся разница среднего света- от высшего состоит в том, что
в первом больше мелочности, (Претензий, чванства, ломания, мелкого
честолюбия, принуждаппости п лшртмерства, Говорят- в светской
жизни много дурных сторон. Правда ; а. разве в но-свегскон жизни'—
одни только хорошие стороны? Говорят: свет убивает вдохновение,
и Шекспир и Шидлер не были светскими людьми. Правда, но они
не были пи купцами, пн мещанами—они были просто людьми, так
же точно, как и Байрон-аристократ и светский человек—своим
вдохновением более всего обязан был тому, что он был человек.
Вот почему мы не хотим подражать некоторым нашим литераторам
в их предубеждениях против страшного для нпх невидимки— боль-
шого света, п вот почему мы очень рады, что Пушкин героем своего
1Юмана взял светского человека 91щ, ][ «гто ,же тут дурного? Высший
круг общества был в го время уже в апогее своего развития; при-
том светскость не помешала же Онегину сойтись с Ленским—этим
наиболее странным и смешным в глазах света существом. Правда,
Онегину было дико в общество Лариных; по образованность еще
более, нежели светскость, была причиною этою. Пе спорим, обще-
ство Лариных очень мило, особенно в стихах Пушкина; но иа,м, хоть
мы и совсем не светские люди, было бы в нем не Совсем ловко,—тем
более, что мы решительно неспособны поддержать благоразумного
разговора о псарно, о вине, о сенокоса, о родне. Высший круг
общества в то время до того был отделен от всех других кругов, что
но принадлежавшие к нему люди поневоле говорили о нем, как до
Колумба во всей Европе говорили об антиподах и Атлантиде. Вслед-
ствие этого, Онепт! о первых же от[юк. романа- был принят за без-
нравственного человека. Ито мнение о нем и теперь еще пе совсем
исчезло. Мы помним, как горячо многие читатели изъявляли свое
негодование на то, что Онегин радуется болезни своего дяди и ужа-
сается необходимое! и корчить из себя опеча ленного родственника,—

Вздыхать л думать про себя:
Когда же чорт возьмет тебя?

Многие и теперь эгнм крайне-недовольны. Пз этого видно, ка-
ким важным во всех отношениях произведением был Онегин для
русской публики, и как хорошо сделал Пушкин, взяв светского
человека и герои своего романа. К особенностям людей светского
общества принадлежит отсутствие лицемеретва, ..в одно и то же
время грубого и глупого, добродушного и добросовестного. Если
какой-нибудь оедпый чиновник вдруг увидит себя наследником бога-
того дяди-старика, готового умереть,—с какими слезами, с какою
униженною предупредительностью будет он ухаживать за дядюш-
кою,—хотя этот дядюшка, может быть, во всю жжзнь свою ие хо-
тел ни знать, ни видеть племянника, и между ними ничего не было
общего. Однакож, но думайте, чтоб со стороны племянника это
было расчетливым лмцемерством (расчетливое лццемерство есть по-
рок всех кругов обш^естеа, и овотокпх к шэ-смвтскпх): пет, вслед-
ствие благодетельного сотрясения всей нервной системы, произведен-
ного видом близкого наследства, паш племянник пе шутя пршпел
в умиление п почувствовал пламенную любовь к дядюшке, хотя п
не ноля дяди, а закон дал ему право па наследство. Стало быть,
это лпцемерство добродушное, искреннее п добросовестное. По
вздумай его дядюшка вдруг ин с того, ип с сего выздороветь:
куда бы девалась у нашего племянника родственная любовь, и как
бы ложная горесть вдруг сменилась пстпппою горестью, и актер пре-
вратился бы в человека! Обратимся к Онегину Его дядя был ему
чужд во всех отношениях. И чтй может быть общего между Онеги-
ным, который уже—

.......... равно зевал
Средь модных и старинных зал,

п между почтенным помещиком, который, г туши своей деревни,
Лет сорок с ключницей бранился,
В окно смотрел и мух давил?

Скажут: он его благодетель. Какой же благодетель, если Онегин
был законным наследником его имения? Тут благодетель—не дядя,
а закон, право наследства. Каково же положение человека, который
обязан играть роль огорченного, состраждущего и нежного родствен-
ника при смертном одре совершенно-чуждого и постороннего ему че-
ловека? Скажут: кто обязывал ого играть такую низкую роль? Как
кто? Чувство деликатности, человечности Если, почему бы то пп
было, вам нельзя пе принимать к себе человека, которого знаком-
ство для вас и тяжело п скучно, разве вы но обязаны быть с ним
вежливы п даже любезны, хотя внутренне вы и посылаете его
к чорту? Что в словах Онвпша проглядывает какая-то насмешливая
легкость,—в этом виден только ум и естественность, поточу что от-
сутствие натянутой, тяжелой торжественности в выражении обыкно-
венных житейских отношений есть признак ума. У светских люден
это даже пе всегда ум, а чаще всего—манера, п нельзя пе согла-
ситься, что это прсумная манера. У людей средних кружков, на-
против, манера —отличаться избытком разных глубоких чувств при
всяком сколько-нибудь, по их мнению, важном случае. В«е знают,
что вот эта барыня жпла с своим мужем, как кошка с собакою,
в что опа радехонька. его смерти, и сама она очень хорошо пони-
мает, что все это знают, и что никого ей не обмануть; ио от этого
опа еще громче охает и ахает, стонет и рыдает, п тем безотняз-
нее мучит всех и каждого описанием добродетелей покойного, сча-
стия, каким он дарил ее, и злополучия, в какое поверг ее своею
кончиною. Мало того; эта барыня готова это же самое сто раз по-
вторять перед господином благонамеренной наружности, которого
все знают за ее любовника II чтд же?—как этот господин благона-
меренной наружности, так и все родственники, друзья и знакомые
горькой неутешной вдовы слушают «се это с печальным и огорчен-
ным видом,—л если иные под рукою смеются, зато другие от души
сокрушаются. П—повторяем—это п пе глупость и по расчетливое
лнцемерство: это просто—принцип мещанской, простонародной мора-
ли. Никому из этих людей не приходит в голову спросить себя и
Других:

Да из чего жо вы беспустося столько?
Мало того: «ни считают за грех подобный вопрос; а если бы
решились сделать его, то сами над собою расхохотались бы. 11м
иевдогад, что если тут есть о чем. грустить, так это о пошлой ко-
медии добродушного лпцемерства, которую все так усердно и так
искренно разыгрывают.

Чтоб не возвращаться опять к одному и тому же вопросу, сде-
лаем небольшое отступление. В доказательство, каким важным явле-
нием не в одном эстетическом отпошенпп был для нашей публики
Онегин Пушкина и какими новыми, смелыми мыслями казались тогда
в нем теперь самые старые и даже ]юбкпе полу-мысли—приведем пз
него этот куплет:

Гм! гм! читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня.
Чти значат ммешю ройные?
Родные .поди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, ио обычаю парода,
О Рождестве их павещать.
Пт по почти поздравлять,	,

Чтоб в остальное время года
О нас- не дума ли они . . .

Итак, дай бог нм долги дни!

Мы помним, что этот невинный куплет со стороны большей части
публики навлек упрек в безнравственности уже не на Онегина, а
на самого поэта. Какая этому прцчпиа, если не то добродушное и
добросовестное лпцемерсгво, о котором мы сейчас говорили? Братья
тягаются с братьями об имения, и часто питают друг к другу та-
кую остервенелую ненависть, которая невозможна между чужими, а
возможна только между родными. Право родства нередко бывает
пе чем иным, как правом—бедному подличать перед богатым из по-
дачки, богатому—презирать докучного бедняка и отделываться от
пего ип’Лм; равно богатым—завидовать друг другу в успехах жи-
зни; вообще же—право вмешиваться в чужие дела, давать ненуж-
ные и бесполезные советы. Где пи поступите вы, каж человек
с характером п о чувством своего человеческого достоинства,—везде
вы оскорбите принцип родства. Вздумали вы жениться—просите со-
вета; пе попрдлито его—вы опасный мечтатель, вольнодумец; по-
просите—вам укажут невесту; женитесь па ней и будете несчаст-
ны—вам же скажут: «то-то же, братец, вот каково без оглядкп-то
предпринимать такие важные дела; я ведь говорил»... Жбпитесь
по своему выбору—еще хуже беда'-—Какие ещ<- права родства? Мало
ли пх! Вот, например, этого господина,, так похожего па Поздрева,
будь оп паи чужой, вы пе пустили бы даже в свою конюшню, опа-
саясь за нравственность ваших лошадей: по оп вам родственник—п
вы принимаете его у себя в гостиной и в кабия»в, и оп везде
позорит вас именем своего родственника. Родство дает прекрасное
сродство к занятию п развлечению: случилась с вамп беда,—и вот
для ваших родственников чудесный случай съезжаться к вам, ахать,
охать, качать головою, судить, рядить, давать советы и наставле-
ния. делать упреки, а потом везде развозить эту новость, порицая
и браня вас за глаза—ведь известно: человек в беде всегда, ви-
новат, особенно в глазах своих родственников. Все это пп для кого
не ново; по то беда, что все это чувствуют, по немногие это созна-
ют; привычка к добродушному и добросовестному лпцемерству по-
беждает рассудок. Есть такие люди, которые способны смертельно
обидеться, если огромная семья родин, приехав в столицу, оста-
новится не у пих; а остановись опа у них, —они же будут пе рады;
по ропща, бранясь и псом жалуясь под-ру кою, они перед родствен-
ною семейкою будут расточать любезности и возьмут с нес саово—
опять остановиться у них и вытеснить пх, во имя родства, пз пх
собственного дома. Чтб это значит? Совсем пе то, чтобы ]юдство у
подобных людей существовало, как принцип, а только то, что оно
существует у них, как факт", внутренне, по убеждению, никто пз
них пе признает его, по по привычке, по бессознательности и ио лп-
цемерству все его признают.

Пушкин охарактеризовал родство этого рода, в Том виде, как
оно существует у многих, как оно есть в самом деле, следователь-
но, справедливо и истинно,—и на него осердились, его назвали
безнравственным; стало быть, если бы оп описал родство между
некоторыми людьми таким, каким оно не существует, т.-е. неверно
и ложно,—его похвалили бы. Все эго значит ни больше, ни меньше,
как то, что нравственна одна ложь и неправда... Вот к чему ве-
дет добродушное п добросовестное лицемерство! Нот, Пушкин по-
ступил нравственно, первый сказав истину, потому что нужна бла-
городная смелость, чтоб первому решиться сказать истину. И сколь-
ко таких истип сказало в Онегине/ Многие пз них теперь и пе новы
и даже не очень глубоки; но, если бы Пушкин не сказал их двадцать
лет назад, они теперь были бы и новы п глубоки 11 потому велика
заслуга Пушкпна, что оп первый высказал эти устаревшие п уже
неглубокие теперь истины. Он бы мог насказать истин более без-
условных п более глубоких, по в таком случае его произведение
было бы лшпепо истинности: рисуя русскую жизнь, онг пе было бы
ее выражением. Гений никогда не упреждает своего времени, но
всегда только угадывает его пе для всех видимое содержание и
смысл.

Большая часть публики совершенно отрицала в Онегине душу
и сердце, видела в пел человека холодного, с.ухого п эгоиста но
натуре. Нельзя ошибочнее п кривее попять человека! Этого мало;
многие добродушно верили п верят, что сам ноэт хотел изобразить
Онегина холодным эгоистом. Это уже значит—имея глаза, ничего не
видеть. Светская жизнь пе убпла в Опегяяе чувства, а только охо-
лодила к бесплодным страстям и мелочным развлечениям. Вспо-
мните строфы, в которых поэт описывает свое знакомство с Оне-
гиным:

Условий света свергнуп бремя,
Кик шг, отстав от суеты,
С 1П1М ПОДРУЖИЛСЯ Я В То ВрСМЯ
Мне нравтина. его черты,
Мечтам невольная преданность,
Пеподражательмм странно, ть
II резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, оп утрммг,
Страстей игру мы зпали оба:
Томила жизнь обоих нас;

В обоих сердца жар погас;
Обоих ожидала злоба.
Слепой фортушл и людей
Па самом утре иаптнх дней.

Кто жил и мыслил, тог не может
В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней-
Тому уж нет очарований.
Того змея воспомнпаний,
Того раскаянье грызет
Всо это часто придает
Большую прелесгь разговору.
Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык
К его язвительному спору,
II к шутке о желчью пополам,
И к злости мрачных впшрамм

Как часто летнею порою.
Когда проарачно и светло
Ночное небо над Невою,
II вод веселое стекло
Но отражает лик Дианы,
Вспомни ярмснигв лет романы,
Воспомня прежнюю люмовь.
Чувствительны, йеснечны «ново
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!

Как в лес зеленый из торьмг
Переносен колодник сонной,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.

Пз этих стихов мы яспо видим по крайней мере то, что Онегин пе
был пп холодей, пн сух, ни черств, что в душе его жила поэзия, и
что вообще он был ио из числа обыкновенных, дюжинных людей.
Невольная преданность мечтам, чувствительность и беспечность,
при созерцании красот природы и при воспоминании о романах и
любви прежних лет: все это говорит больше о чувстве и поэзии,
нежели о холодности и сухости Дело только в том, что Онегин
не любил расплываться в мечтах, больше чувствовал, нежели гово-
рил, п пе всякому открывался. Озлобленны!! ум есть тоже признак
высшей натуры, потому что человек с озлобленным умом бывает не-
доволен пе только людьми, по и самим собою. Дюжинные люди все-
гда довольны гобою, а если им везет, то п всеми. Жизнь не обманы-
вает глупцов; напротив, она все дает им, блаю немногого просят
они от нее—корма, пойла, тепла, да кой-каких игрушек, способных
тешить пошлое и мелкое самолюбьице. Разочарование в жизни, в
людях, в самих себе (если только оно истинно и просто, без фраз
и щегольства нарядною печалью) свойственно только людям, ко-
торые, желая «многого», не удовлетворяются «ничем». Читатели по-
мнят описание (в VII главе; кабинета Онегина: весь Онегин в отом
описании. Особенно поразительно исключение из опалы двух или
трех романов,

В которых отразился век,
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивый и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии Пустом.

Скажут: это портрет Онегина. Пожалуй, и так; но это еще более
говорит в пользу нравственного превосходства Онегина, потому что
он узнал себя в портрете, который, как две капли воды, похож ла
столь многих, по в котором узнают себя столь немногие, а боль-
шая часть «украдкою кивает на Петра». Онегин не любовался само-
любшво этим портретом, но глухо отрицал от его поразительного
сходства с детьми нынешнего века Не натура, не страсти, не за-
блуждения личные сделали Онегина похожим па этот портрет, а век.

Связь с Ленским—этим юным мечтателем, который так понра-
вился пашей публике, всего громче говорит против мнимого бездушия
Онегина. Онегин презирал людей.

По правил пет без исключений:
Иных оп очень отличал,
Л вчуже. чувство уважал.

Он слушал Ленского с улыбкой:
Поэта пылкий разговор.

II ум, еще в сужденьях зыбкий, '
П вечно вдохновенный взор,—
Онеппт) все было ново;

Он охладителъпос слово
В устах старался удержать,
II думал: глупо мне мешать
Его минутному блаженству;
II без меня пора придет,
Пускай покамест он живет
Да верит мира совершенству;
Простим горячке юных лет
П юный жар, и юный бред.

Меж ними все рождало споры
Н к размышлению влекло:
Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро п зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайпы роковые,
Судьба п жизнь, в свою чреду,
Все подвергалось пх суду.

Дело говорит само за себя: гордая холодность и сухость, над-
менное бездушие Онегина, как человека, произошли от грубой пе-
сяособностн многих читателей попять так верно созданный поэтом
характер. По мы пе остановимся па этом п исчерпаем весь вопрос.

Чудак печальный п опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес.
Что ж оп?—Уж&ти п-.тражапье,
Ппчтпжный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще;
Чутких причуд истолкованье,
Слов -модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли оп?

Полное собранно сочинений Белинского

7
Все тот же ль оп, иль усмирился?
Иль коудгг так же чудака?

Скажите, чем оп возвратился?
Что нам продета пит оп пока?
Чем ныне явится? Мелъмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнет ивой?
Иль просто будит добрый малый.
Как вы да. я, как целый слет?
По крайней мере мой совет.
Отстать от моды обветшалой.

Довольно оп морочил свет...

— Знаком оп вам?—«Л ди, и нет».

’ — Зачем же так ввблагосклошю
Вы отзываетесь о нем?

За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всем,
Чжо пылки® Орп<. н< осторожность
Самолюбивую пичтожнамш
Л ль оскорбляет, иль смешит;
’/жо ум, любя простор, теснит;
Что слишком часто разговоры
Принято мы рады за. дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры,
Л что иог-рсдственность одна
Нам по ^пл'.чу и не странна 1

Влажен, сто смолоду был молод,
Влажен, кто пд-время‘созрел,
Кто постепенно жизни хо.^д
С летами вытерпеть умел,
Кто странным снам пе предавался;
Кто черни светской не чуждался;
Кто и двадцать лет был франт иль хват,

Л в тридцато выгодно женат;

Кто и пятьдесят освободился
От частных и других долгов:
Кто славы, денег и чинов
('покойно в очорец. добился;
О ком твердили целый нек.
К. В. прекрасный человек.

По грустно думать, что напрасно
Выла нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно
Что обманула нас она;
Что паши лучшие желанья.
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинный ряд,
Глядеть па жизнь, как па обряд,
И вслед за чинною толпою
1Ити, пе разделяя с ней..

Ни общих мнений, ни страстей.

Эти стихи—ключ к тайне характера Онегина. Онегин—по Мельмот,
пе Чайльд-Гаролбд, не демон, не пародия, не модная причуда, не
гений, пе великий человек, а про;-.то—«добрый малый, как вы да я
как целый свето. Поэт сщиледлпдб называет ..обветшалою модою»
везде находить пли везде искать все гениев да необыкновенных лю-
дей. Повторяем: Опепш—добрый малый, но, при этом, недюжинный
человек. Оп не годится в гении, не лезет в великие люди, по .без-
деятельность и пошлость жизни душат его; он даже не знает, чего
(•му надо, чего ему хочется; но он знает, и очень хорошо знает,
что ему не надо, что ему не хочется того, чем так довольна, так
счастлива самолюбивая посредственность. П зато-то эта самолюби-
вая посредственность пе только провозгласила его «безнравственным»,
но п отпила у пего страсть, сердца, теплоту души, доступность
всему доброму и прекрасному Вспомните, как воспитан Опегпп, и
согласитесь, что натура его была слишком хороша, если ее пе убило
совсем такое воспитание. Блестящий юноша, -он был увлечен све-
том, подобно многим; по ркоро наскучил нм и оставил его. как это
делают слишком немногие. В душе его тлелась искра надежды—
воскреснуть и освежиться в тиши уединения, па лопе природы: по
оп скоро увидел, что перемена мест пе изменяет сущности некото-
рых неотразимых и не от нашей ноли зависящих обстоятельств.

Дна дни ему к»залпа, пены
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы.
Журчанье тихого ручья;

На третий—рощи, холм и поле
Его но занимали боле,
Потом уж наводили сои;

Потом увидел яспо он
Что и в деревне скука та же.
Хоть пет ни у ищ. ни дворцов,
Ни карт, ли балов, пи стихов.
Хандра ждала его па страже,
И бегала за юга опа,
Кик. теш. иль верная жеиа.

Мы доказали, что Онегин не холодным, но сукой, не бездушный
человек, но мы до сих пор избегали слова эгоист,— и так как избы-
ток чувства,, потребность изящного не исключают эгоизма, то мы ска-
жем теперь, что Онегин- -страдающий эгоист. Эгоисты бывают
двух родов. Эгоисты первого разряда—люди без всяких заносчивых
или мечтательных притязаний; они не понимают, как может человек
любить кого-нпбудь, кроме самого себя, и потому опп нисколько не
стараются скрывать своей пламенной любви к собственным их осо-
бам; если их дела идут плохо, опи худощавы, бледны, злы. низки,
подлы, предатели, клеветники; если пх дела идут хорошо, они тол-
сты, жприы, румяны, веселы, добры, выгодами делиться пн с кем
не станут, но угощать готовы ие только полезных, даже и вовсе
бесполезных нм люден. Это эгоиста ио натуре пли по причине дур-
ного воспитания Эгоисты второго разряда почти никогда не бывают
толсты и румяны; ло большей части это парод больной и всегда
скучающий. Бросаясь всюду, везде ища то счае-тия, то рассеяния,
они нигде не находят пп того, пи другого с той минуты, как оболь-
щеппя юности оставляют их. Эти люди чисто доходят до страсти
к добрым действиям, до самоотвержения в гюльзу ближних; по беда
в том, что они и в добре хотят искать то счастия, то развлечения,
тогда как в добре следовало бы им искать только добра. Если по-
добные люди живут в обществе, представляющем полную возмож-
ность для каждого пз его членов стремиться своею деятельности
к осуществлению идеала истины и блага,—<о них без запинки можно
сказать, что суетность н мелкое самолюбие, заглушив в них добрые
элементы, сделали их эгоистами. По пащ Онегин не принадлежит
нп к тому, пп к другому разряду эгоистов. Его можно назвать эго-
истом поневоле; в его эгоизме должно видеть то, что древние на-
зывали «Шит». Благая, благотворная, полезная деятельность! За-
чем не предался ей Онегин? Зачем не искал он в пей своего удо-
влетворения? Зачем? зачем?—Затем, милостивые государи, что пу-
стым людям легче спрашивать, нежели дельным, отвечать..

Один среди своих владений,
Чтоб только время проводить,
Сперва мдумал наш Евгений
Порядок новый учредить.

В своей глуши мудрец пустынный.
Ярем оп барщины старинной
Оброком легким заменил.
Мужик судьбу благословил.
Зато в углу своем надулся,
Увидя в этом страшный вред.
Его рассчетливып сосед:
Другой лукаво у щбцулся,
II в голос «ст решили так.
Что оп опаснейший чудак.

Сначала все к нему езжали;
Но так как с заднего крыльца
Обыкновенно подавали
Ему донского жеребца,
Лишь только вдоль большой дороги
Заслышат нт домашни дроги
Поступком оскорбись таким,
Все Дружбу прекратили с ним.
«Сосед ваш неуч, сумасбродит,
«Ои—фармазон; он пьет одно
«Стаканом красное вино;

«Он дамам к ручко нв подходит;
«Все Ф» да »«’>«, пе скажет оа с
«Иль нето>. Таков был общий глас.

Что-нибудь делать можно только в обществе, на основании обще-
ственных потребностей, указываемых самою действительностью, а
не теорией); но что бы стал делать Онегин в сообществе с такими
прекрасными соседями, в кругу таких милых ближних? Облегчить
участь мужика, конечно, много значило для мужика, но со стороны
Онегина тут еще немного было сделано. Есть люди, которым если
удастся что-нибудь сделать порядочное, они с самодоволы-твием
рассказывают об этом всему миру, и таким образом бывают приятно
заняты на целую жизнь. Онегин был не из таких людей: важное и ве-
ликое для многих, для него было но бог-знает чем.

Случай свел Онегина с Ленским; через Ленскою Онегин позна-
комился с семейством Лариных. Возвращаясь от них домой после
первого визита, Онегин зевает; пз его разговора с Ленским мы
узнаем, что он Татьяну принял за невесту своего приятеля и, узнав
о своей ошибке, удивляется его выбору, говоря, что если б оп сам
был поэтом, то выбрал бы Татьяну. Этому равнодушному, охлажден-
ному человеку стоило одного или двух невнимательных взглядов,
чтоб понять разницу между обеими сестрами, —тогда как пламенному,
расторженному Ленскому и в голову пе входило, что его возлюблен-
ная была совсем пе идеальное и поэтическое создание, а просто
хорошенькая и простенькая девочка, которая совсем не стоила тою
чтоб за нее рисковать убить приятеля или самому быть убитым.
Между тем как. Онегин зевал—но привычке, говоря его собствен-
пыл выражением, и нисколько нс заботясь о семействе Лариных,—
и этом семействе ого приезд завязал страшную внутреннюю драму
Большинство публики было крайне удивлено, как Онегин, получив
письмо Татьяны, мог по влюбиться в нее,—и еще более, как тот же
самый Онегин, который так холодно отвергал чистую, наивную лю-
бовь прекрасной девушки, потом страстно влюбился в великолепную
светскую даму? В самом деле, есть чему удивляться. Не беремся
решить вопроса, по поговорим о нем. Впрочем, признавая I этом
факте возможность психологического вопроса, мы тем пе менее ни-
сколько по находим удивительным самого факта. Во-первых, вопрос,
почему влюбился, или почему не влюбился, или почему в то время
по влюбился,—такой вопрос мт считаем немного—слишком диктатор-
ским. Сердце имеет свои законы—правда, по не такие, из которых
легко было бы составить полный систематический кодекс. Сродство
натур, нравственная симпатия, сходство понятий могут и даже
должны играть большую роль в любви разумных существ; но кто
в любви отвергает элемент чпето-пепогредствонпый, влечение пв-
стшняуальпое, невольное, прихоть сердца, в оправдание пескодько-
трнвьялыюн, по чрезвычайно выразительной русской пословицы:
«полюбится сатана лучше ясного сокола»,—кто отвергает это, тог
не понимает любви. Если б выбор в любви решался только волею и
разумом, тогда любовь не была бы чувством и страстью. Присут-
ствие элемента непосредственности видно и в самой разумной любви,
потому что пз нескольких равно достойных лип выбирается только
одно, и выбор о гот основывается па невольном влечении сердца.
По бывает и так, что люди, кажется, созданные одни для другого,
остаются равнодушны друг к другу, и каждый из инк обращает
свое чувство на существо нисколько себе пе под-пару. Поэтому Оне-
гин имел полное право, без всякого опасения подпасть под уголов-
ный суд критики, ие полюбить Татьяны-девушки и полюбить Татьяну-
жешпипу. В том и другом случае оп поступил равно ни нравственно,
ни безнравственно. Этого вполне достаточно дтя его оправдания;
по .мы к этому прибавим и еще кое-что. Онегин был так умей, топок
и опытен, так хороню понимал людей и их сердце, что не мог нс
попять пз письма Татьяны, что эта бедная девушка одарена страст-
ным сердцем, алчущим роковой пищи, что се душа младойческп-чп-
ста, что ее сцхють дстскп-проетодупгпа, и что опа нисколько ио
похожа пи тех кокеток, которые так надоели ему с их чувствами
то легкими, то поддельными Он был живо тронут письмом Татьяны

Язык девических мечтаний
В ном думы роем возмутил.
Л вспомнил чн Тать-яны милой
П бледный цист, и нид унылой
Л .. СЛаЬосШНЫО, бшрешный сон
Душою погрузился он
Быть может, чувствий пыл старинной
Им на минуту овладел;

Ио обмануть оп по хотел
Доверчивость души невинной.

В письме своем к Татьяне ('в VIII главе) он говорит, что, за-
мстя в лей искру нежности, он пе хотел ей поверить (т.-е. заста-
вил себя не поверить/, пе дал хода милой привычке и пе хотел рас-
статься с своей постылой свободою. Но если оп оценил одну сто-
рону любви Татьяны, в то же самое время он так же ясно видел
и другую ее сторону. Во-первых, обольститься такою младоическп-
нрвкраспою любовью и увлечься ею до желания отвечать па нее,
значило бы для Онегина решиться на женитьбу. По если его могла
еще интересовать поэзия страсти, то поэзия брака не только пе инте-
ресовала его, по была для пего противна. Поэт, выразивший в Оне-
гине много своего собствснпого, так изъясняется на этот счет, го-
воря о Ленском:

Гимена хлопоты, печали,
Зевоты хладная чреда.
Ему пе спились никогда,
Меж тем как мы, враги Гимен*,
В домашней жизни зрим один
Ряд утомительных картвя,
Роман во вкусе Лафонтена.

Если пе брак, то мечтательная любовь; если не хуже что-нибудь:
ио он так хорошо постиг Татьяну, что даже п не подумал о по-
следнем, пе унижая себя в собственных своих глазах. Но в обоих
случаях эта любовь пемпого представляла ому обольстительного.
Кяк4 оп, перегоревший в страстях, изведавший жпзпь и людей, еще
кипевший какнмн-то самому ему неясными стремлениями,—оп, ко-
торого могло запять и наполнить только что-нибудь такое, что мо-
гло бы выдержать его собственную иронию,—он увлекся бы младен-
ческой любовью девочки-мечтательницы, которая смотрела на жизнь
так, как оп ужо не мог смотреть... И что же сулила бы ему в буду-
щем эта любовь? Что бы нашел он потом в Татьяне? Пли прихотли-
вое дитя, которое плакало бы оттого, что он по может, подобно ей,
детски смотреть на жпзпь и детски играть в любовь,—а это, со-
гласитесь, очень скучно; пли существо, которое, увлекшись его
превосходством, до того подчинилось бы ему, по понимая ого, что
пе имело оы пп своего чувства, ни своею смысла, ни своей волн, да
своего характера. Последнее спокойнее, по зато еще скучнее. П это
ли поэзия и блаженство любви!..

Разлученный с Татьяною смертпю Ленского, Онегин лишился
всего, чтб хотя сколько-нибудь связывало его с людьми.

Убив на поединке друга,
Дожни бел пели, без трудов
До' двадцати-шести годов,
Томясь и бездействии досуга,
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.
Им овладело беспокойство.

'	Охота к. перемене мест

(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест.)

Между прочим., был он и па Кавказе п смотрел па бледный рои
теней, толпившийсут около целебных струп Машука:

Питая горьки размышленья,
Среди печальной пх семьи,
Онегин взором сожаленья
Глядел па дымные струи
ЯГ мыслил, грустью отумаяен:
Зачем я пулей в грудь не ралеи!
Зачем не хилый я старик,
Как этот бедный откупщик?
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем ио чувствую в плече
Хоть ревматизма?—Ах, создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать! тоска, тоска!..

Какая жизнь! Вот оно, то страдание, о котором так много пи-
шут и в стихах и в прозе, на которое столь многие жалуются,
как-будто и в самом деле знают его; вот оно, страдание истинное,
без котурна, без ходуль, без драпировки, без фраз, страдание, ко-
торое часто не отнимает пи сна, ни аппетита, ни здоровья, но ко-
торое тем ужаснее!.. Спать почрю, зевать днем, видеть, что все пз
чего-то хлопочут, чем-то заняты, один деньгами, другой женитьбою,
третий—болезнию, четвертый—нуждою и кровавым потом работы,—
видеть вокруг себя п веселье и печаль, п смех п слезы, видеть все
это я чувствовал себя чуждым всему этому, подобно Вечному жиду,
который среди волнующейся вокруг него жизни сознает себя чу-
ждым ;кизви п мечтает о смерти, как о величайшем для пего бла-
женстве; это страдание, не всем попятное, по оттого не меньше
страшное... Молодость, здоровье, богатство, соединенные с умом,
сердцем: чего бы, кажется, больше для жизни и счастия? Так- ду-
мает тупая чернь и называет подобное страдание модною причудою.
И, чем естественнее, проще страдание Онегина, чем дальше оно от
всякой эффектности, тем оно менее могло быть понято п оценено
большшгством публики В двадцать-шесть лет так много пережить,
не вкусив жизни, так-изнемочь, устать, ничего не сделав, дойти до
такого безусловного отрицания, не перейдя ни через какие убежде-
ния. это смерть! Но Онегину пе суждено было умереть, не отведав
из чаши жизни: страсть сильная и глубокая не замедляла возбудить
дремавшие в тоске силы его духа. Встретив Татьяну па бале, в
Петербурге, Онегин едва мог узнать се: так переменилась опа!

Опа была пе тороплива.

Не холодна, не говорлива.
Без взора наглого для всех,
Без притязании па успех.
Без этих маленьких ужямок,
Без подражательных затей...
Во- тихо, просто было в ней.
Опа казалась верный снимок
Пи сошше И ГаШ...

Никто б не мог ее прекрасной
Назвать, но с головы до пог
Никто бы в пей найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется уи1яаг.

Луж Татьяны, так прекрасно и так полно с головы до пог оха-
рактеризованный поэтом этими двумя стихами:

. П всех выше
П нос и плечи поднимал
Дошедший с пею генерал,—

муж Татьяны представляет ей Онегина, как своего родственника и
друга. Многие читатели, в первый раз читая эту главу, ожидали
громозвучного оха и обморока со стороны Татьяны, которая, при-
шед в себя, по их мнению, должна повиснуть па шее у Онепща.
Но какое разочарование для них!

Княгиня смотрит па пего...
11 'гго ей душу ни смутило,
Как сильно ни была опа
Удивлена, поражена,
_11о ей ничто но изменило:
В пой сохранился тот жо тон;
Был так жо тих ео поклон,

Еи-ей! но то, чтоб содрогнулась,
Иль стала вдруг бледна, красна...

3 ной и бровь но шевельнулась;
По сжала даже губ она.

Хоть оп глядел, нельзя прилежней,
Но и следов Татьяны прежней
По мог Онегин обрести
С пой речь хотел он завести

* И—н не мог. Она сщюсила,
Давно ль оп здесь, откуда оп
И по из их ли уж сторон?
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд; скользнула вой..

"И недвижим остался оп.

Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине,
В начало нашего ромалщ
В глухой, далекой стороне,
В благом пылу нравоученья,
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он храмт
Письмо, гдо сердце говорит,
Где все наружу, всо па воле,
Та девочка, иль ото сон?..
Та девочка, которой он
Пренебрегал в емщюшюй доле.
Ужели с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела?

Что с ним? в каком он странном сне?
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?

Досада? суетность? иль вновь ,
Забота юности—любовь?

Как пзмепилася Татьяна!

Как твердо в роль свою пошла!

Как утеснительного сана

Приемы скоро приняла!

Кто б смел искать девчонки нежной
В сап величавой, в сей небрежной
За коиодатсльнпце зал ?

И он ей сердце волновал!

Об нем она во мраке почи,
Пока Морфей пе прилетит,
Бывало, донотвспио грустит,
К луни подъомлет толпы очи,
Мечтал с ним когда-нибудь
Свершить смиренный жизни путь.

Любви все возрасты покорны;
По голым, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние пол нм.

В дожде страстей они свежеют,
II обновляются, и зреют—
И ашапь могущая дает

В пышный цвет, и сладкий плод.

Ио в возраст поздней и бесплодный,
Па повороте» наших лет,
Печален страсти мертвой след'
Так буре осени холодной
В болото обращают луг
П обнажают лес вокруг.

Не принадлежа к числу ультраигдеалистов, мы охотно допускаем
в самые высокие страсти примесь мелких чувств, и потому думаем,
что досада и суетность имели свою долю в страсти Оне-
гина. Ио мы решительно пе согласны с этим мнением поэта, кото-
рое так торжественно было провозглашено им и которое нашло
такой отзыв в толпе, благо пришлось ей по плечу:

О, -люди! все похожи вы
Па прародительницу Еву;
Что вам дано, то пе влечет;
Ваг. непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу;
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай.
*

Мы лучше думаем о дос.тошкч'ве человеческой натуры, и убеждены,
что человек родится пе на зло, а на добро, пе па преступление,
а па разумно-законное, наслаждение благами бытия; что его стре-
мления справедливы, гшетшгкты благородны. Зло скрывается не
л человеке, по в обществе,—так как общества., понимаемые
в смысле формы человеческого развития, еще далеко по достигли
своего идеала, ао неудивительно, что и них только и видишь
много преступлений. Этим же объясняется и то, почему считавшееся
преступным в древнем мире считаются законным в новом, и наобо-
рот; почему у каждого парода, и каждого века свои понятия
о нравственности, законно'! н преступном. Человечество еще далеко
не дошло до той степени совершенства, на которой все люди, как
существа однородные и единым разумом одаренные, согласятся
между собою в понятиях об истинном и ложном, справедливом п
несправедливом, законном и преступном, так же точно, как они
ужа согласились, что не солнце вокруг земли, а. земля вокруг
солнца обращается, н во множество математических аксиом. До тех
же пор преступление будет только по наружности преступлением,
а, внутреиио существеннонепризнанием справедливости н разум-
ности тою или другого закона. Было время, 'когда, родители видели
в своих детях своих рабов и считали себя н праве насиловать их
чувства и склонности самые священные. Теперь, если девушка,
чувствуя отвращение к господину благонамеренной наружности, за
которого ее хотят насильно выдать, и любя страстно человека,
с которым ее насильно разлучают, последует влечению своего
сердца и будет любить того, кого она. избрала, а не того, в чей
карман пли в чей чин влюблены ее дражайшие родители: неужели
опа преступница? Ничто так не подчинено строгости внешних усло-
вий, как сердце, и ничто так пе требует безусловной воли, как
сердце же. Даже самое блаженство побои,—что опо такое, если
оно согласовано с внешними условиями? песня соловья или жаво-
ронка в золотой клетке. Что такое блаженство любви, признающей
только власть и прихоть сердца?—торжественная песнь соловья, иа
закате солнца, в таинственной сени склонившихся над рекою пь;
вольная песнь жаворонка, который, в безумном уйоеяик чувством
быгия, то мчится вверх стрелою, то падает с неба, то. трепеща
крыльями, ле двигаясь с места, как будто купается и тонет в голу-
бом эфире. Птица, .побит волю; страсть есть поэзия и цвет жизни,
ио что «о в страстях, если у сердца не будет воли?

Письмо Онегина к Татьяне горит страстью; в нем уже нет
пропни, пет светской умеренности, светской маски. Онегин знает,
что он, может-быть. подает повод к злобному веселью; по страсть
задушила/ в пем страх быть смешным, подать иа себя оружие
врагу. II было! с чего сойти с ума! По наружности Татьяны можно
было подумай., что опа помирилась с жизнью ни на чем, от души
поьдопилась идолу суеты—и! в таком случае, конечно, роль Онегина
была бы очень смешна и жалка. Но в свете наружность никого
и 1ни в чем не убеждает, там все елшнком хорошо владеют искус-
ством быть веселыми с достоинством в то время, как •сердце раз-
рывается от судорог: Онегин мог пе без основания предполагать
и то, что Татьяна внутренне осталась самой собою, п свет на-
учил ее только искусству владеть  собою и серьезнее смогреть на
жизнь, Благодатная натура не гибнет от света, вопреки мнению
мещанских философов; для гибели души и сердца и малый свет
представляет точно столько же средств, сколько и большой. Вся
разница в формах, а по в сущности. II теперь, п каком же свете
должна была казаться Одепшу Татьяна,—уже пе мечтательная де-
вушка, поверявшая лупе и звездадг своп задушевные мысли и раз-
гадывавшая сны по книге Мартына За деки, но женщина, которая
знает цену всему, что дано, ей, которая много потребует, по много
и даст. Ореол светскости пе мог пе возвысить ее в глазах Онегина:
в свеге, как и везде, люди бывают двух родов—одни привязываются
к формам и в их псполпешш видят назначение жизни, это—чернь;
другие от света заимствуют знание людей и жизни, такт действитель-
ности и способность вполне владеть всем, что дано пм природою.
Татьяна принадлежала, к числу последних, и значение светской дамы
только возвышало ее значение, как женщины. Притом же в глазах
Онегина любовь без борьбы ие имела никакой прелести, а Татьяна
не обещала ему легкой победы. П оп бросился в эту борьбу без
надежды па победу, без расчета, со всем безумством искренней
страсти, которая так и дышит в каждом слове его письма:

Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вали,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловись влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство.
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснут»., ьст блаженство!

Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылай.—я разумом всечасно
Смирять воллеппе в кроен;
Желать обнять у пас колени,
И, зарыдав у .милых пог.
Излить мольбы, признанья, пени,
Все, все, что выразить бы мог;
А между тем, притворным хладом
Вооружив и речь п взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас спокойным взглядом 9-'°)!..

Ио эта пламенная страсть не произвела на Татьяну никакого
впечатления. После нескольких посланий, встретившись с нею,
Онегин пе заметил пи смятения, ни страдания, пи пятен слез на
лице—ла нем отражался лишь след гпева.. Онегин на целую зиму
заперся дома и щяшялея читать'
II что ж? Глаза, сгп читали,
Но мысли были далеко;

Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он мок штатными отроками
Читал душевными- глазами
Другие строки. В пих-то оп
Был совершенно углублен.
То были тайные преданья
Сердечной темпой старины
Пи с чем пе связанные сны,
Угрозы, толки, нредскамш.я,
Иль длинной сказки вздор живой,
Иль письма девы молодой.

И иоствистю п усыпленье
И чувств и дум впадает оп,
\ пород ним воображенье
(‘11011 пестрый мечет фараон.
То видит он: на талом снеге,
Кяк-будто спящий ня ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос: Что ас? убит!
То видит он врагов забпеппых,
Клеветников и трусом злых,
И рой изменниц молодых,
И круг товарищей презренных;
То сельский дом--!! у окна
Сидит »н«... и все опа!..

Мы не будем раслростуаляться теперь о сцене свидания н объ-
яснения Онегина с Татьяною, потому что главная роль в этой сцене
принадлежит Татьяне, о которой нам еще пред, гонт много говорить.
Роман оканчивается отповедью Татьяны, и читатель навсегда рас-
стается с Онегиным в самую злую минуту его жизни .. Что ясе это
такое? Где же роман? Какая его мысль? II что за роман без конца??—
Мы думаем, что ость романы, которых мысль в том и заключается,
что в них нет конца., потому что в самой действительности бывают
события без развязки, существования без цели, существа неопре-
деленные, никому непонятные, даже самим себе, словом, то. что
по-французски называется 1пя е!гез тапцпёз, 1ез сх1в!,епсез амог-
г/зез. И эти существа часто бывают одарены большими нравствен-
ными преимуществами, большими духовными силами; обещают много,
исполняют мало или ничего не исполняют. Это зависит пе от них
самих; тут есть ГаЦзт, за.К;почаю1цпГ(ся в действительности, кото-
рою окружены они, как воздухом, и пз которой не в силах и пе
во власти человека. освободиться. Другой поэт представил нам дру-
гого Онегина под именем Печорина: Пушкинский Онегин с каким-то
самгютвержепием отдался зевоте; Лермонтовский Печорин бьется па
смерть о жпзшпо и насильно хочет у нее вырвать свою долю;
в дорогах—разница, а результат один: оба романа так же беЪ
конца, как и жизнь и деятельность обоих поэтов...

Что сталось с Онегиным потом? Воскресила ли его страсть для
нового, более сообразного с человеческим достоинством страдания?
Пли убила она все силы души его, и безотрадная тоска его обра- '
тилась в мертвую, холодную апатию?—Не знаем, да и на что пам
знать пто, когда мы знаем, что силы этой богатой натуры остались
без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца? Довольно
п этого знать, чтоб не захотеть больше ничего знать...

Онегин—характер действительный, в том смысле, что в нем пет)
ничего мечтательного, фантастического, что он мог быть счастлив
пли несчастлив только в действительности и через действительность.
В Лопеком Пушкин изобразил характер, совершенно-противополож-
ный характеру Онегина, характер совершенно-отвлеченный, соверЛ
шеино-чуждыв дснстшггелыю- тн. Тогда это было совершенно-новое'
явление, и люди такого рода тогда действительно начали появ шться
в русском обществе.

С 1ушою прямо геттннгенс’кой,

Поклонник Канта и поэт,
Он из Германии туманной
Привез учености плоды:
Вольнолюбивые мечты.
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И куд1«1 черные до плеч.

Он пел любовь,-любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной.
Как соц младенца, как луна
В пустынях неба безмятежных,
Коптя тайн и вздохов нежных
Ои пел раллуку ц нмим,
II ясчжо II ту.«инну дам,
И рил<ии»н(чеоь'ив розы,
Он пел то дальние страны,
Где долго в лоне тшшшы
Лились его живые слезы;

Ом пм поблеклый жиепп цвмн

Беа ин.1о.ч> в оо^инадцать нч».

Лемскип был романтик и по натуре и по духу времени. Пет
нужды говорить. что ото было существо, доступное всему прекрас-
ному, высокому, душа чистая и благородная. По в тч> же время
«он сердцем милый был невежда), вечно толкуя о жизни, никогда
не знал ее. Действительность па пего не имела влияния: его радо-
сти и печали были созданием его фантазии. Он полюбил Ольгу—и
что ему была за нужда., что она пе понимала его, что, вьппедши
замуж, опа сделалась бы вторым исправленным изданием своей ма-
меньки, что ей все равно было выйти—и за поэта, товарища ее
детских игр, п за довольного собою и своею лошадью улана? Лен-
ский украсил се достоинствами л совершенствами, приписал ей чув-
ства и мысли, которых в ней пе было, и о которых опа и но заботп-
лась. Существо доброе, милое, веселое—Ольга была очаровательна,
как п все «барышню», пока они еще пе сделались «барынями»,
а Ленский видел в пей фею, сильфиду, романтическую мечту, нимало
не подозревая будущей барыни. Он написал «падгробпый мадригал»
старику Ларину, в котором, верный себе, без всякой иронии, умел
найти поэтическую сторону. В простом желании Онегина подшутить
над ним, он увидел и измену, и обольщение, и кровавую обиду.
Результатом всего этого была его смерть, заранее воспетая пм
в туманно-романтических стиха». Мы нисколько пе оправдываем Оне-
гина, который, как говорит поэт,

Выл должен оказать себя
Пе мячиком предрассуждений.
Не пылким мальчиком, бойцом,
По мужем С 111341.10 и умом,—

по тирания п деспотизм светских и житейских предрассудков таковы,
что требуют для борьбы о собою героев. Подробности дуэли Оне-
гина с Ленским—верх совершенства в художественном отношении
Поэт любил этот идеал, осуществленный пи в Лепбком, и в пре-
красных строфах оплакал его падение:

Друзья мои, вам жаль поэта.:
Во цвете радостных надежд,
Их пе свершив еще для света,
Чуть из младенческих одежд.
Увял! Где жаркое волненье,
Где благородное стремленье
И чувств, н мыслей молодых,
Высоких, нежных, удалых?
Где бурные .побей желанья,
И жажда, знаний и труда,
И страх порока П стыда,
И вы, заветные мечтанья,
Вы, пркврак жизни неземной,
Вы, спи поэзии снятой!

Быть может, оп для блага мира
Пль хоть для славы был рожден;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звоп
В веках поднять могла. Поэта,
Выть может, на ступенях света,
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, п для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою

К пей пе домчпт' Я г ими времен.
Благословения племен.

А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В пвм пыл души бы охладел,
Во многом он бы измелился,
Расстался б с муза мп, житялся;
В деревне, счастлив п рогат,
Носил бы стеганный халат;
Узнал бы жпзпь па самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел
И, наконец, в своей пистоле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых’ баб н лекарей.

Мы убеждены, что о Лепским сбылось бы непременно последнее.
Б пем было много хорошего, по лучше всего то, что он был молод
п вд-время для своей репутации умер. Это пе была одна из тех
натур, для которых жить— значит развиваться ц итш вперед. Это—
повторяем—был романтик, и больше ничего, Останься он жив,
Пушкину нечего было бы о ним делать, кроме как распространить
на целую главу то, что оп так полно высказал в одной строфе.
Люди, подобные Ленскому, при всех их неоспоримых достоинствах,
пе хороши тем, что они или перерождаются в совершенных фили-
стеров, пли, если сохранят навсегда свой первоначальный тип, де-
лаются этими устарелыми мистиками и мечтателями, которые так же
неприятны, как и старые идеальные девы, и которые больше враги
всякого прогресса, нежели люди просто, без претензий, пошлые931).
Вечно копаясь в самих себе и становя себя центром мира, они спо-

Полиое собрание сашнепиЛ Ьелннского	6
конно смотрят на вес, что делается в мире, и твердят о том, что
счастие внутри пас, что должно стремиться душою и надзвездную
сторипу мечтаний и пе думать о суетах этой земли,, гдо есть и голод,
ч нужда, и......венские по перевелись и теперь; они только пере-

родились. В них уже не осталось ничего, что так обаятельно-пре-
красно было в Ленском; в них пет девственной чистоты его сердца,
в них только претензии па великость и страсть марать бумагу.
Ёсе они поэты, и стихотворный балласт в журналах доставляется
одними ими368). Словом, эго теперь самые несносные, самые пустые
н пошлые люди.

Татьяна... но мы поговорим о ней в следующей статье.
996 Сочинения Александра Пушкина. Сапктпетербург. Одиннадцать томов.

мо< ссхххмп — мосссхы.•

СТАТЬЯ ДЕВЯТАЯ ♦).

„Явгеинй Онемк*.

(Окончание).

Велик подвиг Пушкина, что оп первый, в своем романе, по-
этически воспроизвел русское общество того времени;, п в лице Оне-
гина и Ленского показал его главную, т -е. мужскую сторону;
но едва ли не выше годин нашею гоэта в том, что он первым
поэтически воспроизвел, в лице Татьяны, русскую женщину. Муж-
чина, во всех состояниях, во всех слоях русскою общества, играет
первую роль; но мы не скажем, чтоб женщина играла у нао вторую
и низшую роль, потому что опа ровно никаком роли пе играет.
Исключение остается только за высшим кругом, по крайней мерс,
до известной степени. Дапо бы пора нам сознаться, что, несмотря
на вашу страоть во всем копировать европейские обычаи, несмотря
на паши балы с танцами, несмотря па отчаяние славянолюбов, что
мы совсем переродились в немцев,—несмотря на все это. пора нам
наконец признаться, что еще и до сих пор мы—плохпе рыцари,
что наше внимание к женщине, паша готовность жить и умереть для
нее, до сих пор как-то театральны и отзываются модною светскою
фразою, и притом еще пе собственного нашего изобретения, а заим-
ствованною. Чего доброго! теперь п ноштснное купечество с боро-
дою, от которой попахивает маненъко капусткою п лучком, даже
и оно, идя по улице с тюзяйзгою, ведет ее под руку, а не толкает
в спину коленом, указывая дорогу и заказывая зевать по сторо-
нам; но дома... Однако, зачем говорить, что бывает дома? Зачем
выносить сор пз избы?.. Набравшись готовых чужих фраз, кричим
мы и ь стихах п в прозе: «женшпиа—царица общества; ее очаро-

*) Первый восемь статей былп папечатаггы в следующих книжках ,,Отеч. За-
писок1': первая— в 6-й, вторая— в 9-й, третьи — в 10-й, чепияртая— в 12-й
1613 года; пятая— в 2-й, шестая—в 3-й, седьмая— в 5-й, восьмая — в 12-й
прошедшего 1814 года.—Прим. Белинском.

&•
нательным присутствием украшается общество/» и т. п. 1То посмотрите
на паши общества (за исключением высшего светского): везде муж-
чипы—сами по себе, женщины—сами по себе. II самый отчаянный
любезник, сидя о женщинами, к&к-будто жертвует собою пз вежли-
вости ; потом встает и с утомленным видом, словно после тяжкой
работы, идет в комнату мужчин, как-бы для того, чтоб свободно
вздохнут, и освежиться. В Европе женщина действительно царица
общества: весел и горд мужчина, с которым опа больше говорит,
чем с другими. У пас наоборот: у нас женщина ждет, как милости,
чтоб мужчина за.говорпл| с нею; опа счастлива и горда его вниманием.
II как же быть иначе, веди то, что называется топом и любезностью,
у нас заменено жеманством, если у пас все любят поэзию только
в книгах, а в жизни боятся ее пуще чумы и холеры. Как вы по-
дадите руку девушке, если опа пе смеет опереться па нее, пе
испросив позволения у своей мамепькп? Как вы решитесь говорить
с нею много и часто, если знаете, что за это сочтут вас влюблен-
ным, в рее, или даже п огласят се женихом?*Это значило бы скомпро-
метировать ее и самому попасть в беду. Если вас сочтут влюблен-
ным в нее, вам некуда будет деваться от лукавых к остроумных
намеков и насмешек друзей ваших, от наивных и добродушных рас-
спросов совершенно-посторонних вам людей. Но еще хуже вам, когда
заключат, что вы хотите жениться на ней: если ее родители не
будут видеть в вас выгодной партии для своей дочери, они откажут
вам от дома п строго запретят дочери быть любезной с вамп в дру-
гих домах; если они увидят в вас выгодную партию—новая беда,
страшнее прежней: раскинут сети, ловушки, и вы, пожалуй, уви-
дите себя сочетавшимся законным браком прежде, нежели успеете
опомниться н гпрослпь себя: да как же и когда же служилось псе
это? Если вы человек с характером и не поддадитесь, то наживете
«историю», которую долго будете помните.. Отчего все это происхо-
дит?—Оттого, что у пас пе понимают и пе хотят понимать, что
такое женщина, пе чувствуют в ней никакой потребности, не желают
и по ищут ее, словом, оттого. что у нас пет женщины. У пас «пре-
красный пол» существует только в романах, повестях, драмах и эле-
гиях; по в действительности он разделяется па. четыре разряда: па
девочек, па невест, на замужних женщин и, наконец, на старых
дев п старых баб. Первыми, как детьми, ппкто пе интересуется;
последних все боятся? и ненавидят (к часто по-дрлом) ; следовательно,
наш прекрасный под состоит 1(з двух отделов: нз девиц, которые
должны выйти замуж, и пз женщин, которые уже замужем. Рус-
ская девушка—не женщина в европейском смысле этого слова, пе
человек: она пе что другое, как невеста. Еще ребенком она пазы-
вает своими .женихами всех мужчин, которых видит в своем доме,
и часто обещается выйти замуж за своего напалму и.пт за своего
братца; еще в колыбели ей говорили и иа*ь, и отец, и сестры,
и братья, и мамки, м няньки, и весь окружающий ее люд, что она —
невеста, что у ней должны быть женихи. Едва исполнится ей две-
надцать лет, и мать, упрекая ее в лености, в неумении держаться
и тому подобных недостатках, говорит ей: «но стыдно ли вам, суда-
рыня : ведь вы уже невеста Ь Удивительно лн после этого, что
опа по умеет, не может смотреть сама па себя, кай па жеиствеинор
существо-, как на человека,, и видно в себе только невесту? Удиви-
тельно ли, что, с ранних лот до поздней молодости, иногда даже
до глубокой старости, все думы, все мечты, все стремления, все
молитвы ее сосредоточены па одной <йёе йхе: на замужестве,—что
выйти замуж—се единственное страстное желание, цель п смысл ее
существовать, что вне этого она ничего не понимает, ни о чем
не думает, ничего пе жьиет, и что на всякого неженатого муж-
чину опа смотрит опять не как на человека, а только как па жениха?
II виновата ли она р этом?—С восемнадцати лет она начинает уже
чувствовать, что она—не дочь своих родителей, пе любимое дптя
их сердца, не радость п счастие своей семьи, не украшение своего
родного крова, а тягостное бремя, готовый залежаться товар, лиш-
няя мебель, которая, того и гляди, спадет с цены и не сойдет с рук.
Что же остается ей делать, если не сосредоточить всех своих спо-
собностей па искусстве ловить женихов? Т1 тем более, что только
в одном этом отношении и развиваются ее способности, благодаря
урокам «дражайших родителей , милых тетушек, кузни п т. д За-
чти больше всего упрекает и брашгг свою дочь попечительная ма-
менька?—За то, что она не умеет ловко держаться, строить глазки
и гримаски хорошим женихам, пли за то. что расточает свою любез-
ность перед людьми, которые не могут быть для нее выгодною
партиен). Чему опа больше всего учит ее?—кокетничать по расчету,
притворяться ангелом, прятать под мягкою, лоснящеюся шерсткой
кошачьей лапки кошачьи когти II, какова бы ни была по своей натуре
бедная дочь—опа невольно входит в |юль, которую си дала жизнь,
п в (таинство которой ее так прилежно, так основательно посвящают
Дома ходит опа неряхою, с пепричесаппою головою, в запачканном,
узеньком и коротком платьишке линючего ситца, в стоптанных башма-
ках, в грязных, спустившихся чулках: в деревне ведь, кто же
нас увпдпт, кроме дворян,—а для нее стоит ли рядиться? Ио лишь
вдоль дороги завиделся экипаж, обещающий неожиданных гостей,—
паша невеста подымает руки и долго держит пх над головою, крича
впопыхах: гости едут, гости сдут! От этого рукп из красных
делаются белыми: згинея сйвьской остроты! Затем весь дом
в смятении: маменька и дочка умываются, причесываются, обуваются
и на грязное белье надевают шерстяные пли шелковые платья, пять
лет назад тому сшитые. О частоте белья заботиться смешно: ведь
белье под платьем, и его никто не видит, а рядиться—известное
дело—надо для других, а но для себя. По вот, рано или поздно,
наконец тайные. стремления и жаркие обеты чоговы свершиться:
кандидат-невеста—уже действительная невеста и рядится только для
жениха. Она давно его знала, но влюбилась в пего только с той
минута, как поняла, что он имеет на псе виды. II ей кажется,
что она действительно влюблена в пего. Болезненное стремление
к замужеству и радость достижения способны в одну минуту воз-
будить любовь в сердце, которое так давно уже раздражено тайными
и явными мнч сами о браке. Притом лее, когда дело к спеху п торо-
пят, то поневоле влюбитесь сразу, не имея времени спросить себя,
точно ли вы любите или вам только кажется, что любите... Ио
«дражайшие родители» учили свою дочь только искусству во что
бы ни стало выйти замуж; подготовить же ее к состоянию заму-
жества, объяснить ей обязанность жсны,т матери, сделать се спо-
собною к выполнению этой обязанности,—они не подумали. И хорошо
сделали: нет ничего бесполезнее и даже вредное, как наставления,
хотя бы и самые лучшие, если они не подкрепляются примерами,
не оправдываются, в плачах ученика, всею совокуппостию окружаю-
щей его действительности. «Я вам пример, сударыня!»—беспрестанно
повторяет диктаторским тоном мать своей дочери. И дочь преспокойно
копирует свою мать, готовя в своей особе свету7 и будущему мужу
второй экземпляр своей маменьки. Если ее муж—человек богатая,
он будет доволен своею женою: д>-ч у них как полная чаша, всечю
мною, хотя все безвкусно, нелепо, грязно, пыльно, в беспорядке,
вычищается только перед большими праздниками (и тогда в доме
подымается возня, делается вавилонское столпотвореппе в лицах);
.дворня огромная, слуг бездна., а нс у кого доноситься стакана
воды, некому подать вам чашку чаю... А недавняя певеста, теиерч.
молодая дама?—0, она живет в «полном удовольствии!» она на-
конец достигла цели своей жизни—она уже не сирота, пе приемыш,
не лчпппее бремя в родительском доме; она хозяйки у себя дома,
гама себе госпожа, пользуется полною свободою: едет куда и когда
хочет, принимает у себя кою ей угодно; ей уже пе нужно ччолее
притворяться то невинною овечкою, то кротким ангелом; опа можег
капргашпап,, падать в обмороки, повелевать, мучить мужа, детей,
слуг. У ней бездна затей: карета—не карета, шаль—пе шаль, доро-
гих игрушек вдоволь; она живет барыней-аристократкой, никому не
уступает, по всех превосходит, и муж ее едва успевает закладывать
и перезакладывать имение... Дитя повою поколения, опа убрала по
возможности пышно, хотя и безвкусно, залу и гостиную, кое-как
наблюдает в них даже какую-то полу-чистоту, полу-опрятность:
ведь это комнаты для гостей, комнаты парадные, комнаты напоказ:
полное торжество грязи может быть только в опально!, в детской,
в кабинете мужа,—спором, во внутренних комнатах, куда гостп пе
ходят. Л у пен беспрестанно гости, возле пее беспрестанно кружок;
по она пленяет гостей своих не светским умом, не граппею своих
напер, пе очарованием своего увлекательного разговора,—нет, она
только стараются показать им, что у про всего много, что опа
богата, что у ней все лучшее—и убранство комнат, и угощенпе,
и гостп, и лошади, что опа не кто-нибудь, что таких, как опа,
немного... Содержание разговоров составляют сплетни и наряды,
наряды и сплетни. Бог благословил ее замужество—что ни год, то
ребенок. Как жо она будет воспитывать дстей своих?—Да, точно
так же, как сама была воспитана своею маменькою: пока малы—
они прозябают в детской, среди мамок и нянек, среди горничных, на
лоно холопства, которое должно внушить им первые правила нрав-
( тр.рпностп, развить в них благородные ии< тпнкты, объяснить пм
различие домового от лешего, ведьмы от русалки, растолковать раз-
ные приметы, рассказать всевсвможные истории о мертвецах и обо-,
ротнях, выучить их браниться и .траться, лгать не краснея, прпучпгь
беспрестанно есть, никогда пе наедаясь. II милые дети очень до-
вольны сферою, в которой живут: у них есть фавориты между при-
слугою н есть нелюбимые; оиП живут дружно с первыми, ругают
и колотят последних. Но вот они подросли: тогда отец делай что
хочешь с мальчиками, а девочек поучат прыгать п шнуроваться,
немножко бренчать па фортепьяно, немножко болтать по-француз-
ски—и воспитание кончено; тогда им одна- наука, одна забота—
ловить женихов

Но если пашаГ невеста, выйдет за человека небогатого, хотя п не
бедного, но живущего немного выше своего состояния, посредством
умения строгим порядком сводить концы с концами, тогда горе ее
мужу1 Она в своей деревне никогда пнчего не делала, (потому что
барышня ведь не .-солонка какая-нибудь, чтоб стала что-нпбудь
делать), ничем пе занималась, пе зпает хозяйства, а что такое
порядок, чистота, опрятность в доме,—этого она нигде пе видала,
об этом она нн от кого не слыхала. Для нее выйти замуж—значит
сделаться барынею; стать хозяйкою, значит повелевать всеми в доме
и быть полною госпожею своих поступков. Ев дело—не сберегать,
не выгадывать, а покупать и тратшь, наряжаться и франтить.
И неужели вы обвините ее* во всем этом? Какое имеете вы
право требовать от нее, чтоб опа была не тем, чем сами же вы ее
сделали? Можете ли вы обвинять даже ее родителей? Разве пе вы
сами сделали из женщины только невесту и жену, и ничего более?
Разве когда-нибудь подходили вы к пей бескорыстно, просто, без вся-
ких видов, для того только, чтоб насладиться этим ароматом, этою
гарыонпею женственного существа, этим поэтическим очарованием
присутствия и сообщества жешцппы, которые так кротко, успокои-
тельно и обаятельно действуют на жесткую натуру мужчины? Же-
лали ль вы когда-нибудь иметь друга в женщине, в которую вы
совсем не влюблены, сестру в женщине вам посторонней?—Нет!
сели вы входите в женский круг, то пе иначе, как для выполнения
обычая приличия, обряда; если танцуете с женщиною, то потому
только, что мужчинам танцовать о мужчинами не принято. Если
вы обращаете на одну женщину исключительное свое внимание, то
всегда с положптелыпями видами—ради женитьбы или волокитства.
Ваш взгляд па женщину чш-то-ут1упггариы.й, почти коммерческий:
она для вас—капитал с процентами, деревня, доч с доходом; если
не это, так кухарка, прачка, ключница, нянька, много, иного, если
одалиска...

Конечно, пз всего этого бывают исключения; по общество со-
стоит пз общих правил, а не пз исключений, которые всего чаще
бывают болезненными наростами на. теле общества. Эту грустную
истину всего лучше подтверждают собою наши гак называемые
«идеальные девы». Опп, обыкновенно, страстные любительницы чте-
ния, и читают много и скоро, едят книга. По кйк и что читают
они, боже великий!.. Всего достолюбвзпее в идеальных девах уве-
ренность их, что они понимают то, что читают, и что чтение при-
носит им большую пользу. Все они обожательницы Пушкина,—что,
однакож, пе мешает пм отдавать должную справедливость и таланту
г. Бенедиктова; иные из них с удовольствием читают даже Гоголя,—
что, однакож, нисколько в э мешает им восхищаться повестями гг. Мар-
линского п Полевого. Все, что в ходу, о чем пишут и говорят
в настоящее время, все это сводит пх с ума. Но во всем этом они
видят свою любимую мысль,, оправдание своей настроенности, т.-е.
идеальность,—видят ее даже и там, где ее вовсе пет, или где
она осмеивается. У всех у пих есть заветные тетрадки, куда они
списывают стишки, которые пм поправятся, мысли, которые пора-
зят пх в книге. Они любят гулять при лупе, смотреть па звезды,
следить за течением ручейпса. Опи очень-наклоппы к дружбе, и ка-
ждая ведет деятельную переписку с своей приятельницею, которая
живет с нею в одной деревне, а иногда и в одпом доме, только
в разных комнатах. В переписке (огромными тетрадищамп) сооб-
щают они друг другу свои чувства, мысли, впечатления. Сверх
того, каждая пз них ведет свои дневник, весь, нацолненпый «выпис-
ными чувствами», в которых (как во всех дневниках идеальных и
внутренних натур мужеска и женска пола) нет ничего живого, истин-
ного, только претензии и идеальиичаиье. Опп презирают толпу и
землю, питают непримиримую ненависть ко всему материальному.
Ота пепависть у них часто простирается до желал пл вовсе отре-
шиться от материи. Для этого они морят себя голодом, не едят
иногда но целой неделе, жгут ’па свечке пальцы, кладут собе ня
грудь под платье снегу, пьют уксус и чернила, «тгучают себя от
спа,—и этим стремлением к высшему, идеальному существованию
до 'того успевают расст}юнть своп нервы, что скоро превращаются
в одну живую и самую материальную болячку... Ведь крайности
сходятся! Все простые человеческие н, особенно, женские чувства
как, папр., страстность, способная к увлечению чувств, любовь
материнская, склонность к мужчине, в котором пет ничего необык-
новенного, гениального, которым не гопим несчастием, не страдает,
пе болей, пе беден,—все такие простые чувства кажутся им пошлыми,
ничтожными, смешными и презренными. Особенно интересны понятия
«идеальных дев» о любви. Все они—жрицы любви, думают, мечтают,
говорят и пишут только о любви. Ио они признают только любовь
чистую, неземную, идеальную, платоническую. Брак есть профа-
нация любвп ь пх глазах; счастие—опошление любви. Нм непре-
менно надо любить в разлуке, и пх высочайшее блаженство—мечтать
при луно о предмете своей любви п думать: «может-быть, в эту
минуту и он смотрит на ‘луну и мечтает обо мне; так для любви
пет разлуки!» Жалкие рыбы с холодною кровью, идеальные девы
считают себя птицами; плавая в мутной воде, искусственной первп-
ческой экзальтации, они думают, что парят в облаках высоких чувств
п мыслен. Им чуждо все простое, истинное, задушевное,, страстное;
думая любить все «высокое и прекрасное», они любят только себя,
они и не подозревают, что только тешат свое мелкое самолюбие
трескучими шутихами фантазии, думая быть жрицами любвп п само-
отвержения. Многие из них пе прочь бы и от замужества, н при
первой возможности вдруг изменяют своп убеждения, и пз идеаль-
ных дев скоро делаются самыми простыми бабами; но в иных спо-
собность обманывать себя призраками фантазии доходит до того,
что они па всю жизнь остаются восторженными девственницами и
таким образом до семидесяти лет сохраняют способность к санти-
ментальной экзальтации, к нервическому идеализму. Самые лучшие
пз этого рода женщин рано пли поздно образумливаются; но преж-
нее их ложное направление навсегда делается черным демоном их
жизни и, подобно остаткам дурпо-залечеппой болезни, отравляет пх
спокойствие и счастие. Ужасное всех других то пз идеальных дрв,
которые пе только по чуждалотся брака, по в браке с предметом
любви своей видят высшее земное блаженство: при ограниченности
ума, мри отсутствии всякого нравственного развитая и при испор-
ченности фантазии они создают свой идеал брачного счастия,—и,
когда увпдят невозможность осуществления пх нелепого идеала, то
вымещают па мужьях горечь своего разочарования.

Идеальными девами всех'родов бывалое по большей части девицы,
которых развитие было предоставлено им же самим. 11 как винить
пх в том, что, вместо живых существ, из них выходят нравственные
уроды? Окружающая их положительная действительность в самом
деле очень пошла, и ими невольно овладевает неотразимое убе-
ждение, что хорошо только то. что не похоже, чтб диаметрально
противоположно этой действительности. А, между тем, самобытное,
не па почве действительности, не в сфере общества совершающееся
развитие всегда доводит до уродства. И таким образом им пред-
стоят две крайности: пли быть пошлыми на общий манер, быть
пошлыми, как все, или быть пошлыми орш ипально. Они избирают
последнее, но думают, что с земли перепрыгнули за облака, тогда
как в самом-то деле только перевалились из положительной, пошло-
сти в мечтательную пошлость. И что всего грустнее: между по-
добными несчастными созданиями бывают натуры, иелшпенные
истинной потребности более пли менее человеческв-разумного суще-
ствования и достойные лучшей участи.

Но среди этого мира нравственно-увечных явлений изредка
удаются истинно-колоссальные исключения, которые всегда дорого
платятся за свою ш-к почигнльпость п делаются жертва мп собствен-
ного своего превосходства. Натуры гениальные, не подозревающие
своей гениальности, они безжалостно убиваются бессознательным
обществом, кал очистительная жертва за его собственные грехи...
Такова Татьяна Пушкина. Вы коротко знакомы с почтенным семей-
ством Лариных. Отец—но то, чтоб уж очень глуп, да и пе совсем
умей; пе то, чтоб человек, да1 и не зверь, а что-го в роде полипа,
принадлежащего в одно и то же время двум царствам природы—
растительному ц животному.

Он был простой и добрый барин,
II там, гдо прах его лежит,
Надгробный памятник гласит:
Смиренный грешник, Дмитрий Ларю
Господний раб и бригадир,
Под камнем сим внушает. мир.
Этот мир, вкушаемый под камнем, был продолжением того же
самого мира, которым добрый барин наслаждался при жизни под
татарским халатом. Бывают на свете таки люди, в жизни и счастии
которых смерть не производит ровно никакой перемены. Отец Татьяны
принадлежал к числу таких счастливцев. Но маменька ее стояла |
на высшей ступени жизни, сравнительно с своим супругом. До за-
мужества она обожала Ричардсона, пе потому, чтоб прочла его,
а потому, что от своей московской кузюш наслышалась о Граи-
днссопе. Помолвленная за Ларина-, она втайне вздыхала о другом.
По ее повезли к венцу, пе спросившись ее совета. В деревне мужа
она сперва терзалась и рвалась, а потом привыкла к своему поло-
жению и даже стала им довольна, особенно с тех пор, как постигла
тайн) самовластно управлять мужем.

Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы,
Вола расходы, брила лбы,
Ходила в баню по субботам,
Служанок бпла осердясь,—
Все это мужа не спросись.

Бывало, писывала кровью
Она в альбомы нежных дев,
. Звала Полиною Прасковью

И говорила нараспев;

Ко]>сет носила очень узкий,
II русский 11, как К французский,
Произносить умела в нос.

Но скоро все перевелось;

Корсет, альбом, княжну Полипу,
Сташков чувг гантельных тетрадь
Она забыла; стала звать
Акулывой прежнюю Селину
11 обловила наконец
На вате шлафор и чепец

Словом, .Партии жили чудесно, как живут па этом свете цеты»
мид-шоны людей. Однообразие -семайпой их жизни нарушалось
гостями:

Под вечер иногда сходилась
Соседей добрая семья,
Нецеремонные друзья.

И потужпть, и позлословить,	,

II посмеяться кой о чем.

Пх разговор благоразумный
О сенокосе, о вине,
О псарне, о своей родне,
Конечно, пе блистал пн чувством,
Пи поэтическим огнем,
Пи остротою, пи умом,
Пи общежития искусством,
Но разговор их милых .жен
Ещо был менее- умей <’*•).

II вот круг людей, среди которых родилась и выросла Та-
тьяна! Правда, тут были два существа, резко отделявшиеся от
этою круга—сестра Татьяны, Ольга, и жених последвсй, Лспскпй
Но и не этим существам было попять Татьяну. Опа любила их
просто, сама не зная за что, чаетню Ко привычке, час,тлю потому,
что они еще ле были пошлы; цо опа ие открывала нм «утреннего
мира души своей; какое-то темное, анстиктнваое чувство говорило
ей, что они—люди 'другого мира, что они не поймут ее. 11 действи-
тельно, поэтический Ленский далеко ив подозревал, что такое
Татьяна: такая женщина была по по ого восторженной натуре
и могла ему казаться скорее странною и холодною, нежели поэти-
ческою. Ольга еще менее Ленского могла попять Татьяну. Ольга—
существе» простое, непосредственное, которое никогда ни о чем
не рассуждало, ни о чем не спрашивало, которому все было ясно
и понятно по привычке, и которое все Зависело от привычки. Она
очень плакала о 'Смерти Ленского, ио скоро утешилась, вышла
за улана, и из грациозной и милой девочки сделалась дюжинною
барынею, повторив собою -с-вою маменьку, с небольшими измене-
ниями, которых требовало время. Но 'совсем не так легко опре-
делял, характер Татьяны. Натура Татьяны пе многосложна, но
глубока и сильна. В Татьяне пет этих болезненных противоречий,
которыми страдают слишком сложные натуры; Татьяна создана
как-будто вся из одного цельного 'куска, без всяких приделов
и примесей. Вся жизнь ее проникнута тою целостностью, тем един-
ством, которое в мире искусства, 'составляет высочайшее достоин-
ство художественного произведения. Страстно-влюблен на я, простая
деревенская девушка, потом светокая дама, Татьяна во всех поло-
жениях своей жизни всегда одна и та же; портрет в ее детстве,
так мастерски-иаипсанпый поэтом, впоследствии является только
развившимся, во не изменившимся.

Дика, печальна, молчалива,
Как лань лесная боязлива,
Опа в семье своей родной
Казалась девочкой чужой.
Опа ласкаться но умела
К отцу, пп к матери своей;
Дитя сама, в толпе детей
Играть п прыгать ие хотела,
11 часто целый депь одна
Сидела молча у окна.

Задумчивость была ее подругою с колыбельных дней, украшая
однообразие ее жязии; пальцы Татьяны не зиали иглы, и даже
ребенком она ио любила кукол, и ей чужды были детские шалости;
ей был скучен и шум и .звонкий смех детских игр; ей больше
правились страшные рассказы в зимний вечер. II потому она скоро
пристрастилась к романам, и романы 'поглотили всю жизнь ее.

Опа. .побила на балконе
Предупреждать зари восход,
Когда па бледном небосклоне
Звезд исчезает хоровпд,
И тихо край земли светлеет,
И, вестник утра, в^тпр веет,
II всходит постепенно день.
Зимой, кО1да ночная тень
Полмиром доле обладает,
И доле в праздной тшшше,
При отумапеппой луне,
Восток лешшын почивает,
В привычный час пробуждена,
Вставала при свечах она.

Итак, летние ночи посвящались мечтательности, зимние—чтению
романов,—и это среди мира, имевшего благоразумную привычку
громко храпеть в это время! Какое противоречие между Татьяною
и окружающим ее миром! Татьяна—это редкий, прекрасный цветок,
случайно выросший в расселине дикой скаты,

Незнаемый в тутаве глухой
Пн мотыльками, им пчелой.

Эти два стиха, сказанные Пушкиным об Ольт, гораздо больше
идут к Татьяне. Какие мотыльки, какие пчелы могли знать этот
цветок или пленяться им? Разве безобразные слепни, оводы и жуки,
в роде господ Пыхтипа, Буянова, Петушкова и тому подобных?
Да, такая женщина, как Татьяна, может пленять только люден,
стоящих на двух крайних ступенях нравственного мира, плп таких,
которые были бы в уровень 'с чее натурою, и которых так мало
па свете, или людей еовершеипо-пошлых, которых так много па
свете. Этим последила Татьяна могла правиться лицом, деревен*
скок) свежестью и здоровьем, даже •дикостью своего характера,
и которой олп могли впдеть кротость, послушлпвость и безответ-
ственность в отношении к будущему мужу—качества, драгоценные
для их грубой животности, но говоря ужо о расчетах на приданое,
на родство и т. и. Стоящие же в породило между этим к двумя'
разрядами людей всего менее 'могли оценить Татьяну. Надобно
сказать, что вое эти серединные существа, з&швгающне мисто между
высшими натурами и чернпю человечества, эти таланты, служа-
щие связью гениальности с 'толпою, по большей части—всё людп
«идеальные», под-стать идеальным девам, о которых мы говорили
выше. Эти идеалисты думают о себе, что они исполнены страстей,
чувств, высоких стремлений, по в сущности все дало заключается
в том, что у них фантазия развита па счет всех других способно-
стей, преимущественно рассудка. В них есть чувство, по еще больше
саптпментальиостп и еще больше охоты и способности наблюдать
своп ощущения и вечно толковать о ппх. В них есть и ум, по пе свой,
а вычитанный, кппжпый, п потому в их уме часто бывает много бле-
ска,» по никогда не бывает дельности. Главное'же, чгб всего хуже
в ппх, что составляет пх самую слабую стороду, пх ахяллесовскую
пятку,—это то, что в них нет страстей, за псключеппем только са-
молюбия, и то мелкого, которое ограничивается в ппх тем, что они
бездеятельно и бесплодно погружены в созерцание своих внутренних
достоинств. Натуры теплые, но так же не .холодные, как и пе горя-
чий, они действительно обладают «салкою способностью вспыхивать
па минуту от всего и пп от чего. Поэтому они только и толкуют, что
о своих пламенных чувствах, об огне, пожирающем их душу, о стра-
стях, обуревающих пх сердце, не подозревая, что все это действи-
тельно буря, по только не па море, а в стакапе воды. И пет людей,
которые бы мепее пх способны были оценить истинное чувство, по-
нять истинную страсть, разгадать человека глубоко-чуиствующего,
неподдельно-страстного. Такие люди не поняли бы Татьяны: они ре-
шили бы вс.о в голос, что если опа не дура пошлая, то очень
странное существо, и что, во всяком случае, опа холодна, как лед,
лишена чувства н неспособна к страсти II как жо иначе? Татьяна
молчалива, дика, ничем по увлекается, нечему пе радуется, ни от
чего не приходцг в восторг, ко всему равнодушна, пи к кому не лас-
кается, пп с кем пе дружится, никого пе любит, не чувствует по-
требности перелить, в другого свою душу, тайны своего сердца, а глав-
ное—пе говорит пп о чувствах вообще, пп о своих собственных в
особенности .. Если вы сосредоточены в себе, и па вашем лнце
нельзя прочесть внутреннего пожирающего вас огня,—мелкие людп,
столь богатые прекрасными мелкими чувствами, тотчас объявят вас
существом холодным, эгоистом, отнимут у вас сердце и оставят при
вас один ум, особенно, если вы имеете наклонность иронизировать
над собственным чувством, хотя бы то было из целомудренного же-
лания замаскировать его, нс любя им ни играть, пн щеголять...

Повторяем: Татьяна—существо исключительное, натура глубокая.^
любящая, страстная. Любовь д.ш нее могла быть или величайшим
блаженством или величайшим бедствием жизни, без всякой примири-
тельной середины. При счастии взаимшюти любовь такой женщины— '
ровное, светлое пламя: в противном случае—упорное пламя,которому
сила воли, может быть, пе позволит прорваться наружу, по кото-
рое тем разрушительнее и жгучее, чем больше оно сдавлено внутри
Счастливая жеиа, Татьяна спокойно, но тем не менее страстно п глу-
боко любила бы своего мужа, вполне пожертвовала бы собою детямд
вся отдалась бы своим магершгскпм обязалностям, ио пе по рассудку,
а опять по страсти, и в этой жертве, в строгом выполнеппи своих
обязанностей напиа-бы свое величайшее наслаждение, свое верховное
блаженство. II все это без фраз, без рассуждений, с этим спокой-
ствием, с этим внешним бесстрастием, с этого наружною холодностью,
которые составляют достоинство и величие глубоких и сильных патур.
Такова Татьяна. Но это только главные и,, так сказать, общие черты
ее лнчноетп: взглянем на форму, в которую вылилась эта личность,
посмотрим па те особенности. которые составляют характер.

Создаст человека природа, но развивает л образует его обще-
ство. Никакие обстоятельства жизни не спасут п нс защитят чело-
века от влияния общества, нигде не ежрыгься, никуда пе уйти
ему от него. Самое усилие развиться самостоятельно, впе влияния
общества, сообщает человеку какую-то странность, придает ему
что-то уродливое, в чем опять -видна печать общества же. Вот
почему у нас люди с дарованиями и хорошими природными распо-
ложениями часто бывают самыми несносными людьми, и вот почему
у пас только гениальность спасает человека от пошлости. По этому
же самому у нас так мало пстпппых и так много книжных, вы-
читанных чувств, страстей и стремлений; словом, так мало пепшы
и жпзпи в чувствах, страстях и стремлениях и так много фразерства
во всем этом. Повсюду распространяющееся чтение приносит нам
велпчаишую пользу: в пем маше -спасение и учаОть нашей будущ-
ности; по в пем же, с другой стороны, и много вреда, так же,
как и много пользы для настоящего. Объяснимся. Паше общество,
состоящее пз образованных сословий, есть плод реформы. Оно
помнпт день своего ^рождения, потому 'что оно существовало -'офи-
циально прежде, нежели стало существовагь действительно; потому
что, наконец, ого общество до.гго составлял пе дух, а покрой
платья, не образованность, а привилегия. Оно началось так же,
как п паша литература: кЪппроваппем иностранных форм без всякого
содержания, своего или чужо1ч>, потому что от своего мы отка-
зались, а чужого не только принять, но и попять пе были в со-
стоянии. Были у французов трагедии: давай и мы писать траге-
дии, и г. Сум.-цАмов в одном лице своем совместил и Корнеля,
п Расина, и Вольтера. Выл у французов знаменитый баснописец
Лафонтен, и опять тот же г. румаровов, по словам его современ-
ников, своими притчами далеко обогнал Лафонтена. Таким же точно
образом, в самое короткое время, обзавелись мы своими домо-
рощенными Пиндарцми, Горациями, Анакреонами, Гомерами, Впр-
гнлпями и т. п. Иностранные произведения все наполнены были
любовными чувствами, любовными приключениями, и мы давай тем
же наполнять паши сочишнпя. Но там поэзия книги была отраже-
нием поэзии жпзпп, любовь стихотворная была выражением любви,
составлявшей жизнь и поэзшо общества: у пас любовь вошла только
в книгу, да в ней н осталась. Это более пли менее продолжается
м теперь. Мы любим читать страстные стихи, романы, повести,
и теперь подобное чтение пе считается предосудительным даже и
для девушек. Иные пз них даже сами кропают стишки, и иногда
недурные. Итак, говорить о любви, читать и писать о пей у пас
любят многие; но любить... Ото дело другого рода! Опо, коп ел по,
еелп с позволения родителей, если страсть может увенчаться за-
конным браком, то почему ме .и ив любить! Многие пе только не
считают этого излишним, но даже (считают необходимым, и, же-
нясь пл приданом, толкуют о любви... Ио любить потому только,
что сердце жаждет любви, любить. без надежды па брак, всем
жертвовать увлекающему пламени страсти—помилуйте, как можно!
ведь это, значит, сделать «историю», произвести скандал, стать
сказкою общества, предметом оскорбительною внимания, осужде-
ния, презрения; сверх того, приличие, правила нравственности,
общем венная мораль... А! так вы люди, сколько осторожные н бла-
горазумно-предусмотрительные, столько и нравственные! Это хо-
рошо: но зачем же вы противоречите себе своею охотою к стихам
п романам, своею страстью к патетической драме?—По то поэзия,
а то жизнь: зачем мешать их между собою, пусть каждая идет
своею дорогою: пусть жизнь дромЛ,ет в апатии, а поэзия снабжает
ее занимательными снами.—Вот это другое дело!..

Но худо то, что из этого другого дада необходимо родится
третье, довольпо-ур&длииое. Когда между жизипю и поэзпею пет
естественной, живой связи, тогда пз пх враждебно-отдельного
существования образуется поддельно-поэтическая и в высшей сте-
пени болезненная. уродливая действительность. Одна, часть обще-
ства, верная своей родной апатии, спокойно дремлет в грязи грубо-
материалъного существования: зато другая, пока еще меньшая
чпелителыю, но уже довольно значительная, па всех сил хлопочет
устроить себе поэтическое существование, сочетать поэзпю с жи-
знию. Это у ппх делается очень просто п очень невинно. Ве впдя
никакой .поэзии в обществе, они берут ее из книг и по пей со-
ображают свою жизнь. Поэзия говорит, что любовь есть душа
жизни: итак—надо любить! Силлогизм вереи, само сердце за пего
вместе с умом! II вот наш идеальный юноша плп паша идеальная
дева ищет, в кого бы влюбиться. По долгом соображении, в каких
глазах больше поэзии,—в голубых плп черных, предмет наконец
избрал. Начинается комедия—и пошла потеха! В этой комедии
есть все: и вздохи, и слезы, и мечты, (д прогулки при луне,
и отчаяние, и ревность, и блаженство, п объяснение,—все, кроме
истины чувства... Удивительно ли, что последний акт этой шу-
товской комедии всегда оканчивается разочарованием, п в чем
ясе?—в собственном своем чувстве, в своей способности любить?..
А, между тем, подобное книжное направление очень естественно:
пе книга ли заставила доброго, благородного и умвого помещика
мапческого сделаться рыцарем дои-Кпхотом, надеть бумажную
кольчугу, взобраться па тощего Россппанга п пуститься отыски-
вать но свету дреарасную Дульцгшею, мимоходом сражаясь с ба-
ранами и мельницами? Между поколениями от двадцатых годов
до настоящей минуты сколько было у пас разных дов-Кпхотов?
У пас были и есть доп-Кпхоты любви, науки, литературы, убе-
ждений, славянофильства и еще бог-зцае'т чего, всего не пере-
честь! Выше мы говорили об Идеальных девах; а сколько можно
сказать интересного, об идеальных юношах! Но предмет так богат
п неистощим, что лучше не касаться его, чтоб совсем не потерять
пз виду Татьяны Пушкина.

Татьяна не избегла горестной участи подпасть под разряд
идеальных де®, о которых мы говорили. Правда, мы сказали, что
она представляет собою колоссальное исключение в мире подобных
явлений,—н теперь пе отпираемся от свопх слов. Татьяна возбу-
ждает пе смех, а живое сочувствие,—цо это не потому, чтоб опа
вовсе не'походила на «идеальных дев», а потому, что ее глубокая,
страстная натура заслонила в пей собою все, что есть смешного
и пошлого в идеальности этого рода, и Татьяна осталась есте-
ственно-простою в самой искусственности и уродливости формы,
которую сообщила ей окружающая ее действительность. С одной
стороны—

Полное собрание сочпиениЛ Белинского	!*
Татьяна верила преданьям
Простонародной старины,
П снам, и карточным гаданьям,
И предсказаниям .туны.

Ее тревожили приметы;

Тадшствшшо ей все предметы
Провозглашали что-нибудь,
Предчувствия теснили грудь.

С другой стороны, Татьяна любила) бродить по полям,

С печальной думою в очах
С французской книжкою в руках.

Ото дивное соединение грубых, вульгарных предрассудков с,о страз
етию к французским книжкам и с уважением к глубокому творению
Мартына 3 адски возможно только в русской женщине. Весь
внутренний мир Татьяны заключался в жажде любви; ничто другой
не говорило ее душе; ум ее слал, и толсто разве тяжкое горе
жизни могло потом разбудить его,—да и то для того, чтоб сдержать
страсть и подчинить ее расчету благоразумной морали Дев1гче-
ские дни ее ничем не были заняты; в них не было своей череды
труда п досуга, не было тех регулярных занятий п развлечений,
свойственных образованной жизни, которые держат в равновесии
нравственные силы человека. Дикое растение, вполне предоставлен-
ное самому себе, Татьяна создала себе свою собственную жизнь,
ъ пустоте которой тем мятежнее горел пожиравший ее внутренний
огонь, что ее ум ничем пе был заляг.

А

Давно ее воображенье.

Сгорая пегой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь:
Душа ждала... кого-ппбудь.

II дождалась. Открылись очи;
Она сказала э«о он’
Увы! теперь и дин, н ночи,
П жаркий, одинокий сои,
Все полно им; вес деве милой
Без умолку волшебной силой
Твердит о нем .	. .

Теперь с каким она вниманьем
Читает сладостный роман,
С каким живым очарованьем
Пьет обольстительный обман!
Счастливой силою мечтанья,
< Одушевленные созданья
Любовей» Юлин Вольмарц
Малок- Адель и де-Линар,
II Вертер, мучеяяк мятежный,
И бесподобный Граццгеон,
Который нам наводит сон,
Все для мечтательницы нежной
В единый образ облеклись,
В одном Онегине слились

Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
КларпсоН, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тшппне лесов
Одна с опасной книгой бродит:
Она в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты.
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает, н, с«5* присвой
Чужой восторг, чужую груапь,
В забвеньи шепчет наизусть
Письмо для милого героя.

Здесь не книга родила страсть, но страсть все-таки пе могла
не проявиться мемпожйо по-ьппжпому. Зачем было воображать
Онегина Вольмаром, Малою-А делем. де-Лнпаром и Вергером (Малек-
Адель и Вертер: не все ли ото равпо, что Еруьлаа Лазаревич
п ко (кар Байрона;?—Затеи, что для Татьяны пе сущеетвовял на-
стоящий Онегин, которого опа не могла пн понимать, пп знать;
следовательно, ей необходимо было придать ему какое-нибудь

значение, напрокат взятое из киши, а пе пз жизни, потому что
жизни Татьяна тоже, пе могла пи понимать, ни знать. Зачем было

ей воображать себя Кларитой, Юлией, Дельфиной? Затем, что она
и саму-енбя там; же мало понимала и знала., как и Онегина. По-

вторяем: создание страстное, глубоко-чувствующее, и в то же
время пе развитое, наглухо запертое в темной пустоте своего
интеллектуального существования, Татьяна, как личность, является

нам подобною не изящной греческой статуе, в которой все
внутреннее так прозрачно и выпукло отразилось во внешней кра-
соте, но подобною египетской статуе, неподвижной, тяжелой и свя-
занной. Без книги опа была бы совершенно-немым существом,
и ее пылающий и сохнущий язык пе обрел бы ни одного живого,
страстного слова, которым бы могла опа облегчить себя от давящей
полноты чувства II хотя непосредственным источником ее страсти
к Онегину была ее страстная .натура, ее переполнившаяся жажда
сочувствия,—все же началась опа несколько-идеально. Татьяна
но могла полюбить Ленского л .еще менее могла полюбить кого-
нибудь пз известных ей Мужчин: она так хорошо пх знала, и они
так мало представляли нищи де экзальтированному, аскетическому
воображению... II вдруг является Светил.

Он весь окружен тайною: его аристократизм, его светскость,
неоспоримое превосходство над всем этим спокойным н пошлым
миром, среди которого оп явился таким метеором, его равнодушие
ко всему, странность жизни,—все это произвело таинственные слухи,
которые не могли не действовать ла фантазию Татьяны, не могли
не расположить, пе подготовить ее к решительному эффекту первого
свидания о Опоггшым. II она увидела ею, и он предстал пред
пега молодой, красивы!, ловкий, блестящий, равнодушный, скучаю-
щий, загадочный, непостижимый, весь неразрешимая тайна для ее
неразвитою ума, весь обольщение для ее дикой фантазии. Есть
существа, у которых фантазия имеет юраздо более влияния на
сердце, «ежели как думают об ртом. Татьяна была из таких су-
ществ. Есть женщины, которым стоит только показаться востор-
женным, страстным, и они ваши; но есть женщины, которых вни-
мание мужчина может возбудил, к себе только равнодушием, хо-
лодностью л скептицизмом, как признаками огромных требований
на жизнь или как результатом мятежно и полно пережитой жизни;
бедная Татьяна была из «отела таких женщин

Тоска любви Татьяну гонит,
II в сад идет опа грустить,
11 вдруг недвижны очи клонит,
И лень ей далее ступить;
Прпподнялася грудь, лаш1ты
Мгновенным пламенем покрыты,
Дыханье замерло в устах,
Цв слухе шум. п блеск в очах...
Настанет ночь; лупа обходит
Дизором дальний свод небес,
11 соловей во мгле древес
Напевы звучные заводит,
Татьяна в темноте не спит
II тихо с няней говорит.

Разговор Татьяны с ллиею—чудо художественною совершен-
ства! Это целая драма, проникнутая глубокою истиною.. В ней
удивительно-верно изображена русская барышня в разгаре томя-
щей ее страсти. Сдавленное внутри чувство всегда порывается на-
ружу, особенно в первый период еще повой, еще неопытной страсти.
Кому открыть свое сердце? -сестре?—ио она пе так бы поняла его.
Няня вовсе не поймет, но потому-то и открывает ей Татьяна свою
тайну—пли, лучше сказать, потому-то п пр скрывает опа от няни
свор-й тайпы.

. . . "Расскажи мне, няня,
Про ваши старые года.
Была ты влюблена тогда?»

— П. полно, Таня! В эти лета
Мы пе '•лыхалп про любовь;

Я то бы согнала со света
Меня покойница свекровь.
«Да как же ты венчалась, няня?»
— Так, видно, бог велел. Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет.
Л было мне тринадцать лет.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня отец.

Я горько шакала со страха;
Мне с плачем косу расплели,
И с пеньем в церковь повели

%

И вот ввели в семью чужую...	,

Вог как пишет истинно-народный, истин по-нацпонатьный поэт!
В словах няии, простых и народных, без трпвьяльности и пошлости,
заключается полная п яркая картина внутренней домашней жизни
народа, его взгляд на отношения .полов. на любовь, на брак...
И это сделало великим поэтом одною чертою, вскользь, мимоходом
брошенною!.. Как хороши эти добродушные и простодушные стики

И, полно, Таня! В эти лета
Мы пе знавали про ,по(ювь,
Л то бы согнала со света
Меня покойница свекровь *»1;!

Как жаль, что именно такая народность пе дается многим нашим
поэтам, которые так хлопочут о народности—и добиваются одной
площадной трпвьяльпости.

Татьяна вдруг решается писать к. Онепгну: порыв наивный
и благородный; но его источник пе в срзналПп, а в бессознатель-
ности: бедная девушка не знала’, что делала. После, когда она
стала знатною барынею, для нее соворшеппо печезла возможность
таких наивно-великодушных движений сердца. Письмо Татьяпьг
свело с ума всех русских читателей, когда появилась третья глава
«Онегина». Мы, вместо со воскп, думали в пем видеть высочайший
образец откровения женского сердца. Сам поэт, кажется, без всякой
иронии, без всякой задней мысли, и писал, и читал это письмо-
По с тех пор много воды утекло... Письмо Татьяны прекрасно
и теперь, хотя уже и отзывается немножко казсою-то детскостию
чем-то «романическим». Иначе и быть нс могло; язык страстей
был так нов и недоступен нравственно-пемотствуюцей Татьяне:
она не умела бы пп понять, нц выразить собственных своих ощу-
щений, если бы ие прибегла к помощи впечатлений, оставленных на
ее памяти плохими п хорошими романами, без толку и без разбора
читанными ею... Начало письма, превосходно: оно проникнуто про-
стым искренним чувством; в нем Татьяна является сама собою.

Я к вам шипу—чего же боле?
Что я могу еще сказать?

''' Теперь, я знало, в вашей воле
Меня презреньем наказать.

Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня.

Сначала я молчать хотела;

Поверьте моего стыда
Вы не узнали б никогда,
Когда б надежду я имела,
Хоть редко, хоть в педелю раз,
В деревне нашей видеть вас,
Чтоб только слышать ваши речи,
Вам слово молвить, и потом
Вее думалъ, думать об одном
И день и печь до повой встречи.
Но, говорят, ьы .нелюдим;

В глуши, в деревне, все вам скучно,
А мы . ничем мы не бпе-тим,
Хоть вач п рады простодушно.
Зачем вы посетили нас?

В глуши забытого селенья
Я никогда по знала б вас,
Не зиала б горького мученья
Души неопытной волненья
Смирив современен (как внагь?),
По сердцу я нашла бы друга,
Была, бы верная супруга
П добродетельная магь.

Прекрасны также стихи в кейще этисыма:

. Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю.
Перед тобою олезы лью,
Твоей защиты умоляю
'Вообрази: я здесь одна.

Никто меня не понимает;
Рассудок мой изнемогает,
II молча гибнуть я должна

Все в письме Татьяны истинно, но пе все просто: мы выписали
только то, что и истппно п просто вместе. Сочетание простоты
с. испшгою составляет высшую гарасоту и чувства, и дела, и вы-
ражения .

Замечательно, с. каким усилием старается поэт оправдать Та-
тьяну за ее ,решимость наапшать |п послать это письмо: видно,
что поэт слишком хорошо .шал общество, для которого писал...

Я знал красавиц недоступных,
Холодных, чистых, как зима,
Неумолимых^ неподкупных,
Непостижимых для ума;
Дивился я их спеси модной, „
Пх добродетели природной,
II, признаюсь, от них бежал,
Л, мнится, с ужасом читал
Над пх бровями надпись ада .
Оставь пад1. жду навсегда '
Внушать любовь для них беда-
Пугать людей для них ограда.
Быть может, на брегах Невы
Подобных дам видали вы

Средн поклоншп ов послушных
Других причудниц я видал,
Самолюбиво-равнодушных
Для вздохов страстных п похвал.
II что ж пашах я с изумленьем?
Они- суровым поведеньем '
Путая робкую любовь,
Ее привлечь умели вновь.
По крайней мере, сожаленьем,
По крайней мере, звук речей
Казался иногда нежней.
И о легковерным ослепленьем
Опять любовник молодой
Бежит за милой суетой

За что ж виновнее Татьяна’
За то ль, что в милой простоте
Она нс ведает обмана

II верит избранной мечте?

За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива, опа,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом п волею живой,
11 своенравной головой
И сердцем пламенным п нежным?
Ужели по простите ей
Вы легкомыслия страстей?

Кокетка судит хладнокровно;
Татьяна любит пе шутя
II продается безусловно
Любин, как милое дитя
Не говорит опа: отложим —
Любви мы цепу тем умножим,
Вернее в сети заведем;

Сперва тщеславие кольнем
Надеждой, там педоумоньсм
Измучим сердце, а потом
Ревнивым оживим огнем;

А то, скучая наслажденьем,
Невольник хитрый пз оков
Всечасно вырваться готов.

Вс/г еще отрывок из аОшмченм, 1иоторый выключен автором
из этой поэмы и особенно напечатан в IX томе собрания его сочи-
нений (стр. 460):

О вы, которые любили
Без поэпи тепля родных,
И сердце нежное хранили
Для впечатлений молода х,
Для. радости, для неги сладкой —	•

Девицы! если вам украдкой
Случалось тайную печать
С письма любезного срывать,
Иль робко в дерзостные руки
Заветный локон отдавать,
Иль’ далее молча дозволять
В минуту горькую разлуки
Дрожащий поцелуй любвп,

В слезах, с волнением в крови: —

Ио осуждайте безусловно
Татьяны вем рений (?!) моей;
По повторяйте хладнокровие
Решенье чопорных судей.

А вы, о девы без упрека!
Которых даже речь порока
Страши» сегодня, как змия—
Советую вам то же я:
Кто зпает? пламенной тоскою
Сгорите, может быть, и вы—
11 завтра- легкий суд молвы
Припишет модному герою
Победы повой торжество:
Любви вал шцот божество.

Только едва ли найдет, йрибавшч мы от себя, прозою. Нельзя
не жалеть о поэте, который видит себя принужденным таким обра-
зом оправдывать свою героштю перед обществом—и в чем же?—
в том, что составляет сущность женщины, ее лучшее право на
сущеЛвовалпе—что у пей есть сердце, а не пустая яма, прикрытая
корсетом!.. По еще более нельзя ие жалеть об обществе, перед
которым поэт видел себя принужденным оправдывать героиню
своего романа в том, что опа жошцпна, а ие деревяшка, выто-
ченная по подобию женщины. П всего грустнее в этом то, что
пиред женщинами в особенности старается он оправдать свою Та-
тьяну... II зато с какою длре-гью говорит он о наших женщинах
везде, где каса1ется общественной млртвепностп, холода, чопорности
и сухости! Как выдается вот эта строфа в первой главе «Онегина»:

Причудницы большого свита!
Всех прежде вас оставил оп.
II правда то, что в паптп лета
Довольно скучен высший тон.
Хоть, может быть, иная дама
Толкует Соя и Бентама;
По вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор.
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотри гольцы, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид пх уж рождает сплин

Эта строфа невольно приводит пам на память следующие стихи,
не вошедшие в поэму и напечатанные особо (т. IX, стр. 190).

Мороз и солнце—чудный день!
Но нашим дамам видно лень
Сойти с крыльца п над Невою
Блеснуть холодной красотою:
Сидят-  напрасно пх манит
Песком усыпанный гранит.
Умна восточная система, х
II прав обычаи стариков.
Они родились для гарема
Иль дли неволи . . .

. Но и на- востоке есть поэзия в жизни, страсть закрадывается
п в гаремы . Зато у нас царствует строгая нравственность, по
крайней мере, внешняя, а за нею иногда, бывает такая пе поэти-
ческая поэзия жпзпп, которою, если воспользуется поэт, то, ко-
нечно, уж пе для поэмы.	. I

Если бы мы вздумали следить за всеми красотами поэмы Пуш-
кина, указывать па все черты высокого художественного мастер-
ства, в таком случае ни нашим выпискам, ни нашей статье не было
бы конца. Но мы считаем это излишним, потому что эта поэма
давно оценена публикою, и все лучше в ней у всякого на памяти
Мы предположили себе другую цель: раскрыть по возможности отно-
шение поэмы к обществу, которое опа изображает. Па этот раз
предмет пашей статьи—характер Татьяны, как представительницы
русской женщины. II потому пропускаем всю четвертую главу, в ко-
торой главное для пас—объяснение Онегина с Татьяною в ответ
па. ее письмо. Как подействовало на нее эго объяснение—попятно
все надежды бедной девушки рушились, и она еще глубже затво-
рилась в себе для внешнего мира. Но разрушенная надежда пе по-
гасила в пей пожирающего ее пламени: он начал гореть тем упор
нее и напряженнее, чем глуше и бсзвыходпее. Несчастие дает
новую энергию страсти у натур с экзальтированным воображением
Пм даже нравится исключительность их положения; опп любят свое
горе, лелеют свое страдание, дорожат им, может быть, еще больше,
нежели сколько дорожили бы опп своим счастием, если б оно выпал*-
на пх долю... И притом, в глухом лесу’ нашего общества, где бы
и скоро ли бы встретила Татьяна другое существо, которое, подобно
Онегину, могло бы поразить ее воображение и обратить огонь е₽
души на другом предмет? Вообще, несчастная, неразделенная лю-
бовь, которая упорно переживает надежду, ость явление довольно-
болезненное, причина, которою, по слишком редким и, вероятно,
чисто-фпзиологпческпм причинам, едва ли не скрывается в экзаль-
тации фантазии слишком развитой па-с-чет других способностей
души. Но как бы ‘то пп было, а страдания, происходящие от фанта-
зии, падают тяжело на сердце и тереают его иногда еще сильнее,
нежели страдания, корень которых В самом сердце. Картина глухих,
никем не разделенных страданий Татьяны изображена, в пятой
главе, с удивнтельною истиною и простотою. Посещение Татьяною
опустелого дома Онегина (в седьмой главе) и чувства, пробужден-
ные в ней этим оставленным жилищем, иа всех предметах кото-
рого лежал такой резкий отпечаток духа и характера оставившего
его хозяина.,—принадлежит к лучшим местам поэмы и драгоценней-
шим «хжровшцам русской поэзии. Татьяна не раз повторила это
посещение,—

11 в молчаливом кабинете,
Забыв на время все на свете,
Осталась накопеп ода
II долго плакала она.
Потом за книги ириияладя
Сперва ей было пе до них;
Но показался выбор пх
Ей странен. Чтенью предалас.я
Татьяна жадною душой:
И си открылся мир иной. \

И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее, слава 'богу,
Того, по ком опа вздыхать
Осуждена судьбою властной

Ужель загадку разрешила,
Ужали слово найдено?..

Итак, в Татьяне, наконец, совершился акт сознания; ум ее
проснулся- Она. поняла наконец, что есть для человека интересы,
есть страдания и скорби, кроме интереса страданий п скорби любви
Но поняла ли она, в чем имопно состоят эти другие интересы
и страдания, и, если поняла, послужило ли эго ей к облегчению
се собственных страданий? Конечно, поняла, ио то.1ько умом, голо-
вою, потому что есть идеи, которые надо пережить и душою
и телом, чтоб попять пх вполне, и которых нельзя изучить в книге.
И потому книжное знакомство с этим новым миром скорбей, если
и было для Татьяны откровением, эго откровение произвело на нее
тяжелое, безотрадное и бесплодное впечатление; оно попутало ее,
ужаснуло и заставило смотреть па страсти, как на гибель жизни,
убедило ее в необходимости покориться действительности как она
есть, и, если жить жизмию сердца, то про себя, в глубине своей
души, в тшпп уединения, во мрак* ночи, посвященной тоске и ры-
даниям. Посещение дома Онепша и чтение его книг приготовили
Талъяну к перерождепшо пз деревенской девочки в светскую да-му,
которое так удивило и поразило Онепша. П предшествовавшей
статьи мы уже говорили о письме Онепша. к Татьяне и о резуль-
тате всех его страстных посланий к ней.'’
... В одно собранье

Оп едет; лишь вошел... ему
Опа навстречу. Как сурова!
Его пе видит, с ним Ш! слова;

У! как теперь окружена
Крещенским холодом опа!
Как удержать негодованье
Уста упрямые хотят!

Вперил Онегин зоркий взгляд:
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна, слез?.. Их иет. их нет!
Па сем шце*лишь гнева след...

Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж п.п> свят не угадал
Проказы, слабости случайной
Всего, что мой Онегин знал..

Теперь перейдем прямо к объяспепню Татьяны с Онегиным.
В этом объяснении все существо Татьяны выразилось вполне. В этом
объяснении высказалось все, что составляет сущность русской жен-
щины е глубокою натурою, развитою обществом,— все: и пламенная
страсть, й задушевность простого, искреннего чувства, и чистота
и святость иаивмых движений благородной натуры, и резонерство,
и оскорбленное самолюбце, и тщеславие добродетелью, под которой
замаскировала рабская боязнь общоотвсшюго мнения, и хитрые сил-
логизмы ума, «етскою моралью парализовавшего великодушны»
движения сердца... Речь Татьяны начинается упреком, в котором
высказывается жслашго мести за оскорблеппое самолюбие:

Онегин, помните ль тот час,
Когда, в саду, в аллее нас
Судьба свела, и так смиренно
Урок ваш выслушала я?
Сегодня очереаь моя

Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется, была,
И я любила вас; и что же?
Чтб в сердце вашем я нашла?
Какой ответ? Одну суровость.
Не правда ль? Вам была пе новость
Смиренной девочки любовь?

II нынче—более!—стынет кровь,
Как только вспомню взгляд холодной
П эту проповедь...

В самом деле, Онегин был виноват перед Татьяною в том, что
ап пе полюбил ее тогда, как .опа была моложу и лучше и любила
его! Ведь для любви голый) к нужно, что молодость, красота
и взаимность! Вот понятая, заимствованные, пз плохих саптпмеп-
тальпык ромалов! Немая деревенская деврчка с детскими мечтами—
п светская женщина., испытанная жпзншо и страданием, обретшая
слово д.1Я выражения своих чувств и мыслей: какая разница,! II все-
такп, по мнению Татьяны, опа более способна была внушить любовь
тогда, нежели теперь, потому что опа тогда была моложе п лучше!..
Как в атом взгляде на вещи видна русская женщина! А этот упрек,
что тогда она пашла со стороны, Онепша одну суровость? ,<Вам
была пе новость смиренной девочки ^любовь?» Да это уголовное пре-
ступление—не подорожить любовию вравотвешюго эмбриона!.. По
за этим упреком тотчас следует и оправдание-

. Ни вив

Л не виню: в тот страшный час
Вы поступили благородно,
Вы были правы предо мной:
Я благодарна всей душой..

Основная мысль упреков Татьяны состоит в убеждении, что
Онегин потому 'Цолько не полюбил ее тогда, что в этом пе было
для пего очарования дюблазпа; а теперь приводит к ее ногам жажда
скандалезной славы . Во всем этом так п пробивается страх за
свою добродетель...

Тогда—пе правда ли?—в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам пе нравилась... Что ж ныне
Меня преследуете вы?

Зачем у вас я на примете?

Не потому ль, что в вышлем свете

Теперь являться я должна;

Что я богата п знатна;

Что муж в сраженьях изувечен;
Что нас за то ласкает двор?
По потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен,
11 мог бы в обществе пршикть
Вам <>облазннтелы|ую честь?
Я плачу... Если вашей Таин
Вы не забыли до сих нор,
То знайте: колкость вашей брата,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти, •
Я предпочла б абнйной страсти
И этим письмам п слезам.

К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам...

А нынче!- что к моим йогам
Вас привело? Капая малость I
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?

В этих стихах так и слыпиптся трепет за, свое добре имя
в большим свете, а в следующих затем представляются неоспоримые
доказательства глубочайшего презрения к большому свету... Какое
противоречие! И что всего грустнее, то п другое истинно в Татьяне...

А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них? Сейчас отдать л рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, л чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где ь первый раз,
Онегин, видела я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей...

Повторяем: эти слова так же непритворны п искренни, как
и предшествовавшие пм. Татьяна не любит света и за счастие
почла бы навсегда оставить его для деревни; по пока она в свете—
его мнение всегда будет ее идолом, и страх его суда всегда будет
ее добродетелью..

А счастье было так возможно,
Так близко!.. Но судьба моя
Уж решена. Неосторожно.	»

Быть может, поступила я
Меня с слезами заиливаний
Молила мать; для бедной Тани
Все были жребии равны
Я вышла- замуж. Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить;

Я знаю: в вашем сердца есть
II гордость п прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить?),
По я другом;/ отдана,
Я буду век ему верна.

Последние стихи удивительны—подлипло конец венчает Зело!
Этот ответ .мог бы иттп в пример классического высокого» (зиЫйпе)
наравне с отвитом Медеи: тоН п старого Горация: ци'Н, тоигйИ
Вот истинная гордость жеиокой добродетели! Но я другому от-
дана,—именно отдана, а не отдалась} Вечная верность—№.«//
и в чел? Верность таким огпошоппям, которые составляют про-
фанацию чувства и чп-яюты женственности, потому что некоторые
отношения, неосвящдемыв любовшо, в высшей степени безнрав-
ственны У55)-.. Но у нас как-то все ото клеится вместе: поэзия—и
жизнь, любовь—и брак по расчету, жизнь сердцем—и строгое испол-
нение внешних обязанностей, внутреипо ежечасно нарушаемых...
Жизнь женщины по преимуществу сосредоточена в жизни сердца; лю-
бить—значит для нее. жить, а жертвовать—значит любить. Для этой
роли создала. природа Татьяну; по общество пересоздало ее... Татья-
на невольно напомнила нам Перу в Герое нашего времени, женщину,
слабую но чувству, всегда уступающую ему, и прекрасную, вы-
сокую в своей слабости. Правда, женщина поступает безнравственно,
принадлежа вдруг двум мужчинам, одного любя, д другого обманы-
вая: против этой истины не можст быть никакого спора; по в Вере
этот грех выкупается страдание*! от созианпя своей несчастной роли
П как бы могла она поступить решительно в отношении к мужу,
когда опа видала, что тот, кому она всю себя пожертвовала, при-
надлежал ей не вполне п, любя ее, все-таки не захотел бы слить1
с нею свое существование? Слабая женщина, она чувствовала себя
под влиянием роковой силы этого человека с демонической пату 
рою, и не могла ему сопротивляться. Татьяна выше ее по своей
натуре и по характеру, зге говоря уже об огромной разнице в худо-
жественном изображении этих двух женских лиц: Татьяна—портрет*
во весь рост; Вера—пе больше, как силуэт. И. несмотря на то, '
Вера—больше женщина... но затр л больше исключение, тогда как
Татьяна—тип русской женщины. Восторженшде идеалисты, изучив-
шие жизнь и женщину до повестям Марджпсщого, требуют от пе-
обыквивепной женщины презрения к общественному мнению. Это
ложь: женщина, не может презирать общественного мнения, но
может им жертвовать скромно, без фраз, без самохвальства, понимая
всю великость своей жертвы, всю тягость проклятия, которое она
берет па себя, повинуясь другому высшему закону—закону своей
натуры, а ее натура—любовь и самоотвержение...

Итак, в Л1ще Онегина, Ленского и Татьяны Пушкин изобразил
русское общество в одном пз .фазисов его образования, .его развития,
и с какою истиною, с какою верностью, как полно п художественно
изобразил он его! Мы не говорим о множестве вставочных портре-
тов и силуэтов, вошедших в ено поему и довершающих собою
картину русского общества высшего и среднего; н? говорим о кар-
тинах сельских балов в столичных раутов: все это так известно
нишей публике и так давно «щепепю ею по достоинству... Заметим
одно; личность поэта, так полад> и ярко отразившаяся в этой поэме,
везде является такою прекрасною, такою гуманною, но в то же
время по преимуществу арпщтпческою. Везде видите вы в пем
человек*, душок» п телом принадлежащего к основному принципу,
составляющему сущность изображаемого им класса; короче, везде
, видите русского помощниц... Он нападает р этом классе па все,
что противоречит гуманности; по принцип класса для пего—вечная
истина II потому в самой сатире его так много любви, самою
отрицание его так-часто похожи на одобрение и па любование...
Вспомните описание семейства Лариных, во второй главе, и осо-
бенно портрет самого Ларина... Это было причиною, что в «Онегине»
многое устарело теперь. Но боз этого, может быть, л ле выпью бы
из «Онегина» такой полной и подробной поэмы русской жпзпи, та-
кого определенного факта для дугрицания мысли, в самом же этом
обществе ток быстро развивающейся...

«Онегин: ппган был в продолжение нескольких лет,—и потому
сам поэт поэмы рос вместе с мм, и каждая новая глава поэмы была
интереснее п зрелее. По [последние две глады резко отделяются
от пцрвых шести: они явно принадлежат уже к высшей, зрелой
эпохе художественного развития поэта. О красоте отдельных мест
нельзя наговориться девольпо; притом же их так мною! К л риши
принадлежат: ночная сцепа между Татьяною и нянею, дуэль Онепша
с Ленским и весь конец шестой главы. В последних двух главах
мы и по знаем, что хвалить особенно, потому что в них все превос-
ходно; но первая иоловика седьмой, главы (оштсапие весны, воспоми-
нание -о Ленском, посещение Татьяною дома Онегина) как-то осо-
бенно выдастся из всего глубокоеппо грустного чувства и дивно-
прекрасным и стихами... Отступления, делаемые поэтом от рассказа,
обращения его к самому себе исполнены необыкновенной градин,
задушевности, чувства, ума, остроты; личность поэта в них является
такою любящею, такою гуманною. В своей поэме он умел коснуться
так многого, намекнуть о столь многом, чтб принадлежит исключи-
тельно к миру русской природы, к миру русского общества! «Онегина. 
можно позвать энциклопедией русской жпзпи Н в высшей степень
народным произведением *6*). Удивительно ли, что эта поэма была
принята, с таким восторгом публикою и вмела такое огромное влияние
и па современную ей и па последующую русскую литературу? А ее
влияние па правы общества? Опа была актом сознания для русского
общества, почти первым, ио зато каким великим шагом вперед для
него!.. ;)тот шаг был богатырским размахом, и после него стояние
па одном тюте сделалось уже невозможным... Пусть идет время и
приводит с собою довью потребности, новые идеи, пусть растет,
русское общество и обгоняет «Онегина»: как бы далеко оно ни ушло,
но всегда будет оно любить эту поэму, всегда будет останавливать
ла ней исполненный любви и благодарности взор... Эти строфы,
которые так и просятся в заключение нашей статьи, своим пево-
средствеппым впечатлением на душу читателя лучше пас выскажут
то, что бы хотелось нам высказать:

Умы! па. жизненных браздах,
Мгпиненпои жатвой, поколенья.
По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед идут...
Так ваше ветреное племя
Растет, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит
Придет, придет и паше время,
П пап гл внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас.
Покамест упивайтесь ею,
Сей легкой жизшпо, друзья!
Ее ничтожность разумею
И к ней привязан мало д;
Для призраков закрыл я вежда;
Но отдаленные надежды
Тревожат сердце иногда:
Без неприметного следа
.Мне было б грустно мир оставить.
Живу, пишу по для похвал;
Но я бы, кажется, желал
Печальный жребий свой прославить,
Чтоб обо мне, как верный друг,
Напомнил хоть единый звук.
И чье-нибудь он сердце тронет;
П, сохраненная судьбой,

•	Быть может, в Лете пе потонет

Строфа, слагаемая мной;
Быть может,—лестная надежда!—
Укажет будущий невежда
Па мой прославленный портрет,
И молцпт: то-то был поэт!
Прими ж мое благодаренье,
Поклонник ынрпых аоппд,
О ты, чья память сохранит
Мои летучие творенья,
Чья благосклонная рука
Потреплет лавры старика!

Полное собранье сочппеннП Белинского

10
997. Сочиненая Александра Пушкина. Санктпетербург. Однннаддять юмоь.
МОССГХХХУП! — МОСССХЫ. »

СТАТЬЯ ДЕСЯТАЯ *).

Борис Годунов.

Совершенно-нова я эпоха художнической деятельности Пушкина
началась Полтавою и Борнео и- Годуновым. Хотя первая вьппла
в 1829 году, а последний в 1831 году,—тем пе менее пх должно
считать почти-современными друг другу произведениями, потому
что Борис Годунов паппсап был гораздо раньше 1831 года, п
знаменитая сцепа между Пименом и Самозванцем быта напечатана
в «Московском Вестнике» 1828 года; небольшая сцепа между Курб-
ским п Самозванцем в «Северных Цветах.» на 1828 год. вышедших
в 1827 году. Полтава, со стороны художественности, относится к
Борису Годунову, как стремление относится к достижению 95 т).
Публика приняла Полтаву холоднее, нежели прежние поэмы
Пушкина; Борис Годунов был принят совершенно - холодно, как
доказательство совершенного падения таланта, еще недавно столь
великого, так много сделавшего и еще так много обещавшего. Как
тогда, так п теперь у Бориса Годунова были жаркие поклонники;
по, как тогда, так п теперь число этих поклонников было очень
малочисленно, а число порицателей огромно. Которые из них правы,
которые виноваты? Те п другие равно призы и равно виноваты,
потому что, действительно, пп в одном пз прежних своих произве-
дений не достигал Пушкин до такой художественной высоты.—и пп
в одном пе обнаружил таких огромных недостатков, как в Борисе
Годунове. Эта пьеса была для пего иитпино-ватерлооекою бптвою,
в которой он развернул, во всей широте и глубине, свой гений,
и, несмотря на то, все-таки потерпел решительное поражение958).

Прежде всего скажем, что Борис Годунов Пушкина—совсем пе
драма, а разве эпическая поэма в разговорной форме. Действующие

*) Первые десять статей быдп напечатаны в .,Отеч. Записках" 18-13 года (тоны
XXVIII, XXX п XXXI), 1844 года (темы XXXII. XXXIII, XXXIV и XXXVII) и н
3-ей книжке нынешнего года.—Прим. Бемшсхои».
лица, вообще слабо-очеркнутые, только говорят, и местами говорят
превосходно; но они пе живут, пе действуют. Слышите слова, часто
исполпепные высокой пойзшг, по не видите пп страстей, ни борьбы,
пп действий. Это один пз первых п главных недостатков драмы
Пушкина; по этот недостаток не вша поэта: его причина—в рус-
ской истории, пз которой поэт заимствовал содержание своей драмы.
Русская история до Петра Великого тем и отличается от истории
западно-ев)юпейских государств, что в пей преобладает чисто-эпи-
ческий плп, скорее, квиетический характер, тогда как в тех пре-
обладает характер чпето-драматический. До Петра Великого в Рос-
сии развивалось начало семейственное и родовое; но не было и
признаков развития личного: а может ли существовать драма без
сильного развития индивидуальностей и личностей? Что составляет
содержание Шекспировских драматических хроник'?—борьба лично-
стей, которые стремятся к власти и оспаривает ее друг у друга.
Это бывало и у пас: весь удельный период есть пе что иное, как
ожесточенная борьба за великокняжеский и за удельные престолы;
в период Московского царства мы видим сряду трех претендентов
такого рода; но все-такп пе видим никакого драматического дви-
жения. В период уделов один князь свергал другого и овладеват
его уделом; потом, побежденный им, снова уступал ему его вла-
дение, потом опять захватываг его; но в уделе о г этого ровно
ничего пе изменялось: переменялись лпца, а ход и сущность дел
оставались те же, потому что пп одно новое лицо не приносило
о собою никакой повой идеи, никакого нового принципа. Отсюда
объясняется, почему народонаселение того шк другого княжества,
того или другого города с одинаковою ревностью билось п за. ста
рого князя против нового, и за повою против старого. II одному
богу известно, чем бы кончилась для Руси эта усобица, если бы так
Кстати пе подоспели татары. С одной стороны, пх жестокое и по-
зорное иго гибельно подействовало на нравственную сторону рус-
ского племени, а с другой—было для него благодетельно, потому
что чувством общей опасности п общего страдания связало разъ-
единенные русские княжества и способствовало развитию государ-
ственной ф'нтрализзцни через преобладание московского княжения
над всеми другими. Единство более внешнее, нежели внутреннее,
по тем пе менее все оно же спасло Россию! Иоанн1 III, которого не
без основания некоторые историки называют великим, был гворцом
неподвижной крепости Московского царства, положив в его основу
идею восточного абсолютизма, столь благодетельного для абстракт-
ного единства созданной им новой державы. II этот великий, повп-
димому, переворот совершился тихо п мирно, без всяких потрясений
Иоанн III обнаружил в этол дело гениальную односторонность,
переходившую почти п ограничениость, твердую волю, силу харак-
тера; он постоянно стремился к одной цели, действовал неослабно,
по пе боролся, потому что не встретил никакого действительного
и энергического сопротивления. Дело обошлось без борьбы, н таким
образом одно нз самых драматических событий древней русской
истории совершилось без всякого драматизма. Драматизм, как поэти-
ческий элемент жизни, заключается в столкновении и сшпбке (кол-
лизии) противоположно и враждебно направленных друг против
друга идей, которые появляются как страсть, как пафос. Идея
самодержавного единства Московского царства, в лице Иоанна III
торжествующая над умирающею удельною системою, встретила
в своем безусловно-победоносном шестом пе противников сильных
и ожесточенных, на все готовых, а разве несколько бессильных п
жалких жертв. Роды удельных князей, потомков Рюрика, скоро вы-
родились в простую боярщину, которая перед престолом была по-
корна наравне с народом, но которая стала между престолом и наро-
дом не как посредник, а как непроницаемая ограда, разделившая
царя с пародом. Разрядные книги служат неоспоримым доказатель-
ством, что в древнеМ России личность никогда и ничего не зна-
чила, но все значил род, и торжество боярина было торжеством
целого рода боярского. Таким образом удельная борьба княжеских
родов переродилась в дворскую борьбу боярских родов. Но эта
борьба пе представляет никакого содержания для драматического
поэта, потому что ври дворе московском один род торжествовал над
другим В МИЛОСТИ царской, по ни одпп из торжествующих родов
не вносил ни в думу, пи в администрацию никакой новой идеи,
никакого нового принципа, никакого нового элемента. Новый люби-
мец везде гнал своих прежних противников и пх родичей, постригал
их паепльно в монахи, сажал в тюрьмы, рассылал по дальним горо-
дам, то в позорную неволю, то в почетную опалу. И таким образом
боролись и менялись лица, а ио идеи. Подобная борьба и подобные
смены могли много значить для боярских родов, для дворской интриги
и крамолы, но для государства они ровно ничего по значили; псто-
/рическая же драма может брать содержание только из государ-
ственной жпзпи. Царствование, Грозного, невидимому, больше всего
представляет материалов для драмы, как зрелище пещадпой войны,
объявленной абсолютизмом боярской крамоле; ио это только так
может казаться и едва ли так было па самом деле, ибо мы пе видим,
чтоб Грозный чем-нибудь думал заменить гонимый им принцип бояр-
щины Словом, видно ожесточении к боярским родам, но пет, в то
же время, никакого особенного внимания к пароду; тут заметно,
следовательно, личное чувство, а пе идея, не прппиип. пе убе-
ждение. Стало быть, и тут пет ничего для драмы... Но вот является
Годунов,—и, чем бы шт достиг он престола-—злодейством ли, как
в этом уверен Карамзин, или только смелым и гибким умом, без
преступления,—во всяком случае, оп также пе внес в русскую
жизнь никакого нового элемента, и его возвышение, равно как и1
его падение, ничего не значили для будущих судеб русского народа:
без Годунова все пошло бы так же точно, как п с Годуновым.
У Самозванца были разные политические замыслы, которые могли бы
измепиъ ход пашей истории; но эта замыслы были пе что иное,
как удалые мечты человека решительного, пылкого, умного, но, что
называется, без царя в голове*, а потому 01т и кончились так, как
следовало кончиться мечтам. Шуйский хотел из боярщины обра-
зовать аристократию; по как это желание было плодом нс мысли,
а трусости и низости,—оно и кончилось бедою для Шуйского, и
ровно ничем пе кончилось для государства... Итак, вот сряду трп
липа, которые уже по необыкновенности употребленных ими спо-
собов для достижения верховной власти должны были бы внести
в государственную жизнь новые основания, и которые ровно ничего
пе внесли в нее, и прошли в истории без следа, кик будто бы их
и не было... Не, так бывало в государствах Западной Европы. Для
англичан, например, было великим событием царствование Иоанна
Безземельного—этого слабого и ничтожного брата Рпчарда-Львппого-
Сердца, овладевшего властшо в отсутствие героя, который гонялся
в Палестине за бесполезными лаврами Во Франции, например, очень
важно было решение вопроса: кто будет управлять Людовиком ХШ-м—
его мать, Катерина Медичи, пли кардинал Ришельё? Таких примеров
можно было бы пайтп множество; но для пояснения пашей мысли
довольно и этих двух в63).

Итак, если в Борисе Годунов? Пушкина почти нет никакого
драматизма,—это вина ие поэта, а история, из которой оп взял
содержание для своей эпической драмы. Может быть, от этого он
и ограничился только одною попыткою в этом роде.

А, между том, Борис Годунов, можег-быть, больше, чем какое-
нибудь другое лицо русской истории, годился бы, если ие для драмы,
то хоть для поэмы в драматической форме,—для поэмы, в которой
такой поэт, как Пушкин, мог 'бы развернуть всю силу своею та-
ланта и избежать тех огромных недостатков и в историческом и
эстетическом отношении, которыми наполнена драма Пушкина. Для
этою поэту необходимо было нужно самостоятельно проникнуть
в тайну ЛПЧП01ТП Годунова п поэтическим инстинктом разгадать тайпу
его исторического значения, не увлекаясь пикакпм авторитетом, пп-
каким влиянием. Но Пушкин рабски во всем последовал Карамзину,—
и из его драмы вышло что-то похожее на мелодраму, а Годунов
его вышел мелодраматическим злодеем, которого мучпт совесть, и
который в своем злодействе нашел себе кару. Мысль нравственная
|и почтенная, по уже до того избитая, что таланту ничего нельзя
пз псе сделать!..

Отдавая полную справедливо-ть огромным заслугам Карамзина,
н то же время можно и даже должно беспристрастными глазами
видеть меру, объем и границы его заслуг. Человек мш-госторонне-
даровптый, Карамзин писал стихи, повести, был преобразователем
русского языка, публицистом, журналистом, можно сказать, создал
и образовал русскую публику и, следовательно, упрочил возмож-
ность существования и развития русской литературы; наконец дал
России ее историю, которая далеко оставила за собою все прежние
попытки в этом роде, и без которой, может быть, еще и теперь
знание русском истории было бы возможно только для записных
тружеников иаукн, по не для публики. II во всем этом Карамзин
обнаружил много таланта, но пе гениальности, п потому все сде-
ланное им весьма важно, как факты истории русской лптерагуры и
образования русскою общества, по совсршеппо лшпеио безусловного
достоинства. Важнейший его труд, без сомнения, есть История
Государства Российского, которая читается и перечитывается до
сих пор, когда уже все другие его сочинения пользуются только
почетною памятью, как произведения, имевшие большую цепу в свое
время. II, действительно, до тех пор, пока русская история пе
будет пзложепа с совершенно другой точки зрешщ и с тем уменьем,
которое дается только талантом,—до тех пор история Карамзина
поневоле будет воинственною в своем роде. Но уже и теперь ее
недостатки видны для всех, может-быть, еще больше, нежели ее
достоинства. В недостатках фактических нельзя винить Карамзина,
приступившего к своему великому труду в такое время, когда
историческая критика в России едва начиналась, и Карамзин дол-
жен был, пиша историю, еще заниматься историческою разработ-
кою материалов. Гораздо важнее недостатки его истории, происшед-
шие из его способа смотреть на вещи. Сначала его история—поэма,
в роде тех, которые писались высокопарною прозою и были в боль-
шом ходу в конце прошлого века. Потом мало-по-малу, входя в дух
жизни древней Руси, оп, может-быть, незаметно' для самого себя,
увлекаясь своим трудом, увлекся и духом древпе-русской жизни.
С Иоанна III Московское царство, в глазах Карамзина, становится
высшим идеалом государства.,—и, вместо истории до-петровской
России, ои пишет ее панегирик. Все в ней кажется ему безусловно*
великим, прекрасным, мудрым п образцовым. К этому присоединяется
еще мелодраматический взгляд иа характеры исторических лиц. У Ка-
рамзина ни в чем нет середины: у пето нет люден, а есть только
или герои добродетели или злодеи. Этот мелодраматизм прости-
рается до того, что одно и то же лицо у него сперва является
светлым ангелом, а потом черным демоном. Таков Грозный: пока
им управляют, как маплпюю, Сильвестр н Адашев, оп—сама добро- /
детель, сама мудрость; но умирает царица Анастасия,—и Грозный
вдруг является бичом своего парода, безумным злодеем. Историк
пересказывает все ужасы, сделанные Грозным, и взводит на пего
такие, которых он п пе делал, заставляя его убивать два раза,
в разные эпохи, одних и тех же людей. Жертвы Грозного часто
говорят ему перед смертпо эффектные речи, как будто бы переве-
денные пз Тита Ливия. Такого же мелодраматического злодея оделаI \
Карамзин и пз Бориса Годунова. Подверженный увлечению, кого- -
рое больше всего вредит историку, он об убиении царевича Ди-
митрия говорит утвердителыю, как- о деле Годунова, как будто бы 1
в этом уже невозможно никакое сомнение. Юноша Годунов, пре-
красный лицом, светлый умом, блестящий красноречием, зять палача
Малюты Скуратова, и в рядах опричнины учел остаться чистым
от разврата, злоде1«тва и крови. Черта характера необыкновенного!
Но в ней еще пе видно строгой и глубокой добродетели: по крайней
мере, последующая жизнь Годунова не подтверждает этого. Будучи
царем, он пе долго сдерживал порывы своей подозрительности, п
скоро сделался мучителем и тираном. Вообще, если он при Гроз-
ном не запятнал себя кровью,—в этом видно больше ловкости,
ученья п расчета, нежели добродетели. Годунов был необыкновенно-
умей, н потому не мог но гнушаться злодейством, свершенным без /
нужда п без причины. Впрочем, мы этпм не хотим сказать, чтоб
Годунов был лицемерный злодей; нет, мы хотим только сказать,
что можно в одно и то же время не быть пн злодеем, ни героем
добродетели и пе любить злодейства б одно п то же время по
чувству и по расчету... Карамзинский Годунов—лицо совершенно-
двойственное, подобно Грозному: оп и мудр о ограничен, п злодей
и добродетельный человек, и ангел и демон. Он убивает законного
наследника престола, сына своего первого благодетеля и брата сво/
его второго благодетеля, мудро правит государством п, принимая
корппу, клянется, что в его царстве н₽ будет нищих и убогих,
и что последнею рубашкою будет он делиться с народом. II честно
держггт оп свое обещание; он делает для парода все, что только
было в его средствах п силах сделать. А, между тем, парод хочет
любить его—л не может любить! Он приписывает ему убпеипе ца-
рсвича; оп видит в нем умышленного виновника всех бедствий,
обрушившихся пад Россиою; взводит ла пего обвинения самые пе-
лрпые и бессмысленные, как, например, смерть датского царевича,
нареченного жениха его милой дочери. Годунов все это видит и
знает. Пушкин бесподобно передал жалобы Карамзинского Годунова
на парод:

Мне счастья пет. Я думал свой народ
В довольствии, во славе успокоить,
Щедротами любовь его снискать—
По отложил пустое попеченье:
Живая власть для черни цепавнетпа,
Опп любить умеют только мертвых.
Безумны мы, когда народный плеск
Иль ярый вопль тревожит сердце пате.
Баг насылал на землю нашу глад;
Народ завыл, в мученьях погибая:
Я отворил пм житницы; я злато
Рассыпал им; я им сыскал работы:
Оцж-ж меня, беснуясь, проклинали!
Пожарный огнь пх домы потребил;
Я выстроил им повыв жилища
Они-ж меня пожаром упрекали!
Вог черни суд: ищи ж ео любви!
В семье моей я мши найти отраду,
Я дочь мою мнил осчастливить браком;
Как буря, смерть уносит жениха...
И тут молва лукаво нарекает
Виновником дочернего вдовства
Меня, меня, несчастного отца1
Кто ни умрет, я всех убийца тайный:
Я ускорил Феодора копчтау,
Я отроци свою сестру царицу,
Монахиню смиренную... все я!

Это говорит царь, который справедливо жалуется па свою судьбу
ц па парод свой. Теперь послушаем голоса, если не народа, то
целого сословия, которое тоже, кажетеж, пе без освованпя жалуется
па своего царя:
.............................Он правит нами,
Как царь Иван (пе к ночи будь помянут).

Что пользы в том, что явных казней нет,
Что па полу кровавом всенародно
Мы пе поим канонов Иисусу,
Что пас не жгут па площади, а царь
Своим жезлом не подгребает углей?
Уверены ль мы в бедной жизни нашей?
Нас каждый день опала ожидает,
Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы,
Л там п глуши голодиа смерть, иль петля.
Знатнейшие меж памп роды где?
Где Спцкие князья, где Шестуиовы,
Романовы, отечества надежда?
Заточены, замучены в изгнанье.

Дай срок: тебе такая ж будет участь.
Легко ль, скажи: мы дома, как Литвой,
Осаждены неверными рабами-
Всо языки, .готовые продать,
Правительством подкупленные воры.
Зависим мы от первого холопа,
Которого захочем наказать.

Вот—Юрьев день задумал уничтожить.
Не властны мы в поместиях своих.

• Пе смей согнать ленивца! Рад не рад,
Корми его. Не смей переманить
Работника ! Не то в Приказ Холопей:
Пу, слыхано ль хоть при царе Пиане
Такое зло? А легче -гл народу?
Спроси его. Попробуй самозванец
Им посулить старинный Юрьев дель,
Так и пойдет потеха.

В чем же заключается источник этого иротпворечия в характере
и действиях Годунова? Чем объясняет его наш историк и, вслед
за ним, наш поэт? Мучсдпяыи виновно! совести!... Вот что за-
ставляй1 говорить Годунова поэт, рабскп-верный историку:

Ах, чувствую: шито пе может пас
Среди мирскпх печалей успокоить;
Ничто, ничто... едина разве совесть —
Так, здравая, она. восторжествует
Над злобою, над темной клеветою,
По если в ней единое пятно.
Единое случайно завелося.

Тогда беда: как язвой моровой,
Душа сгорит, нальется сердце ядом,
Как молотком стучит в ушах упреком.
П все тошппт, и голова кружится,
И мальчики кровавые в глазах...

П рад бежать, да некуда... ужасно!
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

Какая жалкая мелодрама! Какой мелкий и ограниченный взгляд
па натуру человека! Какая бедная мысль—заставить злодея читать
самому себе мораль, вместо того, чтоб заставить его всеми мерами
оправдывать свое злодейство в собственных глазах! На этот раз
историк сыграл с поэтом плохую шутку... II вольно же было поэту
делаться эхом историка , пабьш, что их разделяет друг о г друга
целый век!.. Оттого-то в философском отпошешш этот взгляд на
Годунова сильно напоминает собою добродушный пафос, Сумароков-
с-кого Дмитрия Самозванца...

Прежде всего заметим, что Карамзин сделал великую ошибку,
«позволив себе до того увлечься голосом современников Годунова,
что в убиении царешгча увидел неопровержимо п несомненно дока-
занное участие Бориса. . Из наших слов, впрочем, отнюдь пе сле-
дует. чтоб мы прямо и решительно оправдывали Годунова от вся-
кого участия в этом преступлении. Нет, мы в крпмш1альпо-пс,торп-
ческом процессе Годунова видим совершенную недостаточность
доказательств за в против Годунова. Суд истории должен быть
осторожен и беспристрастен, ка.к суд присяжных по уголовным де-
лам. Грешно и стыдно угвердигь недоказанное преступление за
таким замечательным человеком, как Борис Годунов, Смерть царе-
вича Димитрия—дело темное и неразрешимое для потомства. Нс
утверждаем за достоверное, но думаем, что с большою оспователь-
ностшо можно считать Годунова невинным в преступлении, нежели
виновным Одно уже то сильно гонЬрпт в пользу этого мнения,
что Годунов,—человек умный и хитрый, администратор искусный
и дипломат топкий,—едва ли бы совершил свое преступление так
неловко, нелепо, нагло, как свойственно было бы совершить его
какому-нибудь удалому пройдохе, в роде Димитрия Самозванца,
который увлекался только минутными движениями своих страстей
и хотел пользоваться настоящим, пе думал о будущем. Годунов
имел все средства совершить свое преступление тайно, ловко, пе
навлекая на себя явных подозрений Он мог воспитать царевича
так, чтоб сделать его неспособным к правлепшо и довести до мона-
шеской рясы; мог даже искусно оспаривать законность его права,
па наследство, так как царевич был плодом седьмого брака Иоанна
Грозного. Самос вероятное предположение об этом темпом событии
нашей истории должно, кажется, состоять в том, что нашлись люди,
которые слишком хорошо поняли, как важна была для Годунова
смерть младенца, заграждавшего ему доступ к престолу, и которые,
пе сговариваясь с ним и пе открывая ему своего умысла, думали
этим страшным преступлением оказать ему великую и давпо ожидае-
мую услугу. Это напоминает нам сцену пз Антония и Клеопатры
Шекспирт, па палубу Помпеева корабля, где Помпей находился
с своими соперниками, Цезарем, Антонием м Лепидом:

Мена с. Хочешь ли ты быть владыкою всего света?
Помпой Что ты говоришь?

Менас Хочешь лц ты быть государем всего света?
Помпей. Как так?

Мепас Согласись па мое предложение,—и я подарю тебе
целый свет, я, которого ты считаешь бедняком.

Помпей. Пли ты перепил?

Мепас. Нет, Помпей; я не ши вина. Будь смел —и ты
сделаешься земным Юпитером. Все области, какие окружают океан,
и вся земля, которую покрывает свод небесны! — твои, если ты
ямочешь иметь пх.

Помпей. Скажи — как?

Мепас. Три обладателя света, твои три соперника — на
твоем корабле. Позволь мне отрезать якорь. Как скоро мы
определим пасть их головам, тогда все — твое

Помпей Ах, если б ты исполнил свое измерение, п пе
говорил мне о нем!... Такой поступок во мне будет пизостыо,
ь тебе был бы важною услугой Зпай: у меня не польза
управляет честью, а честь — пользою. Пожалей о том, что язык
твой изменил твоему делу. Сделай ты это тайпо, я наградил бы
тебя за такое дело, а теперь должен осудить его. Оставь
его и пей.

II, .если услужники Годунова были догадливее п умнее Меиаса,
то нельзя во, видеть, что опи оказали Годунову очень дурную
услугу не в одном нравственном отношении,-Если ж Годунов вну-
трешю, втайне, доволен был их услугою,—нельзя не согласиться,
что на этот раз он был очень близорук и недальновиден. Радо-
ваться этому преступлешпо, значило для него—радоваться тому, что
у его врагов было наконец страшное против пего оружие, которым
опи при случае хорошо могли воспользоваться. Нет, еще раз: ско-
рее можно предположить (как пи странно подобное предположение),
что царевич погиб от руки Врагов Годунова, которые, свалив на
него это преступление, как только для пего одного выгодное, могли
рассчитывать па верпую его погибель. Как бы то ни было, верно
одно: ни историк Государства Российского, ни рабски-следовавшпй
ему автор Бориса Годунова пе имели пи малейшего права считать
преступление Годунова доказанным и пеподверженным сомнению.

Но—скажут нам—убеждение Карамзина оправдывается еди-
нодушным голосоу современников Годунова, убеждением всего па-
рода в его время; а ведь—глас божий—глас народа! Так; но
здесь главный фажт есть по убеждение тогдашнею парода в пре-у
ступлепмп Годунова, а готовность, расположение народа к этому
убеждению,— расположение, причина, которого заключалась в не-
любви, даже в ненависти народа к Годунову. За что же эта нена-
висть к человеку, который так любил парод, столько сделал для
пего, п которого сам парод сначала так любил невидимому?—В том-то
п дело, что тут с обеих сторон была лишь «любовь-повпднмоыу»,—
и ь этом заключается трагическая сторона личности Годунова и
судьбы его. Если бы Пушкшг видел эту- сторону,—тогда, вместо
характера вполовину мелодраматического, у пего вышел бы харак-
тер простой, естественный, понятный и вместе с тем трагпчееки-
выоокий. Правда, п тогда у Пушкина пе было бы драмы в строгом
значения этого слова-; по зато была бы превосходная драматическая
поэма, пли эпическая трагедии.

Итак, разгадать историческое значение и историческую судьбу
Годунова, значит объяснить причину: почему Годунов, невидимому,
столь любивший парод и столь много для него сделавший, не был
любим народом?

Попытаемся объяснись этот вопрос так, как мы его понимаем.

Карамзин и Пушкаш видят в этой, невидимому, незаслуженной
ненависти парода к Годунову кару за его преступление. Слабость
и нерешительность мер, принятых Годуновым против Самозванца,
опп приписывают смущению .виновной совести. Этот взгляд чпето-
мелодрама-тнческпй, и в историческом и в поэтическом отношении,
особенно в применении к такому необыкновенному человеку, каков
был Борис!

В поэме Пушкина вам Годунов объясняет причину народной
к себе ненависти так:

Живая власть для черви ненавистна.
Опи любить умеют только мертвых.
Безумны мы, когда народный плеск
Иль ярый вопль тревожит сердце наше.

Это оправдание—пе голос попшы, а голос оскорбленного само-
любия, пе твердая речь великого человека- а плаксивая жалоба
неудавшегося кандидата в гении, раздосадованного неуд&чею. Нет,
народ никогда не обманывается в своей симпатии и антипатии
к живой власти: его любовь плп его нелюбовь к пей—высший суд!
Глас божий—глас народа!

Пз всех страстей человеческих, после самолюбия, самая сильная,
самая евпрепая— властолюбие. Можно наверное сказать, что ни одна
страсть пе стоила человечеству столько страдай^ и крови, как
властолюбие. По времена просвещеппне п у народов цивилизован-
ных властолюбие является всегда в соедшюпин с честолюбием, так
что иногда трудно решить, которая пз этих страстей господствую-
щая в человеке, и властолюбие кажется только результатом често-
любия. Во времена варварские у пародов необразованных власто-
любие имеет другое значение, потому что соединяется ин только
с честолюбием, но еще с чувством самохрапепня: где, пе будучи
первым, так легко погибнуть пп за что,—тая всякому вдвойне хо-
четен быть первым, чтоб ппьллч» пе бояться, но всех страшить.
По так как каждому из всех нм многих невозможно быть первым,—
то право первого естественным ходом истории везде утвердилось
потомственно в одном роде, на основании права в прошедшем или
предания. Время освятило и утвердило эго право за немногими
родами. Это отняло у всех и у многих всякую возможность губить
друг друга и целый парод притязаниями па верховное первенство.
Перед правом избранною провидением рода умолкла зависть, сми-
рилось властолюбие: }юд признан высшпм надо всеми по праву
свыше, и равные между собою охотно повинуются высшему перед
всеми ими. По когда царствующий род прекращается, после на-
следственного владычества в продолжении псско.тьких веков, п когда
право высшей власти захватывает человек, вчера бывший равным со
всеми перед верховной влаетшо, а сегодня долженствующий начать
собою новую дштастшо,—тогда, естественно, разнуздывается у всех
страсть властолюбия. Каждый думает: если он мог быть избран,
почему же я пн мог? Чем он лучше меня, и почему не я лучше
его? По счастливый властолюбец сплою и хптростшо заставляет
молчать всех п все; страсти умолкают, по до времени, до случая...

Естественно, у кого пет, в отношении приобретения верховной
власти, освященного веками права законного наследия,—тому, чтоб
заставить в себе видеть не похитителя власти, а властелина по
праву, остается опереться только па право личного превосходства
над всеми, на право гения. Только на условии этого права толпа
согласится безусловно признать владычество человека, который,
в гражданском отношении, еще вчера стоял паравне с нею.

Было ли за Годуновым это право?

Нет I

II вот где разгадка его исторического значения и его истори-
ческой судьбы: оп хотел играть роль гения, не будучи гением,—н
зато пал трагически п увлек за собою падение своего рода...

Такой человек есть лицо трагическое; такая участь есть закон-
ное достояние трагедшг. И что бы мог сделать Пушкин пз своей
поэмы, еелп б взглянул на Идею Бориса Годунова с этой точки!

В какой бы сфере человеческой деятельности пи проявился
гений, он всегда есть олицетворение творческой сп.пя духа, вестник
обвдвлвммя жизни. Его назначение—ввести в жизнь новые элементы
и, чрез это, двппуть се вперед, на высшую ступень. Явление ге-
пНя--эпоха в жизни народа. Геппя уже пет, а народ долго еще
живет в формах жизни, им создал поп, долго—до нового гения. Так
Московское царство, возникшее сплою обстоятельств при Иоанне
Калиги п утвержденное гением Иоанна Ш, жило до Петра Великого.
Тот пс гений в истории, чье творение умирает вместе с ним: гений
по пути истории, прилагает глубокие следы своего существования
долго после своей смерти.

у Борис Годунов был: человек псобыкновенио умный и способный.
Царедворец жестокою царя, оп умел попасть к нему в милость,
пе замарав себя ни каплею крови, ни одним бесчестным поступком.
Но это уменье объясняется отчасти ловко-рассчитанною женитьбою
па дочери палача, Малюты Скуратова. В этой черте выказывается
ловкий царедворец, по гения еще пе видно. Всякий, даже самый
ограниченный, по хитрый человек сумел бы рассчесть выгоды такого
брака в царствование Грозною; но гений, может быть, и но ре-
шился бы па такой расчет, тая в себе огромные замыслы па буду-
щее: титло зятя палача Малюты Скуратова было ненавистно тому
народу, владыкою которого впоследствии сделался Годунов. Повто-
ряем: расчет топкий, хитрый, по но гениальный; в пем видеп при-
дворный интриган, а по будущий великий государь... Годунов
делается зятем наследника, а по смерти Грозного—членом верховной
'думы,—и Грозный ему в особенности, мимо старших бояр, завещал
блюсти царство Никакие ведьмы пе предсказывали этому новому
Макбету его будущего величия; но его голове было от чего закру-
житься и без предсказаний! Это фантастическое счастие он мог
принять за лучшее пз всех предсказаний! Он уничтожил верхов-
ную думу и официально был назван правителем государства: только
для вида подавал голос в царской думе, но решал все дела само-
властно, принимал послов, договаривался с ними п давал пх свите
целовать свою руку... На тропе сидел царь по имени, молчальник
и молельщик в сущности, который вручил своему родственнику и
любимцу всю власть свою, отбывая мирские суеты и докуки...»
Чего недоставало Годунову?—только престола... Л он достиг его.
/ Кд к правитель и как царь, Годунов обнаружил много ума п
много способности; по нисколько гения. В том и другом случае
эго был не больше, как умный п способный министр,—но не Сюллп,
не Кольбер, которые умели открыть новые источники государствен-
ной силы там, где нпкто не подозревал пх; пет, это был министр,
который о успехом вел государство по старой, уже проложенной
колее, на основании сохранения я1аШ цио. Насильственная смерть
царевича,—кто бы пи был ее причиною,—уже бросила на пего тень
подозрения в глазах парода, и это подозрение всеми силами воз-
буждали и поддерживали враги его—бояре, которые, естественно,
никак пе могли простить ему присвоения того, яа что каждый пз
них считал себя в точно таком же, как и он, праве. Как правитель,
Годунов не мог вносить новых влементов в жизнь государства, ко-
торым управлял пе от своего имени. Подобная попытка могла бы
расстроить все ого планы и погубить его. Но когда од сделался
царем,—тогда он непременно должен был явиться реформатором-
зиждителем, чтоб заставить и народ и врагов своих—бояр забыть,
что еще педавпо был он таким же, как и они, подданным. Но что
же он сделал для России, сделавшись ее царем—п каким царем—
самовластным, воля которого для народа была воля божия? Чего
бы нельзя было сделать с такою властью, подкрепляемою гением!
Но и сделавшись царем, Годунов остался тем же умным и ловким
правителем, каким он был при Феодоре. Над окружающими его
боярами ои имел личных преимуществ ие больше, как настолько,
чтоб оскорбить своим превосходством пх самолюбие, их ограничен-
ность и посредственность, но пе настолько, чтоб покорить их этим
превосходством, заставить их пасть перед ним, как перед суще-
ством высшею рода... Он ловко разыграл комедию, по счастли-
вому выражению Пушкина, морщившись перед короною, как пьяни
ца перед чаркою вина; оп заставил себя избрать, а но сам объ-
явил себя царем; ок долю обнаруживал какой-то ужас к мысли
о верховной власти, п долго заставлял себя умолять. Но эта ко-
медия даже чересчур-тонко была разыграла, и в ней проглядывает
пе образ великого человека, который всегда прямо идет к своей
цели, даже п тогда, когда идет к ней не прямою дорогою, а образ
«маленького великого человека», смелого интригана. Это сейчас же
и обнаружилось, как скоро избрание было решено, и венчание оста-
лось уже только обрядом, который не опасно было и отложить на
время. Когда Сикст V был избран конклавом, оп вдруг выпрямился
и, против обыкновения, сам запел «Те Оешп»: в этой поспешности
виден великий человек, достигший своей цели и принимающий власть
пе как ншцш'1 копейку, о нпзкпмп поклонами, но с уверенностью
и гордостью силы, сознающей свое право на власть. Спке.т не
начал рассыпаться в обещаниях: буду-де таков-то и таков, сделаю
то и другое; а сейчас начал быть и делать, никому не угождая,
ни к кому не подлаживаясь, и заставляя трепетать тех, которые
никого н<- трепетали, и которых все трепетали... Но так поступил
Годунов. При вепчалпи па царство оп клянется быть отцом парода,
показывает свою рубашку, говоря, что всегда будет готов разде-
лить ее с последним своим подданным... Кто просил, кто требовал
от пего этпх обещаний и клятв? II что значат опп, чгб видно
в ппх, если пе чрезмерная радость о достижении давио-желанпой.
цели, если пе благодарность, рожденная этой радостью—благодар-
ность за блестящее бремя пе по силам, за великое титло ш по
достоинству, за высшую власть не но заслуге?.. Не гак принимаег
подобную власть генпй, великий человек: он берет се, как что-то
свое, принадлежащее ему по праву, никому пе кланяясь, никого
!не благодаря, никому не делая обещаний, не давая клятв в порыве
дурно-скрытого восторга. Вскоре после Годунова в русской истории
снова повторилось зрелище обещаний и клятв: ничтожный Шуйский,
в благодарность за корону, которой оп сознавал себя внутренне
недостойным, предлагал боярщине права, которых она от пего пе
просила и взять пе хотела... Но вот Годунов—царь. Ласкам народу
нет конца, милости на всех льются рекою... Первый нз русских
царей обратил оп свое непосредственное, прямое, а но через бояр,
внимание на массу парода, па его низший п, следовательно, самый
обширный слой . Это была какая-то нежная, родственная заботли-
вость, в которой был виден больше отец, нежели царь. Парод
должен бы был боготворить Годунова, и Годунов должен бы быть
самым народным пз всех бывших до пего парей русских... В таком
случае, что ему тайная злоба п зависть, томная крамола боярщины!
Он мог спокойно презирать ее: на страже его стояла лучшая в на-
дежнейшая пз всех швейцарских и других возможных гвардий—
любовь народная... II в самом дело, народ славил царя благодуш-
ного, ласкового, правосудного, милостивого, доступного... Народ
даже старался, силился полюбить Годунова — и пшик не мог...
Если у пего и была па мпнуту любовь к Годунову, то в голове
только, а не в сердце: ум и воображение народа удивлялись Году-
нову, а сердце молчало, упрямясь согласиться с умом и воображе-
нием... Но вот прошла п минута этой надуманной, так сказать,
головной любви; Борно удвояэт своп благодеяния народу, а народ,
принимая их, клянет Бориса... Еще прежде его царствования, когда
еще он был только правителем, теш. убитого царевпча начала его
преследовать: Борне делает счастливый отпор наглому нашествию
на Россию крымского хана, проникшего до стен самой Москвы;
а парод говорит, что сам Борис призвал хана, чтоб отвратить общее
внимание от смерти царевпча и дешевою ценою прославиться изба-
вителем отечества... Царица родила дочь: заговорили, что она ро-
дила сына., а Борне подменил его девочкою, а когда маленькая
царевна умерла, прошел слух, что Годунов отравил ее, боясь, чтоб
Федор не передал ей престола... В Москве начались пожары: Борис
казппл зажпгателей и помог погоревшим; а народ обвинял его са-
мого в зажигательс-тве и жалел о казнемны*,. как о певпппых
жертвах... Годунов стал преследовать распускателой этих слухов
и казнить пх: ничего худшего пе мог оп выдумать—это значило
согласиться в справедливости слухов... Ясно, что слухи эти рас-
пускали бояре, но парод ловил их жадным ухом ..
Но вот венчание па царство ослепило парод: и Борпс и сам
народ приняли удивление за любовь... Комедия продолжалась только
одни год: (Борис пе выдержал своей роли и сорвал с себя маску,
не пмея силы дольше носить ее. Интриган становится тираном ц'
напоминает собою Грозного. У пего сеть свои Малюта Скуратов:
это—презренный, подлый брат его—Семен Годунов. Лаская и награ-
ждая явно, он мучит п казппт тайно, и все по поводу слухов,
все ио подозрению в ненависти к царю и злых против пего умыслах.
Бельского, уже раз сосланного в ссылку, он ссылает снова, выщи-
пав ему всю бороду по одному волоску: какое татарское нака-
зание I.. Тюрьмы были пабпты битком; шпионство сделалось не только
выгодным, по и почетным ремеслом... Явных казней было мало;
большею настаю все умирали скоропостижно: этот человек не умел
быть даже тираном открыто, как Грозный, и тпранпвовал во мраке,
тайком Открывается страшный голод в России; парод гпбпет ты-
сячами, шайки разбойников грабят и режут безнаказанно; Борис
строго наказывает скупщиков хлеба, сыплет на народ деньгами,
дает приют голодным и пищим, посылает отряды против разбой-
ников; строит башню Ивана Великого, чтоб дать народу работу,
словом, оп честно, верпо выполняет свою клятву—де.иггь с народом
последнюю рубашку свою... И все напрасно, все тщетно!.. Проно-
сятся слухи о Самозванце; наконец Самозванец уже поддерживается
Польшею, идет в Россию, к нему передаются русские толпами;
а Годунов ничего пе делает, ничего пе предпринимает, оп только
собирает и жжет манифесты Самозванца и требует от Шуйского
клятвы, что царевич точно умер... Какой жалкий царь! Оп мог бы
раздавить Самозванца—и пал под его удара мп. Подозревают, что
он отравил себя ядом: может быть; но также может быть, что
он умер скоропостижно от страшного напряжения сил, вследствие
внутренних волнений. В обоих случаях оп умер малодушно. Первое
известные о Самозванце Годунов принял очепь-холодцо: эго
может служить доказательством не одному тому, что оп был уверен
в смерти царевича, по и тому, что он был невинен в пе<й; в то же
время это служит доказательством, как мало был он дальновиден,
как худо понимал свое положение. Оп бы должен был знать, что
тень царевича—самый ужасный враг его, во всяком случае, был
он убийцею царевича пли пет: в первом случае эта тепь была его
неизбежною карою за преступление; во втором—опа была превосход-
ным предлогом для народной пепавпетп. Бояре могли знать невин-
ность Годунова; по, если парод не любил его, —этого было уже
слишком достаточно, чтоб для парода преступление его было яснее
дня. Пока царевич жил в Угличе с матерью,.— па пего никто пе

Покое с-брииис сочинений Белинского	II
обращал внимания: ведь он бил плодом сеЗк.иого брака Грозного,
и личный характер его матери не возбуждал пн участия, пи ува-
жения; Грозный хотел ее отослать от себя и жениться в восьмой
раз, но смерть помешала ему выполнить это намерение. Когда же
царевич был убит, и народная ненависть запылала,— младенец,
святой мученик, сделался предметом народною благоговеешь..

На всех действиях Бориса, даже самых лучших, лежит печать
отвержения. Все дела его пеудачпы, пе благодатны, потому что
все опп выходили из ложного источника. Любовь его к пароду
была не чувством, а расчетом, ц потому в ней есть что-то ласка-
тельное, льстивое, угодническое, и потому парод пе обманулся ело
и ответил на пее ненавистью. Удивительное существо—народ! Почти
всегда невежественный, грубый, ограниченный, елевой,—ом пепогре-
шнтьльио-истннен п прав в рвоях инстинктах; если он (тогда обма-
нывается с этой стороны, то па одну минуту—пе более, п кто пе
любит его по внутренний, живой, ссрдечпш потребности любить его,—
•гот может всыпать его деньгами, умирать за него,—оп будет им
превозносим и восхваляем, по любим никогда пе будет. Если же
кто любит его пе по расчету, а по внутренней ппстипктуальпой
потребности любтггь, тот может илж вопреки всем его желаниям,—
п за это парод будет его осуждать, будет па него роптать, и
в то же время будет любить его Как Годунов служит живым дока-
зательством первой истины, так Петр Великий служит живым дока-
зательством второй. Оп задумал страшную реформу, пошел напе-
рекор духу, преданиям, история, обычаям, привычкам парода,—и
не только умнейшие пз людей его времени имели полное право
смотреть па его реформу, как на самую несбыточную п противную
здравому смыслу фаптазшо, по, вероятно, и у пего самого бывали
горькие минуты сомнения и разочарования, когда и сам оп думал
то же. Реформа его встретила сильную оппозиппю— не со стороны
только мятежных стрельцов п невежественных раскольников: эта
оппозиция была слишком бессильна перед его двойным правом дей-
ствовать самовластно—правом наследства н правом гения; по и со
стороны всего парода, которото с теплых палатей лепи и неве-
жества стащил оп па труд живой и деятельный. Народ, повинуясь
ему безусловно, осуждал его действия и роптал на него, по вместе
с тем и любил его до готовности отдать за пего последнюю каплю
своей крови... Между йом, Петр никогда не делал ему обещаний,
не давал клягв, но шел гордо и прямо, требуя повиновения, а не
умоляя о нем; но зато все, обещанное народу Году новым, он* попол-
нял на деле, и еще гораздо лучше, потому что действовал в этом
случае не “по расчету, а. по влечению сердца... Таков гений, за-
телв дело, которое, по всем расчетам человеческой премудрости,
не могло не казаться безумием, ои доводит его до конца, тор-
жествуя над всеми препятствиями... В чем состоит тайпа этого
успеха?^в творческой силе, присущей организму гения, как
инстинкт,— больше пи в чеи1 Гений часто действует инстинк-
тивно, безумно—и всегда успевает—между тем как талант рассчшы-
вант верно, соображает тонко, действует мудро,—все это видят н
все одобряют его цель и средства, никто не сомневается в успехе,—
а, между тем, глядь—вся эта мудрость сама-собою обратилась в без-
умие, и великолепное здание, воздвигавшееся с та им трудом, очу-
тилось карточным домиком: дунул ветер -и нет егс .. Вот талант,
который берется за роль гения!

Борис Годунов не был человеком ничтожным и даже обыкпо-.
венным; напротив, это был человек ума великого, который целою
головою стоял выше всего своего народа. Борис был даже выше мно-
гих предрассудков своего времени, первый из царей русских решился
он выдать дочь за иностранного и иноверного пршща; говорят,
хотел и сына женить на иностранной принцессе; это вовлекло бы
Россию в более жиные и плодотворные отношения с Европою, не-
жели в каких она была с нею до того времени, п потому имело
бы огромное влияние на ее будущую судьбу. Борис уважал про-
свещение, тщательно, сколько было в его средствах, воспитывал
детей своих, особенно сына; хотел основать в Москве университет
и послал в Европу за учеными людьми. Уже одно то, что оп понял
необходимость опереться преимущественно на любовь народа, пока-
зывает, как умен был эта! несчастный любимец счастия. Но все
предприятия его не состоялись.именно потому (а не по чему-нибудь
другому), что у него был только ум и даровитость, но ие было
гениальности,—тогда-как судьба поставила ею в такое положение,
что гениальность была ему необходима. Будь оп законный, наслед-
ный царь,—он был бы одним из замечательнейших царей русских;
тогда ему не было бы никакой нужды быть реформатором, п оста-
валось бы только хранить $1аШ <[ио, улучшая, но не изменял его,—
а для этого п без гениальности достало бы у него ума и способ-
ности,— и он много сделал бы полезного для России. Но он был
выскочка (рагтепи), и потому должен был быть гением пли пасть—
и пал... Ведя, Русь по старой колее, он сам не мог не споткнуться
па этой колее, потому что старая Русь не могла простить ему того,
что видела его боярином прежде, чем увидела царем своим. Чтоб утвер-
диться самому па престоле и упрочить его за своим потомством,—
ему надо было преобразовать, перевоспитать Русь, ввести в ее жизнь
новые элементы Но для этого у пего не было никакой идеи, ника-
* кого принципа Оп был только умное своего времени, но не выше
|его. В нем самом жила, старая Русь: доказательство—его тирания
и борода Бельского. А, между том, оп чувствовал, что по его поло-
жению ему необходимо был, преобразователем; по вместе с тем,
как человек не гениальный, думал, что для этого достаточно только
прибавить кое-что пового, И вот он учреждает в Москве патриар-
ший престол, и сажает шь пего по лучшего, а преданнейшего из
духовных лиц, который и короновал его впоследствии. Это ново-
введение было совершенно в духе того времени, повое доказатель-
ство, что Годунов по был выше своего временя и ничего не видел
за ним... Другое нововведение было еще более в современном ему
духе, п потому самому было вредно для России того века и для
новой России, и гибельно для самого Годунова: мы говорим о том
законе Годунова-, который увековечен русскою пословицею: Вот
тебе, бабушка, Юрьев день! Этим нововведением Годунов раздра-
жил обе стороны, которых оно касалось—и помещиков и крестьян
Первые жаловались, что они не могут теперь выгнать пз своего
поместья ленивого пли развратного холопа, и обязаны кормить его
за то, что он ничего по делает, ш за то. что он ворует и пьет.
Вторые,—говоря языком римского права,—из регвомас сделались
г св. Значит, до Годунова у паи не было крепостного сословия, и
в этом отношении но мы у Европы, а Европа у пас могла бы
с большою для себя пользою позашюггвоваться. Вместо крепостпого
права у пас было только поместное право— право владеть землею
и обрабатывать ее руками пролетария, на свободных с ними усло-
виях, обратившихся в обычай. Этот новый закон был так в духе
тех времен, что утвердился и укоренился надолго—до времен Ека-
терины, уничтожившей даже слово «раб>> и измевпвшей положение
этого сословия .. Л вот чем пережил себя Годунов в потомстве.

У великого человека п сердце великое. Идя своею дорогою и
опираясь ла свою силу, он ничего не боятся; он разит своих вра-
гов, но не мстит им; в их падении для пего заключается торжество
его дела, а пе удовлетворение обиженного самолюбия. Петр Вели-
кий умел карать врагов своего дела, и умел прощать личных врагов,
если видел, что ош1 ему пц опасны. Его кара была актом право-
судия, а не делом личного мщонпя, и он карил открыто, среди
белого дня; по пе отравлял во мраке; приняв публично донос,
публично исследовал дело п публично наказывал, если донос окат
зывался справедливым. Когда бунт стрелецкий заставил его воро-
титься из путешествия,—кровь стрельцов лилась рекою в глазах
грозного царя,— л он пе боялся показаться тираном, потому что
не был пм. Не тал; действовал Годунов. Сперва он крепился,. па-
деясь ласкою к милостшо обезоружить тайных врагов и прекратить
неблагоприятные о себе толки; но, видя, что ото пе действует,—
пе вытерпел, и тогда настала эпоха террора, шпионства, доносов,
пыток и скороиос)пим'ны.г смертей .. У Годунова, не было вели-
кого сердца, и потому он пе мог не мучиться подозрениями, н₽
бояться крамолы, не увлекаться .точным мщением и наконец не
сделаться тираном. Словом, оп был только замечательный, а не
великий человек, умный и талантливый администратор, но пе гений.

Итак, верно попять Годунова исторически и поэтически— зна-
чит попять необходимость его падения равно в обоих случаях—ви-
новен ли он был в смерти царевича, пш невинен А необходимость
эта основ,та па том, что оп не был гениальным человеком, тогда
как его положение непременно требовало от него гениальности. Это
просто и ясно.

Отчего же не понял этого Пушкин? Или недостало у н^го
художнической проницательности, поэтического такта?—Нет, оттого,
что он увлекся авторитетом Карамзина и безусловно покорился ему.
-Вообще, падобпо заметить, что, чем больше понимал Пушкин тайну
русского духа и русской аовии, тем бо.ц>ше иногда и заблуждался
в этом отношении. Пушкин был (лишком русский человек, и потому
не всегда верно судил обо всем русском: чтоб что-нибудь верно
оценить рассудком, необходимо это что-нибудь отделить от себя
и хладнокровно посмотреть на него, как на что-то чуждое себе,
вне себя находящееся,—а Пушкин не всегда мог делать это. потому
именно, что все русское слишком срослось с ним. Таг, налр.,
он в душе был больше помещиком ц дворянином, нежели сколько
можно ожидать этого от поэта Говоря в своих записках о своих
предках, Пушкин осуждает одного из них за то, что тот под-
писался под соборным деянием об уничтожении местничества. Пер-
выми своими произведениями он прослыл на Руси за русского Бай-
рона, за человека отрицания. Но ппчего этого не бывало: невозможно
предположить более аптиба Иронической, более консервативной на-
туры, как натура Пушкина. Вспоминая о тех его «стишках», кото-
рые молодежь того времени так любила читать в рукописи,—нельзя
не улыбнуться пх детской невинности п не. воскликнуть:

То кровь кипит, то сил избыток!

Пушкин был человек предания гораздо больше, нежели как об этом
еще и топерь думают. Пора его «стишков» скоро кончилась, потому
что скоро понял он, что ему надо быть только художником, и
больше ничем, ибо такова ого 'натура, а, следовательно, таково н
призвание его. Он начал с того, что напирал эпиграмму на Карам-
зияя, советуя ему лучше докончить Ллмо Богатыря, нежели прини-
маться за исторпю России; а кончил тем, что одпо пз лучших
своих произведений написал под влиянием этого историка и посвятил
'(драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина
сей груд, гением его вдохновенный» Нельзя не согласиться, что
есть что-то официальное и канцелярское в самом складе и языке
ИТОГО ПОВВЯЩР-Ш1Л, НаПИСаИПОГО ИО ЛОМОНОСОВСКОЙ КОНСТРУКЦИИ. С 33г-
ветпым «сей». Кстати о сих, оных и таковых: Пушкин всегда
употреблял пх, По любвп к. преданию, хотя к его сжатому, опре-
деленному, выразительному и поэтическому языку они так же плохо
шли, как грязны- пятна- идут к модному платью светского человека,
собравшегося на бал. По,' юшда библиотека для чтения воздви-
гала гонения па эти старопечатные слова, Пушкин еще более,
еще чаще начал употреблял, пх в явному вреду своего слова541).
В этом поступке иг было духа противоречия, пн па. чем пр осно- '
паппого; напротив, тут действовал дух принципа—слепого уважения
к преданию Если уважение к преданию так сильно выразилось
в отношении к си.и, оным, тиковым и поим, то естественно, что
оно еще сильнее должно было проявляться в Пушкине в отношении
к живым п мертвым авторитетам русской литературы. Пушкин но
знал, как н возвеличить поэтический талант Баратынского, и видел
большого поэта даже в Дельвиге; г. Катенин, по его мнению,
воскресил величавый гений Корнеля—безделица!.. Пз старых авто-
ритетов Пушкин ие любил только одного Сумарокова, которого очень
неосновательно ставит пиже даже Тредьяковского. Всякая сколько-
нибудь резкая, хотя бы в то же время и основательная критика
па известный авторитет огорчала его и пе нравилась ему, как пося-
гательство па честь и славу родной штературы 962). По в особенности
не знало меры его уважение и, можно сказать, его благоговение к Ка-
рамзину, чему причиною отчасти было и то, что Пушкин был окру-
жен людьми карамшше.кой эпохи и сам был воспитан и образован
в ее духе Если оп мощно ц победоносно выходил из духа этой
эпохи, то не иначе, как поэт, а не как мыслящий человек, и нс
мысль делала его великим, а поэтический инстинкт. Конечно, Пуш-
кина. пе могли бы так сильно покорить мелкие произведения Карам-
зина, и Пушкин пе мог находить особенной поэзии в его стихо-
творениях н повестях, не мог особенно увлечься приятным и слад-
ким слогом его статей и пх направлением; ио Карамзин не одного
Пушкина,—несколько поколений увлек окончательно своею Исто-
риею Государства Российского, которая имела на них сильное
влияние пе одним своим слогом, как думают, по гораздо больше

। своим духом, направлением, принципами Пушкин др того вошел
в со дух, до того ироппкиулся им, что сделался решительном ры-
царем истории Карамзина и оправдывал ос не просто как историю,
ио как политический и государственный коран, долженствующий быть 
пригодным, как нельзя лучше, н для нашего времени н остаться
таким навсегда.

Удивительно ли после этого, что Пушкин смотрел на Годунова
глаза мп Карамзина, и ле столько заботился об истине и поэзии,
сколько о том, чтоб до погрешить лСроилв «Истории .Государства
Российского»! И потому его .поэтический пшегилкт виден по в целости
(ГспвешЫс), а только в частностях его трагедии. Лицо Годунова,
получив характер мелодраматического злодея, мучимого слвеотшо.
лишилось своей целости и полжоты; пз живописного изображения,
каким бы д<»лжно было оно быть, оно сделалось мозаическою карти-
ною, или, лучше сказать, статуею, которая вырублена пе из одного
цельного мрамора, а сложена 'из золота, серебра, меди, дерева, мра-
мора, глины. От этого Пушкинский Годунов является читателю
то честным, то низким человеком, то героем, то трусом, то мудрым
и добрым царем, то безумным злодеем, и нет другого ключа к этим
противоречиям, кроше упреков виновной совести... От этого, за отсут-
ствием пстиипои и живой поэтической идеи, которая давала бы це-
лость н полноту всей трагедии, Борис Бодунов Пушкина является
чем-то неопределенным л пе производит почти никакого резкого,
сосредоточенного впечатления, какого в праве ожидать от нее чита-
тель, беспрестанно поражаемый ее художественным л красотами, бес- )
престанио восхищающийся ее удивительными частностями.

II, действительно, если. с одной стороны, эта трагедия отличается
большими недостатками,—то, с другой стороны, опа же блистает
н необыкновенными достоиштвамп Первые выходят пз ложности
идеи, положенной ₽ основание драмы; вторые—из превосходного вы-1
полпенни со стороны формы. Пушкин был такой поэт, такой худож-1
шпг, который как-будто не умот, если б и хотел, и дурную идею I
воплотить не в превосходную форму. Прежде всего спросим всех,
сколько-нибудь знакомых с русскою литературою: до Пушкинского
Бориса Годунова пз русских читателей пли русских цоцтов п лите-
раторов имел ли кто-ппбудь какое-нибудь понятие о языке, которым
должен говорить в драме русский человек до-пгтровскоп эпохи? Не/
только прежде, даже после Бориса Годунова явилась ли па рус-
ском языке хотя одна драма, содержание которой взято пз русской 1
истории, л в которой русские люди чувствовали бы, поннма.ш и го-
ворили по-русски? II. читая всех этих Ляпуновых, Скопиных-Шуй-
ских, Бамориев, Иоаннов Третьих, Самозванцев, Царей Шуй-
ских, Елен Глинских, Пожарских, которые с тридцатых годов
настоящего столетия наводнили русскую литературу и русскую
сцепу,—чтд видите вы в почтенных их сочинителях, если не Сума-
роковых пашен) времени Э6В)? Не будем говорить о русских трагедиях,
появлявшихся до Пушкинского Бориса Годунова: чего же можно
и требовать от них! По что русского во всех этих трагедиях,
которые явились ужо после Бориса Годунова?—И ле можно ли
подумать скорее, что это немецкие пьесы, только переложенные па
русские Правы?—Словно гигант между пигмеями, до сих пор вы-
сится между множеством циазЬрусских трагедий Пушкинский Борис-
Годунов, в гордом и суровом уединении, в недоступном величин
чггрогого художественного стиля, благородной классической просто-
ты... Довольно уже расточено было критикою похвал и удивления
на сцену в келье Чудова монастыря между отцом Пименом и Гри-
порьем... В самом деле, эта сцена, которая была напечатана в одном
московском журнале года за четыре или лет за пять до появления
всей трагедии!, П которая тогда же наделала много шума,—эта
сцепа, в художественном отношении, по строгости стиля, по не-
поддельной и неподражаемой простоте выше всех похвал961). Это
что-то великое, громадное, колоссальное, никогда пе бывалое, никем
по предчувствованпое. Правда, Пимен, уж слишком идеализирован в
его первом монологе, ц нечему, чем более поэтического и высокого в
его словах, тем более грешит автор против истины и правды действи-
тельности: не русскому, по п никакому европейскому отшельнпку-
лптоппецу того ©рнмэпн пе могли войти в голову подобные мысли—

............................Пе даром многих лет
Свидетелем господь меня поставил
И книжному искусству вразумил:
и	Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдет мой труд усердный, безымянный;
Засветит пн, как я, свою лалпаду,
II, пыль веков от хартий отряхнув,
Правдивые сказанья перепишет.

Па старости я сызнова живу;

Мшившее проходит предо мною—
Давно ль оно неслось, событий полно,
Волнуйся, как море-окиан?

Теперь оно безмолвно и спокойно:
Немного лиц мпе память сохранила,
Немного слов доходит до чепя,
Л прочее погибло невозвратно.

Ничего додобпого не мог сказать русский отщр,п>нпк-летоппсец
конца .XVI и начала XVII пзека; следовательно, эти прекрасные
слова—ложь, по ложь, которая стоит истины: так исполнена она
поэзии, так обаятельно действует на, ум и чувство! Сколько лжи
в атом роде сказали Корнель и Расин,—и одна кож просвещсп-
неншал и образованнейшая нация в Европе до сих пор рукоплещет
этой поэтической лжи! II по диво: в ней, в этой лжи относительно
времени, места и нравов, сеть истина относительно человеческого
сердца, человеческой натуры. Во лжи Пушкина тоже есть своя
мстила., хотя и условная, предположительная: отшельник Пимен не
мог так высоко смотреть на свое призвание, как летописец; по
если б а его время такой взгляд был возможен, Пимен выразился бы
но иначе, а именно так, как заставил его рысказаться Пушкин.
Сверх того, мы Иьшноали пз этой сцены решительно все, что можно
осуждать, как ложь в отношении к русской действительности того
времени: все остальное так глубоко проникнуто русским духом,
так глубоко-верно исторической истине, как только мог это сделать
лишь гений Пушкина—иггшшо-пацпопалыюго русского поэта. Ка-
кая, например, глубоко-верная черта русского духа заключается
в эт,пх словах Пимена:

Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу,
Своих царей великих поминают
За пх труды, за славу, за добро—
А за грехи, за темные деянья,
Спасителя смиренно умоляют.

Бгюбще, в этой сцепе удпвптельпо-хорошо обрисованы, в пх
противоположности, характеры Пимена и Григорья; один—идеал
безмятежного спокойствия в простоте ума п сердца, как тихий свет
лампады, озаряющей в темпом углу иконы византийской живописи;
другой —весь беспокойство и тревога. Григория трижды снится одна,
п та же греза. Прос-нувширь, он .дивится величавому спокойствию,
с которым старец пишет свою летопись,—и в это время рисует
идеал историка, который в то время был невозможен, другими
словамп, выговаривает превосходнейшую поэтическую ложь:

Ни па челе высоком, нн во взорах
Нельзя прочесть его сокрытых дум;
Все гот же вид смиренный, велпчавып.
Так точно дьяк, в приказах поседелый,
Спокойно зрит на правых и виновных,
Добру и злу внимая равнодушно,
Не ведая ни жалости, ни гнева.

Затем он рассказывает старцу о «бесовском мечтании», смущавшем
сон его:
Мне гпплося, что лпстипцл крутая
Меня вела на башню; с высоты
Мне виделась Москва, что муравейник;
Внизу парод па площади кипел
И па меня указывал со смехом;

И стыдно мне, п страшно становилось —
II. падая стремглав, я пробуждался...

В этом тревожном сне — весь будущий Самозванец... И как по-
русски обрисован он, какая вершнтгь в каждом слове, в каждой
черте! Вот еще два Монолога—факты глубоко-верного, глубоко-
русского изображения этих двух чисто-русских и так противополож-
ных характеров:

II и моп

А1ладая кровь играет.

Смиряй себя молитвой и постом,
И спы твои пидеппП легких будут
Шполшшы. Допыне—если я,
Невольною дремотой обессилен,
Пе сотворю молитвы долгой к цечи—
Мои старый сои по тих и не без1 решен
Мпо чудятся то шумные пиры,
То ратный стап, то схватки боевые,
Безумные потохп юных лет!

Григорий.

Как весело провел свою ты младость!
Ты воевал под башнями Казани,
Ты рать Литвы при Шуйском отражал,
Ты видел двор и роскошь Поаппа!
Счастлив! а я от.отроческих лет
По келням скитаюсь, бедный инок!
Зачем и мне пе тешиться в боях,
Не пировать за царскою трапезой?

Успел бы я, как ты, на старость лет,
От суеты, от мира отложиться,
Произнести монашества обет
И в тилую обитель затвориться.

Следующий затем длинный мололог Пимена о суете света и пре-
имуществе затворнической жизни—верх совершенства! Тут русский
дух, тут Русью пахнет! Ничья, никакая история России не даст
такого ясного, живого созерцания духа русской жизни, как это
простодушное, бесхитростное р&ссуждепие г/гшелыпткэ.. Картина
Иоанна Грозного, искавшего уппокоеппя «в подобии монашеских
трудов^, характеристика Феодора и рассказ о его смерти,— все это
чудо искусства, неподражаемые образы русской жизни до-петрош-кой
эпохи! Вообще, вся эта превосходит сцена- сама по-себе есть ве-
ликое художественное произведение, полное и оконченное. Опа
показала, как, каким языком должны писаться драматические сцены
пз русской истории, если -уж юии должны писаться,—в если не
навсегда, то надолго убила, возможность таких .сцен в русской
литературе, потому что скоро лп можно дождаться такого таланта,
который после Пушкина мог бы подвизаться на этом поприще?..
А при этом, еще лольця ле подумать-, ле истощил ли Пушит
овоею трагедиею всего содержания русской жизни до Петра Вс-
дпкого, так что касаться других эпох и других событии историче-
ских значило бы только—с другими именами и паэвалцямп повторять
одну и ту же основную мысль, и потому быть убпйственно-одио-
образпым?..

Теперь о частностях. Вся трагедия как-б^дто состоит пз отдель-
ных частей, или сцен, пз которых каждая существует как-будто
независимо от целого. Это показывает, что трагедия Пушкина есть
драмал’пческа.я хроника, образец которой создан Шекспиром. Кроме
превосходной сцены в Чудовом монастыре, между старцем Пименом
и Отрепьевым, в трагедии Пушкина есть много прекрасных сцен.
Таковы: первая — в кремлевских палатах, между Воротынским
и Шуйским, в которой п псторпческп и поэтически верно обрисо-
ван характер Шуйского; вторая—сцена парода и дьяка Щелканова
на площади; третья, в кремлевских палатах, между Борисом,
согласившимся царствовать, патриархом и боярами. В этой сцепе
превосходно обрисовано добросовестное лмцсмсрство Годунова,—
в том смысле добросовестное, что, обманывая других, он прежде
всех обманывал самого себя, как всякий талант, обольщаемый ролью
гения. Прекрасно, также окончание этой свепы, происходящее ме-
жду Воротынским и Шуйским, где характер последнего все более
н более развивается; его слова—

Теперь нн время помнить.
Советую порей п забывать,—

так оригинальны, что должны современен обратиться п любимую
пословицу для благоразумных и леторожных людей в роде Шуй-
ского. Превосходна маленькая сцепа между патриархом и игумепом.
написанная прозою: это один пз драгоценнейших перлов трагедии

Мы ужо говорили, по поводу шестой сцены, о цатой трагедии
в лей Борис является злодеем, сперва сваливающим вину своих
неудач и оскорблений па неблагодарность парода, и после рассу-
ждающий о том, как жалок тог, в ком нечиста совесть. Нам ка-
жегся, «то это пе драла,, а. мелодрама: истинно-драматические
злодеи никогда- пе рассуждают сами с собою о невыгодах нечистой
совести и о приятности добродетели. Вместо этого, они действуют,
чтоб дойти до цели или удержаться у пой, если уж дошли до нее.

Седьмая сцепа в корчме на дптовской границе превосходна.
Жаль только, что желание .высказать резче дерзость Отрепьева
увлекло поэта в мелодраматизм, заставив его спровадить Самозванца
я окно корч!мы, в которое и курица проскочила бы. с трудом. К луч-
шим сцепам трагедии принадлежит восьмая—в доме Шуйского.
Превосходно, выше всякой похвалы, передал в пей поэт устами
Шуйского ропот и жалобы на Годунова его современников Выше
Мы уже выписали этот монолог.

Следующая зале}м большая сцепа представляет собою две части.
В первой Борис превосходно очерчец. как примерный семьянин,
нежный отец; оп утешает дочь, овдовевшую невесту, говорит с сыном
о сладком плоде учения, о том, как помогает паука державному
труду Все это так просто, так естественно,—и Борис является п этой
сцепе во всем свете своих лучших качеств. Во второй части сцены
Борис узнает от Шуйского о. появлении Самозванца. (‘трапное
волнение, обнаруженное Борисом при этом известии, основано
поэтом па виновной совести Годунова.—и его поспешность к ре-
шительным мерам противоречит исторической истине: известно, что
Годунов вначале принял слишком слабые меры против Отрепьева,
вероятно, пе считая его за опасного врага. Но, если смотреть на эту
сцепу с точки зрения Пушкина, в ней много драматического движе-
ния, много страсти. Борис в страшном волнении, а Шуйский, пе
теряя присутствия духа от мысли, что это волнение может ему
стоить головы, ни на минуту не перестает быть придворною лисою.
Годунов спрашивает его, как человека, производившего следствие
о смерти царевича, точно ли оп видел его труп, и не было ли под-
мены «Отвечай»—говорит оп ему:

Ш у й с к м й.

Клянусь тебе...

1Т а р ь.

Нет, Шуйский, не клянись,
По отвечай: то был царевич?

Ш у й с к и и.
Парь.

Подумай, князь. Я милость обещало,
Прошедшей лжи опалою напрасной
Не накажу. Ио если ты теперь
Со мной хитришь, то головою сына
Клянусь—тебя постигнет злая казнь,
Такая казнь, что царь Иван Васильич
От ужаса во гробе содрогнется.

ПГ у Некий.

Пе казнь страшна; страшна твоя немилость:
Перед тобой дерзну ли я лукавить?

Сцена в Кракове, н доме Вишневецкого, между Самозванцем
п иезуитом Черипковскпм очень хороша, за исключением ломоно-
совской фразы—«сыны славян», некстати вложенной поэтом в уст*
Самозванцу. Продолжение и колец этой сцены, где Самозванец го-
ворит с сыном Курбского, с разными русскими, приходящими к нему,
с поляком Собаньскпм и поэтом,—не представляют никаких О1и>
бедво-резких черт.

За маленькою, по прелестною сценою в замке Миишка в Самборе
следует знаменитая сцепа у “фонтана. В ней Самозцанец является
удальцом, который готов забыть свое дело для любви, а Марина—
холодною честолюбивою женщиною. Вообще, эта сцена очень хо-
роша; но в пей как-будго чего-то недостает, пли как-будто прогля-
дывают какие-то ложные черты, которые трудно и указать, по
которые тем не менее производят на читателя не совсем выгодное
для сиены впечатление. Кажется, не преувеличил ли поэт любою.
Самозванца к Марине, не сделал ли оп пз минутной прихоти чув-;
ствениого человека какую-то глубокую страсть? Самозванец в этсЩ
сцене слишком искренен и благороден; порывы его слишком чисты:
в них пе видно будущего растлителя несчастной дочери Годунова ..
Кажется, в этом заключается ложная сторсжа этой сцепы. Безрас-
судство Самозвапца, его безумное признание перед Мариною в само-
званстве, совершенно в его характере, пылком, отважном, дерзком,
на все готовом, но решительно неспособном пп па что великое, ии
иа какой глубоко-обдуманный план; совершешю в его характере
п мгновенные порывы животной чувственности, ио едва ли в его
характере человеческое чувство любви к женщине. Характер Марины
удив отел ьио-хоропю выдержан в этой сцепе.

Сцена па литовской границе между молодым Курбским и Само-
зваицом до того приторна, фразыста и исполнена пустой декларации,
выдаваемой за пафос, что трудно поверить, чтоб опа была написана
Пушкиным...

Сцепа в царской думе между Годуновым, патриархом и боярами
может быть хороша, даже превосходна только с Пушкинской точки
зреппя па участие Годунова в смерти царевича; если же смотреть
па нее иначе, опа покажется искусственною, п потому ложною,
По в ней есть две превосходнейшие черты: это речь патриарха
о чудесах, творимых останками царевича, п о чудпом псцелепии
старого пастуха от слепоты. Вторая черта—ловкий оборот, которым
хитрый Шуйский выводит Годунова пз замешательства, в какое
привело его неожиданное предложение патриарха.

Сцепа па равнине, близ Повгорода-Ссверского, очень интересна
своею живостью, характером Маржерога и даже пестрою смесью
языков и лиц. Сцена юродивого па Кремлевской площади может
быть сочтена за превосходную, по только с Пушкинской точкп
зрения на виновную совесть Бориса. 13 сцепе под Севском Самозва-
нец обрисован очень-удачно, Особенно-хороша эта черта:

С а м о з в а п е ц.

Пу! обо мне как судят в вашим стане?

П л е к н и к.

А говорят о милости твоей,

Что ты-дескать (будь пе во гаев) и вор,
А МОЛОДСЦ.

Самозванец, слет

Так это я на доле
Пм докажу.

В .сцене в царских палатах, между Годуновым п Басмановым,
оба эти лица являются в каком-то странном свете. Годунов сби-
рается уничтожить местничество (!!). Басманов этому, разумеется,
рад. Они рассуждают об управлении пародом, и Годунов окон-
чательно решает:

Нот, милости не чувствует народ

Творя добро— не скажет ов спасибо;

Грабь и казни -тебе не будет хуже.

Басманов за это величает его «высоким державным духом»,
желает ему поскорее управиться с Отрепьевым, чтоб потом «сломить
рог родовому боярству» Во вот Борис умирает, вот дает оп послед-
пне наставления своему наследнику: чтб же особенного в этих
наставлениях?—Из них замечательно только одно;

Ии изменяй теченья дел. Привычка—
Душа держав...

В этом, как и во всем остальном, что говорит умирающий Году-
нов своему сыну, виден царь умный, способный и опытный, который
был бы одним из лучших царей русских, если б престол достался
ему по праву наследия,—но слишком ограниченный ум для того,
чтоб усидеть на захваченном троне...

Крик «ужика па амвоне лобного места: «вязать борпеова щен-
ка»!—ужасен,—это голос всего народа, пли, лучше сказать, голос
судьбы, обрекшей на гибель род несчастного честолюбца, ваявшего
на себя бремя не по силам... Пушкин непременно хотел туг выразить
голос судьбы, обрекшей па гибель род злодея, цареубийцы... Может
быть, это было н так; по спрашиваем: который нз Годуновых более
трагическое лицо—цареубийца, наказанный за злодеяния, или достой-
ный человек, падший за недостаток гениальности'? Трагическое лицо
непременно должно возбуждать к себе участие. Сам Ричард 1П—
это чудовище злодейства, возбуждает к себе участие исполшн-кою
мощью духа. Как злодей, Борис не возбуждает к себе никакого уча-
стия, потому что он—злодей мелкий, малодушный; но, как человек за-
мечательный, так сказать, увлеченный судьбою взять роль не по себ$,
он очень и очень возбуждает к себе участие: видишь необходи-
мость его падения и все-токи жалеешь о нем..

Превосходно окончание трагедии. Когда Мосальский объявил на-
роду о смерти детей Годунова,—народ в ужасе молчит ... Отчего
же он молчит? разве пе сам оц хотел гибели Годуновского рода, разве
пе сам он кричат: .(вязать Борисова щепка»?.. Мосальский продол-
жает: «Чтд ж вы молчите? Кричите: да здравствует царь Димитрий
Иванович!»—Парой безмолвствует ®85)...

Это—последнее слово трагедии, заключающее в себе глубокую
черту, достойную Шекспира... В этом безмолвии народа слышен
страшный, трагический голос повои Немевнды, изрекающей суд свой
над новою жертвою—над тем, кто погубил род Годуновых...
9йй Сочинения Лляксандра Пушнина, Санктпетербург. Одиннадцать томов.

мьсссххху ш—мвсссхы.«

СТАТЬЯ ОДИННАДЦАТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ ♦).

Домик в .Коломне.—Родословная моего гврал (отрыиок из сатирической поэмы).—
ЗГеоныгг всадник.—Галцб.—Египетские ночи.—-Анжело.—Оцепа из Фауста.—
Пар во время чумы.—ЛГоцарт и Сальери.—Скупой рыцарь.—Русалки.--Камен-
ный гость.—Сцены из рыцарских времен,— Сказки: о царе Салтанв; о мертвой
нирсине и о семи богатырях; о золотом петушке; о рыбаке и рыбке; о купце
Кузьме Остолопе и о работнике ею Балде.—Повести: 1рап Петра Великою;
Повести Белкина; Пиковая сима; Капитанская бочка; Дубровский.—Лето-
пись если Горохина.—Кирджалн.—История Пугачевскою бунта.—Журнальные
статьи.—Заключение.

Ира разборе остальных сочинений Лушкина, о которых нами
не было еще говорено, мы несколько отступим от того хронологиче-
ского порядка, в каком появлялись в свет эти сочинения, чтобы,
окончив с поэмами, драматические произведения обозреть вместе.

Домик в Коломне—игрушка, сделанная рукою великого ма-
стера. Несмотря на видимую незначительность се со стороны содер-
жания, эта шуточная повесть тем не менее отличается большими
достоинствами со стороны формы. Остроты, шутки, рассказ, в одно
время и легким и занимательный, местами проблески чувства, на
всем какой-то особенный колорит и, наконец, превосходный стих—
все это тотчас же обличает великого мастера. Когда нечаянно по-
падается вам под руку эта теперь уже стать старая пьеса, и взор
ваш небрежно падает па первую попавшуюся строфу пли стих,—все
равно, с начала это пли с середины, по только вы, незаметно для
самого себя, непременно прочтете до конца, и на душе вашей от
этого чтения останется впечатление легяоо, но певыразимо-гладгхт-
ное, хотя бы вы ужо сто раз читали и перечитывали эту пьаеу
прежде. Многих удивит подобное мнение, ко «Домик в Коломне» мы
считаем одним из замечательных произведений, в котором, под лег-
кою, небрежною формою и при видимой незначительности содержа,-

__________,

*) Первые десять статей были напечатаны в „Отитчвстыйпшх Записках" 1843 года
(толы ХХГШ, XXX и XXXI), 1844 года (толы ХХХ11, ХКХ111, XXXIV а
XXXVII) и 1845 годя (томы ХХ\1Х я ХЫП).—Прим. Белинского
мия, скрыто много искусства. Эта пьеса доказывает ту простую
истину, что жизнь, лишь бы искусство верно воспроизводило ее,
всегда высоко для нас занимательна, и что люди, ищущие в про-
изведениях искусства только эффектных сюжетов, не понимают ни
жизни, ни искусства. Поэтические произведения так же имеют свои
колорит, как и произведения живописи, и, если колорит в картинах
ценится так высоко, что иногда только он один и составляет все
пх достоинство,—то так же точно колорит должен цениться и в по-
этических произведениях. Правда, он меньше всего доступен боль-
шинству читателей, которые, по обыкновению, прежде всего хва-
таются за содержание, за мысль, мимо формы, и потому часто
дюжинные произведения принимаются имн за великие, а вслнкие—
за дюжинные. Мы уверены, что есть много читателей, которым
Домик в Коломне очень нравится, по которые тем не менее счи-
тают ею только миленькою, по очень ничтожною вещию. Так всегда
судит большинство!

Родословная моего героя, названная отрывком нз сатирической
повести, вместе с Графом Нулиным и Домиком в Коломне,
составляет тип особенного рода поэм, которые так любит новая
«натуральная.» школа пашей литературы, пошедшая, как известно,
не от Карамзина и Дмитриева, а от Пушкина и Гоголя. Это по
преимуществу поэмы нашего времени, потому что их больше Других
любят в паше время. П немудрено: в них поэт не прячется за
своими героями пли за событием, по прямо от своего лица обращается
к читателю с темп вопросами, которые равно интересны и для
самого поэта и для читателей». В поэмах этого рода даже важное
и патетическое само-по-себе выказывается с оттенком иронии,
юмористически, и иногда тем сильнее действует на читателя, чем
небрежнее говорит поэт.

Нельзя сказать положительно, хотел лп Пушкин напасать целую
поэму и почему-нибудь остановился на начало; но нет никакого
сомнения, что отрывок (Родословная моего героя» во всяком случае
представляет собою нечто целое, потому что выражает мысль со-
вершенно полную и определеннуюэес). Судя по словам автора, от-
рывок этот можно принять за сатиру ла людей, которые иотому толь-
ко ш- уважают знатности породы, что сами пе могут похвалиться ею
(по крайней мере, Пушкин тут ясно дает чувствовать, что он не
понимает другой возможности равнодушия к гербам и пергаментам);
но, всмотревшись ближе в его произведение, нельзя не увидеть,
что это очень острая сатира, написанная поэтом на самого себя.
С неподражаемым остроумием шутит поэт над предками своего
героя, излагая его генеалогию:

Полное собрание сочинений Белинского	12
Пэ них Езерский Варлаам

Гордьшей славился боярской;

За спор то с тем ок, то с другим,
С большим бесчестьем выводим
Бывал из-за трапезы царской,
Но скова шел под тяжкий гнев
П умер, Сицкпх пересев.

Этот намек на местничество, составлявшее р<лп1 (Пимпеиг нашей
боярщины, блещет пгтинно-волътеровскпм остроумием, которое, ко-
нечно, не возбудит в читателе особенного уважения к «родословным»;
по вслед же затем ирония поэта бросается совсем! в противополож-
ную сторону:

Но извините; статься может,
Читатель, вам л досадил;
Ваш ум дух века просветил,
Нас спесь дворянская не гложет,
И нужды пет лам никакой
До вашей книги родовой.

Кто б пи был ваш родоначальник.

№тпслав, князь Курбский, иль Ермак,
Или, Ииткшка цаловальмик,—
Вам все равно. Копечпо, так:
Вы презираете отцами,
Их сливой, честим, правами —
Великодушно « умно;

Вы отреклись от них давпо
Прямого просвещенья ради,
Гордясь (как общей пользы /руг)
Красою «собственных заслуг»,
Звездой двоюродного дядп,
Иль приглашением на бал
Туда, где дед ваш по бывал.

Эти мысли изумительны своею наивностью, достойною тех времен,
когда Варлаама Езерского, за споры то с тем, то с другим, с бес-
честием выводили из-за царскою стола!.. Из чего хлопочет поэт?
против чего восстает он?—Против того, чего сам не мог не осмеять
Что за упрек такой: «Вас спесь дворянская не гложет»? Неужто
спесь дворянская пли мещанская есть добродетель, а не порок—
признак грубости нравов и невежества?. Вам все равно, кто бы
пп был ваш родоначальник—князь или ц&ловальнпк Мптюшка?..
Гордиться происхождением от князя так же смешно, как и стыдиться
происхождения от цаловальппка, потому что как в первом случае
заслуга, так во втором—преступление—суть чистейшая случайность.
Не происхождение, а жизнь приносит человеку честь или бесчестно.
Иначе Сусанин пли Минин были бы низкими людьми в сравнении
Со всяким глупеньким и пошленьким князьком, каких довольно бы-
вает па белом свете между князьями, достойными всякого уважения
по их личным достоинствам. Поэт обвиняет родословных людей на-
шего времени в том, что они презирают своимп отцами, пх славою,
правами п честью: упрек столько же ограниченный, сколько и не-
основательный! Если человек пе чванится тем, что происходит по
прямой лилии от какого-нибудь великою человека, неужели это
непременно значит, что он презирает своего великого предка, его
славу, его великие дела? Кажется, тут следствие выведено совсем
произвольно. Презирать предков, когда опи п ничего не сделали
хорошего, смешно и глупо: можно нс уважать пх, если не за что
уважать, но в то же время и не презирать, если не за что пре-
зирать. Где пет места уважению, там не всегда есть место пре-
зрению: уважается хорошее, презирается дурное; но отсутствие
хорошего не всегда предполагает присутствие дурного, п наоборот.
Еще смешнее гордиться чужим величием пли стыдиться чужой
низости. Первая мысль превосходно объяснена в иревосходпой басне
Крылова: Гуси; вторая ясна сама-по-себе. Известно, что цаловаль-
нш.’н (в древности—присяжные чиновники) не отличались особенною
честностью, не отличаются п ныне, как продавцы вина в питейных
домах; по, если сын цаловальнпка, по своей натуре оказался неспо-
собным к званию своего отца, п вместо того, чтоб обмеривать в кабаке
пьяных мужиков, прожил век свой, пожалуй, не великим, даже не
даровитым, а просто честным человеком,—скажите: зачем ему сты-
диться, что оп сын своего отца?. Притом же мы нисколько не
спорим, что Тамерлан был большой аристократ,—по крайней мере
прп его жизни в этом никто пе /Смел усомниться под опасением
быть посажеыу па кол; но прежде, нежели сделался великим ханом,
он был кузнецом, заплатившим за покражу овцы увечьем ноги
Так и всякий род начат был одним 'человеком незнатного происхо-
ждения,- у которого в родне был не -один сапожник плп портной.
Но все это истины немпою-пошлые, потому именно, что онп уж
слишком пс/инны. Тем, повидпмому, страннее, что великий поэт
видел в них ложь, а во лжи—истину. Но здесь в поэте сказался
человек, пе могший, на зло себе, отрешиться от предрассудков, над
которыми сам смеялся... Но далее—

Я сам, хоть в книжках п словесно
Собратья надо мной трунят,
Я мещанин, как вам известно,
П в а»<о.« елыслв (в каком же?) демократ;
Но, каюсь: новой Ходаковский,
Люблю от бабушки московской
Я толки слушать о родне,
С) толстобрюхой старине,

Придоалис поистине папвпое! Па вкус товарища пет, говорит
русская пословица; по кому какое дело до чужих вкусов,, п кто свои
личные п притом странные вкусы в праве выдавал, другим'За закон?
Один любит говорить с московскою бабушкою о родив и о толсто-
брюхой старине', другой любит рассуждать с своим крепостным
псарем о личных качествах и добродетелях его гончих: оба правы,
ц мы никому пз них мешать пе намерены, а только считаем себя
в праве попросить обоих не навязывать нам своих вкусов, как
правил нравственности и добродетели.

Мив жаль, что нашей славы звуки
Уже нам чужды.

Действительно, жаль, если правда, что звуки нашей славы нам
чужды. Только едва ли правда: равнодушие к толстобрюхой ста-
рине н равнодушие к народной славе -совсем пе одно и то же.
Если поэт хотел этим упреком намекнуть па то. что мы, как молодой,
исполненный надежд парод, больше заняты своим настоящим и боль-
ше смотрим на свое будущее, нежели па прошедшее, то ему сле-
довало бы выразиться яснее и попять лучше причину этого явления,
совершеппо-пеобходпмого и нисколько не предосудительного в его
источнике...

Что спрост-1

Пз бар мы лезем в Негз-ё1а1...

Полно, спроста лп? Мы вообще убеждены, что пп одпо> историческое
явление не делается спроста, и пп в одном, не виноваты люди.
Предки наших бар шли все в гору, хотели быть только барами
и жили широко, не заботясь о будущем; а их дети принуждены
были понять, что барство поддерживается прежде всего деньгами,
и что без денег барство—суета сует! Тут видна скорее сметли-
вость и догадливость, нежели простота. Фабрики, компании, акции,
спекуляции предприятия, обороты,—все это вещи, может быть,
действительно нисколько не аристократические, зато уже и совсем
не простоватые... В наше время простаков мало, и простак в наше
время именно тот, кого гложет какая-нибудь спесь...

Что нам не в прок пошли науки,
И что спасибо нам за то
Не скажет, кажется, никто.

Да. пз чет же следует, что пауке пошли пяч пе п прок? Уж нс
нл того ли, что они избавили нас от дворянской спеси?.. Странный
вывод!. Впрочем, пошедшп от ложного начала, нельзя не дойти
до ложных выводов. . Странное зрелище: великий поэт видит зло
в успехах просвещения. которое без насильственных переворотов
смягчило грубость нравов и сблизило между собою дотоле разде-
ленные сословия!..

Мне жаль, что тех родов боярских
Бледнеет блеск и шыпет дух;

Мне жаль, что нет князей Пожарских,
Что о других пропал и слух;

Что их поносит п Фиглярил

Что русский ветреный боярин (баппн?'
Считает грамоты царей
За пыльный сбор календарей,
Что в нашем тереме забытом
Растет пустынная трава,
Что геральдического льва
Демократическим копытом
Теперь лягает и осел:
Дух аека вот куда зашел!

Многим показалось ужасно-остроумною выходка о демократиче-
ском копыте осла, лягающего геральдического льва, и они так
восхитились ею, что поверили древности этою геральдического льва,
по наивному везнанпю. что существование нашей геральдики есть
искусственное и не простирается даже за полувек от настоя-
щего дня. От этих стихов так и веог ^Литературною Газетою»
1830 годаие7). Ничего не может быть нелепее, как приложение к
нашему русскому быту фактов истории Западной Европы, с ее като-
лическими п рыцарскими преданиями, вовсе для нас чуждыми п ни-
сколько к ним по идущими. И оттого слова: аристократический,
демократический, встречающиеся изредка в русских стихах и
русской прозе, тем смешнее и забавнее, чем серьезнее смотрят они.
Пушкина, кажется, очень занимало общественное положение Бай-
рона. гордившеюся тем, что в его жилах текла королевская кровь,
и более дорожившего своим званием лорда, нежели своим значением
первого поэта Европы XIX века. Но Байрон—другое дело. Оп—
англичанин; его предрассудки имели значение историческое и на-
циональное. Если б он и не сделался великим человеком, он все
бы остался важным лицом I своем отечестве' обладателем огромного
наследства, по праву рождения членом палаты лордов... Аристокра-
тизм—в этом слове заключается вся политическая конструкция Ан-
глии, как государства, и потому там к партии тори принадлежат не
одни дворяне, по и люди всех других сословий, которые в сохра-
пепин б1а1и цио видят для себя великий вопрос: быть или не
быть?.. Как потомка старинной фамилии, Пушкина знал бы только
его круг знакомых, а не Россия, для которой в этом обстоятельстве
пе было ничего интересного; но, как поэта, Пушкина узнала вся
Россия п теперь гордится им, как сыном, делающим честь своей
матери... Кому нужно зпать, что бедный дворянин, существующий
своими литературными трудами, богат длинным рядом предков, мало-
известных в истории? Гораздо-интнреспее было знать, что напишет
нового итог гениальный поэт...

Забавны, в сатирическом смысле, последние стихи отрывка:

Вот почему, архивы рол,
Я разбирал в досужими час
Всю родословную героя,
О ком затеял свой рассказ
И здесь потомству заповедал.
Езерский сам же твердо ведал,
Что дед его, великий муж,
Имел двенадцать тысяч душ;
Из них отцу его досталась
Осьмая часть, и та сполна
Была давно заложена
И ежегодно продавалась;

А сам он жалованьем жил
П регистратором служил.

Увы! 31с (гапвй р1опа щипЛ! На кого же тут пенять, па кого жа-
ловаться? Какпе тут аристократы и демократы? Тут дело должно
лттп просто о мотовстве, о пезнаппп хозяйства, о перассчетливой
жизни иа авось, о естественном раздроблении имений через право
наследства... Тем, которые тут проиграли, остается одно —вступить
в Иег5-ё1а1,, по пе спроста, и для того, чтоб, во-первых, что-нпбудь
делать, а во-вторых, чтоб иметь более верные средства к суще-
ствованию. ..

Вместо этой юмористической повести, Пушкину лучше было бы
написать дидактическую поэму о пользе свекло-сахарпых заводов,
или о превосходстве плодопеременной системы земледелия над трех-
польною. как Ломоносов наппсал послание о пользе стекла, начи-
нающееся этими наивными стихами:

Неправо о вещах те думают. Шу вал» «в,
Которые стекло чтут ниже минералов.

А, между тем, «Родословная моего героя» написана стихами до того
прекрасными, что нет никакой возможности противиться пх обаянию,
несмотря па пх содержание. И потому эта пьосса — кстпнпый ша-
лаш, построенный великим мастером пз драгоценного паросского
мрамора...

Теперь перейдем к трем лучшим, в художественном отношении,
поэмам Пушкина—Медному всаднику. Голубу и Ешнетским 'ночам.

Медный всадник многим кажется каким-то странным произве-
дением, потому что тема его, повидимому, выражена невполне. По
крайней мере страх, с каким побежал помешанный Евгений от коп-
ной статуи Петра, нельзя объяснить ничем другим, кроме того, что
пропущены слова его к монументу. Иначе, почему же вообразил он,
что грозное лицо царя, возгорев гневом, тихо оборотилось к нему,
и почему, когда стремглав побежал он. ему все слышалось,

Как-будто грома 1 рокотанье,
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой’

Условьтесь в том, что в напечатанной поэме недостает слов, обра-
щенных Евгением к монументу,—и вам сделается ясна идея поэмы,
без того смутная и неопределенная368). Настоящий серей ее—Петер-
бург. Оттого и пачпиаетс-я опа грандиозною картиною Петра, заду-
мывающего основание новой столицы, и ярким изображением Пе-
тербурга в его теперешнем виде

На берегу пустынных воля
Стоял Он, дум великих поли,
II в даль глядел. Пред ним широко
Река песлася; бедный челп
По ней стремился одиноко.
По мшистым, топкам берегам
Червелн избы здесь п там,
Приют убогого чухонца;
И лес, неведомый лучам
В тумане спрятанного солнца,
Кругом шумел.

П думал Он:
«Отсель грозить мы будем шведу;
«Здесь будет город заложен,
«На зло цадмеппому соседу;
«Природой здесь нам суждено
«В Европу прорубить окно.
«Ногою твердой стать при море;
«Сюда, по новым пм волнам,
«Вее флаги в госта будут к нам—
«И запируем на просторе!»
Прошло сто лет—и юный град.
Полночных стран краса и диви,
Пз тьмы лесов, пз топи блат
Воапесся пышно, горделиво:
Где прежде финский рыболов,
Печальный пасынок природы.
Один у низких берегов
Зросал в неведомые воды
Свой ветхий невод, пыно там
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со воех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева;

Мосты повисли пад водами;
Темпозелеными садами
Ее покрылись острова—
П перед младшею столицей
Главой склопплася Москва,
Как перед попою царицей
Порфироносная вдова.

По перепечатываем вполне этого описания, испопкшного такой
высоко» и мощной поэзии; по, чтоб проследить идею поэмы в ее
развитии. напомним читателю заключение:

*
Красуйся, град Петров, и стой
Неколебимо, как Россия!

Да умиритоя же с тобой
И побежденная стихия:
Вражду и плен старинный свой
Пусть волпы финские забудут
II тщгтпой злобою пе будут
Тревожить вечный соя Петра!
Выла ужасная пора :

Об пей, свежо воспоминанье...
Об пей, друзья моя, для вас
Начну свое п-шоствовапье.
Печален будет мой рассказ.

Содержание этого рассказа составляет описание страшного наводне-
ния, постигшего Петербург в 1824 году. Это плачевное событие
имеет прямое отношение к построению Петром Великин Петербурга,
пе по одной этой причине столь-дорого стоившего России. С исто-
риею наводнения, так исторического события, поэт искусно слил
частную историю любвп, сделавшейся жертвою этот происшествия.
Герой повести—Евгений, имя, так сдружившееся с пером нашего
поэта. который с грустим описывает его незначительность, пе со-
ответствующую его понятиям о родословии:
Прозванья нам его не нужно -
Хотя в минувши времена
Оно, быть может, и блистало
И, под пером Карамзина,
В родных преданьях прозвучало.
По пыле светом и молвой
Оно забыто Наш герой
Живет в Коломне, где-то служит.
Дичится знатных и не тужит
Ни о покойнице родне,
Пи о забытой старине.

Однажды лег он с грустными мечтами о своем житье-бытье; вечер
был мрачен и бурен. На другой день сделалось наводнение—

II всплыл Петрополь, как тритон.
По пояс в воду погружен.

Картина наводнения написана у Пушкина красками, которые ценою
жпзпи ютов бы был купить поэт прошлого века, помешавшийся на
мысли написать эпическую поэму—Потоп669)... Тут пе знаешь,
чему больше дивиться: громадной ли грандиозности описания. пли его
ночгп-прозаической простоте— чтд, вместе взятое, доходит до высо-
чайшей поэзии Одна кож. боясь перепечатать всю поэму, пропускаем
начало описания, чтоб поспешить к герою поэмы:

Тогда, на площади Петровой,—
Где дом в углу вознесся новый-
Где под возвышенным крыльцом,
С подъятой лапой, как живые.
Стоят два льва сторожевые.—
На звере мраморном верхом,
Без шляпы, руки сжав крестом,
Сидел недвижный, страшно, блецный
Евгений. Оп страши лея ’бедаыл
Не за себя. Он не слыхал.
Как подымался жадный вал.
Ему подошвы подмывая;

Как дождь ему в лицо хлестал;
Как ветер, буйно завывая,
С пего н шляпу вдруг сорвал.
Его гтчаядные взоры
На, край один наведены
Недвижно были Словно горы
Из возмущенной глубины
Вставали волны там и злились.
Там буря выла там носились
Обломки Б<>же. боже!., там —
Увы! близехонько к волнам,
Почти у самого залива—
Забор покрашепыЛ да ива
И вотхпй домик- там опе,
Вдова и дочь, ого Параша,
Его мечта... Пли по сие
Оп это видит? Пль вся паша
И жизнь не что, как сон пустой,
Насмешка рока над землей?
П он как-будто околдован,
Как-будто к мрамору прикован,
Сойти пе может! Вкрут пего
Вода—и больше ничего!
П, обращен к нему спиною,
В неколебимой вышине.
Над возмущенною Невою,
Сидит с простертою рукию
Гигант на бронзовом коне ’тч).

Когда наводнение утихло, Евгений па месте, где стоял дом Па-
раши, нашел одну иву—ш ничего больше. Несчастный сошел с ума.
Бродя по улицам, преследуемый мальчишками, получая удары от ку-
черских плетей, раз—

•V

Он очутился под столбами
Большого дома. На крыльце,
С подъятой лапой, как живые,
Стояли львы сторожевые,
11 прямо в темной вышине,
Над огражденною смлою,
Гигант с растертою рукою
Сидел на бронзовом коне.

В этом беспрестанном столкновения несчастного с «гигантом па
бронзовом копе» и в впечатлении., какое пропзводпт па пего вид Мед-
ного всадника, скрывается весь смысл поэмы: здесь ключ
к ее идее...

Евгений вздрогнул. Прояснились
В нем страшно мысли. Он узнал
И место, где потоп играл,
Где ваши хищные толпились,
Бунтуя грозно вкрут него,
И львов, и площадь, п Того,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке о медной головой
И с распростертою рукой—
Как-будто >радом любовался.
Безумец бедный обошел
Кругом скалы « тоскою дикой,
И падшпь яркую прочел,
И сердце скорбию великой
Стеснилось в пем, Его чело
К решотке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По членам холод пробежал,
И вздрогнут он—и мрачен стал
Пред дивным русским великаном...
И, перст свой на него подняв,
Задумался... Но вдруг стремглав
Бежать пустится... Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось...
И оп по площади пустой
Бежит и стьппит за собой
Нак-будто грома грохотанье,
Тяжело звонкое скаканье
Ло потрясенной мостовой—
И, озарен луною бледной.
Простерши руки к вышине,
За нн.ч несется всадник медный
На звонко-скачущем коне-—
И во всю ночь, безумец бедный
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду всадник медный
С тяжелым топотом скакал...
II с той поры, когда случалось
Игги той площадью ему,
В его лиц»' изображалось
Смятенье- к сердцу своему
Оп прижимал поспешно руку,
Как бы его смиряя муку;
Картуз изношенный сымал,
Смущенных глаз пе подымал,
П шел сторонкой 9П)...

В этой поэме видим мы горестную участь лпчностп, страдающей
как бы вследствие избрания места для повой столицы, где подвер-
глось гибели столько людей,—и наше сокрушенное сочувствием серд-
це, вместе с несчастным, готово смутиться; н-> вдруг взор иаш,
упав на изваяние виновника пашой славы, склоняется долу,—и в
священном трепете, как бы в сознании тяжкого греха, бежит стрем-
глав, думая слышать за собой—

Как-будго грома грохотанье,
Тяжело-звонко» скаканье
По потрясенной мостовой .
Мы понимаем смущенною душою, что не произвол, а разумная воля
олицетворены в этом медном всаднике, который, в неколебимой вы-
шине, с распростертою рукою, как бы любуется городом... 1Т нам
чудится, что, средн хаоса и тьмы этого разрушения, из его медных
уст исходит творящее: «да будет!» а простертая рука гордо пове-
левает утихнуть разъяренным стихиям... И смиренным сердцем при-
знаем мы торжество общего над частным, не отказываясь от нашего
сочувствия к страданию этого частного. При взгляде па великана,
гордо и неколебимо возносящеюся средп всеобщей гибели и разру-
шения и как бы символически осуществляющего собою несокру-
шимость его творения—мы, хотя и пе без содрогания сердца, 1ю со-
знаемся, что этот бронзовый гигант не мог уберечь участи индиви-
дуальностей, Обеспечивая участь народа и государства; что за пего
историческая необходимость, и что его взгляд па пас есть уже его
оправдание 978)... Да, эта поэма—апофеоза .Петра Великого, самая
смелая, самая грандиозная, какая могла только пргсгтн в голову поэту,
вполне достойному быть певцом великого преобразователя России...
Александр Македопс.кпй завидовал Ахиллу, имевшему Гомера свопм
певцом: в глазах пас, русских, Петру некому завидовать в этом
отношении.. Пушкин не написал ни одной эпической поэмы, ни
одной «Петриады», но его С/пансы («В надежде славы н добра»),
многие места в «Полтаве», <Пир Петра Великого» и, наконец, этот
«Медпый всадник» образуют собою самую дивную, самую великую
«Петрпаду», какую только в состоянии создать гений великого нацио-
нального поэта... И мерою трепета при чтении этой «Петриады»
должпо определяться, до какой степени в праве называться рус-
ским всякое русское сердце...

Пам хотелось бы сказать что-нибудь о стихах «Медпого всад-
ипка», о их упругости, силе, энергии, величавости.: но ото выше
сил наших: только такими же стихами, а не нашею бедною прозою
можно хвалить пх... Некоторые места, как, например, упоминовение
о графе Хвостове, показывают, что по этой поэме еще не был прове-
ден окончательно резец художника. да и напечатана она. как из-
вестно, после его смертп; по и в этом виде она—колоссальное про-
изведение. .

В статье Пушкина «Путешествие в Арзрум» находятся следую-
щие строки: «Здесь нашел я измаранный список Кавказского
пленника и, признаюсь, перечел его с большим удовольствием.
Все это слабо, молодо, неполно; но многое угадано и выражено
верно». Нас всегда поражала благородная и беспристрастная вер-
ность этой оценки, и нельзя не согласиться, что это лучшая кри-
тика на «Кавказскою пленника». «Кавказский пленник» вышел
и свет в 1822 юду п был одним пз первых произведении Пушкина-,
наиболее способствовавших его народности в России. Истинным ге-
роем ее был не столько пленник, сколько Кавказ: история пленника
была только рамкою для описания Кавказа. Случилось так, что и
одпо пз последних произведении Пушкина опять посвящено было
тому же Кавказу, тем же горцам. Но какая огромная разница ме-
жду «Кавказским пленником./ и Галубом! Словно в разные века
и разными поэтами написаны эта две поэмы! В «Путешествии
в Арзрум» Пушкин рассказывает, между прочим, о похоронах у гор-
цев, которых свидетелем ему случилось быть. Это дает право дога-
дываться, что впечатления, плодом которых был «Галуб», собраны
были поэтом во время его путешествия в Арзрум, в 1829 году, и
что эта поэма написана пм после 1829 годаи73). Если ее разде-
лял от «Кавказского пленника» промежуток только десяти лет,—какой
великий прогресс! П чтб бы написал нам Пушкин, если б прожил
еще хоть десять лет!..

Скольких добрых жизнь поблекла!
Скольких низких рок щи дит!
Ист великого Патрокла!

Жпв презрительный Терсит!..

В «Галубе» глубоко-гуманная мысль выражена в образах столь-
ко же отчетливо-верных, сколько и поэтических. Старик чеченец,
похоронив одного сына, получает другого пз рук его воспитателя.
По этот второй сып не заменил ему своего брата и обманул надежды
отца. Без образования, без всякого знакомства с другими идеями
или другими формами общественной жизни, но единственно инстинк-
том своей натуры юный Тазпт вышел из стихии своего родного пле-
мени, своего родного общества. Оп не понимает разбоя ни как реме-
сла, ни как поэзии жизни, пе поппмает мщения пи как долга, ни как
наслаждения.

Среди родимого аула

Он все чужой; он целый день
В горах один МО.ПШТ и бродит.
Так в силе пойманный олень
Все в лес глядит, все в глушь уходит.
Он любит —ио крутым скалам
Скользить, ползти тропой кремнистой,
Внимая буре голосистой
И в бездне воющим волнам.
Оп иногда до поздней ночи
Сидит печален вил гор<>й,
Недвижно - даль уставя очи.
Опершись на руку главой
Какпо мысли в нем проходят?

Чего желает оп тогда?
Пз мира дальнего куда
Младые сны его уводят?
Как знать? Незрима глубь сердец!
В мечтаньях отрок своеволен,
Кап ветер в небе...

Б самом деле, что оп такое—поэт, художник, жрец пауки или
просто одна из тох внутренних, глубоко-сосредоточенных в себе на-
тур, рождающихся для мирных трудов, мирною счастия, мирного и
благодете.гьпого влияния па окружающих его людей? Как знать это
кому-нибудь, если оп сам того пе знает? Явись оп в цивилизован-
ном обществе,—хотя с трудом, с борьбою, наделав тысячи ошибок,
ио созпал бы он свое назначение, нашел бы его и отдался бы .ему.
Но он родился среди патрпархальпо-разбоинического, дикого и не-
вежественного племени, с которым у нею нет ничего общего,—и
ему нет места на земле; он отвержен, проклят; ею родные— враги
его... Отец Тазпта— чеченец душой и телом, чеченец, которому не-
понятны, которому ненавистны все не-чечепскне формы общественной
жпзпп, который признает святою и безусловно-истинною только че-
ченскую мораль, и который, следовательно, может в сыпе любить
только истого чеченца. В отношении к сыну оп не действует иначе,
как заодно с чеченским обществом, во пмя его национальности. Тра-
гическая коллизия между отцом п сыном, т.-е. между обществом
и человеком, не могла не обнаружиться скоро. Раз Тазит, в своих
горных разъездах, встретил армянина с товарами—и не ограбил, ие
убил, или пе привел ею па аркане. Другой раз повстречал он
беглого раба—и оставил его невредимым.

Тазит опять коня седлает,
Два дня, две ночи пропадает,
На третий, бледен, как мертвец,
Приходит оп домой. Отец,
Его увидя, вопрошает:
Где был ты?

Сын.

Около станиц
Кубани, близ лесных границ.

Отоц.

Кою ты видел?

* . Сын.

Супостата.
Отец.

Кого? кою?

Сын.

Убийцу брата.

Отец.

Убийцу сына моего?..
Тазвт! где голова его?
Дай, нагляжусь!

Сын.

• Убийца был
Один, изранен, безоружен

л	Отец.

Ты цолга крови не забыл...

Врага ты павзппчь опрокинул...

Не правда лп? ты шашку вынул,
Ты в горло сталь ему воткнул
И трижды тихо повернул?

Упился ты его стенаньем,
Его змеиным издыханьем?
Где ж голова? подай!.. нет сил...

Но сын молчит, потупи О'Ш.
П стал Гал у б чернее ночи
И сыпу грозно возопил:
Лоди ты щи.чь -ты мп.- ве . ш!
«Ты пе чеченец--ты старуха,
«Ты трус, ты раб, ты армянин!
«Будь проклят мной, поди—чтоб слуха
«Никто о робком пе имел,
«Чтоб вечно ждал ты грозной встреч
«Чтоб мертвый брат тебе па плечи
«Окровавленной кошкой сел
«П к бездне гпал тебя нещадно;
«Чтоб ты, как раненый олень,
«Бежал, тоскуя безотрадно.
«Чтоб дета русских деревень
«Тебя веревкою поймали
«И как волченка затерзали—
«Чтоб гы. , беги, беги скорей!
Ло оскверняй моих .-чей!»

Здесь в лице отца говорит общество. Такие чеченские истории
случаются и в цивилизованных обществах: Галилея в Италии чуть
не сожгли живого за егр несогласие с чеченскими понятиями о ми-
ровой системе. Но там человек знанием опередил свое общество, и,
если б был сожжен, мог бы иметь хоть то утешение перед смертпю,
что идей-то его не сожгут невежественные налить.. Здесь же че-
ловек вышел пз своего па-рода, своего натурою без всякого сознания
об этом,—самое трагическое положенно, и каком только может быть
человек!.. Один средн множества, и ближние его—врагп ему; стре-
мите,л он к людям п с ужасом отскакивает от них, как от змеи,
па которую наступил нечаянно... II винит, п презирает, и прокли-
нает он себя за это, потому что его сознание не в силах оправдать
в собственных его глазах его отчуждение от общества... И вот
она—вечная борьба общего с частным, разума с авторитетом и пре-
данием, человеческого достоинства с общественным варварством!
Опа возможна и между чеченцами!..	»

Превосходны, выше всякой похвалы, последние стихи «Палубам,
представляющие живое изображение черкесских нравов и трогатель-
ную картину отчужденных от общества любовников

В толпе стоят четою странной,—
Гтоят, не видя ничего.

П горе им: он—сын нагнанный,
Она—любовница его...

О, было время! с пей украдкой
Видался юноша в горал;
Он пил огонь отравы сладкой
В ее смятоньп в речи краткой,
В ее потупленных очах,
Когда с домашнего порогу
Она смотрела па дорогу,
С подружкой резко говоря,
II вдруг садилась и бледнела,
И, отвечая- но глядела,
II разгоралась, как заря;
Или у вод когда стояла,
Текущих с каменных вершин,
И долго кованный кувшин
Волною звонкой наполняла...

II оп, не властный превозмочь
Волнений сердца, раз приходит
К ее отцу, ого отводит
И говорит: «Твоя ине дочь
«Давно мила; по ней тоскуя,
«Одни п сир давно живу я;
«Благослови любовь мою;

«Я беден, по могуч и молод,
«Я агнец дома, зверь в бою:
«К вам । саклю пе впущу я голод;
«Тебе я буду сын и друг
«Послушный, преданный и нежный,
«Твоим сынам—кулак надежный,
«А ей приверженный супруг”*)
Увы! бедный юноша говорил все это, пе зная сам себя. Он был
могуч и молод, у него много было отваги и храбрости,—но он жа-
лел бежавшего раба, пе мог убить израненного м обезоруженного
врага: ои пе был чеченцем, н в его сакле поселился бы голод...
II зато он отвержен; отвержена п та, которая имела несчастие по-
любить его! Чтд с ними стало, нам неинтересно знать. Они должны
погибнуть—это верно; но как погибнуть, что до того!.. Следова-
тельно, поэму эту можно считать целого и оконченною. Мысль ее
видна и выражена вполне.

Египетски)’, ночи—в одно и то же время и повесть, писанная
прозою, и поэма, писанная стихами Повесть прекрасна. Характер
Чарского, русского поэта и светского человека, который знает пену
искусству п таланту и со всем тем стыдится ремесла своего; ха-
рактер импровизатора, страстного, вдохновенного жреца искусства,
униженного, имзкопоклониогб итальянца, жадного к прибытку ни-
щего; характер нашего большого света, его странные отношения
к искусству,—все это выдержано с удивительною верностью, до
мельчайших подробностей,—до некрасивой девушки, но приказанию
матери написавшей тему импровизатору. По что сказать о поэме—
«С1еора1га е г зиог агпапН»?... В «Медном всаднике» поэт показал
нам величественный образ преобразователя России и современный
Петербург; в «Галубс» перенес пас в среду кавказских дикарей,
чтоб показан», что и там есть человеческое достоинство, осужден-
ное па, трагическое страдание; в «Египетских почал» волшебным
жезлом своей поэзшг он переносит нас в среду древнего римского
мира, одряхлевшего, утратившего все верования, все надежды, хо-
лодного к жизни п все еще жаждущего наслаждений, за которые
охотно платит жпзшпо, как-будто жизнь дешевле денег... Во всех
этих трех поэмах видим мы Пушкина», узнаем в них ему только свой-
ственный колорит и стиль; по шг в одной пз них пе повторяет он
себя,—напротив. в каждой являет изумленному взору нашему со-
верши,ино-новый мир: «.Медный всадппк»—весь современная Русь,
Галуб»—весь Кавказ, «Египетские ночи», это—воскресший, подобно
Помпее и Геркулануму, древпнп мир па закате его жизни. . О сти-
хах импровизатора не говорим: это чудо искусства...

Три последние означенные вамп поэмы в художественном отно-
шении неизмеримо-выше всех прежних поэм Пушкина. В ппх виден
пполпе развившийся и выработавшийся художественный стиль, ко-
торый должен быть принадлежностью всякого великого поэта Что-
то глубоко-грустное, по вместе и величаво-спокойное лежит в по-
этическом колорите, разлитом на этпх творениях. В одном пз луч-
ших своих лирических стихотворений поэт не даром сравнил печаль

Полное собрание сочинений Белинского	<3
души своей с вином, которое тем крепче, чем старее. Мы прибавим
от себя, что вило, чем старее, тем не только крепче, по п ^вкуснее
н ароматнее... Продолжая сравнение, начатое сампм же поэтом,
скажем, что последние произведения его, утратпв конфектнуто сла-
дость первых, приобрели вкус и благовонную букетпстость дорого-
го старого вина...

Анджело составляет переход от эпических поэм к Драматиче-
ским; по крайней мере, диалог играет в этой пьесе большую роль.
«Анджело» был принят публикою, очень сухо, п поделом. 13 этой
поэме видно какое-то усилие па простоту, отчего простога ее сло-
га вышла как-то искусственна. Можно найти в «Анджело» счастли-
вые выражения, удачные стихи, если хотите, много искусства, но
искусства чисто-технического, без вдохновения, без жпзпи. Короче:
эта поэма недостойна таланта, Пушкина. Больше о пей нечего
сказать971).

Теперь перейдем к драматическим опытам Пушкина, которые
он столь блистательно начал своим Борисом Годуновым». Драмати-
ческий элемент сильно пробивался и в первых поэмах его—«Бах-
чисарайском фонтане», «Цыганах» и «Полтаве», так что но пни уже
можно было видеть, что оп может приобрести такие же успехи и
в драматической поэзии, какие приобрел уже в лирической и эпи-
ческой. Сцепа пз "Бориса Годунова», напечатанная еще в 1828 году,
оправдала это ожидание. В 1829 году во втором томе «Стихотворе-
ний Александра Пушкппа» была напечатана Сцена из Фауста. Это
был не перевод какого-нибудь отрывка из знаменитой драматической
поэмы Гёте, но вариация, разыгранная на ее тему. Многим эта сце-
на тая понравилась, что они, ие вная Гётева «Фауста», порешили,
будто опа лучше его. Действительно, эта сцена написана удиви-
тельно-легкими и бойкими стихами, по между нею и Гётевьгм «Фау-
стом» нет ничего общего. Она—не что иное, как развитие и распро-
странение мысли, выраженной Пушкиным в его маленьком стихо-
творении «Демон». Этот демон был «довольно мелкий, пз самых пе-
чшговных». Оп соблазнял одних юношей,

В те дни, когда нм были новы
Все впечатленья бытия.

Поэтому ему легко было подшучивать над ними, и они со стра-
хом смотрели па него, ибо

Неистощимой клеветою,
Ои провиденье искушал;
Он звал прекрасное мечтою,
Ои вдохновенье презирал;
Не верил оп любви, свободе;

Па жизнь насмешливо глядел—
И ничего во всей природа
Благословить он пе хотел.

«Печальны, говорит Пушкин, были мои встречи с ним!» Знако-
мое с демоном другого поэта, наше время с улыбкою смотрит на
Пушкинского чертенка. И не диво: для кого существует истина,
красота и благо, те не сомневаются теперь в их существовании;
для кого же опи пе существуют, те и пе заботятся о них. Но для
первых е'ггь другой демоп, и. если они знали его,

(

Пх ум, бывало, возмущал

Могучий образ;—меж шгт.тх видений.
Как царь, помой и гордый- он сиял
Такой ви.ппьбно-сладкой красотою,
Что было страшно .

•Это уже демон совсем другого рода: отрицать все для одного
отрицания и существующее стараться представлять не существую-
щим —для пего было бы слишком пошлым занятием, которое он охот-
но предоставляет мелким бесам дурного тона, дьявольской черни и
сволочи. Сам же оп отрицает для утверждения, разрушает для со-
зидания; оп наводит на человека сомнение не в действительности
истины, как истины, красоты, как красоты, блага, как блага, по
как этой истины, этой красоты, этого блага. Оп не говорят, что
истина, красота, благо—призраки, порожденные больным воображе-
нием человека; ио говорит, что иногда не все то истина, красота и
благо, чтд считают за истину, красоту п благо. Если б он, этот
демоп отрицания, пе признавал сам пстппы. как истины, чтб про-
тивопоставил бы оп ей? во имя чего стал бы он отрицать ее суще-
ствование? Но он тем и страшен, тем и могущ, что едва родит
в вас сомнение в том, чтд доселе считали вы непреложного истиною,
как уже кажет вам издалека идеал новой истины. И, пока эта ио-
вал истина для вас только призрак, мечта, предположение, догадка,
предчувствие, пока не сознали вы ее п пе овладели ею, вы—добы-
ча этого демона, и должны узпать все муки неудовлетворяемого
стремления, всю пытку сомнения, все страдания безотрадного суще-
ствования. По, в сущности, эго преблагопамеренный демоп; если оп
и губит иногда людей, если и делает несчастными целые эпохи,
то пе ггпаче, как желая добра человечеству п всегда выручая его.
Это демон движения, вечного обновления, вечного возрождения...

Этого демона Пушкин нс знал и оттого так и заботился о ро-
дословных вообще. Его Мефистофель, в «Сцепе пз Фауста», все
тот же мелкий чертенок, которого поспел оп в молодости под гром
кпм именем «Демона.». Это просто-на-просто остряк прошлого столе-
тия, которого скептицизм наводит теперь не разочарование, а зе-
воту и хороший сон. Фауст Пушкина—не измученный неудовлетво-
ренною жаждою знания человек, а- какой-то пресытившийся гуляка,
которому уже ничего в горло нейдет, ип йотпте Ыавё. Несмотря
иа то, пьеса эта паписана ловко п бойко, и потому читается легко
п с удовольствием976).

Пир во время чумы, отрывок из трагедии Вильсона: «ТЪе
сПу оЕ (Йе р!адие», принадлежит к загадочным произведениям Пуш-
кина. Всем известно, что «Скупой рыцарь.—его оригинальное про-
изведение, а он назвал ею отрывком из траги-комедпи Нейстона 
«Тйе самеЕеоиз Кп1§Н1», для того, как говорят, чтоб посмотреть, ка-
кое действие произведет на нашу публику это сочинение. Может
быть, и Вильсон—родной брат Чепстопу, хотя и есть слухи, что
как Вильсон, так и пьеса его—факты не вымышленные 977). Как бы
то ни было, по, если пьеса Вильсона так же хороша, как переведен-
ный пз пес Лушкиным отрывок, то нельзя по согласиться, что этот
Вильсон написал великое произведение. Может быть и то, что Пуш-
кин только воспользовался идеею, воспроизведя ее по-своему, и у
него вышла удивительная поэма, на отрывок, а целое, оконченное
произведение. Основная мысль—оргия во время чумы, оргия отчая-
ния, тем более ужасная, чем более веселая. Мысль поистине траги-
ческая! 11 как много выразил Пушкин в этой маленькой поэме, как
резко обрисованы в ней характеры, сколько драматического движе-
ния и жизни! Умилительная песня Мэри, столь наивная и нежная
выражением, столь страшная содержанием, производит па читателя
невыразимое впечатление. Как много страшного смысла в просьбе
председателя оргии спеть эту песню!

Твой голос, милая- выводит звуки

Родимых песен с 3«<и.и совершенством;
Спой, Мэри, нам уныло и протяжно.

Чтоб мы потож к веселью обратились
Безумнее, как тот, кто от земли
Был отлучен каким-нибудь виденьем.

Но песня председателя оргии в честь чумы-яркая картина гро-
боного сладострастии отчаянною веселья; в ней слышится даже вдох-
новение несчастия и, может быть, преступления сильной натуры..

Когда могущая зима.

Как бодрый вождь, ведет сама
11а нас косматые дружины
Своих морозов и снегов,
Навстречу ей трещат камины,
II весел зимний жар пиров.

Царица грозная, чума,
Теперь идет па пас сама
11 льстится жатвою богатой,
И рг па» в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой...
Что делали нам? и чем помочь?

Как ют проказницы зимы,
Запремся также от чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим ресело умы
II, заварив пиры да балы.
Восславим царствие чумы I

Есть упоение в бою.

И бездны мрачной на краю,
II в разъяренном океане
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
II в дуновении чумы.

Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья—
Бессмертья, может быть, залог!

II счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и видеть мог.

Итак—хвала тебе, чума!

Нам пе страшна могилы тьма,
Нас не ••мутит твое призванье!

Бокгьлы пенни дружно мы,
II девы-розы пьем дыханье,
Быть может, полное чумы!..

Такие переводы, если онп п блпзко-верпы подлинникам. стоят
оригинальных произведений. Пе потому ли па Жуковского у пас
никто пе смотрит, как па переводчика, хотя и все знают, что луч-
шие его произведения—переводы?

Моцарт и Сальери—целая трагедия, глубокая, вслпкая, озна-
менованная печатью мощного гения, хотя п небольшая по объему.
Ее идея—вопрос о сущности и взаимных отношениях таланта и
гения. Есть оргаппзацпп несчастные, недоконченные, одаренные
сильным талантом, пожираемые сильною страстью к искусству и
к славе. Люби искусство для искусства, они приносят ему в жертву
всю жизнь, все радости, все надежды своп; с невероятный самоотвер-
жением предаются его пзучепшо, готовы пойти в рабство, закаба-
лить себя па несколько лет какому-нибудь художнику, лпшь бы он
открыл пм тайпы своего искусства. Если такой человек положительно
бездарен п ограничен, пз пего выходит самодовольный Тредьяков-
ский. который и живет, и умирает с убеждением, что оп—великий
гсшгй. Но, если это человек действительно с талантом, а главное—
с замечательным умом, с способностью глубоко чувствовать, пони-
мать п ценить искусство—пз него выходит Сальери Для выражения
своей идеи Пушкин удачпо выбрал эти два типа. Пз Сальери, как
мало известного лица, ом мог сделать, что ему угодие; по в лицо
Моцарта оп исторически-удачно выбрал беспечного художника, «гу-
ляку праздпого». У Сальери своя логика; па его стороне своего рода
справедливость, парадоксальная в отношении к истине, по для
пего самого оправдываемая жгучими страданиями его страсти
к искусству, невознагражденной славою. Пз всех болезненных стре-
млений, страстей, страявостей—самые ужасные те, с которыми ро-
дится человек, которые, как проклятие, получил он при рождении
вместе с своею кровью, своими нервами, своим мозгом. Такой че-
ловек—всегда лицо трагпчес-кое; оп может быть отвратителен, ужа-
сен, по пе сметой. Его страсть—род помешательства при здравом
соотоянш! рассудка. Сатьерп так умен, так любит музыку, и так
понимает ее, что сейчас понял, что Моцарт—гений, п что он, Саль-
ери, ничто перед ним. Сальери был горд, благороден и никому по
завидовал. Приобретенная им слава была счастием его жизни; оп
ничего больше пе требовал у судьбы,—и вдруг видит оп «безумца,
гуляку праздного», па челе которого горит помазанпе свыше...

О, небо!

Гдс-ж правота, когда священный дяр,
Когда бессмертный гопай—-пе в награду
Любви горящей, самоотверженья,
Трудов, усердия, молений послан—
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного?.. О, Моцарт, Моцарт1

Моцарт является со всею простотою, веселостью, шутливостью,
с возможным отсутствием всех претензий, как гений, по своему
простодушию неподозревающий собственного величия, или невидя-
щий в пем ничего особенного. Оп приводит с собоИ к Сальери сле-
пого скрппача-пнщего и велит ему сыграть что-нибудь из Моцарта.
Сальери в бешенстве па эту профанацию высокого искусства, Мо-
царт хохочет, как шаловливый ребенок, потом играет для Сальери
фантазию, набросанную им на бумаге в бессонную ночь,—и Сальери
восклицает в ревппвом вое-торге:

Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь,
Я знаю, я!..

Моцарт отвечает ему наивно:
/

Ба! право? может быть.
Но божество мое проголодалось.

Заметьте: Моцарт пе только не отвергает подносимого ему дру-
гими тит>а гения, но и сам называет себя гением, вместе с тем на-
зывая гением и Сальери. В этом видны удивительное добродушие и
беспечность: для Моцарта слово «гений» нп-по-чем; скажите ему. что
оп гений, оп преважно согласится с этим; начинайте доказывать ему,
что он вовсе не гений,—оп согласятся п с этим, п в обопх случаях
равно искренно. В лпце Моцарта Пушкин представил тип непосред-
ственной гениальности, которая проявляет себя без усилия, без рас-
чета па успех, нисколько не подозревая своего величия. Нельзя
сказать, чтоб все гешт были таковы; но такие особенно невыно-
симы для талантов в роде Сальери. Как ум, как сознание, Са-льери
гораздо-выше Моцарта, по как сила, как непосредственная творче-
ская сила, оп ничто перед ним... П потому самая простота Мо-
царта, его неспособность ценить самого себя еще больше раздра-
жают Сальери Оп пе тому завидует, что Моцарт выше его,—пре-
восходство оп мог бы вынести благородно, потому что он ничто пе-
ред Моцартом, потому что Моцарт гелий, а талант перед гением—
ппчто.. И вот оп твердо решается отравить его. «Иначе», говорит
оп: -мы все погибли, мы—все жрепы и служители музыки. И что
пользы, если оп останется еще жить? Ведь оп па подымет искусства
еще пыше? Ведь оно опять падет после, его смерти?» Вот опа, ло-
гика страстей! .

За обедом в трактире Моцарт случайно спросил Сальери, правда,
ли, что Бомарше кого-то отравил. Как истинный итальянец, Сальер/
отвечает, что едва ли, потому что Бомарше был слишком смешон
для такого ремесла. Моцарт делает при этом наивное замечание:

Он жо гений.
Как мы, На я, А гений и злодейство
Дно вещи иесавмсстаые. Не нранда-ль?

Эта выходка ускорила решимость Сальери. Здесь Пушкин пора-
жает вас шекспировским знанием человеческого сердца. В просто-
душных словах Моцарта было соединено все жгучее и терзающее
для раны, которою страдал Сальери. Он зпал себя, как человека,
способного па злодейства, а, между тем, сам геппй говорит, что гений
и злодейство несовместны, п что, следовательно, оп, Сальери, не
гений А! так я пе гений? Вот же тебе,—и яд брошен в стакап
гения... Но, когда Моцарт выпил, Сальери как бы с смущением и
ужасом восклицает;

По<той,
Постой, постойI.. ты выпил!.. без меня?

Это опять истин но-драматическая черта! Но вот одна из тех сме-
лых, обнаруживающих глубочайшее знание человеческого сердца
черт, которые никогда пе могут притти в голову таланту, всегда
живущему «пленной мысли раздраженьем», и на которые оп никогда,
не решится, если б они и могли притти к нему: это Сальери, с умп-

• легшем слушающий Нецшетп Моцарта и говорящий ему:

Эти слезы

Впервые лью: и больно и приятно,

Как будто тяжкий совершил я долг,
Как будто нож целебный мне отсек
Страдавппп! член! Друг Моцарт, эти слезы
Не замечай их. Продолжай, спеши
Еще паполицп. звуками яте душу...

Как поразительны эти слова своим характером умиления, какой-то
даже нежпостию к Моцарту! Друг Моцарт: видите ли, убийца Мо-
царта любит свою жертву, любит ее художественною половиною души
своей, любит ее за то же самое, за чтб и пепавпдит... Только вели-
кие, гениальные поэты умеют паходпть в тайниках человеческой
натуры такие странные, невидимому, противоречия и изображать
пх так, что они становятся нам понятными без объяснений

Последние слова Сальери, когда, пп уходе Моцарта, оста гея
оп одни, художествешю округляют и зашикают в самой себе сцену:

Ты зас-иешь

Надолго, Моцарт! Но ужель оп прав,
И я пе гений? Гений и злодейство
Две вещи несовместные. Пе правда:
Л Бопаротти? Пли это сказка
Тупой, бессмысленной толпы—и пе был
Убийцею создатель Ватикана?

Какал глубокая и поучительная трагедия! Какое огромное со-
держание и в какой бесконечно-художественной форме!
Но нам предстоит переходить от одного чуда искусства и друго-
му, и тяжесть взятой нами па себя обязанности смущает нас своею
нес-оразмернскугыо с нашими силами. Ничего нет легче, как гово-
рить о слабом произведении, или открывать слабые стороны хоро-
шего: ничего пет труднее, как говорить о произведении, которое
велико и в целом и в частях! К таким принадлежат: (Моцарт
и Сальери», «Скупой рыцарь», «Каменный гость» и «Русалка»,
о которых, за исключением первого, еще никем пз наших журна-
листов и критиков пе было доселе сказано ни одного слова07»)...

Нечего говорить об идее поэмы Скупой рыцарь: она. слишком
ясна и сама-по-собе и по пазвапшо поэмы. Страсть скупости—идея
не новая, но гений умеег и старое сделать новым. Идеал скупца
один, по тины его бесконечно различны. П.пошкпп Гоголя гадок,
отвратителен,—это лицо комическое Барой Пушкина ужасен—это
лицо трагическое. Оба они страшно-истинны. Это не то, что скупой
Мольера—реторическое олицетворение скупости, карикатура, пам-
флет. Мет, это лица страшно-истинные, заставляющие содрогаться
за человеческую природу. Оба они пожираемы одною гнусною стра-
стью, и все-таки нисколько один па другого не похожи, потому что
и тот и другой—не аллегорическое- олицетворение выражаемой ими
идеи, ио живые лица, в которых общий порок выразился индиви-
дуально, личпо. Мы сказали, что скупой Пушкина—лицо трагиче-
ское. Альберт говорит жиду: когда мне будет пятьдесят лет, па что
мне тогда и деньги?

Ж и д.

Деньги?—девы и

Всегда, во всякий возраст нам пригодны;

По юноша в них ищет слуг проворных,
И пе жалея шлет туда, сюда,
Старик зсе видит в них друзей надежных,
II бережет их, как зеницу ока

Альбер.

О! мой отец не слуг и не друзей
В них видит, а господ; п сам пм служит,
П как же служит? как алжирский раб,
Нак мо цепной. В нетопгенной конуре
Живет, пьет воду, сет сухие корки,
Век ночь нс спит, все бегает да мет.

В этом портрете мы видим лицо чисто комическое; по сойдем
в подвал, где этот скряга любуется своим золотом, и пусть поэт
багровым заревом своего полтпческого факела осветит нам мрач-
ные бездны сердца своего героя: мы содрогнемся от трагического
величия гнусной страсти скупости; мы увидим, что она естественна,
что у пей есть своя логика... Любуясь своим золотом, старым ба-
рон восклицает:

Что ио подвластно мне? как некий демон,
Отселе править миром я могу;

Лишь захочу—воздвигну гея чертоги;

В великолепные сады мои
Сбегутся нимфы резною толпою;
И музы дапь свою мне принесут,
И вольный гений мп поработится,
И добродетель и бессонный труд
Смпреппо будут ждать моей награды;
Я свистну—и ко мне послушно, робко
Вползет окровавленное злодейства,
П руку будет мне лизать,, и в очи
Смотреть, в них знак моей читая волн.
Мне все послушно, я же—ничему;
Я выше всех желаний; я спокоен,
Я зияю мощь мою: с меня довольно
Сего сознанья..,

Ужасно, потому что истинно I Да, в словах этого отверженца
человечества, к несчастию, все истинно, кроме того, что не в его
воле пожелать многое из того, чтд мог бы оп выполнить В этом
и заключается наказание за порок скупости.

Скупец раскрывает все своп сундуки и зажпгает (ужасное мо-
товство!) по свече перед каждым пз них. Это его сладострастие,
его оргия! Прп впде освещенных груд золота оп прпходпт в сата-
нинский восторг, и в патетической речи обнажает перед нами страш-
ные тайпы страшнейшей из человеческих страстей.

Л царствую!.. Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;

В пей счаетне, в ней честь моя и слава!
Я царствую!.. По кто вослед за мной
Прпнмет власть над ною? Мой наследник!
Безумец, расточитель молодой!
Развратников разгульных собеседник!
Едва умру, <мг, оп! сойдет сюда
Под эти мирные, немые своды

С толпой ласкателей, придворных жадных.
Украв ключи у трупа моего,
Оп сундуки со смехом <ш)прет—
И потекут сокровища мои

В атласные, дырявые карманы
Он разобьет священные сосуды,
Оп грязь елеем царском напоит—
Он расточит... А по какому праву}
Мне разве даром это все досталось,
Или шутя, как игроку, который
Гремит костьми, да груды за! решает?
Кто знает, сколько горьких воздержат-”,
Обузданных страстей, тяжелых дум,
Дневных забот, ночей бессонных ши
Все это стоило? Иль скажет сын,
Что сердце у меня обросло мохом,
%Что я не знал желаний, что меня

И совесть никогда не грызла, совесть,
Когтистый зверь, екребящпн сердце, совесть,
Незваный гость, докучный собеседник,
Заимодавец грубый; эта ведьма,
От коей меркнет месяц, и могилы
Смущаются и мертвых высылают...
Нет, выстрадай сперва себе богатство,
А там посмотрим, станет ли несчастный
То расточать, что кровью приобрел!
О, если б мог от взоров недостойных
Я скрыть подвал! О, если б пз могилы
Притта я мог, сторожевою тенью
Сидеть на сундуке п от живых
Сокровища мои хранить, как пыие!..

Видите ли: золото—кумир этого человека, оп исполнен к нему
ппэтического чувства, говорит о нем языком благоговения, служит
ему, как преданный, усердный жрец! Расточить его наследство, по
его мнению, значит: разбить священные сосуды, напоить грязь цар-
ским елеем... Он смотрит еще па золото, как молодой, пылкий чело-
век на женщину, которую оп страстно любит, обладание которою
он купил ценою страшного преступления и которая тем дороже ему.
Оп хотел бы спрятать ее от недостойных взоров; его ужасает
мысль, чтобы опа пе принадлежала кому-нибудь после его смерти...

По выдержанности характеров (скряги, его сына, герцога, жида),
по мастерскому расположенгпл, по страшной силе пафоса, по уди-
вительным стихам, по полноте и оконченное™,—словом, по всему
эта драма—огромное, велпкое иропзве-деппе, вполне достойное ге-
ния самого Шекспира

Пз мира средних веков Западной Европы, пз мпра рыцарей и
феодальных рабов перейдем! в мир древпей Руси, мпр полу-иоторп-
ческпй, мпр полу-смазочный. Говорят, будто Русалка была писала
Пушкиным, как либретто для оперы379). Если бы это было и правда,
то, хотя сам Моцарт написал бы музыку па эти слова,1—опера пе
была бы выше своего либретто,—тогда-как до-спх-пор лучшие оно-
ры писаны па глупейшие и пошлейшпе слова... По это предполо-
жение едва, ли основательно. За исключением двух хоров русалок
и одном свадебном песип, да голоса невидимой русалки па свадеб-
ном пиру, вся пьеса писана пятистишиям ямбом, слишком длинным
и однообразным для пения

В фантастической форме этой поэмы скрыта самая простая мысль,
рассказана самая обыкновенная, по тем более ужасная историй:
Мельник, человек пе злой, .не развратпый, по слабый, сколько по
любви к дочери, столько, может быть, и по страху к княжескому
могуществу, сквозь пальцы смотрел па связь своей дрчерп с кня-
зем. Как человек хладнокровный, как мужчина, оп тотчас же понял,
почему посещения князя па его мельницу сделались реже, и, видя,
что старого уж не воротить, советует дочери воспользоваться хоть
материальными выгодами этой связи. По дочь—существо любящее
и страстное, привязчивое, следовательно, обреченное па несчастие
и гибель—и верить пе хочет, чтоб ее любезный охладел к пей.
Она говорит:

Он занят, мало ль у пего заботы?

Ведь оп пе мельник; за пего нс станет
Вода работать! Часто он твердит.

Что всех трудов его труды тяжеле.

М е л ь п и к.

Да. верь ему. Когда князья трудятся?

И что их труд? гравпть лисиц н зайцев.

Да пировать, да собирать соседей,
Да подговаривать вас, бедных дур.
Оп сам работает—куда как жалко!

Но слышится топот копя—п бедная жепщипа все забыла. Опа
видит. что кпязь печален, по пе умеет, пе может понять сразу,
отчего так тревожит ее эта печаль. Оп объясняется с пей довольно-
осторожно, по том пе мепсе ясно: оп женится па другой; оп кпязь,—
оп не волен в выборе невесты... Опа оцепенела, а оп, близорукий
мужчина, радехонек, что дело обошлось без бури, пе понимая, чтп
эта тишина. страшнее всякой бури.—и па полумертвую надевает он
повязку п ожерелье, дает ей для отца мешок денег и хочет уйти...

Она.

Постой, тебе сказать должна я—
Пе помню что.

Князь.
О н а.

Для тебя
Я все готова... Нет, не то... Постой...
Нельзя, чтобы навеки, в самом деле,
Меня та мог покпщть... Все пе то.
Да, вспомнила: сегодня у меня
Ребенок твой под сердцем шевельнулся...

За этою страшною, трагическою сценою следует другая,. пе ме-
пее ужасная. Подарки кпязя глубоко оскорбили несчастную. Она
отдает отцу его мешок с деньгами.

Да, бишь, забила я: тебе отдать
Велел оп это серебро за то,
Что был хорош ты до пего, что дочку
За нпм пускал шататься, что ее
Держал по строго. . В прок тебе пойдет
Моя погибель!..

Мель н и к (в с.иаах).

До чего я дожил!
Что бог привел услышать!

Бедняк в пом замер, проснулся отец... несчастная бросилась
в Днепр... 1Мы па свадьбе, каргппа которой с удивительною вер-
ностью передана поэтом во всем ее простодушии старинных русских
нравов. Хор девушек—прелесть..

Сватушка, сватушка,
Бестолковый сшы? шка 1
Ио невесту охали—
В огород заехали,
Пива бочку пролили,
Всю капусту полили,
ТЫНУ П0К.Ю1ШЛИСЯ,
Верее молжлися:
Верея ль вереюшка,
Укажи дороженьку
По невесту ехатп.
Сватушка, догадайся,
За мошояочку принимайся:
В мошне денежка шевелится,
Красным деву шкал поровптся.

Вдруг, средн наивного веселья, раздается фантастический
голос...

По камушкам- по желтому песочку
Пробегала быстрая речка;
В быстрой речке гуляют две рыбки,
Две рыбьи, две малые плотицы.

.А слыхала ль ты. рыбка-сестрица,
Про вести-ТО паши про речные?
Как вечор у нас красная девица утопилась,
Утопал, милого друга проклинала?

Общее смятение. Князь велит конюшему отыскать мельничиху,
ее, разумеется, пе находят...

Прошло двенадцать лет. Княгиня жалуется на охлаждение к пей
М}жа; ияпя утешает ее, не подозревая, что в грубой п невеже-
ственной простоте ее добродушных слов скрывается ужасная, ро-
ковая истина:

Княгинюшка! мужчина,. что петух:
Курп-куку! мах, мах крылом—п прочь,
А женщина—что бедная наседка"
Сиди себе да выводи цыплят,
Пока жених—уж оп не насидится,
Иц пьет, ни ест, глядит—по наглядится.
Женился—и заботы настают;

То надобно соседей навестить,

То на охоту ехать с соколами,
То иа войну нелегкая песет,
Туда, сюда—а дома пе сидится.

* Не есть ли это законная кара сильному полу за беззаконное
рабство, в котором он держит слабый пол?.. Так, по крайней мере,
можно думать по окончанию любовных похождений ге|>оя поэмы,
этого русского доп-Хуапа... Наскучив женою, он вспомнил о преж-
ней любви, раскаялся, как в глупости, что бросил дочь мельника,
не понимая, что она потому только стала ему мила, что ее нет с
ппм, что его жена уже не мила ему...

Сцепа па берегу Днепра, Ночь. Раздается хор русалок, напоми-
нающий своим фаптастпчески-дпкпм пафосом оргии Уа1зе шЕегва!
из «Роберта Дьявола»:

Веселой толпою
С глубокого даа

* Мы почыо всплыви нм;

Пас греет лупа.

Любо нам ночной порою
Дно речное покидать.
Любо вольной головою
Высь речную разрезан.,
Подавать друг дружке голос,
Воздух звонкий раздражать,
И зеленый, влажный волос
В пем сушить и етряхать.
и дна.

Тише! птичка под кустами
Встрепепулася во мгле.

Другая.

Между месяцем и нами
Кто-то ходит по земле

Этот «кто-то?'—князь, которого влекут к этим местам воспоми-
нания прежней счастливом любви. Вдруг он встречается с отцом
погубленной пм девушки.

Старик.

"Здорово,
Здорово, зять!

Князь.
Кто ты?

Старик.

Я здешний ворон!..

Кпязь.

Возможно ль? это мельник!..

Старик.

Какой я мельник,! Говорят тебе,
Я ворон, а не мельник. Чудный случай;
Когда (ты помнишь?) бросилась опа
В реку, я побежал за нею следом
В с той скалы спрыгнуть хотел, да вдруг
Почувствовал; два сильные крыла
Мне выросли внезапно из-под мышек
II в воздухе сдержали. С той поры
То здесь, то там летало, то клюю
Корову мертвую, то на могиле
С'пжу да каркаю.

Отосланная князем свита является опять к нему, по приказанию
обеспокоенной княгшш. Это внимание со стороны уже нелюбимой
им жены раздражает его, и досада его -пиллваегся обыкновенным
в таких случаях восклицанием, одним и тем же с тех вор, как
стоит мир, как существуют в нем охладелые любовники и постоян-
ные любовницы, и наоборот:
Несносна

Ео заботливость! Иль я ребенок,
Что шагу мне нельзя ступить без инггыш?

Опять раздается фаптастпческп-вакхапальпый хор русалок:

Что, сестрицы: в поле чистом
Не догнать ли нх скорей?
Писком, хохотом п свистом
По пугнуть ли их коней?
Поздно. Волин охладели,
Петухи ьдалп пропели,
Высь небесная темна,
Закатплася лупа.

Одна.

Подождем еще, сестрица.

Другая.

Пет, пора, пора, пора!
Ожидает пас царица,
Паша строгая сестра ио)...

В последней сцепе князь встречается с своею дочерью-русалкою,
которая послана матерью уловить его... Как жаль, что эса пьеср
не кончена! Хотя ее конец и понятен: князь должен погибнуть,
увлеченный русалками на дно Днепра. Но какими бы фантасти-
ческими красками, какими бы дивными образами все ото было ска-
зано у Пушкина—и все это погибло для нас!...

«Русалка» в особенности обнаруживает необыкновенную зрелость
таланта Пушкина: великий талант только в эпоху полного своего
развития может в фантастической сказке высказать столько обще-
человеческого, действительного, реального, что, читая его, думаешь
читать совсем не сказку, а высокую трагедию...

Теперь мы приблизились к перлу созданий Пушкина, к богатей-
шему, роскошнейшему алмазу в его поэтическом венке... Для кого
существует искусство как искусство, в его идеале, в его отвлечен-
ной гущностп, для того Каменный гость не может не казаться,
без всякого сравнения, лучшим и высшим, в художественном отно-
шении, созданием Пушкина. , Какая дивная гармония между идеею
и формою, какой стих, прозрачный, мягкий и упругий, как волна,
благозвучный, как музыка! Какая к!нсть. широкая, смотря, как-
будто небрежная! Какая антично-благородная простоту стиля! Какие
роскошные картины волшебной страны, где ночь лимоном и лавром
пахнет!.. Прппрмаясь перечитывать это чудное создание искусства,
воклицаешь мысленно к поэту:

Благословенный край, пленительный предел!
Там лавры зыблются, там апельсины зреют...
О, расскааки ж ты нам, как жены там умеют
С любовью набожность умильно сочетать,
Пэ-под мантильи знак условный подавать;
Скажи, как падает письмо из-за решетки.
Как златом усыплен надзор ревнивой тетки;
Скажи, как в двадцать лет любовник, под окном,
Трепещет и кшшг, окутанный плащом.

Такал тема не может пользоваться популярностью. Ее можно
ши понять глубоко или вовсе не понять. Для непонимающих она
не имеет ровно ппкакои цены; для понимающих невозможно .побить
ее без страсти, без энтузиазма. Но первых много, последних мало,
и потому она существует для немногие...

Герои ее—лицо мифическое, испанский Фауст. Идея дон-Хуана
могла родиться только в стране, где жить—значит любить и драться,
а был» счастливым и великим—значит быть любимым и храбрым,—
в стране, где религиозноегь доходит до фанатизма-, храбрость до
жестокости, любовь до исступления, где романическая настроенность
делает героем п кавалера и разбойника. Ио дон-Хуан, такой, каким
является он у Пушкина, не исступленный любовник, не мрачный
дуэлист: оп одарен всем, чтоб сводить с ума женщин и не знать
никаких препятствий удовлетворению своих желаний. Красавец со-
бою, стройный, ловкий, он весел и остер, искренен о лжив, страстен
и холоден, умей и повеса, красноречив и дерзок, храбр, смел,
отважен. Как во всякой высшей натуре, в нем есть что-то пмпони-
рующее. Может быть, эго сила его воли, широкость и глубпна его
души. Для пего жить значить наслаждаться; но средн своих побед
он сейчас готов умереть; умертвить же соперника в честном бою
и насладиться любовью в присутствии трупа,—ему ровно ничего
не значит. Он верит в свою звезду, п потому на всякого, кто вы-
ф зовет его, смотрит заранее, как на убитого. Такие люди опасны
для женщин, и пе знают, что такое неуспех в любви пли волокитстве.
Женщина больше всего обожает в мужчине силу, мужественность,
могущество. Она любит, чтоб оп был с ней не только нежен, но
и дерзок Дон-Хуан имеет в себе все это. В глазах женщины
оп лев между мужчинами, не в новейшем, пошлом значении этого
слова, означающего франта и модника, а в смысле превосходства,
храбрости и мужества 9и1).

Полное собрание сочинений Белинского

14
210	полное еовРАлиг сочинений белинского

Дон-Хуап является ночью в Мадрите. Пз его разговора е слу-
гою мы узнаем1, что оп был в ссылке за дуэль п воротился тайком.
Он спрашивает у Лепорелло, могут ли узнать его?

Да, дон-Хуана мудрено признать!
Таких, как он, такая бездна!

Из этой грубой похвалы слуги видно ясно, что такое дон-Хуан для
всего Мадрнта. Место, и котором они находились в то время, напо-
минает дон-Хуаяу женщину, которую он, кажется, любил больше
других,—и он говорит задумчиво:

Бедная Ппеза!
Ее уж пег! Как я любил ее!

Чудную прилтносгь
Я находил в ее печальном взоре
И помертвелых губках. Это строено:
Ты, кажется, ее пе находил
Красавицей. II точно, мало было
В ней истинно-прекрасного. Глаза,
Одни глаза, да взгляд... такого взгляда
Уж никогда я не встречал. \ голос
У пей был тих и слаб, как у больной;
А муж ее был негодяй суровый—
Узнал я поздно... Бедная Инеэа!

В этих немногих стихах целый портрет женщины, вся история ее
-жпзпи... Самое воспоминание о пей, столь полпое любви и грусти,
уже говорит, какова должна была быть эта женщина, которая, не
будучи красавицей, умела привязать к себе такого человека. Но
грусть воспоминания пе долго занимает дон-Хуана.

Ланорелло.

Что ж? вслед за пей другие были

Д О II - X > А II.

Правда.

Лепорелло.

А живы будем, будут и другие.

Дом-Хуан.

И го.
На этот раз оп хочет птти к Лауре. Но является монах, и от него
наши авантюристы узнают, что на монастырское кладбище сейчас
должна прптти допья-Анпа, чтоб плакать па могиле своего мужа,
убитого нашим героем. Дон-Хуан успел заметить только) ее узенькую
ножку; но этого довольно для него, чтоб решиться узнать ее по-
короче; а пока он спешит к Лауре.

Лаура—актриса, жрица искусства н цаслаждеппя. В ней нет
притворства и лицемерия; она вся наруже. Молодая и прекрасная,
она не думает о будущем и живет для настоящей минуты. Она
вечно окружена мужчинами и обходится с ними без церемоний,
иногда даже с каким-то грациозным цинизмом. У нее гости; они
в восторге от ее игры в этот вечер; только один между ними
мрачен. Это дон-Карлос, у которого дон-Хуан убил брата. Она спела
песню (Я здесь, Ннезилья) и сказала, что эту песню сочинил «ее
верный друг, ее ветреный любовник» дон-Хуан! Это имя приводит
дон-Кярлоса в бешенство, и он ругает его безбожником и мерзав-
цем. а ее—дурой. Она грозит велеть слугам сроим зарезать его;
но оп успокаивается, и опп мирятся. Гостп уходят, и опа говорит
Карлосу:

Ты, бешеный, останься у меня.

Ты мне поправился; ты дон-Хуана
Напомни мае, как выбранил меня
И стиснул зубы с скрежетом.

Оставшись с нею, Карлос, вместо лести и любезности, завидит мрач-
ные разговоры; теперь ты молода, говорит оп ей: окружена поклон-
никами, а лет через шесть, когда глаза твои впадут, и седина
блеснет в косе, что тогда с тобою будет?—Этот человек тоже
истый испанец, как и дон-Хуан, только другим образом. Оц мрачен
и в молодости, мрачен наедине с прекрасною женщиной, которая
сказала ему, что опа его .побит; к ета,роетп же из него был бы
гогов отличный инквизитор, который с полным убеждением и спо-
койною »совестью жег бы еретиков и с особенным наслаждением
бичевал бы самого себя... Лаура в старости сделалась бы дуэньею
и мастерски помогала бы вверенной ее бдительности жене, проводить
за поо мужа, а, может быгь. пошла бы и в монастырь; до пока опа
пе хочет слышать о вздоре—о будущем...

Тогда... Зачем

ОС этом думать? Что за разговор?
Иль у тебя всегда такие мысли?
Прпдп—открой балкон. Как пебо тихо;
Не движим теплый воздух; ночь лимоном
II лавром пахнет; яркая пуна
Блестит на синеве густой и темной,
И стороне! кричат протяжно: ясно!...
Л далеко, па севере—в Париже—
Быть может, небо тучами покрыто,
Холодный дождь идет, и ветер дует...

Является дон-Хуан/Лаура- в радости бросается ему на шею;
Карлос вызывает его и падает мертвый.

Д о п - X г л н.

Вставай, Лаура, кончено.

Л А Г ₽ А.

Что там?

Убит? Прекрасно! в комнате моей!
Что делать мне теперь, повеса, дьявол?
Куда я выброшу его?

Д о л - X г л и.

Быть может,
Он жив еще.

Л А 1 Р А.

Да! жив! гляди, проклятый,
Ты прямо в сердце ткнул—иебось, пе мимо.
II кровь нейдет из треугольной рапки,
А уж пе дышит—каково?

В следующей сцене дон-Хуан в монашеской рясе уже разгова-
ривает с допьеи-Линою. Опа просит ого соединить молитвы с ее
молитвами.

Мне, мне молиться с вами, донн а-Айна!

Я пе достоин участи такой,
Я пв дерзну порочными устамп
Мольбу*святую вашу повторять;
Я только издали с благоговеньем
Смотрю па вас, когда, склонившись тихо,
Вы кудри, черные на мрамор бледный
Рассыплете—и мнптся мне, что тайно
Гробшщу эту ангел посетил,
В смущенном сердце я не обретаю
Тогда модепмМ. Я дивлюсь безмолвно
II думаю: счастлив, чей хладный мрамор
Согрет ее дыханием небесным
И окроплен любви ее слезами
Что это—язык коварной лести, пли голос сердца? Мы думаем, и то
и другое вместе. Отличие людей такого рода, как .дон-Хуан, в том
и состоит, что они умеют быть искренно-страстными в самой лжи
и непритворно-холодными в самой страсти, когда это нужно. Дов-
Хуан распоряжается своими чувствами, как полководец солдатами:
не оп у них, а опи у пего во власти и служат ему к достижение
цели.

Донья-Анна изумлена страппостпю таких речей в устах монаха;
но дон-Хуап идет далее и с изумительною дерзостью признается
ей, что он не монах, но пока) прикрывается вымышленным именем.
Сцепа эта ведена с непостижимым искусством. Допья-Анпа гонит
ею прочь, а, между тем, хочет знать, кто же он, и чего оп требует...

Смерти!

О, пусть умру сейчас у ваших пог,
Пусть бедный прах мой здесь же похоронят.
Не подле праха милого для вас,
Не тут—но близко—дале где-нибудь,
Там—у дверей—у е-амого порога,
Чтоб камия моего могли коснуться
Вы легкою ногой пли одеждой,
Когда сюда, па этот гордый гроб,
Придете кудри наклонять и плакать. .

Донья-Анна защищается все слабее и слабее; у ней вырывается ко-
кетливый вопрос: «II любите давно уж вы меня?» Самолюбие ее
затронуто—до сердца недалеко... Она назначила ему свидание у себя
дома, завтра, вечером...

Донья-Анна—так же истая испанка, как и Лаура, только в дру-
гом роде. Та—баядера европейских обществ, а эта—их матрона,
обязанная обществом быть лицемерною в приученная к лпнемерству.
Она—дсвотка; посещение монастырей, набожные занятия и слезы
над гробом мужа (сурового старики, за которого вышла насильно
и которого никогда пе любила)—суть единственная отрада, един-
ственное утешение ее, бедной, безутешной вдовы... Но она женщина
н притом южная; страсть у нее—дело минуты, н пп позор обще-
ственного мнения, ни лютая казнь 1не помешают ей отдаться вполне
тому, кто умел заставить ее полюбить...

Дон-Хуан в восторге от своего успеха. Хоть оп и привык к побе-
дам, поэту оп считал труднее, чоы ок-ьзалось, потому что допья-Анпа
возбудила в нем сильную страсть. Повеса, в радости своей, велит
Лепорелло звать статую командора к донье-Анне па завтрашний
вечер. Статуя кивает головою в знак согласия; Лепорелло в ужасе.
Дон-Хуап сам зовет ее—и с ужасом видит, что она кивнула и ему...
Но дон-Хуан пе такой человек, чтоб что-нибудь могло остановить
его. Он у вдовы. Речи его страстны, нежны, льстивы, вкрадчивы;
искусно сумел он, возбудив ее женское любопытство, объявить
донье-Анне свое собственное имя... Он хочет, чтоб его любили для
него самого, чтоб его обнимала жена убитого пи мужа. Но она уже
любит его, и его дерзость еще больше увлекает ее. Не торопясь глу-
по, оп просит на расставанье только одного холодного и мирного
поцелуя—и получает поцелуй. Но вот входит статуя, со словами:
«Я на зов явился».

Д О 11 - X Г А II

О. боже' доппа-Анпа!

Статуя.

Брось ее:

Все кончено. Дрожишь ты. дон-Хуан?

Д О П - X X А II.

Я? нет! я звал тебя, и рад, что вижу.

Статуя

Дай руку

Д ч II X Г А II.

Вот опа. о, тяжело

Пожатье каменной его десницы!

Оставь меня, пусти, пусти мне руку —
Я тнбпу—кончено—о- донна-Липа!..

Он проваливается. Это фантастическое основание поэмы на вмеша-
тельстве статуи производит неприятный эффект, потому что не воз-
буждает того ужаса, который обязано бы возбуждать В наше время
статуй не боятся, и внешних развязок, йене’ ех тасЫпа, пе любят;
но Пушкин был связан преданием и оперою Моцарта, неразрывною
с образом дон-Хуана. Делать было нечего. А драма непременно
должна была разрешиться трагически—гибелью дон-Хуана; иначе
она была бы веселой повестью—не больше, п была бы лишена идеи,
лежащей в ее основании. Что такое дон-Хуан?—Каждый человек,
чтоб жить пе одною физическою жпзиию, по п нравствешгою вместе,
должеп иметь в жизни какой-нибудь интерес-, что-нибудь в роде
постоянной склонности, влечения к чему-нибудь Иначе жизнь его
будет или не полна или пуста. Т1 людях высшей природы этот
интерес, эта склонность, это влечение проявляются как могуще '.таенная
страсть, составляющая пх силу. Один находит свою страсть, пафос
своей жизни в науке, другой в искусстве, третий в гражданской
деятельности, и т. д. Дон-Хуан посвятил свою жизнь наслаждению
любоьыо, не отдаваясь, однакож, пп одной женщине исключительно.
Это путь ложный. Не говоря уже о тон, что мужчине невозможно
наполнить всю жизнь свою одною любовью,—его одностороннее стре-
мление не могло пе обратиться в безнравственную крайность, потому
что, для удовлетворения ее, он должен был губить женщин, по их
положению в обществе,—п он сделал себе пз этого ремесло.
Оскорбление не условной, ио истинно-нравственном пдеи всегда
влечет за собою наказание, разумеется, нравственное же Самым
естественным наказанием дои-Хуапу могла бы быть истинная страсть
к женщине, которая пли не разделяла бы этой страсти, или сдела-
лась бы ее жертвою. Кажется, Пушкин: это и думал сделать: по
крайней мере, так заставляет думать последнее, из глубины души
вырвавшееся у дон-Хуана восклицание: <.О, донна-Аниай», когда
его увлекает статуя; по эта статуя портит все дело, в чем, как мы
заметили выше, наш поэт пе виноват нисколько 9Й2).

Итак, несмотря па это, «Каменный гость» в художественном
отношении есть лучшее создание Пушкина.—а это много, очень
много!

Сцены из рыцарских времен представляют мещанина, возгну-
шавшегося своим состоянием и желавшего попасть в благородные,
а между тем чуть не попавшегося ни виселицу. Такие истории
случались в средние века, п Пушкин мастерски изложил одну пз
ппх в форме сцен, писанных прозою. Однакож, эти сцены не имеют
достоинства глубокой идеи, которую поэт скорее бы мог найти
в борьбе общин против феодалов . Впрочем, в этпх сценах есть
превосходная песня (Жил на свете рыцарь бедный}, в которой
сказано больше, нежели во всей целости этих сцен.

'Сказки Пушкина: О царе Салтане, О мертвой царевне и о
семи богатырях, О золотом петушке, О купце Кузьме Остолопе
и о работнике его Балде, быт плодом дово.1ьно-ложного стре-
мления к народности. Народные сказки хороши и интересны так.
как создала пх фантазия парода, без перемен, украшений п пере-
делок. По Сказка о рыбаке и рыбке, о которой мы не упомянули
в числе прочих сказок, заслуживает исключения, потому что в ней
есть положительные достоинства. Это пе народная сказка: народу
принадлежит только ее мысль, но выражение, рассказ, стих, самый
колорит,—все принадлежит поэту 983).

Повести в прозе Пушкина, хотя п далеко не могут равняться
в достоинстве с лучшими стихотворными его произведениями даже
первого периода его деятельности, однако, тем не менее, принадле-
жат к замечательным произведениям русской литературы. Первый
его опыт в этом роде напечатан был в «Северных Цветах')
на 1829 год, иод названием: /Г глава из исторического романа.
В X томе полного собрания его сочинении напечатано шесть глав
и начало седьмой этого романа, под названием: Арап Петра Вели-
кого . В «Северных же Цветах» 1У-я г тана напечатана пе вполне; но
это едва ли не интереснейший отрывок из" всех семи глав. Будь этот
роман кончен так же хорошо, как начат,’'мы имели бы превосходный
исторический русский роман, изображающий правы величайшей эпохи
русской истории Поэт в числе действующих лиц своего романа
выводит в нем на сцену и великого преобразователя России, во
всей народной простоте его приемов и обычаев. Не понимаем, почему
Пушкин пе продолжал этого романа. Оп имел время кончить его,
потому что 1У-я глава написана пм была еще прежде 1829 годау34).
•Эти семь глав неоконченного романа, из которых одна упредила все
исторические романы гг. Загоскина и Лажечникова, неизмеримо-выше
п лучше <сякого исторического русского романа, по]юзнь взятого,
и всех их, вместе взятых. Перед ними, перед 1этпми семью главами
неоконченного «Арапа Петра Великого», бедны п жалки повести
г. Кукольника, содержание которых взято пз эпохи Петра Великого,
и которые все-таки не лишены достоинства... По это вовсе пе по-
хвала «Арапу Петра Великого»: великому небольшая честь быть
выше пигмеев,—а больше его у пас не с кем сравнивать.

В 1831-м году вышли Повести Белкина, холодно принятые
публикою и еще холодное журналами. Действительно, хотя и нельзя
сказать, чтоб в них уже вовсе пе было ничего хо]юшего, все-таки
эти повести были недостойны ни таланта, ни имени Пушкина. Это
что-то в роде повестей Карамзина, с тою только, разницею, что
повести Карамзина имели для своего времени великое значение,
а повести Белкина были ниже своего времени. Особенно жалка пз
них одна—Барышня-крестьянка, неправдоподобная, водевильная,
представляющая помещичью жизнь с идиллической точки зрения'’85)...

Пиковая дама—собственно по повеет, а мастерской расская.
В ней удивительно-верно очерчена старая графиня, ее воспитанница,
пх отношения и сильный, по демопическп-эгонстический характер
Германа. Собственно, это пе повесть, а анекдот: для повести со-
держащие Пиковой дамы слишком исключительно и случайно. Но
рассказ—повторяем—верх мастерства Я8°).

Капитанская дочка—нечто в роде «Онегина» в прозе. Поэт
изображает в ней нравы русского общества в царствование Ека-
терины. Многие картины, по верности, истине содержания и мастер-
ству изложения—чудо совершенства. Таковы портреты отца и ма-
тери героя, его гувернера-француза п, в особенности, его дядьки
из псарей, Савельича, этою русского Калеба,—Зурпна, Миронова
и его жены, их кума Ивана Пгпатьевпча, наконец, самого Пуга-
чева, с его «господами еиаралами»; таковы многие сцены, которых,
за их множеством, не находим нужным пересчитывать Ничтожный,
бесцветный характер героя повести и его возлюбленной Марья Ива-
новны, п мелодраматический характер Швабрпиа, хотя принадлежат
к резким недостаткам повести, одна козе не мешают ей быть одним
пз замечательных произведений русской литературы 9й7).

'Дубровский— репйап! к (.Капитанской дочке». В обеих пре-
обладает пафос помещичьего принципа, и молодой Дубровский пред-
ставлен Ахиллом между людьми этого рода,—роль, которая реши-
тельно пе удалось Гриневу, горою «Капитанской дочкп». По Дубров-
ский, несмотря на все мастерство, которое обнаружил автор в его
изображении, все-таки остался лицом мелодраматическим и невозбу-
ждающим к.себе участия. Вообще, вся эта повесть сильно отзы-
вается мелодрамою. Но в пей есть дивные вещи. Старинный быт
русского дворяштва, в лиц? Троекурова, изобра-жеп с ужасающею
верностью. Подъячие и судопроизводство того временп тоже при-
надлежат к блестящим сторонам повести. Превосходно очерчены
также и холопы Но всего лучше—характер героини, по преимуще-
ству русской женщины. Уединенная жизнь и французские романы
сильно развили в нвц не чувство, пе страсти, а фантазию,—и она
считала себя действительно героинею, готовою па все жертвы для
того, кого полюбит. Покуда ей приходилось только играть в роман,
она делала возможные безумства; но дошло до дела—и опа приня-
лась за мораль и добродетель. Быть похищенною любовпиком-раз-
бойпиком у алтаря, куда насильно прптащпли ее,, чтоб обвенчать
с развратным старичпшкой,—казалось для нее очень «романическим»,
следовательно, чрезвычайно-заманчивым. Но Дубровский опоздал,—
и опа втайне этому обрадовалась, ш разыграла роль нерпой жепы,
следовательно—опять дероипи...

Летопись села Горохина—шутка острая, милая и забавная,
в которой, впрочем, есть и серьезные вещи, как, например, прибытие
в село Горокшю управителя и картина его управления 988)...

Кирджали—мастерской рассказ истинного происшествия.

Об Истории Пугачевского бунта мы не будем распростра-
няться. Скажем, только, что этот исторический опыт—образцовое
произведение и со стороны исторической п со стороны слога. В по-
следнем отношении Пушкин вполне достиг того, к чему Карамзин
только стремился. «История Пугачевского бунта» показывает, что
если б оп успел написать историю Петра Великого,—мы имели бы
великое историческое создание...

В журнальных статьях своих Пушкин отразился со’всеми своими
предрассудками: в них виден человек, пе чуждый образованности
своею века, но по какому-то странному упорству" добровольно остав-
шийся прп идеях Карамзина, очень почтенных... для своего времени,
которое давно прошло. По этому и по друшм причинам мнод’пе
пз его журнальных статей ниже всякой критики. По некоторые из
них во многих отношениях замечательны; таковы, например: Ломо-
носов, О Мильтоне и Шатобриановом переводе Потерянного
рая, Рославлев. Очень любопытны его «Отрывки: литературные,
критические, грамматические замечания: в них оп весь По поле-
мические его статьи—верх совершенства. Таковы Отрывок из
литературных летописей *) и Торжество дружбы, или Оправ-
данный Александр Анфимович Орлов, и Несколько слов о ми-
зинце. г. Булгарина и о прочем. **).

Труд наш кончен. О достоинстве его пли недостатках судить
публике; мы скажем только, что это еще первая попытка разобрать
критически весь круг поэтической и литературной деятельности одного
из величайших поэтов России. Мы смотрели па его произведения
с любовью, по без ослепления и предубеждений в его пользу или
претив него. Пусть другие сделают это лучше пас: мы первые по-
спешим отдать им должную дань хвалы и поучиться у пнх

Заключаем. Пушкин был по-преимуществу поэт, художник
и больше ничем пе мог быть по своей-натуре. Оп дал нам поэзию,
как искусство, как художество. И потому он навсегда останется
великим, образцовым мастером поэзии, учителем искусства. К осо-
бенным свойствам его поэзии принадлежит ее способность развивать
в людях чувство изящного п чувство гуманности, разумея под этим
словом бесконечное уважение к достоинству человека, как чело-
века. Несмотря па генеалогические своп предрассудки, Пушкин по
самой натуре своей был существом любящим, симпатичным, готовым
от полноты сердца протянуть руку । каждому, кто казался ему «че-
ловеком». Несмотря на его пылкость, способную доходить до край-
ности, при характере сильном 11 мощном, в нем было много дстскп-
кроткого, мягкого и нежного. II все это отразилось и его изящных
созданиях. Придет время, когда он будет в России поэтом класси-

*) В „Северных Цветах'1 на 1830 год, В иодном собрапип сочинений Пушкина
нта статья пропущена.—Прим. Быинскою

**) В „Телескопе1' 1831 года, том IV. Эти статьи тоже пе вошли в полное собра-
нии сочинений Пушкина.—вероятно, для большей полноты....—Прим Беликжою.
ческим, по творениям которого будут образовывать и развивать не
только эстетическое, но и нравственное чувство...

Конечно, придет время, когда потомство воздвигнет ему веко-
вечный памятник: но тем страннее для его современников, что ош1
пе имеют еще порядочного издания его сочинений... Скоро десять
лет минет после трагической кончины нашего великого поата, а мы
не имеем даже сносного собрания его творений!.. Пора бы по-
думать об этом.

СТАТЬИ, РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ,

ОСТАВШИЕСЯ НЕИЗВЕСТНЫМИ С. А, ВЕНГЕРОВУ И НЕ ВОШЕДШИЕ
В ЕГО ИЗДАНИЕ СОЧИНЕНИЙ БЕЛИНСКОГО

999. Месяцеслов на (високосный) 1840 год. С портретами их императорских
высочеств государыни великой княгини Марии Николаевны и супруга ее,
герцога Максимилиана Лейхтенбе-ргского. В Санктпетербурге, при Импера-
торской Академии Наук. В 8-ю д. л. 218 стр.

Памятная книга за 1840 год Санктпетербург. В Военной тип. 1839. В 32-ю
д. л. 344 стр. 7

Промчался еще год—и сколько отрадных надежд, несбывшкхся
желаний унес он в бездну вечности I Сколько благословений и ропот-
ных стенаний, сколько страхов и опасений, может-быть, сопрово-
ждало исход его!. Мелкие житейские расчеты самолюбия, обширные
предположения политических мудрствователей, скромные надежды
ремесленника, глубокомыелнппые предначертания ученого, смелые
замыслы художника—все это сбывшееся и несбывшееся потонуло
в бсздопной вечности, и немногое перешло за роковой рубеж, в новый
1840 год... Не знаем, вспомнили ли читатели, что, провожая старый
1839 год и встречая новый, они провожали последний год первого
столетия русской литературы и встречали первый год второго
столетия ее... Да, в прошлом гаму минуло ровно сто лет со для
рождения русской литературы—с того времени, как раздалась первая
торжрствеипая песнь Ломоносова: <Юда на взятие Хотппа», напи-
санная в 1739 году,—с того времени, как в первый раз услышана
правильная, чистая русская речь в литературном произведении, и по-
ложено начало дальнейшему развитию русского языка, русской пауки,
русского искусства. Наша литература с настелившего 1840 юда
начнет считать существование свое уже пе годами, а веками.

II как любопытно было бы взглянуть па прожитый ею первый
век и проследить возрастание ее от Ломоносова до Державина, и от
Карамзина до Жуковского и Пушкина!.. Но такой взгляд не может
сместиться в пределы библиографической статьи, и мы предоста-
вляем себе удовольствие современен поговорить подробно о характе-
ристике этого первого века собственно-русской .пггературы, который
перед самым исходом своим, как бы нарочно, заключился горестною
кс.пчппшо последнего своего представителя—Пушкина.

Новый век русской литературы, второе столетие ее началось
уже. Одному богу известно, что таится в будущем для этого нового
века, кто будут его представителями, какие стремления его оставят
следы своп иа скрижалях истории... Много припасено для пего веком
прошлым, по еще большее предлежит совершить ему, создать новое,
уничтожить много старого, приобресть, открыть и передать своему
преемнику. Завидуем внукам и правнукам нашим, которым суждено
видеть Рое,сию в 1940-м году—стоящую во главе образованною мира,
дающею законы и пауке и искусству, и принимающею благоговей-
ную дань уважения от всего просвещенного человечества; второй
век русской литературы—сердце шине говорит нам—будет веком слав-
ным, блистательным: его приготовило окончившееся столетне, поставив
литературу на пстнплый путь, обратив русское чувство к народности
и налравпв ум к созерцанию того света, который разливали в послед-
нее время мировые гении, старшие сыны в семействе рода челове-
ческого. Движение, данное один раз, не остадовнтея, и время только
будет ускорять его полетом своим 989).

Новое столетие русской лтсратуры началось появлением той же
книги, которою начинается русская библиография ежегодно, и кото-
рою, можно сказать, началось русское книгопечатание—«Меелцо-
слова». Эта книга издается в России постоянно сто тридцать лет,
с 1709 года, и, разумеется, совершенствуется с каждым годом.
Д.ш библиомала, думаем, было бы пстпшюе наслаждение сличить
<Календарь повсемствепный л месяцеслов на вся лета господин»—этот
первый русский календарь,» жданный в 1709 году и известный под
именем «Брюсова календаря» *),— например, с сМесяцословом на
1840 год», и указать неизмеримую разницу между маститым старцем—
пращуром русских календарей, и последним его потомком, ныне по-
явившимся.

Календарь нынешнего года, украшенный превосходно гравиро-
ванными портретами их императорских высочеств, великой княгини
Марпп Николаевны и супруга ее. герцога Макспмплиаяа Лейхтснберг-
ского, кроме своих постоянных статей, содержит в себе «Перечень мс-
теорологических наблюдений, деланных при институте горных инжене-
ров в течение 1838 года», «Таблицу, означающую внутреннее До-
стоинство иностранных монет па российское золото л серебро, а па

•) В конце этой книги напечатано: „Во славу трнппоетасиого божества, отца
и сына и святого духа и в честь богоматери п ирисиодовы Марии и всех гшг
тых, их же каждого дао прославляет церковь кафолическая, еде нздадсся сей крат-
чайший месяцоелоп, с щсхальиым п лунным течением, на вен лета, яко собряппем,
тако и тиснениеч, ново, в Москве, в гражданской типографии, попслопиом его
царского пресистлсйшсго величества, от воплощения Христова 1709 лета 1 ноября,
подъ назреипом его превосходительства господина генерала лейгспанза Якова Вили
мовича Брюса, тщанием бнбшотокаря Василья Капрпяаова“.—Прим. Бемиского.
ассигнации по установленному постоянному курсу», «Таблицу о пере*
ложенин ассигнаций па серебро и серебра на ассигнации», «Хроно-
логическое показание црстопримечатвльнейщих событий», «Некролог
достопримечательнейших особ», «Исчисление важнейших высочайших
указов, изданных в 1838 году», «Исчисление разных компаний па
акциях, учрежденных в 1838 году», и пр. и пр.

Любопытны п драгоценны в высшей степеци сведения, которые
доставляет нынешний «Месяцослоа» статистике своими таблицами.
Вот некоторые из ппх.

В 1838 году, в России, умерло обоего иола 1.535.372, а роди-
лось 2.394.283 чел. Следственно, в одни год народонаселение уве-
личилось (па) 858.911 чел.,—приращение изумительное! Теперь все
народонаселение России состоит из 65 миллионов человек обоего
пола, включая сюда два миллиона жителей в закавказских п рос-
сийско-американских владениях, около Р/г миллиона регулярного и
иррегулярного войска с семействами, около Р/г миллиона покорных
и непокорных в пределах России обитающих горских народов,—
около 41/3 мил. Юбит.гтелей Царства Польского и около Р/3 мил.
жителей Великого княжества Финляндского, но за исключением
залннейных, неустроенных еще киргизов и двоеданцев. с которыми
общая цифра- пародоиаселедия была бы несравненно более 62 мил-
лионов. Все это народонаселение живет на 87.000 квадратных ми-
лях—пространстве, кокфое в восемь раз более Австрии или Шве-
ции с Норвегией), почти ь девять раз более Франции и в восем-
надцать раз более Англин: оно может вместить в себя еще 60 мил-
лионов жителей... Громадность необъятная, невиданная под солн-
цем! Это целый мир, целая шестая часть света, пе похожая на
какую-нибудь Римскую империю—пестрый мозаик,—по живущая
одною жизнию, крепкая в частях своих сонная великая держава...

Из «Сравнительных таблиц числа учащихся в 1838 году» видно,
'гго у нас из 210 человек учится один', а давно ли мы думали и
говорили, что у нас отношение учащихся к народонаселению—как
1 к 700?..

В 1840-м году будут следующие затмения: частное затмение луны—
5 февраля, пополудни, от 2 часов 57 минут до 5 часов 10 минут
(конец его видим будет в Петербурге); кольцеобразное затмение
солнца—21 февраля, по-утру, от 3 ч. 28 м. до 3 ч. 31 м. (будет
видимо в Сибири); частное затмение лупы—31 июля, тю-утру, в 7 ч.
59 м. (видимо будет только в Америке); полное затмение солнца—
15 августа, по-утру, от 6 ч. 5 м. до .11 ч. И м. (в России вцднмо
также не будет).

— Несколько позже «Месяпос.това», в самый день нового года,

Полное собрание- сочинений Белинского

15
вот ужо несколько лет сряду выходит «Памятная книжка», издаваемая
военною типографией— прелестная, мииьятюршщ книжечка с превос-
ходными картинками. Это также календарь, необходимый для военных
чиновников и полезный для всякого образованного человека. Тут
помещаются: 1) месяцеслов с пробелами для отметок; 2) расписа-
ние чинов главных управлений Российской империи; 3) расписание
храмовых праздников полков лейб-гвардии; 4; известия о времени
отправления и получения почт в Петербурге и Москве; 5) такса
для сбора за письма и посылки; 6) правила, установленные на слу-
чай возвышения воды в Петербурге; 7) расписание формы одежды
для генералов, штаб- и обер-офицеров; 8) указание домов, зани-
маемых министрами, их департаментами и прочими местами и лицами
главных управлений империи и Дипломатического корпуса.

В «Памятной книжке», изданной на нынешний год едва ли не
роскошнее прежних годов, помещено всего четырнадцать карти-
нок, гравированных отлично английским художником Гобертом;
каждая картинка стоит того, чтоб вырезать ее пз книжки и поста-
вить в рамку. Вот содержание сих картинок, 1) кремль Москов-
ский; 2) замок Фюрстенштайн в Силезии, п 3) местечко Крейт
в Баварии (оба достопамятные тем. что государь император и госу-
дарыня императрица изволили иметь там свое местопребывание
в 1838 году); 4) Камеронова галлерея в царско-сельском саду,
5) корабль Париж пред Варною; 6) Каменно-островскпй мост;
7) Петровский остров; 8) курьерская тройка; 9) церковь Введе-
ния во храм пресвятый богородицы, Семеновского полка, в Петер-
бурге;—сверх того, 10) заглавная внпьета, п четыра гравированные
картинки, изображающие времена года, с кратким стенным месяцо-
словом.

Мы думаем, что прелестная «Памятная книжка) и «Утренняя
заря» суть самые лучшие подарки, какие можно сделать человеку
и деловому и неделовому ь первые месяцы года. Но поотигаем только,
как могут издатели «Памятной книжки» назначать такую дешевую ей
цену—2 рубля серебром: это, просто, даром; за одни картсшкн можно
заплатить вдвое больше.

Говорят, вышел еще из печати «Новороссийский календарь», по
как мы пе получали ого, то, отдав поклон за оба рассмотренные
памп месяцеслова тем, кто трудился над редакцией) их, поведем
слово о библиографических новостях, появившихся перед новым го-
дом, или вышедших в первые дни его... Мы по суеверны, но как-то
невольно приходит па мысль, что уж и впрямь високос не имеет ли
худого влияния на ход дел человеческих. При начале прошлого
года были-такп книги, на которых можно было отрадно остановиться
и остановить внимание читателей: «Басурман», «Фауст», «Сто лите-
раторов» с «Каменным гостем» Пушкина и пр. к пр.то был год
пе високосный; теперь оке, как-будто нарочно для оправдания по-
верья о високосном годе, такая пустота, такая сушь, такая бездна
детских книжек, что, право, пе знаешь, с чего начать «библиогра-
фическую хронику». Впрочем, судите сами. Наше дело читать за
вас все эти порождения, зачавшиеся и созревшие под враждебною
звездою високоса; ваше—выслушивать наши донесения... Начи-
наем... С чего бы начать?.. Разумеется, с романов, хоть их и мало!..
А потом?—Потом стихотворения, театральные пьесы... только уче-
ность, пожалуйста, после... Повинуемся,—Итак, имеем честь пред-
ставить вам—9ВО),

1Н00. Прекрасной молодой мелован. Роман Пом>-де-Кока, С.-П.-бург. 1840. В тип.
К. Вннгсбера. В 12-ю д. л. Четыре части. В 1-4—141, во П-й—144, в 111-й—
151, в!У-й—147. С портретом автора н с эпиграфам: «МиарШзопз р1из воитеии
Нала 1е ситтегсе <1е 1а у!е, раг йен <1бГаи€з, цие раг поз Ьоппез чиа11из“. ’

«Прекрасный молодой человек» презанпмательпый ромап талант-
ливого парижского рассказчика, доброго Пбль-де-Кока. этого истив-
ного Гомера гризеток и добрых-малык. В последнем, т.-е. в новейшем
своем произведении, Поль-де-Кок остался верен самому-себе: в этом
романе, как и в прежних, то же добродушие, тот же веселый взгляд
па жпзпь, то же умение основать интересную интригу на пгре ха-
рактеров, завязать и распутать ее к удовольствшо своих читателей;
местами те же сальности, списанные с натуры; местами то же
чувство, обличающее человеческую душу, уважающую все доброе,
а па все злое смотрящую сквозь пальцы, как на слабости. Вообще,
талапт Лоль-де Кока пе подлежит никакому сомнению, и мы. право,
не понимаем, чем он ниже прспрослалленпых господ—Виктора Гюго,
Бальзака, Эжена Сю, Александра ДюмА, Жакоба Библиофила, Жоржа
Занда п других. По нашему мвепшо, он еще п выше пх. потому что
па его стороне два великих преимущества перед ними: те упали
в своей цепе, а оп от-часа больше и больше дорожает; те натя-
гиваются, приписывают себе сатанические страсти п мефистофель-
ское разочарование, клевещут на человеческую природу, капниба.ль-
ствуют и мяспичествуюг, словом, выдумывают и сочиняют свою дей-
ствительность, ложную и возмутительную,—а оп, этот добрый Ноль-
де-Кок, смирешго и без всяких претензий, держится обеими руками
за тот маленький уголок действительности, который но выходит за
тесный кругозор его близорукого взгляда, он пишет о том, что
есть и бывает. Характером своего таланта он очень напоминает рус-
ского барона Брамбеуса. Это сходство особенно поразительно в опи-
сании смешных, т.-е. «забавных» лолсюкепий известного рода: сли-
чите все смешные сцены в романах ПолЪ-де-1й)|ка, например, со
сценою в «Фантастнчеоких путешествиях'», в которой герой этих
путешествии проваливается сквозь Этну и вязнет в... не помним,
в чем—справьтесь сами. Надо сказать, что Поль-де-Кок, как плебей,
не столь заносчив, как барон: он не пускается в ученость и нс
остриг над Шампольионамп и Кювьё, помня пословицу: «Знай свер-
чок свой шесток»... 931).

Перевод «Прекрасного молодого человека» очень недурен. Прп
первой части приложен портрет будто бы Поль-де-Кока во весь
рост: какая-то препошлая и преглупая фигура.

1001.	Кйьв»янин Книга первая, па 1840 год. Издал ЛЬшпн Л/актид/пт.

Киев. В университетской тип. 1840. В 8-ю д. л. 253 стр. »

Назначение «Киевлянина»—знакомить публику с древности» л со
всем, относящимся к истории Киева и вообще Южной Руси—киевской
и галицкой. Это видно как пз предисловия издателя, так и из боль-
шей часта прозаических статей, из них: «Обозрение старого Киева»,
«О надгробиях в Печерском монастыре» и «Воспоминание о городах
Пересопице п Дубровнцах п о князьях, ими владевших»—принадле-
жат самому издателю М. А. Максимовичу; «Древняя Феодосиева пе-
щера в окрестностях Киева»— г. II. Максимовичу, п «Острожская
старина»—г. Домбровскому. Как те, так и другие интересны—по фак-
там; по изложение ггх несколько сухо, пе-журпальпо и не-альмапаяно.
Кроме этих статей ученого содержания, в «Киевлянине» есть еще
четыре беллетристические статей, пз которых два малороссийские
рассказа г. Кулеша заслуживают особенного внимания; один пз них,
«О том, что случилось с казаком Бурдюгом па золений неделе», был
уже напечатан в «Литературной газете»; «Снегурка», русская сказка,
подслушанная Максимовичем у народа, мало заключает в себе на-
родного и русского. Есть еще рассказ «Сила привычки»—о котором
пе знаем, что и сказать! Читая подобные рассказы, поневоле вспом-
нишь слова поэта:

С кого они портреты пишут,
Где разговоры эта слышут?
А если и случалось им,
Тгк мы пх слышать пе хотим.

В ..Киевлянине» е1*ть п стихотворения, из которых Особенно заме-
чательны: «Цвет завета.. Жуковского, впрочем, давно уже известный
читателям «Современника», под именем «Цвета»; «Метель» г. Ера-
сова ; «Клара Моврай» его же стихотворение, проникнутое грустным
чувством; оно написано по прочтении романа Вальтера Скотта «Сен-
ронацемпе воды». Но истинный перл стихотворной части «Киевля-
нина»—это «Известие», стихотворение г-на же Ерасова, нее про-
никнутое мыслию и отличающееся художественною отделкою формы.
Пе можем сдержаться, чтобы не выписать его:

Мне говорят: опа, как темь, пуглива,
Бежит от юношей, бледнея день за днем;
В кругу подруг горда, н молчалива
Стоит одна с поппкпутым челом.
Мне говорят: ее живые взоры
Кого-то часто ждут, потопленные вдаль;
Что на устах порой молитвы и укоры,
А на челе младом забота и печаль;
С улыбкой грустною, качая головою,
Ревниво стон прекрасная таит.—
Иль, подпершись задумчиво рукою,
Па дальний путь сквозь слез опа глядит.
Мне говорят: во мраке полуночи
Какой-то вопль слетает с ложа сна,
II долго, долго плачут очп.

Рыдает бедная опа;

Разбросив локоны, сдавив чело рукою,
Так бледная сидит, недвижимо, как тень,—
II все для пей равно: над жаркой головою
Лупа ль блестит, иль светит новый день.
Есть на груди письмо с заветными словами:
Их гордый юноша, прощаясь, начертал,—
Когда, от ней отторгнутый судьбами,
Он безнадежно в даль тоску свою умчал. .

Поело прекрасных стихотворений г. Ерасова заслуживают внима-
ния два небольшие стихотворения г-жи Тепловой "*). Вообще, если
судить по первой книжке, «Киевлянин» обешает в себе более ученый,
нежили литературный альманах, п если в нем будут помещаемы
статьи, подобные ученым статьям этой первой книжки, то издание
' это будет очень важно для занимающихся отечественной историей.

1002.	Изойранч-ние переворотов в политической системе европейских государств
с исхода пятнадцатого столетия. Сочинение Ф Аиси.пюма. Перев'-д с француз-
ского. Том вторы(о)й. С.-П.-бург. В тпп. Конрада Вннгебера. 1839. В В-ю д.л.

376 етр. 10

Сочинение Ансмльона, немецкого француза, вышло в Берлине,
па французе,ком языке, в 1803 году. Хотя после того в сфере
исторического знания произошло сильное движение вперед п как
взгляд на историю, так и ее форма много измелились, однако исто-
рия Анс-ильона, во-первых, имеет своп безотносительные достоинства,
которые долго еще пе допустят ее до Леты, а во-вторых, она сама
принадлежит к тем историческим сочинениям, с которых началась
новая эра исторического знания, и которые способствовали перево-
роту в его сфере. С этой точки зрения, творение Аисильона всегда
будет иметь волпкое значение.' С французскою ясностью и кар-
топиостшо изложения, ие затемняемою отвлеченными рассуждениями,
Аисильои соединяет немецкую основательность и ученость. Многий
из его мыслей верпы, здравы и, ио тогдашнему времени, даже глу-
боки. Местами он резонёрствует; так, наир., он особенно любит
рассуждать о том, что бы случилось, если б сделалось так,
как сделалось. Самый пустой вопрос, о котором нельзя судить и
мыслить, но о котором можно нарезонёрствовать с три короба аэз).
/1 рпоп выводятся идеи, по не факты, знание фактов возможно только
а роз+епоп. Чтобы рассуждать о том, что будет, или о том, что
было бы, если б предшествующее обстоятельство совершилось ।ша-
нс,—для этого пе нужно пи познаний, пп образования, пп ума:
болтай себе, что войдет в голову, и только! Что было бы с рсфор-
мацнею, если б Лютера ле было, плп если б Люгер умер тотчас-
по сожжении папской буллы п канонического права? Мы думаем,
что лучший ответ па подобный вопрос есть следующий: было бы
то, что было бы. Существование Лютера было чистейшею случай-
ностию, потому что Лютер так же бы мог и пе родиться, как
оп и родился, п так лее бы мог не получить от природы гениаль-
ного духа, как и получил его; и если оп родился па свет и родился
великим человеком—это чистейшая случайность Необходимое же в
непреложное в явлении и судьбе Лютера заключается в духе его
времени. Рыцарство уже отжило свой вок и падало, уступая развитою
новой гражданственности, возвышению среднего сословия п городов.
Открытие Америки, изобретение пороха и книгопечатания довершили
падение первого и торжество второй Средние века кончились—настал
повыв великий период жизни человечества. Католицизм кончил свое
великое дело. Папская власть пала в общественном мнении. Вели-
кий переворот был уже готов: оставалось! случаю выдвинуть на
сцену человека, который, по своей натуре и своему развитию, мог
бы сделаться органом общей мысли, главою двгокения, представи-
телем века, героем его драмы. Таким явился Лютер, сам того но
зная. Он не думал быть реформатором, действовал пе по обдуман-
ному плану: дух времени двигал его духом, а обстоятельства, быв-
шие результатом духа времени, указывали ему путь и средства.
Путешествие в Рим открыло ему глаза на столицу духовного мира,
заронило в его душу зерно того религиозного негодования, которое
потом произвело реформацию. Тихо жил Лютер, преподавая бого-
словие в Виттембергском университете и пользуясь славою отлич-
ного профессора. Продажа пвдульгепцпй вооружила его против
Тецеля и ввязала в богословскую полемику; горячность и вспыль-
чивость характера подвигли на сожжение папской буллы и кано-
нического права., а сила железной воли и ревность не допустили
его остановиться па< полдороге, но заставили пли вперед. Увле-
каемый обыкновенною стремптельяостию человеческой мысли, подвн-
гаемый обстоятельствами и вспомоществуемый ими, Лютер сделался
реформатором прежде, нежели сам сознал это. Родись Лютер веком
позже—и никто не знал бы ею имени. Причина очевидна: великие
люди всегда бывают, только не всегда обстоятельства вызывают их
иа позорище мира-,—и благо тем, которые родятся вд-время и на-
ходят свое дело! Великий человек никогда не выдумывает себе
дела, по находит его во времени, в известном моменте диалектиче-
ского движения мысли, псторпческп-развпвагощейся в событиях. Сле-
довательно, великий человек творнт пе свою волю, по полю послав-
шего его, так что часто, думая выполнять свои собственные жела-
ния, он в самом-то деле есть только орудие другой, высшей воли.
Посему форма событий всегда случайна, и вот почему пх нельзя
ип предвидеть, ии предсказывать; во причина событий всегда не-
обходима, и вот почему—«чему быть, тому пе миновать». На какие
бы уступки, ограничения н преобразования ни согласились папы—
переворот совершился бы, хотя бы, может быть, и в другой форме.
Лютер мог умереть и до начала, и в начале, п в половине рефор-
мации, по дело все пошло бы своим чередом Оно могло замедлиться,
мо<;ло совершиться в другой форме, мог бы явиться другой Лютер,
как бы то ни было, только оно совершплсь бы, а как именно—об этом
рассуждать бесполезно. Но что во всяком случае религиозные воины
в Европе были бы неизбежны—ото ясно, пбо идея совершается
в деле, п такое великое дело, как реформация, не могло произойти
без потрясений. К тому же оно совершилось через людей, а где
люди—там и страсти, и расчеты эгоизма, п фанатизм.

Перевод истории Аасильона нестерпимо плох. Видно, что г. пе-
реводчик пе слишком коротко знаком пи с французским, ни с рус-
ским языком. Но говоря уже о том, что его слог тяжел, бесцветен
и мертв,—сколько бессмыслиц п самых грубых ошибок в значении
слов! Вот несколько примеров в доказательство справедливости на-
шего мнения о переводе: «Однако Карл еще скрывал свои наме-
рения п как будто ожидал окончания раскола решением Трпдент-
ского собора, который, будучи трьбусм обеими цартиялгн и дал-
*»

лсенщя «мявший (I?) исцелить все бедствия церкви, уже начал своп
заседания» (стр. 37). «Она, вступила п переговоры, от которых пе
ожидала никакой пользы, чтобы воспламенить патриотизм всего
народа н убедить его в неизбежной необ,гоОи.ностп воины
(стр. 282). Здесь явная двусмысленность: переговоры ли были бес-
полезны для возбуждения патриотизма парода, или вступление в пе-
реговоры было бесполезно для возбуждения патриотизма в народе?
«Яков Арминий отвергал строгие постановления Кальвина о пред
назначении^ и милости» (стр. 344). Что это за строгие постано-
вления? Тут идет дело о началах, правилах, а нс постановлениях.
Что за предназначение и что за милость? В подлиннике говорится
о предопределении (ргейеяГшаПоп) и благодати (цгасе)—вот как:
«1асдоез Аптишин ауаК ппВ^б 1св ртспссрез зп'егез е1 Лиге йе
СаВчи япт 1а ргееЧезНпаНоп е1 1а дгасе». (См. ТаЫеаи без гёчо1и1.
(1и Був14гао роШ. <1с ГЕигоре. Т. II, р. 467). Таков вообще весь
перевод книги Аисильоца. Жаль! такая книга стоила бы лучшего
перевода!	,

ПОЗ Записки Желябужского о 16x2 по 2 июля 1709. Санктпетсрбург. В тиг-гра-
фин Императ. Рос. Академик. 1X40. В 9-ю д. л- IV и 314 стр.11

Составитель этих «Записок», Иван Афанасьевич Желябужский,
жил в царствование Феодора Алексеевича, в иравительствованио
Софии Алексеевны и наконец во время Петра Великого и зани-
мал одно пз важнейших тогдашних государственных мест,—моего
окольничего; следственно, оп был современником величайшей эпохи
в бытии России. Ие мудрствуя лукаво, записывал Желябужский то,
что слышал, что читал, чему сам был свидетелем, и записки его
оттого имеют для пас всю важность достоверного исторического
материала. Голиков, при составлении «Деяний Петра Великого»,
весьма много пользовался ими, как драгоценным пособием для зна-
комства с первыми двадцатью годами царствования бессмертного Пре-
образователя Но до сих нор мы знали эта записки только из издан-
ного покойным ТумансЕпм «Собрания разных записок и сочинений,
служащих к доставлению полного сведения о жизни и деяниях госу-
даря императора Петра Великого» (С.П.Б. 1786 —1787). Ныне
наш почтенный и ученый археолог Д. II. Языков, имея под рукою
два списка с этих «Записок», взял на себя труд сличить то, что
напечатано у Ту майского, с своими двумя списками, с выпискою,
сделанною пз Желябужского историографом Миллером, с журналом
барона Гизеиа, журналом Петра Великого, Марсовою книгою и пр.
и, «составив (как он выражается) для себя список довольно неправ-
пый», напечатал его. В выносках издатель показывает разноречил
составленного им списка, с выпискою пз записок Желябужского, наг
ходящеюся в «Собрании» Тумапсвого; важных разноречии между
этими двумя текстами немного: у Туманского оказываются большею
чаетшо описки, редко изменяющие смысл до того, чтоб нельзя было
догадаться, в чем дело.

Заметно вообще, что Желябужский вел свой журнал не беспре-
рывно: иное, кажется, записано им тотчас же, современно событию,
иное вставлено после, отчего он часто и путается в годах, а другое
так и совсем пропускает. Так, паирпмер, у пего пи слова не ска-
зано о заточении в монастырь царевны Софии Алексеевны, но откры-
тии покушения ее на жизнь Петра, хотя и говорится о казни
Шакловитого; не сказано о коичние патриарха и уничтожении па-
триаршества; нигде не упомянуто даже имя супруги Петра, Ека-
терины: сказано только при описании взятия Алыста (Мариенбурга):
«взята сенаторская дочь, да пастор с женою и с детьми, и иные
многие немки с детьми своими» (стр. 199); пропущены некоторые
преобразования в частной и государственной жизни, введенные Петром
Великим по возвращенки его пз первой поездки, самое составление
посольства, при котором он отправился, даже основание Петербурга
и множество других важнейших фактов,—а вставлены, например,
весьма неважные для истории формулярные списки двух полковни-
ков, Гулпца и Вердена, ц пр. Во все это служит лучшим руча-
тельством в искренности, в чистосердечии рассказов Желябужского:
видно, что он записывал все, казавшееся ему самому интересным,
и записывал на намять только для себя, а не для других, вероятно,
пе думая, чтоб его домашняя памятная книга была когда-нибудь
напечатана во всеуслышание. Иногда даже скорость следовавших
одно за другом событий мешала ему записывать, как сам оп при-
знается на стр. 193-й.

Но что за наслаждение читать эти простые, бесхитростные за-
писки! От них так и веет па вас тою эпохою, которая отразилась
в них, как в зеркале. Это пе история, ие летопись, пе рассказ:
это живая, драматическая карпша, имеющая вею важность истории,
всю обаятельную силу летописи, всю прелесть рассказа.

Как материалы для политической истории, драгоценны в «За-
писках» Желябужского подробные описания войны шведской до иол-,
тавской битвы включительно и походов под .Азов: у него вставлены
не только описания самых битв, но даже подлинные реляции, при-
сылаемые Петром в Москву с театра войны; письма его к патриарху
с известиями о победах, читанные дьяками в соборе перед народом;
письма в Посольский приказ; разные известия, получавшиеся с поч-
тою пз тех мест, где действовали тогда русские войска, и даже
известия о некоторых современных событиях в Польше, взятые из
«почтовых печатных польских и немецких курантов» (газет). Равно-
мерно важны некоторые подробности стрелецких бунтов, Кожухов-
ского похода, важнейшие подлинные узаконения Петра Великого, це-
ликом внесенные в «Записки», и пр. и пр. Там п сям между этими
важными историческим и фактами п без всякой связи с ними вы
встречаете, особенно в первой половице «Записок», заметки совре-
менника о погоде, о затмениях, о неурожаях, дороговизне хлеба и
разных мелких происшествиях, высказанные со всею патриархальною
летописною паивпостшо: вапримср, между страшною казишо Шакло-
ыпого и сожжением «ведомого вора и подыскателя московского го-
сударства Андрюшки Безобразова», читаете, что в 1690 году: «была
саранча во всех городах и уездах, и па Москве», а после казни
Безобразова—что «был посол персидской ив Кизылбаш, от шаха пер-
сидского, с дарами п с зверьми, а зверей с ним прислано лов да
львица»; то вдруг, перед походом на Азов, впдпте, что «генваря 6
(1696), в Богоявлепиев день, государю, царю, п великому князю
Иоанну Алексеевичу был па воду выход, а царю Петру Алексеевичу
выходу па воду но было. И того числа было весьма тепло, власпо
так, как в великой пост: растаяло, и лужи были, также и капели,
и была молния, и небо раззевалось»; во время же битв с тур-
ками «в Смоленске была буря великая, половину церкви соборной
сорвало и колокольню, и колокола за город бурею сорвало»; перед
самою полтавскою битвою—«морозы были великие; мпогие на доро-
гах помирали, также и снега были глубокие, а вода была великая
на Москве, под Каменной мост под окошки подходи та и с берегов
дворы сносила, п с хоромами и с людьми, и многих людей потопила,
также и церкви многие потопила, и у Ивана Воинственника за
Москвою рекою церковь божию потопила, вновь святили»;—то вдруг
было на Москве на небе явление: «стояла с полуденной стороны
звезда с хвостом»; то—«гибло солнце рано пэ-утру»... Все это имело
таинственный смысл для ваших стариков: пли предвещало им разные
беды и нэластп, пли служило знамением гнева божия; все, след-
ственно, интересовало их в высшей степени, и Желябужский вносил
эти события в свой журнал, как попало, в таком порядке, п каком
они случались.

По этот памятник, переживший слишком ото тридцать лет и
дошедший к нам почти в первобытном своем виде, более всего дра-
гоценен, как беспристрастный глашатай старины, обличитель тогдаш-
них нравов, верное зеркало Руси до-петровой и Руси, подвергшейся
благо детальному преобразованию при жизни Великого. Если собрать
воедино все находящиеся в «Записках» Желябужского заметки
о частных событиях, об уголовных процессах и вообще происше-
ствиях, знаменующих тогдашнюю степень нравственного состояния
и образованности, то можно начертить себе самую мрачную, самую
грустную картину дикости, разврата, невежества, отсутствия всякой
идеи о политическом п гражданском долге в самых высших, след-
ственно, образованнейших классах тогдашнего общества. II вдруг,по-
среди этого-то общества, сформированного только механически, еще
пе принявшего в себя начатки образования, ио продвинутого только
к тому пути, по которому это образование должно в пего проник-
нуть, является благодатное солнце, озаряет эту громадную глыбу
лучами своими, и эта глыба превращается в плодоносную почву,
и все оживает в ней жизншо стройною, органическою; дух чело-
вечества прошпсает в русскую землю, и русская земля превращается
в великий народ, приобщающийся к общим мировым интересам,
вдвигающийся в систему прогрессивного развития человечества...
Какова должна была происходить борьба этого густою, векового
мрака с лучезарным светом, почти внезапно явившимся!..

В «Записках» Желябужского почти па каждой странице вас по-
разят такие отметки, в которых яркими чертами выразились нравы
того жалкого времени. Вы встречаете поминутно, что, например,
такой-то воевода бит батоги вместо кпута, такой-то думный дьяк
бит плетьми за воровское дело, а другой дьяк «подымая ни козел
и, вместо кнута, бит батоги нещадно» за то, что поставил на правеж
своего человека вместо ответчикова такой-то князь бит кнутом
за то, что жену убил;—такой-то боярнп «пытан в государственном
в великом дело и в ночи умер»;—такой-то боярин с людьми своими
прибил такого-то стольника п после многих запирательств, испу-
гавшись «крестною целования», сознался, что оп того стольника
«не помня, пьяным делом бил»;—кПван Петров, сын Бортепев, бит
кнутом нещадно за то, что брал взятки, также брал женок и де-
вок на постелю»;—«Юрья Дохтуров, да Василей Долгой, да Семен
Карандеев, да Тарбеев были у (’тралшЛп богородицы, и побра-
нились, и ножами порезались; сержантом взяты па Погешпой двор
и держаны», а «в Земском приказе пытан Иван Петров, сын Буна-
ков, по челобитью боярина князь Василья Васильевича Голи-
цына» (высшего сановника в государстве, любимца Софии) «для того,
что оп вымал у него след», т.-е. выреза,! пожом землю, на которой

♦) Провожай называлось взыскание долгов: несостоятельных должников выво-
дила перед приказ, разували п, по приезде судей, (У,мм лолкамн по ммым «01а*,
что продолжалось до выезда судей пв жряказа. Должник мог выставлять па пра-
веж, вместо себя, людей своих.—Прим. Белинского.
отпечатался след боярина: существовало поверье, что если вырезать
чей-нибудь след и спрятать под матицу или князек, то тот, у кого
вырезан слод, начнет тосковать, а потом сохнуть; и первостепенный,
сильнейший вельможа того времени велел по одному подозрению
пытать какого-то несчастного Бунакова, который—нечего делать—
стад увертываться, выдумав, ’тто-де «землю для того в платок взял
п завязал, что ухватил ею утин (геморроидальный припадок), п
прежде сего то бывало, где ухватит, тут-де землю и берет» —и пр.;
плп, наконец, читаете вот такую отметку:

«В том же году (1688-м) князь Яков Пианов, сын Лобапов-
Роитовекий, да Иван Андреев, сын Микулип, ездит я» разбой
по Троицком дороге, к красной сосне, разбивать государевых
.чужих >в с их великих государей казною, и тех мужиков они
разбили, и казну взяли к себе, п двух человек мужиков убили
до смерти И про то их воровство роэыскивало. и по розыску
он, князь Яков Лобанов, взят со двора и привезен был к красному
крыльцу в простых санишках, и за то воровство учинено ему,
князь Якову, наказанье: бит кнутом в Жилецком подклетр. но
упросу верховой боярыни и мамы княгини Анны Никифоровны
Лобановой-Ростовской. Да у него жь, князь Ивана, отнято за то
его воровство бесповоротно четыреста дворов крестьянских А чело-
века его калмыка да казначея за то воровство повесили» (стр. 19).

П такие отметки, рассеянные в разных местах «Записок», по
всему видно, что Желябужский делал только о людях именитых,
знатных: что же было в средних и нижних слоях общества?
Страшно и подумать... Далеко ли отошла Россия первых годов
ХУШ-го столетия от половины Х?-го. с которой опа—уже пе княже-
ства, враждующие между собой, но целостное государство? II какой не-
измеримый, невероятный шаг в продолжение менее нежели столетия,—
от первых годов XVIII века до последней половины рго — например,
до царствования Екатерины Великой, когда все насажденное Петром
начало .приносить плод сторицею, когда жи шь европейская, внедрив-
шись в народность русскую, просветлила ее. не исказив ее, п усыно-
вила русский народ человечеству, сделав его одним пз важнейших
его органов, одним из могучих действователей па поприще историче-
ского мира. II всо это сделано гением только одного человека в про-
должение какие-нибудь 25 лет!.. Непостижимо!.. Зато скольких тру-
дов, какого страшного борения стоило это перерождение1 Ни в одном
государстве не было такой ужасной борьбы, потому что ни одно
государство пе пиело Петра, соединявшего в душе своей и планы
гениальные, и потребности высшие, и силу воли неодолимую. Он чув-
ствовал, что ему должно торопиться, он весь проникнут был своею
всеобъемлющею мыслью и, следственно, не мог откладывать, пе мог
ничего предоставлять времени. Да, необходимо было, чтобы—

Начало славных дел Петра
Мрачили мятежи и казни .

И и «Записках» Желябужского много отметок, представляющих
живо это страшное время борьбы неумолчной, это «начало славных
дел». Вот. например, как рассказывает он о наказаниях, следовав-
ших за открытием заговора Цык.тера, Соковнина и Пушкина, за-
мысливших, вместе с выборными стрельцами, убить Петра за то,
что он, собираясь в путешествие, дал повеление послать в чужие
края несколько молодых людей, детей боярских и дворянсжих, чтоб
там просветить их пауками. Это была, так сказать,'первая фаланга,
высланная закоренелым невежеством против образованности.

«Февраля п 24 день (1697), по извету стремянного пяти-
сотого Ларпопа Елизарьева, взят в Преображенское. думный
дворянин Иваи Елисеев, сын Цыклер. и роепрашиван и в очной
ставке пытал. А говорил па товарищей своих, на окольничего
на Алексея Прокофьева, сына Соковнина, и на сына его На-
силья, также ив боярина на Матвея Степанова, сына Пуш-
кина, и на сына его Федора да на Алексея Обухова, что
полковник. Л с очпых ставок они пытаны и вшшлись в во-
ровстве и в умысле на государское здравие, чего и в мысль
человеку нс вместится»...

За, сим следует список последнего «наказа», написанного на «же-
стяных лпстах па п.киЦади у каменного столба». В этом наказе
излагаются показания виновных о том, как они намеревались убить
Петра и возвести иа престол «Пвзшку-де Цыклера». Потом:

«И на Красной площади, по указу великого государя, зачат
строить столб каменной, п марта в 4 день тот столб каменной
доделал, и па том столбу" пять рожнов железных вделаны в ка-
мень. и того числа казнены ведомые воры и изменники, которые
умышляли на госуд&рское здравие в Преображенском), (вледуют
пх имена). «И в то время к казни из логилы выкопан мертвым
боярин Иван Михайлович Милославский и привезен в Преобра-
женское на свиньях, и гроб его поставлен был у плах измен-
ничьих, и как головы им секли, п руф/ (кровь; точили я гроб
на нсво, Ивана Милоглавсхогог *).

*) Об этой посмертной казпп М«дослалского ость и у Туманского (ч. 1, стр.
227): „Тело его, Милославского, в церкви святителя Христова Пиколил, ямянуомого
Столпа, что па Покровке, из трапезы вынуто, п понеже он всегда всякого любо-
честия и властолюбия был неполном и великим был желателем всякого всем зла,
того радп равномерную собе честь и пристойное награждение получил; ибо его
смрадный труп, до самого Преображенского приказу, с приличною ему честим ве-
Через пять дней после этой казна (марта 10-го) «изволил го-
сударь пойгп за море, а Москва приказана ближнему стольнику
князю Федору Юрьевичу Ромодановскому».

Между тем, пока Петр знакомился с Европою, упорная старина
приготовила, новые преграды благотворным начинаниям: состави-
лись новые заговоры, начались новые возмущения. Выдиппуто по-
• следнее войско дикой, невежественной стари™ для того, чтоб по
впускать в русскую тьму света европейского,—повал борьба для
Великого «Августа в 25 день (1693) великий государь царь и ве-
ликпн князь Петр Алексеевич изволил прпттлть из-за моря»; тот-
час посланы были по городам грамоты для отыскания стрельцов,
которые, после бунта-, происшедшего в ото отсутствие и ускорив-
шего его возвращение, были распущены по городам без наказания;
эти стрельцы привезены в Преображенский приказ. —

«П в Преображепске го стрельцы распралпшапы порознь,
и после роспрос<>в пытаны в разных застенках, и розыски были
непрестанные. А всех было 20 застенков, и в тех розных
застенках были у всякого застенку бояре, и окольничие, и
думные дворяне... Также брали из Девичья монастыря боярынь,
и девок, и стариц в Преображенской^ и в Преображенску они
роспрашпваны, и по роспросам пытаны; и на виске» (.па дыбе)
Жукова дочь девка родила.

«И по розыску те стрельцы казнены розными казиьми, и
по всем дорогам те стрельцы кладены на колеса тела их по
десяти человек, и сквозь колеса в ступицы проткнуты колья,
взоткихгы на те колья их стрелецкие головы Л иные пове-
шены были по всему Земляному городу у всех ворот по обе
стороны, также и Белого города, за городом, у всех ворот
по обе жь стороны; сквозь зубцов городовых стен просунуты
были бревна, и концы тех бревен загвождены быш изнутри
Белого города, а другие концы тех бревен выпущены были
за город, и па тех концах вешены стрельцы. Л ипые вешаны
па Девичьем поле пред шшастыром, и в руки воткнуты им
челобитные, а в тех челобитных написаны против их повиики
Также у пх стрелецких съезжих изо они, стрельцы, вешены
человек ио двадцати и по сороку и больнш. А пущие из них
воры и заводчики, и у шгх, за пх воровство, ломаны руки
и ноги колесами, и те колеса взоппгуты были па Красной пло-
щади на колья, и те строльпы за свое воровство, ло.ччны живые,
положены были па те колеса; и живы были на тех колеса.»

зип был на тележке о шести чудекпх свиньях, со брожением палаческим, п но
привозе весь опыИ труп его, от тех же заплечных мастеров, топорами па части
рассечен п во всех застенках" (комнатах, где производились пытки) .под дыбами,
на вечною его. Милославского, кровопролития бывшего память, оные скаредные
части его закопаны, и умножаемою воровскою кровлю в до пыпе обливаются, ио
асаломекому слову: Мужа кровей к льсти гнушается господь’4.—Прим. Боннскою.
нс .иного не сушка, и на тех колесах стонали и охали,.
И по указу великого государя один из пик застраюн из фузеи, а
застрелял сво преобралкепспш сержант Александр Меншиков.
А попы, которы с теми стрельцами были у них ь полкех, один
перед Тиионскою избою повешен, а другому отсечена голова и
взоткнута па кол, а тело ево было положено па колесо, так же,
что и стрельцы. А и Преображенском у того розыску были и тех
стрельцов казнили бояре и все податные люди еажи топорами
и палашами»...

Потом под 1702-м годом читаете еще:

«В том жо году мучен разными пытками па Красной площадп
ведомой вор Грншка Галицкой, в великом государственном деле,
и сожжен. И многие всяких чмиов людп, п от приходов из
монастырей дьячки, ловлезгы и пытаны и розыски были великие»...

Время тяжкое5 события кровавые,—но этими жертвами пекупле-
пы образование, сила п величие России! Правосудная строгость
Петра, как единственное средство совершить благодетельный пе-
релом, отмечала все дела его до самой его смерти. II у Желябуж-
ского находите часто отметки, подобные следующим: «Полковник
Иван Мокшеев в Преображенском бит кнутом за то, что отпустил
раскольника, и от полку отставлен»; или: «под Слюсиным (Шлюс-
сельбургом) повешен Преображенского полку прапорщик Нестер
Кудрявцев, да солдат 22 человека за го, что с приступу побежали»;
«в летнем походе бит батоги Андрей Осипов сын Мертвой за то, что
оп татарина порубил саблею»; «в том же году (1702) во Пскове во-
жен на площадь в железах, п на руках колодка Иван Михайлов
Шмаков, п пробита у него левая рука ладонь ноэюем за то, что
оп поколол полковника своего ножем». Эта строгость н нелицеприя-
тно Петра доказываются еще упоминаемым у Желябужского нака-
занием думного дьяка Емельяна Игнатьева Украпнпова, который при-
надлежал к числу важнейших государственных .людей того времени,
был любим Петром и, несмогря на то, бит дубьем, п велено ему «за
вину (?) сделать на Преображенской н Семеновской полки епанчи
да ш.ляп 1400»...

Далее у Желябужского найдете известия о мерах, предприня-
тых Петром для преобразования частной русской жизни, напри-
мер: «Августа в 26 день (1700) прибиты по градским воротам ука-
зы о платье французском п венгерском, п, для образца, повешены
были чючелы, спречь образцы платью»; па свадьбе шута Ивана
Шанского (1702), в насмешку, «былп бояре, и окольничие, п думные,
и стольники, п дьяки во мхонех, ' ферезех, в горлатпых шапках,
также и боярыни»; плп: «Иван Данилов, сын Наумов, па смотре бит
батоги нещадно за то, что у пего борода и ус не выбриты»; а
('Григории Григорьев, с.ын Камынин, бит плетьмп за то, что оп был
па писан в славленье, да не ездил». Кто славленье (известный обряд
прославлять Рождество Христово о святках) служило Петру Вели-
кому в числе средств для истребления местничества и спеси бояр-
ской. Государь одевал надменнейших пз бояр в старинное богатое
платье и, под разными названиями, водил их по знатным домам,
заставляя возглашать многолетие хозяину и хозяйке дома, которые
обязаны были подчинять пх крепкими налитками, а молодые офи-
церы, сопровождавшие славлельщиков, приговаривали: «допивайте
все;- так делали отцы и деды наши: а ведь старые обычаи луч-
ше новых».

Много, много еще важных исторических подробностей пайдето
в журнале Желябужского: и о свадьбе шута Тургенева, при ко-
торой поезд ехал па быках, козлах, свиньях и собаках,—и о том,
как однажды «закричал мужик караул и в роспросе сказал, что оп,
сделав крыле, станет летать, как журавль», и как он пе полетел,
п как за то «учинено ему оказанье, бит батоги снем рубашку»;—
увидите и публикацию о первой русской литорее, устроенной ча-
сового дела мастером Гасеншосом, который объявил, что «будет
вскоре установлено счастливое воспитание, по шюземчески назы-
ваются лотори, в 80 рублев лот, с числами, где всем охотникам
или охотницам во.шпо свою часть испытать, како добыто тысяч)’ ру-
блев за гривну», п проч, и проч. Одним словом, если бы мы стали вы-
писывать пз «Записок» Желябужского все интересное, никогда бы
пе кончили: каждая страница его—живая летопись, живой голос со-
временника, простой, чисто-сердечный, безыскусственный; все рас-
сказываемое им, как говорится, трепещет интересом минуты, и
в тысячу раз занимательнее целых десятков русских романов. Самый
язык Желябужского важен для нас, как живой памятник разговор-
ного п книжного языка того времени: разговорным языком писана
большая часть его «Записок», куда, вероятно, составитель заносил
все, как ни попало, и писал, не думая о слоге; а книжным написаны
некоторые места пх, каково, например, описание сражения при Ку-
моловой мызе (стр. 188), где он захотел поораторствовать. Язык
этот гораздо ближе к языку летописи Несторовой, чем, напри-
мер, к языку Карамзина, хотя Желябужский от Нестора был
отделен пятью веками, а от Карамзина пе более, как одним ве-
ком: вот что значит движение европейской жизни, данное Петром
Великим русской народности . Но всего забавнее какой-то дикий
перевод «листа Турского салтана к цысарю Леопанору (т.-е. импе-
ратору Леопольду), каков писал салтап Турской»; Желябужский
внес его почему-то в своп «Записки», выписав пз государственного
Пос-о.тъского приказа.. Но прочтите его сами: мы п без того уже
сделали много выписок, постуиив против своего обыкновения; не-
возможно было удержаться: так все заманчиво и соблазнительно
для рецензента в этой интересной книге...

Величайшую благодарность заслуживает Д. II. Языков за изда-
ние этого драгоценного памятника, по еще большую за то, что он
издал его, как следовало ученому археологу, снабдив его коммен-
тариями, примечаниями и объяснениями столь подробными, что «За-
писки» Желябужского может читать всякий образованным человек,
даже и мало знакомый с русскою стариною: ею пе остановят ка-
кие-нибудь давно вышедшие из употребления слова: «ссунчь»,
«жильцы», «площадные подъячпе», «язык», «застенок», «пршеныр»,
«каторга», «оспл», «завоеводчпкп», «знакомцы», «бирюч», пи назва-
ния разных приказов и пр.: все это ученый издатель объяснил
весьма удовлетворительно в «замечаниях», в конце кппгп, где так-
же,приложен п азбучпый указатель имен, в ней встречающихся.
Таких ученых и трудолюбивых издателей памягииков русской ста-
рины у пас весьма мало, и мы берем смелость от лица всех люби-
телей отечественной истории просить г-на Языкова чаще и чаще
дарить нас подобными изданиями; за материалами дело пе станет:
была бы охота. Что же касается до принятия этих трудов просве-
щенною публикою, в этом также пе.шзя отчаиваться...

1004 Руководство н познанию древней истории для средних учебных заведений
сочиненное С. Смаршдовим, учителем истории и географии при Сиротским пн.
статуте Императорского Гатчинского воспитательного дома Иансчатало из-дппе-
нием С. петербургского воспитательного дома. С^П-бург. В тип. 3-го Департа-
мента Министерства Государственных Лмуществ 1»40 В 8-ю д. л. 497, УП н УШ
гтр. 12

Вот книга, заслуживающая полною внимания публики, утомлсн-
пой эфемерными явлениями нашей литературы. Это почти первый
учебник истории, составленный добросовестно, отчетливо, умно, с зна-
нием дела. При составлении его г. Смарагдов руководствовался со-
вершении справедливою мыслию, что в середине между школьным
изучением голых фактов, простых цифр и имен и высшим исследо-
ванием путей человечества при свете религии и философии должно
быть посредствующее изучение, которое должно рассматривать факты
»уже Нс элементарным способом, т.-е. нс в несвязных рассказах
и биографиях, а в последовательной связи, прагматически; ознако-
миться более или менее с самими источниками истории, дабы в уни-
верситетах по останавливаться при затверживании фактов и дабы
быть в состоянии понимать ученые выводы п высшие взгляды па

Полное собранно сочипепиЛ Белинского	16
судьбу народов». Такого рода изучение должно относиться к сред-
ним училищам, гимназиям, или, лучше, высшим классам гимназий.
Собственно, автор составил свое руководство для употребления в ла-
тинских классах Сиротского института Императорского Гатчинского
воспитательного дома, в котором он преподает историю.

Автор очень счастливо осуществил руководившую его мысль п со-
ставил очень дельный учебник для средних классов. Смело можем
сказать, что труд г. Смарагдова превосходит все, с такою же целью
составленные у нас учебники истории. Повествование полно, но
пе теряется в дробностях, п стройио; во всем видно зрелое сообра-
жение, отсутствие всяких рассуждений и сентенций, восклицаний и
ораторских выходок,—всего этого хлама, который так часто влачит
за собою наша доморощенная Клио; везде дело говори? само за
себя положительно п твердо, как и должно в учебнике; изложение,
при необходимой краткости и сосредоточенности, очень ясно и не-
утомительно; факты состоят не в одпнх изысканиях и числах» нс
в одной номенклатуре событий, а в характеристике более пли мепсо
отчет.товоп быта и внутреннего устройства пародов и естественных
условий; в достаточных, основательных сведениях пз древней гео-
графии. Сверх того—что также очень важно в учебнике, и что гак
мало исполняется в наших,—везде, где нужно, указаны источники
и лучшие европейские сочинения, из которых можно почерпнуть
основательнейшие сведения о повествуемом народе или событии. При
изложении истории народов классических автор не только цптует,
по и приводит пз ппх целью выражения, для того,—говорит оп сам,—
чтобы приохотить молодых людей к чтению классиков и ознакомить
их с образом мыслен древних. Хронология очень отчетлива и со-
гласна с новейшими историческими исследованиями; к книге при-
ложена подробная хронологическая таблица.

Автор руководствовался хорошими немецкими учебниками, хотя
мы могли бы ему указать на лучшие из лучших, которыми он ие поль-
зовался: это—сочинения Лео (кроме, впрочем, учебника его повой
истории) и Рема. Тогда бы история его получила, может быть,
главное, чего подостает ей: единство созерцания. Хотя связь между
событиями и соблюдена, по крайней мере, в истории Греции и Рима,
по в пей пе видно значения: опа ничего пе открывает. Вследствие
этого, пе видно, как движется вперед человечество, в чем заключается
его развитие; а предчувствие того великого содержания, которое
заключается в всемирно-историческом прогрессе, должно бы необ-
ходимо быть результатом такого изучения Цепь фактов, конечно,
нигде не должна прерываться общими рассуждениями и взглядами,
которые совершенно неуместны в учебнике: мы с этим первые со-
гласим; по мы также требуем, чтобы незримая сущность всех фак-
тов—их понятно было созвало более или менее определенно учи-
телем и лежало бы в основании учебника.; мы требуем, чтобы факты,
следуя друг за другом, представляли органическое, полное значения
целое. Требования зги нелегки, п очень пемпогпе даже п пз не-
мецких учебников выполняют их; по тем не мепее пх выполнение
необходимо для истинного и вместе дельного изучения истории.

Пароды востока толпятся у автора в (-траппом беспорядке. Оп
начинает о египтян, основываясь па той мысли, что история должна
начинаться «с такого народа и государства, устроение которого болей
других зависело от особенностей земли, т.-е. которое является нам
не произведением человеческого произвола, но необходимостью при-
роды», п что будто «образование егпптяп было решите,п.но след-
ствием особенных качеств пх земли». Какое тесное соображение!
Во-первых, пет ни одного народа и государства, в которые пе вхо-
дили бы, как элемент, естественные условия; во-вторых, почему же
Египет, более нежели другое государство, основывается на лик?
Главное то, что в этом отношении можно указать еще па Нпл, кото-
рого разлитие оплодотворяло почву; но возможно ли вывести из
этого обстоятельства египетскую историю, дух Египта, его ре.шгшо,
это таинственное стремление к полному очеловечению в образе
сфинкса, эту загадочность символов? Земля та же, и Пил так же
протекает; но где древппп, сумрачный Египет, с тайною думою на
челе?.. Его пет, потому что ответ па вопрос, выразившийся в его
существовании, был дал прекрасною Грецией», и загадка сфинкса
была решена.. Египет был цвет Востока: в нем томные требования
н стремления духа, вырывавшегося па спет сознания, уяснились
до степени вопроса.

По еще страннее покажется тем, которые могут быть ]1щез сот-
рё1ап1в в этом деле, что автор вовсе обошел н-Китай и Индию,
между ТОм, как именно от ппх-го и должна начаться история.
Китай есть колыбель—пе говорим человеческого рода, что совсем
другое, но—колыбель исторического духа. Имея своим назначением
осуществить эго начало, оп п остался при нем без движения, в мерт-
вой неподвижности. Это—государство в (-воем первоначальном, чнето-
естестаешюм виде, в форме семейства,. Здесь еще вовсе нет духов-
ного самосознания, нет религии в истинном значении этого слона,
н сознающая деятельность есть пе более, как механическое соста-
вление п расставлетю внешних предметов. За ним. должна следо-
вать Индия, так же иеицдвижлал. как п он, но уже высшая по своему
началу. Это (.трапа тревожного искания духа, беспокойного стре-
мления выбиться из очарованного круга вещества,—страна чудо-
юшцюй фантазии.- Здесь еще пет никакого различия между теорети-
ческим и практическим духом: все представляет чудный хаос, и исто-
рия Индии не есть то, чем должна быть история—свободным дви-
жением во времени. Только в народах передней Азии, которые по-
общему началу своему могут быть названы народами зспдскимп,
а по преобладающему пароду, который поглотил пх и явился вы-
разителем и представителем их сущности, персидскими,—только здесь
возникает собственно-прогрессивное движение во времени, самораз-
личеппе духа (Ормузд, Ариман), и практическая, пз волп выте-
кающая деятельность. Ото, кроме собствеппо-зендского парода,—
ассирияне, вавилоняне, мидяне, персы. Автор разбросал их так,
что опи проходят какими-то случайными явлениями в его «истории».
После египтян рассматривает оп вавилонян, ассириян, евреев, фшш-
кияп, карфагенян, потом бактриял, мидян и персов, а за сим ужо
Грецию ЭУ4).

История Греции и Рима, занимающая, как и должно быть, боль-
шую часть учебника, составлена очень хорошо, и без всякого срав-
нения, как уже и было сказано, со всеми существующими у нас ру-
ководствами к преподаванию истории.

1005.	Обороиа летописи русской Несторовой от навета снептиков Опктпетербург.
1640. В тип. Пмпер. Российской Академии. В 8-ю д. л. VI, 462 и ЬХУ стр. 1®

Кинги, подобные «Обороне летописи русской» — истинная ред-
кость пе только в пашей, но н в какой-угодпо европейской лите-
ратуре: ато плод многолетних, напряженных трудов, плод обшир-
ных сведений и неутомимого внимания, направленного ла крити-
ческий разбор даже самых мелочных и, невидимому, несколько от-
даленных от предмета, но действительно относящихся к нему фак-
тов, В то время, когда наша беллетристическая литература рассы-
пается в фейерверочных искрах легоньких повестей и краонво-на-
печатаппых виршах, или исчезает, как в клубах дыма, в серо-
бумажных романах фризурных сочинителей,—ученая литература да-
рит нас, время от времени, такими произведениями, которые мо-
гут составить капитал пауки п послужить действительным, прочным
основанием к дальнейшим приобретениям. Таково и сочинение г-на
Буркова, о котором мы говорим теперь, и которое, бесспорно, со-
ставляет важнейшую ученую книгу вз всех появившихся в пьшеш-
нем году на русском языке.

Г. Бутков, если не ошибаемся, пе издавал еще для публики
отдельно критических своих исследований о древнем церподе рус-
ской истории п ограничивался только помещением своих статей по
этой чаете в разных периодических изданиях. Теперь он решился,
так сказать, собрать в одну книгу' свои критические разыскания,
свои убеждения, основанные на долговременных, внимательных ис-
следованиях, п направить эту книгу против тех русских ученых,
которые, вследствие также долговременных и—верим несомненно—
добросовестных трудов, убедились, что летопись, известная под
именем «Несторовой/, и служащая до сих пор основанием древней
истории России до Х1-го века, пе есть рукопись, составленная одним
человеком; что, напротив, в пей к преданиям, исказившимся от
времени, присоединились сказании о происшествиях иноземных,
только примененных к русским событиям; что ппок Киевопечерского
монастыря, Нестор, мог оставпп нам не более, как монастырские
записки о событиях монастыря, к нему близких и достоверно ему
известных, а все прочее принадлежит не ему и смешано с его
записка мн после; что. следовательно, все сказания летиппсп о Рю-
риках, Аскольдах, Дирах, Олегах, Игорях, Ольгах, Святосла-
вах, Владимирах и Ярославах не могут быть признаны за досто-
верные, не будучи подтверждены нп современными сказаниями ино-
странцев, пп фнлософиею истории; что поэтому несправедливо по-
читают Новгород основанным в IX веке; что. в противность уве-
рениям шлецеровой школы, пе существовало варяго-руссов, при-
шедших с севера, по что варяги быта славяне, пришедшие па се-
вер России! в ХП-м веке, а руссы лскопп обитали на юге ее, п проч.,
и проч. Все эти исследования так названных г-м Бутковым «скептиков»
очень важны и осповапы па таких совестливых убеждениях, па
каких должны основываться все ученые разыскания. Но, к сожале-
нию, до сих пор еще они известны в отрывках, рассеянные там и
сям по журналам. Г. Бутков мог собрать только 18 статей, против
которых и поставил свою «Оборону».

Вся книга его разделяется на две части: первая касается толь-
ко летописи, приписываемой Нестору, и содержиг в себе рассмо-
трение следующих вопросов: 1) па такой ли степени образования
стояла Россия в XI веке, чтоб могла иметь тогда собственного ле-
тописца,? 2) псточппкп летописи русской, 3) руссы Аскольдовы и
договоры Олега и Игоря, 4) руссы Ш.тецеровы п Эверсовы, 5) кто
были руссы и варяги, по понятшо скептиков? и 6) основание Иова-
города п его торговля.--Вторая часть относится собственно до Не-
стора и состоит пз следующих шести глав: 1) Явление Нестора:
образование сего ппока; начало п конец его временника; 2) Раз-
бор мнения скептпков о древних монастырских записках; 3) Связь
с летописью Несторовых отдельных повестей о Борисе п Глебе,
о зачале Печерского монастыря и о житии Феодосиевом; 4) Сред-
ства Несторовы к собранию для летописи материалов; 5; О Василин,
Сильвестре п Татищеве и 6) С каких пор Нестор известен в зва-
ппи летописца?—Почти половина книги: занята прпмечаниямл, объ-
яснениями, ссылками и также критическими разысканиями. За
«Примечаниями» следует «Прибавление», состоящее из особой ста-
тьи: «О руссах славянских, обитавших от устья Эльбы по всему
берегу Балтики и Финского залива до воршкп Днепра и Волги л
до впадения Днепра в Черное море», написанной по поводу статьи
г-на Морошкина: «О руссах Славянских». Ко всему этому присоеди-
нен «Указатель лиц, географических имен и замечательных предме-
тов». Одним словом, это—сочинение, облеченное во всеоружие уче-
ной книги.

Привыкши всегда отдавать почет труду честному и полезному,
мы готовы были бы посвятить все свое время на то, чтоб подробно
рассмотреть книгу г-на Буткова и высказать своп собственные убе-
ждения касательно исследуемых пм вопросов; по пас останавли-
вает одно важное обстоятельство, которое до времени, кажется,
должно было бы прекратить все подобные исследования,—именно:
у нас нет еще летописи, изданной так, чтоб любознательный архео-
лог мог положиться па нее, как па список возможно вернейший.
Все. чтд было издано до сих пор. сделано по отдельным спискам
п неполно; во всех изданных доныне списках встречаются разно-
речия, которые могут быть приписаны и умышленному произволу
издателей, хотевших читать известные места летописи так, а не
иначе, нлп невольным ошибкам при списывании и печатании. Толь-
ко одна Археографическая комиссия, имеющая теперь в своем рас-
поряжении все существующие в России списки летописи—п хара-
тейные и бумажные, да, сверх того, собравшая огромное число рав-
ных летописных сборников,—только она одпа может дать нам лето-
пись п настоящем ее виде, с вариантами, примечаниями, коммен-
тариями, снимками; тогда только—никак не прежде—вопрос о до-
стоверности летописи и сказании ее может быть рассматриваем со
всех его сторон; тогда же можно будет рассматривать и вопрос о
самом Несторе, как летописце. Судя ио известиям, помещенным
в «Журнале Министерства Народного Просвещения», мы должны ско-
ро ежпдата издания Летописи, приготовляемого Археографическою ко-
миссией) и долженствующего составить эпоху в трудах наших по
русской истории. До того же времени, казалось бы, приличнее все-
го—ждать п приготовлять своп нападения или обороны для того,
чтоб предложить их ученому свету в то время, когда они будут опи-
раться уже па прочном, меколеблемом основания. В летописи, на-
писавиой. по мнению но-скепгиков, за- се,ц.'> веков пред сим. важно
но только каждое слово,—каждая буква: а кто поручится, при раз-
норечии списков, что известное слово написано правильнее в одном,
нежели в другом? Все это должно быть еще озарено п выяснено
историческою, даже палеографическою критикою, утверждающеюся
па своде п сличении всех существующих списков летописи, и то-
гда только возможно спорить о достоверности пли недостоверности
«Повести временных лет», и выводить своп заключения как из апри-
орного, так п из апостериорного воззрения па нее.

По одной ужё невозможности рассматривать вопросы, которые
задал себе г. Бутков (пе говорим о многих других причинах), мы
никак нс скажем, чтоб он успел «оборонить летопись от навета
скептиков»; при всяком утверждении сто, человек, хоть немного зна-
комы! с долом, поусомнится и поостережется верить ему, пбо эта
вора пока должна быть ее рою на-слово. Не скажем также ничего
и о .(разборе разных других, более-зан плательных (как говорит сам
автор), новейших исследований, относящихся до древпей истории
российской.» п помещенных в «Примечаниях».

Пе менее того труд«г. Буткова, как труд ученый, заслуживает
полную благодарность всех, принимающих участие в успехах оте-
чественной истории. Автор, как видно, знакомый со многими ино-
странными языками, перечел, кажется, все, чтд прямо плп косвен-
но относится к древнейшей русской истории и чтб напечатано на
языках латинском, греческом, французском, немецком или англий-
ском; сверх того, прочел п обсудил, с своей точки зрения, все,
решительно все, что только было написано у пас о летописи Несто-
ровой, как в защиту, так и в опровержение 'ее достоверности; пе
пропустил не только пн одной книги, пн одной журнальной статьи,
когда-либо и где-либо напечатанной, но даже заметил каждый ми-
моходный намек, сделанный в какой-нибудь газете, в статьях, ино-
гда вовсе пе относящихся прямо к его предмету. Согласитесь, что
одна только пламенная, бескорыстная, постоянно-твердая любовь
к науке может поддержать человека в подобном подвиге; только
одно чистое и благородное желанно утвердиться в своих убежде-
ниях и ученых верованиях может отважить на такое тяжелое дело,
требующее и огромного запаса времени и неутомимого трудолю-
бия! Много ли у пас, со времени издания Истории Государства
Российского», появилось таких обдуманных, с тажпм постоянным,
неуклонным трудом составленных произведений по части русской
истории? Пошците-ка: ни одного не найдете! Удовлетворительны или
неудовлетворительны покажутся вам все доводы автора—вы все-
таки обязаны будете отзываться с уважением о труде его, хотя бы
этот труд не заключал в себе никакого другого достоинства, кроме
беспрявериостп... Мы нисколько пе хотим этим сказать, чтоб труд
г. Буткова но заключал в себе никакого другого достоинства,— на-
против, одпо уже тб, что он собрал воедино, с одной стороны, лее
возражения так-каэываемых им «скептиков", а с другой—все воз-
можные опровержения плп защшцрппя, которые когда-либо выска-
зываемы были в утверждение достоверности «русской Несторовой
летописи»,—одно уже это делает книгу его драгоценным сборником
для каждого, кто интересуется вопросами древней истории России
Притом же, мы уверены, оиа поведет пашу историческую критику
к дальнейшим открытиям: «скептнкп», наверное, не оставят книги
г. Буткова брз возражения, Да п неприлично было бы им уклонять-
ся от боя тогда, как есть возможность полагать, что победа оста-
нется па пх стороне. Только пусть же опп и изготовятся к защи-
те своей так, как готовился г. Бутков к нападению на ппх: без
этого бой пе может быть раней, и они легко могут проиграть. По
отрывочные журнальные плп газетные статьи нужны теперь: ну-
жен полный, обдуманный и на прочпых началах основанный трак-
тат; нужно вывести наружу все свои убеждения—пе с иамскаип
только, по со всеми цитатами, со всеми пособиями, какие могут
доставить сведения, обнародованные и отечественными и иностран-
ными исследователями. По мы уверены также, что «скептпкп» не
начнут этого дела прежде, нежели Археографическая комиссия
вполне окончит свое издание летописи: без этого они строили бы
гвою оборону па рыхлой, ненадежной почве... 995)

От чистого сердца отдавая полную справедливость полезному' и
достойному всякого уважения труду г. Буткова, мы никогда пе осме-
лимся подиягь руку, чтоб обвинить его в его неравнодушии п вы-
ражениях не совсем скромных, иногда употребляемых им против «скеп-
тиков». Нет, никогда ие поставим мы в вину горячую привязанность
к своему убеждению! Неравнодушие автора нам понятнее, может
быть, нежели кому-нибудь другому, ибо там, где дело касается до
противоречия нашим задушевным убеждениям, редко можем мы со-
хранить полное хладнокровие; убеждение мое—часть меня самого:
если кто покушается отнять его у меня, я защищаюсь и, без со-
мнения, с жаром, до последней возможности, как защищался бы
против всякого, кто захотел бы покуситься на мою жизнь пли
на несть мне рану. Убеждение мое — моя святыня; я пе позволю
оскорблять ее, и не откажусь от нее произвольно. Другое дело,
если б у меня не было никаких человеческих верований, никаких
задушевных убеждений, которые срослись бы с внутренним суще-
ством моим: тогда я шутил бы над всем и от всякого противоре-
чащего миеиця, от всякой противоположной системы отделывался бы
шуточками, шгогдз язвительными, иногда ничего не значащими; но
такое равнодушие в деле науки всегда доказывало бы мое неува-
жение к пей и отсутствие во мне истинного убеждения в чем бы
то пи было. Если ж это убеждение есть, если дело истины — мое
кровпое дело, принимаемое мною прямо к сердцу—о, тогда прошу
извинить: хладнокровным быть пе могу и пе буду! Да и скажите,
бога ради, отчего же позволяют честному человеку говорить горячо
против порока, разврата, бесчестности и отстаивать права добро-
детели, а ученому пе хотят дозволить нехладпокровяой фразы, ска-
занной в защиту идеи, с которою, прожив несколько лет, он срод-
нился, и в иепше которой он убежден? Разве истина гвятиепна
менее добродетели?.. Итак, будучи далеки от того, чтоб порицать
г. Буткова за его нрравподушпе в споре с антагонистами, мы ви-
дим в этом только доказательство, что он глубоко убежден в вер-
ности своей системы: а всякое пскррпиее, добросовестное убежде-
нно— в наших глазах, почтенно. Если можно упрекнуть автора
в чем-нибудь, так разве в том, что оп в «Примечаниях» своих
нередко только указывает на статьи своп, помещенные некогда
в разных журналах и газетах. Почему бы, казалось, не перепеча-
тать этих статей в виде приложения же к книге? А то, посудите,
всякий ли имеет возможность отыскать тот помер газеты или жур-
нала, где находится указанная статья,—и особенно газеты: многие
ли сберегают у себя летучие листки, чаще всего употребляемые
на обёртки?

1006.	Всеобщая география Соч. Г. Ф. Бланка. Перевод с пемгдкого, с четьертога
издания. Три кингп в девяти выпусках Выпуск I. Сажхтпетербург. В тип. Ильи

Глазунова и К0. 1Ь40. В 8-ю д. л 182 стр. 1*

Превосходное сочинение, лучшая география, какой только можно
было желать па русском языке! Так как это еще только третья
долл первою тома,—доля, оборвавшаяся даже пе на точке, как
это часто одумается с сочинениями, издающимися раг Пгташопз,
тетрадями, то мы и предоставляем себе поговорить об этой книге
поподробнее после выхода третьей ее тетради. Пока же ограни-
чиваемся советом г, переводчику избегать тяжелых п угловатых
канцелярских выражений. Равным образом советуем ему не пестрить
своею опрятного издания без всякой нужды большими литерами,
но кланяться ими по-китайски таким словам, каковы: обсерватория,
историк, университет, библиотека п т. и. Согласимся, что понятия,
выражаемые этими словами,—почтенные понятая, по все же пе
мандарины 5-го класса,.. Не. понимаем, вследствие какого (т.-е. че-
ловеческого или другого какого) смысла некоторые люди (большею
частгао старинного образования, учившиеся по академической грам-
матике) употребляют большие буквы в словах: французский, не-
мецкий и т. и. За что такая честь французскому супу или
немецкой колбасе, что им кланяются большим Фертом и Нашем?
Большие буквы должны писаться в словах, выражающих едипи'шо-
ипдивидуальноо существование, а французских или немецких пред-
метов бесчисленное множество, пе считал супа » колбасы...

1007.	История России а рассказах для дятей. Сочииорпе ЛлсксанСры Ишимовай.

Часть шестая Сииктпетербург. В тип. Фишера. 1840. В 12-ю д. л. 445 стр. 13

Наконец, прекрасный и общеполезный труд г-жи Пшпмовой до-
веден до окончания. Начав свою историю в 1837-м году, г-жа Пшп-
мова падала тогда же четыре первые части, доведенные до всту-
пления на престол императрицы Елисаветы Петровны. В пятой части,
вышедшей в 1839-м году, кроме истории Елисаветы, рассказывается
царствование Екатерины Великой, которое занимает самую боль-
шую часть киши, и которое, до г-жи Пшпмовой, никем пе было
еще рассказано детям в такой подробности. Теперь вышла шестая
и последняя часть сПсторпи». содержащая в себе царствование
императоров Павла 1-го п Александра Благословенного, которые
также до сих пор не были еще подробно рассказаны детям. Таким
образом г-жа Пшнмова довершила свой прекрасный подвиг, доставив
воспитывающемуся поколению русских кишу, пз которой они могут
вполне ознакомиться с отечественною псторпею.

Если б мы не знали, что труд г-жи Пшпмовой обратил па
себя всеобщее внимание, что киша ее не только включена всеми
благоразумными родителями в число книг, необходимых при домашнем
восшпашш, по и принята во многие казенные и частные учебные
заведения,—мы много моглп бы наговорить о достоинствах се как
относительно плана и выбора фактов, так и относительно самого
изложения. Но мы уверены, что читатели давно уже знакомы с этою
прекрасною книгою, и нам остается только известить пх о выходе
последней, шестой ее части. Эта последняя часть, вместе с пред-
шествовавшею ей, пятою, тем важнее для нашей детской литературы,
что составляет в ней совершенную новость. изъясняя в подробных
п чрезвычайно завлекательных рассказах великое в бьгпш России
время от 1762 до 1825-го года.—историю Екатерины п Алексан-
дра, чего до сих пор еще никто пе мог у пас сделать. Дети
имеют теперь полную историю России, представленную пе в сухих,
отрывочных фактах, по в прелестных рассказах, соединяющих в себь
всю занимательность анекдота, с достоверностью и важностью исто-
рии; а статьи, подобные, например, «Состоянию Европы в первыь
четыре года царствования императора Александра 1-го» (в У1-п части)
пли «Отечественной войне» (там же), годились бы и не для одних
детей малолетних. Сверх тою, подвиги Александра, вместе с делами
благости императрицы Марии Феодоровны, г-жа Ншимова умела рас-
сказать с таким глубоким сочувствием добру, что за несколько стра-
нпц ее книги можно отдать целые сотни так называемых детских
книжек, набитых пошлыми «моральными сентенциями», которые так
гибельны для развивающейся души ребенка, представляя ему добро
чем-то обрядным, мертвым. Живая действительность, выражаемая
историею, особенно так рассказываемою, как рассказывает ее г-жа
Пшпмова,—вот самое лучшее нравоучение. Дайте ребенку прочесть
такой рассказ и не говорите ему, что добро привлекательно, а зло
отвратительно: оп уж ощущает это и без ваших объяснений,—и это-
10 ощущения вы никак пе внушите ему вашими мертвыми, отвлечен-
ными нравоучениями, хотя бы они выражены бы.ш и в самых треску-
чих, эффектных । фраза х.

С этой сторопы «История» г-жи Ишпмовон пеоцрпоппа, п мы
снова рекомендуем ее вниманию тех, кто не успел еще ознако-
миться с нею.

1008 История для детей. История древних народов. Подарок детям па новый
1841 год. Санктпетерб}р1. В тип. Алапалом. 1811 В 12-ю д. л. 84 стр. 1’

Появление этой маленькой и красивой книжки особенно радует
нас. Всем известно, паша детская литература так бедна, что все,
сколько-нибудь сносное, составляет для пес важное приобретение;
ио «История древних пародов» г. СтуЬитского так хороша, что
и во множестве прекрасных книг для детского чтения была бы пз
лучших. Судите же, какую цену должна опа иметь теперь! Несмотря
па ее малость, она содержит в себе фактов п вообще «дела» гораздо
больше, чем большая часть толстых «руководств ко всеобщей пс Го-
рин»; в ее изложении есть система, с которой мы совершенно соглас-
ны, во взгляде на предметы видна свежесть современности. Но
вместе с тем в вей есть и большие недостатки, которые тем не-
приятнее видеть, что опп произошли пе от недостатка сведений или
таланта у автора, ио от какой-то странной случайности. Во-первых,
опа начата не с начала : история должна заставать людей уже в форме
политических обществ; тут очень бы пе мешаю введение, соста-
вленное пз предварительных общих геологических, зоологических п
антропологмческлх взглядов на планету. Во-вторых, для облегчения
памяти детей книжка могла б быть вчетверо больше, и от этого
была бы вчетверо лучше, а в настоящем ее виде ее прекрасная
система и архитектоническая общность для детей потеряны. II как бы
легко было это сделать, наполнив ее анекдотами, характеризую-
щими семейный и гражданский быт древних пародов, их нравы
и обычаи, лица пх героев! Сколько таких анекдотов у одного Ге-
родота. к которому уже п прибегал г. Студите,кий в своей книжке!
Наконец, больше всего пе нравится пам в этой, впрочем, прс-^
красной «Истории для детей» ее китайская орфография, которой
отличительный характер состоит в множестве заглавных литер, тор-
чащих длинными шестами без всякой разумной причины п безобра-
зящих неприятною для глаз пестротою красивое издание. Но ото
безделица, о которой мы замечаем мимоходом.

Вообще жр книжка г. Студнтского—прекрасный подарок детям
на новый год и может, во всех отношениях, назваться гениальным
произведением в сравнении с пошлою комппляциею Ламе-Флери. Же-
лаем от всей души, чтобы г. Студптскпй продолжал свое прекрасное
предприятие и не медлил (с) выдачею следующих книжек своей
«Истории для детей». ' ;	.

«

1009.	Господин Трупе и его дочь. Сочинение Молъ-де-Кока. Перевод с француз-
ского. Саши Петербург. В типографик Л. Сычева. 1810. Четыре части. В 12-ю д. л. 

В 1-оЙ части 77, во П-ой—105, в Ш-ей—101, в 1Г-«й-140 стр. п

Принимаясь за этот роман, мы обещали себе, много того весо-
.юго и легкого удовольствия, какое доставляет почти каждое новой
щюпзведепие доброго и почтенного г. Поль-де-Кока всему читаю-
щему миру, не исключал даже и брюзгливых моралистов, который
тем ревностнее читают его тайком, чем громче бранят открыто. По
каково же было наше удивление, когда мы с первых страниц узнали
что-то знакомое, уже читанное нами в французском оригинале...
Псо старые знакомцы! Этот «Господин Тру по и его дочь» никто
другие, как знаменитая «Белльвплльская девственница»—«Р1исеПо
йе ВеПетШе». Но, боже мой! как опа переменилась в русском
переводе, несмотря па то, что оп сделан и со смыслом и довольно
гладенько! Бедная девушка, милая Виргиния, ты, которая во фран-
цузском подлиннике так жива, весела, остроумна, хитра, паивво-
ловка, притворна и вместо так благородна п великодушна, ты, которая
так прекрасна и свежа.—отчего ты в русском переводе так бледна,
желта, словно тотчас после лихорадки, так плоска, пошла, непри-
влекательна?.. Это обстоятелытгво объяснило пам причину, почему
на Поль-де-Кока многое нападают с таким ожесточением за его
плоскости и сальности: ГГоль-де-Кока. надо читать только по-фран-
цузски, ибо он решительно непереводим ин па какой в мире язык.
У Поль-де-Кока самый язык пронжкнут добродушным комизмом; в язы-
ке его именно и заключается особенная прелесть п увлекательность
рассказа, а совсем пе в забавных сцепах и смешных случаях в
столкновениях, па которых стараются выезжать его переводчики.
Так, например, в «Бе.ътьвилльской девственницей самое смешное
лицо—тетушка Белловуан; но, если пересказать все ее привычки,
особенности и все случаи ее жпзпп,—выйдет довольно-плоская н
сальная картппа; когда же вы слышите ее самое, то весело смеетесь
и невольно любуетесь ее характером, не исключая даже понятий ее
о спрпличпп», состоявшем в пошеппп даже женщинами такого рода
платья, которое по-русски не называется печатно, а по-французски
но оскорбляет слуха; невольно забавляетесь случаями ее жизни,
не исключая и знаменитого «казакировапня». Так как переводчику
все .ото показалось, вероятно, слишком резким, то оп выпускал,
сокращал и сглаживал,—следственно, в переводе действительно оста-
лись только плоскость п сальность, п пз довольно-большого романа
в двух частях выш.ш четыре тощенькие и серенькие книжки. Да,
те, которые судят о Поль-де-Коке по переводам и особенно русским,
справедливы, почитая его площадным писакою, без вкуса п занима-
тельности, пошлым и грязным!

1010.	Репертуар русского театра, издаваемый Я. Песоцким. Двенадцатая книжка.
Месяц декабрь. 1840. 40, 16, 28 стр.

Пантеон русского и асе* европейских театров.№ 12. Декабрь 1840.68 а 50стр 1’

Говорят, новый год—черный год для «Репертуара». Жаль! «Ре-
пертуар» лучше, чем что-жнбудь, мог служить доказательством силь-
ного развития у нас удобств внешней жпзпп: где существует это
развитие, там есть все—там издаются пе только театральные афиши,
из которых можно узнать поутру, что играется ввечеру, но и сбор-
ники играемых пьес, без всякого отношения к пх достоинству. Кроме
того, сильно развитая внешняя общественность должна доставлять
каждому средства к жпзпп, давать каждому приличный уголок. Если
существуют журналы, в которых талант может найти поприще для
своей деятельности, то почему же не существовать п таким изданиям,
в которых золотая посредственность находила бы себе убежище,
безбородые отроки могли бы непривычною еще к перу рукою чертить
каракульки своих детских мыслей и удовлетворял, своим невинным,
хотя и неосновательным претензиям па остроумие и литературную
известность? Мир общества состоит из действователей и работников;
мнр литературы состоит из литераторов п лияпературщиков'. для
тех и других должно быть свое место.

При згой двенадцатой книжке «Репертуара» всего интересное
«Несколько слов от издателя». Чего тут пет, и какой топ! Подумаете,
что дело идет и в самом деле о литературе, и что это говорил
литератор! Но интереснее всего в этих «Нескольких словах» то, что
с нынешнего года для «Репертуара» выбраны сотрудники уже гра-
мотные и деятельные. Право, это напечатано! (32 стр. 3-й ну-
мерации).

Теперь мы надолго и, вероятно, навсегда простимся с «Репер-
туаром»: мы уже высказали о нем все, а нового о нем едва ли
что будет сказать, потому что он, верно, будет всегда тот же.
Мало ли что повторяется в печати на заднем плане нашей литературы;
не говорить же о каждом повторении! По крайней мере до сих пор
«Репертуар» имел значение литературной посредственности, поль-
зующейся большим расходом: теперь его ход введен в настоящие
границы—п мы ему кланяемся... 99я)

В ХП книжке «Пантеона» напечатана «Филипп П, король испан-
ский», лучшая трагедия Альфиерп, всевдо-класеического поэта, счи-
тавшегося в свое’время одним пз первых гениев творчества. Несмотря
иа отсутствие драматизма, классическую бледность характеров и
бедность содержания,—это произведение в самом деле блестит ярко-
поэтическими частностями, которые обнаруживают в авторе душу
сильную и благородную. Таково, например, место, где Филипп, услы-
шав от Переса смелое слово правды, говорит сам с собою:

Что слышал я? II <)тот дерзкий Перес

Осмелился? — Быть может, оп в мое

Проппкнуд сердце? — Пет! — И- что ва чувство!

Какая пламенная гордость! И с душой

Столт, сильной оп родился там, где я владею?

И гам, где я владею, он еще живет?

«Добрый гении», трилогия-водевиль, переделанная г. Левекам
с французского, известна нашим читателям по отзыву о пей
в театральной хронике -<Отеч. Записок».

Нельзя не упомянуть о превосходной и в высшей степени инте-
ресной статье Филарета, Шаля «Варфоломей де-Торрес Нагарро»,
которая знакомит с испанским театром и прекрасно переведена по-
русски.	*
ЮИ Таблица складов для употребления в детских приютах. Саиктпетербург.
18+1. «

У то не книга, а .тает бумаги, напечатанный только с одной
стороны; по этот лист важнее многих книг. Чем дело кажется легче,
тем оно в сущности бывает труднее. И действительно, что, повиди-
мому, легче, как выучиться грамоте? Но, читатели, едва ли кто
пз вас не сод!>огаетея, вспомню» о той нестерпимой скуке, о той прав-
ствешюй пытке, которыми был омрачен по крайней мере одпп год
пз вашего светлого младенчества! Очевидно, учиться читать скучно
и трудно пе от чего другого, как оттого, что пе умеют учить читать.
Посему всякое улучшение методы учения, облегчающее и учащегося
и учащего, должно возбуждать полное внимание и полную благо-
дарность. Автор «Таблицы», о которой мы говорим, приобрел полное
право па внимание и благодарность учащейся п учащей части публи-
ки. При первом взгляде на этот лист, приходит в голову стих
Крылова:

А ларчик просто открывался!

Но в том-то п заслуга неизвестного составителя «Таблицы", тсо
он просто открыл то, лад чем так бесплодно и до поту чела мудрили
другие. Обыкновенно у нас, после азбуки, учат складам: бра, ври,
ежи, вздры и тому подобным «славностям», как говорит один юмо-
рист, прославившийся своим талантом на ромейской ярмарке между
чумаками и жидами. Новая метода неизвестного составителя «Табли-
цы складов'» состоит в том, что все склады у него суть слова
или речения, а не бессмысленное сочетание полуживотных звуков;
петом они расположены у него по алфавиту и притом гак, что
в каждом слове нет ни одной буквы, которая не была бы употребле-
на прежде. Как бы хорошо было, если б этот лист превратился
в миллионы книжек, которые бы продавались по три копейки се-
ребром, чтоб ими мог пользоваться даже черный класс парода!
Советуем всем имеющим нужду в обучении грамоте воспользоваться
этим прекрасным изобретением: уверяем пх, что они и себя облег-
чат этою «Таблицею» п тех, кого доведется учить им. Мы слышали,
что употребление этой таблицы в петербургских детских приютах
успехом своим превзошло все ожидания.
1012.	Деяния Петра Великого, мудри!о преобразователя России, собранные из до-
стоверных источников и расположенные по годам. Сочинение Л II, Голи-
кова. Издание второе. Москва. 1837—1840. Толы 1-Х1П.

История Петра Великого. Сочинсияо Вениамина Бергмана. Перевел с немецкого
Егор Лладьии. Второе, сжатое (компактное) издание, исправленное н 1 мно-
женное. Саиктпстербург. 1840. Три тома. *в

Россия тьмой была покрыта много лет:
Вог рек: да будет Петр—и бысть в России
СВПТ1

Стар и п и о с д пуст и иг и с.

Борода принадлежит к состоянию дикого
человека; нс брить ео то же, что не стричь
ногтей. Опа закрывает от холода только
малую часть лида: сколько же псудобпоетп
летом, в сильный жар! Сколько пеудобности
и зимою носить па лице пней, спег и Со-
сульки! Нс лучше ди иметь муфту, которая
греет не одну бороду, но все лицо? Изби-
рать во всем лучшее есть действие ума
просвепдеиного; а Петр Великий хотел про-
светить ум во всех отношениях. Монарх
х объявил войну нашим старинным обыкно-
вениям, во-первых, для того, что они были
грубы, недостойны своего веко; во-вторых,
и для того, что они препятствовали введе-
нию других, еще важнейших я долозпейшпх
иностранных новостей. Надлежало, так ско-
зать, свернуть голову закоренелому русско-
му упрямству, чтобы сделать пас гибкими,
Способными учиться и перенимать....

Все жалкие иеремиада, об пзмспсппп
русского характера, о потере русский нрав-
ственной физиономии пли ничто ппое, как
шутка, или происходят от недостатка н ос-
новательном размышлении. Мы не таковы,
как брадатые предки наши: том лучше!
Грубость наружная и внутренняя, невеже-
ство, праздность, скука были их долею и
в самом высшем состоянии: для нас открыты
все пути к утончению разума и к благород-
ным душсвиым~удовольстнпям.

Карамзин. Письма русского нутоше-
ственппка, т. III, стр. 16-л—167.
Статья 2.

Для России наступает время сознания. Несмотря иа- холодность
и равнодушие, в которых мы, русские, не без причины упрекаем
себя, у нас уже ие довольствуются общими местами и истертыми
понятиями, по хотят лучше ложно и ошибочно судить, нежели по-
вторять готовые и па веру, илп по лецости и апатии принятые
суждения. Так, например, многие, пе слыша повых суждений о Пуш-
кино н сомневаясь в справедливости давно высказанных и уста-
ревших, сомневаются и в ноэтпческоч величин Пушкина. II это
явление отрадно: оно выражает потребность самостоятельной мыслп-
тельности, потребность истины, которая прежде и выше всего, даже
самого Пушкина. Аппсиз Р1аю, зеб шаря апйса уегЙаз—пре-
мудрое изречение! Что испшпо-велпко, то всегда ус гонт щютпв со-
мнения и не падет, не умалится ине затмится, но еще более укрепится,
возвеличится и просветится от сомнения п отрицания, которые суть
первый шаг ко всякой истине, исходный пункт всякой мудрости.
Сомнения и отрицания боится одна ложь, как (боятся воды поддель-
ные цветы и неблагородные металлы. Мы не рал уже повторяли эту
истину, говоря о людях, отрицающих великость Пушкина, как поэта.
Мы думаем диаметрально противоположно с- такими людьми* по. если
их мнение выходит пе га каких-нибудь внешних и предосудительных
причин, мы головы с ними спорить ради штппы, п уверены, что
только через такие споры явится истина и войдет в обшее сознание,
сделается общим убеждением. Тем более мы далеки от того, чтобы
смотреть на таких людей, как на раскольников, на псказптелей
истины, оскорбляющих память великого поэта- и чувство националь-
ной гордости Скажем более: мы понимаем, что могут быть п такие
отрицатели гения Пушкина, которые в тысячу раз достойнее ува-
жения многих безусловных почитателей славы великого поэта, по-
вторяющих чужие слова. Явление таких отрицателей обнаруживает
пе холодность общества к истине, по скорее рождающуюся любовь
Е пей: ибо безусловное признание чего-нибудь без рассуждения,
без поверки разумам, скорее, чем сомнение и отрицание, есть при-
знак апатического равнодушия общества к делу истины. Нет, явле-
ние таких отрицателей в молодом обществе есть признак рождающейся
мыслительной жизни. В безусловном уважении к авторитетам и име-
нам иногда действительно выражается и любовь и жизнь, но любовь
и жизнь бессознательная, простодушная, детская. Смешно же тре-
бовать пли желать, чтоб общество неподвижно оставалось в со-
стоянии детства, когда этого не требуют и пе желают от человека;
а если он, вопреки законам развития, останется навек ребенком,

Полное собрание сочиненно Белинского.
то презирают его, как идиота. Говорят, что сомнение подрывает
истину: ложная, нелепая и безбожная мысль! Если истина так
слаба и бессильна, что может держаться пе сама собою, но охра-
нительными кордонами и карантинами против сомнения, то почему
жо она истина, п чем же она лучше и выпил лжп,(‘п кто же станет
ей верить? Говорят: отрицание убивает верование. Нет, пе убивает,
а очищает его. Правда, сомнение и отрицание бывают верными при-
знаками нравственной смерти целых пародов; по каких народов?—
устаревших, изживших всю жизнь свою, существующих только меха-
нически, как живые трупы, подобно византийцам плп китайцам.
П может ли это относиться к русскому народу, столь юному, свежему
и девственному, столь могучему родовыми, первосущными стихиями
своей жизни,—народу, который с небольшим во сто лет своей повой
жизни, воззванный к ней творящим глаголом царя-иснолппа, проявил
себя и в великих властителях, п в великих полководцах, л в ве-
ликих государственных людях, и в великих ученых, и в великих
поэтах: парод, который во сто лет своей новой жизни уже соста-
вил себе великое прошедшее, «полный гордого доверия покой.) в на-
стоящем, по выражению поэта, и которого ожидает еще более
великое, более славное будущее? Нет, мы унизили бы свое нацио-
нальное достоинство, если б стали бояться духовной гимнастики,
которая во вред только хилым членам одряхлевшего общества, по
которая в крепость и силу молодому обществу, полному здоровья
и рвения! Жизнь проявляется в сознании, а без сомнения пет со-
знания, так жо, как для тела без движения невозможно отравле-
ние органических процессов и жизненного развития. У души, как
и у тела, сеть своя гимнастика, без которой душа чахнет, впадая
в апатию бездействия.

В предыдущей статье мы говорили о том, как мало сделано у нас
для истории Петра Великого, п как много наговорено о нем. В самом
деле, ому писали похвальные слова, его прославляли и в стихах
и в прозе. Ломоносов сделал его даже героем эпической поэмы,
на мане]> «Энеиды... В подражание достохвалъному и почтенному
по цели своей труду Ломоносова, два другие поэта—Грузидцев
и князь Ширинскмй-Шпхматов—с врмтыппм успехом воспели Петра
в лиро-энических поэмах а97).Но все это, и хорошее и посредственное,
как-то не шевелило души. С почтенными авторами все соглашались
безусловно в похвалах Великому, по читали их мало, или совсем
не читали. Причинено тому было—что все эти господа сочинители
писали п пели как-то па один манер п на одпп голос, и в форм»
пх фраз заметно было какое-то утомительное однообразие, свидетель-
ствовавшее об отсутствии содержания, т.-е мысли. Самые жаркие
Похвалы, самые восторженные излияния удивления к Великому отли-
чались каким-то официальным характером Так продолжалось до
времен Пушкина, который один, как велпкпй поэт|И выразитель на-
родного сознания, умол говорить о Петре языком, достойным Петра.
Но в сочинениях ученого содержания говорилось все по-старому,
с тою только разницею против нрежнего времени, что возбуждало
уже но холодное согласие, а скорее досаду. Наконец, несколько
лет назад начали появляться какие-то темные сомнения в безуслов-
ной пепо1'решительности главного дела Петра—преобразования Рос-
сии. Говорили, что здание этого преобразования было пост}юено
без фундамента, ибо начато было сверху, а не снизу, что оно
состояло в одних внешних формах и, не привив к нам истинного
европеизма, только исказило пашу народность и обрезало крылья
национальному гению Далее в нашей статье мы коснемся этих
возражений, как пи поверхностны и ни пусты они в своей сущ-
ности; но теперь скажем только, что в минуту их появления в пе-
чати они многим полюбились н обратили на себя общее внимание ам).
Одпи как-будто увидели в них собственное мнение, дотоле бывшее
для них самих неясным; другие, не Соглашаясь с ними, все-такл
принимали их не за общие фразы п надутые возгласы, а за само-
стоятельное п притом повое мнение, а некоторые даже удостоили
их энергических, хотя и косвенно сделанных возражений. Итак,
сомнение вместо того, чтоб охладить привязанность к Петру, только
усилило обший интерес к нему, как великому историческому явле-
нию, заставило всех больше и думать, и говорить, и писать о нем.
Но время скоро решило вопрос и неосновательность сомнений: теперь
только людп, живущие задним числом, могут не шутя ругать Петра
Великото в том, зачем он начал свое преобразование сверху,
а не снизу, с вельмож, а не с мужиков, зачем придавал большую
важность формам—одежде, брадобритшо п пр., зачем построил Пе-
тербург и т. п. Итак, сомнение пе принесло никакого вреда,
а только принесло пользу, ибо, проявившись, унпчтожнло себя
самим же собою и повело к другому сомнению, которое, в свою
очередь, минет н уступит место, если еще не истине, то третьему
сомнению, которое приведет уже к истине. Теперь вопрос о Петре
перешел в явное противоречие: многие, почитая преобразования,
совершенные Петром, столько же необходимыми, сколько и вели-
кими, благоговея перед памятью Преобразователя, в то же время
уничтожают, сами того пе замечая, всю великость его дела, отрицая
европеизм и усиливаясь пе только отстоять н оправдать так назы-
ваемое некоторыми историческое развитие и народность, уничто-
женные Петром, но и противопоставить, даже возвеличить пх пред
европеизмом Как ни странно это противоречие, по оно есть уж<-
шаг вперед и выше прежнего утвердительного сомнения, хотя и вы-
шло прямо пз него: лучше явно противоречить себе и тем как бы
невольно признавать власть истины, нежели, ради любимого и одно-
стороннего убеждения, отвергать л прямо закрывать глаза на факти-
ческую достоверность противоречащих доказательств.

Противоречие, о котором мы говорим, чрезвычайно важно: в его
примирении заключается истинное попятно о Петре Великом. Одно
уже это указывает на разумность этого противоречия. Решение
задачи состоит в том, чтоб показать п доказать: 1) что хотя на-
родность и тесно соединена с историческим развитием и обще-
ственными формами парода, по что то и другое совсем не одно
и то же; 2) что и преобразование Петра Великого, и введен-
ный пм европеизм нисколько пе изменили и не могли изменить
нашей народности, по только оживили ее духом повои и бо-
гатейшей жпзпи. и дали ей необъятную сферу для проявления
и деятельности.

В русском языке находятся в обороте два, слова, выражающие
одинаковое значение: одно коронное русское—народность, другой
латинское, взятое нами из французского—национальность. По мы
крепко убеждены, что нп в одном языке пе может существовать
двух слов, до того тождественных в значении, чтобы одно другое
могло совершенно заменять и, следовательно, одно другое делать
совершенно липшим. Тем менее возможно, чтобы в языке удержалось
иностранное слово, когда есть свое, совершенно выражающее то
же самое попятив: в их значении непременно должен быть оттенок,
если не разница большая Так и слова народность и националь-
ность только сходственны по своему значению, но отнюдь не то-
ждественны. и между ними есть пе только оттенок, но и большое
различие. <-.На]Юдность» относится к «национальности», как видовое,
низшее понятое—к родовому, высшему, более общему понятою.
Под народом более разумеется низшим слой государства,—нация
выражает собою понятое о совокупности всех сословий государства.
В народе еще пет нации, ио в нации есть и народ. Песня Кирши
Данилова есть произведение народное; стихотворение Пушкина есть
произведение национальное: первая доступна п высшим (образован-
нейшим! классам общества, но второе доступно только высшим
(образованнейшим) классам общества и пе доступно разумению на-
рода, ь тесном и собственном значении этого слова. Образованный
вельможа нашего времени понимает и речи, и дела, и образ жизни
своею брадатого предка времен до-петровых, ио если бы его предок
встал из могплы,—он не понял бы ничего в жизни своего обритого
потомка. Всякий образованный человек, нашего времени, как пп
удален формами п даже сущностью своей жпзпп от парода, хорошо
понимает мужика, пе унижаясь до него, по мужик может понимать
его или возвысившись до него, или когда тот унизится до его
понятия. Между тем иностранец, пе в России родившийся п воспи-
тывавшийся, пе поймет русского мужика, хотя бы и столько знал
русский язык, что был бы в состоянии составить себе имя в рус-
ской литературе. Следовательно, между нашим прошедшим и нашим
настоящим, между вельможею в охабне и с окладистою бородою
и вельможею во фраке и с выбритым подбородком, между мужиком,
мещанином и брадатым купцом и между так называемым барином
(ь смысле европейскп-образованпого человека) есть нечто общее.
Но это общее совсем не народность, а национальность. Послед-
няя свободно разумеет первую (ибо, как высшее, заключает ее
в себе), но, чтоб говорить понятным языком с народностью, нацио-
нальность должна наклоняться до пее. Полное владычество народ-
ности необходимо предполагает в государстве состояние естественной
непосредственности, состояние патриархальности, когда раз.ппше
в сословиях заключается даже и пе в формах, а только в оттенках
форм, но уже нисколько пе в сущности. Б таком состоянии была
Россия до Петра Великого. Прочтите 1ймппхппа,—н вы увидите,
что, как женился последний деревенский мужик, гак женился и первый
боярин: разница заключалась в обилии яств, в ценности платья,
словом. в важности и количестве издержек. Один п тот же кнут
тяготел и над мужиком, и над боярином, и для обоих пх он был
несчастьем, а не бесчестием. Холоп легко понимал своего боярина,
но усиливаясь подняться пп на волос своими понятиями; боярин
понимал своего холопа, пе пмея нужды приноравливаться к его
разумению. Та же горелка веселила сердце того и другого: разница
была в том, что один ппл полугар, а другой—чистый пенник. Один
и тот же мед был услаждением для того п другого: разница со-
стояла в том, что один ппл его пз деревянного стакана или же-
лезного ковша, а другой из серебряной или золотой стопы. II вдруг
все так быстро и так круто переменилось волею Петра: как мало
понимал русский простолюдин слова: виктория, ранг, армия, ге-
нерал-аншеф, адмирал, гофмаршал и пр.,—так мало понимал
он и язык и дела пе только своего государя пли вельмож, по
п всякого армейского офицера, с его гонором, его менуэтом, его
рейтузами п прочим Высшее поярежиему" понимало низшее, но
низшее перестало .понимать высшее. Народ отделился от бар п сол-
дат. По в государственном смысле, парода ужо пе было—была нация.
Иностранное слово эго сделалось необходимо и бессознательно вошло
в общее употребление п получило право гражданства в словаре
русского языка.

Сущность всякой парное»льпости состоит в ев субстанции. Суб-
станция есть то непроходимое п вечное в духе народа, которое,
само пе изменяясь, выдерживает все изменения, целостно и невре-
димо проходит чрез все фазы исторического раз пития. Это зерно,
в котором заключается всякая возможность будущего развития.
Смотря па жолудь, мы зпаем пе то, что из пего непременно выйдет
О1фомпыи столетний дуб, по что пз пего может выйти огромный дуб,
а по яблоня, если оп будет посажед, и пе ерубится прежде времени,
пли по погибнет от других случайных обстоятельств, которые могли
бы помешать его свободному развитию. II мы знаем это погону,
что в жолудо заключается субстанция дуба, т.-о. возможность его
толстого ствола, широких листьев и других признаков, свойственных
его форме. Смотря па грудного ребенка, мы знаем, что пз пего
может сделаться современен пе только кипящий избытком физических
и духовных сил юноша., по и дряхлый, седовласый старец, п даже
не просто взрослый, по и гениальный .человек. Ибо в младенце,
в сокровенных тайпиках самого его организма, заключается уже
его субстанция, т.-е возможность всего того, чем оп может быть
впоследствии, чем оп назначен природою быть соврсмепем. Хорошим
солдатом или хорошим офицером может быть почти всякий; но ве-
ликим полководцем может быть только тот. в чьей субстанции ел
рождения лежала возможность быть великим полководцем. В суб-
стапнии заключается причина, почему одпн может быть великим
поэтом и пе может быть даже посредственным математиком, а другой
в состоял пи изобрести паровые машины п не в соетояшп! сварить
себе горшка щей плп зашить дыру на платье. Каждый парод имеет
свою субстапцшо, как и каждый человек, и в субстанции парода
заключается вся его история и его различие от других пародов.
Субстанция римлян была совсем другая, чем субстанция греков,
и потому римляне по преимуществу парод гражданского права,апе
созерцательный, чпсто-нрактпческпй, а греки но преимуществу парод
деятельно-созерцательный и артистический. Как бывают гениальные
субстанции у отдельных личностей, так и некоторые пароды возни-
кают с великими субстанциями и относятся к другим пародам, как
гении к обыкновенным людям

Народность, как мы уже показали выше, предполагает что-то
неподвижное, раз навсегда установившееся, не идущее вперед; по-
казывает собою только то, что есть в пароде налицо в настоящем
его положении. Национальность, напротив, заключает в себе пе
рлько то, что было п сеть, по что будет или может быть. В своем
развитии национальность сближает самые противоположные явления,
которых, повпдпмому, нельзя было ни предвидеть, ни предсказать.
Народность есть первый момент пацнопальпостп, первое ее про-
явление. Ыо из сего отнюдь ве следует, чтобы там, где есть на-
родность, не было национальности: напротив, общество есть всегда
нация, еще и будучи только паровом, но нация в возможности,
а- не в действительности, как младенец есть взрослый человек в воз-
можности, а не в действительности: ибо национальность и суб-
станция парода есть одно п то же, а всякая субстанция, еще и не
получивши своего определения, носит в себе его возможность.

Итак, Россия до Петра Великого была только народом п стала
пацпею, вследствие движения^ данною ей ее преобразователем 9").

Пз ничего не бывает пичыо. и великий человек не творит
своего, но только дает действительное существование тому, что
прежде его существовало в возможности. Что все усилия Петра
были направлены против русской старины—это ясно, как день божий;
по чтоб оп стремился уничтожить наш субстанциальный дух, нашу
национальность—подобная мысль более, чем неосновательна: она
просто нелепа! Правда, если бывают народы с велпкпмк субстан-
циями, то бывают пароды п с ппчтожпымп субстанциями, п если
первые непзмеипмы и не подвластны воле одпого человека, как бы
ни был (>н могущественен, то вторые могут уничтожаться даже от
случайпосте.й, даже сами собою, не только волею гения. Но зато
из этих вторых никакой гений ничего н сделать не может: лучше-е,
что можно сделать пз свекловицы,—голову сахару; но только из
гранита, мрамора и бронзы можно создать вековечный памятник.
Если бы русский народ не заключал в духе своем зерна богатой
жизни,—реформа Петра только убпла бы его на смерть и обессилила,
а не оживила и не укреппла бы новою жпзншо и новыми силами.
Мы уже пе говорим о том, что из ничтожного духом парода п не
мог бы выйти такой исполин, аса к Петч»: только в гаком народе мог
явиться такой царь, п только такой царь мог преобразовать такой
народ. Если бы у пас и не было пи одного великого человека,
кроме Петра, и тогда бы мы имели право смотреть па себя с ува-
жением и гордостью, пе стыдиться нашего прошедшего и смело,
с надеждою смотреть на наше будущее...

Отчего у одного парода такая субстанция, у другого иная,—это
почти так же невозможно решить, как если б дело шло и ой отдель-
ном человеке. Если принять гипотезу, что пароды образовались пз
семейств, то первою причиною пх субстанции должно положить
кровь и породу (гаге). Внешние обстоятельства, историческое раз-
РИТПО также 1шеют рлпяппе па субстанцию Парода, хотя, в свою
очередь, п сами зависят от нее. Но нет ни одной причины, на ко-
торую бы так смело можно было указать, как па климат и гео-
графическое положение страны, занимаемой народом. Все южные
народы резко отличаются от северных; ум первых живее, легче,
яснее, чувнво восприимчивее, страсти воспламеняемее; ум вторых
медленнее, по основательнее, чувство спокойнее, по глубже, страстп
воспламеняются труднее, по действуют тяжелее. В южных паро-
дах преобладает непосредствоппое чувство, в северных—дума п раз-
мышление; в первых больше движимости, во вторых больше дея-
тельности. В последнее время север далеко оставил за собою юг
в успехах искусства, науки и цивилизации- Есть большое различие
между народами горными и народами долинными, между пародами
приморскими пли островитянами п между народами, отдаленными
от моря. II это различие пе внешнее, по внутреннее; оно замечается
в самом духе, а пе в одппх формах. Взглянем в этом отношении
ла Россию. Колыбель ее была пе в Кпеве, по в Новогороде, пз
которого, через Владимир, перешла опа в Москву. Суровое небо
увидели ее младенческие очи, разгульные вьюги пели ей колыбель-
ные поспи, а жестокие морозы закалили ее тело здоровьем и кре-
постью. Когда вы едете зимой па лпхой тройке, п снег трещит
под полозьями ваших саней, морозное небо усеяно мириадами звезд,
и взор ваш с тоскою теряется на необъятной снежной равнине,
осеребренной уединенным скптальцем-месяцем и местами прерывае-
мой покрытыми писем деревьями,—как понятна покажется вам про-
тяжная, заушдвпая песня вашего ямщика, и как бу*дет гармонировать
с нею однообразный звоп колокольчика, надрывающий сердце, по
выражению Пушкина! Грусть есть общий мотив нашей поэзии—
и народной и художественной. Русский человек встарину не умел
шутить забавно и весело: оп шутпл плп плоско, плп саркастически,
и лучшие народные песни наши—грустного содержания, протяж-
ного и заунывного напева. Нигде Пушкин Ио действует на русскую
душу с такою неотразимою сплою, как там, где поэзия его прони-
кается грустью, п нигде он столько пе национален, как в груст-
ных звуках своей поэзии. Вот что говорит он сам о грусти, как
основном элементе русской поэзии:

Фигурно, иль буквально: всей семьей
От ямщика до первого поэта,
Мы всо поем уныло. Грустный вой

Песпь русская. Известная примета: *
Начав за здравие, за упокой

Сведем как раз. Исчадию согрета
Гармония и наших муз и дев.

Но нравится их жалобный напев.
По эта грусть—пе болезнь слабой души, пе дряблость немощ-
ного духа, нет, эта грусть могучая, бесконечная., грусть натуры
великой, благородной. Русский человек упивается грустью, он по
падает под ее бременем, и пшюму 'не свойственны до такой степени
быстрые переходы 6т самой томительной, надрывающей душу гру-
ст!Г к самой бешеной, исступленной веселости! 1Г в этом случае
поэзия Пушкина также великий факт: нельзя Довольно надивиться
ее быстрым переходам в «Онегине» от этой глубокой грусти, источ-
ник которой есть бесконечное духа, к этой бодрой и могучей
веселости, истючлп» кото1>ой—крепость и здоровость духа.

Итак, вот уж мы п нашли общее, которое связывает нашу
простонародную поэзию с нашею художественною, национальною
поэзиею. Следовательно, родовое, субстанциальное начало в пас,
не подавлено реформою Петра, по только получило чрез нее высшее
развитие и высшую форму. П в самом деле, разве со времен Петра
пространство России сузилось, а не расширилось, разве степи паши
не так же просторны п раздольны, снега, пх покрывающие, ио так же
белы, п пе так же серебрит як унылый свет месяца?.. Какие хоро-
шие свойства русского человека, отличающие его пе только от
ипоплемоппиков, ио п от других славяпскпх племеп, даже находя-
щихся с пим под одним скипетром? Бодрость, смелость, находчи-
вость, сметливость, переимчивость,—па обухе рожь молотит, зерна
не обронит, нуждою учится калачи есть,— молодечество, разгул,
удальство,—и в горе 'и в радости море по< колено! Но разве
европеизм может изгладить эти коренные, субстанциальные свой-
ства русского народа? Разве образованный русский человек теперь
пе так же, как и прежде, размашист п в горе и в радости, и пе
родной брат тому, который некогда, приложив руку к уху, певал
богатырским голосом па- весь божий мир:

Высота ли, высота поднебесная,
Глубота ли, глубота- океан-море,
Широко раздолье по всей земле,
Глубоки омуты днепровс кие.

Смешно думать, что европеизм есть какой-то уровень, все
сравнивающий, оглаживающий, подводящий под один цвет! Англи-
чанин, француз, немец, голландец, швейцарец — все они равно
европейцы, во всех пх есть много общего, по национальные разли-
чия пх непримиримо резки, и никогда пе изгладятся: для этого
нужно было-бы сперва уничтожить пх историю, пзмешгть природу
их стран, переродить самую кровь пх. .

Национальность нельзя характеризовать п в целой книге, во
только в журнальной статье, особенно национальность народа, ко-
торый недавно начат жить п еще весь погружен в своем на-
стоящем ючо).

Национальность есть совокупность всех духовных сил народа:
плод национальности парода есть его история. И потому мы не
беремся высказать полно и удовлетворительно, в нем пмеппо заклю-
чается русская национальность,—довольно с пас и намекнуть на
зто. Но мы пе обппуясь можем сказать, что национальность состоит
по в лаптях, пе в армяках, пе| в сарафанах, пе в сивухе, не в бо-
родах, не в курных п нечистых избах, по в безграмотности и не-
вежестве, не в лихоимстве в судах, не в лепи ума. Это не при-
знаки даже и народности, а скорее наросты на ней—следствие
испорченности в крови, остроты в соках. И все это было в России
до Петра Великого, п со веем этим, как с двеиадцатнглавою гидрою,
боролся наш божественный Пракл и одолел ее неотразимою пали-
цей своего мошпого гения

Говорить правду (особенно которую все хорошо понимают и чув-
ствуют) и оскорблять—нс всегда одно и то же. Пусть боится
правды глупый и пьяный, по умному не беда сознаться, что п он
делывал промахи па своем веку, а трезвому, что п он быват на-
веселе от вина. Национальная гордость есть чувство высокое п бла-
городное, залог истинного достоинства; но национальное хвастов-
ство и щекотливость—чувство чисто-китайское Отрицание и.тп уни-
жение субстанции народа , национальности в истинном значении этого
слова, есть оскорбление народа (1дзе-паНоп); по пападкп (даже
преувеличенные) на недостатки п порокп народности—пе престу-
пление, а (заслуга, истинный патриотизм. Что я ноблю всем сердцем,
всею душою, веем существом моим, к тому я пе могу быть равно-
душен, в том я сильнее, чем в другом, люблю хорошее п (по
тому же закону) сильнее ненавижу дурное 1П01).

Некоторые имеют привычку указывать па англичан, которые
любят отпускать национальные фарсы, варварские п нелепые, и до
спх пор оставляют существовать некоторые обычаи дикой и неве-
жественной старины, от набитого шерстью мешка, па котором сидят
члены парламента, до права продавать па рынке жену свою. Эти
господа (т.-е. квасные патриоты) любят подобными ссылками делать
упреки равнодушию, с которым мы, русские, расстаемся с преда-
ниями пашей длиннополой старины, п готовности, с которою мы
принимаем и усвоиваем себя все новое. Что до меня,—каюсь в грехе:
я вцжу в этом хорошую черту пашей национальности, залог нашего
будущего величия п уж, разумеется, не унижения, а превосход-
ства над англичанами, которые, впрочем, во веем другом великая
нация, но только в этом не могут и не должны быть для нас при-
мером, а сделали б лучше, если б нам подражали. Да, это великая
черта русского парода: она показывает, что мы имеем способность
и желание безусловно отрешаться от всего дурного; что же до
хорошего, которое составляет основу и сущность нашего нацио-
нального духа.—оно вечно, непреходяще, и мы не могли бы от
пего отрешиться, если б и захотели. Но мы более, нежели кто-
либо другой, имеем возможность и право не стыдиться наших на-
циональных недостатков п пороков и громко говорить о них. На-
циональные пороки бывают двух родов: одни выходят пз субстан-
циального духа, как, папр., политическое своекорыстие п эгоизм
алглнчаи; религиозный фанатизм и изуверство пспанпев; мститель-
ность и склонный к хитрости п коварству характер итальянцев;
другие бывают следствием несчастного исторического развития
и разных внешних и случайных обстоятельств, как, наир., полити-
ческое ппчтоже'тво итальянских пародов. П потому одни националь-
ный пороки можно назвать субстанциальными, другие привив-
ными. Мы никак не думаем, чтоб ваша национальность была верх
совершенства: под солнцем нет ничего совершенного; всякое до-
стоинство условлпваг.т гобою и какой-нибудь недостаток. Всякая
индивидуальность уже по тому самому есть ограничение, что она
индивидуальность; всякий эко народ—индивидуальность, подобная
отдельному человеку. С пас довольно п того, что наши националь-
ные недостатки не могут нас унизить пред благороднейшими палиями
в человечестве. Что же до прнвивпых.—чем громче будем мы
о них говорить, тем больше покажем уважения к своему достоинству;
чем с большею энергпею будем пх преследовать, те-м больше будем
способствовать всякому преуспеянию г благе п псттше. Внутренний
порок—болезнь, с которою родится нация,—болезнь, отвержение
которой ппогда может стоить жизни: прививной порок—парост, ко-
торый, будучи срезан, хотя бы и пе без боли, искусною рукою
оператора, ничего по отнимает у тела, а только освобождает его от
безобразия п страдания Недостатки пашей народнос ти вышли не из
духа и крови нации, но пз неблагоприятного псторпческого развития.
Варварские, тевтонские племена, нахлынув па Европу бурным по-
током, имели Участье столкнуться лицом к лицу с классическим
гением Греции и Рима—с этими благородными почвами, па которых
выросло широколиственное, величественное древо европеизма. Дрях-
лый, изнеможенный Рим, передав им истинную веру, впоследствии
времени передал пм п свое гражданское право; познакомив пх
с Впргплпем, Горацием и Тацитом, оп познакомил их и с Гомером,
и с трагиками, и с Плутархом, и с Аристотелем. Разделяясь на
множество племен, опп как-будто столпились па пространстве, не-
достаточном для их многолюдства, п беспрестанно, так сказать,
ударялись друг о друга, как сталь о кремень, чтоб извлекать пз
себя искры высшей жпзпп. Жпзпь Россип. напротив, началась изоли-
ровании, в пустыне, чуждой общего человеческого развития. Перво-
начальные племена, пз которых впоследствии сложилась масса ее
народонаселения, занимая одинаково длинные страны, похожие на
однообразные степи, пе заключали в себе никаких резких различий
п пе могли действовать друг па друга в пользу развития граждап-
сгвепиосгп. Богемия и Польша могли бы ввести Россию в соотно-
шения с Европою и сами по себе быть полезны ей, как племена
характерные; но их навсегда разделила с Россиею враждебная раз-
ность вероисповеданий. Следовательно, от Запада Россия была
отрезана в савюм начале бытия своего; а Византия, с отношении
к гражданскому образованию, могла подарить ее только обыкно-
вением чернеть зубы, белить лица и выкалывай, глаза врагам и
преступникам 1002). Княжества враждовали между собою, ио в этой
вражде пе было разумного начала, п потому пз нее пе вышло
никаких важных результатов. Удивительно ли после того, что исто-
рия удельных междоусобий так бессмысленна и скучна, что ей
пе могло придать никакого интереса даже и красноречивое повество-
вание Карамзина?.. Нахлынули татары п спаяли разрозненные члены
России ее же кровью. В этом состояла великая польза татарскою
двухвекового ига; по сколько же сделало оно п зла России, сколько
привило ей пороков! Затворшшество жешцпп, рабство в понятиях
и чувствах, кпут, привычка зарывать в землю деньги и ходить
в лохмотьях от боязни обнаружить в себе богача-, лихоимство в деле
правосудия, азпатпзм в образе жпзпп, лень ума, невежество, пре-
зрение к себе,—словом, все то, что искоренял Петр Великий, что
было в Россшг прямо противоположно европеизму,—все это было
не наше родное, но привитое к нам татарами. Самая нетерпи-
мость русских к иностранцам вообще была следствием татарского
ига, а совсем пе религиозного фанатизма: Татарии сделал отвра-
тительным в попягпях русских всякого, кто но был русским,—
и слово басурман от татар перешло п па немцев. Что самые важ-
нейшие недостатки пашей народности не наши существенные, кров-
ные, но прививные,—лучшее доказательство в том, что мы имеем
полную возможность освободиться от пих, и уже начинаем освобо-
ждаться. Обратите внимание на язву нашей народности—лихоимство.
Конечно, грустное зрелище представляет собою дурпо-образовав-
шаяся общественность, истребляющая и подавляющая даже в своих
благороднейших членах пх личную, человеческую доблесть том, что
ставит пх в необходимость пли быть выскочками, оскорбляющими
все общество, пли, с пользою самим себе, без нарушения совести,
как бы законно и только что не формально, править весами право-
судия и расхищать государственные сокровища, вверенные пх хра-
нению и соблюдению. В Китае это. называется «иметь выгодное
место?, и там всякий мандарин без зазрения совести говорит в обще-
стве, что оп «служит прибыльно», и, как Основной догмат прав-
ствещгоетп, завещает 'сыну прежде всего быть хорошим мужем
п отцом, чтобы не пустить семейства но-ипру и пе унпзпть своего
чина п звания, а всем молодым людям пуще всего советуе»—

Смотреть, как делали отцы,
Учиться бы, на старших глядя.

Но чт» касается до пас, мы еще нэ п :еем при пшы отчаиваться
в этом пороке. В гнилом обществе пет выскочек, пет противоречия
п противодействия общей испорченности: в Китае все взяточники,
и человека., который вздумал бы восставать против лихоимства п
подкреплять свое восстание безукоризненным поведением, сочли
бы глупцом, но, к счастию мандаринов, моралистов, там и нет таких
глупцов, по все они у.иные п благонамеренные люди. У нас, на-
против благодаря преобразованиям Петра, пе замедлила явиться
оппозиция общему злу.

К чести нашей, литературы,—в ней в первой возникла эта бла-
городная, благодетельная оппозиция. Муза Сумарокова объявила
непримиримую войну подъячпм и клеймила лихоимство и казно-
крадство печатью позора и отвержения. Заметим мимоходом, что,
в этом отношении, литературное направление Сумарокова было, гак
сказать, жизненнее чисто-реторпческого направления Ломоносова,—
п вот причина, почему бездарным Сумароков был любимее, а да-
ровитый Ломоносов—только уважаемее публикою своего времени.
«Ябеда» Капниста была сильным ударом ябеде. Нахимов составил
себе громкое имя в литературе своего времени постоянным вдохно-
вением против крпвосудия. Хотя остроумие Фон-Впзипа было устре-
млено преимущественно против невежества, ио мимоходом достава-
лось от пего порядком и оутяжпичеству. В наше время «Ревизор»
Гоголя явился истинным бичом этого порога, который, благодаря
успехам просвещения и благотворным усилиям правительства, уже
прячется в поры и только оттуда осмеливается, и то украдкою,
высовывать свою неблагообразную и непристойную физиономию.
Говори о заслугах литературы святому делу преследования лихоим-
ства бпчом сатиры, нельзя не упомянуть и о Грибоедове: хотя его
бессмертная комедия устремлена п не прямо против этой гидры
стоглавой, ио горящпо клейма положил оп па ее бесстыдные лбы
стихами, подобными следующим:

Как будишь прсдстаилять к кростяшку пль местечку—
-Пу, как не порадеть родному человечку!

И благородные усилия литературы пе остались тщетными: обще-
ство отозвалось па них. Замечательно, что даже посредственные
сочппеппя в этом духе п направлении всегда принимались пашею
публикою с особенным восторгом, вместо того, чтобы оскорблять
ее. Наконец, стали появляться люди, которые, уже не боясь про-
слыть за людей беспокойных п опасных п не стыдясь названия
глупцов, гордецов, выскочек п мечтателей, говорят вслух, что скорее
готовы умереть с голоду, нежели богатеть воровством,—и с голоду
не умирают, а если п богатеют, то честными средствами. II хотя
такие вольнодумцы являются пе тысячами, но все-таки число пх
умножается со дня па день. До времен же Петра Великого пх
пе бывало не только п действительности, но п в фантазии самых
пылких людей. Следовательно, общество паше идет вперед п, не
теряя своей национальности, только расстается с дурною народ-
ностью. П уже близко то время, когда не останется п следов такой
народности. А с чем молено расстаться, от чего можно отрешиться,—
то не в крови, пе в духе: то просто дурная привычка, приобретен-
ная в дурном обществе, при дурном воспитании. Только те пороки
делают бесчестие нации, который неистребимы, неисправимы.

Вообще, все недостатки п пороки нашей общественности вы-
ходили из невежества и непросвещепия: и потому свет знания
и образованности разгоняет их, как восход солнца ночные туманы.
Пороки китайца и перспаппна слиты с пх духом: просвещение
сделало бы пх только утонченнее, коварнее и развратнее, но пе
благороднее. Просвещение действует благодетельно только в таком
пароде, в котором есть зерпо жизни. Мы уже представили самый
разительный факт, как неопровержимое доказательство, что в рус-
ском обществе есть здоровое и плодотворное зерно жизни Прибавим
к этому, что многого можно надеяться от народа, который, после
нарвского сражения, дал полтавскую и бородинскую битвы, потряс
Турецкую империю, и, как сказал его великий поэт, «повалял
в бездну кумир, тяготеющий над •царствами, и кровью своею иску-
пил свободу, честь, спокойствие Европы»... Едва пробудившись
к жизни, оп громом побед возвестил Европе о своем пробуждении;
едва примкнувшись к Европе, он уж;е решил ее великое дело, дал
ответ па мудреный вопрос.

Мы высказали наше задушевное мнение о вопросе щекотливом
со всею искренностью н прямотою свободного убеждения н готовы
ответить па всякое возражение, сделанное нам с такою же искрен-
ностью п прямотою. Не только не уклоняемся от спора, по вызываем
ею ради большего уяснения столь близко!! к сердцу всякого рус-
ского истины. Наше убеждение равно далеко и от мертвого космо-
политизма и от квасного патриотизма,—и такое убеждение смело
может быть высказываемо в стране, где преследуется не свобода,
а своеволие мысли. После этого мы можем прямее приступить к при-
чинам, делавшим необходимою и коренною реформу Петра, пе боясь
быть ложно понятыми и ложно истолкованными.

В предыдущей статье мы говоршш о различии Европы от Азии;
теперь мы хотим показать отношение России до Петра Великого
к Европе и Азии. По географическому положению своему Россия
занимает середину между этими двумя частям п света. Многие за-
ключают из этого, что опа и в нравственном отношении занимает
эту середину. Подобная мысль нам кажется не совсем справедливою:
географическая середина ие всегда бывает нравственною серединою,
а нравственная середина не всегда бывает выгодна. Как угодно,
но трудно вообразить себе середину между светом и тьмою, про-
свещением и невежеством, между человечностью и варварством; пс
еще труднее пайтп такую середину выгодною п прптти от нее
в восторг. Серый цвет может быть хорош па произведениях при-
роды, искусства и ремесл; во п духе человеческом серый цвет—цвет
отвержения, нравственного унижения. «Кто не за Меня, тот против
Мепяч—середины пет. Вследствие татарского ига, кроме религии,
в России пе было ничего общего с Европою; но она много отлича-
лась от Азпп. Находясь под туманным небом, в суровом климате,
она пе представляла собою той роскоши, тон иоэзип чувственной,
ленивой и сладострастной жизни, которая в Азин так обаятельно-
соблазпптельна и для европейца. Страсти в ней были тяжелые,
пи не острые, отуманивали, а пе раздражали, больше спали и редко
просыпались. Разнообразие страстей в ней было неизвестно, потому
что основы общества были однообразны, интересы ограничены.
Для азпатца существует наслаждение; он по-своему обожает кра-
соту, по-своему любит роскошь и удобства жпзпп. Ничего этого
пи бывало у русских до времен Петра Великого. Красоту у них
составляло дородство, «ражесть» тела, молочная белизна п кровяной
багрянец лица—кривь с молоком, как Говаривали наши старики,
и как теперь говорят наши простолюдины В самом деле, нзгляиун
па то, что брадатые торговцы нашего времени называют красотою,
взглянув па разбеленные и разрумяненные ланиты и черные зубы
нх очаровательшщ, ие получишь слишком высокого попятил об эсте-
тпческом вкусе наших праотцов. II какая разница между азиатским
сатрапом или пашою, который, злоупотребляя власть свою над вве-
ренным ему пашалыком, лениво и роскошно упивается всеми обая-
ниями чувственности в своем гареме—этом земном раю, обещанном
ему на небе Мухаммедом, в кругу соблазнительных одалисок—этих
земных гурий и пери, под немолчный говор фонтанов, в сладостном
дыму аравийских курений.—какая разница, говорим, между ним
и древним русским боярином, который тоже был посылал па кормле-
ние в какую-нибудь провинцию, который много и безвкусно ел за
обедом, еще больше ппл, а после обеда спал богатырским сном;
по субботам наслаждался банею, паримый вениками в адском жару,
в случае нездоровья выпивал на полке пеппичку с перечном, а пос те
бросался в сугроб снегу; для которого, после еды. питья и бани,
величайшее наслаждение было—охота с соколами, ломка с медве-
дями или разделка с холопями!.. На востоке есть понятие о вдохно-
вении п творчестве: там высоко ценится искусство «нанизывать жем-
чуг па пить описаний» и «рассыпать жемчуг по бархату», т.-е.
писать стихами и прозою. На святой Руси в древности и не слыхи-
вали о таком странном занятии, а если бы услык&лп, то назвали б
его «пересыпанием из пустого в порожнее». Какое прозаическое по-
нятие о поэзии! Другое важное от.шчпе русского мира от азиат-
ского—отсутствие мистицизма и религиозной созерцательности. Наши
славянское язычество было так слабо и ничтожно, что не оставило
по себе пикакон памяти. Великий князь Владимир одним словом
мог уничтожить его, и народ без всякого фанатического сопроти-
вления крестился. Правда, несколько голосов закрпчало-было: «вы-
дыбай, боже!»—по это пе но языческому религиозному чувству, а по
уважению к серебряной бороде и золотым усам Перуна. Вообще,
Россия была Азиею, только в другом характере, чему причиною было
и христианство, формально объявленное Владимиром-Святым госу-
дарственною религией. Посему паши князья хотя и кололи друг
другу глаза, но это было больше следствием влияния византийских
обычаев, чем азпатизмом. Русский мужичок и теперь еще полу-
азпатец, только па свой манер: он. любит наслаждение, по пола-
гает его исключительно в «пенном», в еде и в лежании па печи.
Когда урожай хорош, п хлеба у него вдоволь,—он счастлив и .спо-
коен: мысль о прошедшем и будущем ив тревожит его! ибо люди
в своем естественном состоянии, кроме утоления голода и других
подобных нужд, ни о чем не умеют мыслить. Приходит купец
нанимать его под пзвоз па ярмарку—куда!—наш мужичок ломит
с пего цену непомерную, даже говорит с ;шм неохотно, и гордо
остается на своих полатях. Голод—он едет за безделицу, чтоб
только пе есть дома и пе кормить лошадь домашнею соломою.
Вопрос о своем состоянии и средствах улучшить и обеспечить его
па будущее время, пользуясь благоприятными обстоятельствами,
урожаем п пр., никогда не заходил в его остриженную в кружок
и плотно выстриженную па макушке голову. Он пашет, как пахали
отпы п деды, пе прибавит пи колушка к сох? *). Изба его похожа
на хлев, и зимою оп радушно разделяет ее с телятами, ягнятами,
поросятами и курами. И это не всегда от недостатка в средствах
(немец с теми средствами, которые имеет свободный русский мужи-
чок, жил бы барином), а от естественного пребывания на лоне
матери-природы и от глубокомысленной причины: «так жили отцы
и деды паши, а опи были пе глупее пас—не хуже нашего умели
есть-то». Чудак от всей душп верпт, что уметь есть хлеб—великая
мудрость!.. О правосудии у него тоже свои, совершенно азиат-
ские понятия: «оп па то и амсетратор, чтобы взятки брать»,
говорит наш мужичок и подьячем, и охотно развязывает мошну—
лишь бы только дело-то ему сделали. Штрафо- платить он пе
любит и боится их пуще смерти; а за скулы, зубы и хребтовую
кожу не стоит—они ведь заживут, а денег пе воротишь. «Ученье
свет, а неученье тьма»,—говорит наш мужичок, но грамоту охотно
предоставляет знать за себя дьячку плп подьячему. Да и от одних
ли мужичков услышите вы заветное: «отцы наши пе хуже нас жи-
вали, хоть и неученые были»—это говорит и старый подьячий
нашего времени, негодующий на то, что книги о запрещениях па
имения лишили его возможности добывать хлебец справочками, и что
«Свод законов» дает возможность знать законы всякому грамотному
человеку, даже и не имеющему никакого чипа; это же говорит и
старый помещик, которого иовое время застало врасплох в отъ-
езжем иоле, с арапником в руках, д которому страх не хочется
нп пахать землю по новым теориям, ни везти детей в столицу
для образования.

Возвращаясь к прошедшему России, сокрушенному железною
волею царя-исполина, мы видим перед собою картину грустную,
раздирающую душу. Быт того времени, изображенный Кошпхп-
ным, невольно заставляет содрогаться сердце, которое тем радост-
нее, торжественнее и выше бьется при мысли о посланнике божьем,
искупившем кровавым потом царственного чела своего тяготу и уни-
жение темной годины России. Бессилие при силе, бедность при
огромных средствах, бессмыслие при уме природном, тупость при

•) А малоросспянип так еще далее простирает свое уважение к преданиям
сгарппьг. он пи за что но хочет погасить навозом землю, иа которой .родится дар
божий, т.-е. хлеб. Вог Аеия-то!—Прим. Белинского.

Полное собранна сочинений Белинского.
смышлености природной, унижение п позор человеческого достоин-
ства и в обычаях, и в условиях жизни, и в судопроизводстве,
и и казнях, и притом унижение человеческого достоинства при
христианской религии: вот первое, что бросается в глаза при взгляде
па общественный и семейный быт России до Петра Великого1004).
Дух народный всегда, был велик п могущ: это доказывает и быстрая
централизация Московского царства, и мамаевское побоище, и свер-
жение татарского ига, и завоевание темною Казанского царства,
и возрождс-пие России, подобно 'фениксу, пз собственного пепла
в годину междуцарствия, когда., подобно восходящему солнцу, про-
гоняющему призраки ночи и предрассветную мглу, па престол, по
единодушному избранию парода, взошел благословенный дом Ро-
мановых, даровавший Россия Петра Великою и целый ряд знаме-
нитых и славных властителей, возвеличивших п облагодетельство-
вавших вверенный богом попечению их народ. Этго же доказывает
п обилие в' таких характерах и умах государственных и ратных,
каковы были: Александр Невский, Иоанн Калита, Симеон Гордый,
Димитрий Донской, Иоанн III, Иоанн Грозный, Андрей Курбский,
Воротынский, Шеин, Годунов, Васмапов, Скопин-Шуйский, князь
Димнтрпй Пожарский, мещанин Мшшн. святите иг Алексии, Фиишп,
Гермогеи, келарь Авраамий Палицын. Эго же доказывают п про-
изведения народной поэзии, запечатленной богатством фантазии, си-
лою выражения, бесконечностью чувства, то бешепо-всселого. разма-
шистого, то грустного, заунывного, но всегда крепкого, могучего,
коюрому тесно п на улице п на площади, которое просит для
разгула дремучего леса, раздолья Волги-матушки, широкого поля...
Но такова участь даже п великого народа, если враждебная судьба
плп неблагоприятное историческое развитие лишают его потребной
ему сферы, и для необъятной силы его духа но дают прпличиого
ей содержания: в минуты испытания, когда малые духом народы
падают, он просыпается, как дев, окружеииый ловцами, грозно со-
трясает свою гриву, и ужасным рыканием оледепяет сердца своих
врагов; во прошла буря—и он опять погружается в свшо дремоту,
не извлекая из потрясения никаких благоприятных результатов для
своей цивилизации. В самом деле, все великие перевороты и испы-
тания судьбы только обнаружили велпкпй характер русского парода,
по нисколько пе развили его государственных сил и пе дали толчка
его цивилизации; тогда как роковой 1812 год, пронесшийся над
Роееиею грозною тучею, напрягший все ее силы, не только не
ослабил ее, по еще и укрепил, и был прямою причиною ее нового
п высшего благодепсзвпя, ибо открыл новые источники народного
богатства, усилил промышленность, торгов по, просвещение: вот
какая разница между одним п тем же народом в его непосред-
ственном, естественном п патриархальном состоянии и в разумном
.движении его исторического развития! В первом состоянии п ве-
ликое событие у народа рождается как бы без причины и оканчи-
вается без результатов, а потому его история лишена всякого общего,
разумного интереса; во втором состояпш! даже всякое событие
имеет разумную причину п разумное следствие л есть шаг* впе-
ред,—и ее история полна драматического интереса, движения, разно-
образия, поэтическп-иптересиа, фплософскп-поучптельпа, полптпчс-
ски-важпа. Но народ один и тот же, и Петр пе пересоздал ого
(такого дела, кроме бога, никто бы пе мог совершить), а только
вывел его пз кривых, избитых тропмяок па столбовую дорогу все-
мирно-исторической жизни. Шереметев, Меншиков, Репнин, Долго-
рукий, Апраксин, Шафпров, Голицын (Михаил), Головни, Голов-
кин—все эти люди, рдарешшо такими блестящими талантами, «сип
птенцы гнезда Петрова», по выражепшо Пушкина, Оыш природные
русские и родились в царствование Алексея Михайловича—в ко-
шпхппские времена Россия. Итак, Петр отрицал и уничтожал в на-
роде не существенное п кровное, ио наросшее п привившееся, п тем
отверз новые пути в духе парода, до того времени остававшиеся
затворенными для принятия новых идеи п новых дел. Обвиняющим
его в попраппн и уничтожешш народного духа Ле гр имел .бы пол-
нее право ответить: «не думайте, что пришел нарушить закон плп
пророков: Я по парусить пришел, ио псполппть»...

Читатели паши могли видеть верную картину общественного
п семейного быта России в выписках, сделанных памп в предъ-
пдущей статье нз кппгп Кошпхппа, изданной нашим просвещенным
правительством. Они моглп ппдеть, что в России до Петра Ве-
ликого не было Ш1 торговли, пн щюмышлевпостп, пи полпцпп,
вн гражданской безопасносчп, нп разнообразия нужд и потребно-
стей, пи военного устройства, нбо все это было слабо и ничтожно,
потому что было не законом, а обычаем. А нравы?—какая печаль-
ная карг1Ша1 Сколько тут азиатского, варварского, татарского!
Сколько унизительных для человеческого достоинства обрядов, напр.,
в бракосочетании, и не только простолюдинов, по и высших особ
з государстве! Сколько простонародного и грубого в пирах! Сравните
эти тяжелые яденья, это невероятное пптье, эти грубые целования,
эти частые стуканья лбом цб пол, эти валяния по земле, эти ки-
тайские церемонии,—сравните их с турнирами средппх веков, с евро-
пейскими пиршествами XVII столетия... Вспомните, каковы былп
Паши брадатые рыцари и кавалеры! Каковы былп наши бойкие
дамы, потягивавшие «горькое»!.. Женились, це зная на ком! Ошпбив-
пшсь, били п мучили жеп, чтобы насильно возвысить пх до ангель-
ской» чипу,—а не брало это—так отравляли зельями; ели гомери-
чески, пили чуть не ушатами, жеи прятали и, только разгоревшись от
полусотни перечных кушаний и нескольких ведер вила и меду, вы-
зывали их па поцелуи... 10°5). Все ото столько же нравственна,
сколько! п эстетично... По все эго опять-таки нисколько пе относится
к унижению народа пп в иравствепиом, пи в философском отношении:
ибо все это было следствием изолированного от Европы историче-
ского развития и следствия влияния татарщины. Лишь только отво-
рил Петр двери своему пароду па свет божий, мало-по-малу тьма
невежества рассеялась—народ пе выродился, Не уступил своей род-
ной почвы другому племени, по уже стал не тот и не1 такой, как
был прежде... Да, господа защитники старины, воля ваша, а Петру
Великому мало конной статуи па Исаакиевской площади: алтари
должно воздвигнуть ему па всех площадях н улицах великого цар-
ства русского!..

Взглянем ли на боярство со стороны его политического и госу-
дарственного значения,—то же зрелище, которое па минуту может
обмануть своею внйшпостыо, своим именем, по 'которое, в сущно-
сти, совсем не то. Прочтите опять Кошпхппа -и вы невольно вос-
кликните: «Так Нот та мнимая аристократия, которую наши без-
условные поклонники 'старины мечтали видеть в азиатской бояр-
щине древней России!. В самом деле, некоторые из этих господ,
вообще недовольных реформою Петра Великого, одним из главней-
ших обвинений против, пего поставляют, будто бы оп уинзил
и уничтожил аристократшо, и тем навсегда отстрапил всякое уравно-
вешение закоипостп против произвола. Ото премудрое обвинение
основывают они на пустом, формальном, пп права, пп силы, ни
мысли, пи даже особенного смысла пе заключавшем в себе выра-
жении: «царь указал, бояре, приговорили». Напротив, Петр Вели-
кий основал у нас нечто в роде аристократии (что приличнее на-
звать вельможеством} и силою заставлял ее противоборствовать
самому себе, для чего иногда умышленно уклонялся от справедли-
вости. Так, однажды стал он просить адмиралтейское начальство,
чтобы его поместили на открывшуюся тогда вакансию вице-адми-
рала: ему отказали, заметив, что есть некто старше его по службе,
кто имеет большее право на то место. Что аде сделал Петр?—Он
сказал: «Если бы опи были столь раболепны, что пз ласкательства
предпочли бы мепя моему достойному сверстнику, то действительно
я заставил бы их горько раскаяться в этом». И, вообще, что зна-
чит это бессильное, формальное, не на праве и законе, а па обычае
осповаиное «бояре приговорили»—что значит оно в сравнении с про-
тпворечиямп князя Якова Федоровича Долгорукова Петру Вели-
кому?.. Да, Петр Великий основал и роздал наше вельможество,
которое при Екатерине Великой расцвело ’гаким пышным цветом
знатности, могущества, богатства, .образованности, просвещения й,
прибавим, таланта и достоинства внутреннего. Только азиатские
души могут ставить Петру в упрек то, что .он придал вельможе-
ству характер бюрократии, сделал его доступным для людей низ-
кого происхождения, но высокого духа, людям даровитым и спо-
собным. Если бы наше вельможество могло когда-нибудь превратиться
в чистую бюрократию, то в этом Петр писко.тько но виповат: значит,
так должно и так нужно быть; значит, иначе быть не может; зна-
чит, пет в вельможестве субстанциальной силы, которая дала бы
ему возможность не изменяясь пройти сквозь все изменения граждан-
ского устройства ц быта России. Что такое аристократия? Приви-
легированное сословие, исторически развившееся, которое, стоя на
вершине государства, посредствует между пародом п высшей властью
и развивает своим бытом и деятельностью идеальные понятия о лич-
ной чести, благородстве, неприкосновенности их прав, пз рода в род
передает высшую образованность, идеальное изящество в формах
жпзпп. Такова была аристократия в Европе до конца прошлого
века, такова и теперь аристократия в Англии. Если в средние века
короли могли употреблять во зло свою власть над могучими васса-
лами—все-такп опп могли лишить их только жизни, по не чести,
изрубить голову, а не бпть батогами, плетьми или кнутом. П ли-
шить жпзпп своего вассала король мог пе иначе, как по форме
судопроизводства и приговору (хотя бы и не всегда справедливому)
суда. Попята > о чести, составляющее душу п кровь истинной, ари-
стократии, вышло в Европе из того, что все аристократы были сперва
сами владетельными особами, а рыцарство еще более придало бла-
городный и человеческий характер их понятиям о чести. Наши бояре
тоже были сперва владетельными особами; но, перестав быть госу-
дарями, тотчас же сделались почетными слугами: татарское иго,
сокрушившее феодальную систему, было для наших воображаемых
феодалов тем же, чем было рыцарство для феодалов Запада. Не-
выгодное тождество!.. П потому наш бояршл пе считал себе -за
бесчестье нс знать грамоты, ие иметь ни познаний, ни образования:
все это, по старинным понятиям, было приличнее последнему холопу,
чем боярину. По этому же самому оп считал для себя бесчестием
не розги, но батоги, пр плети, не кнут, но застеночную пытку,
не тюрьму,—«место» за царским столом нпже боярина, равного с ним
по породе, но ие равного по чести своих предков. или высшего
заслугами, но низшего родом. По этому же самому наши бояре,
по выражению Кошпхипа, лаяли друг друга, а не переведывались
оружием по-рыцарски.

Защит пики патриархальных нравов против цивилизованных с осо-
бенным торжеством ссылаются на непоколебимую верность и бес-
прекословное повиновение парода высшей власти во времена старой
России. По исторические факты слишком резко противоречат этому
убеждению и слишком ясно доказывают старинную истину, что
«крайности сходятся». Крамолы, стрелецкие, бунты еще в малолет-
стве Петра Великого, беспрестанные покушения на жизнь его даже
во время его единодержавия доказывают, как мало прочны есте-
ственные отношения необразованного народа к благодетельной вла-
сти, что гораздо прочнее их отношения, проникнутые разумною со-
знательностью своих обязанностей и прав. Во время народного
мятежа по случаю упадка курса денег, вследствие медной монеты,
многие, по словам Кошихпна, держали царя Алексея Михайловича
за путовпцы, и «один человек из тех людей! с царем бил по рукам»:
это больше, чем санкюлотская дерзость,—это грязная и отврати-
тельная животность в понятиях и чувствах 100в).

Защитники пашей патриархальной старппы обыкновенно говорят,
что п в Европе, во времена варварства, было пе лучше, чем у нас.
Но во времена ее варварства, а у пас в XVIII веке (до царствования
Екатерины Великой) было то, что в Вироее было в IV и V веках—
были пытки, изуверство, суеверие (по не было кнута, подаренного
пам татарами). По, что всего важнее, в Европо было развитие
жизни, движение идей; подле яду там росло и противоядие—за
ложным плп недостаточным определением общества тотчас же сле-
довало и отрицаппе этого определения другим, более соответстоую-
шпм требованию времени определением. И потому-то невольно ми-
ришься со всеми ужасами, бывшими в Европе тех времен, ми-
ришься с ними за, их благородный источник, за пх благие резуль-
таты. Но Россия была скована цепями неподвижности, дух ее был
сперт под толстой ледяной корою и по находил себе исхода 1007).

Некоторые думают, что Россия могла бы сблизиться с Европою
без насильственной реформы, без отторжения, хотя бы и временного,
от своей народности, по собственным развитием, собственным гением.
Это мнение имеет всю внешность истины, и потому блестяще п
обольстительно, по внутри пусто, как большой, красивый, но гни-
лой орех: его опровергает самый опыт,—факты истории. Никогда
Россия нс сталкивалась с Европою так близко, так лицом к лицу,
как в эпоху междуцарствия. Димитрий Самозванец, с своей оболь-
стительною Мариною Мнишек, с своими поляками, был по чем иным,
как нашествием немецких обычаев на русские, но главнейшая при-
чиня его гибели, кроме дерзости, была та, что оп после обеда не
спал на лавке, а осматривал публичные работы, ел телятину и по
субботам не ходил в баню. Швед Де-ла-Гарди был другом юпому
русскому герою Скопину-Шуйскому; цо по смерти его принужден
был сделаться врагом русских 1008). Но есть факт, еще более порази-
тельный: это—Новгород. Прекрасно русское выражение: «пового-
родская вольница», п странно мнение многих ученых, которые от
чльтого сердца, т.-е. пе шутя, видели в Пошороде республику п
живой член гапзеатического союза. Правда, новгородцы были дру-
зья «немцам»» беспрестанно обращались с ними; но немецкие идеи
и не коснулись пх Это была не республика, а «вольница», в лей
но было свободы гражданской, а была дерзкая вольность холопей,
как-то отделавшихся от своих господ,—и порабощение Новгорода
Иоанном III и Иоанном Грозным бы то делом, оправдывающимся не
только политикою, но и нравственности). От создания мира пе было
более бестолковой и карикатурной республики. Опа возникла, как
возникает дерзость раба, который видит, что его господин болен
изнурительной лихорадкой н уже не в силах справиться с ним,
как должно; опа исчезла, как исчезает дерзость этого раба, когда
ого господин выздоравливает. Оба Иоанны понимали эго: они пе
завоевывали, по усмиряли Новгород, как свою взбунтовавшуюся
отчину. Усмирений это пе стоило пм никаких особенных усилии:
завоевание Казани было в тысячу раз труднее для Грозного, Нет!
была стена, отделявшая Россию от Европы: стену эту мог разру-
шить только какой-нибудь Сампсоп, который и явился Руси в лице
се Петра. Наша история шла иначе, чем история Европы, п наше
очеловечение должно было совершиться совсем ппаче. Нецивилизо-
ванные пароды образуются безусловным подражанием цивплпзовап-
пым. Сама Европа доказывает это: Италия называла остальную
Европу варварами, и эти варвары безусловно подражали ей во
всем—даже в пороках. Могла ли Россия начать с начала, когда
перед ее глазами был уже конец? Неужели ей нужно было начать,
наир., военное искусство с той точки, с которой опо началось
в Европе во времена феодализма, когда в нее стреляли пз пушек
и мортир, а нестройную толпу ее могли поражать стройные ряды,
вооруженные штыками, повертывавшиеся по команде одного чело-
века? Смешная мысль! Если же -Россия должна была изучать ворн-
иое искусство в том состоянии, в каком было опо в Европе
XVII века, то должна была учиться и математике, и фортифика-
ции, и артиллерийскому и инженерному искусству, и навигации,
следственно, могла ли опа приниматься за геометрию пе прежде, как
арифметика н алгебра уже укоренятся в ней, и их изучение окажет
полные и равные успехи во всех сословиях парода? Однообразие
в одежде для солдат—пе прихоть, а необходимость. Русская оде-
жда но годилась для солдатской униформы; следовательно, необ-
ходимо должно было принять европейскую; а как же можно было
сделать это с одними солдатами, пе победив отвращения к ино-
странной одежде в целом народе? II что бы за отдельную нацию
в народе. представляли собою солдаты, если б все п|юппе ,ходили
с бородами, в балахонах и безобразных сапожпшах? Чтобы одеть
солдат, нужны были фабрики (а пх, благодаря патриархальности
диких нравов, не было); неужели же Для этого надобно было ожи-
дать свободного и естественного развития промышленности? При
солдатах нужны офицеры (кажется, так, господа старообрядцы и
анти-европейцы?), а офицеры должны быть из высшего сословия
против того, пз которого набирались солдаты, и па пх мундиры
нужно было сукно потоньше солдатского: так неужели же это сукно
следовало покупать у иностранцев, платя за него русскими день-
гами, или дожидаться, пока (лет в 50) фабрики солдатского сукна
придут в совершенство, и из них разовьются тонкосуконные фабри-
ки? Что за нелепость! Нет: в России надо было начинать все вдруг,
и высшее предпочитать низшему: фабрики солдатского сукна фа-
брикам мужицко-сермяжного сукна, академию—уездным училищам,
корабли—баркам. Мало осповать уездное училище—надо было дать
пм учителей, которых всего лучше могла образовать академия; надо
было составить учебные руководства, что опять могла сделать толь-
ко академия. Что ни говорите о бедности нашей литературы и
ничтожности нашей книжной торговли, однако иные книги у нас
раскупаются же, и иные книгопродавцы одними периодическими из-
даниями пмели же в ежегодном ‘бороте по 250.000 рублей. Л от-
чего эго произошло?—Оттого, что паша великая иипярАтрица, паша
матушка Екатерина И заботилась о создании литературы и пу-
61ПКИ, заставила читать двор, от которого мало-по-малу охота к чте-
нию перешла, через высшее дворянство, к среднему, от пего к чинов-
ническому люду, а теперь уже начинает переходить и к купечеству.

Да, у нас все. должно было начинать сверху вниз, а не снизу
вверх, ибо в то время, как мы почувствовали необходимость сдви-
нуться с места, на котором дремали столько веков, мы уже уви-
дели себя па высоте, которую другие взяли приступом. Разумеется,
па этой высоте увидел себя не народ (в таком случае ему пе для
чего было бы п подыматься), а правительство и то в лицо только
одного человека—царя своего •Метру некогда было .медлить: ибо
дело шло уже не о будущем величии России, а о спасении ее в .на-
стоящем. Петр явился вб-время: опоздай он четвертью века, и то-
гда— спасай пли спасайся, кто может!.. Провидение знает, когда
послать ла землю человека. Вспомните, в каком тогда состоянии
былп европейские, государства, в отношеппи к общественной, про-
мышленной, административной и шейной силе, и в каком состоя-
шп! была тогда Россия во всех этих отношениях! Мы избалованы
нашим могуществом, оглушены громом наших побед, привыкли ви-
деть стройные громады наших войск, и забываем, что всему этому
только 132 года (снятая от победы под Лесным—первой великой по-
беды, одержанной русскими регулярными войсками над шведами).
Мы как будто вес думаем, что эго было у пас искони веков, а пе
с Петра Велпкого. Мы уже забыли и то, что при Петре Велпком у
России явился опасный сосед—Карл XII, которому нужны быт л
люди и депып, и который умел бы распорядиться и тем и дру-
гим, следуя русской пословице: «Даровому коню в зубы не смо-
трят». Любовь к отечеству, могущество народного духа и богатство
в материальных средствах—действительно сильные орудия. Но во-
скресите героев Термопил, Марафона, Платеи, вс-инов Лакедемона,
фаланги македонян, когорты Рима, составьте пз всех иХ одно вой-
ско, сделайте Мплътпада, Фемистокла, Кимова, Аристида, Перикла,
Фабпя, Камилла, Сципиона, Мария начальниками отрядов, а ь глав-
нокомандующие дайте им Александра Македонского п Юлия Цезаря,
это ужасное войско исполинов пн устоит против пята полков нашего
времени под командою не Наполеопа, а хоть кпго-ппбудь пз его
генералов. Сила солому ломит, говорит пословица, а ум, вооружен-
ный наукою, искусством и вековым развитием жпзпп, ломит и силу,
прибавили бы мы. Пет, без Петра Велпкого для России пе было
никакой возможности естественного сближения с Европою, ибо в ней
не было живого зерна развития, п без Петра долго бы ей быть
оригиналом картин, парпсоваппых Кошпхипым и Желябужским. Пра-
вда, и без реформы Петра Россия, может быть, сблизилась бы
с Европою и приняла бы ее цивилизацию, но точно так же, как
Индия сблизилась с Апглпыо. Повторяем: Петру некогда было ме-
длить и выжидать. Как прозорливый кормчий, оп во время тишины
предузнал ужасную бурю и велел своему экипажу не щадить ни
Трудов, пи здоровья, пи жизни, чтобы приготовиться к напору
волн, порывам ветра,—и все изготовились, хотя п нехотя,—п наста-
ла буря, по хорошо приготовленный корабль легко выдержат ее не-
истовую силу,—п нашлись недальновидные, которые стали роптать па
кормчего, что он напрасно так. беспокоил пх. Нельзя ему было сеять
и спокойно ожидать, когда прозябнет, взойдет и созреет брошенное
семя: одной рукою, бросая семена, другою хотел он тут же я пожи-
нать плоды их, нарушая обычные законы природы и возможности,—
и природа отступила для пего от своих вечных законов, п возмож-
ность стала для пего волшебством. Новый Навпн, он останавливал
солнце в путл его, он у моря отторгал его довременные владения,
оп из болот вывел чудный город. Он понял, что полумеры никуда
пе годятся и только портят дело; оп поплл, что коренные переворо-
ты в том, что сделано веками, пе могут производиться вполовину,
что надо делать плп больше, чем можно сделать, плп ничего ио
делать, и попил, что па первое станет его сил. Перед битвою под
Лесным он позади своих войск поставил казаков и калмыков с стро-
гим приказанием убивать бел милосердия всякого, кто побежит
вспять, даже и его самого, если он это сделает*). Так точно по-
ступи! оп п в войпо с невежеством: выстроив против пего весь
парод свой, оп отрезал ему всякий пуп, к отступлению п бегству,
Будь полезен государству, учись — или умирай: вот что было аа-
ппсапо кровью на знамени его борьбы с варварством. II потому
псе старое безусловно должно было уступить место новому, все—и
платье, и прпчеока, и борода, п обычаи, и правы, и дома, и ули-
цы, и служба. Говорят, дело в деле, а не в бороде; по »пч> ж де-
лать, господа, если борода мешала делу? Так вой же ес с корнем,
если сама пе хочет валиться!

Нельзя ничего понимать в частности, по все должно рассматри-
вать в связи с общим. Образ жизни, одежда и самое непостоянство
мод у европейцев в темной связи с их паукою, образованием,
администрацией, довоенной сплою и законами. У нас теперь ость
люди, которые, пося бороды, чптадот книги и сами приобрели себе
некоторую образоваппо'-п.; но войдите вы к ппм в дом, вникните
в их семейные отношения, обращение с людьми их мира,—вам станет
тяжело и грустно, если вы порядочный человек и внутреннее и .
внешнее изящество в формах жизни ставите во что-нибудь. По те-
перь борода есть только вывеска уважения к преданиям старины,
к обычаям сословия: иной но решается ее сбросить, как и есть
в первый раз устриц: ему смешпо своего страху7, а все по решает-
ся. Это еще, по крайней мере, сносно, а больше смешно, чем
вредно. По во времена Петра бороде придавалось невежеством на-
рода какое-то религиозное значение. Она торчала между книгою
и глазами и пе давала читать. Па бритву смотрели, как иа орудие
разврата иноземного, безбожия басурманского. По счастливому вы-
ражению Марлииского, русский человек держался за бороду обеи-
ми руками, как-будто она приросла у пего к сердцу. Знамя совсем
пе то же, что полк; но. если знамя уграчепо в сражении, полк счи-

♦) Голиков. Т. 111, стр. 2о старого пзтапня.—Прим. Белинском.
тается пе существующим,—и потому великая честь отбить । не-
приятеля знамя. Борода была знаменем невежества,—и Петр понял,
что за нее-то прежде всего н нужно было взяться.

Некоторые приписывают реформе Петра Великого то вредное
следствие, что она поставила парод в странное положение; не прп-
впв ему истинного европеизма, только отторгла его от родной сферы
и сбила с здравого и кронного природного смысла. Несмотря на
всю ложность этого мнения, оно имеет основание и, по крайней
мере, достойно опровержения. В самом деле, еелп реформа развя-
зала, так сказать, душевные силы даровитых людей, подобных Ше-
реметеву, Меншикову п другим, зато пз большинства сделала
каких-то кривляк и шаркунов. Попятно, что старые бояре, отли-
чавшиеся природным умом, упругим характером, не хотевшие рас-
статься с своею степенною одеждою ц оставить суровые обычаи
старины, как какой-нпбудь Ромодановский, понятно, с каким чув-
ством глубочайшего презрения смотрели они на этпх лововыпечеи-
ных и доморощенных европейцев, которые, но непривычке, путались
ногами в шпаге, роняли из-под мышки своп кораблики; подходя
к дамам к ручке, наступали им па ноги; как попугай, употребляли
без толку иностранные слова, любезность заменяли грубым н на-
глым волокитством п—могло быть—ппое платье надевали на себя
задом наперед. В другом уже впде, по п теперь еще заметен у нас
этот мнимый, искаженный европеизм, эти формы без идеи, эта вежли-
вость без уважения к себе и другим, эта любезность без эстстия-
постп. это франтовство и львинство без изящности: знаменитый
Иваи Александрович Хлестаков, прославленный Гоголем, есть один
пз такпх известного рода европейцев нашего времени. Наши галло-
маны, англоманы, львы, онагры, петиметры, агрономы, комфортпоты
так и просятся в комедию Гоголя—кто рассуждать с Анною Ан-
дреевною о столичной жпзпп и обращении в кругу посланников
п министров, кто рассуждать с почтмейстером Шпекпным п судьею
Ляпкииым - Тяпклным о политических отношениях Франции и Тур-
ции к России. Вследствие же реформы Петра Великого, гениальный
ум Ломоносова является в поэзии таким бесплодным п риториче-
ским, п, за исключением Крылова, до Пушкина литература паша
является рабски-подражательпою, бесцветною и пе имеющею ни-
какого интереса для иностранцев. Да, все это правда, по только за
все это Петра так же нелепо обвинять, как и врача, который, что-
бы вылечить человека от горячки, сперва ослабляет п потощает
его до последней крайности кровопусканиями, а выздоравливаю-
щего мучает строгою днэтою. Вопрос не в том, сделал ли Петр лас
полу-европейцамп п полу-русскими, а следовательно, и ие евровой-
цамм п не русскими: вопрос в том, навсегда лп должны мы остаться
в этом бесхарактерном состоянии? Если пе навсегда, если пам су-
ждено сделаться европейскими русскими и русскими европейцами,
то не упрекать Петра, а удивляться должно пам, как он мог совер-
шить такое неслыханное ог начала мира, такое исполинское дело!
Итак, вопрос заключается в слове «будем ли»,—н мы смело и сво-
бодно можем отвечать па пего, что пе только будем, но уже и
становимся европейскими русскими и русскими европейцами и ста-
новимся со времен царствования Екатерины II, п со дпя па день
преуспеваем в атом в настоящее время. Мы уже теперь ученики,
по пе сеиды европеизма, мы уже не хотим быть нн французами, пи
англичанами, ни немцами, по хотим быть русскими в европейском
духе. Это сознание проникает во всо сферы пашей деятельности и
резко высказывалось в литературе с появлением Пушкина—талан-
та великого, самостоятельного, вполне национального. Относитель-
но же того, что и теперь1 пе совершился и долго пе совершится
еще окончательно великий акт полного проникновения нашей народ-
ности европеизмом,—это доказывает лишь, что Петр в тридцать
лет совершил дело, которое дает работу целым векам. Оттого он
п исполин между пспо.шпамп, гений между гениями, царь между
парямп. Самому Наполеону есть соперник в древности—Юлий Це-
зарь: нашему Петру от начала мира до сего дпя пе было пи сопер-
ников, пи образцов; оп подобен и равен только самому себе. II его
великое дело совершено безусловным принятием форм и слов: фор-
ма не всегда идея, по часто ведет за собою идею; слово пе всегда
дело, но часто ведет за собою дело. Литература наша началась
формой без мысли, вышла не пз народного духа, а из чистого по-
дражания, п однако мы по должны презирать нашей подражатель-
ной литературы: без нес мы не имели бы Пушкина. От литературы
можно сделать посылку и ко всему прочему. Солдаты Петра Вели-
кого не понимали, для чего их учат маршировать и выкидывать
артикулы; в этом случае они бессмысленно повиновались отцам-
командирам—и что же!—результатом их бессмысленного повинове-
ния и обезьянского передразнивания заморских солдат были взя-
тие Азова, победы под Лесным и Полтавою, завоевание прибалтий-
ских шведских областей. Первые наши светские люди ужасали сво-
им татаризмом европейские общества, но скоро явились у пас люди,
которые могли быть пх украшением п удивляли самих парижан
своею любеапостию и хорошим топом 100!)),

Построение Петербурга тоже ставится многими в упрек его ве-
ликому основателю. Говорят: па краю огромного государства, па
болотах, в ужасном климате, много погублено работников, многих
насильно заставляли строиться и пр., но вопрос в том, было ли
это необходимо, и можно ли было поступить иначе? Петр должен
был оставить Москву—там шипели против него бороды; ему нужно
было отвес-тп безопасный, пршот европеизму, сделать этого гостя се-
мейным, своим человеком, чтоб незаметно и тихо мог оп действо-
вать па Россшо и быть громовым отводом для невежества и изувер-
ства. Для такого приюта ему нужна была почта совершенно новая,
без преданий, где бы его русские очутились совершенно в но-
вой сфере п не могли бы самп собою не измениться в обычаях
п привычках жизни. Ему нужно было свести их с иностранцами
и связать с ними п службою, и торговлею, и согражданством, по-
ставить пх с ними в беспрестанное соприкосновение. Для этого
была необходима завоеванная земля, необходимо, чтоб опа могла быть
отечеством и для иностранцев, которых невозможно было в боль-
шом числе переманить в Москву, п для русских, которые только
вначале неохотно селились там, но потом, увидев там центр праг
вительства, тянулись туда, как железо к магниту. А где же могло
быть лучшее для этого место, как не в «отбитом у шведа крае»?
А великая идея создать флот и положить начало заграничной тор-
говле де чрез посредство иностранцев, как в Архангельске, а прямо,
собственною деятельностью, н не с одними англичанами, но со всем
земным шаром? Где же лучшее для этого место, как не при четвер-
ном устье Невы? Отоит только обратить внимание на важность
Кронштадта для Петербурга, чтобы увидеть, как гениальны и не-
погрешительны были соображения Петра Великого. Почему бы ему
было пе перенести столицу на берега Черного или Азовского моря?
Потому, что ему, кроме флота и заграничной торговли, море нужно
было и для успехов европеизма от соседства с европейским наро-
дом. Азовское или Черное море сблизило бы нас с татарами, кал-
мыками, черкесами и турками, а не с европейцами. Для Одессы
важно соседство Турции,  которую она отпускает огромные коли-
чества пшеницы; по оно пе было бы важно для Петербурга, ибо
Одесса только портовой и торговый город, а Петербург, сверх того,
п столица. И мысль Петра оправдалась делом: Москва бесспорно
имеет свог значение для России, по Петербург пстшпю-европейская
столица Росепп, п Москва только тогда сравнится с ним, когда
примет его в себя. Петербург для России—биржа европеизма, пз
которой европепзм разносится по России. Всякое удобство, всякий
шаг в цивилизации делается у пас через Петербург. Оп—окно и
дверь в Европу. Борода в нем пе колет глаз только на извозчицких
сапках плп дрожках.

Что касается до жертв, с какими построен Петербург,—они
искупаются необходимостью и результатом. Петр своими деламп
писал историю, а пе роман, он действовал, как царь, а не как
семьянин. Вся реформа его была тяжким испытанием для народа,
годиною трудною и грозною. Но когда же и где же великие доре-
вороты совершались тихо и без отягощения современипков?.. Разве
легок был для России сданный двенадцатый год? По неужели по-
этому мы должны бранить его, а пе гордиться им?.. Спокойных
государств только два в мире—Китай да Япония; по лучшее, что
производит первый, это чай, а вторая, кажется—лак: больше о ппх
нечего сказать. Осота ломится и сокрушается ветром; дуб мужает
п крепнет в бурях.

............Россия молодая,
В бореньях силы напрягая,
Мужала гением Петра.

Суровый был в пауке славы
Ей дап учитель: по один
Урок нежданный п кровавый
Задал ей шведский паладин.
По в искупленьях долгой кары,
Перетерпев судеб удары,
Окрепла Русь. Так тяжкий млат,
Дробя стекло, кует булат.

Да, тяжело было народу о мечей и полатей своих выйти па та-
кую работу и борьбу. Оп по виноват был, что вырос пе учась, и
взрослому, ему пе под силу показалось садиться за указку. По са-
мое худшее в ого положен» было то, что оп не- мог понять .ив
смысла, ни цели, ни пользы перемен, которым подвергала его же-
лезная, несокрушимая воля царя-псполппа. Здесь мы почитаем при-
личным выписать, млн, лучше сказать, украсить пашу статью вы-
пиской красноречивых строк о Петре Великом одного пз русских
ученых *),

«Чего ж недоставало русскому пароду? преобразования! Его
недоставало для XVII века.! Явился царь с горячей мыслию в очах,
с отважной думой на челе ц с гропоносным словом власти! Ок
страшный кинул взор па царствующий град, сурово посмотрел па
даль прошедшего, и двинул царство от пего. Что же пе поправи-
лось ему в наследии предков? Что возмутпло Петра в творении
ею отцов? Но это тайна души великой, глубокой, тайпа гения!
Мы видели только внешнее этого духа, который, как грозовое обла-

*) Ф. .7. Морошкина, профессора в Московском университете, пз речи ого
„Об уложеппп и последующем его развигпп“, иропзиссениой на университетском
акте 1839 г. пюия 10 дпяв»*).—Прим. Бв.ниижою.
ко, прошел над русскою землею. Мы видели, как оп сочувствовал
Иоанну Грозному, как благоговел пред кардиналом Ришелье, как
не терпел византийского двора, его роскошества и леям, его хан-
жей и лицемеров. Такое грозное соединение стихий в душе смерт-
ного, рожденного повелевать п царствовать! И к этому огненному
началу нравственной его жизни присоединилось глубочайшее созна-
ние собственных сил. Посланник неба, самодержавный смертный,
решительно рожденный для преобразований! В каком бы он веке
ни родился, в каком бы народе ни воспитался, оп всегда и везде
был бы преобразователем. Эго его природа.! Еслп б оп был совре-
менным древнему Язону, его постигла б участь божественного Пра-
юта. Он был бы слишком тяжел для легкой греческой армады.
Но провидение знало, где произвести на свет необычайного смерт-
ного. Только русский корабль мог сдержать такого страшного пас-
сажира! Только -русское море могло поепть на хребте своем столь
отважного мореходца! Только Россия могла пе треснуть ог этого
духа, который напрягал ее, чтоб уравнять ее силы с своею испо-
линской мощпю! Дивное явление! От сложения мира пе бывало
такого государя! Говорят, что крутость его ума и воли происхо-
дила оттого, что оп не получил надлежащего воспитания; но, боже
мой, какая паука могла огранить эту7 адамантовую душу, какое вос-
питание могло смягчить эти несокрушимые нервы ума, эти желез-
ные мышцы волн? Еслп природа должна была уступить ему, то что ж
могла сделать пз него паука? Какой немец мог быть .его детовод-
цем, какой француз учителем? II природа и наука отступились,
когда этот великий дух помчал русскую жизнь по открытому морю
всемирной истории! Петр Ветпкип пе верил слабостям человеческой
природы; только иа смертном одре почувствовал, что п он смерт-
ный: «пз меня можно познать, сколь бедное творение есть че-
ловек»,—произнес оп в смертных' страданпях! Таков был Петр Ве-
ликий! Ему нужно было совершить преобразование. II какое преобра-
зование! От конечностей тела до последнего убежища человеческой
мысли! Он бритвой бреет бороды и топором рубит невежество. Ты-
сячи стрелецких голов падают на Преображенском поле. Ни даже
крестным ход царствующего града не мог смягчить его правосу-
дия! (стр. 60—61)... Преобразователь в течение всей своей жпзпи
хранил и себе ташюе сознание, что пе одно рождение возвело его
на престол, по сила высшая призвала его царствовать пад парода-
ми! Оп чувствовал, что не кровь, а дух должен ему предшество-
вать. Он отверг сына и возжелал оставить по себе достойнейшего.
Но великий человек н^ приобщился нашим слабостям! Оп не знал,
что мы п плоть п кровь. Оп был велик п силен, а мы родились и
малы и з-уды, паи нужны были общие уставы человечества! Петру
Великому пе правплось паше древнее государственное устройство.
Государева боярская дума должна была уступить место Сенату;
областные приказы ландратам п ландгерихтам Ему не правились
и паши целовальники, пашп дьяки и подьячие. Он желал бы поса-
дить па пх место пленных шведов, секретарей п шрейберов цесар-
ской службы. Ему пе правплось прошедшее Росевп. Но все эти пе-
ремены ничто в сравнении с преобразованием государственной служ-
бы. Сам, начав с солдата гвардии, оп прошел медленно по лест-
нице подчинения и завещал ее своим подданным. А что кормление
прежнее, что царский хлеб и соль? В поте .ища е.тп их слуги
Петра Великою. Нигде ои пе был так грозен своим правосудием,
как против дармоедов, мирских едух п казнокрадов. Не уважая
частной собственности, когда думал об отечестве, за каждую ко-
пейку, излишне взятую поборщиком податей или переданную комис-
сионером торгашу, он был неумолим для виновного» (стр. 61-—62).

Да, тут пароду было отчего призадуматься, было отчего вспо-
минать с умилением о простодушной старине и поэтизировать ее
в элегических обращениях к новому п старому времени, в роде
следующего, которым начинается одна сказка,' вероятно, сложенная
в ту эпоху: «Соизвольте выслушать, люди добрые, слово вестное,
приголубьте речью лебединою словеса немудрые, как в старые
годы, прежние, жплп люди старые. А и то-то, родимые, были веки
мудрые, веки мудрые, парод все православный, живали старики нс
по-нашему, пе по-нашему, по-за морскому, а по-своему православ-
ному. А житье-то, а житье-то было все привольное, да раздольное.
Вставали рапым- раненько, с утренней зарей, умывшись ключевой
водой, со белой росой, молились всем святым и угодникам, кла
мялись всем родным от востока до запада, выходили на красен кры-
лец со решеточкой, созывали слуг верных на добры дела. Старики
суд рядили, молодые слушали: старики придумывали крепкие ду-
мушки, молодые бывали во посылушках. Молодые молодицы прави-
ли домком, красные девицы завивали венки па Семик-день, старые
старушки судили, рядили и сказки сказывали. Бывали радости ве-
ликие па велик день, бывали беды со кручинами па велико сирот-
ство. А что было, то былью поросло, и что будет, то будет
не по-старому, а по-новому!»

И хорошо, что воросло! Как красно ни сказывайте, как сладко
пи пойте, а, право, не соблазните вас этим привольным и раздоль-
ным житьем. Гулянья, театры, балы н маскарады мы будем пред-
почитать завиванию венков на Семик-депь. Что до раннего вста-
ванья—дело пе в том, чтобы раньше встать, а чтоб недаром встать:
Кому нечего делать, тот хорошо сделает, если подольше поспит.
Мы по только пе кланяемся родным заочно па все четыре стороны,
но и встретившись с нями, если маше родство с ними заключается
только в крови, а не в любви и духе. Молодые люди бывают и
у нас «во посылочках» у старых, во зато п старые бывают «во
посылочках» у молодых: ибо право начальства принадлежит у нас
пе старейшему, по достойнейшему, а достоинство мы измеряем не
сединою, а умом, талантом и заслугою. Па посылках у Суворова
бывали по один молодые офицеры, по и генералы, гораздо старше
его летами и породою. Да, мы пе можем без улыбки сожаления
слушать эти жалобные похвалы доброму старому времени; по мы
понимаем, что простодушный парод тогдашний по-своему был прав.
Скажем же ему от всего сердца: «вечная память и царство не-
бесное!» Своими страданиями и тяжким терпением искупил оп паше "
счастие и наше величие. Над гробами исторического кладбища не
должно быть ни проклятий, пп непристойного смеха, ни ненависти,
пн кощунства, но любовь и грустная, благоговейная дума...

По такова сама истина, таково непосредственное влияние гения:
еще в разгар и самое тяжелое время реформы Петр имел почитате-
лей не только в приверженных к себе людях, но и в тех, который
косо смотрели па его преобразование. Казалось, все, вопреки сво-
ему сознанию, признавали необходимость коренной реформы. И не
могло быть иначе: Петр явился вб-время. Потребность преобразова-
ния сильно обнаружилась еще в царствование Алексея Михайло-
вича, и уничтожение местничества при царе Феодоре Алексеевиче
было тоже следствием этой потребности. Но все дело ограничивалось
полумерами, пе имевшими важных последствий. Нужна была пол-
ная, коренная реформа—«от конечностей тела до последнего убе-
жища человеческой мысли»; а для произведения такой реформы
пужсп был исполинский гении, каким явился Петр. Полтавская битва
пе могла пе иметь сильного нравственного влияния па парод: мно-
гие пз самых ожесточенных приверженцев старины должны были
увидеть в этой битве, оправдание реформы. Правосудие, и справед-
ливость царя, свободный доступ к нему всех и каждого, эта го-
товность прощать личных врагов и злодеев при виде пх раскаяния,
эта готовность далее возвышать пх, если, при раскаянии, видны
были в ппх и способности, это божественное самоотречение от своей
личности в пользу вечной правды, это высокое самоуничтожение
в идее своего народа и своего отечества,—все это покорило Петру
сердца и души подданных еще задолго до его кончины. Во когда
он умер, не оотапав после себя никого подобного себе,—Русь оце-
пенела, словно удар грома оглушил ре. Лучшая часть парода, прн-

Полвое «оерлние сочинений Сечинекого	1»
290 х ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ БЕЛИНСКОГО
Л

несшая великие и невольные жертвы преобразованию, ужо трепе-
тала за участь преобразования и боялась возвращения прежнего
варварства. Русь как-будто предугадывала эту темную годину, ко-
гда ей надо будет влачиться по колее, проложенной Петром, нс
двигаясь вперед; она как-будто чувствовала, что надолго закати-
лись ее лучезарное солнце, вновь взошедшее на ее небосклон —
с Екатериною Великою, чтобы у же более не оставлять его. Но каким
ударом была смерть Петра для его любимцев, для людей, созданных
и образованных его зиждительным духом, его творческим гением!
Вот что ппсал Неплювв о впечатлении, каким поразило его известие
о смерти Петра: «1725 года, в феврале месяце, получил я плачев-
ное известно, что отец отечества, Петр Великий, император первый,
отыдо от сего света. Л смочил ту бумагу горестными слезами, как
по должности о моем государе и подданных своих истинном отце,
так и по многим его ко мне милостям; и—ей-ей! пе лгу: был более
суток в беспамятстве—да инако бы мне п грешно было. Сей мо-
нарх отечество паше привел в сравнение с лучшими державами,
научил узнавать нас свои дарования и способности и одним сло-
вом: па что в России ни взгляни, все его началом имеет, и что б
впредь пи делалось, от сего источника черпать будут, а мне соб-
ственно был государь и отец милосердный. Да вчинит господь душу
сего много трудившегося о пользе отечества монарха с правед-
никами» *).

Один старый солдат, по прозванию Кириллов, имел у себя ма-
ленький фшшфтялы! портрет Петра, который оп ставил с образами,
зажигал перед ним свечу п молился ему. Об этом донесли ниже-
городскому архиерею, при доме которого находился Кириллов. Архи-
ерей осмотрел каморку солдата и, указав па портрет Петра Вели-
кого, сказал ему: «Старик, это между иконами стоит у тебя пор-
трет Петра Велпкого?»—«Да, преосвященный владыко. образ батюш-
ки нашего».—«По оп, хотя был великий и благочестивый государь
и достоин всего вашего почтения, одпакож церковь святая нс
сопричислила его к лику святых, а посему и не должно тебе пер-
сону его ставить между образами святых, зажигать перед оным све-
чу, а меньше еще молиться ему».—«По должно? (перебил речь его
с великим негодованием солдат)—пе должно? Вы его по знали, а
я знал: он был наш ангел-хранитель; защищал п охранял нас и
все отечество от неприятелей, пес наравне с нами все тяжести
в походах, едал с нами одну кашу, обращался с нами, как равный
и как отец; сам бог прославил его победами, пе допугтя коснуться

*) Анекдоты о Петре Волпк»м, Голикова, стр. 508.—Прим. Белинском.
до пего смерти и рапы; а ты говоришь: пе должно образу его мо-
литься!'»—заключил солдат, проливая слезы. Как ни убеждал его
архиерей, но солдат согласился только пе ставить свечи перед пор-
третом Петра, по оставил его с образами *).

После этого как понятна эта песня, которую предание заста-
вляет петь солдата на часах при гробе Петра Великого:

Ах, ты. батюшка, светел месяц,
Что ты светишь пе по старому,
Пе по-старому, не-попрежш?му,
Все ты прячешься за облакп,
Закрываешься тучей темною...

Расетупися ты, мать сыра-земля,
Ты раскройся, Гробова доска,
Развернися ты, золота парча,
'	II ты встань, проспись, православный царь...

Теперь должно нам перейти к личному характеру Петра, как
государя, преобразователя и человека. Для этого нам нужно про-
бежать всю жизнь его и охватить в пей самые резкие черты. Со
страхом и благоговением приступим мы к этому труду в следую-
щей статье и постараемся дать почувствовать нашим читателям
возвышенную сладость созерцания такой колоссальной личности,
как была личность Петра. Созерцание всякого великого человека
пробуждает пас от дремоты положительной жизни, от апатического
равнодушия в прозе забот п нужд житейских, настраивает сердца
к высоким чувствам н благородным помыслам, укрепляет волю на
благие действия и на гордое презрение к пустоте н ничтожеству
мертвого существования, и возвышает наш дух к началу всяческой
жпзпп, к источнику вечной правды и вечного блага... А кто же бо-
лее нашего Петра имеет право па титло великого и божественного,
и кто еще из пашей истории может быть ближе к нашему сердцу
и Духу 1011)?..

1013.	Картинная галлерея, ила систематическое собрание рисунков по всем отра-
слям человеческих познаппй. Изящное литографированное ивланае, (напечатанное)
иждивением Л. Плюшаря. Сапктпетсрбург. 133В—1&10. Трп част. В 4-ю д. л. 21

Бот истинно-изящное и вместе с тем неизмеримо-иолезиое изда-
ние, перед которым все вздорные попытки наших книжных про-
мышленников, печатающих бессмысленные книги с хорошими картин-
ками, все эти так называемые «Памятники искусств» и пр. п пр.,—

‘) Там же, стр. 532—535.
ровно ничего не значат. Вообразите себе полную .тциклопсдию,
собрание изображений предметов но всем отраслям человеческо-
го знания,—изображений, отчетливо составленных, превосходно вы-
полненных и с величайшею тщательностью отделанных, так что
с первого взгляда опп покажутся вам гравюрами, а не литографиями;
представьте тысячи прекрасных рисунков, для внимательного пе-
ресмотра которых недостаточно даже одного дня, и которые дают
уму и зрению нашему всемирную панораму, составленную пз самых
разнообразнейших предметов, подчиненных, впрочем, строгой системе,
распределенных по отделам и расположенных в правильной посте-
пенности; прибавьте ко всему этому компактный том текста, весьма
удовлетворительно объясняющего значение каждого рисуяка и даю-
щего довольно-полную идею той пауки, к которой относится тот
плп другой отдал рисунков,—и вы будете иметь понятие об этом
превосходном издании, которым теперь г Плюшар обогащает пашу
литературу.

Вся «Картинная галлерея» состоит пз четырех отделений, име-
ющих следующие изменения: «Естествознание», «Всеобщее на]юдове-
дение», «Архитектура» и Мифология и вера». Вот составные части
каждого отделения;

I Естссто'лпаппе — апатомпя, физика, механика, геометрия, минера-
логия, ботапика, зоология, химии, астрономия, география; II Всеобщее на-
родоведение— а) оречнис народы: физиономии и мумии, одежды, утварь
и орудие, правы и вооружение (египтян, фрпкпяп, даков, парфян, персон,
кельтов, бра гапцев, греков, этрусков, римлян и пр и яр), впенпоо искусство древ-
них, носовые почести, венцы и знамена, ко.шсиипы, оружие, домашняя утварь, му-
зыкальные инструменты, монеты, письмо; б) новые, народы: физиономии, (нежды,
нравы и обычаи, ордена, геральдика, короны, флаги, оружие, музыкальные инстру-
менты, монеты; II]. Архитектура — а) древняя: мидийско-персидская, индий-
ская, египетская, китайская, малабская, греческая л римская, византийская, араб-
еко-маврп.аискал; 6) новейшая: здания в России, Италии, Франции, Германии,
Англин, Испании и Бельгии, памятники, мосты; коряб^пиая архитектура. воен-
ная архитектура, горное дело; IV. Мифология и вера: индийская, ламай-
ская, китайская и японская, пореидско-.чпдпйская, египетская, древнс-мексякапская,
славянская, скандинавская, хревне-пталийская, греческая и римская.

Трудно, почти-певозможпо поименовать в журнатьпой статье псе
предметы, заключающиеся в бесчисленных рисунках «Картинной га.ь
лереп»; довольно сказать только, что, например, по одному лишь
отделению «Мифология я вера» помещено около восьмисот рисун-
ков с объяснениями судите, сколько же из всей книги можно по-
черпнуть разнообразнейших сведении всякому,—и художнику, и уче-
ному, и литератору, и учащемуся, и вообще мало-мальски образп-
вадпому человеку! Одно просматривание этпх рисунков и объяспе-
ипй доставляет уже приятнейшее занятие: в часы отдыха вы берете
в руки эту пзлщпо-издаипую кпягу, начинаете переглядывать ри-
сунки, и, уверяем вас, невольно засмотритесь, невольно увлече-
тесь и зачитаетесь: так все тут интересно, живо и привлекательно!
II даже не один раз займетесь вы этим пересматриванием; несколько
раз возвратитесь к одним и тем же рисункам, несколько раз погру-
зитесь в размышление, задумаетесь над ними. Если кому нечего
читать, а «российских» романов, развозимых брадатымп просвети-
телями по провинциям, читать пе хочется,—тому советуем запастись
«Картинною галлереею»: в ней найдет он неисчерпаемый источник
самого приятного провождения времени па долгое, долгое- время.

Пе говорим уже о молодом поколении учащихся: '(Картинная
галлерея» должна быть для них и первоначальным курсом и важ-
нейшим пособием при обучении: ничто так пе врезывается в память
ребенка-, как живое, хорошо сделанное изображение изучаемых пред-
метов,—а в этой книге они найдут все предметы пх изучения и мно-
жество таких, о которых они и не слыхивали еще, по которые под-
стрекнут пх любопытство—главную пружину развития умственного
и нравственного—и обогатят ум пх целою массою сведений живых
и разнообразных. Перед ними откроется вся природа в пестром
наряде трех царств своих, мир истории с мелочными подробностями
жизни древних и новых народов, мир искусства- в его художествен-
ных формах,—одним словом, полная панорама любопытнейших пред-
метов, которые сами врезываются в память и воображение.

Сверх того. «Картинная галлерея» доставляет превосходное по-
‘обпе для справок всякому, занимающемуся искусством пли наукою,
и решительно необходима для тех, кто имеет у себя Энциклопедиче-
ский лексикон, которому она служит самым полным объяснением
п, так-сказать, вой гашением, ибо все предметы, встречающиеся в
«Лексиконе», здесь представлены в изображениях, и статьи «Лекси-
кона» в пей находят свое истолкование и самое ощутительное вы-
ражение.

Вообще, изданием «Картинной галлвреп» г. Плюшар «оказал вели-
чайшую услугу читателям всех сословий, точно так же. как и изда-
нием Энциклопедического лексикона», и нам кажется, что оп по-
ступил весьма благоразумно, выпустив в свет «Картинную галле-
рою» всю, совершенно-конченную, и пе увлекся подражанием ино-
странным издателям, выпускающим подобные книги рас Нугагаопз,
по-тстрадио. Невозможно сомневаться в успехе подобного предприя-
тия, полезного и приятного для всех возрастов и продаваемого по
умеренной цене (50 р. ас., а с иерее. 60 р. ас.), еслп взял, в со-
ображение, чего стоят многочисленные рисунки, с таким совершен-
ством исполненные литографическим заведением г. Фельтепа п
Карлсруе, доставление пх в Россию,—вообще издание, напечатанное
па прекрасной бумаге и составляющее, даже но наружному своему
виду, одно пз роскошных явлений типографского искусства.

•	1014. Библиографические известия 22.

— Поступило в продажу второе издание (Полного собрания
русских, немецких н итальянских стихотворений» Елисаветы Пуль-
ман, о котором мы говорили уже во 2-й книжке «Отеч. Записок»
нынешнего года. Но тогда еще эта книжка была только отпечатала
и не появлялась в книжных лавках. Ныне же спешим снова обра-
тить внимание читателей па это необыкновенное явление в нашей
литературе и в нашей жизни. Елисавета Кульман умерла 17-тп лет-
11 ужо успела написать три тома стихотворений. в которых, как
в зеркале, отражается вся благородная, прекрасная душа ее, все
горячее ее сердце, рожденное не для сует жизни, по бившееся
для одного великого, изящного. Вся кратковременная жизнь ее была
посвящена служению музам; опа постигла мир греческой красоты
и наслаждалась его сокровищами в божественных звуках его соб-
ственного языка:—редкое, дпвпое явление нравственного мира... На-
ставник ее, доктор г. Гросс-Гейнрих, собрал и напечатал на свой
счет оба издания творений этой необыкновенней девушки. Кто может
ценить изящное, верно, будет благодарен этому почтенному старцу
за то паслаждеппи, которое доставил оп людям, умеющим нахо-
дить наслаждение в созерцании таких благородных, возвышенных
явлений, как Елисавета Кульман 101г).

— И. И. Лажечников окончил свою драму Христиерн II.
Мы читали ее в рукописи и нашли в пей красоты первоклассные,
которыми отличаются вес произведения нашего талантливого рома-
ниста.

Ю16. История России и рассказах для детей. Сочинение Александры Пшимовии.
Сапктпетербург. 1841. В тип. Е. Фишера. В Ь-ю д. л. В трех частях |В 1—377, во

И —366, в III —-126 стр. 2з
*

Едва успела выйти в свет последняя (шестая) часть «Истории
России» г-жи Пшпмовой,—как уже является второе издание всего
сочинения. Причина такого успеха .двоякая: у нас мало даже каких-
нибудь, пе только удовлетворительных историй России, доведенных
до конца, а «История» г-жи Пшпмовой доведена до смерти Алексан-
дра Благословенного; потом рассказ г-жи Пшимовой до того карти-
ной, жив, увлекателен, язык так прекрасен, что чтение ее истории
сеть истинное наслаждение—пе для детей, которым чтение истории,
какой бы то пи было, совершенно бесполезно, потому что для них
в ней нет ничего интересного и доступного.—а для молодых, взрос-
лых и даже старых людей. Говоря о «Русской. истории для перво-
начального чтения» г. Полевого, мы уже замечали, что обращения
автора к «милым маленьким читателям» только портят сочпиешге,
которое хорошо само по себе 1018). История пе существует для
«детей»: она возможна только для возникающего сознан ня, которому
становится возможным отвлеченное представление о пароде, государ-
стве п человечестве, как идеальных личностях. Тем менее может
быть интересна и понятна, для детей частная история, чуждая общих
элементов, с странными именами и действительностью, нисколько
пе похожею на современную. И не у дитяти закружится голова
от непроходимой чащи Ростиславов и Мстиславов, от междоусобных
брапеп, чуждых общего лпачеппя. .

Что касается до недостатков в «Истории» г-жи Пшпмовой, пх
не может не быть довольно уже потому, что русская история совер-
шенно пе обработана фактически и пе озарена светом истинного
уразумения в своем значении и характере. Доселе у нас меряют
ее пе русским аршином, а- европейским футом: оттого она остается
для нас более загадкою, чем для шЮ(Тралцев. Так, папрпм., паши
псторпкп п знать пе хотят об исторической перспективе, о ко-
торой первый заговорил па Руси г. Качеповскпи. Для них первый
период русской истории, от предполагаемого Рюрика до Ярослава,
так же ясен, как период от Екатерины Великой до наших дней,—
п от! излагают его с такою же подробностпю, как будто бы
дело шло, иалрим., о царствовании Александра Благословен-
ного, как будто бы они сами жили во времена Рюриков, Оле-
гов, Игорей и Святославов, и все бывшее в ту эпоху видели соб-
ственными глазами. Оттого у лих эти полумифические теин,
эти полу исторические призраки говорят, чувствуют и действуют то
как Карл Великий, то как нашп современники, а общественные отно-
шения (в то время, когда едва был зародыш общества и совсем
но было общества) представляются пм столько же определенными
и ясными, как последние пзврстия в «Яоигпа! йез ВёЪагз». Удель-
ную систему паши псторпкп смешивают с феодальною, тогда как
между первою п последнею гораздо меньше сходства, чем между
готическою п китайскою архитектурою.

Вследствие всего этого, у наших историков пет гармонии и соот-
ветственности между частями повествования. История России до
• Петра Великого у них всегда обширнее последующей истории до
наших дней, тогда как история до Петра Великого должна отно-
виться к истории этого вел«яа.йшего монарха, как предисловие вди
введение в сочинение относится к самому сочинению. Первый период,
до Ярослава, должен состоять в отрывочных, бессвязных известиях
византийских историков и вообще в указаниях из чуждых источ-
ников; из туземных же свидетельств должны упоминаться только те,
которые не противоречат иностранным и подтверждаются ими Идея
удельного периода русской истории должна, быть не чем иным, как
идеею расширения России во вис.—и только те факты должны
быть изложены (да и то как можно короче), которые могут слу-
жить к уясноншо этой идеи. Идея татарского периода России ость
идея начала централизации России около Москвы, возникновения
Московского государства, сплочения России через чувство общего
бедствия, изменения народного характера в пользу азиатского эле-
мента жизни. Четвертый период выражает собою усилие русского
племени стать государством, укрепиться в определенных граждан-
ских формах, мимо всякого движения идеи и органического развития.
Царствование Петра есть начало русской истории, как государства,
начало зиждительное, органическое, из которого должны произойти
события веков, а, может-быть, и тысячелетий...

Теперь мы должны сделать замечание о недостатке собственном
«Истории» г-жи Ишпмовой: это отсутствие колорита, которым бы
отличалось одно царствование от другого. По «Историю» г-жи Ишп-
мовой царствование Анны Поанповпы ничем пе шике царствования
Петра Великого, и характеры этих венценосцев равно велики; а цар-
ствование Елисаветы Петровны ничем пе ниже царствования Екате-
рины Великой. Правда, г-жа Пшпмова не только не говорит этого,
но, пащюпш, осыпает особенными похвалами Петра п Екатерину;
по непосредственное впечатление се рассказа не дает чувствовать
никакой разшшы между упомянутыми монархами и монархинями.

Впрочем, несмотря на это, «История» г-жи Ишпмовой—важное
приобретение для русской литературы: так богато сочинение ее дру-
гими достоинствами, между которыми первое место занимает превос-
ходный рассказ и прекрасный язык, обличающие руку твердую, опыт-
ность литературную, основательное изучение предмета, неутомимое
трудолюбие. Рассказ есть одно пз главнейших достоинств историка:
мало того, чтоб верно излагать факты и события,—надо, чтоб эти
факты и события непосредственно запечатлевались в уме п вообра-
жении читателя, а глаза его видели пе одни буквы, но и картины.
В этом отношении г-жа Пшпмова обладает пеобыкловеппым талантом.

Второе издание книги г-жи Пшимогюй вместо прежних шести
частей вышло в трех, четко, опрятно и красиво отпечатанных ком-
пактно (сжато): это большая выгода и для покупателей.
1016 Румпводство к познанию средней истории для средних учебных заведений,
с,очиненное С. Сччрлдовым, учителем шггорпи н географии при Сиротском ин-
ституте Императорского Гатчинского воспитательного дома. Напечатано иждиве-
нием Санктиетербургского воспитательного дома < ’анктпетербург. В типографии

ПЗтаоа военно-учебны.’’ заведении. 15*4-1. В 8-ю д. л. 408 а XI стр. '*

Русская литература, как известно всякому, очень бедна, даже
переводными историческими сочинениями, ис только оригинальными.
У нас переведен только Роллей и Мплот. первый—Тредьяковским,
следовательно, хуже, чем совсем ис переведен, пе говоря уже
о том, что и хо]юшнй перевод такой книги пе был бы дорогим
подарком. Потом у нас очень дурно переведен Тацит и довольно
сносно Плутарх; а из новых историков—одна часть Гиббона. В про-
шлом году вышел перевод «Моторин государствованпя Карла V»
Робертсона., но где он продается и где существует—бог весть.
Еще переведена «История тридцатилетием войны» Шиллера. Ка-
жется, и все тут... Пз оригинальных опытов можно упомянуть только
об опытах г. Ертова: «Всеобщая история древних просвещенных
народов, от основания царств до летосчшиения христианского» (Сиб.
1826) и "Всеобщая История о разрушении Западной и ослаблении
Восточной Римской пиперин, о переселении народов и образовании
новых государе,тв в Европе, Азии и Африке, до основания государ-
ства Российского» (Спб. 1830). По самому заглавию этих киш можно
судить, что они нисаны человеком неученым, чуждым даже литера-
турного образования. Пх язык не правилен, воззрения довольно огра-
ничены. По если возьмем в соображение, что они написаны чело-
веком простым, не знающим, как видно, ни одного иностранного
языка, по русским источникам, и что, при всем этом, они изложены
толковпто, но без смысла, богаты фактами, помещенными пе без
разбора и соображения, и что притом они—единственный опыт и этом
роде на русском языке.—то и согласимся признать их очень при-
мечательным явлением. Чтение пх весьма полезно для людей, не
знающих иностранных языков 1и11).

Более богата русская литература учебными руководствами к исто-
рии, по и это относительное богатство состоит в количества, а пе
в качестве. Что бы ни говорили об истории г. Кайдапова, но—не
в похвальбу русской литературе—должно сознаться, что не только
переделка дрсвисп и новой истории Геерена, но и собственное изде-
лие г. Кайдапова—средняя истории, были несравненно лучше всех
исторических учебников на русском языке

По паша литература но всех отношениях и всегда останется
верпа своему характеру—противоречию н случайности: ей как-будто
на роду написано удивлять законы возможности н внезапно раз-
рождаться явлениями, не имеющими ничего общего с ее же соб-
ственным ходом, развитием п состоянием. Мы уже пе раз замечали,
что в русской литературе пет исторической пюследова/гельмостп н со-
ответственности в явлениях, В пей есть горы, которых вершины
теряются в облаках, но эти горы одиноко стоят па плоской поверх-
ности, ие окруженные множеством гор низшей высоты и даже лшпеп-
иыо соседства холмов и холмиков. Гора п плоскость—характер пашей
литературы. Это явление недавно повторилось и в учебной русской
литературе. В 184 0 году вышло учебное руководство к древней
истории для средних училищ, сочинение г-на Смарагдова. Мы при-
нялись за эту книгу с явным предубеждением пе в ее пользу; по
с первых же страниц были изумлены строгою отчетливостью в системе,
наукоообразпым изложением, богатством истинно-исторического со-
держания и наконец духом новой жизни, веющим в этом учебном
очерке истории древнего мира Теперь вышла «Средняя история»
г-на Смарагдова,—мы принялись за нее уже с ожиданием чего-то
хорошего, но нашли в ней еще больше, нежели сколько надеялись.
Надо заметить, что для древней и повой историк наша .учебная
литература' имела но крайней море переделку, хотя к довольно
жалкую, Геереповой истории г-м Кайдаяовым; для средней же исто-
рии на русском языке почти ничего не было. И потому ваелуга
г-на Смарагдова была бы велика даже и тогда, если бы его «Средняя
история» была относительно хороша; по это такое учебное руко-
водство, каких немного и на немецком языке и каких едва ли
можно найти па французском. Ясность, простота изложения, запе-
чатлевающаяся в памяти искусная группировка и расположенно
событий, умение всему дать свое место, указать па существенное,
остаповптьея на важнейшем и вскользь заметить о менее важном,
современный взгляд па псторшо, дух жпзпп, которым оживляется
сжатый рассказ,—вот достоинства истории г-на Смарагдова. Нельзя
удовлетворительнее и яснее расчистить дикую чащу средней исто-
рии, загроможденную таким множеством беспрсстанпо-являющпхся
и исчезающих пародов, таким множеством имен и лиц- Из истории
г-на Смарагдова ученик не только легко запомнит факты и события
в частностях и подробностях, по и будет владеть стройною карти-
ною полного и целого здания истории средних веков, будет знать
причины, источник й последствия всех важнейших явлений—про-
исхождение римской иерархии, Западной (Римско-немецкой) империи,
рыцарства, крестовых походов, тайных судилищ, аристократии, сред-
него сословия или городов, всего величественного здаппя феодаль-
ных монархий. В учебной книге, систематпческп-пашгсалпой, огла-
вление содержания имеет важное значение: оно есть конспект целого
оочппенпл; по пем, как по конспекту, можно судить о самом сочи-
пстгп,—п потому мы почитаем нужным выписать здесь оглавлении
книги г-на Смарагдова, как факт, по которому читатели могут судить
о справедливости нашего суждения:

.Период первый. Отйс.(сяме первое. История германского быга а обра-
зования гормискпх государств Устройство Римской империи. Германии. Первые
движения германцев и изменение вида самой Германии Великое переселение на-
родов. Аттила. Падение Западной Римской империи. Устройство новых герман-
ских государств. Христианство. История остготского государства. История Лонго-
бардского государства. История Франкского государства. Карл Великий. — Отделе-
ние второе. История Восточной Римской империи — Отделение третье. Исто-
рия аравитян. — П ср и о д второй, Отделение первое. История государств,
составлявших Западную Римскую империю. Нс горня Франкского государства. Лен-
ная система История Франции. История Германии и проч.— Отделение второе.
Государства, пе входившие в состав Карловой мовархип. История Англия. Исто-
рия Скандинавии. История Венгрии —Отделение третье. История Восточной
Римской империи.— Отделение четвертое. История Пиренейского полуострова.—
Отделение пятое. История кухаммедапскнх царств в Лапп и Африке. — Пе-
риод третий. Отделение первое. Крестовые походы. Причины крестовых по-
ходов Первый крестовый и >ход. Рыцарство. Монашество. Духовные рыцарские
Ордена Второй крестовый подо г. Третий крестовый поход. Четвертый крестовый
поход. Пятый крестовый поход. Крестовыо походы Людовика Святого. Следствия
крестовых походов. — Отделение второе. ‘Частная история государств в ГП пе-
риод. Западные государства. Франция. Англия. Пиренейский полуостров, Германия,
и проч. Италия. Венгрия, Польша.— Отделение третье.— Скандинавия. Отделе-
ние четвертое. Византийская империя и Азия Общее заключение о судьбе в раз-
витии человечества в средние века. Состояние наук и искусств в средние века
Изобретения и открытия средних веков. Хронологическая таблица'.

Учебная книга имеет свои особенности, отличающие ее от уче-
ной книги: первая есть как бы Конспект в отношении к последней.
И потому без основательного изучения во-вррмя первой бесполезно
чтение ученых сочинений исторических, равно как и художествен-
ных историй, частных или всеобщих. Можно знать мпого фактов
и не знать, к чему пх отнести, и в какой связи они с прочими,
а это почти то же, что ничего пе знать. П потому одно из глав-
нейших достоинств учебника—краткость при полноте. Вот почему
г. Смарагдов многие факты совсем пропускает, только упоминая
о ипх, как уже об известных. Так, наир., у него часто встре-
чаются отрывистые фразы, в роде следующих: «Гроб Аттилы?'.—
«Рассказ о железной короне лоптобардскпх королей».—«Рассказ об
убиении Гуесейпа, второго сына Алиева».—«Его (Гаруна-аль-Ра-
итда) сношения с Карлом Великим».—«Ученый 8со1ои5 Еп^епа,
друг Альфреда».—«Истребление волков в Англии в царствование
\льфреда», и т. и.
Касательно недостатков мы укажем только па неполноту очерка
характера германцев. А здесь автору мог бы дать богатые ма-
териалы Тацит. Характеристика галлов, сделанная Юлием-Цезарем
п приведенная автором кстати, могла бы служить превосходным
объяснением тайпы духа нынешнего французского парода. Мы здесь
требуем от автора по лишнего, не того, что оп сам превосходно сделал
в отношении к норманнам. Вот его краткий, но схватывающий сущ-
ность дела очерк характера норманнов:

„Как в пустыне Храпни, так в глубоким скапдоиииском севера обрии жизни
и мыслей пародов совершенно зависит от природы Борьба с хладной природою,
скудные дары которой приобретаются только с величайшим трудом, даст в ( каи-
дппаппп человеку характер настойчивый и своенравный: суровый, как ледяные
горы п дремучие леса, мрачный, как темные пропасти, его окружающие, неукро-
тимый, как бушующее море, дробящееся и берега его родины, оп не пнает препон,
которые бы млели Остановить волю его, презирает опасностями и гордггся именем
бераеркеро, т.-е. одержимого бешенством храбрости. Вот сын скандинавский
с чдной стороны1 С другой стороны, принужденный в зпыу и непогоду проводить
жизнь в без действ пп среди семейства, скапдииа^ сокращал длинные досуги лю-
бовию и рассказом: посему любовь и поэзия, конечно, дикая и исступленная, суть
также неотъемлемые стихии его характера".

Поуле такого очерка характера норманнов ученику памятна будет
роль, которую играло это племя в европейской исторшг средних
веков и потом в позднейшее время, явившись в Германии с своим
рыцарственным королем, благородным Густаво.м-А дольфом, защитою
и оплотом п]>оте<танпвма щютив иезуитского католицизма...

Еще одно замечание: в предисловии к своей средней истории
г. Смарагдов, между прочим, говорит: «В одном жх риале *) меня
упрекали за то, что я совершенно выпустил из виду историю Китая
и Индии. Признаю справедливость этого упрека: действительно, мож-
но б было наговорить миогое как о Китае так и об Индии. Ио
спрашивается: какое влияние история Китая обнаружила па- исто-
рическое человечество: решено ли то, что китайцы древпейшпй па-
род в мире, что государство пх представляет собою первообраз
гражданского общегтва?»—Отвечается, решено, что китайцы осу-
ществили не первообраз государства, а момент государственном
жизни прежде других шцюдов. Какой народ древнейший в мире—
это вопрос пустой и неразрешимый; по что китайцы первое (по
времени) государство в мире,—это ясно из их  государственного
устройства, возникшего и оцепеневшего в состоянии оцепенелости.
В сравнении с государственным и общественным устройством китай-
цев, все другие азиатские народы—дикие и нестройные орды, раз-

*) Т.-с. в .Отечественных Заишках* 1810 годи.
умоется, исключая Японию, которая не без основания почитается
выродившеюся китайскою колопиею. Китайская государственность*
если можно так выразиться, явно есть первый моМепт государства,
и в этом отиошеиин самый церемониал и церемонность тамошняя
имеет глубокое значение. Азия сеть страна начинания, так же
как Европа—страна развития и повершеппя. Па азиатской почве
возникли все начатки всемирной истории, по с тем, чтоб п остаться
начатками, оцепенеть. О китайской псторшг многого сказать нельзя;
но делю совсем нц в ис-торшц, а в гражданском и общественном устрой-
ство этой дивной страны. Китай требует себе места в истории по
по войнам и династиям, а по своей идее первого государства в .мире.
Касательно этого г. Сиарагдову ничего не нужно было бы наговари-
вать, а стоило бы только заглянуть в «Философшо истории» Ге-
геля: тогда бы он знал, что сказать о Китае и об Индии, да
и обо многом другом, о чем он пе сказал в своей «Древней
истории».

Радуемся за русские средние учебные заведения: у них теперь
есть руководство к истории, лучше какого пока и требовать нельзя.
Желательно, чтобы г. Смарагдов скорее издал новую историю, и тем
навсегда освободил наше несчастное юношество от безобразных и бес-
смысленных компиляций, представив им руководство, отличающееся
европейскими достоинствами.

1017 Руководстве к всеобщей всгорвл Сочинение докт. Фридриха Лоретт.
орд. профессора Главного педагогического института и директора немец-
кого училища при ЕвангалнчесБО-лютсрамской церкви св. Петра. Часть I.
Спиктпетербург. 1841. В 8-ю д. л. 6а7 стр. (Цена 2 р. 50 к. сер.; с Перес.

.	3 р. сер.) 23

Эта книга составляет небывалое явленно на Руси по части учебно-
исторической штературы. Имя г. Лоренца, как ученого, известно
в Евро ее. Статьи его украшают собою знаменитый исторический
альманах Раумера, издаваемый в Германии ежегодно (Н151опсЬо8
ТаасЪепЬосй). И потому никто не удивится, если мы скажем, что,
благодаря г. Лоренцу наша учебно-историческая литература обо-
гатилась пстшцю-европепскич сочинением. Это самое обстоятельство
и заставляет нас ограничиться пока простым библиографическим объ-
явлением о книге г. Лоренца и предоставить себе удовольствие
поговорить о ней в скором времени в особой статье. Первая часть
«Руководства к всеобщей истории" объемлет собою древнюю историю
до Августа. Можно судить о фактическом богатстве содержания
этой книги, па 687 с границах в 8-ю д. л. мелкой печати заклю-
• чающей в себе историю всех древних народов только до Августа!
1018 Наши, списанные с натуры русскими Падание ЗТ. Ц. Деанола. С'ашп-
петсрбург. 1841. В 4-ю д. л. Выпуски 1, 2, 3, 4 и Ь (40 стр.]. (Цена за б
выпусков 7 р. ас., за персе, за 2 фунта). 2(1

На обертке «Наших» пе даром сказано: «первое роскошное рус-
ское издание»: в самом деле, доселе едва лп кто мог даже мечтать
о возможности на Русп подобного издания. Предприимчивый 4. II. Ба-
шуцкий,—которому принадлежит и первоначальная мысль. «Наших»
и под редакцией которого теперь идет это издание,—показал па
деле, что но части изящпц-роскошпых изданий мы можем соб-
ственными силами и средствами пе уступать иногда и самой Европе.
В самом деле, «Наш»—сколько изящное, столько же и роскошное
издание. Рисунки гг. Тимма, Щедровского и Шсвченки отличаются
типическою орпгинальностпю и верпостпю действительное!и; резаны
они па дереве бароном Клотом, Дсрпкеро.м и бароном Пеггс.тьгор-
стом: этого слишком достаточно для изящества издания. Пре-
красная бумага (нарочно заказанная на одной из лучших петер-
бургских фабрик), прекрасный шршрт, в зможпая тщательность в кор-
ректуре, в оттисках, отличный вкус, с каким расположены в тексте
картинки и виньетки, прелестный, со вкусом сделанный заглавный
лист—все это делает издание вполпе-роскошным. В том и другом
отношении по изяществу и роскоши «Налги» не уступают ничьим.
Да, «Паши», как евпдете тьство наших успехов в деле вкуса п искус-
ства, должны радовать всякое русское сердце. И за это честь и
слава г. Башуцкому: без его предприимчивости, старательного усер-
дия, практической способности вести всякое дело и сводить для него
всевозможных делателей, без его уверенности в возможности па
Руси такого издания—мы пе увидели бы «Наших» и пе могли бы
любоваться пх изящными политипажами, их роскошным изданием...

Доселе мы говорили только об издании,—и потому могли только
хвалить и восхищаться, пе так, пе таким топом должны бы мы
говорить о тексте издания. Полезность и достоинство дела в одном,
отношении не должны заставлять умалчивать о его недостатках
в других отношениях. Пе видав пробных оттисков, мы, признаемся,
не были слишком очарованы самою идеею «Наших», которая столь
многих привела в восторг. Читателям «Отеч. Записок» должно быть
памятно, что этот журнал был только посредником между ре-
дакцией) «Наших» и публикою, передавая публике объявления ре-
дакции и ничего не говоря от себя 101°). «Отеч. Записки» имели
иа это своп причины: опп очень хорошо предвидели, что мо-
жет выйта из «Наших» в литературном отношении, — и первые же
три выпуска вполне оправдали пх предвидение: «Наши», вместо
того, чтоб быть зеркалом современной русской действительности,
с первого же раза начали отражать в себе миражи. Да и что это
за «Наши», т.-е. что это за название?—Переведите ею по-французски:
француз будет в право думать, что русские опиеалж его соотече-
ственников; переведите по-немецкп—та же история, только уже в от-
ношении к немцам, а пе французам, и т. д. Наконец: кто у пас
может списывать? Ведь для типических изображении пужеп худо-
жественный талант!.. А много ли у нас этих талантов, плп, друшмп
словами, многие ли нз этих талантов примутся за подобное дело?

Что же касается до самого г. Башуцкого,—он хороший лите-
ратор. по едва ли типист, живописец с натуры 10П). Лучшим до-
казательством этого может служить его «Водовоз». Сущность тшш со-
стоит в гом, чтоб, изображая, паприм., хоть водовоза, изображать
пе какого-нибудь одного водовоза, а всех в одном. Может быть,
в Петербурге и пайдстея один такой водовоз-горемыка, какого описал
автор; по в каком же звании пе бывает горемык?—между тем,
никто не скажет, что каждое сословие состоит пз одних горемык.
Автор описывает водовозов хилыми, хворыми, бледными, больными,
искалеченными. Мы, тоже имевшие и имеющие с ними дело, по-
добно всем петербургским жителю),. привыкли впдеть в водовозе
мужика рослого, плечистого, крепкого, дня которого лошадиная тя-
жесть—нипочем Как русский человек, он всегда свеж, бодр, весел,
смышлен, догадлив (п плутоват: смело оставляиге его в кухне
вашей одного—никогда н ничего пе украдет; но при расчете легко
может забыть о данном ему вамп заранее двугривенном плп пол-
тиннике—смотря по важности следующей ему суммы, и на чаёк
всегда сумеет выпросить, почесывая затылок... Не бойтесь за пего,
видя, что оп всегда па воздухе, па холоду, па сырости: отгого-то
именно оп в 80 лет п будет здоровее, чем вы в восьмпадцать...
Пе приходите в ужас, видя, что оп живет в такой конуре, где у вас
закружится голова и жестоко оскорбится обоиянйе: эго его вкус,
его привычки. Дайте ему пожить в ваших великолепных комнатах
только три дня—оп сделает пз них своп подвал... Водовоз много
и тяжело трудится: да кто же мало л легко трудится? Уж, конечно,
по я, бедный рецензент, который за грехи своп обязал не только
читать русские книги, но еще и писать о ипх.

Второй ТШ1, "Барышня», был бы хорош и сам по себе, по при
«Водовозе» он превосходен Впрочем, достоинство его состоит не
столько в типизме, сколько в верном взгляде на предмет и пре-
красном, простом рассказе, без всяких риторических фпгуриостей.
Все это хорошо; но что же будет дальше: кого еще будут спи-
сывать?.. Что касается до пас,—мы советовали бы редакции оста-
вить совсем сферу общественном действительности. с которой рисо-
вать (особенно рисовать верно н сходно с. подлинником) весьма трудно,
если не невозможно. По этим мы отнюдь нс хотим сказать, чтоб
редакция прекратила издание кПашпх»: ист, мы только желали бы,
чтоб она начала искать этпх нашил в другой сфере, которая может
быть изображаема о большею свободою и, следовательно, е большим
интересом: мы говорим о литературе.

1019. Сочинения Платона, переведенные с греческого и объясненные про-
фессором СпнктпстербургскоП духовной академии	Часть I.

Санктпетербург. В тпп. Императорской Российской Академии. 1841. В 8-ю

д. л. 411 и XXXV стр- (Цена 2 р. »ср., с персе. 2 р. 50 к. сер.). Ю

Если г. Карпов переведет Платона вполне—ему будет принад-
лежать честь' совершения великого истинно-европейского подвига.
Благодаря ему, паша юная литература будет в праве гордиться
едва .те пе лучшим из всех европейских переводов великого мысли-
теля древней Греции. Этому много способствует и то обстоятель-
ство, что перевод г. Карпова--последний: наш переводчик мог руко-
водствоваться лучшими, до него сделанными в Германии переводами.
II—должно отдал, ему справедливость—он умел ими воспользо-
ваться, как пстпппо-учепый и талантливый человек: руководство-
вался переводами Стефана, Лета, Штальбома п, в особенности,
превосходным переводом Шлейермахера, в пользу которого доста-
точно сказать, что сам Гегель не знал, как превознести его.

Первая часть содержит в себе три разговора-, из которых ка-
ждому предшествует обширное <введение», много-помогающее ураз-
умению самого «разговора». Г. Карнов является в этих введениях
ученым комментатором п глубокомысленным критиком. Слог пере-
вода его точен, определенен, ясен, силен и живописен. За каждым
разговором следуют филологические примечания и объяснения.
В обширном предисловии пзложепа жизнь Платона и сделано обо-
зрение литературы изданий его подлинника и переводов па латин-
ский и новейшие языки. Здесь кстати оценен пропрославлепный
перевод Кузена, который, чтоб сделать Платона доступнее для фран-
цузов, позволил себе «немного переделывать его»... Словом, книга
г. Карпова пе -только прекрасно переведена, по и издана ученым
образом.

О Платоне надо говорить и те все плп ничего, н, если говорить,
то уж, конечно, не в библиографии, среди разных книг и книжонок.
Вот почему мы и отлагаем удовольствие поговорить о Платоне по-
дробнее па неопределенное время, смотря по выходу еле флщйх
Частей перевода г. Карпова,1018). К этому медлепвю побуждает пас
еще и то обстоятельство, что в вышедшей теперь первой части «Сочи-
нений Платона» Платона еще не видно, а вместо пего является
пока великий его учитель—Сократ, с сворю полемическою диалек-
тикою, этим бичом софистики. Да и сам Сократ представляется гул'
не с каким-нибудь положительным учением, а только как отрицатель
ненавистной ему софистической диалектики; следователь по, го-
воря об этом первом томе, должно говорить даже п пе о
Сократе, а только о значении диалектики п борьбе Сократа
с софистами пх же оружием—диалектикою. Мы сделаем это пе
прежде, как когда будут изданы все те разговоры, которых
героем является Сократ.

Труд г. Карпова не для всех, но для слишком «немногих»; впро-
чем, эти немногие стоят многих, и доставят переводчику славу
пе шумную, не блестящую, по прочную и твердую. Да и есть
за что: дух замирает от восторга, когда подумаешь, что, может
быгь, ско]ю будешь читать по-русски вдохновенные и вещие
глаголы Платона о бесплотном царстве идей, о красоте, о богах,
о бессмертии...

1020 О,ичвр Л вист Роман г-иа Даккииска (Вот). Перевод С английского
А. Горкавсико. Санктпетсрб>рг. В тип. А. Бородина и К’. 1841. В 8-ю д. л.

261 стр. Щена 1 р. 50 коп., с Перес. 2 р. сер.). !1(

Читателям «Отеч. Записок» хорошо известен «Оливер Твисп»,
равно и перевод его, теперь являющийся отдельно изданным 1й19).
Диккинс принадлежал к числу второстепенных писателей—а это
значит, что он имеет значительное дарование. Толпа, как водится,
видит в нем больше, нежели сколько должно в нем видеть, п романы
его читает с ббльшнм удовольствием, чем романы Вальтера Скотта
и Купера: это понятно, потому что первые более по плечу ей, чем
последние, до которых ей пе дотянуться и на цыпочках. Однакожь
это ио мешает Диккинсу быть писателем с замечательным талантом,
вопреки мнению сентиментально-идеальных критиков, которые только
пухло-фразистую дичь почитают за высокую поэзию, а в простом,
верном п чуждом претензий изображает! действительности видят
одни «уродливости». «Оливер Твист»—одно пз лучших произведений
Диккинса п напоминает собою его прекрасный роман—«Николай
Лпкльби». Достошп'тво его в верности действительности, иногда воз-
мущающей душу, но всегда проникнутой эпергпею н юмором; не-
достаток его—в развязке па напер чувствительных романов прошлого
века; а иногда и в эффектах,—как, наир., смерть Сайкса. В «Оли-
вере Твисп все характеры, особенно добрых чудаков п злых пего-

Полное собрание сочинений Белинского
дяев, выдержаны резко н оригинально, а характер Нанси, любов-
ницы разбойника Сайкса, сделал бы честь ц болео художественному
таланту 1020).

1021. Записки русских людей События времен Остра Валиного. Саиктпотер-
бург. 1841. 2»

Читателям известно, что под этим названием г. Сахаров наме-
ревается издать исторические записки (глётокев) о России XVII
века, писанные русскими. Напечатанпый им в прошлом году пер-
вый том (хоть он п пе назван первым, по в конце его сказано,
что «продолжение будет во второй часта») есть, повидимому, только
начало издания, в котором г. Сахаров намеревается собрать все
исторические записки ХУП-го века. Нельзя пе порадоваться такому
предприятию, особенно, если почтенный издатель найдет материалы,
неизвестные доселе всем занимающимся русскою историею, какими,
напрнм., были до прошлого года записки Еошихина, и будет из-
давать пх с верных или проверенных списков, с вариантами, пе
сводя нескольких списков в один, пе переделывая или дополняя их
произвольно—еловом, так, как издает подобные вещи Археографи-
ческая комиссия. Мы уверены, что такие издания—будь они хоть
простое повторение напечатанного, по повторение с поправками,
дополнениями, комментариями,—в тысячу раз полезнее нескончаемых
толков о том, от каких находников словом русская земля, илн
куда пошла ока. Бысть уже о сем спор велий: оврм то, овем шю
хотящим... Пора бы уж и оставить в покое летопись блаженного
мниха, пора бы перестать распинаться за ее достоверность! Ведь
еще покойный профессор элоквенции, Василий Кириллович, сказал
о Несторе: «А преподобпейши# сен первенствующий историограф
российский ничем нс хуже в достоверности ни Лоанна Магна, ни
Олал Верелия, пп Герберштейпа, ни Лейбенция, ни Олифа Далина,
ни всех прочих!». Какого же еще вам надобно аргумента? Обопри-
тесь па Тредьяковского—и успокойтесь...

В первом томе «Записок русских людей» помещены записки
графа Матвеева, Желябужского, Ирекшпна и Медведева. Записки
первых трех всем давно известны, потому что были напечатаны,
хоть и ие в том виде, как у г. Сахарова, в «Собрании разных
записок и сочинений, служащих к доставлению полного сведения
о жизни и деяниях государя императора Петра Великого», изданном
Туманскпм в 1786—1787 годах (части VI и VII); сверх того, «За-
писки Желябужского» напечатаны были еще раз в 1840-м году
Д. II Языковым с вариантами и примечаниями весьма любопытными.
Мы тогда, же говорили о них довольно-подробно в своем журнале
(О. 3. 1й40, том X, Библ, хр., стр 62—70}. Заднева Крекшпиа,
как объявляет г. Сахаров, изданы им по двум спискам, из которых
одпи находится в Москве у г. Карпова, другом у г-на Власова;
«нз сличения этпх двух списков был составлен противень, принятый
основным текстом для издания». Далее г. Сахаров сознается, что
из состава этих копий было исключено: выписки Крекшина из
разных духовных книг, печатных и письменных, о рождении Вели-
кого Петра, составленные в двух (вероятно—духе) предвешательном».
«Почему эго было так сделано»—продолжает г. Сахаров: «читатели
могут сами понять: эти мнения ме принадлежат нашему времени:
для них настоящее было в думах современников, а будущее в спра-
ведливой оцепке грядущего потомства» (??). Последние строки не-
много темпы; но касательно предшествующих пм мы готовы были
бы поспорить с почтенным издателем. Если г. Сахаров выкинул
указанные пм места потому только, что они «не принадлежат нашему
времени», то--да позволено будет сказать нам—он сделал ошибку
непростительную. Тем-то и важны дгя пас сказания наших предков,
откровения пх верований, убеждений, мнений, что они не принадле-
жали нашему времена: в ппх проглядывает дух того века, опп
заклеймены его печатью, без кото]юй всякая старинная рукопись
легко может быть сочтена за контрабанду,—п пх-то, этих-то откро-
вений эпохи, лишает нас г. Сахаров. Напрасно, тысячу раз напрасно!..

Составители изданных теперь «Записок» были современникамп
описываемых ими происшествий. Граф Андрей Аргамоновпч Матвеев—
сын знаменитого Артамона Сергеевича Матвеева, который служил
при царе Алексии Михайловиче комнатным стольником, потом, при
Феодоре Алексиевиче, отправлен на воеводство в Верхотурье, нако-
нец, сослан в Пустозерский острог. По смерти царя Феодора Але-
ксиевича, царица Наталья Кирилловна (которую царь Алексий Ми-
хайлович в первый рая увидел в доме Артамона Сергеевича Матвеева)
возвратила семейство Матвеевых в Москву. В первом стрелецком
бунте Артамои Сергеевич был убит, а шестнадцатплетнпй сын его,
автор записок, был призрен царицею Нагальыо Кирилловною. Ланё-
вплль, польский посол при русском дворе, видал молодого Матвеева
в доме князя Голицына, у которого он служил переводчиком, и писал
о пем: «Артамонович обширного ума, говорит по-латпне, любит чтение,
привязан к иностранцам, с восторгом слушает о всем европейском.
Л ему советовал обратиться к изучению французского языка. Два-
дцатидвухлетнему молодому человеку, уверял я его. нетрудно вы-
учиться этому языку. Этим самым может он достигнуть цели своей—
читать старых и новых писателей». Во время правительствования
царевны Софии Матвеев был сделан воеводою дишикич. п па дру-
гой же год произведен в окольнпчьи. Выстроив вновь Холмогоры
п пстретпн там Петра Великого, он вышел в отставку, переселился
в Москву и занялся переводом сочинений Баропня: переводы эти
сохраняются и теперь в Румянцевском музеуме. Шесть лет работал
Матвеев, как ученый; наконец, в 1705 году Петр поручил ему за-
ключить торговый договор с Францнею; потом отправил его послом
в Лондон (где Матвеев был посажен в тюрьму за долги), оттуда
в Голландию, и, наконец, сделав тайным советником, назначил полно-
мочным министром при венском дворе, где Матвеев и был возведен
в графское достоинство Римской империи. П 1715 году Матвеев
отозван в Петербург, оставив памятником своей дшыоматичсскоп
жизни огромным том, в котором помещены все письменные сношения
его с иностранными послами и министрами с- 17(11) по 1711 год.
После тою Матвеев был президентом Юстиц-коллегии, президентом
Московской сенатской конторы, а в 1716 году, отправленный обре-
визовать присутственные места в разных городах, он повесил секре-
таря воеводской канцелярии, за что и был отставлен от службы.
Вообще., Матвеев принадлежит к числу тех немногих русских, ко-
торые еще до Петра Великого, хоть и весьма незадолго до пего,
стряхнув с себя пыль и грязь азиатских предрассудков и китайского
ирвежеопа, начинали знакомиться с Европою. Записки его—образец
схоластической реторикм: высокопарный язык, длинные, удушливые
периоды и краспоглатолпе, часто затемняющее смысл, показывают
в нем более образованного человека, желающего блеснуть красным
словцом, нежели простосердечного летописца, который, не мудрствуя
лукаво, записывает все, что слышал или видел. Притом же записки
Матвеева, по всем вероятиям, принадлежат позднейшему возрасту
его жизни, ибо, когда случились рассказываемые им события, ему
было только 16 лет, а тогда он, верно, не думал о записывании.

Петр Никифорович Крекшин был в первую половину царство-
вания Петра Великого смотрите тем работ в Кронштадте, ио
в 1714 (году; был обвинен в расхищении казенного имущества и
подвергся опале; ио вскоре был оправдан и определен комиссаром
для принятия казенных вещей по подрядам. По кончине Петра Вели-
кого в 1726 году он вышел в отставку и вею остальную жизнь
свою посвятил собиранию сведений о жизни и деяниях Петра Вели-
кого, которые начал собирать, вероятно, еще гораздо прежде. Любовь
его к величайшему из царей земных могла равняться лишь энту-
зиастической любвп Голикова. Он только и говаривал, что о Петре
Великом, стараясь все слышанное пли виденное им повторять ка-
ждому по поскольку раз, чтоб все это тверже сохранилось в потом-
стве. Даже перед смертью старик жалел, что ему не.у даюсь побывать
в Москве. «Хоть бы годок довелось пожить еще»—говаривал Крек-
шип: «я бы съездил в Москву и там рассказал всем, что для пас
сделал отец, Петр Великий». Двадцать лет Крекшин собирал все
(•ведения о подвигах Петра Великого, записывал все, что сам мог
вспомнить и что рассказывали ему другие. Когда вступила па пре-
стол императрица Елизавета Петровна. Крекшин поднес- ей первый
том трудов своих Императрица дозволила ему пересмотреть кабинет
дел и бумаг Петра Великого, иаходпвшйся тогда в Петропавловской
крепости, п Крекшин употребил на этот пересмотр и па составление
выписок еще пятнадцать лет. Таким образом 35 лет жизни пожертво-
вал оп па собрание всех возможных сведений о жизни и царство-
вании обожаемого пм великого монарха. Крекшин умер в 1763 году.
Выписки его долго были в пензвестности, хотя ими пользовался
Татищев. В 1791 году кто-то вывез их на толкучий рынок, где пх
и купил известный наш библиограф Соппков, у которого после пере-
купил граф. Муслш-Пушкнн за триста рублей; куда же опи поступили
ог графа Муспна-Пушюша—неизвестно; знаем только, что часть
пх, по повелению императрицы Екатерины II, внесена в Эрмитажную
библиотеку. В книге г-на Сахарова напечатан только первый том
обширных записок. Крекшипа. Что касается до тона этих записок.—
впдпо. что п Крекшшг пе чужд был реторпкп, хоть п пе такой вы-
сокопарной, как Матвеев; оп также иногда старался обделывать
своп фразы; впрочем, в записках его несравненно более простоты.

Иван Афанасьевич Желябужский был па службе в царствова-
ние Феодора Алексиевича и употреблялся более для исполнения по-
ручений по дипломатической части: отправлялся гонцом, бывал при-
ставом при послах, ездил в Польшу, Венецию. Англию, Австрию,
заседал в думе семьдесят третьим и подписал известный акт: «Со-
борное деяние об отставке отеческих случаев и местничества»;
наконец, в 1684 году* возведен в сан окольничего и отправлен
в Чернигов воеводою. Он вел своп записки, как мы и прежде заме-
тили, вероятно, пе. беспрерывно; иное, кажется, записало пм тотчас
же, современно событию, шгое вставлено после, отчего оп часто
путается п годах, а другое к совсем пропускает. Ио записки Желя-
бужского отличаются неподдельною безыекуествепноетшо летописи:
видно, что он вел этот дневник не для публики, а для себя; почему
сказания его и драгоценнее всех риторических разглагольствий,
в которых трудно уберечься от вымысла, от прикрасы: в сказании
Желябужского яснее видны и эпоха и лпчпоеть самого летописца.

Сильвестр Медведев в .царствование. Алексии Михайловича слу-
жил скача ш подл.ячпм в губной избе, в Курске, потом переселился
в Москву п приобрел дружбу Симеона Полоцкого, который стал
учить его словесности. Потом он сблизился с бывшими, тогда, в Москве
белорусскими учеными, воепптаппыми в польских иезуитских учи-
лищах, вступил в состязание с греками и, покровительствуемый
царевною Софпею, торжествовал над пики. После того он вступил
в ыолашество л был строителем, а наконец и настоятелем Заикоио-
спасского монастыря. В это время Медведев написал несколько
сочинений: 1) О кончило царя Алексия Михайловича, 2) Надпись
над гробом Симеона Полоцкого, 3) Прмветство брачное великому
государю, царю Феодору Алексеевичу на бракосочетание с великою
княгинею Марфою Матвеевною. 4) Эпистолу царевне Софье Але-
ксеевне п 231 стихах, которую и представил ей при поднесении
устава Славяно-греко-латпнской академии.—Религиозные заблужде-
ния Медведева были обнаружены незабвенными братьями Лпхудамп—
греками, прибывшими в Москву для Славяни-греко-латипской акаг
демии. Медведев написал прошв них сочинение «Майну», которое
наделало много шума. Патриарх Иоаким приказывал Медведеву
отступиться от своих мнений. — Медведев противился п пе переставал
спорить. Патриарх предал его проклятию со всеми его духовными
сочинениями Медведев, узнав, что его хотят заточить, тайно бежал
из Москвы в Польшу, по был пойман и приведен в Москву вместо
с товарищами своими, стрельцами. Его предали суду, лишили мона-
шества и заточили в Троицкпй-Сергиев монастырь. После Медведев
раскаялся в своих заблуждениях и письменным покаянием осуждал
себя, сочинения своп п учителя своего Симеона Полоцкого. Наконец
оп принял участие во втором стрелецком бунте, как соумышленник
Хованского, был судим и после казнен вместе с Шакловвтым *).
Сверх упомянутых сочинений, оп составил еще описание первого
стрелецкого бупта. которое певполне напечатано было в сборнике
Туманского, а теперь находится в книге г-на Сахарова.—Записки
Медведева также довольно велеречивы.

К этим четырем сказателям г. Сахаров, в конце своей книги,
в «Приложениях», присоединил «Записки Петра Ивановича Гор

*) В сборнике Тулинского (часть VI, стр. 261) есть следующая „Записка о мо-
нахе Сильвестре Медведеве":

„Сенька Медведев, в монашестве Сильвестр (ЗеВгеяйт), бежал пп Москвы
16Ь9 го га в Дорогобужской уепд в Бизюков монастырь, а с ним побежали
стрельцы Алешка Стрижов, Микитки Гладкой, да зять его Сенькин Мишка Гулской,
да певчей Ляпрюшка Бурмистров, да браг его .'Гаврюши пн Андрюшка.

„В 200 году швеи на площади ведомой нори едппомышлоиапк книвь Андрею
Хованскому чернец I нльнестр Мсдмеявг1 да проповедник Васька Пкопик, также и
пыо товарищи их“.—Прим. Белиятою,
дона»—этого знаменитого шотландца, Петрика Гордона, одною цз
первых руководителей Петра Великого на военном поприще. Дневник
его не кончен в книге г. Сахарова; здесь только записки о 1685 и
1686 годах: окончание обещано в следующей части.

Теперь от составителей записок обратимся к самым запискам.
Время, объемлемое ими, весьма интересно: это стрелецкие бунты,
бывшие по кончине царя Феодора Алексиевича до единодержавия
и полного самодержавия Петра Велпкого,—время перелома,—заря,
в которой мрак минувшего борется с первыми лучами появившегося
солнца,. Правда, одни пз сказателей-слвременпиков описали ,пииь
несколько месяцев этой эпохи, а другие, напротив, довели свои
записки за день по.ггавского сражения: по сумма сведении, извле-
каемая из показании всех пх записок, в состоянии объяснить чита-
телю, хотя с некоторою иравдивостпю и полнотою, только одно
время стрелецких бунтов и еще более—эпоху правления государ-
ством царевны Софии. Боз сомнения, события этого времени заклю-
чают в себе исторический матерее исключительной важности для
всем русской истории: здесь, в долговременной борьбе партий, окон-
чившейся страшными смутами церквп, двора и всей Московии, слы-
шится борьба начал, пз которых постепенно, в течение всей послед-
ней половины XVII столетня, слагалпсь новые элементы повой
внутренней жизни государства, так целостно к так блистательно
возникшие под мощною десницею велпкого царя. Как пн дробите
пашу историю, в пей все будут разительно заметны два только
отдела—до п после Петра: в первом—все одна п та же неуми-
рающая Азия в системе одного севера; в последнем—интересы повой
внутренней жпзпи, новой деятельности в системе запада Европы,
пока эта последние элементы не стали равнозяачптельпы всемирным
Внешние приращения, которыми судьба так щедро дарила Россию
па востоке и юго-востоке, не пме.тп ни малейшего влияния па эле-
менты внутренней ее жпзпи, нисколько ие разрушали китайской
стены, в которой была заперта опа, пе улучшали финансового па-
правления казны, знавшей источник своего обогащения почти в одних
лшпь соболях, п проч. Если не гнаться за. словами, если видеть
в приказах те же «избы», а в палках прежние «станицы» пли «сотни»;
сели письма Иоанна IV к Курбскому п ш разговор его с Пас-
севпном сравнить с письмами царя Алексия Михайловича к Николу
и мольбами Матвеева не казнить его, как чернокнижника; еслп взять
в соображение завещание Иова и Адриана-.—мы, право, пе знаем,
в чем же прогресс развития внутренних сил народа-, так выросших
от Калты до царя Алексия Михайловича?.. Нам укажут на соедн-
|(опио уделов в одну Московию, на Цалеологов, па посольство
Ш.ипта, па замыслы мнимого Отрепьева: но мы говорим о том, при-
вивались и» к России какие-нибудь изменения в основных началах
ее быта до тех пор, пока необходимость не принудила видеть в чу-
жеземцах не поганых басурмалов, а людей полезных, и перенять
у них кое-какие обычаи? Мы пе говорим, кто, что и в какую минуту
мог сделать для России, не упоминаем ни о Исидоре, ни о женихе
дочери Годунова, ни о гении Грозного, которому справедливо уди-
влялся Петр Великий; но читаем Желябужского, знаем, как Феодор,
набрав тридцать учеников, сам посещал академию и благодарил бога
за небывалое дело, а Матвеев оправдывался перед гневным царем,
поставляя в число государственных заслуг книги, какие не- бывали.

Но если так смотреть на всю внутреннюю жизнь России до
Петра, должно ли допустить, что здание Европейской России могло
быть построено и непосредственно после Калиш, .после Грозного?
Мы думаем, что желающему решить этот вопрос надобно прежде
всего сообразить, во-первых, обстоятельства, исключительно благо-
приятствовавшие развитию в Петре Великом того стремления, по
которому он полюбил море, узнал цепу флота, покорил пм Азов,
положил основание каналу между Доном и Волгою, завел первые
регулярные полки, отправил .дворян учиться за границу прежде,
чем сам увидел, как живут .поди за морем. Если б судьба вверила
царство Петру десятилетнему; если б оп, окруженный Нарышки-
ными, оставался во дворце спокойным властителем, не имел, с одной
стороны—матери, обиженной Софпсю, а с другой—таких людей, как
Лефорт, Головин,—трудно ответить с решптельпоетшо, какую пищу
нашли бы себе поистине-дивные, колоссальные силы его гениальной
натуры Заметьте притом, что юность Петра Великого пе могла
так пройти, как прошла юность Иоанна. 1У-го.

Во-вторых, надо припомнить, что Европа времени Петра Вели-
кого далеко пе походила па то, что она была за два столетия перед
тем. Шлптт набирал в русскую службу триста мастеров всякого
дела, кроме огненного: следовательно, огненное дело при Грозном
равнялось тому же делу у соседей. До Алексия' Михайловича паши
стрельцы, охотники, казаки, собственный царев полк выборный меняли
только названия и росли числом, по мало-шгмату решительно стали
отставать от опытных дружив воинственных соседей. Вслед за тем
соболиная казна опустела; торговля, производимая для выгод царя,
пе заменяла всех источников, открытых впоследствии бережливым
Петром Великим, отдавшим мало-ио-малу правд казны монополистам...

Между чем (в-третоик), п это же время положено начало изме-
нения форм—а за ними смысла, и силы—элементов внутренней
жизни царства, вместе с началом нововведений при дворе п в выс-
шпх слоях общества,: заморской упряжи, экипажей, демественного
(неодноголоспого) пения, музыкантов, театра, авторства п проч, и
пр. Первым таким нововводптелем был у нас, по всей справедли-
вости, боярин Артамои Сергеевич Матвеев, супруг иностранки, а по
свидетельству некоторых, и сын иностранца, любитель п вводптель
иностранных слов, заморских вежливостей и обрядов, времешцпк,
которому удачно и неудачно подражали вельможи следующих за тем
времен.

II какой шаг сделала Россия от Матвеева до Петра: долго-
временное пребывание в Москве резидентов иностранных дворов;
царские посольства в чужеземные государства; открытие торгового
пути в Китай с ггем, чтоб после, ври Петре ВелПйом, ходили туда
богатые караваны с царскими товарами; построение первых кораблей;
открытие первых руд на востоке; рассадка первых шелковкчников
и виноградников в Астрахани; перепись крестьянских дворов, меже-
вание, посредством писцов, поместий и диких полей с тем, чтоб
впоследствии Петр Великий заменил подушным окладом подать ска-
шггалов, скрываемых часто в убыль казне; далее Лпхуды, Медве-
дев, гувернёры польские шляхтичи, готовящие юношество к рефор-
мам Петра Великого, и Полоцкий, учащий царевпча иностранным
языкам и мудреным наукам; потом: царь Феодор Алекспевпч ме-
няет опашни и охабни на польское платье, встречается с мыелшо
уничтожить местничество, обряды патриаршей власти, строй много-
численной толпы дворян н боярских детей; жена Матвеева, царица
Наталия, царевна София оставляют мало-ио-малу терема, знакомя
мужеское общество с прелестью женской беседы... Вее это такие
явления, которые не могли не иметь влияния па юность Петра Велп-
кого, и которые нельзя пропуепггь без внимания, потому что они
были предтечею благотворных его преобразований; скажем более:
без них невозможны былп бы и эти преобразования; в противном
случае, мы должны были бы допустеть, что в истории человечества
есть скачки, которых существование давно уже отвергнуто в природе.
Последняя половина ХУП-го века есть введение в псторшо Петра
Великого, которая пе может быть понята без этого введения...
Многое из указанного нами принадлежит временим Софии, со начи-
наниям, еще больше ее замыслам. Взгляните пристальнее: Головин
заключает’ мирный договор с Китаем, отнимая у пего право тор-
говли; Голицын мирптоя с Польшей, отнимая у нее па вечные
времена целое государство; многолюдное казацкое войско впервые
отказывается от королевских- денег и впервые же ведет русского
вождя Голицына по страшным степям к Ор-Копп для того, чтоб
оп посмотрел своими глазами, нет ли средств избавить Россию, хоть
современен, от набегов п взяток крымских хищников;—десятки
тысяч раскольничьих семейств оставляют родину с тем, чтоб после
невольно слтъея с нею велением дивной судьбы. В смутах, в интри-
гах боярских—везде какое-то брожение сил и умов, ожидающих
разрешения тяжелых вопросов чем-то страшным и чудным. 11 какие
характеры: Феодор, София, Петр Великий. Голицыны, Хованские,
Милославские, Матвеев, Симеон Полоцкий. Какая толпа временщик и,
свершающих возвышение п падение свое в несколько месяцев I Все
рискуют, все говорят себе .'—«ближний боярин или ничто!» Кажется,
смотришь на борьбу консулов перед Августом... Читая какую-нибудь
«псторпю с совершенным испытанием», вы пе отрываетесь от псе,
как от рассказа Капфцг& о казнях Гизов пли от повествования Га-
ранта о сирах Бургундии 1081).И как слаба партия младенца, избран-
ного для свершения судеб Московии, как сильны н, если верить
преданию, умны враги его: Неплюев, Чаадаев, Ржевский, Чемоданов.
Полибии, Змеев, Нарбеков п архимандрит Сторожевского Звени о-
родского монастыря! Справедливо говорил Миллер: «Если б София
хотела, могла бы венчаться ла царство!» Сколько змей должен был
задушить русский Геркулес; от скольких химер спастись, чтоб сде-
лать столько добра России1 Вот что говорила супруга его, Ека-
терина, утверждая в 1713 году «орден освобождения»: «Известно
есть всем, каким образом всемогущий бог благоволил свое великое
и щедрое благословеппо изобильно оказать пад моим почтеннейшим
государем и любезнейшим супругом, ибо оного, яко чудотворно,
от самой юности его, защищал и спас, от коварствеппых наветов,
как неприятельских, так и домашних бунтов учппешгых, и от тысяче-
кратных страхов, случившихся ему в долговременных н кровавых
войнах, в которых был обязал»... Сердце замирает, когда читаешь
весь манифест Екатерины *), справедливо говорившей, что освобо-
ждение Петра Великого «от толнкпх смертных страхов ие могло
пн откуда произойти, кроме от единого бога».

Время правления царевны Софии обращало уже па себя вни-
мание и труд многих занимающихся русскою историею и даже бел-
летристов; одни пз ппх далп об этой важной эпохе акт, статью,
дополняющие в пей что-нибудь; другие книгу плп даже несколько
книг, по знакомый хоть сколько-нибудь о делом исторической критики
легко заметит, что все это очень ничтожно дня пауки, и что мате-
риалы русской истории ждут еще деятельной руки нескольких Шлё-
иеров. Множество очевидных ошибок, самых попятных и простых
несообразностей, тогда клевет самых нелепых на свойства и дела

*) Поли, собр. пп и „сок, т. V, пр. 103.
главных действующих лиц, попятная невозможность современников
постигать их п пеокопчешюсть труда позднешшгх изыскателей, отры-
ваемых от начатого дела большею частшо другими заботами,—оста-
вили нам эпоху юности Петра в таком виде, что в пей пет вопроса,
на который бы ответили все известные наши составители книг, положа
руку па сердце Не надобно далеко искать примеров в подтвер-
ждение наших слов. Недавно, не далее, как I прошлом году, мы
встретили у одного. «историка», который громче всех кричит о русской
истории и преимущественно об эпохе Петра Великого, поводимому,
вовсе непонятой им,—следующую фразу: «Не потому ли— говорит
оп—современники почитают царевну Софию мудрою, что она была
злодейка, подобная другому злодею, Годунову?..» Суд короткий!
Стало быть, пз всего того, что мы до сих пор сделали с немногими
материалами времен Софии, из всего, что успели сказать о ней,
следует, что царевна не более как преступница, всею жпзнию своею
противоречившая рассказам о ее мудрости, сказкам об образован-
ности ее, дорожившая одними формениосцями двора, охотно усту-
павшая все заслуги государственные Голицыну и другим "боярам?
Помилуйте, господа! Так ли судят историки-критики? Вы выслу-
шиваете только истца, пе зная и, ие требуя показаний ответчика.
Вы верите только одному преданию, всегда платящему несчастью
памятью о нем надолго! Но взяли ли вы па себя труд помирить
это предание с некоторыми другими несомненными сведепиями, до-
кументально вопиющими па пего? Вопрос: всегда ли предание заклю-
чает в себе отголосок современников, п может ли этот отголосок быть
принимаем всегда за святую истину, решает нам та же русская исто-
рия, представляя ла наш суд дела и характеры мнимого Отрепьева,
мнимого злодея Годунова, мнимого тирана Иоанн* Грозного, мнимого
атодеп Шемжи п других несчастливцев, обиженных летописцами
и.гп потомством, пе сберегшим летоппсн... Споры об этпх важных
лицах пашей истории до сих нор не копчены п долго еще не кон-
чатся. По вникните: не то ли же предание говорит о дивных даро-
ваниях Софии, долженствовавших иметь основанием своим пэ край-
ней мере пе такую мелочную душу, какую придает царевне, большая
часть наших актов и летописей, говорящих о пей в то ,же время,
что царевпа свойствами своими более походила на .мужа, чем на
слабую женщину, торжествовавшую освобождение свое пз горького
заключения в одиноком тереме? Пе то ли же предание наделяет
ее и начитанностью, п познаниями в науках и иностранных языках,
и авторством, и даже способностью к поэзии? Мирятся лп со всеми
такими сведепиями пошлые вины площади, за которые погпб Шакло-
иигый и все другие? Попятно ли номе всего этого, почему Голицын
отказался бежать в Польшу, и почему пр скрылся пн. один па
многочисленных заговорщиков, имевших в теленке двух педель все
средства к побегу?.. Но то лк же предание влагает в уста Петра
следующие слова о мудрой сестре,—пеказнеиной, заметьте, пм в гроз-
ди®, страшный 1698 год: «Зело умна; жаль, что зла, а то разде-
лил бы с ней правление царства?» Не у тех ли же близоруких
летописцев читаем о клеврете Софии, удалившемся от двора и дел,
уемотря са.чую крепкую сторону его государя Петря Але-
ксеевича

Нет, у нас не все еще сказано, мы не все еще знаем о царевне
Софии, точпо так же, как и о царице-матери семнадцатилсгаего
юноши, низвергшего сильное, семь лет усиливавшееся правитель-
ство властолюбивой сестры! Пам говорят о покушении Софии овла-
деть престолом, о свойствах второй Пульхерии, Купигуиды,—спра-
шиваем, почему же первый, положивший ученый, критический труд
па начало этой эпохи (Миллер) заметил с первого взгляда,что София,
если б хотела, могла короноваться 26-го мая 1682 года! Нот, мы
нс вес еще знаем о Софин,— п пока пе подарят пам издатели памят-
ников старины новыми и новыми свидетельствами в пользу пли пе
в пользу этого замечательного исторического лица, мы. с своей сто-
роны, остережемся сказать что-либо решительное о всей алохе
юности Петра, о Софии, о Наталии, о возмущении стрельцов...
Ото дело пока еще темно. Подождем, как-то разрешат ею те го-
спода, которые так опрометчиво решаются теперь писать целые
«истории» Петра Велпкого... Обращаемся к книге г. Сахарова.

В нескольких намеках, еделашшх памп выше касательно вопро-
сов о состоятпг Россия и последней половине XVII века.,—вопросов,
требующих развития последовательного и целостного, мы старались
не ('только наполнить содержание этих вопросов сведениями, более
пли мепее уже напечатанными, сколько поыйать предмет со стероны,
с какой, кажется, никто у нас пе смотрел на пего. Несколькими
словами хотели мы указать на начало преобразования внутренней
жизни России с Матвеева, с того времени, как начала обнаруживаться
необходимость сближения с- иностранными государствами, вследствие
явившейся при нашем дворе страсти к более утонченным (сравни-
тельно с нашими древними) заморским обычаям; по мы пе кос-
нулись любопытных подробностей жизни, дел и заслуг многих дей-
ствующих тип полустолетпей эпохи, равно как и ео внешних
переворотов, избегая повторений тою, что уже было сказано
прежде нас.

В книге I Сахарова, как замечено в начале этой статьи, поме-
щены: журнал Гордона за 1685 л 1686 годы, так названные две
летописи монаха Медведева и графа Матвеева, памятная книжка
Желябужского и одна часть любопытного и драгоценного для исто-
рии обширного сочинения о Петре, современника п близкого слуги
его—Крекшипа. Благодарим издателя за напечатание вновь двух
сказанных летописей, сохранивших нам подробности стрелецких бун-
тов. Конечно, многие. как мы уже сказали, могли прочесть эти
летописи и прежде, хоть и не в том виде, в «Собрании разпых
записок» Туманского; но старинные паши книги довольно дороги,
потому }что редки. Оба упомянутые летописца, Медведев и Матвеев,
были очевидцами, даже некоторым образом участниками описанных
ими событий, и показания пх важны, тем более, что во многом раз-
ногласят друг другу. Медведев благоговел пред царевной Софией,
был в близкой связи с некоторыми 1Я бояр, ей преданных, и в 16’30 году,
когда царевна перешла уже из дворца в монастырь, казнен за при-
готовление телеги и лошадей для побега несчастного Шакловнтого,
как сказано о том в граммате, тогда изданной. Матвеев, как сын
боярина, убитого стрельцами, напротив, винит Софшо и еще более
виппг боярина Милославского, по уверению его, беззаконного губи-
теля, в 7190 (1682) году всего бунта воровского сочинителя,
тогда как в летописи Медведева мы даже не встречаем имен ца-
ревны и боярина Милославского, а потому и пе можем догадываться
о винах его. Последнее замечание заставило иных подумать, что
Медведев едва ли пе писал по приказанию тогдашнего правительства,
т.-е. Софмп:-—мысль довольно-важная в историческом значении! Что
Медведев писал пе для потомства, это очевидно из лести его к па-
триарху, которого, как известно, он ненавидел. Но обращаем внима-
ние читателей па другую догадку: пе была ли даже напечатана
рукопись Медведева вскоре после бунта 1682 года пли, по меньшей
мере, пе предназначена ли была к тому. В XIV части «Древней
вивлиофики» ^второе нзд.) помещена довольно большая стихо-
творная пьеса, под названием: Плач и утешение. Новиков, по
обыкновению своему, не только не разыскал, какому автору при-
надлежит она, по и не сказал, откуда она ему досталась. Между
тем, этот остаток старины в высшей степени интересен по лести,
расточаемой царевне Софии в каждой почти внрше, а равно по до-
стоинству этпх внрш, в два раза более исполненных мыслей и огня
сравнительно с известным «Плачем» и другими стихотворениями
Симеона Полоцкого. Медведев мастер был писать стихи и, читая
его «Епистолу» Софии, мы находим некоторые признаки тождества
этого сочинения с «Плачем и утешением». Но послушайте пролог
к этому «Плачу и утешению», под названием: «О преставлении от
земного царства в небесное блаженные памяти великого государя
паря к великого князя Феодора Алексиевича», Мы сократим здесь
этот пролог, выписав пз пего несколько строк, подтверждающих
мысль нашу, что летопись монаха и поэга пе только исключительно
назначалась для современников, но едва ли и не была напечатана
в смутное время, по после уничтожена. Имеющие болео нас доступ
к хранилищам русских древностей, может быть, найдут средства
пополнить слова наши справками, столь нужными для решения мно-
гих вопросов о царевне Софии.

Вот слова поэта к читателю: «Знаю, что настало уже время,
кто того желает, явить труды свои о преставлении и проч... Пра-
ведно бы остановить слезы стольких скорбящих о царе. И ежили
мы .«не позволил уже, читатель, привнести в твою память
свыую кончину ременного царя и приключившиеся тогда попуще-
нием божиим скорби, мню, иевоатретнпти мне и спцевые писания:
пх будут читать шпш любви ради к проставленному, другие ради
страха палежашпх бод, обильные испущаху слезы. Ныне, когда
установились в царстве мир и тишина, предложпхом тп малую сию
книжицу: Плач и утешение. Скорбящие же о преставлении тако-
вого всем милостивого, прпступного, мудрого и вея дары от бога
(яко и сам бе дар божий) имевшего, отца всем обильного—хотя по
малу ограду печали своей припмут».

Повторяем, во всей пьесе очевидно нерасположение автора к ца-
рице Наталье Кирилловне, а, напротив, везде видно усилие по-
льстить Софии. Вот как поэт удовлетворил в своем сочинении требо-
ваниям тогдашней риторики. «Опо палпсапо»—говорит оп: «двадеся-
тым и двумя виршами, по числу лот его царского величества».
Далее плач 1) герба российского, 2) всадника в нем, 3) царицы
Марфы Матвеевны. 4) всех до одной царевен, сестер и теток покой-
ного, 5; Валикпя России, 6; Малыя России, 7) Белыя России н проч.
Заметьте, что здесь для избежания форменных похвал царгще Наталье
Кирилловне п царю Петру Алексиевичу, о них не сказано пп слова,
как о лицах чужих Феодору. Но для того, чтоб этот пропуск пер-
вых членов царского семейства казался менее злоумышлен, пе гово-
рится и о царе Иоанне Алексиевиче. Должно знать, что тут сестры
и тетки царя Феодора Алексиевича все плачут, а Феодор пх унимает:
поэт справедливо надеялся тронуть совремепшпсов этой пьеской.
Так, в утешение супруги Феодора, о царице-ыачихе его, как и
везде—пи слова; напротив, говорится о Софии, как о старейшей
в царском семействе:

«И София, воедушяо любима мною,
Восхощет милость свою цмети с тобою».
Медведев утаил в летописи своей все, чго могло бросить на прави-
тельницу, равно как и на родственников ее, Милославских, хотя
тень подозрения в возбуждения стрельцов к мятежу; но, как ученый,
как писавший о событиях, вслед за ними, все остальное он рас-
сказывает дельно, фактами, подкрепляя их несколькими грамматами,
списанными им и переданными потомству. Сказание его незаменимо,
объясняя пам мгновенный бунт многочисленного войска., вследствие
ропота его па полковников, которыми заменены были прежние головы.

Матвеев, в летописи своей, также называет этих полковников
алчнъАми, ио, в свою очередь, скрывает все, что может хоть
немного оправдать стрельцов, убивших его отца, преступников пред
благодетелем его, царем Петром. О свойствах Матвеева, как лето-
писца и государственного человека, можно встретить у новейших
судей его летописи много суждений, заслуживающих подробнейших
исследований. Мы возьмем пз них теперь то только, которые ка-
саются до первых пз этих его зваппй, т.-е. летописца. Защитим,
однакож, его пред теми, которые впдят что-то чрезвычайное в со-
бытиях, встретивших графа Матвеева в Лондоне, и в том, что
он предал смертной казни секретаря при ревизии московской про-
винции; в том, что Матвеев приведен был кредитором в тюрьму,
и современники итого происшествия легко помирились с ним; уезжая
же из Петербурга в Москву, граф получпл именное повеление импе-
ратрицы: ежели что усмотрит протцвное законам, то следовать
и чинить решение, не описываясь* на основании указов и прав.
Отправление в провинцию такого сановника, каков был президент
Юстиц-коллегии—смотреть, чтоб делали правду, было действи-
тельною мерою, в тот век чрезвычайною; в то же время объявлено
было указами, чтоб все обращались к защите Матвеева, без страха
и боязни. Доехав до первого города, ревизор нашел столько про-
тивного законам, что, не описываясь, велел повесить секретаря вое-
водской канцелярии. Это дало повод врагам Матвеева к удалению
его не только пз столицы, по п от дел.

Вот мнение некоторых: «Матвеек писал с явным, очевидным
пристрастием, осыпал бранью Милославского и всех сообщников
Софии. Без отвращения нельзя читать изъявления радости и на-
смешек его о позоре трупа Милославского!»?—«Матвеев называет
врагов своих, Хованского—тараруй, Милославского—подорванный,
Толстых—шарапенниками», чтд также, невидимому, заставляет за-
мечать в бедном графе Матвееве какие-то страшные свойства, не-
человеческие насмешки. По не угодно ли вникнуть в следующие
обстоятельства, которые, по вашему мнению, могут оправдать
Матвеева:	*
1.	Г. Сахаре®, по несчастию, выбрал дли печати текст, ка-
жется, самый неверный, искаженный вставками переписчиков так,
что решительно нельзя знать, что в книге принадлежит летописцу,
что дополпптеляч. Мы не. забудем доказать это после.

2.	Матвеев, описывая характеры врагов своих, оправдывая на-
казание, их постигшее частою от руки царя Петра, поступил п умно
и не менее справедливо, сохрапя потомству народные их, как он
говорил, прозвища. Последние чрезвычайно важны и всегда имели
место в правах древней русской жизпи. Так, брага Василия IV,
князя Дмитрия, звали, за трусость, жилкой; так, принадлежали
прозвища: Пожарском) лопата, другому боярину корова, иным
умный, семейка, смелой н проч, и проч. *).

3.	Дозволяем себе сделать краткую выписку всех мнимых на-
смешек Матвеева над трупом Милославского:

«Пред тою же манию пе миновало божие правосудное отмще-
ние и по смерти прежде помянутому беззаконному губителю,
в 7190 году всего бунта воровского сочинителю- бывшему боярину
Ивану Милославскому Подобное ’ в Англии пред некоторыми
летами случилось злокозненному вору и всего того королевства
бунтовщику, именуемому Кромвелю, некогда восставшему люто
против законных его государей, королей Карла 1 и И велико-
британских: ибо по некоторых летах его кончины кости сю,
Кромвелевы. пз гроба вынуты, на части рассечены, смолою облиты,
и по всем дорогам проезжим знатным па воротах прибиты были,
которые и до ныне видимы суть.

То ж, пе к малому сходствию, с тем московским Кромвелем,
Милославским, смотрение божие по 13 летам коишшы ею, совер-
шенно сбылося на страх впредь другим живущим городам; ибо
по указу из Преображенского приказа тело его, Милославского,
в церкви святителя Христова Николая, именуемого Столпа, чго
на Покровке, из трапезы вынуто, и по указу отвезено было
в Преображения! приказ.

Но воистину, по верном свидетельстве тогда знатных многих
особ, присутствующих смотрителей, явившихся на опое зело ужас-
ное и преестествениое позорище, в нем усмотрено: по открытии
гроба его, Милославского, чему надлежало быгь по естеству
человеческому тлепиу, голова согпнла у него и так мала была,
как бы ручной кулак*, и борода его черная выросла до самого
пупа его, и ниже лежала, а чему было всему надлежало по
четцредесятом дни весьма разрушиться, т.-е. чреву и прочим
«йенам, п все то было так крепко надуто, как бы тимпан;
руки его и ноги в самой целости, как бы у три дневного погре-
бенного мертвеца, по котором черви, как ползающие, живы за-

*) Прозвища часто употреблялись п вместо имен, данных яри крещении: Ротай,
Дружина, Шелом; Собо.н, Васильев, сии Листелем, кий, дьяк Кожух Григорьев Крот-
кий, дьяк Постник Хвороствшш и проч, и вроч.—Прим. Ь'емиижои).
мерли, п камчатый па нем белый положенный саван был им
в чем отнюдь нерушим, токмо лишь от естественной мокроты
пожелтел.

Понеже оп, Милославский, всегда всякого любочестая п вла-
столюбия был исполнен, и великим был желателен всякого всем
ила, того ради равномерно себе честь и пристойное награждеши
получил. Ибо его смрадный труп до самого Преображенского
приказа, с приличною ему честию, везен был па тележке о
шести чудских свиньях со береженном палаческим, и, по при-
возе в вышеупомянутый приказ, весь оный труп его от тех же
заплечных мастеров топорами на части рассечен, и во всех
застенках под дыбами на вечпую его, Милославского, кровопро-
лития бывшего память оные скаредные части его закопаны, и
умножаемою воровскою кровшо и до ныне обливаются по псалом-
скому слову: «мужа кровей и льсти лишается господь»
(етр. 66—67).

Для полноты вопроса допустим, что все здесь выписанное при-
надлежит летописцу: есть лп повод обвинять его в каких-то насмеш-
ках над трупом хотя злодея, по врага его? Нет, летописец расска-
зывает одну детину, действительно преестественную; как очевидец
ее, он хотцл угодить современникам подробностями этой истицы;
но начинает свое описание, относи отмщепие злодеев к воле божией,
и оканчивает обращением к тому же богу, который гнушается мужа
кровей. Все сравнения .с Кромвелем умно приведены для убеждения:
как несправедливо заключать о минувшем по-цастоящему.

По нашему мпепшо, здесь летописец прав; но один из наших
«историков» (известно, чго у пас не оберешься историков) недавно
вздумал утверждать, что, очевидец всех событий. Матвеев] п описал
пх вскоре же, в юных летах своих. Замечание, может быть, очень
глубокомысленное, но никуда негодное, п вот почему: Матвеев
родился в 1666 году, и в первый стрелецкий бунт (1682 г.) имел
шестнадцать гчет. В истории своей оп сравнивает ближних бояр
с французскими маршалами, Милославского с Кромвелем,—а за гра-
ницей он быд с 1699 но 1715 год, следовательно, возвратился
п Россию пятидесяти лет от роду; упоминает о Посольской кан-
целярии, в которую переименовал Посольский приказ, о цейхгаузе,
выстроенном на месте старинного Лыкова двора, сходного места
служилых стрельцов п лотом притопа заговорщиков; перемены этн
последовали около 1702 года; упоминает о смертп князя В. В. Го-
лицына, а князь Голицын умер в 1713 году. Таким образом Мат-
веев составлял свою летопись едва ш не в самых преклонных
годах своих, что .еще подтверждается обвинениями его на графа
Толстова. Замечательно также, что Матвеев, как опытный дипломат,
неохотно обвиняет Голицына и явно скрывает от нас участие Голи-

Иолное собрание сочниениЛ Белинского	-I
цыпа в стрелецком мятеже,—вероятно, потому только, что после
1713 года дети князя Голицына возвратились пз ссылки и вступили
в права родни, знати; па этом же основании оу и о Толстом охот-
нее мог сказать правду после того, как этого любимца велпкого
царя Меншиков заслал, в 1727 году, в Соловки. В последний год
своей жпзпи, уволенный от службы, переселясь в Москву п вспо-
мнив давно в вей минувшее, граф Матвеев охотно мог посвятить
труд свой летописи. Ио это одна догадка: дело в том, что он 'писал
по памяти о давно п давпо-прошедшем. Так, обвиняя охотно
стрельцов, он не помнит о разграблении ими казны без остатку,-
чтб сказано в грамматах Софии; мешает время событии, за отда-
ленное тлю их. Эпоха же всюбще пе могла пе оставаться в памяти
по одной ужо смерти отца его. Об азовском и астраханском бунтах
Матвеев умалчивает пе потому, что летопись его была уже копчопа
до 1704 года, по потому, что он рассказывал только виденное им
или преимущественно то, что сделали «московские стрельцы», т.-е.
не городовые, как и означено в заглавии его записок...

Записки Крекшппа, посильно приведенные в хронологический
порядок, принадлежат к главнейшим источникам сведении о Петре
Великом. Очень жаль, что г. Сахаров отказывается подарить нас
изданием остальных частей сочинения, которого имеем теперь, от
пего одну только первую часть.—«О первых летах жизни и первой
службе Крекшппа мы ничего пе знаем», говорит он.—«Головин имел
в руках бумаги Крекшппа; по куда потом девалось собрание Крек-
шина, неизвестно», прибавляют другие. Неужели в самом деле так.
безвозвратно погиб труд долговременный, старательный и для пас
незаменимо-важный? Неужели осталось только та, чем дарят пас
теперь, именно то, что Крекшнн подпес императрице Елизавете,
все же прочее, чтб делал оп в остальные пятнадцать лет—утрачено!
У Голикова узнаем, однако, что 'Крекппга служил на собственной
шлюпке Петра, любившего море, квартермпстром, был при его
величестве в разных походах. Сведения эти, которых пе находим
мы в чпеле собранных г. Сахаровым, особенно важны, доказывая,
что Крекшпп мог заимствовать пз источников драгоценных и недо-
ступных другим. А Крекипшу во многом, и притом чрезвычайпо-
нажпом, должно верить па-слово. Так, папример, оп уверяет, что
Петр родился в Измайлове; царевна София долго уговаривала патри-
арха п бояр пе обижать царевпча Иоанна, пе обходить его престо-
лом;—Петр Великий хотел начать своп морские поездки па Клслий-
ском-море,ло крайней мере, глух о том посплся; полтавское сражение
было назначено в день имении царя, 2,9 июня, цо Мазепа, узнав,
что к русским спешат 40.000 калмыков, уговорил Карла, ие дожи-
даться Лещинского и 25.000 поляков: Карл бросился па русскую
армию 27 июня, застав русские пикеты поконченными, ио все-таки
потерял сражение. Тот же Голиков, исчисляя сочинения, Крекшппа,
уверяет, что он успел описать исторшо Петра до для его погребе-
ния; что весь труд состоит во многих томах, и что эти многие
томы целы и находятся в Императорской библиотеке *). Таким
образом можно еще надеяться когда-нибудь иметь возможность
увидеть этот труд и в печати, можег быть, и в «Записках русских
людей». Прибавим еще, что Крекпшна напрасно почитают каким-то
простяком и говоруном восьмпдесятплетнпм. У русского комиссара
начала XVII века были вот какие мысли: «Мы ничего пе сделали
для истории Петра , говорит он: «если это продолжится, сами ка-
меппе поведают о царе». «Впрочем, па что книги, не вся ли Рос-
сия—книГа дел Петра Великого?» Выражения его, подобные следую-
щим: «Не вмените мне в безумие пеукрашгнпе слова—пе зпаемо ми»;
«недостоин отрешитп и ремень сапога великого государя, и не имам
толикого разума, яко почерпнуть един водопосец от великого моря»,—
пе доказывают простоты. Попросим еще г. Сахарова пе считать
трудов Крекпшна с 1726 года, что даст только четырнадцать лет
до поднесения пм государыне своего сочинения; собиратель
сам два раза упоминает о двадцати годах собирания первого
его тома; а как ои еще после работал пятнадцать лет, то
все ггомы его дневника стоили ему верным счетом пе тридцать,
а тридцать пять лет.

О дневнике Гордона и Желябужского мы ничего не имеем при-
бавить к сведениям, которые давно уже напечатаны.—а печатного
повторять не годится. Находим, однакож, у Желябужского, что
стрельцам выдано было жалованье за 20 лет по 10 рублей за год;
что царя Петра короновали розно с Пианпом; стрельцы поставили,
в честь своего бунта, памятник после уже ссоры Хованского с Со-
фией: о посылках к Гетману Самойловичу в Батурин в такпе годы,
когда гетман давно уже был в Сибири, а место его занимал уже
Мазепа: ошибки хронологические, пропуски... Казалось, зачем бы
почтенному издателю ле отмстить всех несообразностей летописца;
зачем бы уверять, что «как быль, рассказ Желябужского давно
сделался достоянием истории и источником неоироаержижыж для
потомства!» (См. в «Зап. русск. люд.» биографический очерк Же-
лябужского). Мы заметили уже, что в пе-реторпческпх записках
Желябужского очень яспо проглядывает его собственная личность,
его мнения, взгляд, его пристрастие плп беспристрастие к совре-

*) Дополи. к дени. Т. XV, стр. 152.—Д/шл. БглинелОЮ.
менннкам и товарищам. Как, например, заметно, что оп хорошо
помнил побоп Апраксина, е которого Лефорт будто бы взял взятку
три тысячи рублей... Но могло ли это сделаться в глазах Петра,
тогда узко в тридцатых годах жизни?.. Любопытно было бы, для
оценки свойств графа Матвеева, сравнить его с Желябужским, тоже
сановником одного с ним века, по пе министром Петр* и не другом
его семейства: думный дворянин, потом окольничим. Желябужский
собирал в свою памятную книжку одни казни батогами, плетьми,
кнутом, виг.кой и лишением живота за буйство...

Не будем говорить о содержании всех изданных г. Сахаровым
«Записок», пи передавать тех фактов, которые рассказываются ими:
любители истории давно уже знакомы с ними; впрочем, советуем
прочесть эти любопытные летописи современников. Дело критики
пе выписывать пз книги, а показать, как должно смотреть па псе;
когда же речь идет об историческом 'Материале, показать его цен-
ность и определить степень его достоверности,—что мы и старались
намекнуть в статье .нашей. .Теперь обратимся к самому изданию.
Любители русской старины давно уже благодарят г. Сахарова за
любовь его к старпппым памятникам, так дойтго лежавшим и теперь
ещё пребывающим большею частик) под спудом. Мысль издателя
ччЗашиюк русских людей» пояснить текст пх сличением нескольких
списков между собою показывает, что г. Сахарову пе безызвестны
условия принятой пм на себя обязанности. Не менее необходимы
к краткому сказанию современников биографические очерки и исто-
рические заметки. 11 ими издатель также намеревался пополнить
свою книгу, приложив к ней ^даже «Указатели собственных имен»,
к каждой рукописи отдельно. Но почтенный г. Сахаров, конечно,
согласится с нами, что он пе имел времени удовлетворить требова-
ния трудного дела, которое избрал себе целив: он, видимо, спешил;
иначе жак же могли бы встретиться у него такие оговорки: «Спи-
сок, напечатанный Тумамским, я имел в соображении, и. как пе-
пцлпый, не .но? быть принят за основание прп печатании» (стр VI
четвертой нумерации). Так;- до как же было пе оговорить, что
текст летописи— не Медведев.!, а Матвеева—взят пз записок Ту май-
ского (не из VI, о которой упоминает мельком издатель, но из
первой части)? «Ее любимец (Софии) кпязь В. В. Голицын присове-
товал ухаживать за больным царем, вцосто молодой царицы Марфы
.Матвеевны, где партия Милославокпх уже начинала действовать
в се (?) пользу» (стр. 54 четвертой нумерации). Здесь должно было
прибавить, что этой подробности нет ни у кого пз злейших русских'
врагов царевны, и что ее можно найти только у Лапёвилля, сказа-
теля несовременного, бывшего в Москве чрез семг, лет после
1 682 года, в несчастную для царевны эпоху; п что от того же
писателя заимствовали это сведение Котифар и Фоодози.

Издатель говорит: «В одном только москыо обвинить Медведева:
в пристрастии к царевне Софии. Зато остается непонятным его
равнодушие к Милославскому и к князю Хованскому».—«Князь Ми-
хаил Алегукович убит стрельцами». Как же можно было забыть,
что Медведев нигде ни о ди им словом не упоминает и имеин боярина
Милославского, благоразумно избегая случая оправдать его против
вип, о которых мы пе можем и догадываться по этой летописи;
а другой, Желябужский, именно говорит, что Черкасский остался
жив, потому что чрез семь лет после бунта, в 1689 году, ему
была приказана Москва (стр. 63 третьей нумерации). Но здесь,
положим, издатель справедливо пе доверяет летописцу, а следует
почтенному Голикову, у которого и многие другие взяли сведение
о .мнимом убпеппп Черкасского стрельцами. Но Михаил Алегуковпч
Черкасский был цел н здра» прп короновании царей Петра и Иоан-
на *), дневальным прп погребении царевны Татьяны Михайловны
в 1700 году ♦*), проклинал с царевичем Алексеем Петровичем Ма-
зепу в 1708 году ***). Пз других сведении о князе Черкасском
(о котором г. Сахаров пе говорит ди слова) известно, что в 1676 году
оп был еще простым стольником, по, как князь, и в этом чипе’ зани-
мал повогородское вонводство ***♦).

Г. Сахаров называет графа Матвеева родственником Нарышки-
ных, говоря, что оп познакомился в доме князя Василия Васильевича
Голицына (е Лаиёвнллем),ссылается в этой па Лмёвмлля, и за-
бывает другое место своей кпптн, где сам же рассказал, что Матвеев
пе был сродни Нарышкиным, что это неправда (стр. III первой нумера
цип). А мы прибавим о важной подробности знакомства графа Матвее-
ва с Лапёвпллем, пз которой издатель сделал даже важный вывод
о связях летописца с приверженцем Софии: этою пе говорит Лапё-
вплль, позя&комившкйся с «Артамоновичем» у Бориса Алексеевича
Голицына; н пе мог оп сказать, что видывал этого Артамоновича в
дом князя Голмцыиа, потому что приехал в Москву в то время, когда
Петр поссорился уже с царевной Софией и уехал в Троицкий мона-
стырь. Иностранец же Лаиёвплль был у князя в богатых палатах один
только раз... Смеем уверить г. Сахарова, что делаем все эти возра-
жеипл пе пз о.хоты открывать ошибки в его полезном труде, но по-

*) Опыт трудов вольн. Р. С. Ч. 4, стр. 102 в друг.—Прим. Бслиискою.

**) Древ. рос,, впил. Т. XIV, стр. 114 в друг.—Прим. Выпискою.

***) Ноли. собр. впк. Т. IV, стр. 432.—Прим. Белинским».

*♦**) Указатель росс. зак. Льва Максимовича. Т. II. стр. 141 в др)т.—Яркя. Бе-
>1и«екою.
тому, что .в этих ошибках находим весьма важное значение для
эпохи правления царевны Софии. Так, например, г. Сахаров воз-
ражает Татищеву и Верху, считавшим летопись Медведева о первом
стрелецком бунте пристрастною, ибо летописец принадлежал к пар-
тии виновников этого бупта п впоследствии казнен за свою предан-
ность царевне: «Медведев по участвовал в первом бунте, по в дру-
гом, бывшем после первого, спустя семь лет. Положим, что Мед-
ведев участвовал в первом бунте и казнен именно за этот
оу нт. Когда же он писал свои записки о первом бунте? разве
после смерти?» (АЛ!)

Мы уже пмель повод пожалеть о поспешности труда почтенного
издателя, не дозволившей ему привести в исполнение и половины
благих его намерений. Очерки жизни и службы действующих лиц
на сцене стрелецких мятежей неполны в книге его так, что реши-
тельно нет пп одного события, пп одного портрета, которому бы но
недоставало черт необходимых, составляющих Жизнь пх, составляю-
щих весь смысл и сущность вопроса о них. -Эго можно объяснить
только поспешпостшо... Мы отказываемся в настоящую ыипуту до-
литься с почтенным издателем всеми ответами па множество вопросов,
представляющихся в его "Примечаниях»; не можем однакож по
указать следующего:

Г. Сахаров, вслед за ошибками одного иностранного писателя,
подробно рассказывающего, что в России престо, гьный город де Мо-
сква, а, как бы *вы думали—что? «столица» (!а з(оК1е), и что рус-
ская рать по необходимости труслива, вся состоя из старых стари-
ков да ребят малых.—относит 'все заслуги незабвенного Матвеева
к Голицыну и старается оправдать последнего только этим одним.
По ведь построил посольский дом це Голицын, ввел в знатные
русские дома наставников польских шляхтичей также не оп, потому
что сыпа Матвеева учил шляхтич Помпрскпй, а царевича Феодора
литвин Полоцкий. В родном же сыне Голицына (но свидетельству
изданной рукописи Кемпфера) заметны были, и прежде его ссылки,
все признаки невежества или сумасшествия, хотя оп н сделан от
Софии боярином, хотя п занимал, при отлучках отца, важное его
место. ’	!

Г. Сахаров отвергает справедливость обвинения юного Нарыш-
кина в неосторожной шутке его при важном споре бояр, при избра-
нии царя из двух оставшихся наследников. «Чем спорить, выберете
лучше меня в цари: а ко мне пристала бы золотая царская одежда ,
сказал Нарышкин, которого современники обвиняют в неуважении
к старшим. Г. Сахаров полагает, что это выдумка, и чья же? Хо-
ванского! Но где же малейшее свидетельство в справедливости этой
догадки, обвиняющей несчастного князя, поставленного между двух
огней—стрельцов и бояр, па таком посту, где не могли сберечь
его в страшные четыре месяца, пи цго ум, ни ою счастье. О том,
что Нарышкин был легкомыслен, что многие бояре -удалились далее
в деревни своп, узнав, что главнейшие посты заняты опять корысто-
любивыми родственниками царицы, г. Сахаров мог бы взять
сведение пе у многих, а у всех иностранцев-современников,
которым вторят, п также во многом, русские источники и самые
собышя. '

О кпязе Борисе Алексеевиче Голицыне не должно было говорить,
что оп основал Флорищеву пустынь, потому что это неправда, а не
мешало бы указать хоть словом одним главную заслугу в прорытии
канала между Волгой и Доном; что по этому делу князь имел не-
счастие подпасть под гнев царя п, верно, вследствие этого же
события, удалился от дел, даже от мира, впрочем, в самых преклон-
ных летах, Так как об опалах Голицына встретилось, и прежде нас,
разногласие, то мы и оговариваем, что сведения эти заимствуем из
книги Перри. К немногим сведениям о князе Михаиле Юрьевиче
Долгоруком, собранным у г. Сахарова, необходимо было бы при-
совокупить главную черту всей его жизни, именно—его всемогуще-
ство при царе Феодор-? Алексиевиче, о чем паи прежде всех сказал
автор «Сказания о роде князей Долгоруковых», прибавив, что ккиязь
и воспитывался вместо с царем». Последнего мы пе беремся утвер-
ждать, но о роли временщика, которую играл в Москве до 1682 года
сын престарелого кпязя Юрия Алексеевича Долгорукого, г. Сахаров
может справиться у Таппера, п прибавлении к известному его «По-
сольству».

Главный же упрек, который мы хотели бы сделать почтенному
издателю «Записок русских людей», заключается в том, что при
печатании этих записок оп «принял за правило передать текст их
вполне, без изменений, не решаясь ничего в них переменять*. Если
так, зачем же г Сахаров подает обвинение на себя в нескольких
других местах своей книги, говоря, что он сверял иногда по три
и по четыре списка летописей и убеждался, что Туманский и дру-
гие печатали рукописи неполные, перемешанные, и что теперь оп
даст пам па-пворпейшпе? Неужели правило г. Сахарова избавляло
его от главной и святой обязанности издателя всяческих древних
рукописей: сличить все, какие только доступны, списки пх, и если
печатать оказавшееся в избранном против других излишним. то пе-
чатать по крайней мере курсивом; сверх того, все, где очевидна
ошибка, заметна ложь и еегь повод подозревать позднейшие при-
бавки или описки, объяснить примечаниями, в роде тех, что карет-
ной лестницы не было, а, существовала во дворце курятная свет-
лица против курятных ворот, бывших в Кремле несравненно пре-
жде появления в Москве карет. (О том, что слова паши справедливы,
можно справиться в актах времен царевны Софии).

Не желая отягощать статьп обширными выписками, приведем
Здесь несколько строк лишь пз «Запжоок» Матвеева, так, как они
напечатаны у г. Сахарова (стр. 18):

«Того же времени, в совете оном последнем, примером Орсв-
нмо Ахитофеля, у пего, Милославского, в д«ме с его выше-
показанными собеседники и сообщники бывшем, и по тайным
сношениям пх в полках стрелецких с выборными людьми, напи-
саны от него же, Милославского, росписи боярам и прочим знат-
ным людям, которые самые падежные и крепкие при стороне
царской былп тогда, кого в бунте из них побить. И в первых
написало было имя его боярина Матвеева, чтобы прежде всех
тою искоренить, под тем мнением зело опасным им, что такого
умного и йскусназо мужа основательнее и тверже, в верности
при стороне вышеименованной царской надежды между вельмож
не было. И если бы он, боярин, из того буша освободило!,
то не упустил бы, как натурально есть, к обороне надле-
жащую им месть воздать. Для чего упреждало сонмище онов
свою скорому желанию своему все действо тотчас проиввесть,
как следует, то ниже сего с обстоятельною ведомости»».

Можно ли верить, чтоб эту галиматью написал Матвеев, прези
дент Юстиц-коллегии царствования Петра Великого? Но легко ли
также верпть, чтоб все напечатанное в нашей выписке куренном
принадлежало вовсе пе летописцу, а его переписчикам нлп г. Са-
харову? Правда, такой же поддельный список рукописи напечатан
в 1-й части «Собрания» Туманс.кого; а Тумапский имел бпгор&зумие
напечатать в той же книге (часть У!) другой, верный, в котором
пет сравнений с Ахпгофелвм, пет и желания месть воздать, что
так натурально есть для переписчика. Матвеев написал, вместо
всего приведенного нами, вот что (Собрание и проч. Тум., ч. VI,
стр. 27):

«С того времени в доме Милославского с сообщники был
совет по податным сношениям от полков стрелецких с их вы-
борными людьми: от которого Милославского сделан был реостр
господам и пр>чим знатным людям, которые самые надежный
при стороне его царского величества: кого из них побить; и,
во-первых, был написав вышеобъявленный г. Матвеев, понеже
он был человек высокого ума и овповатольпой верности к его
царскому величеству; к тому ж был смелый и мужественный,
подлинно между господами подобного ему не бьпо; и ежели бы
он Выл г. Матвеев из того бунту освободился, то б, ко-
нечно, не упустить— съискать след к обороне И воздаянию мести;
для чего те злодеи, упреждая по желанию своему в скором времени
в действо произвес.ть, ие упущали ни единого часу, и чем
окажется обстоятельно в пижееледующем».

Не уверяем, чтоб п эти строки принадлежали все графу Мат-
вееву; но здесь по крайней мере заметны слова сына об отце
н на этот раз справедливые: боярин действительно открыл бы
слсЗ к причине бунта, к виновникам его: Софии, Милославскому,
ГОЛИЦЫНУ II ДруПГМ.

Нечего напоминать почтенному п трудолюбивому издателю «Запи-
сок русских людей», что печатание летописей прпзпапо давно
и всеми делом важным, в котором иногда одна описка, пе говорим
ошибка, вводила в страшные заблуждения историков. А в книге,
назначенной для замены всего известного в прежних изданиях, мно-
жество прибавок и весьма значительных. Напрпм., у Ту майского
напечатано: «Наталия вывела к стрельцам Иоанна, который был
в своем здравии, т.-е. жив, чему стрельцы не хотели верить».
У г. Сахарова читаем весьма важные подробности: «Бояре слезно
просили царицу, чтобы тотчас объявить вышепоименованного царе-
вича государя, который нерушимо был всегда в прежнем со-
стоянии своем»...

Позволяем себе надеяться, что для последующих частей своей
книги почтенный издатель «Записок русских людей» будет избирать
списки, если и менее объемом напечатанных пчп теперь, то полнее
правдой, взяв в образец Шлёцера, очищавшего от лжи каждую
букву, не только целые страницы древних летописей 1023).

1022 Наши, списанные с натуры русскими. Выпуски 6, Тн8 (Цепа ГО к
сер. за вес три выпуска). »

Эти три выпуска содержат в себе одпу статью «Армейски! офи-
цер»,—статью, которая написана умно, живо, остро, и в которой
много истинное и верного, есть ирония п пет пошлой сентимен-
тальности. Картинкамп на этот раз нельзя быгь совершенно-до-
вольну: опп как-будто не говеем русские, если приглядеться к ним
поближе. Так, напрпм., Бубликов похож несколько па иностран-
ного офицера тем, что его виц-мундир не в обтяжку, и как-то
мешковато сидит на нем. Зато немцы (па стр. СО)—прелесть, чудо
типической верности!..	,
РУССКИЙ ТЕАТР В ПЕТЕРБУРГЕ. «.

1023.	Максим Созонтояич Березовский, Оригинальная историческая быль в двух
действиях, с прологом, сон. II. А. Смирнова.

Первый <'пыт в драме нового дарования, успевшего проявиться
еще” только в двух посредственных комедиях—«Сбритая борода»
и «Сваха-стряпчий»... Березовский—студент академии, даровитый
компонует, хочет жениться па Ашоте, страстно-влюбленной в пего
девушке, дочери его хозяйки. Музыкальное сочинение его досто-
в.1ят’ ему похвалу академии п покровительство графа Алексея Ва-
сильевича (фамилия скрыта автором), который дает ему возможность
отравиться в Италию. Восторги артиста—отчаяние невесты—клятвы
в пепарушпместп слова со стороны жениха. Воротившись в отече-
ство, Березовский влюбляется в дочь графа, своего покровителя.
Зачем-то и как-то и доме графа является Анюта п возбуждает
подозрение в жеппхе графини, бароне Клоке, который и застает
любящихся в нежном объяснении. Граф с бесчестием выгоняет
Березовского из дому. Оп отравляется и умирает с разными моноло-
гами, при воплях Ашоты и ее матери, которые бог знает откуда
взялись тут; прибегает графипя Марья Алексеевна и падает па
колени перед трупом—занавес опускается, публика хлопает в ла-
доши и кричит: «Каратыгина, Дюр1.. Дюр, Каратыгина^...

Маскарад при Пудовике XIV Комедия в трех действиях, переведенная с
французского П. С. Федоровым.

Содержание этой пьесы хорошо известно посетителям француз-
ских спектаклей Михайловского театра; для всех прочих—это уже
старая новость, да нам и некогда рассказывать, нас ждут еще:
«Отец и дочь», «Римский боец» и «Елена Глинская»... Сверх того,
хорошо рассказать содержание такой чисто-французской пьесы едва
ли пе так же трудно, как и па писать ее: в пой вся калейдоскопи-
ческая живость и грациозная игривость французской жизни, фран-
цузского юмора, ума, остроумия, драматического гения... II, боже
мой! как невыразимо-хорошо идет эта пьеса па Михайловском театре!
Как хорош г. Аллан в роли герцога- Валуа—настоящий герцог,
не слуга в герцогском платье!.. Как хороша г-жа Аллан в роли
герцогипп Валуа—настоящая герцогиня, не горничная в платье
герцогини! А несравненный Верне в роли Шарло! Какая жизнь,
какое движение, быстрота, истина в сцене маскарада, где герцог
волочится за маскою, пе подозревая, что это—жена его! На р|ус-
ско! сцепе пе дурен г. Максимов 1-й в роли Шарло; только жаль,
что он мало похож па француза...

Все кончилось благополучно! Водевиль в идиом действии, с французского.

Переделка па русские правы французского водевиля «Ьа теге
е.1 1’еп1ап1 зе рог1еп1 Ыеп», который на французской сцепе заба-
нен н мил, но содержание которого не имеет ни малейшего отноше-
ния к русским правам.

Ужасы е шестой атаже, или у страха глаза велики, водевиль в одном действии,
перевод с французского.

Фарс, который непременно должен быть разыгран французскими
артистами, чтоб не быть грубо-пошлым.

Сваха-стряпчий, оригинальная комедия в трех действиях, с ч. Смирнова.

Г. Смирнов есть автор «Сбритой бороды»: этою достаточно,
чтоб отгадать достсчшетво «Свахи-стряпчего».

Вг-енные граждане, или русские в ।остях, анекдотический водевиль в одном
действии, соч. Г. II. П.

Анекдотический вздор, о котором пе стоит говорить, по который
можно посмотреть на сце.не—ради игры г. Мартынова.

Муж, жена и знатный друг, комедия-вод впль в иднчм действии, взятая с
французского II. II. Григорьевым.

-Комедия в подлиннике принадлежит Скребу: это обстоятельство
достаточно ручается за ее достоинство. Чтд же до переделки этой
комедии па русские правы—искусство г. Григорьева изображать
людей порядочного общества п «знатных друзей» подвержено боль-
шому сомнению.	'

Леч Гурыч и Ульнна Осиповна Синичкина, или он у не! первый, а ока у него вторая.

Комедия-водегнль в 5 картинах Игре телка с фрвицувекого.

Одно и то же надоедает: пора бы перестать и Синичкиным
торчать в афишах, особенно таким, которые подали нам повод
вспомнить о них. Пбшутпть хорошо раз и от себя; продолжать же
чужую шутку—скучно п пошло.

Симон-сиротинка, ели дальше моря, меньше горя Водевиль в одном действии,
перевод С французского Соловьева.

Мы ничего пе скажем об этой пьесе, кроме того, что дальше
вздора—меньше скуки.
Павел Павлович с супругою. Комедия в одном действии, сокращенная на
старинной комедии П. Карапыненым.

В этой «сокращенной» комедии представлены случаи, совершении
невозможные в русском быту, а. действующие лица в ней—русские,
и действие в Петербурге.

Еще путаница, плп таи вот что. Водевиль в одном действии, переделаны!!
пз старинной комедии.

Новое доказательство, что одна н та же шутка не должна по-
вторяться два раза, под опасением сделаться плоскою и скучною.

1024.	Руяоыдств^ и всеобщей истории Сочцнонн» Фридриха Лоренци
Часть I. Санктпстербург, 1841. к

Век наш—по преимуществу исторический век. Историческое
созерцание могущественно ц неотразимо проникло собою все сферы
современного сознания 1038). История сделалась ч’еперь как бы общим
основанием п единственным условием всякого живого знания’ без
нее стал" невозможно постижение пи искусства, ни философии.
Мало того: само искусство теперь сделалось по преимуществу исто-
рическим: исторический роман и историческая драма интересуют
теперь всех и каждого больше, чем произведения в том жв роде,
принадлежащие к сфере чистого вымысла. Люди ограниченные никак
но могут примирить, в своем сухом и узком понятии, свободного
вымысла фантазии с историческою действительностшо,— и некото-
рые пз них, с свойственным невежеству простодушием, громко,
во всеуслышание, издеваются над историческим романом, как над
нелепостью, которая оскорбляет здравый смысл и помрачает славу
гения шотландского романиста: в слепоте своей эти жалкие умники
но видят, что все величие гения Вальтера Скотта именно в том
п состоит, что он был органом и провозвестником века, давши
искусству историческое направление. Упадок живописи в паше время
происходит совсем пе оттого, чтоб это искусство исчерпало все свое
содержание и отжило свои век: нет, содержание всякого искусства
есть действительность, следственно, оно неисчерпаемо и неистощимо,
как сама действительность... Можно утверждать с большим основа-
нием, что живопись—не умерла, а только обессилела в наше время,
стараясь держаться старых преданий, нтги по следам, раз и будто
бы навсегда наложенным вадпкими мастерами средних веков,
силясь остановиться в сфере некогда Могущественных и великих,
но теперь уже мертвых интересов и ие делаясь искусством по пре-
имуществу историческим. Да, только в псторпческой живописи
могут являться теперь великие творцы, ибо только историческая
действительность может теперь дать живописи и живое содержание
н современный интерес... Таково влияние истории иа современное
искусство*!

В знании историческое созерцание едва ли еш|е по больше за-
метно. Давно ли эстетика шла своим особым путем, не спраши-
ваясь у истории, по соприкасаясь с ;п,ою? Еще и теперь многие
добрые люди, повторяя чужие зады, йрелаивио уверяют, что искус-
ство само по себе, а жизнь сама по себе, что между тем чт другою
нет ничего общего, и что искусство >ушгапло.сь бы, снизойдя до
современных тштерееов 10М). Действительно, если под «современными
интересами» разуметь моды, биржевой курс, сплетни и мелочи света,
то искусство играло бы слишком жалкую роль, сслп б унизилось
до симпатии к таким «современным интересам». Так и было с искус-
ством во Франция, когда оно заставляло Греческих и римских ге-
роев выражать современные дворские сплетни. Нет, пе то ра-
зумеется под историческим направлением искусства: :*то или со-
временный взгляд па прошедшее, пли мысль века, скорбная дума,
плп светлая радость времени; это пе интересы сословия, по шы^
расы общества; пе интересы государства, по интересы человече-
ства; словом, это общее, в идеальном и возвышенном значении
слова... Мы теперь знаем уже, что искусство, как выражение со-
знания того плп другого парода и целого человечества в известную
эпоху,—есть как бы биение пульса его жизни, а потому и раз-
витии п история искусства тесно увязаны с развитием п мсториею
народа пли человечества. Вследствие этого, мы теперь знаем, что
у новейших народов Европы, с тех времен, когда они познакомились
с древними литературами, не могло, да и никогда не может быть
эпопеи,, в ;|юдо «Илиады» и «Одиссеи», и что «Освобожденный Иеру-
салим», «Потерянный рай», «Месспада» и т. и. суть произведения
людей даровитых, по отнюдь пе гениальных,—произведения бле-
стящие, но в (то же время п ложные... Мы теперь знаем, что сатира
не есть осмеяние пороков для исправления нравов, но что эго е*сть
высший суд нац падшим обществом, его предсмертный, раздирающий
душу вопль, и что Персии и Ювеналы явились в римской литера-
туре п'о случайно, а необходимо, и притом ц самую пору, так
что ранее не могли явиться... Мы теперь знаем, что роман и драма
должны преобладать в паше время над всеми другими родами
поэзии, как наиболее приличные и способные формы для выражения
современной действительности. Мы теперь знаем, что поэты пашей
эпохи по могут быть пп классиками, пи романтиками, по что в их'
произведениях должны заключаться п классицизм п романтизм, как
прошедшее заключается в настоящем. II все это мы потому знаем,
что знаем законы развития духа человеческого в история...

В пауке, собственно, влияние исторического созерцания так же
ощутительно, кай и в искусстве. Мы разумеем здесь преимущественно
философию, как пауку тех живых истин, которые положены крае-
угольными камнями мироздания. Впрочем, здесь влияние было взаим-
ное: от успеха истории, как пауки, сделался возможным окончат
тельпый успех фцлософип, которая, в свою очередь, по мере соб-
ственных успехов, возвышала достоинство истории, как науки.
Можно сказать, что философия есть душа и смысл истории, а исто-
рия есть живое, практическое проявление философии в событиях
и фактах. По Гегелю, мыщлешш есть как бы историческое дви-
жение духа, сознающего себя в своих моментах; н ни один философ
пе дал истории такого бесконечного и всеобъемлющего значения,
как этот величайший и последнй представитель философии 10й6).

Историческое созерцание проникло всю современную действитель-
ность—даже самый быт наш. Чувство общественности теперь везде
спльпее, чем когда-либо прежде было. Каждый жпвее чувствует
себя в обществе и общество в себе, и каждый ио крайней мере
претендует служить обществу, служа себе самому. Вражда между
сословиями исчезаем, и опм примиряются в признании взаимной
необходимости и взаимной важности для общества. Зависть усту-
пает место соревнованию. Общественные предприятия возбуждают
общий ппТерес, как дело, лично до каждого касающееся. Какая-
нибудь железная дорога утверждается па основании опытов про-
шедшего, на предвидении результатов в будущем. Для обществ
как-будто исчезло различие между прошедшим, настоящим и буду-
щим: общества равно живут теперь во всех трех этих отношениях
времени,—п настоящее для них есть результат прошедшего, на
основании которого должно осуществиться и их будущее. Прогресс
и движение, сделались теперь словами ежедневными. Новизна ни-
кого не путает; предела усовершенствованиям никто пе видит. Ка-
ждое общество теперь, в каждую минуту своего существования,
представляется в нескольких поколениях, которые суть живые ле-
тописи прошедшего, свидетельство настоящего и пророчество буду-
щего: это ступени исторического движения общества, ступени, едва
ли отделенные друг от друга какими-нибудь пятилетиями!.. Так
скоро все движется теперь...

Какая же причина этого скорого движения?—Созревшее исто-
рическое сознание, вследствие успеха, в последнее время, истории,
как пауки.
Истории была всегда и у всех народов: у одного, как преданно,
у другого, как сказка, у третьего, как поэма, у четвертого, как
хроника, и т. д. У треков была даже художественная история,
где с критическим анализом событии соединялось и художественное
изложение. Но это все еще но та история, о Которой мы говорим:
это еще простая история, как 'рассказ о событиях в жизни парода,
а не история, как наука. Народ сам по себе еще немного значит,
и сколько есть народов на земле, о го /горы х мы знаем только то,
что опп есть, а больше ничего о них и знать пе хотим. Притом же
повествование о том, что было,—еще не история. Средние века
были богаты хрониками, (в) которых простодушные авторы описывали
что и как видели, с своей точки зрения. Теперь история пз хроники
сделалась «мемуарами». Но все это только материалы для исто-
рии, еще не история. Сущность истории, как пауки, состоит
в том, чтоб возвысить понятие о человечестве до идеальной
личности; чтоб во внешней судьбе этой «идеальной личности»
показать борьбу необходимого, разумного п вечного с случайным,
произвольным и преходящим, а в движении вперед этой «идеальной
личности» показать победу необходимого, разумного п вечного над
случайным, припзвольным п преходящим. Да, задача истории—
представить человечество, как индивидуум, как личность, и быть
биографией этой «пдеальпой личности*. Человечество ость именно—
«идеальная личность»: личность—потому что у пего есть свое я,
ость свое сознание, хотя и выговариваемое не одним, а многими
лицами; есть своп возрасты, как п у человека, есть развитие, дви-
жение вперед; идеальная— потому что нельзя эмпирически доказать
ее существования, указав неверующему пальцем и сказавши: «вот
человечество—смотри!» 1о26).

II однакож сколько этих неверующих, которые никогда пе при-
знают существования того, на что нельзя указать, чего нельзя уви-
деть глазами, обонять носом, отведать языком, услышать ухом,
Осязать рукою!.. Таково свойство всякой живой истины; сколько
громко говорит она живой душе, столько нема для мертвой! Никто
не усомнится в существовании человечества,, как числительного со-
брания двуногах тварей, населяющих собой земной шар; по многие
ли в состоянии понять, что человечество есть по только собира-
тельное, но еще п личное имя—название одного лица, которое,
проживши несколько тысячелетий, подобно каждому человеку, от-
дельно взятому, не помп пт своего рождения п первых лет своего
бессознательного существования; которое, подобно каждому чело-
веку, отделыю-взятому, было младенцем, отроком, юношею п те-
перь стремится к своей полной возмужалости; которое, подобно
каждому, отдельно взятому человеку, всегда стремилось к положи-
тельному убеждению и знатно, и всегда отрицало свое убеждение
и знание, чтоб, на его развалинах, основать более близкое к исти-
не; которое, подобно человеку, заблуждалось и восставало, стра-,
дало и блаженствовало, и которого жизнь вечно будет состоять
в том, чтоб заблуждаться и восставать, страдать и блаженство-
вать... Однакож из этого отнюдь пе следует, чтоб человечество
стояло па одном месте, плп чтоб оно стремилось от одной лжи к
другой: пет лжи для человечества, по есть только старая истина,
которая, разрушаясь, рождает пз себя новую, высшую истину, по-
добно фениксу, в новой красе воз^ждающемусл, но восточному
преданию, пз собственного пепла... Человечество движется не пря-
ною лппиею и пе зигзагами, а спиральным кругом, так что высшая
точка пережитой им истины в то же время есть уже и точка пово-
рота, его от этой истины,—правда, поворота не вверх, а вниз: по
для того вппз, чтоб очертить новый, более обширный круг п стать
в повой точке, выше прежней, ц потом опять итгп, понижаясь.
кверху... Вот почему человечество ппкогда пе стоит ла одном ме-
сте, ни отодвигается назад, делая таким образом бесполезным прой-
дешшй прежде путь: это только попятное движение назад, чтоб
тем с бдлыпею сплою ринуться вперед... Сперва свет звания и ци-
вплпзацшг блеснул на берегах Ефрата, Тигра н Нила, по, пере-
шедшн в Грецию, померк,—потом Греция же возвратила его, и
уже не в том виде, в каком получила, по в большем и лучшем:
македонский герой разлил его до берегов Гангеса, утвердил в Си-
рии, Египте и Малой Азии... Погиб мир древний, с его цивилиза-
цией» и йроввещением, с его искусством и правом; и что же?—
варварские тевтонские племена, разрушившие Западную Римскую
империю, с лихвою возвращают теперь земле Гомера и Платона
взятое ими от нее, а смешавшиеся с римлянами вандалы и готы
пе вечно же будут дремать в позорном бездействии. Движение н
развитие человечества основапо па простом законе смертности от-
дельных лпц: народится поколение, образуется в известную форму,
приобретет себе, плп просто привычкою усвоит себе известный
круг мыслей, известные убеждения и понятия, в которых и уми-
рает, с которыми ему так же трудно расставиться, как с жнзиию.
По вот следующее за ним поколение, уже рознится от него: с жад-
постию принимает опо всякое нововведение, всякую новую мысль;
старое поколение обыкновенно упрекает повое в вольнодумстве и
разврате, а повое обыкновенно исподтишка смеется над старым,
пе слушая сто. до тех пор пока, наконец, не состарится само и
пр будет трать такой же роли в отношении к сменившему его по-
солению; Между тем, то, что вначале казалось вольнодумством и
развратом, впоследствии признается и добрым, и истинным, и по-
лезным... Водь было же время, когда сожжение па костре еретиков,
вольнодумцев п чародеев считалось делом богоугодным, и когда
величайшим безбожием могло показаться сомнение в необходимости
и святости благонамеренного и благочестивого аутодафэ; а теперь?..
Сколько же легло в землю поколений, связавших собою, подобно
звеньям цепи, «тогда?» и «теперь/?! Ведь такой переворот в образе
мыслей не мог совершиться скоро! Сколько сожжено было вольно-
мыелпвшпх о сожжении!.. Но одна только смена поколения поко-
лением еще не достаточна для двпжежмя человечества по пути раз-
вития и совершенствования: в отношении к движению юные поко-
ления играют роль только плодородной почвы, на которой скоро
принимаются семена преуспеяния. Семена же эти бросаются на пло-
дородную почву гениями—этими избранниками и ломазаппикамп свы-
ше, творящими волю посылающею пх... Иногда одного пз таких
гениев достаточно, чтоб оплодотворить живою мыелшо целый век,—
и, еслп он властитель, подобно Александру Македонскому, Юлию
Цезарю, Карлу Великому, Петру Великому, Наполеону—оп поко-
ряет себе массу; если же он является вмале, подобно тысяче пред-
ставителей пдеп, то, большею частшо, несчастием жизни и ран-
нею, преждевременною могилою утверждает в массах свою идею,—
п часто те же люди, которые гпалп его прп жизни, потом готовы
растерзать всякого, кто не захочет бессмысленно и безусловно бо-
готворить благородную жертву пх невежественного остервенения. .
Но поколение, современное рению, проходит,—и следующие за. ним
беспечно рвут небесные цветы истины па могиле гения п упиваются
пх божественным ароматом, как бы не подозревая, что они взрощеяы
кровлю посеявшего пх... Но гении явление редкое; всякая сильная
натура, всякий человек, превышающий окружающую его толпу, есть
движитель в сфере своей деятельности,—и таким образом пз сово-
купности многих частных движений, имеющих началом своим одного
великого движителя, составляется общее движение масс. Мрачный
дух сомнения и отрицания. как элемент, пли, лучше сказать, как
сторопа всецелого и вечного духа жизни, играет в движении вели-
кую роль, отрывая отдельные лица и целые массы ог непосредствен-
ных п привычных положений и стремя пх к новым и сознатель-
ным убеждениям.. 1027)

Все сказанное памп—истины столько же несомненные, сколько
и пе новые; по для всех лп и для многих лп?.. Повторяем:  исто-
рическое созерцание есть основа всякого знания, всякой истины
в наше время Боз пего невозможно понимать, как следует, ни не-

полное собрание сомипеппй Белинского	22
кусства, пп философии, пп права . Само естествоведение будет
без него мертвым сбором фактов, а пе живым зпаппем. Не даром
называется оно плаче «естественною псторнею»!.. Да, естествове-
денпе есть псторпя творящей природы, повествование о восходящей
лестнице ее явлений, картппа развития в немой природе тою же
духа вечной жизни, который развивается в истории,—что Шеллинг
выразил двумя многознаменательными словами: «Бейз ЛЬ»... Без
исторического созерцания, без понятия о прогрессе человечества,
без веры в разумный промысл, вечно торжествующий над произво-
лом и случайпостшо. пет пГтинного и живого знания в паше время.
Будьте вы ориенталистом, изучите всю восточную мудрость, бли-
стайте фактическими познаниями в естественных науках, удивляйте
свет огромною пачитапностшо и фейерверочным остроумием; изде-
вайтесь, в угождение толпе, над всяким так называемым априорным
зпаппем, и прославляйте пемой, мертвым эмпиризм: вы все-токп пс
будете от этого ученым человеком, не сделаетесь органом века, по
удивите одну лишь чернь и заставите мудрых пожалеть о столь
блестящих п так дурно употребленных способностях, если вы нс пони-
маете, что современное состояние человечества есть необходимый
результат разумного развития, и что от его настоящего состояния
можно делать посылки к его будущему' состоянию, что свет победит
тьму, разум победит предрассудки, свободное сознание сделает людей
братьями до духу и—будет новая земля и повое небо... 1028)_

И однакож, несмотря на ясность и ощутительную достоверность
этой идеи,—ее по так-то легко усвоить, себе, как это может пока-
заться с первого взгляда. Вог почему многие весьма умные от при-
роды людп пе прпзпают ее с каким-то упорством п ожесточением.
Если трудно от эмпирического созерцания переходить к отвлечен-
ным понятием, то еще, кажется, труднее отвлеченные понятия воз-
водить в живые идеальные образы без лиц. Так, не всякий способен
сам собою от людей и пародов сделать отвлечение и назвать его
человечеством; во еще менее найдется способных одушевить это
отвлечение мыелшо, дать ему индивидуальность и личность. Говоря
о подобной неспособности, мы разумеем людей, которые наткнулись
па подобный вопрос уже в зрелом возрасте, когда привычка, лр.нь
п неповоротливость раз установившегося ума заставляют их креп-
ко держаться за однажды навсегда полученные впечатлеппя и попя-
тил. Не то бывает в возрасте детства и первой юности, когда спо-
собность непосредственно и незаметно для самого учащегося при-
нимать в себя идеи находится в полной своей деятельности. II по-
тому-то первоначальное ученье так важно для человека, что, мож-
но сказать, решает участь всей ею жизни. Хороню и прочно поло-
жевноо основание учению есть ручательство за истинную в осно-
вательную ученость. Душу учения составляет система и наукообраз-
ность изложения Самое дурное учение—это учение посредством
игры, забавы, учение простое и естественное. Поэтому дурно, по
систематически и наукообразно учений в детстве человек счастли-
вее всякого самоучки, пбо что он знает,—знает прочно, а главное,
всегда может учиться сам, и его ученые приобретения всегда будут
отличаться обпшрностшо, глубиною, основательности», если не все-
гда при этом многосторопностию,— тогда как самоучка всегда и все
будет схватывать скоро и живо, но вместе с тем и поверхностно,
неосновательно, непрочно, сбивчиво, калейдоскопически. Что же ка-
сается до предрассудков, вкрадывающихся в учение, то ум, пре-
доставленный самому себе, едва ли не склонное к предрассудкам,
нежели ум, направляемы]! авторитетом книги или учителя.

Выше говорили мы о важности истории, как науки, для совре-
менного образования, необходимого каждому человеку, не только уче-
ному, по и престо мыслящему. Пз предшествовавших же. рассужде-
ний пе ясно лп видно, как важно преподавание истории в средних
учебных заведениях? Для детей моложе 14-тп лет история может
иметь значение только разве сказок богатырских, н многие пз них
с большею охотою будут читать Квинта Курцпя «Об Александре
Македонскому п военную историю римлян. Собственно же история
для них не существует. Тем пе менее время от )2-ти до 14-тн лет
есть самое удобное для приготовительного занятия иеториею, для
изучения, в систематической связп п последовательности, фактов,
событий, чисел, мест, имен п т. и. Налегать па одну память вредно
и гибельно, по без помощи памяти опять же нельзя обойтись; а
так как только у детей эта способность может действовать самобыт-
но, без особенного участия интереса и разумения, то и всего удоб-
нее положить в эту эпоху возраста прочное, фундаментальное зна-
ние истории. Разумеется, это знание будет фактическое, чуждое
всяких взглядов п непосредственных рассуждений; по хорошо-со-
ставлечшая учебная история никогда не может быть книгою только
что фактическою, в пошлом значении этого слова. В пей события
(конечно, сухие и мертвые по самой уже* краткости изложения)
представлены в органической связи и соответственности, во взаим-
ном воздействии и противодействии одного события па другое, одно-
го парода на другой, так что ученик, сам того пе замечая, владеет
целым, хоть и далеко пе подробным и неполным очерком судеб
человечества. Но всего важнее то. что он, непосредственно, сам
того пе замечая и не отдавая себе в том отчета, привыкает со-
зерцать народ и человечество, как идеальную личность; следственно.
без труда и отмеченного устий может входить в псторшо, как
в пауку, которая более, нежели что-либо другое, должна сделать
пз пего человека как в отношении к современной образованности,
так и в отношении к гуманности. Имея таким образом в руках своих
ариаднину пить, с которою, не опасаясь заблудиться, можно хо-
дить по лабиринту' бесчисленных фактов, зная, где п как должно
поместить каждый из них, ученик делается готовым к более обшир-
ному и подробному курсу, где мысль событий является пе только
непосредственно, но и «(вещается взглядами автора. Фундамент
важен для дома, который оп должен держать иа себе; по сам по
себе он пи к чему негодная и совершенно-бесполезная вещь: курс
истории в средних учебных заведениях должен быть для ученика
домом иа фундаменте приготовительной истории. Здесь ученик уже
мыслит па основании фактов, сначала приобретенных пм бессозна-
тельно, ученическою рутиною, и расширяет круг свопх фактиче-
ских познаний па том же основании. Еслп он и не будет слушать
университетского курса,—он все-таьп сделал великое приобретение;
сам собою может оп учиться псторпп, как пауке, пли по крайней
мере будет в состоянии читать с пользою большие исторические
сочинения пе как «повествование о замечательных происшествиях
в мире», но как живую картину пути и хода, которыми челове-
чество почтя от животной бессознательности дошло до современ-
ного состояния...

Из этого видна великая важность хороших исторических учебни-
ков для средних учебных заведений. «Руководство ко всеобщей
истории» профессора Лоренца принадлежит к лучшим явлениям в
своем роде пе в одной русской литературе: это сочинение совре-
менно-европейское, напоминающее собою лучшие немецкие руко-
водства. последнего времени, как, папрпм., Лао и др. Конечно,
книга г. Лоренца пе есть собственно курс для средних учебных
заведений: она составлена из читанных им в педагогическом ин-
ституте лекций, по опа годится также н для гимназий, семппарип,
и может быть полезна особенно для тех учащихся, которые пе
имеют возможности поступать в университеты. Мы слишком далеки
от смелой мысли поверит» со стороны, современности, свежести и
достоверности фактической стороны сочинение автора, известного
в Европе своею учепостшо; но пе почтем нескромностью бросить
взгляд на творение г. Лоренца со стороны общей идеи его.

Первые оке строки во «Введению, показывают, как верно и со-
временно понимает историю г. Лоренц.

«Нынешнее состояние мира- п его обрааонанне (говорит оп)
развитием своим представляет содержание, а с-чифшеипем ре-
зультат всеобщей истории. Хотя неловок пе измеияется в своей
умственной п физической природе, хотя он все тот ясе, каким
вышел из рук создателя — те же желания паполпяют его сердце,
те же страсти управляют его поступками, то жо горести и
радости сопровождают его, которые ои чувствовал при начало
своего земного стрдпствованця: одпакп, в развитии своих спо-
собностей оп не всегда одинаков, ио различно пользуется своими
силами, и умственные его богатства увеличиваются; ибо ничто
но погибает из того, что производит человеческий род в своем
развитии Одпа генерация идет вслед за другою, и каждое поко-
ление прибавляет к наследству, полученному от предков, свои
собствештые приобретения и, таким образом увеличив его, пере-
даст своим наследникам. Что для одной генерации ново и дхтжпо
было пройти чрез все противоречия и победить все предрассудки,
то становится знакомою вещью для следующих за нею.
Теперь дети понимают то, что было тайною для мудрейших
людей времен прошедших, потому что все понятия, все мысли,
истекающие из деятельности ума человеческого, подобно атмо-
сфере, ложатся над человечеством. II, как наше тело вдыхает
в себя физическую атмосферу, так и дух дьпнет этою духовною
атмосферою, которая становится для пего воздухом жпзпп.

Естественно, что эта умственная атмосфера, подобно физи-
ческой, имеет свои, так сказать, клнматпые особенности, смотря
по тому, больше или меньше какой-либо парод пользуется уо-
зультатами всеобщего развитии Но каков бы пи был парод,
находящийся в области истории, во всяком можно найти хоть
часть этих результатов II только там, где исчезает всякий
след истории, наш дух пе может дышать, лишаеь своей атмо-
сферы, как человек не может жить в воде. Образованный чело-
век, находясь среди новозеландцев, чувствует то же самое,
если б его окружило стадо диких зверей. Человеческий дух
подобен неистощимому руднику, из глубины которого извлекаются
всегда иовые сокровища. Извлечение этих сокровищ и очищение
их от нечистой примеси — вот труд, который составляет соб-
ственный предмет истории; и тот на;юд самый богатый, который
является п истории самым деятельным. Такой парод мы пазы-
иасм «историческим»?, потому чтл оп, думая трудиться только
для своей пользы, трудится дли пользы целого мира, и резуль-
таты его деятельности раньше или позднее делаются общим до-
стоянием. Потому-то историк пе с равным вниманием смотрит на
все народы; но все свое внимание устремляет в особенности на
какой-либо парод, который начал или продолжал дальнейшее раз-
вито умственной деятельности человеческого рода, который не
только усвоил себе все прежние приобретения, но и гмпоэшл их.
Так, Греция, в продолжение некоторого времени, была центром
всеобщей истории,. потом сошла со сцепы н потеряла всякий исто-
рический интерес. Так, Палестина некогда приобрела великое зна^
чепие, а теперь только своими священными памятниками воз-
буждает ваше внимание. По то, что развилось на этих ничтожных
точках земноСо шара, распространяюсь цо всей земле, потому
что другие усвонвали эти приобретения и развивали далее.
Итак, хотя народы, ло совершении своего умственного развития,
необходимо ослабевают и умирают, однако, во всяком случае,
человечество, рассматриваемое, как одно целое, идет вперед.
Закон, по которому все происходит, вечей и неизменен, и исто-
рия, в целом своем составе, прекрасна и велика, как прекрасны
п велики другие твореппя. в которых дух божий соблаговолил
открыть миру свое могущество и мудрость».

К этому нечего прибавлять; похвалы здесь также неуместны:
дело говорит само за себя По нельзя также безусловно согла-
ситься с мнением почтенного автора о Китае и Индии, вследствие
которого эти две страны будто бы не могут и не должен иметь
места в истории, по причине их совершенно-изолированного разви-
тия. Так, Китай пе имел действия па другие государства, которые,
в свою очередь, на него не имели никакого влияния; но неужели
же ассирияне, вавилоняне, мидяне и. самые персы потому только,
в историческом смысле, важнее Китая, что они были во внешних
столкновениях с Египтом, Палестиною и Грецпею? II неужели та-
кое велпкоо явление, как Китай, велико вне истории и без всякого
к пей отношения? А Китай—великое явление,—по теперешний Ки-
тай — эта хорошо сохранившаяся в течение тысячелетий мумия,— а
Китай древний, первоначальный, где человечество впервые пз со-
стояния семейственности перешло в состояние общественности, го-
сударствоппости... Китай выразил собою-момент ммейства-государ-
-ства: патриархальность высшей власти, руководствующейся опреде-
ленными установлениями, беспредельное уважение к отеческой вла-
сти и обожествление умерших предков—так же точно обнаруживает
в нем первое (по времени явления) государство в мире, как и его
церемониальноегь, только теперь смешная в своей крайиовтш, но
достойная уважительного исследования, как первый момент обще-
ственных форм. У семитичесох народов высшая власть явилась
уже чистый деспотизмом, как второй момент, необходимо-последо-
вательно истекший пз первого, выраженного Китаем. Дух человече-
ский, в своем развитии, пе делает скачков, и мы скорее готовы ду-
мать, что, по древности Китая, затеряны следы его каких бы то
пи было сношений с другими народами, нежели думать, что Ки-
тай пе принадлежит к истории. Случайно только то, что лишено
идеи, а Китай выразил собою идею первого гражданского общества,
чему подтверждением служат его постановления, правы, самое от-
сутствие религии, бедный язык, где один звук выражает пятьдесят
совершенно-различных понятий, иероглифическое письмо,— самое,
иакощщ, презрение к другим народам, как к варварам . Г. Ло-
ренц ис говорит нп слова, о сношениях Индии с другими народа-
ми, мем и исключает ее из истории; а между тем включает Индию
в историю за ее литературу... Не явное лп это противоречие?..
Индия, точно, заслуживает почетнее место в истории за ее рели-
гиозные секты, за ее литературу и искусство вообще. В пей мы
видим теократическую нацию, насквозь проникнутую релпгиозностию,
а в ср религиозных сектах—обожествление материи и животности,—
поэтому тело коровы и было в ней признано благороднейшею фор-
мою духа, а боги ее так часто являлись в формах животных. Ото
Обожествление природы есть первый момент религиозного сознания
Мы видим его и в Египте, где быки, кошкп, аисты, лук, иеснрк
и пр. были божаствамн; по в религии зендов второй момент ре-
лигиозного сознания—отрицание природы в пользу отвлеченных
представлений добра и хта, на которые распалась, деятельпостшо
движущейся диалектики мысли, всецелость бытия общего, отрица-
ние образов природы в пользу бесплотных духов света и тьмы.
В Ппдпп лее вы видите первый момент искусства, которое из спмвэ7
лики силится перейти в художественность, и колеблется между
этими двумя крайностями, производя чудовищные образы богов п
колоссальные храмы, лишенные всякой гармонии и стройности.
В Египте искусство подвинулось вперед: боги приняли более чело-
веческий образ; в изваяниях- человеческих фигур видны соразмер-
ность, правдоподобие и искусство; но эти фигуры неподвижны,
принуждении, как-будто связаны: художественный дух грета раз-
вязал пх, обожествив в своих изваяниях образ человеческий. Вот
точка, с какой, по нашему мнению, должно смотреть па истори-
ческое значение народов. Только тот народ имеет право назваться
историческим», который выразил, своею жпзппю, момент дналектн-
чески-развивающейся пдеп человечества,—и, с этой точки зрения
Китай и Индия—страны, в высшей степени исторические. Г Ло-
ренц говорит, что у Индии пет истории: мы осмеливаемся пе со-
гласиться в этом случае с нашим знаменитым ученым. В Индии нет
истории династий, войи, договоров, словом, истории политической:
но есть история браминизма и буддизма, есть история искусства
п литературы—и вот ее настоящая, истинная история: другой не,
должно л искать... Г Лоренц несколько подробнее говорит о зен-
дах, мядяп&х, персах, вавилонянах п ассириянах—и что же? Из
сказанного им об этом предмете—существенно только то, что ска-
зал он о религии зендов—учении Зороастра, а все остальное, что
говорит он—мы пе понимаем, почему оно историческое, и до какой
степени оио может служить картиною развития древнейшего челове-
чества 1029),.. С этой точки зрения, мы находим не совсем удовлетво-
рптсльпым отдел о Египте: мало сказано о религии, об искусстве,
о нравах, законах. Зато история Греции изложена, как еще нико-
гда пе излагалась па русском языке. Страницу, подобную 83—84,
мы считаем одним пз перлов истории г. Лоренца: только при таком
объяснении духа парода из его поэзии можно понять историю па-
рода! В паше время слово «всеобщая история» налагает па автора
огромные обязанности, потому что заставляет ожидать от него пол-
ной картины жизни пародов, где, подобно искусно расповожепныы
теням, должны занимать свое место: и религия, и искусство, и
науки, п ремесла, и нравы, п подати, н войска, а пе одпп только
войны да договоры. Политическая сторона должна быть только ра-
мою истории, а нс содержанием ее; собственно же политическая
история есть история специальная. как, наир., история вони,
история литературы, искусств, ремем и т. и. В этом отжинали
история Греции доложена г. Лоренцом превосходно. Все части ее
расположены с таким искусством, что в уме читателя впечатле-
вдется полная картина возникновения, развития, упадка, взаимных
отпошрппй всех республик греческих; над всем носится дух целой
Эллады во всей полноте и- во всей обаятельной красоте своей...
Автор вводит пас даже в семейные, так сказать, тайпы греческих
обществ: говорит о жалованья судьям, солдатам, о податях, бо-
гатых поместьях афинских аристократов, с золотыми и серебряными
рудниками в Фракийском Херсонесе п па островах... Если в исто-
рии Греции г. Лоренца слаба какая-нибудь часть» так это, по на-
шему мнению, очерк греческой мифологии: греческие мифы предста-
вляют собою Полное развитие, в поэтических, пленительных обра-
зах, глубочайшего философского содержания; в них заключается
вся мудрость эллинская, которая навсегда останется мудростию че-
ловеческою... Систему греческих мифов следовало бы пли развить
поподробнее п поглубже, чем это сделал г. Лоренц, плп совсем
ие упоминать о ппх...

Так же хорошо, если еще ие лучше, изложен» у г. Лоренца
история римлян до Августа. II но мудрено: здесь все положитель-
но, пе сложно, и перейти от истории Греции к истории Рима псе
равно, что пз области немецкого умозрения во11тп в мир практиче-
ской деятельности англичан. Не распространяясь в подробностях,
заметим только, что в очерке латинской литературы г. Лоренц за-
ставляет Овидия далеко уступить в таланте даже Внргплшо, что,
по нашему мпепшо, весьма несправедливо: ибо Овидий—истинный
поэт, а Вяргплнй только щеголеватый стихотворец, ловкий ретор
в стихах. Но это, разумеется, мелочь: все же остальное в истории
римлян у г. Лоренца превосходно.
К общим достоинствам прекрасного творения г. Лорепца при-
надлежит, кроме глубокой учености, еще п благородное, хотя и
спокойное, сообразное с достоинством истории, одушевление. Сим-
патия ко всему великому, доблестному, возвышающему душу также
составляет одну из отличительнейших черт истории нашего ученого
п даровитого профессора. Сколько для примера, столько и для того,
чтоб скрасить конец нашей статьи, выписываем здесь очерк личности
Александра Македонского.

«Характер Александра Великого, вследствие множества рас-
пущенных о нем неверных рассказов, часто был представляем
в ложном свете; посему, оканчивая его историю, мы должны
сказать несколько слов о его личном характере, — по крайней
мере, сколько нужно дня показания обыкновенно взносимых па
него обвппепнй. Оп был гений, в том никто не может сомне-
ваться; оп плел необыкновенную прозорливость в делах военных,
в этом ему уступали первенство даже старые, опытные гене-
ралы, вышедшие из школы его отца; политический ум и кро-
тость души оп показал в поступках своих с яобеждепными.
С ЭТПМ1Г качествами оп соединял еще п поэтический дух н живую,
все одушевлявшею и все за собою увлекавшую фантазию. Если бы
утверждэ ш только, что Александр, будучи еще так молод, пе
мог предохранить себя от влияния беспрерывного счастия п ла-
скательств, которые обыкновенно действуют па душу человека;
если б его обвиняли только в горячности, раздражительности
и нетерпении противоречия,—то это было бы согласно как с пси-
хологическою, так и с историческою истиною, потому что Але-
ксандр был человек, и. следовательно, подвержен слабостям. 11о
так как всякое блистательное явление несносно для людской
зависти, то обыкновенно стараются «мрачшъ лучезарное и попиь
рать ногами возвышенное”. Сия судьба постигла и Александра;
вслед за славою его подвигов идут обвинения, что оп будто бы
был предан пьянству и другим порокам, н одну пз величайших
душ, которая когда-.шбо являлась в человеческом теле, втап-
тывают в грязь преяревпеишпх страстей Преданно о наклон-
ности Александра к вину проистекает из самого мутного
источника: за верное можно принять только то, что Александр
часто угощал своих генералов, и по окончании завоеваний завел
у себя гарем: то и другое соответствовало придворным обычаям
македонян и персов. Как царь персидский, оп должен был иметь
гарем; как царь македонский, он должен был угощать своих
знатных вассалов и с ними пить. Но что оп по предавался
ни сладострастию гарема, пп пьянству, о том свидетельствуют
его дела, которых, верно, пе мог совершить какой-нибудь сласто-
любивый и преданный пьянству человек. Также и то, что он
объявил о своем божественном происхождении, не есть еще дока-
зательство его надменной гордости; он сам шутил насчет этого
с греками; только для персов оно долженствовало иметь свя-
щенный блеск, в котором опи неохотно отказывали своим пове-
лнтелям. Александр ревностно заботился о распространении паук
и искусств. Славнейшие художники этого времени были: живо-
писен Апеллес и скульптор Лившш, которые следовали еще хоро-
шему вкусу, несмотря па то, что искусство начало тогда кло-
ниться к фантастическому и колоссальному, Так, Стасикрат хотел
сделать пз Афонской горы колоссальную статую Александра.
В правом руке опа должна была держать город с 10.000 жите-
лей, а в левой — чату, из которой большая река ниспадала бы
в море. Умным и прекрасным ответом Александр отклонил этот
план. Ом сказал: «Оставьте гору Афонскую, как она есть:
довольно и того, что опа служит памятником глупой гордости
одного царя; Кавказ, Гемоды и Каспийское море скажут обо
мне потомству- Опп будут памятником моих деяний». Любовь
к поэзии Александр показал не только глубоким уважением к тво-
рениям Гомера, по и тем, что ои, среди громов войны и под
бременем множества занятий, сам писал пиитические произве-
дения. Также на естественную историю Аристотеля оп употре-
бп/ большие суммы и без его пособий и повелений успешное
исполнение этого великого творения было бы невозможно».

В заключение мы должны сделать два прозапчщжпх замечания:
во-первых, для чего вышн-.кп пз греческих писателей не переведены
по-русски? Знание греческого языка у нас совсем ил так распро-
странено, как в Германии, п для большинства читателей г Лорен-
ца эти выписки только бесполезно увеличили книгу. Во-вторых, пе-
ревод, несмотря пз. изъявленную автором, в предисловии, благо-
дарность разным 1рамотеям, решительно недостоин такого сочине-
ния, как история г Лоренца 103°).

1025 Кесари Сочиненно Ф. де-Шампаньи. Санктпеттрбург. 1342. Ч

Сочинение Шампаньп «Цезаря» (Ьез Ссзагз) первоначально было
рядом журнальных статей, которые с 1835 года, от-времепп-до-вре-
мепп, являлись в «Неу не Дез Ьеих Мопйез». Потом г. Шампаньп
сделал пз них отдельное и самобытное историческое сочинение, кото-
рое, не будучи кончено, трм пе менее представляет собою нечто целое
и последовательное. Разумеется, такая перемена произведена не через
собрание этих статей в одной книге, но чрез большую или меньшую
переделку самых статей, сообразно с требованиями отдельного со-
чинения. В новом виде сочинение г. Шампаньп вышло в Париже
в 1841 год} в двух'томах, под названием: «Ьез Сёзагз, рог 1е с-1е
Ггап$О1Б бе СЬатра^пу». После предисловия оно начинается, как
и следует, $Юлпеи Цезарем», которого история служит, так сказать,
введением в историю Римской империи, сменившей собою Римскую
республику. С именем Юлия Цезаря неразрывно соединяется мысль
о гоп великой и страшной революции, зерном кото]юй была вечная
борьба римской аристократии с римскою демократией) (разрешив-
шаяся, наконец, в террористическое владычество Суллы и Мария);
последним результатом и первым представителем этой революции
был Юлий Цезарь. Люди, подобные Гракхам, былп поистине «по-
следними римлянами», может быть, самым великим, самым блестя-
щим, по вместо с тем и последним проявлением римской республи-
канской доблести Гракхга явились в свое время; они действовали
и умерли, как цстииные римляне, ле думая, чтоб вместе с ними
умер и древпий Рим. А он, этот вечный Рим, действительно умор
вместо с ними,—умер прежде, нежели мысль о близкой кончине
могла представиться смущенному уму его, умер б цвете могущества
и силы, мечтая о вечном существовании.... Бедный Рим! Вертина
его могущества была для пего ТарпеПскою скалою, откуда низвер-
гал он и своих врагов и друзей своих; пышный цвет его развития
принес горькшй плод смерти, ядовитые семена разрушения и гниения!..

Древние государства существовали пе па таких основаниях, как
новейшие, и законы их развития, возрос,таипя и падения были тоже
совсем другие, нежели у новейших народов. К числу самых харак-
теристических черт этой разности принадлежит, во-первых, кратко-
временность существования древних государ>'тв, и долговременность,
если пе бескопечно«ть, существования новейших- во-вторых, то. что,
как внутренние потрясения, внешние бедствия, изменение нравов
и верований укрепляют, тех сказать, новейшие государства, так
разрушали они древние. В самом деле, посмотрите, как быстро
и каким пышным, благоуханным цветом расцвела и отцвела прекрас-
ная Эллада, подобно тому тропическому растению *), которое раз
в году распускается огромнейшим, прекраснейшим цветом, по для
того только, чтоб удивлять п очаровывать им чувства па какне-
ппбудь четыре часа,! . Век Алкивиада был эпохою полного раз-
вития духовных сил Греции,—и он же был эпохою пх упадка...
В самом деле, какое время! Едва ли десять лет протекли от смерти
гениального Перикла до начала полтпческого поприща гениального
Алкивиада, омеяпвшего кожевенника Клеона-... Алкивиад—полный
представитель афипского духа: легкомысленный и гениальный, че-
столюбец, интриган и пламенный патриот, развратный сатрап в Пер.
спи и суровый спартпат в Лакедемоне, человек, которому ничего
но стдмло переходить пз одной крайности в другую, который с^юго
и ненарушимо хранил нечеловеческие законы Ликурга —и в то же
время обольщал жену спартанского царя Агиеа—«не для того (го-

’) известному иод именем тисячслет»п?о азоз,— Црим. Ь'е.нок кою,
ворнт оп), чтобы нанести Агису оскорбление, иля из сластолюбия,
по чтобы мои дети царствовали над лакедемонянами»; наконец, че-
ловек, которого не пцетно иршзетствовал и благословлял Тимои-
мизантроп, предвидя в нем пагубу для афипян. Л, действительно,
едва ли кто-нибудь сделал столько зла афинянам, как Алкивиад;
по и никого не было выше его даже пз людей, которые с дарова-
ниями соединяли суровую и чистую любовь к республике!.. А, ме-
жду тем, пе Алкивиад, по время погубило афинян: они слишком
высоко стали п должны были пасть; опп достигли своего апо-
гея— п должпы были склоняться вниз... Не забудьте, что совре-
менниками Алкивиада были два великие лица, подобно погребальным
светочам предвозвестившие появлением своим закат жизни еще пре-
красной нвеликой Эллады: мы говорим о философе Сократе п комикс
Аристофане. Сократ, разлагающею и разрушающею силою мышле-
ния, окончательно подточил, так сказать, уже и без того давно
потрясенный организм мифической п новтическо-созерцательиой жпзнн
Эллады. Его обвиняли в неуважении к богам, в анти-религиозном
направлении, а он утверждал, напротив, что всегда учил почитать
и любить богов. Бесчестные, развратные афипжне! добродетельный
Сократ!—восклицаете вы в негодовании, слушая рассказ о мучени-
ческой смерти праведника, с чашею цикуты в руках, вдохновенно
и спокойно беседовавшего с своими учениками о бессмертии души...
Вы правы: Сократ точно был п велик и добродетелен, жертва и
мученйк штппы и добра; но палачи его, афиняне, нисколько не
были пп бесчестны, пи развратны, хотя они и погубили Сократа.
Великий мыслитель уважал и любил богов; но эти боги для пего
были уже пе прекрасные божественные личности, царившие па
Олимпе, и мифы, скрывавшие в себе философские -понятия: Со-
кра» учил уважать и любить идею, а не мифический образ, истину,
а ие статую... Во время Сократа вера в богов была уже поколеблена,
формалистика п суеверие давно уже заступили ео место; только
слепая, невежественная чернь в выполнении обрядов видела все;
образованные же люди видели в обрядах только обряды, в жертво-
приношениях—обычай предания; глубокий, мифический смысл обря-
дов и 1ПЮТИЗМ религиозный давно уже были утрачены. Сократ первый
смело и сознательно выговорил то, что робко и бессознательно таи-
лось во всех; масса народа не могла пе принять его учения за
национальное оскорбление, за подрыв греческого верования, грече-
ской нравственности: ибо массы и доселе ео1.е живут и понимают
пепосррдствепно, по обычаю, преданию и привычке, в сознании
основательно видят естественного врага, разрушающего и подтачи-
вающего бессознательную непосредственность пх нравственного суще-
ствовлпия И удивительно ли, что Сократ встретил себе врага и массе
народа, если в его время и между аристократией) были люди суе-
верные, и если он встретил себе врага в самом Аристофане? В наших
исторических учебниках обыкновенно представляют Аристофана ти-
пом разврата н безнравственности греков того времени: ибо-де оп
был так пагло-босстыдеп, что не посовестился даже осмеять самого
добродетельного Сократа в своей гнусной комедии «Облака». Оста-
вим в стороне ваши добрые и певпппые учебники и скажем прямо,
что с понятием об Аристофане должно соедшгяться понятно о благо-
роднейшей и нравственнейшей личности. Последний афинянин, достой-
ный украшать собою времена лучшие, Аристофан с грустшо видел
падение поэтических верований гомерической Эллады, желчным сар-
казмом преследовал растление общественной нравственности, п ду-
мал помочь горю, защищая старппу против нового, осуждая повое
во имя старого и приняв охранительное оппозиционное положение
в отношении к двпжптельпому действовапию Сократа. Бедный Ари-
стофан! ему жаль было прекрасных богов своей родины, которым
оп Остался верен до гроба, в качестве поэта, по природе своей
склонного к непосредственным верованиям и чуждого духу разла-
гающего мышления!.. Он не видел и того, что сам пе менее дру-
гих помогал разложению прежней органической жизни своей родины:
в лице его греческое искусство совершило оолпын круг свой, сошло
с возвышенного пьедестала идеального величия, чтоб рисовать прозу
жизни, пафос спокотао-глубокого созерцания жизни заменить пафо-
сом сарказма и насмешки, а идеальных героев у полубогов заменить
кожевенниками и другими .пщамп ненавистной ему охлократии,—а все
это было диаметрально противоположно духу греческого искус-
ства.. Вот что называется трагическим положением, в которое ста-
вит благороднейшие личности исторический ход общества! Аристофан
отравляет жпзпь свою едким чувством грусти, не понимая необхо-
димости разрушения прошедшего, ненавидя великого человека, вы-
говорившего слово этого разрушения, и сам, волею или неволею,
содействуя успехам этого разрушения!.. С другой стороны, великий
мыслитель, кого-то вся жизнь была подтверждением истины про-
поведуемых нм начал, пешгвает чашу смерти, как преступник плп
злодей!.. И, повторяем, его осудила оскорбления им нация, а не
шайка безнравственных людей,—и, с ее точки зрения, осудила спра-
ведливо: Греция долго еще п после смерти Сократа цвела умствен-
ною жизпию; великому учителю паследоват великий ученик—боже-
ственный Платон, учитель гениального Аристотеля; эллинский гений
блеснул древнему миру неоплатоническою школою в Александрии;
к даже во времена всеобщего гппонпя древнего мира Афины счи-
талпсь отчизною ума п вкуса, и Нерон ездил луда за наградою
в качестве певца. Но то была жизнь отдельных лиц, уже ле нации:
Аристофан остался последним поэтом Греции, п со времени Филпипа-
Македонского, современника Аристотелю и отца Алексапдра-Вели-
кого, Греция лишилась навсегда своей колитической самостоятель-
ности; думая возвращать себе свободу, она только меняла одно иго
на другое... Жпзпп п па-тоящем по было: жизнь заменялась воспо-
минанием прошедшего, от которого удержала она одни формы, пе
удержав духа. П потому Сократ, Платой п Аристотель были более
полезны для человечества, чем для Греции: торжество философии
их было великолепным, но заходящим солнцем эллинской жизни,
которое ужо пе восходило более па горизонте ее в блеске лучей
утренних... II вот где заключается поразительное различие между
древпимп п новыми государствами, о которых мы говорили выше:
дух сомнения и отрицания, столь враждебный обычаю и преданию,
дух рефлексии, разлагающий на чистые понятия разума органиче-
скую целостность мифических и догматических верований, и столь
враждебный радужным п обманчивым покровам фантазии,—этот дух
для новой, христианской Европы всегда был духом жизни и обно-
вления; его чистоо пламя, если и сожигало ее на-время, то для
того только, чтоб, подобно баснословному фениксу, опа возрожда-
лась из собственного пепла в новой красоте, в н->вом мстуществе.
Так возродило Европу от невежества п диких нравов феодализма
скептическое направленно, данное ей открытием нового света, изобре-
тением пороха, книгопечатания и проч. П теперь философия
и поэзия идут в ней дружно, не только не мешая и пе вредя одна
другой, по взаимно помогая друг другу... Не так было в древних
языческих государствах: переворот в правах, вследствие изжитого
запаса жизни, губил их; выходя пз выраженной ими сферы жизни,
они не находили нового духовного елся для поддержки огня своего
нравственного, а, следовательно, и политического существования,
и остальная часть их бытия всегда представляла собою грустное
зрелище формы без духа, громких фраз без доблести, словом, чисто
внешней механической жизни, которая есть ио что другое, как
медленная смерть... Успехи гражданственности, промышленности,
торговли, народное богатство возвышают и укрепляют новейшие го-
сударства, То1да как, напротив, они убивали древние порчею нра-
вов, истреблением духа республиканской добродетели и доблести.

Так было и с Римом. Счастливое окончание пунических войн,
покорение царств, происшедших пз огромной монархии Александра
Великого, предвозвещало, что Рим скоро будет владыкою всего мира,
и внзпссло его иа опасную вершину величия и могущества. Борьба
Кончена.: остались легкий уже завоевания и сладкие плоды долго-
временных, тяжких трудов. Но в этих трудах заключался источник
жизни римской, развившейся в бурях бедс твий, воспитанной в школе
суровой борьбы с судьбою: с прекращением их должен был обме-
леть и иссохнуть источник римской жизни. Подобно пынепшш! Англии,
духовный образ древнего Рима являлся двойственным: доблесть, мо-
гущество, великодушие, прямота, геройство во всем, чтб касалось
чувства национального само хранения и национальных интересов,—и
всегда эгоизм, коварство и предательская политика в отношепип ко
всем другим пародам, врагам и друзьям 1031)... Первое делало Рим
достойным быть владыкой мира по праву; второе повлекло на него
ненависть и проклятия мира .. И это прок.тятие пе замедлило отя-
готеть страшною карою над тираном царей и народов; собранные
в вечном городе сокровища, омытые кровпю и слезами человечества,
принесли ему богатый рост республиканская доблесть поколебалась,
суровость дровппх нравов растлилась сибаритством, пепомерно-уси-
лившаяся роскошь родит страсть к стяжанию, сделала правосудие
продажным, а подкупы обратила в обычай... Вскоре после смерти
Кайя Гракха началась война с Югуртою, который называл Рим
«продажный городом». Уж нельзя было ожидать нового Кайя Гракха,
который доблестно стал бы против касты патрициев за права народа,
ио имевшего даже гпезд и пор' которые были у птиц н зверей;
сенату уже нечего было страшиться «1ех а§гапа» и «1ех 1гишеп1аг1а».
Правда, из праха, омоченного кровшо великого гражданина, мстя-
щие подземные бот воздвигли страшного Мария; по то было по-
следнее и бесплодное возмездие кичливой и своекорыстной касте...
Вместо этих энергических лиц, отлитых пз бронзы в древнюю форму,
вместо Гракхов и Мариев, вдали показывались уже другие липа,
велпкпе более для себя, чем дзя общего, характеры себе-на-уме:
великодушный сластолюбец Лукулл, аристократический Низшей, ге-
ниальный Цезарь, герои и гуляка Антоний, Цицерон—великий оратор,
по характер ничтожный п мелкий, а за всеми шш Октавий... Цезарь
должен был одолеть Помпея Великого: па его стороне были сп.ш-
иые союзники—гений, молодость и счастие. При всем этом успех
Цезаря обеспечивало, невидимому, простое, но в сущности весьма
мудрое убеждение, что в то время все сродства должны были ка-
заться равно позволительными, что тогда прав был нс правый,
а победивший, виноват по виноватый, а падший... Август должен
был одолеть Антония, и по даром египетский гадатель говорил Лито-
нию: «Твой гений боится гения Цезаря; он горделив и высок, когда
один, по бледнеет в присутствии Цезаря». Август пе мог пе успеть:
за пего работало время, а Оггавпй был истинный «герой своего вре-
мели»... Что пользы, что и при этпх людях являлись еще до-
блестные характеры в древпе-республиканском вкусе, каковы; Катон
Младший, Брут и Кассий? Кинжалы заговорщиков как будто для
того только сразили: гениального льва, чтоб очистить дорогу ге-
ниальной лисе...

Да, то было уже лисье время; и пе зло, а великое благо при-
несло бы миру владычество Юлия Цезаря, которого все достоинства
принадлежа чп его великой личности, а недостатки—времени. Чтоб
дать понятие об общественной нравственности римлян этого времени,
достаточно следующего факта. Когда Юлин Цезарь был избран
претором в Испанию. заимодавцы, которым с п должен был до шести
миллионов асепгпацплмп па паши деньги, пе выпускали его пз Рима.
Цезарь прибегнул к Крассу, за порукою которого и мог отпра-
виться к месту своего назначения. Пробыв в Испании один год,
оп в этот короткий срок выплатил все свои огромные долги. Возвра-
тясь в Рим, оп был избран в консулы, и этот выбор стдил ему
двадцать миллионов сестерций (4.000.000 р. асс.Ц...

Из всего этого ясно, что не Цезарь п пе Август превратили
в империю Римское государство, а предшествовавшая революция
в нравах, междоусобные гражданские войны, и что Октавий только
но имени был первым императором, а па деле разве шестым: ибо
кто же, как пе императоры, были—Марий, Сулла, Помпей, Цезарь и
Антоний, не считая .Депида и Красса?.. Великие исторические со-
бытия не являются случайно ши вдруг, сами пз себя или (что все
равно) пз ничего, по всегда бывают необходимыми результатами пред-
шествовавших событий. Октавий пр был похитителем короны, так же
как Пироп не был тираном: тот и другой были только людьми
в духе своего времени, и делали то, что каждый делал бы па пх
месте. И потому начинать историю римской импершг прямо с Октавпя
так же пелеио, как начинать историю Наполеона прямо со дня его
шоропадии, не сказав пп слова о революции, о жиропде, горе, тер-
роре, директории п консульстве. Шампяньи, основательно изучав-
ший по источникам предмет своей книги, не мог не начать ео
с истории Юлия Цезаря, которую, в свою очередь, пе мог начать,
пе коснувшись, хотя в легком обзоре, вечной борьбы за ноля м®кду
аристократией) п демократпею,—пунических вчйп, террористического
владычества Суллы, Мария и пр. Семьдесят четыре страницы заняты
у Шампаньп статьею «Последние времена республики»; за вею сле-
дует статья «Цезарь», содержащая в себе биографию этого вели-
кого лица древности; затем уже идут, непосредственно одна за
другою п в связи между собою, биографии императоров: Августа,
Тиберия (ч: I), Калигулы, Клавдия и Перона (ч. П).
Почему же, спросят пас, русский переводчик начал свой перевод
прямо с Нерона? Не трудно дать самый удовлетворительный ответ на
такой основательный вопрос. Наша литература, наши литературные
нравы и обычаи, равно как ц требования пашей публики, находятся
еще в ( оетояпип младенчества; а потому неопределенность, случай-
ность, отсутствие причинности составляют отличительный их харак-
тер. Слова: «почему»?», «зачем?», «как?» и т. п.—решительно пе удо-
бопри тожпмы к большей части наших литературных предприятий.
В литературах зрелых, выросших и развившихся пз ночвы обще-
ственности и цивилизации, литературные труды и занятия отделены
друг от друга границами определенными, чертами резкими, так что
соединение нескольких разнородных занятий в деятельности едкого
человека со<^тавляет исключение пз общего правила, свидетельствую-
щее о многосторонности призвания и способностей его. У нас на-
против: у пас литератор есть сочинитель, т.-е. человек, еочиняю-
гций книги, а книга есть собрание печатных листов. Кто умеет
написать роман, тому пе поверят другие, да пе поверит и он сам,
чтоб оп не мог сочинить арифметики п.ш фортификации; кто век
свой был учителем грамматики, тому написать грамматику—трынь-
трав*, а если наткал и, преимущественно, еслп напечатал грамма-
тику,—закавывайте ему роман, повесть, трагедию, водевиль, историю,
поэму—словом, что угодно. Тут ремесло, п пет вопроса о любвп,
склонности, способности в предмету; о таланте, изучении, знании
еще менее хлопочут. Наш «сочинитель», когда ему нечего де тать,
пли когда пет у него денег (два великие движителя авторской дея-
тельности большей части наших «сочинителей»), думает, что бы ему
издать? Роман—да пет сюжета! Ничего: сюжет даст кто-нибудь
из приятелей. Но роман много потребует времени, лучше повесть,
пли драму, пли водевиль; кстати же актёр, приятель его, гото-
вится к бенефису. Или уж написать историю вместе со статистикою:
авось, пойдет! Или не перевести лп чего-нибудь—не надо головы
ломать из-за вымысла. Да что жо перенести? А вот пойду во фран-
цузскую книжную лавку—не попадется ли чего на глаза. И наш
«сочинитель» идет, выбирает глазами заглавие, или формат, пли имя—
и это уже много Г Имя автора решает его выбор. Смотришь: через
месяц является книга, которой никто не ожидал, для появления
которой пе было никакой вероятности, кроме случайности. II это
многие называют «литературою»!..

Как бы то ни было, но нельзя не порадоваться и появлению
одного клочка, оторванного от конца сочинении Шампаньн. Все же
лучше, чем ничего! 1Ге знаем, выполнит ти переводчик свое обеща-
ние перевести вио книгу Шампаньи: не знаем, потому что знаем
Полное сгорание сочпненнП Белинского	23
много, очень много оригинальных и переводных киш на русском язы-
ке, которые остановились плп па конце, не дошедши до начала, плп
на начале, но добравшись до конца... II потому, так или сяк, но
порадуемся биографии Перона, вышедшей па русском языке под за-
главием «Кес-арго?. Русская литература бедна не только хорошими, но
и плохими историческими сошвениями; а книга Шампапьи пршгадле-
жигг к чпе-лу хороших исторических творении. Главное ее досто1шство-
живость и беллетристическая красота изложения, при богатстве фак-
тического содержания, которое было плодом ревностного и добро-
совестного изучения источников. Такие книги особенно полезны боль-
шинству пашей публики, еще пе готовому для принятия умственной
пищи, более питательной, чем сладкой. П потому недостаток сочи-
нения Шампапьи, состоящий местами в поверхностном взгляде на
предметы, в личных миопиях, независимо от современных успехов
пауки, в узенькой морали1, в тесноте и тусклости псторпческого созер-
цания,—этот недостаток по столь велик и вреден, как велпкп и
полезны хорошие стороны его сочинения. Взглянем сперва на его
хорошую сторону, а гохтом поговорим ио дурной. О последнем надо
поговорить, а первое нельзя сделать иначе, как представив чита-
телям отрывки пз книги, которые дали бы им понятие сколько
о личности Нерона п о духе его времени, столько и об искусстве
(истинно-французском) автора живо, образно и увлекательно изла-
гать события, даже такие, на которые он смотрит не совсем прямо.
Начнем с картины релга'иозпого состояния риыа при первых импе-
раторах :

«Греция сделала божество доступным, близким, равным чело-
веку, если пе подчиненным ему. Каждый имел своего любимого
божка, которому оказывал милость—ублажал его маленьким до-
машним служением; тучные гекатомбы приносились только ему,
другим оставляли овец тощих. Этому божку открывали своп
дела, доверяли любовные страсти, просили его покровительство-
вать хозяйству. Его благодарили, бранили, любили, наказывали.
Ла пего гневались, оборачивались к нему спиною, пе давали
ему более жертв, или, разбив его кумир, предавали пламени
домашнее кашице. Александр, в печали своей о потере друга,
повелел сжечь храм Эскулапа за то, что ои по умел возвра-
тит!. ему здоровье!

Уже было объяснено, каош образом вера бывает народною,
кок религия становится законом для одного народа, а но догма-
том для всех, и как парод соделыьаетат владельцем своих богов.
Выше доказано тоже, сколь мало мнения народные подходили
под понятия абсолютной истины; следовательно, религия и фило-
софия пе могли иттп тогда рука в руку; одна была местная
и относительная, другая — упитанная космополитизмом и отвле-
ченноедью; им было невозможно встретиться. В Афинах филосо-
фия, может быть, еще должна, была окружать себя некоторыми
предосторожностями; опа должна была выражаться с меньшею
ясностью; сильно проповедываж атеизм, пе называть его по имени,
тихонько выкрадывать из обращения божество, по примеру эпи-
курейцев, пе произнося личностей против того пли другого божка.
Религия шла своим путем, мысль—своим. Этой иногда при
ходилось только стать к стороне и кланяться; та —требовала
гекатомб, а не верования. Для римлян опа была политикою;
для греков — поэзпею; для всех—привычкою, обиходом; по пп
для кого уже опа не была учением. Опа была вялипом, а пв
верою.

Не думайте, однакож, что философия имела в свете силь-
нейшую власть, нежели религия; напротив, нет эпохи более
преисполненной суеверия. Мы уже сказали, что бога римские
были пе в чести; опп пали с политическим порядком, который
поддерживали, н» они еще имели поклонников: Юпитер в Капи-
толии был окружен добровольными служителями всякого рода;
ликторы стояли вокруг его тропа; камердпперы-докладчики (по-
шсвсЫогпз) возвещали ему о входящие.; другое, исправляя долж-
ность уагменов, говорили ему, который час. Юпитер пе умел
различать часы. Парикмахеры терли и умащали его статую,
точно так ай, как женщины чесали каменные волосы Минервы,
в то время, когда другие держали перед пею зеркало! Так-то
справедливо, что. по общему мнению, идол — уже не изобра-
жение божества, но самое божество. Угодно убедиться г этом еще
более? Посмотрите: вот человек, требующий, чгобы кумпр явился
пред судьей свидетельствовать в его пользу; там другой подает
кумиру прошение; здесь старый лицедей повторяет перед пп»
своп роли, и, освистанный публикою, решается играть только
для богов! Калигула был пе безумный, по только доходил на
целый свой век, когда разговаривал с богами. Юпитер имел
любовниц, которые вздыхали о нем и пренебрегали открыто рев-
ностью Юл'чгы!

Выйдем из Рима. Сирия плачет о своем Адонисе и покло-
няется таинственной богине. Африка, несмотря на римскую по-
лицию, еще приносит детей в жертву старому, вечному В юлу.
Гормагшк посвящается в грубые мпстершг Саыофракни. в тайны
служешгл толстобрюхих к&бмров. Оп, Агршишиа и Веспасиан
вопрошают божества Египта.. Греция сохраняет свою гомерическую
религию; склончивая и потворственная, она смсшггвает с ре-
липгею поклонение императорам, сажает кесаря на роскошный
троп Юпитера из слоновой кости,, а возле целомудренной Дианы
своей помещает всех Юлий и Друзилл Рима. Не заключайте
из этого, что она отложилась от древнего своего верования,
что Елевзпя лишена служителей, что в этом народе божков
самый даже ничтожный не имеет маленького храмика, что двести
лет спустя ПавзанпЙ пе будет описывать еще тысячи капищ,
храмов и статуй; пет, Эфес существует только своим храмом;
огромный разряд мастеровых продает беспрерывно маленькие золо-
тые и серебряные статуйки великой Дианы, и, когда лицом
к лицу с этою грубою восточною аллегорией) св. Павел про-
поведует о распятом боге, его изгоняют, вопия: «да владычествует
великая Диапа Эфесская!».

Этого еще нс достаточно стремлению природы к тому, что
превыше ее: к пауке будущего, к сношениям сверхъестествен-
ным, к миру за-земному, божественному. Желания человечества,
законные в основаниях, тем более нона сытимы и безумны. чем
более испорчена пища, которою они подкрепляются. Рим требует
верований, богов; оп сзывает их всех! С отдаленнейших оконеч-
ностей империи всякое дурачество льется в Рим, в эту «сточную
яму света», как называет его Тацит, в зто «сокращение всех суе-
верии», по выражению другого писателя. «В добыче каждой по-
беды своей Рим находит нового бога»; это обратилось даже в по-
литическую основу; Рим кадил богам, чтобы приобретать народы;
за их имущества он платил обожанием. Вот почему и религия
греков стала безразличною от религии Рима; челикия богиня (черный
камень), по повелению сената, была торжественно привезена пз Ви-
фипии; вот почему консул не мог найти ни одного рабочего, чтобы
разобрать капище египетских богов. Эти «мещанские божки» плели
более славы п успеха, нежели устарелые беги, с которыми
сжились с незапамятных времен.

У кого Рим пе спрашивает богатства и удовольствий, благ,
до которых оп столь жаден? Кто может успокоить тайный ужас,
Который ого преследует? Небо гневно: кто примирит с ним
Рим? Это чувство ужаса пред лицом розтоваппою бога есть
характеристическая черта древнего суеверия; оно от пего полу-
чило даже свое наимеиовагше	боязнь богов). Кто

дает Рпму молитв, обожаипй, средств очиститься? Под свое-
нравным деспотизмом кесарей, создающим и уничтожающим чело-
века между утра и вечера, к кому не прибегнут людп, чтобы
просить безопасности своим, охранения имуществу, пощады жпзпи
или, может быть, одного из тех ужасающих триумфов, которые
внезапно возносят раба на вершину величия? На земле, в небе,
в преисподних ада, везде, где только может пайтпсь власть,
более умолимая и менее безумная власти косаря, будут ее
искать, изведают все, чтоб склонить ее в свою пользу! В кро-
вавых обрядах Мифры, станут под железные решетины, чтоб
омочиться кровшо жертвы Слабая женщина пойдет раздробить
лед Тибра, чтоб очиститься в холодных струях, и после, полу-
нагая, трепещущая, повлечется чрез Марсово поле на окро-
вавленных коленах!

Рин преисполнен шатающихся религий, нищенствующих по
улицам Вот жрецы Цнбелы, охриплые, с растрепанными поло-
сами; предводитель их, огромный ростом, заглушающий своим
ревом бог! пх барабанов, раздирал члены своего тола ударами
иожа, заставляет черных собирать кровь свою, и ею знаменует
их чело! Вот, при резких звуках цитры, являются другие нищие:
то жрец Изиды, с обритою головог!, в льняной одежде; то
Анубис псоголовый: «божество гневно!—кричат они —страши-
тесь!!». 11 парод внемлет им, объятый ужасом «Осень грозит!
Сентябрь чреват бедствиями' Страшитесь!! Бегите, в море за
водою, за водою Пила; омойте ею ступени храма Изида! Сотню
яиц первосвященнику Беллоны! Одежды ваши жрецам великой
богини1! Бедствие повешено па волосе над вашими головами!
Несите ваши туники служителям великой Изиды! Мир и все-
прощение дадутся ван на целый год!».

Найдется ли достаточно кудесников и гадателей, чтоб обещать
будущее этому народу, чувствующему омерзение к настоящему?
Официальная наука Этрурии впала в презрение; авгуры не могут
без смеха взглянуть один па другого: тайна пх обнажилась
Но древняя, ученая Азия, может быть, еще представит нам
обмины ни столь грубые? Армянские авспиции, халдейские астро-
логи, фригийские авгуры, гадатели индийские, бегите, растол-
куйте римскому пароду сон, который его тревожит. Обещайте
ему духовную старика, которого >>п отягощает своими неслы-
ханными попечениями, п который не хочет умирать Гроза уда-
рила сюда! Что ото значит?—Видите, какие полосы на моей
ладони1 Что они пророчат?! Для каждого прязнака и прздапа-
менованпя есть особенный гадатель; ппкантатор—не астролог,
хиромантия пе имеет сношений с мертвыми. Считают более ста
разнородных гаданий; по поклоняйтесь наиболее вот тому вели-
кому человеку: оп мученик астроллогип, самой уважаемой из
таинственных пауте, самой гонимой властию, которая ее пресле-
дует, потому что ей верпт Поклоняйтесь ему, на нем следы
железа; оп долго жил на скале Серифской; военачальник, кото-
рому оп обещал победу, был побежден и вверг его в темницу;
кесарь с трудом простил его! Если вы богаты, сделайте его
ломовым гадателем. Нужно иметь у себя слугу-астролога, точно
так же, как слугу-повара, слугу-литератора и слугу-врача; за
условленную ежедневную плату вы будете иметь при своей
особе поверенного богов! Подкупный, продажный род, на кото-
ром пе могут утвердить своего доверия пп власть знатных,
пн надежда меньших! Вы будете иметь одного из тех людей,
которых Рим беспрерывно изгоняет и беспрерывно храпит в своих
стенах. «Пн один астролог по будет иметь гения (известности),
если но был осужден». ;Сгр. 5—13.)

Затем, автор резкими червами характеризует римскую философию
в период времени от революции до Нерона. В ней отразилось полное
отр|щанпе верований, потерявших смысл свои. «Никто пз детей
не верит уже Хароповой лодке и черным лягушкам, обитающим в бо-
лотах Стикса», говорит Ювенал- Еще Юлий Цезарь в полном собра-
нии сената проповеди вал уничтожение души после смерти, п Катон
Младший сказал ему в возражение не то, что это не епоаведлпво,
а то, что это выходит пз границы официального верования. Цицерон
допускал богов п бессмертие души только как возможность. Но всего
поразительнее в философии тою времени страшное отчаяние, соста-
влявшее, так сказать, се основное начало. Единственное утешение.
какое могла она подать человеку—это надежда па смерть и уничто-
жение, и Плиний сожалеет о божестве, если есть божество, потому
что опо пе может произвольно прекратить своего существования
и лишено утешшшя прибегнуть к самоубийству: «Посреди всего
этого, слепое человечество позволяет опутывать себя столькими со-
мнениями, что остается достоверным только одно то. что нет ничего
достоверного, и пет ничего, что б могло сравниться с нищетою
человека и с его высокомерием. Другие животные имеют одну за-
боту—жить; природа дала им роскошные средства к ее удовле-
творению ; они наделены высочайшею выгодою де иметь надобно-
сти мыслить ни о богатстве. ни о славе, пп о почестях, пн о смерти,
что всего важнее. .. Природа человеческая представляет, напротив
того, утешения самые несовершенные... и даже божество по может
ни даровать людям бессмертие, ии себе доставить то величайшее
благо, которое ниспослано от него людям в этой, столь ничтожной
жизни—опо пе может, по собственному хотению, отнять от себя
существование» (стр. 19).

II -это очень попятно в обществе, которого жизнь иссякла-, кото-
]юе походило па часы с лопнувшею пружиною, с заржавевшим
механизмом: стрелки можно дышать пальцем, но сами опп уж пе
движутся! Общество живо только тогда, когда в нем таится идеал
жизни п есть стремление к осуществлению этого идеала па самом
деле. Так, Рим был могущ, когда гражданская свобода одушевляла
сынов его н быта невидимым рычагом, который двигал политическим
составом его общественности. При императорах осталось одно чув-
ство, одно побуждение, служившее и источником и связью обще-
ственной жпзпп: это—чувство личного самохрапеипя на чужой счет.
Всякий губит другого, чтоб сласти себя. Всякий думает о другом:
«оп не сделает мне ничего дурного: но это все равно —оп погубит‘меня
при первой возможности, а потому я должен предупредить его».
II так думал отец о сыне, сын об отце, браг о брате, мать о дочери,
и дочь о матери! Истинное осуществление страшного Суда божия!
Крайность родит крайность: чувство самосохранения родило в Риме
и чувство прозрения к жизни Послушайте Шампаньп:

«Взгляните — нравственность рабов в ту эпоху представляет ли
что утешительнее? Ничего; единственное прибежище их и пособие
от страданий заключалось в бунте тела, а не в бупте духа;
в восстании пе к добродетелям, „о к беспорядку, к неустрой-
ства». Наконец, чт* находите вы последним п единым средством
примирения?—самоубийство, самоубийство!.. И что же? Сенека
по этому поводу с восторженным уважением упоминает, между
прошит примерами, о гладиаторе, которого везли в цирк, и
который с веселою решимостью сунул свою голову между спиц
колеса, перемявшего и раздробившего ее движением! Во всем,
для всего, для пресыщения богача и для отчаяния бедняка —
самоубийство представляется крайним прибежищем! Оно последнее
слово этого общества и довершите, ть его разрушения По вы-
ражению Сенеки, «убивали себя из боязни смерти»; гонения
сильно поддерживали эту наклонность Завидовали, удивлялись,
превозносили людей, умевших исторгнуть, или, как выражались,
украсть свое тело у тирана самоубийством. Когда Креиуций
Корд, обвиненный при Тиверии, лишил себя жизни голодом,—
общество открыто радовалось; оно торжествовало, что эта жергва
вырвана из ненасытной пасти кровожадных волков-предателей!
Подобные примеры до того приучили к смерти, что люди лишали
себя жизни просто от скуки, от праздности, пз моды. Снека
упоминает об «утонченностях», с которыми пресыщенные совер-
шали самоубийства. В другом месте оп говорит: «Появилась
странная мания, своенравный вкус к смерти, встрепан наклон-
ность к самоубийству овладевает не только храбрыми, по иногда
и трусами: одни убивают себя пз презрения к жизни, другие
оттого, что жизнь пхг надоела. Многим стало песносно и видеть
и делать все одно и то же. Жизнь не ненавидят, по чувствуют
к ней совершенное отвращение: спрашивают: какой будет конец
всему этому? Просыпаешься, засыпаешь, ощущаешь холод, жар—
бесконечно одно п то же; тот же крут беспрерывно вертится
и возвращается. Ночь после дня; осень за летом; потом зима,
потом весна, и все то же, п все проходит, чтоб опять настать!
Ничего н"вого! Этого не могут переносить; многие лишают себя
жизни не потому, что опа тягостна, по потому, что опа
пзлишпя». (Стр 27—29.)

Попятно, какую философию и каких философов могло произвести
такое положение общества! Сенека может служить п представителем
современной ему философии и вместе указанием, до какой степени
возможно было проявиться практической философии того времени.
В следующих строках из книги Шачпаньп читатели увидят верный
портрет римского философа времен империи.

«Враги Сенеки говорят ему: «Зачем твоя жизнь столь ниже
твоих репей? К чему эта изукрашенная вилла? Эти пиры, не-
сообразные с правилами твоей философии, это вино, гораздо
старшее тебя летами? К чему это имущество богатого семей-
ства, в подвесках серег носимое твоей жепою? Подать тебе
обед — наука: расставить твое серебро на бу фете — искусства;
накрыта твой стол — талант II Человек, который разрезывает
у тебя мяса —художник?!». Так, но Сенека сам дополняет аги
укоры своих врагов: «Прибавьте еще,.— говорит он,—к попу
богатства, которых счета я не знаю; рабы, которые мне пе
пзврстпы?.". II тут асе отвечает с редкою у древних скром-
ностью, которую я ценю выше гордой бедности многих: <Я на
мудрец, да успокоится; вяшя завистливцсты я никогда но буду г
мудрецом. Я по помышляю сделаться равным с лучшим из
смертных, по стараюсь только быть лучше самых худших. Я до-
вольствуюсь уничтожением ежедневно хоть одного из моих поро-
ков, исправлением хоть одной из моих ошибок. Я чувствую,
что еще глубоко погрязаю во зле... Я восхваляю добродетель,
а но себя. Когда вооружаюсь против пороков, то прежде всего
против собственных моих...». (Стр. 42).

Сенека уже по признает бога слепого, бессильного, телесного,
бога стоиков;—«как хотите называйте ее: судьбою, природою,
(Ьортупою, провидением,—говорит оп, — но есть ноля высшая,
бестелесная, независимая, первая причина всякой вещи; пред
нею все остальное ничтожно, опа сама в отношении к себе
необходимость; она создала мир, и прежде, нежели создать его,
носила его в своей мысли»; этот бог уже не равнодушен к де-
лам света; оп любит людей,—«мы его участники и члены, —
между ипм и людьми добра существует дружба, родство, сходство,
души их суть лучи его света, никто без пего пе может быть
мужем правды, и, когда добродетель соделает пас достойными
соединиться с ним, оп шествует сам к нам, оп становится
близ нас, этого мало — оп вселяется в пас. В сердце каждого
добродетельного обитает бог, не знаю какой, по бог обитает
в нем».

«Божественная дугша человека правого, живя о людьми, остает-
ся нераздельного о своим началом: так луч, освещающий пас, не
отделяется от солнца. Опа связала с богом, ша созерцает его,
получает от него свою силу; ее бог—отец ее, подобно ему,
она живот в весе.шп, которого ничто но может нарушить, по-
добно ему, опа счастлива без богатств земли! Роскошь и на-
слаждение могут ли быть почитаемы благами, если бог не поль-
зуется ими?» Да совершает же человек путь, указываемый ему
судьбою, да подражает оп богу! Да создает он в себе подобие
бога! Подобие бога создается не пз злата, не пз серебра; из
грубых металлов можно ли сделать что-либо подобное богу?
Высшее благо есть не что иное, как прямая душа и чистый
разум. Да переносит человек все терпеливо; бог любит его
крепкою, но не слепою и нежною любовью маторж, а любовью отца.
Мы с удовольствием удивления смотрим на храброго юношу,
мужественно борющегося с диким зверем . ребяческое зрелище!
Зрелище, достойное бога, бой, созерцание которою может отвлечь
и его от великих его деяний, есть борьба мужа высокого серд-
цем—с злосчастием». (Стр. 45—48).

Довольно выписок; предоставляем любопытным самим познако-
миться, из книги Шампапьи, с лпчностпю п подвигами императора-
артиста, цезаря-певца, несравненного Иерона. Это знакомство будет
для них весьма полезно: оно заставит пх и содрогаться и хохотать—
действие, которое может произвести на душу читателя только био-
графия тирапа-паяца, злодея-шута, подобного Неролу! Нам инте-
реснее было намекнуть на достоинство сочинения Шампапьи такими
выписками, которые знакомят с общественным состоянием импера-
торского Рима. Теперь скажем слова два о том, что мы называем
недостатками сочинения Шампаньп.

Все они заключаются в ограниченном взгляде па события и факты,
•прекрасно изложенные. Этот недостаток особенно свойственен боль-
шем части произведений полу-учепой и полу-беллетристической фран-
цузской литературы; немцы впадают в противоположную крайность:
здраво п глубоко мысля, они плохо делают. Разумеется, в обоих
случаях не без блестящих исключений, по вообгцг и большею частик
живое изложение при ограниченности философического созерцания
принадлежит французской национальности; а глубокомыслие и вер-
ность взгляда, при отвлеченном, иногда п сухом, тяжелом изложе-
нии, взяла на свою долю немецкая национальность. Шампаньп видит
в Нероне «тип римского императора»: вот уже первая ошибка; а ею
начинается жизнеописание Нерона 1 В самой книги Шампаньп можно
найти опровержение этою взгляда. Нерон—школьник, которому судьба
дала возможность и средства резать людей для препровождения вре-
мени, п который воспользовался этою возможностью, как истинный
школьник. Вот и все. Сначала он шалит довольно робко, как школь-
ник. который еще только пробует свои силы в кровопролитии. Убие-
ние матери не обошлось ему даром: «Когда преступление было
совершено, Нерон почувствовал весь ужас его. То не были глубо-
кие угрызения совести, которые Тиберий скрывал; сила души Неро-
новой не соответствовала великости его преступления; оп про-
вел целую ночь в броду, по временам мгновенно содрогаясь». Даже
гораздо позже, когда уже он имел время созреть в злодействе—теш
Агриппины не нереста вала преследовать цезаря: когда в Дельфах
оракул сравнил его прямо с Алкмеонамп и Орестами, убийцами ма-
терей своих,—он в ярости конфисковал земли божества и приказа!
завалять вход в пещеру, где вдохновлялась пифия; но, прибыв
в Элевзшо и услышав, что провозвестник элевзпнсЕпх таипств отвер-
гает от них всех безбожников и преступников—этот убийца своей
матери удаляется, пе дерзая даже просить о допущении его к таин-
ствам... Тиберий—вог потпппый тип римского императора, душа низ-
кая, по сильная, злодей и изверг по призванию! Как можно сравнить
с ним этого полоумного мальчишку Нерона, который злодействовал
потому только, что пе боялся розог, н которого злодейства так похо-
дили па дурачества школьника, забывшего стыд и приличие нр по
злобе развращенного сердца, а по ограниченности ума и абсолютной
безнравственности общества! Если хотите видеть истинный тип рим-
ского цезаря—посмотрите па Тиберия, этого кошку-тигра, посмотрите
на пего в его логовище—неприступном п мрачном дворце на прекрас-
ной Капрее, запертого с другом своим Сеяном: оттуда видимо п не-
видимо, лично и заочно, действовал он па свою огромную империю,
приводя и движение страшную машину доносов в оскорблении вели-
чества, машину, которая, с скоростию и верностшо гильотины, гу-
била все, что еще оставалось в Риме доблестного и даровитого.
Тиберий действовал по как безумец, а как злодей-лицемер; он при-
творялся уважающим законы и нравственность; он видел в своей
империи республику, а в себе—пе деспота монархии, ио главу респу-
блики; с постным лицом являлся он в сенат, к раггез сопвспрН,
говорил речи, полные уважения к сословию сенаторов, которой тре-
петало его; речи его были исполнены духа умеренности и кротости,
отличались длиннотою и хитросплетениями. Ужаснейшие беззакония
совершал Тиберий на за копной основании, по оскорбляя святости
форм; ядом, железом, истлею и подобными тому средствами, оп
действовал только во мраке, следовательно, и тут не нарушая формы
справедливости. Тпберпй был достойным наследником Августа, ко-
торый был прототипом римских императоров, и в котором, как дерево
в зерне, заключались все последовавшие за ним цезари: Август
был огромным деревом, опушенным густыми листьями—Тиберий был
пышным его цветом; Калигулы, Нероны и прочие былп уже только
ягодами и червями плодородного и вместе гнилого дерева. Август
построил здание своей политики и администрации на краеуголиом
камне лпцемер('тва и притворства, внешнего, обрядного уважения
к формальной законности и внутреннего презрения ко всему, что
в доброе старое время почиталось добродетелью, доблестью, спра-
ведливостью, законностью, нравственностью. Взамен всего этого
оп дал Римской империи спокой<твпе, затворив храм Януса,—по
широко растворялись лотом двери темниц и порем. . Чтд же может
быть лучше спокойствия, хотя бы это было спокойствие, происхо-
дящее от смрадного гниения общества? В пожпы мечи, па степу
шиты; к чему слава? Ее так много осталось от времен былых, что
пе изжизь и в вечность!.. Лейся же, фалернское, в золотые чаши,
увптые плющей и розами; пой, Гораций, блаженство п спокойствие,
пой смело, пе боясь, что общественные смуты лишат тебя твоих
вилл и твоих рабов, тебя, повсютпущешшка Августа и МеценатаI..
Тиберий пе только усвоил, нс и развил далее основной принцип
Августа—ящемеротво. 11 что за лиио этот Тиберий: смешно и жалко
вспоминать при пем о Неропо!.. Нерон боялся пе только трупов,
даже теней их; Тпберпй, напротив, обессмертил себя выражением,
что «труп врага хорошо пахнет». Даже какая разница в самой на-
ружности: Нерон был недурен собою, притом молод; Тиберий,
старый Тиберий, с- редкою седою бородою, с лицом, покрытым гной-
ными прыщами и язвинами, сутуловатый, сгорбленный, был до того
отвратителен, что приводимые к нему жены и дочери римских па-
трпцпев, несмотря на- несомненно ожидавшую их страшную казнь,
отказались удовлетворять его гнусным желаниям.

Злодейства Нерона отличаются характером мальчишества. В них
нет ли цели, ни смысла. Как оратор, он приказывает присудить
себе пальму красноречия, без конкурса, потому что говорил очень
плохо; пз чужих стихов п полустиший составляет оп поэмы своего
изделия; оп был живописцем, ваятелем, музыкантом на лире, певцом;
он был даже кучером,— и ею подданные иод страхом казни должны
были верить, что ему нет соперников во всех этих искусствах.
Сперва па домашнем театре, потом, по просьбе хитрого царедворца—
народа, оп поет в цирке, по не просто: ему тогда нужен хор
сенаторов, копсуларпев п римских матрон На олимпийских играх
он падает с колесницы па землю—и провозглашает себя победителем.
Один певец осмелился петь перед народом лучше Нерона: народ
греческий, парод-художник, с жаром апплодирует певцу; но Нерон
мигнул—и актёры, игравшие с певцом, прислоняют его к колонне
и мечами пронзают ему горло... Зато какой щедрый человек этот
Нерон: в царствование свое оп роздал друзьям более 400.000.000 ру-
блей! К доверыыппо всего этого, Нерон, пробуя острие двух мечен
и не решаясь заколоться, про.швал слезы, восклицая: «Какого ху-
дожника лишится свет!». Насилу-насилу мог оп перерезать себе
горло—и то уж тогда, как заслышал топот копей искавшего его
центуриона... Бедный! Оп знал, что сепат приговорил его—быть
засечену розгами! Достойная казнь слабоумному мальчику!

И после этого-то г. Шампапьи восклицает:

'Который из цезарей видел Рим столь подлым, столь низко-
лежащим под его йогами? Который пз них столь высоко воз-
нес па алтарь и троп св< и страсти, свое безбожие? Что такое
был старый, грустный Тиберий, человек чуждый всем насла-
ждениям страсти? Что такое был грубый Калигула, который,
ие более трех лет, поиграв кой-какими воинскими и власта-
тельскпмн игрушками, позволил зарезать себя жалким образом
п бапе? Что такое 'был безумный Клавдий, машина для дипло-
матов п судейских решений? Что былп все они перед виртуозом,
оратором, поэтом, бойцом, перед всеобъемлющим Нероном—вла-
дыкою мира с двенадцатплетнею возраста (бергйз бопь» апв гааПго
би гпоибс)? Если несколько отдельных лиц протас-товин в пользу
человеческого достоинства, то никогда большинство не склоняло
столь низко чела споет во прах, как перед этим воспитан-
ником двух развратниц —Лспиды и Агриппины. перед этим дурно
организованным умом, неиостпгавшим прямого знаяешы ни ош!
вещи, перед этим обоготворенным уличным мальчишкою, Нероном !х
Хорош злодей! Можно ли перед уличным мальчишкою унижать
такого мужа злодейства и крови, каков был Тиберий!.

Нам кажется также пе совсем истинным и верным взгляд Шам-
иапьи и на преступления, злодейства и разврат общества римского:
оп все как будто обвиняет в них общество, как будто от воли этого
несчастного общества зависело быть не таким, каково оно было.
Древний языческий мир пзжнл всю свою жизнь,— и с Августа должна
была начаться его агония, его предсмертные, судорожные биения вну-
три и кровавые, гнойные язвы снаружи. Общество живет идеями, а пе
формами,—п пи по чему так верно нельзя предузнать его близкой
смерти плп страшного болезненного перелома, как ио принципу Л1ще-
мерства, которое внутренне смеется над тем, что чтпт наружно,
из приличия, пли по привычке, пли по тому, что надо жо обществу
чтить что-нибудь, хоть на словах, хоть дня шутки С Тиберия
в Римской импорт уже стало невозможно злодейство и престу-
пление: они сдела.шсь обычаем, как прежде были исключением из
общего порядка Кормить мурен живыми рабами, присутствовать при
мучениях людей, лить кровь человеческую реками, купаться в ее
багровых волнах—в Риме это было тогда невинным развлечением,
забавою от праздности, занятием от скуки. Это не удивляло ни
жертв, ни палачей: те и другие смотре.™ на это. как на вещь
слишком обыкновенную... Вот он, вот тот страшный суд божий,
который уже не раз призывал перед себя пароды и человечество,
и который еще не раз призовет пх перед себя!.. Здесь мы не можем
не вспомнить глубокомысленных и красноречивых строк автора *)
статьи <0 трагическом характере истории Тацита», —немногих строк,
которые лучше всей книги Шампаньп объясняют идею пятпеотлет-
него террора, который, от первого Августа до последнего Августа,
составлял жпзпь и историю Римской империя: «Воспитанный в школе
стоицизма, Тацит находит другое, сильнейшее утешение в том, что
показывает, каким образом, среди развращенного произвола деятелей
его истории, владычествует строгая и неумолимая Немезида, которая
всегда вб-врсмл настигает виновных и, разрушая бренные сосуды
истории, из временной борьбы спасает лучшее достояние человека—
веру в вечную правду, в кару небесную, восстаповляющую чрез гибель
виновных нарушенное их произволом равновесие законов нравственного
мира...» «Чернь (в Риме) губит виновных нс потому, что они нарушают
правду и нравственность, за которую опа вступается, а потому, что
произвол черни—этого стоглавого чудовища, сильнее произвола инди-
видуумов. Этот народ, губящий виновных, н сам впадает п вину,

♦) Г. Крюкова Прим. Белинском.
ибо губит их несправедливым образом. Всякое наказание вины есть
новая вина, и тем ужаснейшая, что это пе есть вина индивидуума,
но вина целого народа. Здесь, следовательно, нравственное и суб-
станциальное вне народа римского. Наказание, постигающее равно
и парод и индивидуумов, совершается во имя человеческой нрав-
ственности, стоящей выше нравственности римской. Здесь челове-
чество впервые выходит за пределы ограниченного момента жизни
римской, ибо в трагическом столкновении индивидуумов п парода
все римское гибнет, и иа развалинах римского возникает идея общей,
всечеловеческой нравствепностп. Здесь кара вины, а-, следовательно,
и примирение совершается пе для римского народа, который п сам
гибнет за свою вину, по для человечества, которое, лучшее, благо-
роднейшее, спасается пз общей гибели всего римского. Нравственность
оставляет народ римскшй, совесть человечества совершенно и навсегда
отделяется от римской. Она вселяется в душу историка, который,
будучи ее носителем, преломляет жезл свой над Римом».

Жалеем, что недостаток места пе позволяет нам вьппн ать этих
строк вполне, без выпусков. Эти строки заключают в себе и пре-
восходно уясняют идею и философское значение истории Римской
ИМЛ<фШ1...

Морализм Шампапьп так ве.пгк, что оп резонёрствует себе даже
по поводу таких предметов, перед которыми с благоговением должен
останавливаться каждый мыслящий челове-к. Так, папр., он осу-
ждает Сенеку—одно пз отраднейших явлен ий того времени, за гор-
дость. Высота мыслей Сенеки слишком не по плечу г-ну Шампаньи.
Посмотрите сами — что может быть возвышеннее., благороднее по-
добных мыслей?

с.Ты несчастлив — мужайся! Судьба почла тебя достойным
для себя противником; опа поступает с тобою, как со всеми
великами людьми! Тебя ведут ва казнь,—мужайся! Вот крест,
вот кол, который раздерет твою внутренность, вот все орудия
палача; по зато вот и смерть! Тут враг, жаждущий твоей
крови; по тут же и смерть: смерть да утешит тебя!».

/

II, в самом деле, какое другое утешение, в эпоху террора, мо-
жет оставаться для страдальца, если не благодетельная смерть, вы-
рывающая, так сказать, жертву пз губительных рук палача? Природа
уравновесила меру человеческих страданий с мерою человеческого
терпения: есть предел, далее которого физическое мучение пе может
птгп: этот предел—смерть, благодетельная смерть, но страшный
остов с косою в руках, а кроткий, примирительный ангел, веянием
крыла своего тихо и успокоительно снимающий с нас тяжкое бремя
жизни, мгновенпо излечивающий нас от горького недуга существо-
вания! II разве пе утешение—думать, что страдание жертвы минет
своп предел, а злоба палача по возьмет же с жертвы больше того,
что можпо взять; что страдание жертвы излечится смертшо, а неудо-
влетворенная злоба палача тщетно будет рвать зубами бездушный
труп жертвы, навяжется сознанием своего бессилия сделать ей зло
и, может быть, позавидует ее вечному миру, ее незаписпмостп от
всех зол бытия?.. Смерть, смерть—это лучшая, сладчайшая надежда;
только мысль о пей и может поставить пас выше пытки и истязаний...

Чтоб еще более познакомить читателя с высокою стоическою
фплософнею Сенеки и с ограничен постою взгляда па пео г. Шам-
паньи, сделаем еще выписку:

4

«Посмотрите! каким странным образом этот нежный сын,
в ссылке, утешает свою мать: оп припоминает ей все другие
несчастия, потерю мужа, брата,— «и эту грудь, согревавшую трех
внучат, а теперь согревающую только их костпч. «Ты не можешь
обвинять меня в робости, — говорит оп:—я раскрыл перед тобою
все твои бедствия; я сделал это от глубины сердца, потому
что не могу обманывать твоей скорби, по хочу победить ее...
Да, рана твоя ужасна; разорвав твою грудь, она протлела
во внутренность; по взгляни па старых воинов, разве трепещут
они под рукою хирурга? Нет, они позволяют ей углубляться
в язву или обрезывать члены, как будто бы члены те при-
надлежат пе пм.. И ты, воин злосчастия, удержи крпк па
устах, забудь жалобы, пренебреги женским страданием. Если
ты не паучплся терпеть, то беды твои ив принесли тебе плода.
Ты втуне утратил все твои песча стаял.

Подобные слова готовы у него для каждой матери и каждого
горл. «Потеря сына пе есть злосчастие,—повторяет оп:—без-
умно оплакивать смерть смертного. Мудрый может лишиться сына:
мудрые умерщвляли сыновей св.«их»...

Высок идеал мужа добра, по учению Сенеки: «Никто пе имеет
власти сделать ему добро или зло; оскорбление до пвго не дохо-
дит, оп уразумевает собственное величие». Г. Шампапьи приписывает
это гордости, а потому паходпт дурным Добродетель, по идеалу
Сенеки, кажется г-пу Шампапьи ложною и предосудительною, по
тому именно, почему опа истинна и высока—по ее бескорыстности и
безвозмездности, потому что она пе имеет вне себя цели, и есть
сама себе цель, потому что опа. не торгуется н по продается пи
за деньги, пн за мечты, ни за фантазии... Гордость!.. Да, мпло-
стнвые государи, гордость личности только тогда предосудительна,
когда но опирается на силу и доблести души, когда является во
имя самой личности, а пе во имя человеческого достоинства...
Посмотрите, как рассуждает этот гордец о рабах, которыми в то
время богачи живьем кормили своих мурен:

«Божественный разум может принадлежать рабу, точно так
же, как римскому всаднику. Что означают слова: раб. отпу-
щенник. всадпнк? Названия, созданные тщеславием и презрением.
Из темного угла хижины душа может вознестись до самого
неба. Добродетель нс исключает никого—пи раба, ни отпущен-
ника, ни государя Всякий человек благороден, потому что про-
исходит от бога: если в генеалогии твоей есть ступень темпам,
грязная.— перешагни через пее, иди выше; па конце лестницы
ты найдешь благородство знаменитое. Дойдем до первоначального
происхождения нашего: мы все сыны бога!»

«Нужно быть справедлпву, —сухо говорит Цицерон, даже
к людям самого низкого состояния, состоянии самое низкое есть
состояние рабов: с ними надлежит поступать, как с наемниками,
требовать от ппх услуг, ио давать им необходимое». Сенека гово-
рит уже совершенно иначе: «Это рабы?.. Скажите лучше: люди, на-
хлебники, друзья; не столь благородные, по друзья; скажите
более — они товарищи рабства, ибо права судьбы над пиан и над
нами одинаковы; тот, кою ты называешь рабом, произошел от
одного с тобою корня Советуйся с нпм, допускай его к раз-
говору, к столу; пе ищи в нем одной только боязни; доволь-
ствуйся тем, чем довольствуется бог: уважеипем и любовию».

Кто, наконец, из древних кто пз римлян сожалел о чело-
веке, «священной вещи», когда его бросали зверям и железу
амфитеатра? Кто осмеливался удерживать парод римский, вы-
говаривать ему, когда он убивал без боязни, без гнева, для
того только, чтоб иметь какое-нибудь зрелище? Кто, почувство-
вал в себе достаточно сильное человеколюбие, чтобы восклик-
нуть: «Вы бросаете этого человека ^зверям, он преступник,
говорите вы. оп заслужил смерть. Прекрасно / Но вы елми какое
совершили преступление, чтоб быть зрителями его мазни?»..

Впрочем, в книге Шампаньп встречаются мысли дельные, красно-
речиво изложенные,—п одно пз таких мы заключим наш}- статью:
«Остережемся и мы веровать в фатализм добра, точно так. же, как
в фатализм ала. Века успеха да пе исполнят нас гордою надеждою,
как века упадка переполняли древность отчаянием. Если фанатизм
стремит свет к лучшему, то к чему же нам в пользу ого трудиться!
Если успех находится одпою силою обстоятельств, то зачем же
хлопотать об успехе? Неверный оптимизм (который силятся обра-
тить в философию), убеждение в неотразимом усовершенствовании,
несмотря па неопределенность свою, пе впадает ли в то гордое, н>
глубоко-жалкое спокойствие бездеятельности, которое, полагаясь на
свободную силу обстоятельств, или на что-либо столь же гадательное
и неточное, складывает руки и пребывает ко всему равнодушным?>
Ю26 Библиографические и журнальные известия. 3>.

Давно и с нетерпением ожидаемый всеми любителями изящного
роман Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души», на-
конец, вышел в Москве и тогько-что сейчас получен в Петербурге.
Мы нс успели еще прочесть его, спеша окончить эту книжку жур-
нала Но имевшие случая читать этот роман, или, как Гоголь па-
евая. его, эту поэму, в рукописи или слышать из нее отрывки
говорят, что в сравиемиц с этим творением все, доселе написанное
Гоголем, кажется бледно и слабо: до такой высоты достиг вполне
созревший п развившийся талант нашего единственного поэта-юмо-
риста! Вскоре мы отдадим нашим шпигелям подробный отчет
о «Мертвых душах», в отделе «Критики»... В этой статье мы
обозрим всю поэтическую деятельность Гоголя и постараемся опре-
делить его настоящее значение как в сфере творчества, так и в рус-
ской литературе. Будет о чем поговорить, будет что сказать нового,
чего еще у нас не было говорено...

Читатели, вероятно, помнят еще, какой шум подпила «Северная
Пчела» в прошлом году, увидев объявление какого-то книгопродавца
о том, что у него продаются «Отечеством ые Записки» 1839-го года
по 2П рублей асспгп. за экземпляр,—помнят, как хотелось ей уверить
публику, что можно найти «Отечественные Записки» какого угодно
года по этой же уменьшенной цене; как это полезное для пео
намерение не удалось ей, потому что невозможно было доказать
небывальщину, изобретенную только ее досужею фантазиек»,—и как
она скромно отретировалась и замощша, когда мы потребовали от
нее действительных, неопровержимых доказательств. По вот что про-
чли мы. в «Прибавлениях» к 35-му нумеру «Московских Ведомостей»
нынешнего года (2-го мая), в третьем столбце 526-й страницы:

«В Москве, в книжной лавке Александра Александрова Кузне-
цова, состоящей близ церкви Владимирской божией матери, посту-
пили в продажу остальные экземпляры журнала, изданного в С.-Пе-
тербурге г. Смирдниым, под названием:

БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ.

За прошлые 1335, 1836, 1839 и 1840 годы во 20 руб., а яа 1834 год 35 руб. шт.,
каждый год в 12 книжках, цветных бу-мажпых сорочках. Г-да иногородние прп
своих требованиях, сверх означенной цепы, благоволят прилагать на почтовую
пересылку на 17 фунт.—2“.

Мы перепечатали здесь это объявление с дипломатическою точ-
ностию, не изменив в нем ни одной буквы. Цифра 2, стоящая
в конце его, показывает, тго оно печатается уже во второй раз:
оз чего же «Северная Пчела» до сих пор пе вопиет на небо о таком
важном понижении цепы па журнал «Библиотека. для Чтения?». Или
ей дело только до «Отечественных Записок?»... Объявление о продаже
«Отечественных Записок» 1839 года напечатано отдельно бог-зпает
где и в какой типографии, от какого-то книжного торговца, которого
имели пет ни на одной вывеске пи в Москве, пп в Петербурге;
никто не видал этого объявления, кроме редакции «Северной Пчелы»,
и мы нигде не могли найти ни одного экземпляра его, кроме того,
который показывался в книжной лавке г. Патового; притом же
в этом обьявлетпги назначалась уменьшенная цепа одному только
году «Отечественных Записок»—по причинам, которые мы тогда жо
объяснили 1"32). Но теперь другое дело: объявление об уменьшенной
цепе «Библиотеки для Чтения» делается ог известной в Москве книж-
ной лавки г. Кузнецова, печатается оно два раза в «Московских
Ведомостях», которых расходится, говорят, более 10.000 экземпля-
ров. и которые, следовательно, читает вся Россия: в этом объ-
яв, тении назначается уменьшенная цена не одному только году пзда-
дапия, как было, совершенно случайно, с «Отечественными Запи-
сками», но всем первым пяти годам издания,—и «Северная Пчела»
молчит, как будто это не ее дело! ,Что, если б подобное объявление
напечатало было об «Отечественных Записках» (которых, впрочем,
все-таки «Северная Пчела» шпде не огьшдот по уменьшенной цене
пп за 1840, пи за 1841, ни за 1842 год),—какой бы крик подняла
тогда эта благонамеренная газета! сколько бы фраз наговорила опа
о беспристрастии, добросовестности, честности литературной! Гово-
рим это не в упрек «Северной Пчеле»,—что поминать старо»' мы
давно уже позабыли все ее проделки, покончив с нею навсегда своп
счеты,—а в предосторожность ей на будущее время: поменьше гово-
рить о добросовестности и поболее действовать добросовестно

•

1027. Русский театр в Петербурге

Брюзга, кии Максим Петрович Недоволен. Комедия-водевиль в одном действии,
переделанная с французского И. Каратыитым.

Г. П. Каратыгин пишет иногда очень ушлые н милые водевили:
«Брюзга» один из таких его водевилей. Впрочем, содержания его
рассказать невозможно: оно очень просто и основано па характе-
рах, или, по крайней мере, на чем-то похожем на характеры, В пред-
ставлении-этот водевиль очень жив и забавен, чем особенно обязан
игре гг. Мартынова и автора водевиля.
Три звяздочии. или урон в любви и в астрономии. Водевиль в одном действии,
перевод с французского П. Епраппчина.

Чтоб оценить этот водевиль, надо его или прочесть, плп увидеть
в подлиннике на французском театре; известно, что некоторые из
наших артистов бывают не в своей тарелке, когда играют не-пере-
деланпыг на русские правы французские пьесы. Впрочем, просидев
пять действий п один пролог драмы г, Ободовгного, потом воде-
виль «Брюзга» (итого семь), мы уже пе имели терпения досмотреть
«Трех звездочек»—...«Хорошего понемногу», говорит русская по-
словица, а тут еще вместо хорошего пять действий и один пролог:
чьего же терпения станет па это?,
т

Похшидений Петра Степанова, сына Столонкова. Комедия в четырех действиях,
С куплетами, СОЯ. и. Григорьева 1-го, Федорова и Перепеаъскою) *•*<

Эта комедия, с куплетами и с подьяческим заглавием, заим-
ствована из романа г. Основе япенка, вышедшего в конце щюшлого
года. Читателям известно наше мнение об этом романе, впрочем,
весьма почтенного пнсаташ, равно как и самый роман 103А). Коме-
дия—как надо быть комедии, выкроенной из неудавшегося юмористи-
ческого романа нашими доморощенными водевилистами: тут и пре-
увеличенные против образца фарсы, и потребное количество двусмы-
слиц. п куплеты—главное куплеты, в которых остроумию состави-
телем обыкновенно бывает полный простор. 1’голбпков комедии не
похож на Столбикова романа: у г. Оснювьяпенка он—то несбы-
точный пошлый идиот, то очень умный п нравственный человек,
которому автор сильно сочувствует; в комедии он—лубочно-смеш-
ной и круглый дурак, который, при такой же неестественности, по
крайней мере одинаков.

1028 Краткая российская история для пивших учебных заведений. Сан кт-

Петербург. В тип. Импер. Академии Наук. 1842. В 8-ю д. л. 83 стр. м

Автору этой книжки должны быть очень благодарны учащие
и учащиеся. В малом объеме он успел собрать все замечательные,
резкие факты русской истории и изложить пх просто, удобопонятно,
без фраз и разглагольствий. Книжка его с успехом может заменить
собою «Краткую российскую псторшо» г-на Кайданова, по которой,
как давно уже доказано, ничему нельзя выучиться. Ио, несмотря
на искусство свое выбирать существенное п наиболее нужное для
первоначального ознакомления с русскою иоторпею, аятор пе избег
общего всем нашим преподавателям недостатка. Из 83-х страниц,
составляющих его книжку, он 58 занял псториею до Петра Великого
и только 25 уделил истории после Петра. Мы думали бы, что
если б, наоборот, большую часть своей книги посвятил он истории
России с 1700 года, книга его имела бы еще более достоинства.
Для анекдотической истории всех Рюриков, Святославов, Ярославов,
право, довольно было бы п двух страничек—в кратком учебнике.
Детям надо представлять наиболее рельефное, Наиболее жизненное,
оставляя туманные частности для позднейшего их возраста;.

»о29. Всцабщая 1бограф«я. Сот. Г. Ф. Бланка. Перевод е немецкого.’ (С четвер-
того падания). В трех томах. Том I. Спб. Втпп. Ильи Глазунова п К°, 1843.

В 8-ю д. л. 183—707 стр. «

Это продолжение тип вт^юй выпуск труда, о котором мы гово-
рили уже. Внимательно пересмотрев это продолжение, мы остались
прп том же мнении о русском переводе и издании гесярафшт Бланка.
География эта полна, обширна, составлена дельно, умно, с истинно-
немецкою аккуратностью в делах такого рода. Перевод мог бы быть
гораздо лучше, все-таги пе будучи отличным- По крайней мере
исключение некоторых канцелярских фраз по сделаю бы его хуже,
Издание крайне дурно: бумага толстая, серая, чуть не оберточная,
опечаток бездна, а от изобилия прописных букв рябит в глазах.
Словом, такая кпига стоила бы и лучшего перевода п хоть сколько-
нибудь сносного издания.’

Этим выпуском оканчивается первая часть (всех будет три).
Кроме предварительных понятий: астрономических и до математиче-
ской и физической географ|Ш относящихся, первый том содержит
в себе географию Пиренейского полуострова, Франции, Британского
королевства, Нидерланд, Швейцарии л скандинавских государств,
с краткою политическою исторпею каждой пз этих земель. Анали-
тического алфавита нрт; но, должно думать, оп будет приложен прп
третьем томе; если же его совсем не будет, то книга потеряет
половину своей цепы, о чем мы пе применен поговорить в свое время.

1030 Наш*, слизанный с натуры русским*. Выпуск четырнадцатый. Уральский
назан. Соч. В. И. Доля. 84

«Уральский казак», помешенный в этом четырнадцатом вы-
пуске,—одна 1гз лучших статей, составляющих доселе содержание
«"Наших», не бедных хорошими статьями. Вообще, нельзя но за-
метить, что «Наши» становятся все лучше п интереснее, так что
вначале никак нельзя было предполагать, чтоб это издание пошло
так хорошо во всех отношениях. К числу особенных достоинств

2-1*
статен, помещаемых и этом издании, должно отнести их совершен-
ную соответственность к верность идее и цели: так, напри, «Ураль-
ский казак» — это не повесть н не рассуждение о том — о сём,
а очерк, и притом мастерскк-напнсанный, который в журнале н«
заменил бы собою повести, а в «Наших» читается, как повесть,
имеющая все достоинство фактической достоверности, легко и прият-
но знакомящая русского читателя с одним из интереснейших явле-
ний в современной жизни его отечества.

Картинки, как и прежде, прекрасны.

11)31 Стихотворения Нвнолая Молчанова. Том первый. С’анктш-тербург. 1842.
В тип. Санктпетербургского губернского управления. В 8-к> д. л. 270 етр.

Много еще диких аномалий является в русской литературе, но
стихотворешгя г. Молчанова превосходят, в этом отношении, всякое
вероятие: это—просто гениальность бездарности, если можно так
выразиться. Возьмите самого плохого стихокропателя в современной
литературе и закажите ему написать книжку самых нелепых стихов,
с обещанием по пуду золота за каждый стих: бедный рифмач изло-
мает себе голову, выжимая из нее нелепости п дикости, но далеко,
далеко не сравнится с г. Молчановым Рассуждать о стихотворениях
г. Молчанова нечего, осуждать пх гоже—-опи ие заслуживают даже
и насмешки, ио выписать из них кое-чго необходимо: пусть нее,
подобно нам, будут зпать об этом неслыханном чуде бездарности

Вот начало поэмы «Надежда Львовна Лунная»:

«Для вас, красавицы девицы,
Для вас, и франты и м>жья,
Порей ученая семья

Л торг наш скачет за границы;
Привозят рой нам наслаждений:
Цветы, духи, модель, алмаз,
11 нежный вкус, и меткий глаз
С волшебной силой впечатлений;
Во вы не цените услуг,
Ни ваших прелестей заветных,—
Вам вовсе холоден досуг,
В уборах пышных, разноцветных,
Все ваше чванство, ваш наряд,
Я опишу вас наразлад».

Так говорил корпет Безрогой.
Летя от Лунных в. Петербург,
Не обивал он там порогов,
Где был капризен сельский круг;
Пе конь игрений и воззванье.
Не сабля, ус и епанча
Дорогой заняли вниманье
Корнета Павла Ильича:
Дом Лунных, Надипька (а)острушка,
Его невеста, молвить в час,
И та, чей был сухой отказ,
Финна Савишна, старушка,
П бригадирша, и вдова.
Пред кем кивала голова.

Что—хорошо? По уж мы познакоивм вас с- музою г Молчанова
покороче, выписав вполне одно из его лучших стихотворений—«Поэт
и Кригик»:

Крит и к.

Ты пишешь (*) право — че^рт что знает!
(Поэту критик говорил)

II всяк писал, и всяк творил,
Но пред тобой сам черт «снмшгл!
Чтоб отгадав, твчй мудрый троп,
Постичь фигур твоих значенье.
Да право лопнет вдохновенье,
Сойдешь (ь) невольно тут во гроб!
То пишешь муз, то их кладбшцч,
То ананасы, то очки.
Вставные зубы, парики —
11 критики — совсем без пищи!.

Пу отгадал
Мой мадригал?
Па все твое творенье
Тут беспристрастно мненье;
Сухи стихи!
Стихи грехи!

Поэт.

Не от-тоголь уже это (,) милый!
(Сказал поэт) что век унылый,
Что я тебя опередил,
Журнал другой пощекотал
И в честь прапрадеду Гбмеру
Промчался к музам через сферу,
Вмиг обнял критиков умы,
И цель и бред их от чумы?
Да что же критик то в век сделал?
Пу чем его тут помянуть?
Не честь п слава развернуть,
Но честь, когда б оп переделял!

Л л б взглянул,
Как оп шагнул
Для критика с капризом,
II было бы сюрпризом,
Когда б оп знал
Да написал!

К р п т и к.

Да тут о тебя же и начнется,
И будет жаркая резня!

Не устоит* против огня.

Когда речь пламенно зальется!

Давно все бросили стихи,
Стихи лишь вздоры! идеалы!
И посмотрп (,) как их журналы
Ругают прозой за грехи.

Альбом лишь пишется строфами,
Ну загляни в любой журнал—
Везде стихам есть мадригал!

Какой журнал пабит стихами?

Ну кто читал?
Какой журнал?

Стихи хоть есть в журнале,
И то — о мгле, о бале,
И то смотри —
Страницы три!

Поэт.

II точно (,) пет стихов в журиалаХ|
Да ото все не потому,
Что стих пе годен пи к чему,
Но истощились в идеалах!

Ты хорошенько посмотрп—
Что там напачкано внутри?

А брань за то, за то их мненье,
Что горько им стихотворенье
II недоступен пм Парнас!

Ь'ровь никогда не колит глаз —
Они Минервой не владеют,
Короче—дара пе имеют!

Какой журнал
Стихом пе лгал?
Журналы ьсе что знали—
Дочиста исписали,
II брань за стих,
Что стих не пх!

Критик.

Да рифмой все пренебрегают!
(Вспыливши, критик побледнел)
Ужь п Гомер всем надоел,
Стихов ужь вовсе пе читают!
Ужь минул весь тот гпуспып век,
В который рифмами писали,
В беседах бредили стпхамп,	/

Уж разлюбил их человек!

Уж ныло прозою лепечут.
Хоть будь в ней дурь п сущий бред,
И чтоб узпать короче свет —
Ужь прозой прозу в прозу лвчут

Притом ЖО М1'(»)р
Бежит сатир,
II вымерли поэты,
II тризны им пропеты—
За их стпхп!
За пх грехп!

Поэт.

Так стоп же критик — ты попался?
Ты точно вымер, ты скончался!
Не даром пел свои стихи;

Ужь спой же тризну за грехп!

Какой ючор(, сколько злости у этого г. Молчанова! Как лихо
он отделал критиков, ш блистательно защитил поэтов! Умен его
критик, но еще умнее его поэт...

Перед 241 страницей дивных стихотворений г. Молчанова есть
особый заглавный диетой с надписью: ^Вечерние погудки», и с эпи-
графом:

Когда прочтете вы погудкп—
Так заиграют сами дудки...

Надо признаться, что г, Молчанов отличи^ играет на дудках—
гораздо лучше, чем па лире... 1П35).

1032. БиОлиог^лфические и журнальные известия 10

При развивающейся потребности первоначального образования,
при благотворных попечениях правительства удовлетворить этой по-
требкости, уже давно чувствовалась настоятельная нужда в книжке
для народного чтения. Некоторые пз сочинителей и спекулянтов-
кпигопррдавцев поняли эту потребность и начали издавать разные
книжки, стоящие ниже всякой критики; сочинители пе измерили
всей трудности предприятия писать для простонародья, да и что
им до этого за дело!.. Наконец мы можем порадовать ревнителей
всего доброто: кн. В. Ф. Одоевский и А. П. Заблоцкни издают
книжку, под заглавием: Сельское чтение. Как люди благонамерен-
ные и опытные в деле просвещения, опп сознали, что одному не-
возможно писать для народа, потому что невозможно одному обнять
все стороны народной жизни: они прибегли к помощи известных
наших писателей, и гг. Вельтман, Волков, Даль, Загоскин и другие
снабдили пх свогош статьями. Таким образом составилась книжка
Сельское чтение, разнообразная по содержанию, ио в которой все
подчинено одной цели: пробудить нравственно-религиозное чув-
ство, сообщить некоторые понятия о предметах необходимых в быту
простолюдинов, поселить отвращение к некоторым порочным наклон-
ностям и прс Книжка украшена политипажными картинками и сна-
бжена картою России. Все это умно, талантливо, ясно и завлека-
тельно для грамотного поселянина. Книжка выйдет в свет в первых
числах января, и тогда мы поговорим подробнее о ее содержании,
которое считается весьма важным 10И).

ч

1033 Основное учение, беседы для неполного чтения. Издание 2?. Фишер*.
В 12-ю д. л. XII и ХМ стр. с таблицею.

Сельские беседы для народною чтения. Издание Фишера. Санктпетербург.
1Ь42. В тип. Фишера. 9 книжек в 12-ю д. л. XVIII, 19, 16, 18, 16, 24 , 33, 14

и 2Г, стр.

Все аги книжицы, плп книжечки одеты в пестрые разнообразные
обертки; на одних выставлена римская I, на других II, па третьих
III, наконец есть книжки вовсе без нумерации.

Первая из поименованных нами книжечек, неизвестно, впрочем,
когда и где напечатанная ♦), служит, кажется, началом для про-
чих; так по крайнец мере можно догадываться из того, что опа
начинается предисловием: От издателя, и в ней же напечатана

*) Верьитпо, печатать кипжкж таким образом без означения места и времени
принадлежит также к числу преимуществ привн.инировапнон типографии 1. Фишера?
Прим. Бс.шнскою,
статья «Азбука». Пз этой неизвестного происхождения книжечки мы
узнаём, во-первых, что содержание бесед разделяется па три главные
отдёла: Основное учение, Хозяйство и Чтение. Этим-то трем отде-
лам и соответствуют римские цифры, выставленные па заглавных
листках Но в числе поименованных памп девяти книжечек, на
четырех нет никакой нумерации, вероятно, потому, что они пе под-
ходят ни к одному пз тех отделов. Но пе в том вопрос; главное,
какая цель самого издания? Этого в предпеловпп издатель, г. Е. Фп-
шер, не говорит явно, хоть и указывает (стр. II), что редакция
хочет «доставить сведения хозяевам и отцам семейств, непосредствен-
но годные для 1пйх; желает передать им в то же время и руко-
водства к тем познаниям, в которых могут нуждаться они сами
или их дети»,—и что та же редакция «посредством вымышленных
рассказов и исторических повествований будет 'знакомить простой
класс с понятиями о потребпо<тп пауки для улучшения своего (?)
быта, для услаждения досуга занятием столь же приятным, сколько
полезным, с событиями отечественной истории, и с чувством, ко-
торое оживотворяет частного человека прп несении нередко тяжких
обязанностей своего’долга» (стр. X). Следственно, остается самому
читателю определить цель издания,—назначается ли оно для всех
классов, пли только для простого народа? Читая предисловие, шпро-
ковешательпое и сбивчивое, никак не подумаешь, чтоб редакция
обращалась к простонародью; но содержание самых статей скло-
няет к убеждению, что они написаны, по крайней мере, пе для обра-
зованных читателей- II с этой точки зрения мы должны смотреть
на эти удивительные книжицы.

Начнем с аз^укц. Во введении сочинитель объясняет (кажется,
для учителя), что начинающему трудно попять склады, затвердив
славянские названия букв: аз, б//лш п проч., пли русские: а, бе
и проч., и, вследствие того, предлагает выражать иазвапне букв
так: Л, Бъ, Бъ, Гъ, Дъ, Жъ, Зъ, [I, 1, Къ, Лъ, Ла, Иъ и проч.
По знаем, согласятся ли опытные педагоги с. наставлением сочинителя.
Пам кажется, что едва ли для начинающей* не труднее будет вы-
учиться произ пошей пю букв но повой методе, нежели складам по
обыкиове’нной. Дело в том, сто. произнося, папр., согласные буквы
обыкновенным образом: бе, ее, ее, де, дитя слышит звук, уже
давно произносимый пм в разговоре, и потому ему остается только
заметить графический знак; тогда как по методе сочинителя на-
чинающему надобно приучиться к звукам совершенно для нею новым
и чрезвычайно неявственным, каковы, папрпм., Фъ, Хъ, Лъ, Нъ;
а уж, папрпм., звук Мъ мы пе знаем, как и произнести. Так, желание
упростить вещь часто бывает только мудрованием, нс приносящим
делу существенной пользы! Сочинитель говорит, папрпм., что на-
чинающему нелейсо понять, что бе-а будет Ба; но отчего же легче
ему понять, что И-мъ-я будет Имя, а ле Имъя.. Чтение есть
само по себе дело механическое, а потому старание совершенно от-
странить заучивание и принятие вначале некоторых правил па
веру—дело невозможное. К этой же кппжице приложена живописная
азбука, т.-е. старые типографские виньетки с изображениями раз-
ных предметов в азбучном порядке. По выбор этих виньеток ч[юзвы-
чапно не удачен: наприм., изображения Надгробной и Источника
трудно различить одно от другого; притом последнее изображение
представляет собственно не источник, а фоптап, какие отроятся на
Востоке; слово надгробная никогда но употребляется в смысле
Существительного, т.-е. памятника. Говорится только «надгробная
надпись». Изображение под словом «Ангел» представляет скорее
мифологическую Славу, нежели бесплотного духа, по христиан-
ским понятиям; Лира есть предмет вовсе ледоступвый понятию
простолюдина: под словом Юноша изображено молящееся дитя,
а пе юпоша . Вся беда произошла оттого, что издатель г. Фишер
не заблагорассудил еаказать нарочно политипажные картинки для
этой азбуки, а просто оттиснул те виньетки, которые нашлись в его
«привилегированной» тшюграфпп.

По далее и ‘книжицах, означенных цифрою I, заключаются
статьи: Дивны дела твои, господи; О главных способах обра-
ботки земли; Домашние животные, бык. Лучшая, сравни-
тельно с прочими, из этих статей—первая, если б опа не была
так длинна. В статье О главных способах обработки земли автор
хотел объяснить для простого народа—начала систем хозяйства:
переложного, трехпольного и плодопеременного'. Дело не шуточ-
ное,—а обращается в шутку. Величайшее заблуждение— учить
простой парод сппт(:тпческпм способом, начиная с общих на-
чал, с конечных результатов. Он ничего тут не поймет, и дело
будет слушать, как сказку. Простой, здравый смысл показывает,
что крестьянина надобно начинать учить с того, что ближе к нему;
расскажите ему сначала: в чем оп погрешает в обыкновенных свопх
способах хозяйства,—тогда он поймет вас. А если вы начнете свы-
сокй, как начал сочинитель означенной статьи, то крестьянин будет
слушать, почешет затылок да п скажет, «оно так! ты, барии, красно
баешь, да пе для лас»!—Это о направлении статьи вообще; но
взгляните па частности. Прежде нежели сочинитель (который, как
сам говорит [стр. 4]. ходил с икрой в неметчпму) добрался до на-
стоящего предмета, распространяется, пи мало, ни много, па
10 страницах (а ц всего-то в статье 19 страниц) о всякой всячине.
о былях и небылицах, напрпм., что в немецкой земле на четырех
дссятпнах городй. стоят с прпселкашт (стр. 5). Все это, разумеется,
приправлено остротами, в роде Прута Кастсгаича и сватьи Кра-
пивы Обжоговны, и оттого статья принимает вид шуточный. По-
чтенные или даже почтепнейшпе паши сочинителя заметили, что
русский народ лобит шуточки, а не змают того, что он никогда
не шутит в деле. О деле он изъясняется коротко п положительно;
если же иногда и приправит свой рассказ поговоркою, то эта по-
говорка имеет значение афоризма, а не шуткп. Тот же существенный
недостаток бросается в глаза и в статье Бык: посторонним россказ-
ням и отступлениям в пен несть копна: говоря о быке, сочинитель
вдруг начинает толковать об ели... Было бы гораздо ближе к делу,
если б, вместо всех этих рассказов, сочинитель объяснил, как на-
добно кормить рогатый свот, как предохранять ею от заразы,
лечить от болезней,—во ничего этого нет в статье. Вообще видно,
что редакция не вникла в потребности прсттонаридья, не знакома
близко ни с бытом его, ни с языком, и составляет свои статьи пз
книг, а пе пз дела. Впрочем, в этом случае опа осталась верною
своей программе, в которой сказано, что по части «хозяйства все
общие основания этого рода сведений будут сосредоточиваемы в не-
больших поверхностных статьях... Это суть пе более, как 1фа.т-
кие теоретические обзоры, знакомящие только с общим поряд-
ком, связью и значением предметов» (стр. IV и V). Но понимаем
пользы поверхностных статей и теоретических обзоров—для просто-
народья!

Следуют статьи в книжечкам, па которых нет никакой цифры.
Это значит, как выше замечено, что сама редакция не знала, к ка-
кому отделу своей программы отнести пх. Набрать нравственных
сентенций и фраз очень не мудрено: в каждой хрестоматии пх не-
истощимый заиас; следовательно, против содержания такой, напрпм.,
статьи, каково Слово русского человека, сказать нечего. Можно
только заметить, что опа писана не совсем по-русски: напрпм.,
правду себе на ус смотайте (стр. I). По-русски говорится: па ус
намотать, а пе смотать, что имеет совершенно щютнвополож-
ный смысл, и пр. Вообще зто «Слово» писано, как подобает писать
всякое «Слово»—в топе больше лирическом. Напрпм.: «Поведу я
к вам речь, людп русские, не о том, как встарь па помеле ведьмы
летали, иль красные девки об женихах гадали; не о том. как бо-
гатыри русские па войну хаживали, а гусляры нм. в честь песни
улаживали, да и не о том, как жили да были во времена прошлые,
времена давно Минувши ей, п проч. (стр. I и II).

Б статье «Ученье свет, а неученье тьма»—рассказывается,
между прочим, о Кирове л Петре, что Кирпло был кроток и покорен,
а Петр упрям, что отец сколько ин старался отучить Петра от
его глупости п упрямства, но пе мог. П чгго же? П,етр исправился
от своего упрямства под старость! Есть ли в этом рассказе что-
нибудь естественною? Пе справедливо, что дитя, при рачении, какое
прилагал отец о Петре, нельзя исправить, п распространять по-
добные понятия в простонародье значит—уничтожать всякую мысль
о необходимости воспитания В повести, весьма многоречивой, вы-
веден па сцепу добрейший и почтеннейший генерал (стр. 14-).
Эти эпитеты как-то странно отзываются в языке крестьянском.

Но всего курьезнее сказка О белой царице Русь-девице.
и о чудо-богатыре славном царевиче.—Дело, изволите видеть,
вот в чем: «У православного парода, у русского люду, от дедов
до внуков, обычай таков, что всякое дело начинается крестам,-
мир дракой, а сказка присказкой». Ио мы оставим в стороне при-
сказки, а послушаем сказку. История начинается в некотором цар-
стве, в стране. как оригинально выразил сочинитель, Чуэю-далекой.
Там жил был король Поколено-борода. у него была молодая кра-
савица королева. Был он, как заря утренняя ясеп (т.-е., думать надо,
красив), был высок и дороден; только одна беда: бог не порадовал
короля детушками. По король, кажись, пе так грустил об этом,
как королева, которая поехала размыкать свое горе, да п очути-
лась у дальней границы, подле зимнего царства, где царил (т.-е.,
говоря просто, царствовал) царь Мороз Спеговпч. Тут королева_
остановилась,' велела разбить шатры. Вдруг, откуда ни возьмись,
сам царь Мороз Спеговпч, да прямо в шатер. Кланяется оп королеве
в пояс (человек оп был учтивый), целует ее во уста сахарные
и желает ей здравия на тысячу лет с сотнями. «Улыбается коро-
лева; нс видывали ее оченьки такого молодца, красавца-богатыря,
да еше царевича (как царь преобразился п царевича—пе зпаем: это
не паше дело). Заводит опа с ним речь приветную» (слушайте, слу-
шайте!), ^а Мороз Спеговпч за словам в карман не ходит, словно
не зубы у него во рту, а гусли, подчуст королспу пряником пе-
чатным (?!) да орехами калеными Долго ль беседовали онп, не-
известно; только говорит, наконец, царевич королеве: .Пе плачь,
королева прекрасная (извольте заметать: прежде королева улыбну-
лась, а тут стала плакать; видно, было о чем!); знаю твою кру-
чину; нс печалься. Пе про-рок я, а угадчпк: родится у тебя дочь—
такая красавица, что ни в сказке сказать, пн пером написать.
Только примешь ты $ ней горя от своего старого мужа, ревнивого
короля* .. (стр. 5 и 6-я).

Мороз Спеговпч, точно, был малый не промах, а угадчпк. Коро-
лева воротилась домой. Пошли пиры, а между тем «доходят до
королевского слуха недобрые речи» (впрочем, справедливые, заметим
мимоходом). «Принимала-де королева неизвестного гостя. А опа ста-
новится тяжелой» (стр. 8). Некрасиво выражено, а точно! — «Вид-
но», продолжает ваш сказочник., «не в радость королю желанные
дета» (да кому ж в радость подобные дети!). «Пе хочет он видеть
королеву; пе хочет об пей ничего слышать. Родит опа мпе, говорит
он, сына—не жпть этому сыну пн часу. Родит опа ‘мне дочку,
такая же будет участь/ (стр. 8).

Королева родила дочь. -Разгневался король. ходит меж бояр,
как козел меж баранов» (какое гомерическое сравнение!), «велит
бросить младенца в глубокое море». Бросились бояре; рады сорвать
головы друг а друга (чего ради толикая ярость бысть—неизвестно!);
но королева умолила мужа просто положить дочку в колыбель
п отнести куда глаза глядят. Сказано, сделано. Девочку отнесли
I такую землю, где находятся озера широкие, леса дремучие, реки
гремучие, морозы трескучие. Не знаем, в какой земле находятся
реки гремучие, и как они гремят: так ли, как гром или как гремучие
змеи; но что за дело до этого! Кончим скорее курьёзную историю...
Девочка, выросла, сделалась девшего, стали за нее свататься цари
разные; да певеста-то была разборчива, женихами брезгала. Вот,
наконец, ветер говорит ей: есть па свете новое чудо: в государстве
христианском (заметьте, царевна была язычница!), в городе право-
славном царит витязь царской крови, богатырь русского рода;
у пего между прочими чудесами (стр. 19) «бедные реки ходят
в колесах»... Это в самом деле—чудо! Сам этот витязь в темном
зеленом кафтане; колодец статный, кудрорусый (?!?!), с челом
думным. Разумеется, что этот вптязь задумал жениться, а царевне
(т.-е не то, чтобы царевпе. а того... как бы это сказать... ну. да—
вы понимаете!) видится витязь во сне, а потом является к ней
наяву, и, осияв (??!!) ее светлыми очами (стр. 23), изъясняется
в любви, и, как следует, венчается с пего.

Вот и вся сказка Вся?—да,-вся. II ничего более?—решительно
ничего. Между тем. сочинитель хотел... что бы вы думали—сделан»?
—ни мало, ни мною. представать в своей сказке судьбу России. Ви-
тязь в зеленом кафтане, кудрорусый. есть не кто иной, как Петр Ве-
ликий (у которою, впрочем, были темные волосы), а царевна но
кто иная, как паша матушка Русь православная! Скажите, сде-
лайте мплость: есть ли тут какой-нибудь смысл? Только больное
воображение может представить государство в виде такой девицы...
Притом же Русь-девица сама цо себе; над Русью царствует (вино-
ват, царит') кудрорусый витязь, и ищет оную красавицу Русь-девнцу,
и на ней женится... Скажите, бога ради, что это такое? И это
пишется для народного чтения... Хорошо еще, если эту повесть
писал какой-ппбудь безбородый, бездарный юноша, которому хочетс-я
проложить себе дорогу в цочппители: в таком случае, мы посове-
товали бы ему отложить попечения и бросить нелепости, подобные
«Русь-девице», в которой у него, кроме других бесчисленных кра-
сот, реки стучат л 'гремят, жареные быки выступают,
являются мосты самодвиги, и пр. и пр.

Вообще «Сельские беседы для народного чтения» — пе заклю-
чающие смысла даже в самом заглавии своем, ибо что такое беседы
для чтения?—ни мало не уступают прежним предприятиям извест-
ного типографщика п издателя г. Е. Фишера, как, напрпм., «Па-
мятник искусств» и др. Такие же красивые оберточки, такая
же хорошая печать, то же отсутствие всякой общей мысли и опреде-
ленной цели, тот же сброд статей ниже всякой посредственности,
и по языку и по содержанию. Остается только пожалеть о «при-
вилегированных» типографских стайках его, которые, как существа
безответные, трудятся, бедные, понапрасну!

1034. Уараж.Стихотпореиня Константина Скосмур'ва. В двух отделения.1:.
Москва. 1842. В тип. И. Смирнова. В 12-ю д. л., стр. 99—84. *г

Неслыханное чудо бездарности, которое приобрела, н исходе
прошлого года, русская литература в «Стихотворениях-) г. II. Мол-
чанова, должно утратить, но крайней мере, половину своей важ-
ности: явились стихотворения г. Скосырова, ‘которые ничуть не
уступают «Стихотворениям» г. Молчанова в безграмотности и ди-
кости.

Предчувствие

Есть чюдное что-то могущие силы
Незримое жизнью и чюждо моги ты.—
Родится как искра случаями жпзпп
Младенец рождепшлй судебной отчизны
Наследите удела пе ждет и пе чает
Не за нем за тобой чтоб иыгти на встреч»
1! встретить как гостя событий предтеч»
Йо оп своевольно, тропой безопасной
Как точно украдкой сердца посещает
Беседует с ними о тайпе ужасной
Какие уделом судьба назначает.

Не говоря уже о совершепной бессйшслепностп всего стихо-
творения, оно отличается от плодов .музы г. Молчанова двумя
нововведениями, принадлежащими собственно изобретательности г.
Сюосырева: во всех одиннадцати строках только три знака препи-
нания.—и ге не на месте,—и буква у, для нежности произношения,
заменена буквою ю. Чюдное изобретение! Лакейский тон в «Стихо-
творениях» г. Скосырева также Значительно усовершенствован. Вот
как г. Скосырев объясняется с своею любезною:

Он. Позвольте мне у вас просить?

Она. Об каком бы деле?

О н. Ведь я хочю вас .любить.

Она. Что вы, неужели?..

Оп. Ужь я люблю вас, даже страстно!

Она. Как, до позволенья?..

Он. Страдаю, мучусь л ужасно...

Она. Эки сожаленья!

Он И вот вам псзстсяь ч<й. примите!

Опа. Ну ужь не извольте!

Оп. Ах, что же это? Осчастливьте!..

Она, Нет, прошу увольте!

Хорошо! Очень хорошо! Впрочем, проходя по улицам часу в де-
сятом вечера, можно заметить у иною барского дома ловкого «ка-
валера» о балалайкой в руке, напевающего своей красавпце извест-
ные стансы «Сударыня-боярыням, которые ни чуть не хуже сочи-
ненных г Скосыреяым.

Еслп счастие действительно заключается в довольстве самим
собою, то г. Скоеырев должен быть чрезвычайно счастлив: он глу-
боко убежден, что у *йего есть ум в познания,—что, между прочим,
ясно видно пз следующего стихотворения :

Послание к соседу.

Учись, учись, учись;
Учись, учись, трудись
Трудись, трудись потей;
Потей, потей, еедя, >
Над книгами кряхтя
Полжнзпп в том петлей...
Явись же после в свет
С стихами как прэт,
Пль С прозой, лишь умом
Попробуй щегольнуть!
Поверь, тебя кольнут,—
И как пред дураком,
Разбора строчках в двух
С гремасою смешной —
Натянут пос большой
II вскрикнут только: «ух!»
Учись, учись, друг МОЙ,
11а.у 1,н псе пройдя
До самой запятой ..
Но только погляди
Тебя, дружок, и тут
Глупцом подстерегут.
Ты знаешь ли каков
Почтенный Брамбеус?
Лак жучит молодцев
Л кончивших ужь курс ?
А в этот оселок,—
Недолго до беды
Случится что и гы
Затянешься, дружок.

Зачем, спросите вы, пишут люди, подобные г. Скосыреву?—За-
тем, что опп считают себя людьми нообыыовеипо умными п талант-
ливыми. Критикам ничего не остается с такими поэтами, как махнуть
рукой и сказать каждому пз них словами г .Скосырева:

Пускай тебе благоухают
Поэт, венца тваво цветы.

П)сть стразы в них блестят, играют

Росы судебной доброты

Пером высоких вдохновении
Рисуй твои мечты, друг мой,
П лирой дивных песнопений
Ты все прекрасное воспой I
А

Г. Скосырев воспел «все прекрасное) па серрН оберточной бумаге
и напечатал каким-то чрезвычайно грязным и уродливым шрифтом,
вероятно, исповедуя истину, что «золото и па 1рязи видно» 1М7)...

5036 Сельски, беседы В Конторе привилегированной типографии Фишера,
состоящей по Екак'рнипнскому каналу, в доме гр. Моден под № 5. Цена 20 к.

сер. 1843. В 12-ю д. л. 75 етр. 13

Книжица, носящая на себе этцт ярлык, есть, повидимому, про-
должение или окончание пресловутого издания привилегированной
типографии г. Фишера «Сельские беседы для народного чтения),
о котором мы ужо извещали читателей (О. 3. 1813, кн. 2-я, Библ,
хр., стр. 84—88; 1и88;. Говорим «повидимому», потому что па первой
странице развертываем и видим вдруг страницу 115-ю, между тем,
как в прежде изданных «Беседах» вовсе пе было страниц. Потом,
прежняя книжица поеила название: Сельские беседы для народ-
ного чтения; но оно столько возбудило смеха (ибо что такое
беседа, разговор и пр для чтения?!), что издатель теперь выброспл
роковое слово — для чтения и назвал свою кпп^у просто: Сель-
ские беседы. Ио, несмотря на эти различия двух изданий, мы не
колеблемся признать в Сельс-ких беседах для народного чтения
И в Сельских бесейах-просто,—одно и то же книжное предприятие:
то же отсутствие идей, те же темные статьи бог знает чьего изделья,
с теми же притязаниями иа народность.—ту же серую бумагу,
те же присказки и прибаутки...

Стбпт одному даровитому человеку подать пример какого-нибудь
нового рода произведений; сгбит ему показать новую стезю, по ко-
торой он достиг успеха н обратил на себя общее внимание,—и вот
целая толпа безыменных ппсак, целый строй '(сочинителей », которые,
по весьма похвальному чувству самолюбия, никогда не выставляют
своих имен, и которых можно бы назвать, но примеру Стернова ни-
щего, депз де 1е11гез ПопЛеих; бросаются дружно на подражанье,
переворачивают новый род на псе роды, перефразпровывают своп
образцы и таким образом наводняют литературу произведениями без
мысли, без смысла, без жизни. . В начале этого года появилось
прекрасное н совершенно новой в своем роде произведение, под па-
званием: Сельское чтение. Тут мы, видели имена, известные в на-
шей литературе, видели статьи превосходные, мастерски приноро-
вленные к делу. Огромный успех этого издания возбудил в некото-
рых темных углах русского книгоделья бессильные подражания—
и вот являются «Сельские беседы для чтения», и наконец просто
«Сельские беседы». Вот вкратце содержание просто-Се гьскиа; бесед.

Открывается грязно-голубая обертка, и вы читаете: Б седа X.
Избы. Какой-то старик Варфоломей сидит в избе; к нему при-
ходит Андрсюшка, у которото оп спрашивает на книжном на-
речья: «разве тебе ио охота веселиться?» На что Дндреюшка отве-
чает, что он от веселья не прочь, да тоска находит: надоело холостое
житье, «хотелось бы уж завестись и хозяюшкой». На это глубокомы-
С.1ЛЩИЙ Варфоломей с необыкновенною важностью отвечает; АКена
нс рукавица: с белой ручки не стряхнешь, да за пояс не
заткнешь, иди к барину, скажи, что желаешь осемьяниться, что
отцовская изба тесна, а потому хотелось бы срубить свою». С этого
натурального повода Варфоломей рассказывает, как тот. получив
от барина место и позволение, должен строиться. ТЗсо его наста-
вления в эзш роде: двор делай не большой, но просторный;
бневна бывают разной толщины; толстых дерев идет на избу менее,
а тонких более; крестьянские избы не обшиваются доскачи, а в го-
родах обшиваются, чтоб рассчитать число досок, нужных для строе-
ния, сперва надо узнать величину досок, а потом и рассчитать
по строению. Окопные рамы и двери делают столяры; пх мастер-

Полноа собрание сочинений Белинского

25
ство разнится от плотничного большего Окуратноетью, для кото-
рой, (!) придуманы разного рода инструменты, и т. и. Наговорив
пять страниц этих пустяков, Варфоломей, будучи, вероятно, уко-
ряем совестью, чп» учит тому, чего сам ие знает, говорит Андреюшке:
«Рассказал бы тебе, как лучше строить, да я и сам пе знаю; я по
мастер этого дела. Если б я был хороший плотник, гак растолко-
вал бы тебе» (стр. 123). Поели .такого откровенного объяснения
самого Варфоломея, пе уместно было бы с пашей стороны доказы-
вать, что действительно но его наставлениям; в строительном искус-
стве нельзя выстроип. не только избу, но и собачью конуру. Сверх
того, мы должны заметить почтенному Варфоломею следующее: во-
первых, оп, как мужик, говорит маленько мужицким слогом, де-
лает много грамматических ошибок, а как мужик грамотей—го-
ворит иногда целиком, пз книг такие фразы, которые более похожи
па рассуждения какого-нибудь школьника или недоучившегося пе-
дапта» нежели па живые заметки здравомыслящего поселянина. На-
пример, он говорит: ни но чему .нельзя так хорошо судить о це-
лом народе, как по наружному виду его жилищ;—пли «укра-
шения резными досками показывают только досужстоо (вместо
досужество) и врожденное человеку желанье чем-нибудь отли-
читься». Оти рассуждения по поводу резной доски пли наружного
вида жилищ. вовсе неестественны в устах старого поселянина.
К грамматическим ошибкам прютадлежат, например, фразы: «строя
дом, нужно, чтоб» и пр.; или: строя дом, дурно по заботиться»,
п множество других.

Беседа XI. Биги- На сцепе тог же Аидреюшка, по па этот
раз наставник его в деле устройства риг кто-то неизвестный. Хотя
в конце этой беседы неизвестный наставник и пе прпзпается, по-
добно Варфоломею, что он не мастер этого дела, однако это обстоя-
тельство не ускользает от читателя, потому что все наставление
об устройстве рот заключается в том, что ригой называется место,
куда возят хлеб сушить и молотить: что не должно устраивал,
дурных риг: что печь в роте главное дело, по что о преимуществах
и недостатках разных овинных печей говорить теперь не при-
ходится.

Беседа XII. Леса. Здесь беседующие Конок Степанович и не-
известные.

Входит Копон Степанович. Ему кто-то говорит с натяжкой: «са-
дись, тик гость будешь». «Ну, что у вас новенького?» (первый
вопрос в крестьянском быту!). На это пршот-дший начинает жало-
ваться, что ему пе приходится сидеть на приманке рябчиков, по-
тому что новый лесничий вавел разные строгости п лесу и делает
крестьянам разные неприятности, между прочим, собирает и чи-
тает пм неловкие переделки пз какого-то курса лесоводства—
о пользе лесов доя хозяина.- Для убеждения слушателей оп ста-
рается говорить им только вещи самые неопровержимые: папрп-
мер, что из леса строются избы; что в морозы топят нечп дровами
п освещают избы лучиною; из леса же делаются сохи, плуга,
телеги, доски, корыта. Потом уиоряет их без всякого толку, зачем
они нисколько не заботятся о лесах и рубят их, как сорную траву
(которой не рубят!). На »то слушатели, очевидно, принадлежащие
к сословию помещичьих крестьян, могли бы весьма справедливо за-
метить своему' оратору, что как же им заботиться о лесах, которых
у них нет, как у всех вообще помещичьих крестьян, которым
повсеместно даются только па.хотпые земли. Но они предпочли
смолчать с явным желанием покровительствовать «Сельским бесе-
дам», потому что после такого ответа все четыре следующие беседы,
заключающие в себе наставления в лесоводстве для помещичьих
крестьян, у которых нет леса, сами собою должны бы.гп бы ис-
чезнуть с лица земли. Слушатели это смекнули и смолчали. Рас-
сказчик продолжает говорить пм о разных небылицах. Объяснив
весьма убедительно, что, если нерассчетливо пользоваться лесом,
то он истребляется, рассказчик живописно восклицает; Ах! чего
я не натерпелся!.. и тем заключает беседу.

Следующую затем Беседу XIII Коной Степанович открывает
рассказом—как рубить бревна н дрова, и говорит при этом случае
величайший вздор, будто рубить в лесу бревна всего лучше летом.
Почему же? «Зимой дерево становится крепче от холода. н рубится
труднее; при глубоком снеге шш остаются высокие, отчего бревна
выходят ко)юче тех, которые срубаемы бы.тп у самого тория до
нападения снегов. Изба, построенная из вырублепцых летом бре-
вен, стоит долее». Пз итого явно открывается, что лесовод, который
говорит эти пустяки, вовсе не мастер своего дела п пе знает ни-
сколько лесоводства: всякому, сколько-нибудь сведущему в этом
деле человеку, известно, что, напротив, зима самое удобное время
для рубки строевого леса. Зимою древесный сок, находясь в сгу-
щенном состоянии, в сваленном дереве частью испаряется, частью
высыхает; испарение его происходит медленно и повсюду равномерно:
а потому оп пе легко подвергается брожению и гпиеншо. Напро-
тив того, при рубке летом, когда дерево в ооку, малейшее пргпят-
ствие останавливает испарение этих соков в поваленном дереве,
и они скоро переходят в брожение и гниение. Таким образом зим-
няя рубка представляет следующие преимущества: древесный сок,
испаряясь медленно и повсюду равномерно, не легко подвергается
брожению и порче; от этого дерево пе целится л не коробится,
между тем как эти недостатки всегда свойственны толстомерному
дереву, 'срубленному в сочное время; лес зимней рубки пе так
подвержен истачиванию червей, бывает плотнее, крепче и тяжеле.
По опытам известного французского натуралиста, Дюгамеля, вес
леса зимней рубки относится к весу леса легпей рубки, кал 340
к 297. То, что говорится в «Сельской беседе», будто зимой рубить
лес труднее, потому что он крепче—сущий вздор: напротив,
когда лес в соку, тогда топор труднее Забирает, а если бы и так,
то что значит это труднее, когда лес зимней рубки для дела не-
сравненно лучше? Всем, кроме рассказчика «Сельских бесед», из-
вестно, что строевой и крупным лес (Зимпей рубки вообще прочнее
леса, срубленного летом. По этой-то именно, причине, в Германии,
классической стране лесоводстра, где лесоводы знают свое дело
получше нашего рассказчика, законом предписано в некоторых го-
сударствах рубить лес с 15 ноября ,по 15 февраля. Зимою, при
глубоком снеге, свалка и вывозка толстомерпого леса делается без
вреда для молодого подроста, между тем как рубка и вывозка
леса в летнее время, особенно в смешанных и средних лесах,
всегда сопряжены с порчею подроста. Но главное то, что летом
рубка леса отвлекла бы крестьянина от полевых работ, которые,
по краткости у нас теплого времени, ,едва-едва могут быть окон-
чены рачительным крестьянином к заморозкам. Все, что можно
к этому прибавить, состоит в том, что пе должно рубить леса
но время очень сильных морозов и при сильном ветре: потому что
в первом случае дерево слишком хрупко и ^ломюо п при падении
легко трескается по всей длине, а во втором порубщики по в силах
валить дерево на назначенное место.

Пе знал, в чем собственно дело, рассказчик «Сельской беседы»
(13-й) прибегает к общим местам, говорит пустяки, которые всякому
известны, пли такие вещи, с которыми не согласится шпето, энако-
мый с делом.

В 14-й Беседе Коной Степанович бел толку толкует о том, что
такое расчистка леса. Худо тому «крестьянину, который сам
хлеб покупает (!?). Для этого (для .чего?) надобно просить лесной
почвы {просить почвы—маленько мужицкое словцо!) под расчистку
(вместо для расчистки) и делать так, как лесничий велит, ведь оп
хозяин лесу».

После такой логики, которая нисколько пе относится к честя
мозговой организации Коиона Степановича, объясняется столь про-
стая и каждому мужику пзвьчтная операция расчистки: нужно вы-
рубить лес, сложить его в кучки да и пожечь. Дело, кажется, про-
стое; яо пет! п тут Канон Степанович пошел удобный случай на-
делать несколько промахов против науки п грамматики... Впрочем,
довольно смешно разбирать серьёзно леооводстаенные сведения по-
чтенного Копопа Степановича, когда он говорит, например: надобно
садить липу около домов: ото дерево ре требует забот (на-
против, требует столько же, сколько и .другие деревья) и растет
даже тогда, когда вы спите. Это верх чудес! Советовать
разводить дерево потому, что оно растет в то время, когда
вы спите! Да разве другие деревья, во время сна людей, останавли-
ваются в рОСТН?..

В 15-й Беседе, названной Безлесье, какие-то ребятушки со-
брались все около седой головы кйкого-то дедушки, и с подобаю-
щим уважением слушали, как этот дедушка говорил пм, не краснея
от стыда за произносимую им чепуху: «Родная сторона моя на ши-
роком Днепре (вы готовы сказать, что Днепр имеет около 2.000 верст,
и что нет возможности, чтоб какой бы то пи было дедушка, хоть
бы с седой головой, вокруг которой собирались рее ребятушки,
родплся на Протяжении 2.000 верст; но это пе наше дело: так
изъяснился седой дедушка), который течет в Черное море (слава
богу: хоть Диепр-то попал куда следует!). Там (где?) нет таких
глубоких снегов и долгой холодной зимы, как здесь. (Конечно,
мы по знаем, где вся эта оцепа происходит, по заметим де,душке
с содой головой, что, если ои говорит о Смоленской или Могилев-
ской губерниях, где также протекает Днепр, ,то известии их» о бес-
снежин тамошних зим и о легких морозах—есть его собственная
выдумка. Там бывают весьма глубокие снега и крепкие морозы).
Далее: «земля наземистая, и хлеб родится без навозу*. ^Опять-
таки: Днепр течет па протяжении 2.000 верст, ио всем этом простран-
стве сказать, что там зем.1я наземистая, и хлеб }юдптея без навозу—
никак нельзя тому, кто знает, например, губернии Смоленскую,
Могилевскую и даже Киевскую, где земля пе наземистая, и хлеб
ио родится баз навозу).—Чтобы показать, как нехорошо слишком
истреблять лес, седой дедушка рассказывает какую-то небывалую
штуку, будто в каком-то именин, по вырубке всего леса, крестьяне
должны былп пойти по миру, прп чем у рассказчика, умерла сперва
хозяйка, а потом детище^ и наконец сгорел дом, после чего
(Говорит ои) я остался седым сиротой!

16-я Беседа посвящена наставлениям той же силы п того же
смысла об уходе за домашним скотом. После некоторых прибауток,
приправленных маленько неправильными выражениями п граммати-
ческими ошибками, рассказчик советует для предохранения от по-
вальных болезней учреждать в каждом селении скотские лазареты,
и говорит, ’гго в селениях, лежащих на таких трактах, по кото-
рым гоняют гурты, должно проводить’, для их прогона, особую об-
ходную дорогу. «Если же сего исполнить невозможно, то каждый
гурт должен прогоняться сколько можно скорее, не. позволяя скот-
никам остана вливаться плп заходить в стороны» (т.-е. гурт, плп
стадо волов, пе должно позволять своим провожатым заходить в
сторону); «и после того (после чего?) прогонщики должны со-
брать весь кал, вынести из селения и сожечь». После такого все-
сожжения рассказчик очень обрадовался,случаю спять с себя роль
учителя и, воскликнув: вот и вся моя статейка: на этот раз
довольно для вас, разгоняет своих слушателей по домам.

Наконец последняя, 17-я Беседа, названа Досуги.

Какие-то добрые молодцы, ясные соколы, седые старички и
головы разумные, завидя дядю-балагура, говорят ему без затеи:
ты наги соловей. Л дядя-соловей обрадовался этому случаю и от-
пустил ясным соколам дюжину поговорок без смысла, по с рифма-
ми, да и пачал переворачивать своими словами давно известную
русскую сказку о сливном и храбром рыцаре русском витязе
Илье Муромце.

Этот дядя-балагур, как видно, читал когда-то «Илью Муромца»
в 1-й части собрания русских народных сказок г. Сахарова, да
плохо вспоминал и начал путать. Например у г. Сахарова сказка
начинается: «Во славном было городе во Муроме, во том ли село
Карачаеве, жил-был крестьянин» и пр.; а дядя-балагур перепутал
п говорит: «Ой ты, Русь православная'. В некотором царстве, в
некотором государстве, в славном городе Муроме, в селе Кара-
чеве» и пр. Отчего же дядя-балагур говорит, что в «некото-
ром» царстве и государстве, когда сам же потом говорит, что это
было в Муроме, который, как известно дяде-балагуру, находится
и находился всегда в России? Кажется, что дядя-балагур не по-
нял толком, в чем состоит тон древних русских сказок, и, желая
под пего подделаться, впал в пустословие, усеяв свой рассказ,
для вящшего услаждения ясных- соколиков, которым оп рассказы-
вает, разными прибаутками с рпфмами, не в мужицком, а ужо в
лакейском вкусе, п все это изукрасил ужасными ошибками прттив
языка. Например, чтб такое усы бравее; плп нс гневи бога за его
святую волю на нашу горькую долю? Очевидно, что желанно за-
ставить рифмовать волю с долею внушило дяде-балагуру самый
дикий оборот: гневить кого-нибудь за его волю. Все чудеса бога-
тырства Ильи Муромца, составляющий сущность этого рода ска-
зок, и выраженные в подлинной сказке, хоть иногда чудовищно,
по всегда сильно,—рассказаны дядей-балагуром вяло и вовсе нс-
живописно; особенно несчастная страсть говорить в рифму вовле-
кает его, видимо, во многие пустые выражения. Паирпмер, чтоб вы-
разить богатырскую силу Ильи, дядя-балагур говорит, что ‘-и стал
ходить крепко, на сторот! не шататься, от ветру не валяться,
за углы не зацепляться. ЧтО за богатырь, который только что от
ветра пе валяется и за углы пе зацепляется? Легко догадаться,
что это все прибавки остроумною дяди-балагура, п что в подлин-
ной сказке этой изящной, хотя и рифмованной фразы не находится.—
Так продолжается до конца исковерканный рассказ дяди-балагура.
Все, чтд было в сказке хорошего, самородного, сильного, отчасти
фантастического п поэтического—исчезло в неловкой переделке. Пз
всего этою вышло сплетение одних смешных похождений, расска-
за иных в рифму п сокращенных в тех местах, где не представля-
лось случая срифмовать два словца.

Таковы эти «Сельские беседы»! Если это не произведение хо-
зяйственно-коммерческое, паписашюе с ремесленною целью за-
работка, то во всяком случае слабый опыт какпх-ппбудь неловких
людей, у которых более охоты, чем уменья, писать, более смелости,
чем ясных понятой о вещах. Истина всякому известная, пи не вся-
ким охотпо применяемая к самому себе: чтоб писать для народа,
пе довольно уметь кое-как ворочать пером и иметь столько сме-
лости, чтоб говорить о вещах, которых сам не понимаешь.

Просим извинения у читателей, чго так долго останавливали
их внимание на маленькой и пустой книжонке в 75 страничек. Но
что делать? Опа заглавием своим просится к пароду, продается по
невысокой цене: следственно, может соблазнить доверчивых поку-
пателей книг, которые могут принять ее за что-то дельное, ие по-
дозревая, что это не более, как книжный, продукт с заманчивым,
новомодным названием,—продукт, сработанный с обыкновенною про-
мышленною целшо. Таких продуктов разводится у пас все более
и более... Пора бы уж н честь знать!

*

1036. Библиографические и журнальные известия и

Вышел второй выпуск «Божественной комодпп" Данте. заклю-
чающий в себе тесть пес^г (от шестой по одиннадцатую вклю-
чительно) с картинкою Флаксмана при каждой. Перевод, конечно,«
пе без недостатков, которые, впрочем, происходят не от незнания
языка подлинника, а разве от пепоппманпя поэтического и исто-
рического значения поэмы великого поэта католической Италии сред-
них веков. Ло и сколько-нибудь порядочный перевод в прозе лучше
перевода тяжелыми терцинами какого-нибудь бесталанного стихо-
слагателя, напоминающими октавы одного пововводптеля, известны,
по мепее гекзаметров Тредьяковского,—стихокропателя, который мог
бы прочесть, как акт самосознания, вот эти стихи:

Как гусь, подбитый на лету,
Влачится стих его без крыши:
По напряженному лицу
Текут следы его усилий.
Вот после мука голова
Стихами тяжко разродилась:
В пих рифма рифме удивилась
И шумно етреснулпсь слова
Пе в светлых снах воображенья
Тго пооапя живет;

Но в них оп ловит те виденья,
Что в звуках нам передает:
По в душной кузнице терпенья
Стихом, как молотом стуча,
Кует оп с дюжего плеча
Свои чугунные творенья 103э).

Переводить стихами поэта может только поэт, и велпкого поэта—
великий поэт. Пушкин написал два небольшие отрывка в духе и
топь Даптевой поэмы, и эти два отрывка дают о поэме Данте луч-
шее понятие, чем всевозможные посредственные перейоды в стихах
п даже длинные педантические дпе^ергэцпн-камлиляцпн из много-
томных комментарий па Дайте. Перевод в прозе—другое дело: еслп
ои буквально-близок, оп дает понятие по крайней мере о содержа-
нии произведения, и для незнающих языка подлинника может слу-
жить мерилом верности пли неверности стихотворных переводов

Некоторые жалуются на роскошное изящество издания «Боже-
ственной комедии», потому чго опо возвышает плату за пего. По
что же делать переводчику? Издай оп просто и дешево—разошлось
бы десятка два экземпляров, а остальные (5ылп бы проданы па вес
для оклейки комнат. Для иашей публики еще не настало время ин-
тересоваться созданиями великих поэтов: она пока еще и востор-
ге от сказок и маленьких книжек с картинками... Поэтому роскош-
ное издание Дапте с рисунками Ф лаксмана) еще может надеяться
иа расход. Пней господин купит его, де зная, чго был поэт Данге,
п даже что есть иа свете поэзия, великолепно переплетет и будет
любоваться книжкою, пе читая ее. Это напомнило пам педавпий и
очень забавный анекдот. Одни русский журналист, говоря об огром-
ном числе северо-американских журналов, у которых так много под-
писчиков, несмотря на ограниченное народонаселение, восклицает:
«Неужели же в России, состоящей из 60-тп миллионов иародоиа-
селения, ие достает подписчиков на какой-нибудь десяток журна-
лов»? Этот господин не взял в соображение весьма простого обстоя-
тельства—именно того, что в Севере- Американских штатах каждый
гражданин есть грамотный человек, п каждый грамотный человек
не может существовать без журналов, как без хлеба.

1037 История Малороссии. Николая Маркевича. Москва. 1612. Четыре тома. 45

Одна из самых характеристических черт нашего времени—стре-
мление к единству и сродству доселе разрозненных элементов ум-
ственной жпзпп. Жизнь очевидно стремится теперь стать единою и
всепелою. И, если довело проявлялась она в тысячах одпостороп-
ностей, разъединенною п раздробленною на бесконечное множество
сторон, пз которых каждая претендовала на право исключительной
монополии в области духа, превозносясь над всеми другими и гор-
деливо не признавая пх важности,— это противоположное орга-
ническому единству стремление было необходимо для самого же
этого органического единства, заря которого уже занимается на
горизонте человечества. Надобно было, чтоб каждый элемент ум-
ственной жизни выработался п развился вполне, а для этого необ-
ходимо, чтобы каждый элемент жизни развился отдельно. Таким
образом, разъедпненпе есть неизбежное условие единства—цервы!
момент в процессе единства. Только отдельно развившиеся элементы
могли развиться вполне, и только вполне развившиеся элементы мо-
гли сознать свое родство п увидеть в себе не опасных врагов,
а друзей, равно нуждающихся друг в друге п равно полезных
друг другу. Доказательству этой истины представляет история на-
родов, история обществ, летописи науки, искусства, даже ремесл.
Каждому народу предназначено было развить одну какую-нибудь
сторону жизни, и потому один народ оказал огромные успехи в вой-
не, другой—в науке, третий—в искусстве, четвертый—в торговле
и т. д. II каждый пз этих народов, до периода своей возмужалости,
с непавистшо и презрением смотрит на все .другие народы, считая
одного себя и умным, и добрым, и дельным, Отсюда вяе пацио-
нальные ненависти, отсюда соперничество, похожее на злобу, со-
ревнование, похожее на зависть. Так, например, целые три века
история Европы двигалась и управлялась мыелпю о политическом
равновесии, которая состояла в том, чтобы пе допускать ни одно
государство быть сильнее других, хотя бы его сила была чисто-
внутренняя и проистекала от успехов торговли, промышленности,
нпвплпзацпи, просвещения,—и как скоро одно государство усилп-
валось благосостоянием и политическим здоровьем, все другие спе-
шили ослаблять его; средством к этому бывает большею частпю
усиленные кровопускания—и война оканчивалась обыкновенно общим
истощенном и изнеможением и предмета зависти и самих* завистни-
ков... Мысль, теперь смешная и детская, но тогда стоившая много
человеческой крови, много человеческих слез!.. Это был момент
кризиса, момент перехода от детства к возмужалости. В мысли,
что государства должны ревниво смотреть одно за другим п имеют
право друг друга ограничивать,—уже в самой этой мысли видно'
начало единства, хотя и дурно понятого. Теперь это единство по-
нято иначе, л состоит в подчинении великой идеи национальной
1п1дшшдуа.1ьностл еще более великий идее человечества 1и!10). Народы
начинают сознавать, что они—члены великого семейства человече-
ства, и начинают братски делиться друг с другом духовными со-
кровищами своей национальности. Каждый успех одного парода
быстро усвоиваетея другшип пародами, и каждый парод заимствует
у другою особенно то, что чуждо ею собственной национальности,
отдавая в обмен другим то, что составляет исключительную соб-
ственность его исторической жизни п чтд чуждо исторической жи-
зни других. Теперь только слабые, ограниченные умы могут ду-
мать, что успехи человечности вредны успехам национальности, п
что нужны китайские степы для охра пения пациочальпости. Умы
светлые и крепкие понимают, что национальный дух совсем пе
одно п то же, чтб национальны)) обычаи и предания старины,
которыми так дорожит невежественная посредственность; они знают,
что национальный дух так же ле может исчезнуть, пли переродиться
через сношения с иностранцами и вторжение новых идей и новых
обычаев, как не могут исчезнуть пли переродиться физиономия п
натура человека через пауку и обращение с людьми. И недалеко
уже время, когда исчезнут мелкие, эгоистические расчеты так назы-
ваемой политики, п пароды обппмутся братски, при торжественном
блеске солнца разума, и раздадутся гимны примирения ликующей
земли с умилостивленным небом! Еслп настоящее историческое по-
ложение так резко противоречит этой картине и представляет ее
несбыточною мечтою разгоряченной фантазии, то. для умов мысля-
щих п спос-обпых проникать в сущность вещей, это настоящее
историческое положении человечества, как ни безотрадно оно, пред-
ставляет все элементы и все данные, па основании которых самые
смелые мечты в настоящем становятся п будущем сомою положи-
тельною действительностью 101 г).

Еслп под «обществами» должно разуметь избранные, т.-е. наи-
более просвещенные, образованные п цивилизованные классы п со-
словия в государствах' то р лице обществ гуманно* сближение
давно уже совершилось. Образованный европеец теперь и вне своего
отечества живет, как у себя дома, не оставляя своих привычек, пе
переставая быть сыном земли своей,—и везде пользуется прилетом
и уважением. Особы разных наций п вероисповеданий вступают в
брачные союзы, но нарушая тем пп обычаев, пи законов, пп нрав-
(твеппых понятии своих отечеств. Между тем, адггличашш п во
Франции останется англичанином, француз и в Германии оста-
нется французом, и, наоборот, никто пз них, вполне спмпггпзи-
руя чужой земле и, так сказать, чувствуя себя ее гражданином, не
перестает быть сыном своей страны, не, теряет духовной фязпономпи
своей нацнопальноспг. Здесь кстати заметить, что ненавистники
европеизма упрекают у пас своих соотечественников за пх страсть
к путешествиям, за легкость и ревность, с какими они перени-
мают западные обычаи (т.-е. обычап людей просвещенных и обра-
зованных). Эти мнимые патриоты до того простирают невежественный
фанатизм свой, что в образованной части русского общества видят
чуть пе ренегатов, чуть пе выродков, в которых нет ничего рус-
ского, и выставляют пм, как достойный подражания образец непо-
порченной русской национальности, неопрятную п грязную чернь 1018).
чПосмотрите—восклицают они: — француз, англичанин, немец, где
бы и сколько бы пп жил вне своего отечества, везде — француз,
англичанин и немец: а паши во Франции — французы, в Англии—
англичане, в Германии—немцы,- у себя же дома—п то и другое,
и третье, а потому пи то, ни сё». Конечно, в подобном обвинении
есть часть истины, но от полной истины опо далеко, как тьма от
света, п в целом—это обвинение совершенно нелепо. Навсегда
оторванная реформою Петра Великого от своего прошедшего, не
могла же Россия, с небольшим во сто лет, вдруг выроста и возму-
жать, начать жить самостоятельною и оригинальною жнзишо в при-
обрести всемирно-историческое значение. Вместо того, чтоб желать
невозможного, лучше радоваться тем гигантским успехам в циви-
лизации, которые и без того сделала, она в такое короткое время.
Смешно подумать, что это обвинение в подражательности инозем-
ному, под разными формами, повторяется уже лет пятьдесят слиш-
ком. Сперва оно восстало против галломапства в обычаях п в ли-
тературе, и предавало анафем о и французский язык л тех пз рус-
ских, которые говорили и читали больше по-французски, чем на
споем родном языке. Против Карамзина составилась даже целая
литературная партия, упрекавшая знаменитого преобразователя рус-
ского языка в растлении русского языка галлицизмами, хотя ис-
полненный галлицизмов язык Карамзина в тысячу раз более есте-
ственный п живой русский язык, чем длинные татппско-псмецкис
периоды книжного языка. Ломоносова. Но время обнаружило всю
ограниченность и все ничтожество этпх мннмо-патрпотпческпх выхо-
док против того, что составляло честь и славу Гуси. Если обра-
зованное русское общество пе говорило и не читало по-русски,
этому была причина: тогда был только книжный да простонародный
язык, и не было разговорного русского языка; следственно, нё на
чем было и говорить образованному обществу, хотя бы оно и само
желало говорить по-русски. Если же и теперь еще на Руси не вы-
работался вполне общественный и разговорный язык, то оп уже
существует, как материал, вполовину разработанный, а потому им
давно уже говорит среднее образованное общество (недавно сфор-
мировавшееся) и начинает говорить высшее общество (данно су-
ществующее). А что знание французского языка нисколько не на-
ходилось в противоречии с истинным патриотизмом и не было в
ущерб ему.—лучшим доказательством этой истины служит великая
война 1812—1814 годов известно фактически, что не только в
гвардии, но и в армии русской было много образованных офице-
ров, которые говорили ло-французскп,—однакож, это пе мешало
пм лить кровь и умирать доблестно за свое отечество, языку кото-
рого они предпочитали язык своих достойных по храбрости врагов.
Здесь кстати еще заметить, что и теперь, несмотря па страсть
русских к путешествиям и поездкам за границу—русский, навсегда
оставшимся там, есть явление почти небывалое: стало быть, чу-
жие обычаи не разрывают в русских кровной связи с пх родиною,
и тс немногие из лих, которых судьба забросила па чужую почву
и под чуждое пебо, и те, ^-редп чудес природы и цивилизации,—
мы уверены в этом,—умеют хранить, как сокровище души, святую
тоску по степям, городам и селам своей родины...

Что же касается до равнодушия прежнего общества в родной лите-
ратуре,— оно было неизбежно: общество пе читало по-русски, потому
что нечего было читать: два-три лпсате-гя, хотя бы и с замечательною
сплою таланта, по писавшие на веустапошшшемся еще языке, далеко
не могли наполнить всех досугов и удовлетворить всем умственным по-
требностям людей, перед которыми отверсты были неистощимые сокро-
вищницы богатых и созревших литератур Европы. Теперь все клас-
сы образованного и даже полуобразованного общества больше преж-
него читают по-русски, потому что, сравнительно с прежним, рус-
ская литература представляет больше ппщи для чтения, хотя п
также далеко не уменьшает потребности в иностранных литерату-
рах. Высшее общество, как самое образованное иа Руси, больше
других навлекло па себя упреки и жалобы па равнодушие к рус-
ской литературе со стороны мнимых защитников ее... Но справсдли-
вы ли эти упреки и жалобы? Во-первых, Державин, если пе по
рождению, ту пи положеншо своему, сам принадлежал к высшему
кругу общества; Фонвизин был допущен в него за свой ум и та-
лант; Крылов, Жуковский и Батюшков были связаны дружескими
отношениями со многими людьми этого общества; Грибоедов, Пуш-
кин и Лермонтов более принадлежали к нему, чем ко всякому дру-
гому кругу общества. Во-вторых, высшее общество покровительство-
вало Ломоносову в царствование Елизаветы; оно почти одно чи-
тало Державина и Фонвизина в царствование Екатерины: оно знало
и читало Крылова, Озерова, Жуковского, Батюшкова, Пушкина и
Грибоедова в царствование Александра; теперь опо знает и читает
Лермонтова и Гоголя... И до спх пор, в литературе нашей, есть
। имена, принадлежащие к высшему кругу, следственно, и зпаемые
там пе по одним светским отношениям. Что высшее общество не
знает п пе с.пяхало о множестве других «велнкю» русских писате-
лей, так это потому, что их очень мною, л что у нас да Руси
так легко, за одно стихотвореньице, за одну повестцу, за одну жур-
нальную статейку, сделаться великим писателем: кто ж нх всех
перечитает и перепомнпт?.. Иногда в спокойном равнодушии бы-
вает больше глубокого смысла, чем в опрометчивой, но детской
способности увлекаться, видеть геипй во всем, чтб едва ли обнару-
живает п обыкновенное дарование, придавать важность тому, чтд
ничтожно в сущности, и гордиться б01атствамн, которые скоро пор-
тятся и сгнивают в глухих кладовых. В русской литературе, без
сомнения, есть кое-что достойное внимания даже для иностранцев,
и, следственно, достойное всей любви, всего уважения нашего; но
из этого еще не следует, чтоб мы имели право равнять нежные свет-
ло-зеленый стебли пашей юпой литературы с величественными и
колоссальными деревьями европейских литератур. Уже самая мысль,
что с пас довольно и нашего,—мысль, которую с такою родитель-
скою вежпостмю лелеют люди, сами себе присвоившие скромное
титло «патриотов»,—уже одна эта мысль показывает и детство на-
шего образования и детство нашей литературы. Французская, не-
мецкая и английская литературы по беднее друг друга,—п, между
тем, каждое повое, хоть сколько-нибудь, почему-нибудь замечатель-
ное произведение в одной пз ппх, тотчас переводится па языки
других. Через этот братский размен сокровищ национального духа
только увеличивается богатство каждой литературы.

В науке и в искусстве также резко проявляется теперь это
стремление к единству путем взаимною сопрошпшовения разнород-
ных элементов. Было время, когда общее мнение, оставляя за по-
этом пламенное сердце, а за философом холодный ум, отнимало
у первого ум, а. у второго сердце. Поэзия считалась откровением
каких-то исступленных вдохновений, а поэтическое произведение —
чем-то в роде изречении Пифшс, в судорогах кривляющейся иа свя-
щенном треножнике. Поэту оставлено было только право восторжен-
ного безумия и безумного восторга, и у него отнято было право
существа мыслящего—священнейшее из прав человека; в его без-
условное заведывалпе была оставлена любовь, и он был исключен
на право разума, как будто любовь и разум—элементы враждебно-
протвнеположные, а не две стороны одного и того же духа. Под
философом разумели существо холодное, сухое п бесстрастное ио
натуре. В самом деле, вся внешность была в пользу такого мления.
Пока философия только надавала свое великое дело, естественно,
что тогда она удалилась от жизни и заключалась в исключительной
сфере самой себя, погрузившись в анализ разума, как силы дей-
ствующей, и мысли, как предмета разума. Отсюда ее аскетизм, ее
холодный п сухой характер, ее суровое одиночество. Кант, отец
новейшей философии, был довершптелем этого первого труда мышле-
ния, предмет которого само мышление, а действующая сила—ра-
зум. Содержание философии Фихте уже более общее, и он является
в пей пламенным трибуном прав субъективного духа, доведенных пм
до исключительной односторонности. Шеллинг, в великой идее то-
ждества, открыл примирение Фихтева я с объективным миром. На-
конец, философия Гоголя обняла собою всо вопросы всеобщей жи-
зни,—и, еслп ее ответы на них иногда обнаруживаются принадлежа-
щими ужо пошедшему, вполне пережитому периоду человечества,
зато ее строгий и глубокий метод открыл большую дорогу сознанию
человеческого разума и навсегда избавил его от извилистых околь-
ных дорог, по которым оно дотоле так часто сбивалось с пути к сво-
ей цели. Гегель сделал из философии пауку, л величайшая заслуга
этого величайшего мыслителя нового мира состоит в его методе
спекулятивного мышления, до того верпом и крепком, что только
иа его же основании ц можно опровергнуть те из результатов его
философии, которые теперь недостаточны пли неверны: Гегель то-
гда только ошибался в приложениях, когда изменял собственному
методу. В лине Гегеля философия достигла высшего своего разви-
тия, по вместе с шгм же она и кончилась, как знание таинственное
н чуждое жпзпи: возмужавшая и окрепшая, отныне философия воз-
вращается в жизнь, от докучного шума которой некогда принужде-
на была удалиться, чтоб наедине и в тпши познать самое себя.
Начало этого благодатного примирения философии с практикою со-
вершилось в левой стороне нынешнего гегелианизма. Примирений
это дбнаружилось и .жизпигпостию вопрогов, которые занимают те-
перь философию, и тем, что она оставляет понемногу своп тяжелый
схоластический язык, доступный одном адептам ео, и тем, что опа
возбудила против себя ожесточенных врагов уже пе в одних шко-
лах и ь- книгах. Теперь уже это не школьная, не книжная фило-
софия, знающая только самое себя и уважающая только собствен-
ные интересы, холодная и равнодушная к миру, которого сознание
составляет се содержание: нет, теперь опа должна быть строгою,
суровою и холодною, как разум, но вместе с тем н вдохновенною,
как поэзия, страстною и симпатическою, как любовь, живою п воз-
вышенною, как верование, могучею и доблестною, как подвиг 10А3)...

С своей стороны, и искусство теперь сделало такой же. шаг.
Теперь оно уже нс ограничивается страдательною ролью—подобно
зеркалу, безучастно и верно отражать в себе природу; но вносит
в своп изображения живую личную мысль, которая дает им п дель
н смысл. Поэт нашего времеяп есть в то же время и мыслитель.
О художественном произведении нашего времени философ ие может
сказать того, что сказал, помнится, Декарт своим друзьям, требо-
вавшим его мнения о трагедии Расина: «положим, что опа хороша,
но что же опа доказывает?» Преобладанию субъективного начала
должно приписать в поэтических произведениях нашего времени это
обилие отступлений, делаемых от лица поэта, который и судит, и
вопрошает, и отвечает. Словом, поэзия п философия уже пе толь-
ко пе чуждаются друг друга, по беспрестанно подают друг другу
руку, чтоб взаимно поддерживать себя, п даже часто до того сме-
шиваются друг с другом, что иное философское сочинение прежде
всего назовете вы поэтическим, а поэтическое—философским.

Поэзия проникает теперь и в прозу жизни, которой прежде она
так гнушалась,—ц мыслящий человек не может не видеть поучи-
тельного факта в том, что теперь и мебель и игрушки для укра-
шения койнат пе только исполнены изящества, по н посят па себе
отпечаток творчества...	।

В недавнее время возникла паука, которая есть вместе п искус-
ство, и в которой сходятся сухое фактическое знание, холодный
рассудочный анализ, высшее философическое созерцание, рабская
подчиненность действительности, живое поэтическое чувство и твор-
ческая фантазия. Эта наука—история. Условия, составляющие ее,
так велики и многосложны, соединение их так редко в одном и том
же лице, что доселе было больше опытов истории и вообще исто-
рических сочинений разного рощ, чем того, что называется «нсто-
роио». Лучшйе опыты по этой части принадлежат французам, ко-
торые, как писатели, кроме другйх причин, еще и потому более
Других способны писать историю, что более других, как народ,
делают историю своею национальною жпзнпю. Немцы, напротив,
гораздо лучше понимают теорию истории, чем пишут историю, по-
тому что они живут Солее умственною н созерцательною, чем исто-
рическою жпзнпю. Итак, вот и еще повое условие для того, чтоб
быть хо]юпгпм историком,—условие, независящее от историка!

Историю разделяют на всеобщую и частную, разумея под пер-
вою историю всего рода человеческого, п под второю—историю
одного какого-нибудь парода. Это разделение пе так важно и су-
щественно, как думают: ибо хотя объем «всеобщей» истории и не-
сравненно шире и глубже, чем объем так называемой «частной"
истории, однако условия, требуемые от историка тою и другою,
совершенно одинаковы: кто лишен созерцания человечества, как
идеальной личности, и потому на всякий парод, взятый сам по себе,
смотрит, как на тго-то отдельно, боз живой связи с человечеством
существующее, тот не в состоянии написать хорошей истории и
одного какого-нибудь народа. Следовательно, гораздо лучше раз-
уметь мод «частною» псторпею пе историю одного какого-нибудь
народа, а историю одного из множества элементов, пз которых сла-
гается жизнь человечества и жизнь всякого народа. Поэтому исто-
рия религии, искусства, наукп, права, торговли, промышленности,
история политическая, военная н т. п. будет историею «частною».
Такая история, по своей несложности, требует мепее условий от
историка, и относится к настоящей (всеобщей; истории, как ма-
те] шал, хотя в то же время может иметь достоинство полной в
стройно созданной истории. Такого рода истории чрезвычайно важ-
ны: только при условии пх существования может существовать все-
общая история (*). Историческая критика, состоящая в сличении
и поверке материалов, разборе фактов и т. п., дает тому, кто за-
нимается его, право па титло «ученого», но не историка, хотя без
таких «ученых» и пе возможна история, как паука ц как искусство
вместе.

*) Здесь кстати заметить, что у пае до тех пор ко будет удовлетворительной
истории России, пока наши историки но примутся на составление частных исто-
рий по предметам, которые каждый па них изучал исключительно. как-то: истории
церкви, истории военного ремесла, нравов, торговли, проыышлоииости, права, полп-
тлки, финансовой системы и пр Вг.о эти предметы требуют отдельной и частной
разработки, фактической, критической и философской, требуют и трактатов и пол-
ных историй. Промо того, полезна разработка каждого важного события особо, как,
напрпм., владычества татар, междуцарс.гвпя, отдельных царигвовапий в проч. Но
наши „славянофилы" и „патриоты'- ограничиваются, вместо этого, пересыпанием
па пустого в поровшее, рассматривая такие вопросы, кик происхождение Руси н
решая их произвольными гипотезами. Другие, посмелее, пишут историю России,’
для которой не разработаны фактические материалы; удивительно лп, что вместо
истории они издают компиляции, да и те недоконченные?..— Прим. Быинского,
Предмет нашей статьи есть псторпя-собственио (всеобщая—в
том смысле, какой мы даем этому слову), а потому и займемся
только ею. Выше сказали мы, что история есть и паука и искусство
вместе, ученое сочинение и художественное произведение в одно
и то же время. Такое значение история получила весьма недавно,,
вследствие того стремления к единству и полноте прежде одиноко
развивавшихся элементов жизни, которое составляет характеристи-
ку новейшего времени, и о котором мы говорит в начале статьи.
Этому новому направлению истории мною способствовал гениальный
человек, который паппсал одпу только шторшо, да и ту плохую,
и который паппсал множество превосходных романов. Вальтер Скотт
был создателем нового рода поэзии, который мог возникнуть только
в XIX веке,—исторического романа. В романе Вальтера Скотта
история и поэзия в первый раз встретились, как начала родствен-
ные, а ие враждебные. И в Этом пет ничего странного, неестествен-
ного: поэзия прежде всего есть жизнь, а потом уже искусство: в
чем же, если не в истории, жизнь проявляется с такою полнотою,
глубокоггшо и разнообразием?. Марий на развалинах Карфагена—
не только исторический, пл и глубоко-поэтпчегкпй факт; Наполеон—
лицо поэтическое пе только под Тулоном, в Вгппге, под Аустерлп-
цем, под Маренго, но и в Москве, и па острове Эльбе, и при
Ватерлоо, л на Острове св. Елены, и в Доме инвалидов в Па-
риже... Только умы ограниченные и сердца сухпе могут впдегь в
историческом движении политику и вОйны, дела скучно-серьезные
и сухо-важпые: глубокий ум и живое сердце видят в нем биение
пульса мировой жпзпп... Скажут: этак из истории можно сделать
сказку, наполненную поэтическими мыслями, н« ложную в факти-
ческом отношении. Нп мало! в том-то п заюпочается трудность
условий исторического таланта, что в нем должны быть соединены
строгое изучение фактов и материалов исторических, критический
анализ, холодное беспристрастие, с поэтическим одушевлением: и
творческою способностью сочетать события, делая пз пик живую
картину, где соблюдены все условия перспективы и свстотрнн.
В движении исторических событий, кроме внешней причинности, есть
еще п внутренняя необходимость, дающая пм глубокий внутренний
смысл: само движение событий есть не что иное, как движение из
себя самой л в себо самой дпалектггческп-развпвающейся идеи.
И’ потому п общем ходе истории, в итоге исторических событий пет
случайностей и произвола, но все носит па себе отпечаток необхо-
димости п разумности. Такой взгляд па историю далек от всяко,го
фатализма: оп допускает п произвол и случайность, без которых
жнзпь была бы мехапическп-песвободиа, по в произволе и случай-

Полное собрание соишений Белинского	-1>
поста оп видит зло временное и преходящее, видит силу, которая
вечпо борется с разумною необходимостям и вечно побеждается
ею. Историк должен прежде всего возвыситься до созерцания обще-
го в частном, другими словами, идеи в фактах. Здесь ему предле-
жит пе менее трудная задача-—с честшо пройти между двумя край-
ностями, не увлекшись ни одною из них: мийду опаспостто зате-
ряться л залу галъся в многосложности событий и, за их чаотпостию,
потерять пз виду пх диалектическую- связь между собою, их отно-
шение к целому и общему (идее;,—и между опасиостию произволь-
но натянуть события па какую-нибудь любимую идею, заставив их
лжесвидетельствовать в пользу или односторонней, пли п вовсе лож-
ной доктрины. Избежать этпх крайностей самый даровитый историк
может только ври помощи верною поэтического чутья и современно-
философского образования. Отличать истинное от ложного, сомни-
тельное от верного—дело историческом критики; но история, опи-
рающаяся только па историческую критику п пепогрешптелъиал
только с этой стороны, может быть суха, утомительна, мертва;
факты, прп всей верности их, могут быть изложены в пей без
перспективы, пе картинно, не последовательно, так что, читая сле-
дующую страницу, читатель забывает предшествующую. Такие исто-
рии имеют свою цену и свое достоинство, как обработанные ученою
рукою материалы для художника-историка. Попять значение и про-
никнуть в жизненную сторону фактов можно только поэтическпм
чутьем. Вот почему, читая иную псторшо, чуждую всяких вымыслов
и наполненную самыми верными фактами, думаешь, что читаешь
плохую сказку, где все делается не по законам разумной необходи-
мости, а «по щучьему веленью, по моему прошенью». И вот почему,
читая роман Вальтера Скотта, где одно какое-нибудь историческое
событие перемешано со множеством вымышленных', думаешь, что чи-
таешь историю: так все естественно, живо н верно и романе! Ле-
тописи п другие исторические материалы суть не более, как камни,
пз которых только творческий гений художника может воздвигнуть
стройное, изящное здание. Читая «Псторшо завоевания Англии
норманнами» Огюстена Тьерри пли его же «Рассказы о временах
Мьровлпгскпх», думаешь, что читаешь роман Вальтера Скотта; а,
между тем, в этих сочинениях знаменитого историка французского
пет ни одной черты, которая не основывалась бы па фактах и но
подтверждалась бы хрониками; но л те,- которым коротко и уче-
иым образом знакомы были эти хроники,—в творениях Тьерри впер-
вые познакомились с тою п другою эпохою, удивляясь, что в этпх
эпохах могло оказаться столько жизни, поэзии и разумности. Отсюда
видно, что история требует творчества, как и поэзия. Отчего поэта-
ческое произведение, иногда так живо напоминающее пам наше соб-
ственное положение в прошедшем, действует на нас сильнее, нежели
действовало на нас это прошедшее, когда еще оно было настоя-
щим? Другими словами: отчего поэзия действует на нас сп.гънее, чем
та действительность, которая составляет ее содержание?—Оттого,
что и поэтическом произведрпип устраняется все случайное и по-
стороннее, и представляется одно необходимое и знаменательное,
совокупленные в стройной картине, носящей на себе отпечаток
единства и целостности. То же условие требуется и от истории,
а условие это требует творчества. II потому история ч паше время
получали1 то же значение, какое у древних имел. эпос.

Современпо-фтьтооофское образование необходимо для историка на-
шего времени еще более, нежели для поэта,: ибо история пе только
искусство, но еще и наука, многосложная, многосторонняя, которая,
обнимая собою историю парода, в то же время обнимает и историю
права, его искусства, его пауки, а без современно-философского
образования можно лп иметь прямое и верное понятое о праве,
пскусстве, пауке и пр.? Приступая к истории какого-нибудь на-
рода, историк прежде всего должен отчетливо и определенно пони-
мать значение этого народа, видеть его отношение к другим наро-
дам, степень, занимаемую им в человечестве, и важность его исто-
рической роли. Тогда сами собою, правильно и верно, обозначатся
н топ и объем его истории. Мы сказали «объем»: в нем большая
важность, ибо нельзя произвольно писать историю большую плп
малую—объем ее всегда находится в пропорциональном отношении
к объему духовной жизни народа И против этого-то правила боль-
ше всего погрешают лишенные философского образования историки,
особенно у нас, на Руси. Для наших историков наппсать историю
России и историю Костромы — все равно, и только разве недостаток
деятельности помешает нм историю Костромы растянуть на две-
надцать томов. Зато они ие задумаются историю Петра Великого,
налпсаиную для русских, ограничить, например, четырьмя тощепь-
кимп томами, листов в шестьдесят, тогда как шестьдесят печатных
листов можно наполнить только анекдотами об этом псторпческом
исполине. II потому нашим историкам не худо было бы держаться
арифметического п геометрического правила пропорции п задавать
себе вопросы, в роде следующих: если мифический период народа,
от неизвестных времен его начала до Владимира, занял у меня два
тома, то сколько же томов должен запять полуисторпческпй период
удельных междоусобий, столь обильный многосложными, запутан-
ными и по большей части ничтожными событиями?—Уж, конечно,
по малой мере—четыре тома. Итак, вот уж у нашего историка п
26*
набрались шесть лрепорядочиы.х томов, которые размножаются п
толстеют пока довольно последовательно. По вот он продолжает
спрашивать самого себя: если полунсторпческий период удельных
междоусобий занял у меня четыре тома, то сколько же должен за-
пять вполне исторический период татарщины, столь обильный собы-
тиями важными и огромными для Руси, каковы нашествие Батыя,
побоище донское, .московская централизация, упадок удельной си-
стемы и пр.?—Уж, конечно, пе менее восьми томов. Итого—четыр~
наИцать томов. Но это чудовищное число ужасает нашего исто-
рика, и ои, забыв последовательность и симметрию, ограничивается
только четырьмя томами,—и из его истории I ыходпт чудище с огром-
ною головою, непомерными плечами и маленьким, с грецкий орех ве-
личиною, брюшком. Разумеется, история от Иоанна 111 до Петра Ве-
ликого должна бы запять у него, по соразмерности с четырьмя то-
мами удельного периода, томов пятнадцать, а между тем, вся рус-
ская история, от своего начала до Петра Великого, занимает у пего
каких-нибудь двенадцать томов. И потому русская история только и
доходит до Петра: наши историки чувствуют, что одна история Пе-
тра, по важности своего содержания, в десять раз объемистее всей
предшествующей истории России Здание, построенное без соразмер-
ности, без уважения к законам тяготения и соответственности, пли
падает или остается недоконченным: давно уже здание пашей исто-
рии остановилось па третьем этаже—и рухнуло, так что теперь для
расчистки мусора нужно больше трудов, чем для сооружения нового
здания. II мы думаем, что истинный историк начертал бы себе такой
план русской истории: зпая, что факты сами по себе ничего нс зна-
чат, и что задача историка состоит пмешю в том, чтобы прозреть в
фактах идею и сделать ее ощутительной для других в живой исто-
рической картине событий,—он разделит историю России на периоды
ие для одного внешнего удобства в изложили, по потому, что уви-
дит в каждом периоде особенную идею, которую и постарается вы-
разить, пе увлекаясь мелочными фактами и пе загромождая ими сво-
его повествования. Первый период (до Владимира, пли начала удель-
ной системы и водворения христианства) войдет у пего в введение,
где он покажет только те немногие факты, которые более плп менее
песомпенпы п вероятны, и те резу.хьтаты ученых исследований, ко-
торые более или менее удовлетворительно объясняют эти факты ка-
сательно происхождения, мифологии, поэтических и исторических
предаппй парода. Тут, разумеется, пе будет места пустым гипоте-
зам, этимологической дыбе, п все введение очень легко уместится
па каких-нибудь ста страницах. Весь смысл удельного периода со-
стоит в распределении русско-елаиянского племени по обширной
степи нынешней России. Это распростри пение совергилось на Руси
совершенно превратным образом в ерависжии с тем, как оно про-
исходило в Западном Европе: там оно сперва сделалось через за-
воевание. потом чрез усиление среднего сословия, имевшее след-
ствием размножение городов и успехи цивилизации. У вас удель-
ный князь срубал себе городок, где и учреждался его стол, отчего
городок и делавши столицею. Помещичье право было душою удель-
ного периода, и князья тогда были—род помещиков, произошедших
из одною дома; бояре их—руд домашних людей, а простой парод—
крестьяне. Централизации пе было никакой, и Киев, а потом Вла-
димир были больше по имени, чем в сущности, великокняжескими
Столицами титло велпкого князя более льстило честолюбию претен-
дентов, чем доставляло пм действительную власть и силу. И это
понятно: Русь, в период уделов, расширялась, а пе пеитралпзиро-
валась. II потому историк должен сделать пз удельного периода жи-
вую картину этого расширения, ярко п выпукло обозначив главней-
шие его фазисы. Если, прп этом, картина его будет оттенена коло-
ритом нравов эпохи п очерками характеров немногих действователей,
почему-либо замечательных,—история удельною периода будет пе
только полна, но и проста, не запутана, пе многосложна: ибо вся-
кая запутанность в истории происходит от неумения историка от.ш-
чить важное п существенное эпохи от ее мелочных и пустых подроб-
ностей В таком случае история удельного периода объемом своим
разве немногими стражищмц превзойдет введшие, так что п история
татарского периода, будучи значительно обширнее истории периода
удельного, весьма легко уместится с нею и введением в одном томе,
и том все-такп не будет особенно велик. Татарский период был на-
чалом централизации древней Руси. Общее бедствие мало-по-малу
воспитало в русских чувство единокровности и единоверия: удель-
ные княжества ослабевают по мере возвышения Москвы, счастливо
выдерживающей свои споры и с Рязанью и с Тверью. Великий князь
постепенно становится из помещика государем, и самодержавие сме-
няет патриархально-помещичье право. Но под татарским игом правы
грубеют: вводится затворничество женщин, отшельничество семейной
жизни; тиранил варварского ига монголов приучает земледельца к
лености и заставляет делать все как-нибудь, ибо оп не знает, бу-
дут лп завтра принадлежать ему его хижина, его поле, его хлеб, его
жена, его дочь. Застой п неподвижность, сделавшиеся с этого вре-
мени основным элементом исторической жизни старой Руси, тоже
былп следствием татарского ига. Итак, централизация и возвыше-
нно княжеской власти па степень государственности, с одной сто-
роны; искажение нравов русско-славянского племени, с другой,—вот
идея периода татарского ига н задача историка Руси! На этом кон-
чится первый том его истории России. Падение уделов, укрепление
самодержавия, государственные формы, нравы, обычаи, сделавшиеся
й1а1п цио: вот содержание русской истории от Иоанна 111 до пе-
риода междуцарствия. Событий политических тут немного, и собы-
тия внутреннего развития гораздо важнее пх. Живая и подробная
картина всего этого легко уместилась бы в раме одного тома. Цар-
ствование Грозного было периодом окончательного сформирования
физиономии и духа старой Руси, а вместо с тем и началом отрица-
ния того и другого. В лицо Грозного выразились идея этого отрица-
ния, п неосновательно было бы думать, что дурное воспитание п
смерть Анастасии сделали Грозного бичом Руси. По натуре своей
Иоанн Грозный был великий человек, и для пего возможны были
то.1ько две роли—пли Петра Великого, плп Иоанна Грозного: для
первой были непреодолимые преграды, заключавшиеся сколько в
отчуждении Руси от Европы, столько п в хаотическом состоянии са-
мой Европы,—и внук Иоанна III сделался не преобразователем Рос-
сип, а грозною карою восточной формы ер государственного быта.
Период междуцарствия был доказательством той истины, что, если
страна, в которой есть зерно жизни, ие идет вперед, то она должна
иттк назад, а вмешательство ло.1яыов и шведов было фактом, что
отчужденное от Европы существование Руси уже кончилось, и что
ей должно было или погибнуть, или войти в состав политического
тела Европы,—тогда как доселе она даже при царях своих имела
только некоторое значение для Европы, трепетавшей оттоманского
могущества. Благодатное солнце дома Романовых озарило Русь ти-
шиною п спокойствием. При кротком Михаила Русь отдыхала и
целилась от глубоких язв междуцарствия и междоусобия, и потому
ей было пе до движения. Но при царе Алексии Михайловиче про-
будился дух реформы, как выражение внутренней, еще бессозна-
тельной потребности России. Сделано было много нововведений и
преобразований: иностранцы все более и более внедрялись в почву
русской жизни. Царь Феодор сожш'ает книги местничества: эго была
иерчагка, брошенная старой Руси. Петр возрос и воспитался в
атмосфере преобразований, которые были, впрочем, довольно бесплод-
ны, потому что требовали не полумер, но радикального переворота,—
а для того, чтоб произвести его, требовалось гения. Таким гением
был Петр,—и оп совершил переворот, для которого настало время
и созрели элементы. Московское царство окончило свое историче-
ское существование—возникла Россия и империя...

Из этого видно, что с эпохою междуцарствия и самозванцев
начался новый период Руси, смысл которого — обнаружение недо-
статочноетп того по.штического организма Московского царства,
который выработался под влиянием Азия, и, следовательно, приго-
товление к явлению Петра Великого. Этот период свободно уме-
стился бы в одном томе. Итак, вся история России, от начала ее
до Петра Великого, могла бы изложпться в трех томах, п притом
весьма полно и подробно, если по.пюта п подробность в том, чтоб
по упустить ни одного важного события, ни одной характеристиче-
ской черты, пе гоняясь за мелочами, которые только обременяют
собою кнпгу и делают ео скучною л тяжелою для памяти читателя.
Если какое-нибудь большое сражение ознаменовано подробностями,
объясняющими успех плп неуспех битв, произведших важные по-
следствия, плп характеризующих век п страну,—передайте пх, но
увольте читателя от стратегических подробностей, попятных и инте-
ресных только военным людям, изложив пм только существенное
и главное. Иначе из всякого ца^гвовання—даже из .жизни царя
Феодора ИоАнноажча, посвятившего себй псключптельно жизни мо-
лолыцика п невмешивавшегося в дела правления, можно составить
книгу в двенадцать больших томов.

Мы твердо убеждены, что история России, написанная, по изло-
женной памп идее, историком с талантом и с современно-философским
образованием, представила бы тобою не сбор хронологпчески-пзло-
женных фактов, а духовную физиономию народа, его жизнь, его
биографию, как идеального лица. В частях такой истории была бы
пропорциональность, а объем соответствовал бы содержанию. Про-
шедшее являлось бы в ней причиною и объяснением настоящего,
а настоящее—результатом прошедшего. В историю должно входить
только необходимое, существенное., только то, чтб оставляет по
себе вечные, неизгладимые следы, а это—идея. Мы сказали выше,
что идея удельного периода—расширение русско-славянского пле-
мени па материке пыпешпей России: и разве теперь пе видим мы
плодов, рожденных движениям удельного периода, и разве тепереш-
няя безграничность России не от него берет свое начало? Мы
сказали, что политический быт п нравственный колорит удельного
периода заключаются в матриархально-помещичьем праве: разве
и в теперешнем провинциальном быте России пет указаний па этот
факт исторической старины? Мы сказали, что период татарщины
был периодом централизации древней Руси и, вместе с тем, иска-
жения ее нравов: и чтб ж?—разве крепость п могущество тепереш-
ней России по суть результат этой централизации, п разве в правах
и домашнем быту еще изгладились совершенно следы владычества
азиатских варваров? Чтоб убедиться в этой истине, стбпт только
сравнить нравы нашего простонародья с нравами простого народа
в Малороссии, мало потерпевшей или почти ничего но потерпевшей
от ш’а татарского: в быту малороссиян гораздо больше поозии
и человечности, чем в быту великорусского простонародья. Еще
легче открыть в современной России результаты следовавших за тем
периодов. Каждый из них как бы живыми нервами связывается
с последующими, и все они составляют одни живой организм, вы-
ражением которого и должна быть история России, подобно реке,
начавшейся подземными ручьями, мелкой и ничтожной в истоке, но,
поморе течения, становящейся все шпрч и шире, глубже п глубже.-.
Всякая история должна отличаться перспективою, так что, если
смотреть от конца к началу, все видно уже и темнее, по мере
отдаления. Вот об этой-то исторической перспективе говорил по-
койный профессор Качеисшский. которого здравым и оспозателыгьгм
идеям и умному скептицизму в деле русской истории доселе еще
пе отдано должной справедливо*^!. II вот об этой-то перспективе,
по крайней мерс, до сих пор, мало думали шипи историки: оттого
у них блистательный двор Ярослава, как две капли воды, похож
на блистательный двор Людовика XIV, а времена полу баснословных
Олегов, Игорей и Святославов они описывают с такою же полно-
тою, падгробпостыо и достоверностью, как-будто бы они, добрые
историки, сами недавно были современниками ц очевидцами всех
этпх исторических теней...

Мы сказали выше, что одно из главнейших условий хорошей
истории—соответственность объема с содержанием. История госу»
дарств, деиотвучоджх на всемирно-исторической арене и олнцогво-
рлвшпх в себе судьбы человечества, таких государств, как, наир.,
Франция, Италия, Германия и Англия, и история какой-нибудь
Турции, только внешним образом, временным тяготением впешней
силы, соприкасавшейся с историей человечества,— требуют совер-
шенно различных размеров. И потому первая задача историка, при-
ступающего к изложению истории народа, состоит в определении
исторической важности этого народа: от степени его исторической
важности должен зависеть объем его истории, равно как колорит
и тон повествования. Все сказанное нами только отрицательно
может быть приложено к «Истории Малороссии - г. Маркевича. Пре-
жде всего в авторе незаметно особенного исторического таланта:
его изложение вообще сухо и утомительно; он одушевляется
только при рассказе о жестокостях поляков над малороссами,
но п это местами вспыхивающее одушевление нисколько не от-
личается исторически характером, хотя и делает честь сердцу
автора. Потом из «Истории» г. Маркевича пн только нельзя узнать,
каких идей держится ои об истории вообше—старых или современных.
по даже и считает ли он нужным держаться каких-нибудь идеи по
этому предмету. Кажется, для него написать историю—значит тгри-
веоти в порядок исторические материалы, пересказав пх по-своему.
Нельзя не согласиться, что это самый легкий способ писать пстк>
рию, тем более легкий, что он совершенно увольняет всякого, кому
только вздумается приняться за подобный труд, от необходимости
иметь талант п современно-философское понятие об истории. Тут
главное дело состоит в разделении рассказа на главы и в означении
каждой главы именем князя, если это история княжества, и именем
гетьмапа, если это история Малороссии, и даже именами двух и трех
гетьмаиов, -в одно п то же время владевших булавою. Но ведь
дело в деле, а не в лицах. Об лицах нельзя пе упоминать, но
героем истории должно являться пли само событие, увлекающее за
собою лица, плп такое лицо, которое управляло событием, плп
в котором выражалось событие. Так, в удельном периоде русской
истории обозначают главы и отделения именами великих князей
киевских, хотя эти князья и далеки от того, чтоб быть центром
всех событий этого периода.

Малороссия никогда пе была государством, следственно, и исто-
рии, в строгом значении этого слова, не имела. История Мало-
россии есть не более, как эпизод из царствования царя Алексия
Михайловича: доведя повествование до столкновения интересов Рос-
сил с интересами Малороссии, историк русский должен, прервав
на время пить своего рассказа, изложить эпизодически судьбы Мало-
россии, с тем, чтобы йотом снова обратиться к своему повесгвовапшо.
История Малороссии, это—побочная река, впадающая в большую
реку русской истории. Малороссияне всегда были племенем и никогда
не были народом, а тем менее—государством. Опп умели храбро
биться и великодушно умирать за спою родину, пм пе в диковинку
было побеждать сильного врага с малыми средствами, по они ни-
когда не умели пользоваться плодами своих побед. Разобьют вра-
гов в пух, окажут чудеса храбрости и геройства, н—разойдутся
по домам пить горилку. Несмотря па вероломство, предательскую
жестокость и клягвипреетуппичество буйного сейма польского, столько
раз казнившего малороссийских депутатов, никогда не бывало не-
достатка в новых депутатах, с непонятным простоумием стремившихся
в раскрытую пасть католического чудовища. Сколько раз мало-
россияне брали верх над поляками в кровопролитных войнах с ними,
п между тем это нисколько не подвигало вперед их дела. Отчего
же это? Оттого, что и так называемая Гетьманщнна. и Запор«>жье
нисколько не были ни республикою, пи государством, а были какою-
то странною общиною на азиатский манер. Настоящими и достой-
ними их противниками были крымские татары, и малороссияне вое-
вали с ними отлично, в духе своей национальности. Вторгается
в Малороссию толпа крымских хищников, выжжет несколько го-
родов и много сел, пернрежет- порядочное число людей и больше
того погонит в плен, вместе с бесчисленным множеством малорос-
сийского скота,—удалое казачество, при вести о набеге, вдруг бро-
сится вслед за хищниками, нагонит пх, перережет, отобьет добычу
и идет само в гости в Крым, где и оставит такие же следы своего
посещения Если же татары успеют благополучно вернуться во-
свояси, то казаки не замедляют поквитаться с ними визитом. Потом
заключат м1гр плп перемирие, которые та 31 другая сторона счи-
тает себя в право нарушить по первой прихоти. Крымские татары
и добдрстпое казачество понимали политику одинаковым образом.
Татары по своему положению могли существовать только грабежом:
это был род огромной разбойничьей шайки, имевшей подобна н вод
государства. Казачество, с своей стороны, тоже могло держаться
однпмп набегами. Этому было много причин: укажем па главнейшие
из них. Казачество возникло пз географических причин. Когда на-
шествие татар разъединило Северную Русь с Южною,—Южная Русь
сделалась какою-то нейтральною землею и общим владением ка-
ждого, кому только вздумалось пройти через нее, плп войти в нее.
С севера опа отделялась степью от покоренной татарами Руси,
с востока и юга была окружена татарами, с юго-запада прилегала
к Молдавии, а с северо-запада к Польше н Литве. Теснимая и раз-
дираемая со всех сторон, Малороссия никак де могла образоваться
в органическп-полптическое общество, и поневоле образовалась
в общппу людей, которые считали себя рожденными для того, чтоб
резать других л быть зарезанными самим. Война сделалась стихнем
этой общины,—по война пе в европейской смысле, а в смысле удаль-
ства и .молодечестна. Казак знал в жизни только два рода насла-
ждения: резню п горилку; ко всему остальному оп почитал для
себя за честь быть совершенно равнодушным. Товаргьщеетпво всегда
и везде, в битве и в гульбе, было верованием казака, л <щ с отра-
стаю и рыцарским великодушием каждую минуту жизни своей готов
был сделаться мучеником своего верования. Пить и гулять нельзя
было долго лихому казаку, тем более, что он скоро пропивал все,
что приобретал на войне, и пропивал с каким-то мужицким аристо-
кратизмом, сыпля деньги без счету, поя знакомого п незнакомого
и оказывая к золоту безрассудно-великодушное презренпе. Когда
же ему нельзя было больше пить, то надо было драться: иначе он
не понимал, зачем же ему было бы и жить па белом свете. Кроме
этих причли, т.-е. безденежья и скуки, были п другие причины для
войны; начинающим свое казацкое поприще хлопцам нужна была
военная паука, то-ость битва. С кем же воевать? С турками мир,
о татарами мир. Питало: басурманов никогда не грех бить, и не
грех нарушение мирных договоров п клятв с ними, II вот пылают
берега Анатолии, дымятся села крымских татар; поход копинг,
половила (товарищей перетонула, перерезана, зато другая добралась
до Сечи с богатою добычею., и пьет и гуляет себе на славу, угощая
весь честной мир, широко разметываясь казацкою душою... Вот вам
п политика. Опа по мнокюложпа и не хитра. Нравы Гетьманщппы
былп стройней и кротче, по все же и для нее Запорожская Сечь
была и идеалом п прототипом истинного лЛцаратва. Гетьман Ро-
жинскии дал некоторый род правильного уст]юйс-тва этой военной
обшнпе, п это устройство, как окаменелое, нисколько не изменилось
до времен Богдана Хмельницкого, который несколько улучшил его.
Пз этого можно видеть, как слабо было внутреннео развитие Мало-
россии, и как мало материалов может оно дать для истории. Это
была пародия па республику, или, другими словами, славянская
республика, которая, при всем своем беспорядке, имела призрак
какого-то порядка. Порядок этот заключался пе в правах, свободно
развившихся из исторического движения, но в обычае—краеугольном
камне всех азиатских народов Этот обычай заменял закон и царил
пад беспорядком этой храброй, могучей широким разметом души,
но бестолковой и невежественной мужицкой демократии. Такая
республика могла быть превосходным орудием для какого-нибудь
сильного государства, по сама по себе была весьма карикатурным
государством, которое умело только драться и пить горилку. Умный
Баторий умел ею пользоваться, к ее и к своей собственной пользе.
Рожденная смутными обстоятельствами, возникшая из хаоса, эта
странная республика должна была п исчезнуть с прекращаемся
хаоса. По мере того, как турки ослабевали, татары приходили
в ничтожество, а Россия укреплялась—казачество становилось не-
нужным, и сила его погасала сама собою. Это глубоко понял вели-
чайший пз мужей Мажороссиж—Богдан Хмельницкий. Если он по-
могал, без пользы для себя н родины, развращенному и безумному
злодею Лупуле молдавскому, увлекаясь чувством родства, это про-
исходило не от недостатка в гении, а <гг варварства того века, прида-
вавшего такое мистическое значение узам крови. За это Хмельницкий
поплатился жизшпо достойного своего сына Тимофея. Еслп Богдан
поддался слабости отцовского сердца п согласился па передачу
гетьмапскоЙ булавы ничтожному и слабоумному сыну своему Юрию—
в этом надо пшпггь не велпкого человека, а век его. тем более,
что па эту удочку поддавались п великие люди позднейших времен.
Сам Наполеон пал оттого, что интересы своей династии променял
па интересы Франции. Богдан Хмельницкий был герой и великий
человек п полном смысле этого слова. Много в истории Малороссии
характеров сильных и могучих; но один только Богдан Хмельниц-
кий был, вместе с тем, и государственный ум. Образованием он
стоял неизмеримо выше своего храброго, гульлнвого и простодушного
народа; оп был великий воин и великий политик. Потому-то и понял
он, что Малороссия не могла существовать независимым и само-
стоятельным государством. Это сознание дорого стоило сердцу благо-
родного сына Малороссии, и е скорбпю сошел оп в могилу. Не-
возможность независимого политического существоваиия для Мало-
россии он приписывал географическому положению этой страны, со
всех сторон лишенной естественных г-раппц; по тут была и еще
причина, может-быть, непонятая пм: опа состояла в патрпархалыю-
нростодушном и неспособном к нравственному движению п развитию
характере малороссов. Этот парод отлился и закалился в такую
ненодвижпо-чугуппую форму, что никак бы не подпустил к себе
цпвилизацпп ближе пушечного выстрела, и то для того, чтоб при-
ударить на нее с копьем и нагайкою. Малороссы любили свое мужн-
чс»тво, как свою пацнопатьпую стихию, как ползши своей жпзпп,
хотя сами и назывались «дворянами», даже сидя в шипках или
валяясь в грязи. И эта черта их народности была причиною фана-
тической ненависти к ним натягов, кроме католического фанатизма.
Поляки называли их мужиками и холопами. Правда, эти мужики
и холопы поступали с большею честиостшо, благородством, рыцар-
ственностью и великодушием, чем благорождеиные магнаты польские,
хваставшие перед малороссами своим «гонором» и своею «эдукациею»;
однако все же, если нельзя оправдать згой ненависти цивилизован-
ного и имевшего аристократию народа к простодушному и невеже-
ственному. хотя и доблестному племени, то нельзя и не видай»
в пей смысла и причины

Вот взгляд, с каким, по нашему мнению, должен писатель при-
ступить к истории Малороссии. Тогда оп поймет, что история Мало-
россии есть, конечно, история, по пе такая, какою может быть
история Франции или Англии; тогда он удержится в своем- повество-
вании и от топа адвоката, и от тона панегириста, а постарается
живо и просто, в кратких и характеристических чертах, представить
картину быта племени, игравшего в истории временную и случайную,
ио исполненную дикой поэзии роль. В истории Малороссии самое
интересное — это нравственная физиономия племени, обладавшего
такою упругою, неукротимою сплою характера, находившего поэзию
и упоение жпзпп в оргии битвы имолодецкого разгула, как выра-
жения широкого разлета души. История Малороссии исполнена
дикой поэзии, как ее поэтические народные думы. Это-то и упустил
пз виду новый историк Малороссии, увлекшись своею миссией» исто-
рика, и как бы вообразивший, что оп пишет историю парода и го-
сударства, которые могли бы, при других, более благоприятных
обстоятельствах, развиться во что-то великое л вечное 1СИ4)...

Всему свое место и свое значение; ничего не должно ни уни-
жать, пи возвышать по пристрастию. Вот почему, если необдуманный
патриотизм кажется иногда жалок, то, с другой стороны, умышлен-
ная клевета, особенно печатная, кажется отвратительною. Доказы-
вать, что малороссы были холопы поляков, а не свободное племя,
па правах равного с равным, составившее с Польшею и Литвою
род соединенных штатов,—доказывать ото, вопреки неопровержимым
историческим свидетельствам, значит—лжесвидетельствовать; а опра-
вдывать безумное зверство манатов, будто бы имевших право усми-
рять своих холопий, значит—оправдывать тех жидов, которые пе-
чатали храмы малороссиян... Заблуждение первого рода заслужи-
вает сожаления; заблуждение второго рода- презрения честных лю-
дей, которые умеют благоговеть перед святоетлю истины...

Парод или племя, .по непреложному закону исторической судьбы,
теряющие свою самостоятельность, всегда представляют зрелище
грустное. Но разве -пе жалки и не заслуживали сострадания па
Руси и эти добрые матери, которые, назад тому лет 50, с плачем
н воплем провожали детей своих в школы, как-будто бы дети их
шли па место ждзпи? Плп, ещр лучше, разве не. жалки эти жертвы
неумолимой реформы Петра Великого, которые, в своем невежестве,
пе моглп попять цели и смысла ртой реформы? Им легче было
расстаться с головой, чем с бородой, н, но пх кровному, глубокому
убеждению, Петр разлучал их на веки с радостию жизни... В чем
же состояла эта радость жизни?—в лености, невежестве и грубых,
но освященных веками обычаях... В жпзтгп Малороссии было много
поэзии,—правда; но где жизнь, там и поэзия; с переменой суще-
ствования народного пе исчезает поэзия, а только получает новое
содержание. Слившись навеки с единокровною ей Роесиею, Малорос-
сия отворила к себе дверь цивилизации, ^просвещению, искусству,
науке, от которых дотоле непреодолимою оградою разлучал ее полу-
дикий бы г ее. Вместе с Россиею, ей предстоит теперь великая
будущность... В истории ничего ие бывает случайного, п траги-
ческие коллизии ее исполнены такого же глубокого смысла, как и
потрясающей душу поэзии: в них открываются неотразимые определе-
ния миродержавного промысла, победоносный ход света- разума, вечно
борющегося с тьмою невежества и вечно торжествующего над нею...
Как всякий благонамеренный труд, «История Малороссии^ г. Мар-
кевича заслуживает внимания и уважения, тем более, что в ее
исполнении заметно много добросовестности и усердия, а две боль-
шие части материалов—особенной благодарности; по как история,
в современном значения этого слова, сочинение г. Маркевича не
выходит пз ряда посредственных опытов такого рода. Опа лишена
достоинства живой, хорошо освещенной и с искусством группиро-
ванной картины, и потому в пей пет целого, и внимание читателя,
теряясь в лабиринте неловко-расположенных подробностей, тяжело
утомляется. По идеям и взгляду на вещи, сочинение г. Маркевича
еще мепсс удовлетворительно, чем по искусству изложения. Вее, что
можно похвалить в новой истории Малороссии,—это искусство, с ка-
ким высказаны в остальной половине многие щекотливые подроб-
ности. Язык г. Маркевича пе отличается правильностию, а того,
что называется слогом, у пего вовсе нет 104й).

1038. Сокращенный Робинзон. Книжка для детей. Санктпетврбург. 1843. В тип.

Штаба военно-учебных, заведений. В 16-ю д. л. 4(1 стр. *®

До чего пыле пе доходят пггературпые спекуляции, пли, по
крайней мере, желания па них подняться! При двух полных пере-
водах Робинзона выдгргать пз них кое-что, сшить па живую нитку,
без последовательности и даже смысла, изложить это плохим языком
с орфографическими ошибками... помилуйте, что это такое? Смеетесь
вы, верно, над нами, г. сокрапггель Робинзона? Гг. Кузыичев и дет-
ский сочинитель Ь‘. М. Ф(О)едоров, составители сонников и пова-
ренных книг—поступают не без расчета: Русь велика, и у них бу-
дут своп читатели 1016). Но скажите, ради бога, кто купит, кто будет
читать вашу книжечку, в которой па 40 крошечпы.х страничках
с пробелами, крупнейшей буквами напечатаны похождения Робин-
зона? Есть очень хорошие учебники, сокращенные из пространных
курсов: это другое дело. Но если б кто вздумал нам предлагать
в сокращении романы Вальтера Скотта, пли драмы Шекспира, да
еще в таком сокращении, какое сделали вы, —согласитесь, это была
бы из-рук-вон плохая спекуляция!

1039 Как аукнется (.) тан и откяинивтся. пли ответ моим критикам. Статья II. М.
автора повести „Муж под башмаком* и проч. Санктпетсрбург. В тип. Штаба
Отд. Корпуса Внутр. Стражи. 1843 года. В 8-ю д. л. 13 стр. «

Вот еще одна ш бранчивых брошюр, порожденных раздражен-
ным авторским самолюбием. Каким-то двум русским журналам пе
поправились статейкц неистощимого сочшштедя «Мужа под башка-
ком», а, между тем, они, по его уверению, шибко расходятся
в «публике»,—и вот наш Вальтер Скотт мещет каленые стрелы свои
в эти журналы, бранится не на живот, на смерть... В конце бро-
шюрки нарисована какая-то рожа, которую бреет цирюльник. Ве-
роятно, остроумный автор «рассказов» этим символом хотел выразить,
что он отбрил своих противишкш. Весьма остроумно! 1017).

1040. История инязя Италийского, графа Суворова Рыиникского, генералиссимуса
российских войск. Сочинение Н. Л. Полевой» Рисунки гг. Лрчебу, Гуковскою.
Шевченки; гравировка на деревне, в Париже, гг. Лнйгеив. Вы1е, Ъе Волга и
в С.-Петербурге, г-на Дерихера и Др. Сапктпетербург. В тип. Доигеи! <1е

$1.-Ре1ег*Ьоигд. 1843. В 8-ю д. л. 336 стр. и

Пп у кого пет столько противников п врагов, как у критики.
Нет нужды объяснять, почему терпеть ес ле могут некоторые сочи-
нители: Крылов давно сказал, что «поддельныо цветы дождя боятся».
Но критику но жалуют многие пз читателей,— одни, смеппсвая ее
с полемикою, па личностях, а не на деле основаиною, другие—видя
впей вредную для успехов литературы острастку и возрождающемуся
таланту и ревностному трудолюбию. Разумеется, ничего нет пошлее
полемики, основанной па лпчпостях; по полемика, основанная на
живом убеждении,—душа всякой литературы, главиейшпй признак
жизненности всякого нравственного существования. А что и в нее
необходимо должны вкрасться личности, это доказывает только, что
чистою золота по производит природа, но что оно достается с рудою
и в гораздо меньшем количестве, нежели руда. Лто же касается до
вреда, какой наносит критика литературе, убивая ювые п робкие
таланты в самом начале их развития.—это решительно ложь. Не стоит
и говорить о таланте, который так хил п слаб, так мало само-
стоятелен и самоуверен, что его молено убить одною критикою.
Да и в паше время трудно кого-нибудь запугать критикою:
к пей так все привыкли, что никто пе боится ее; теперь ею нельзя
застращать шг таланта, ни бездарности. Некоторые еще н за то
ие любят критики, что она мешает иным сочинителям находить в ли-
тературе верное и честное средство к обеспечению своего положения.
«Какое вам дело,—говорят эти резонёры,—что книга плоха? По
се наппсал нежный супруг, примерный отец, и опа должна была бы
послужить к благосостояпшо сего счастливого семейства, если б вы не
помешали своего криптою ее успеху в публике».—«А какое миг дело
(отвечает критика), что книгу иаштсал нежный супруг п примерный
отец? Я имею дело пес ним, а с книгою, и мой долг сказать, что она—
плоха. Я готова, с своей стороны, отдать полную справедливость семей-
ным и гражданским добродетелям сочинителя, охотпо хвалю его за по-
печнтелыюсть о его детях: а все-таки это пе мешает мне, честной
и знающей свой долг критике, сказать, что книжка его—плоха.
Л пе мешаю этому неясному супругу п примерному отцу исполнять
его обязанности к семейству: пусть же п оп не мешает мнр испол-
нять мою обязанность к публике—предостерегать ее от литературных
козней п подобных карманных опасностей» I0*8).

По все это пе идет к делу. Дело в том, что оконченная теперь
изданием так-пазываем&а «История Суворова», есть жалкая и ни-
чтожная компиляция, наскоро составленная из газетных реляций.
В пей нет пп взгляда., пп мысли, пи даяю порядочного рассказа
О промахах и частных недостатках стоит ли говорить там, где вся
книга—промах?.. К тому же, она написана для картинок, стало
быть. она—заказ, а не свободное произведение ума, таланта и знания.
Картинки в этой жалкой будто бы «Псторпп Суворова»—карикатуры,
впрочем, без всякого злого умысла писанные па Суворова и па его
подвиги. Словом, и текст п картинки—все из-рук-воп плохо. Бумага
п печать пе дурны, но обезображены пестротою безграмотдо-поста-
влепшзх прописных букв.

10*1. История Петра Великого, сочинение АГ. II. Ламбина. с 600 оригинальными
рисунками, портретами и украшениями Д. Ятина. Посвященное веем рус-
ским издателям 'I». И. Эльснером. Санитпетербург. Печатано в типографии

Карла КраЙя. 1813. В 8-ю д. л. 740 стр. •’

Вощи имеют двоякое значение и двоякую ценность: безотноси-
тельную и относительную. Если па «Историю Суворова» смотреть
просто п прямо—текст плох, картинки плохи; если яа «Историю
Суворова» смотреть, сравнивая ее с «Исторнею Петра Великого»
г. Ламбина, также теперь оконченною,—то текст и картпики се мо-
гут показаться гениальными произведениями Это доказывает, что
и безобразие п красота имеют свою бесконечность. Трудно пове-
рить,— однакож это правда. Чего доброго, может появиться издание,
когорте. по тексту и картинкам, будет хуже изданной г. Эльснером
«Истории Петра Великого»! Говорить о ней много нечего. Текст—
жалкая компиляция, дурпо-состанлеппал из книги Голикова; кар-
тинки—цвет и краса лубочной суздальской рисовки и гравировки.
Между том, это издание, без зазрения совести, величает себя «велико-
лепным», тогда как п папечатапо-то опо довольно серенько. За пят-
надцать рублей серебром, пли пятьдесят два рубля с полтиною
ассигнациями, г. Эльснер посвящает его «всем русским»!.. Раз-
бирая книги, мы никогда пе говорим о цепах; но здесь нельзя пе
сделать этого. Для кого это издание?—По тексту и картинкам для
простого народа; но кто же из простого парода в состоянии за такую
чудовищную цепу приобрести такую безобразную книгу?.. Для чи-
тателей образованных классов общества?— Но что пм с нею де-
лать?—Неужели читать текст г. Ламбина и побоватьс-я картинками
г. Янцепа?..

1042 Полное собранна сочинений Фаддея Булгарина. Новое, сжатое (компактное)
издание, исправленное и умноженное. Том второй. Дмитрлй Самозванец.
С портретом автора н снимком с его почерка. Санкт-Петербург. В тип.
И. Греча. (Года не означено). Том третий. Записи* Чухина и Мазепа Издание
М. Д. Ольхина. Санктпетербу рг. В типограф. К. Жернакова. 1343. Том чет-
вертый. Петр Ианович выжигин С.-Петербург. В Тип. К. Жернакова. В 8-ю д.

л. Во И томе 31Н, ъ Ш—327, в 1А —237.

Судьба этого издания довольно странна: части его печатались
в разных тпиографиях и в разные годы, а потому каждая вышла
с особенным заглавием. Так, па заглавном листке одной вы нахо-
дите фразу: «с портретом автора и снимком с его почерка»—Фразу,
которой более не находите па заглавных листках других томов.
Заглавный листок третьего тома украшен фразою: «Издание М. Д.
Ольхииа», п этой фразы опять нет ни на одном пз других томов.
Но это мелочи. Гораздо важнее то обстоятельство, особенно харак-
теризующее странную судьбу странного издания, что тогда,. как
выпускается в свет, вероятно, прежде еще отпечатанный второй
том и вновь отпечатанные третий и четвертый томы,—первый том,
давным-давно отпечатанный, давным-давно уже продается везде
с прочими изделиями того же сочинителя, преимущественно. с его
«Росспею»... Кстати, о продаже сочинений г. Булгарина. В «При-
бавлениях» к 234 № «Салктпетербургскпх Ведомостей» (стр. 2,407)
напечатано следующее курьезное, по содержанию и но изложению,
«Уведомление о книге», которое мы выписываем здесь со всевоз-
млжпою точностню:

«<7я излишеством желают распродать сочинения по сход-
ной цене, чтоб распространить продажу оных и доступно было бы
приобресть их всякому, сим объявляется, что от ныне можно
будет получать во всех лавках и заведениях (1) Апраксина-
двора, на рынках и у размшиков в метках, следующую книгу:
Сочинения Фад. Ььнед. Булгарина. В 4 томах 1843 г. Напеча-
танные по рукописи автора верно п исправно и цепу’ положил за
них сам автор весьма дешевую, на лучшей любской бумаге
15 р. асе.»

Мы не почитаем нужным распространяться в каких бы то ни
было объяснениях насчет этого и без того ясного дела: паше наме-
рение было—сообщить его публике, кал любопытный факт заднего

Полно.' собрание сочинений Ьелниского	27
двора российской словесности. По, чтоб любопытный факт этот был
памп передан не только верно, ио и вполне, мы должны выписать
из 226 № «Северной Пчелы» следующие строки одного пз фельето-
нистов этой газеты, г. Булгарина:

«Ф. Булгарин просит, весьма вежливо, г. книгопродавца Ивана
Тимофеевича Лисенюва но превозносить его раздутыми похва-
лами и не порицать литературных его противников ь книжных
объявлениях, сочиняемых самим г. Лисенковым, в той цели,
чтоб продать четыре тома мелких сочинений Ф. Булгарина, напе-
чатанных им, г. Лисенковым, с такими ошибками и промахами,
что сам автор не узнает многих из своих трудов. Об этих
четырех томах теперь даже говорить не кстати, потому что
М. Д. Ольхпн надает компактно полные сочинения Ф. Булга-
рина, и что яти четыре томика, о которых гласит хвалу г. Ли-
сенков, будут совершенно исправлены и переделаны автором, И,
войдя в общий состав, будут продаваться по полутора рубля
серебром (за все четыре томика), когда теперь г. Лисенков
объявил пм цену в 15 рублей ассигнациями, а с пересылкой
по пяти рублей серебром. Гомеровские (?) похвалы г. Лисен-
кова Ф. Булгарин вовсе не принимает на свой счет, а при-
писывает их милым пятнадцати рубликам ассигнациями, во всяком
случае удивляясь чудному красноречию г. Лисенкова .»

Из 183 № «Северной Пчелы» мы узнаем, что издаваемые г. Оль-
киным «Полные сочинения Ф. Булгарина»/ будут состоять из десяти
больших томов. Что пз десяти—мы против этого не спорим; по чтоб
пз больших—этому мы решительно не верим, имея перед глазами
уже вышедшие четыре тома. Правда, что издание компактное, в два
столбца и в большую осьмушку, но томики тем по мепсе вышли
тощенькие-прогощенькие. Чтб за большой том, состоящий из 327 стра-
ниц и оодержащий в себе два тощие романа—«Записки Чухина»
и «Мазепу», которые оба вошли бы в одну книжку даже «Библио-
теки для Чтения», не только «Отеч. Записок», которые вдвое больше
«Библиотеки для Чтения». Если найдутся покупатели на, «Полные
Сочинения Ф Булгарина», то должны будут переплетать пх по че-
тыре тома в одну книгу, чтоб книга была пропорциональная’ в в ши-
рину и в толщину.—Пз того же 183 .V «Пчелы» узнаем, что предпри-
нятое г. Олькиным собрание сочинений г. Ф. Булгарина будет по-
следнее издание при жизни автора. Значит: г. Ф. Булгария
думает, что будуг еще издания его сочинений и после его смерти,
как сочинений Кантемира, Ломоносова, Державина, Фонвизина, Хе-
мшщера, Макарова, Карамзина, Крылова, Озерова, Жуковского, Ба-
тюшкова, Пушкина, Грибоедова и других знаменитых и великих
писателей русских?.. Вот поистине наивная и несбыточная надежда!..
Из того же 183 .V «Северной Пчелы» узнаем мы из уст самого
г. Ф. Булгарина, что «Полные сочинения Ф. Булгарина» будут
стоить всего пятьдесят рублей асспгн., или по рублю пятидесяти
копеек серебром за том (стало был,, за десять томов пятнадцать,
рублей серебром, или пятьдесят два рубля с полтиною ассигн.!),
и что «дешевле этого ничего не бывало в книжной торговле».
В этом мы, пожалуй, готовы согласиться с г. Ф. Булгариным: ведь
понятие о дороговизне и дешевизне товара—самое относительное по-
нятие. Всякий продавец и торгаш дорого ценит свой, продукт пли
свой товар.—и, в этом отношении, он действительно дорог: но часто
покупатели его пп во что не ценят и, в этом отношении, он меньше,
чем дешев,—он ровно ничего не стоит. Сочинения г. Ф. Булгарина
теперь уже настоящим образом оценены русскою и даже иностранною
публикою, и оп напрасно выхваляет пх н фельетонах «Северной
Пчелы».

Но нельзя сказать, чтоб в свое время сочинения г. Ф. Булга-
рина не имели юрювого успеха. До 1830 года, т.-е. назад тому
тринадцать лет, <шп расходились шибко, говоря техническим, язы-
ком книгопродавцев. Это было в то блаженное время, когда еще
не было не только повестей Гоголя, по даже и романов г. Загоскина.
Г. Ф Булгарину все кажется. что и теперь то же время, как
и тогда, как он издал своего >Ивана Выжпгива». Это большая
ошибка со стороны г. Ф Булгарина!

Ио теперь пе время и пе место рассуждать о роде таланта
г. Ф. Булгарина и о значении «славы», которою он некогда поль-
зовался в известных кругах русской публпкп Когда выйдут вполне
«Полные сочинения» его, мы объясним все это в особой статье,
вше 1га е! з1ш1то, и покажем, почему г. Ф. Булгарии мог на неко-
торое время заставить говорить о себе известный .разряд читателей,
а потом уже никаким образом пе мог подняться п с горестно увидел
себя пережившим не только своп прошедшие, но и будущие сочи-
нения 1043 * * * * * 1049).

1043. Молод** на 1844 год, украинский литературный сборник, издаваемый
Б. Беиким. Харьков. В Университетской тпн. 1843. В 8-ю д. л. 280 стр.51

Этот третий выпуск «Молодика», украинского литературного

сборника., заключает в собе два отделения: 1) науки и материалы

и 2) смесь В первом отделе помещены весьма-любопыгные и хо-

ришо-составлеиные статьи, относящиеся к истории края, так, яапр ,

«Первые войны малороссийских казаки® о латками» И. Костома-

рова; «Очерк малороссийских поверий и обычаев, относящихся
к праздникам» К. Сементовского, и др. Между прочим, в этом же
27»
отделе помещена статья г-на Пер. Галки: «Обзор сочинений, писан-
ных на малороссийском языке", в которой сочинитель старается
доказать, что так называемая малороссийская литература, т.-с. со-
брание сочинении, иапниышыл в последнее время на малороссийском
языке, явилось отнюдь не вследствие непонятней прпхотп нескольких
литераторов, желавших' пощеголять своим родным наречием, а, на-
против, ,вследствие везде распространяющейся у нас идеи народности.
Читателям «Отечественных Записок» известно мнение наше об этом
предмете, и мы не станем повторять, что парадность заключается
не в наречии пли языке, каким говорит простой парод, а в духе
и характере всего народа. Лучше приведем слова сочинителя статьп,
которыми он сам, не подозревая, опровергает свое же собственное
мнением

хПпсьмеипость к нам перешла вместе с св. писанием, и
потому первый сочинения наши былп духовные, н, след., на ело-
вено-церковпом языке, употреблявшемся при богослужении. По-
том мало-по-малу, с разнипгем общественной жизни, явилась не-
обходимость в других родах письменности; но так как только
словепо-церковный язык был приготовлен к этому, то он послу-
жил материалом и для светской общественной письменности, с тем
разшчием, что в него начали входить слова, выражения и обо-
роты языка народного. Но вот Россия разделилась; западная
и восточная части ее начали жить особою друг от друга жизнию:
образовались два письменных языка- в одной из смешения сло-
веио-церковного языка с великороссийским, а в другой из сме-
шения того же языка с малороссийским или южно-русским наре-
чием В Малой, как и в Великой Руси, была своя литера-
тура (?), свой книжный язык, на котором почт все писали,
но едва ли кто говорил; много сочинений, и политических, и
деловых, в, наконец, ученых, было написано па этом языке;
много переводилось на него из других языков, иное издано;
большая часть покоится непробудным сном о библиотеках.

Этот язык (т.-е. малороссийский), известный под имепем
русского, много пмел влияния на образование нашего (т.-е. вели-
короесийского; языка высшего общества и литературы; известно,
что Ломоносов учился по грамматике Мелетия Смстринкого и
выучил иаизусть псалтырь, переложенный в стихи, Симеона По-
лоцкого Русский язык был гораздо-образованное, нежели пись-
менный язык Великой России; па нем было писано много книг,
в которых нуждались и в Москве, притом же лучшие пропо-
ведники наши первой половины XVIII века былп малороссияне,
и хотя стирались писать -по-русски или по-словенски, но не
могли пе вносить в свои сочинения элементов родного слова».

Далее сочинитель говорит, что при сильнейшем наплыве ино-
странного просвещения язык, наш (т.-е. все же великорусский) изме-
нялся; выступила литература новая, поспешая па себе следы влияния
европейской образованности; вкус утончался; публика получила
потребность в чтении легоом, и проч.

•

«Вместе с европейским просвещением развивалась у нас сто-
личная жпзпь в столицах сосредоточивалась и просвещение, и
пауки, и литератора; там было горнило языка. Руський язык
ушел западные губернии, бывшие еще под мастит Польши,
и, гонимый в обществе, доживал век в семинариях и училищах.

С возвращением России, западных и южных се областей,
руський язык стал уже ненужным; был другой общий язык'
основанием его взяты наречия словено-церковнов и великорусское*.

Итак, по словам г. Галки, руський, т.-е. малороссийский язык,
уже в то время сделался ненужным для общности великорусского
языка, который с нрилпвом в государстве новых элементов европей-
ской жизни, с успехами наук и просвещения, усвоил себе новые
формы, слова и обороты, тогда как малороссийский язык, оставаясь
долгое время без всякого развития, из языка сделался провинциаль-
ным наречием. Поняв эту мысль, как мог после того утверждать
г Галка, будто в паше время, когда Россия так далеко подвину-
лась вперед на поприще паук и гражданственности, сочинения па
малороссийском языке могут составить какую-то особую литературу?
Да где же для этой литературы язык? Ведь язык простого народа
пе имеет слов для выражения понятий, порождаемых гражданскою
образованностью и просвещением. Вы эго сами доказываете всякий
раз, когда ваши сочинения заключаются не в повестях, которых
сюжет заимствован пз народного быта. Вы их пишете русским языком.
Вы говорите: «Гоголь, в своих высоких созданиях, много выразил
пз малороссийского быта на прекрасном русском языке, но надо
сознаться, знатоки говорят, что многое то же самое, будь оно на
природном языке, было бы лучше». Положим, что это многое, для
немногих знатоков, было бы действительно лучше; по зато наверное
можно сказать, что затем все остальное у Гоголя вр могло бы суще-
ствовать вовсе, если б он вздумал одеть его малороссийским языком.

В этой статье г. Галка исчисляет всех сочинителей, писавших
по-малороссийски, начиная от Котляревекого до гг. Осповьяненка
и Шевчепка включпте.тьно. Оп утверждает, что Когляревский, как
умный человек, написал свою пародию на «Энеиду», вследствие про-
буждавшейся в общество реакции против классицизма... А надо
знать, что ужо второе пздаппе его перелицованной «Энеиды» было
ещо в 1808 году, когда п в русской литературе парил класчшпзм.
Нет, мы уверены, что Котляревский, как умный и талантливый
малороссияппп, понял, что на малороовяйском, как и па всяком
другом отдельном наречии, только и можно писать, что пародии,
или лрос-топародныо сказки и повести, и ничуть но думал затевать
из того литературы. Артемовскпй-Гулак подтвердил это же самое,
написав своего «Паиа Твардовского», «Пап та собака» и другие
мелкие произведения в пародическом духе. Сам Грьщько Осиовья-
иеико начал свое поприще па. русском языке, потому что, сколько
помнится, «Дворянские выборы» были из первых его оочменпй. При-
том он много писал и па русском, и сам ясе переводил свои мало-
российские повести па русский язык.

В числе материалов и в смеси «Молодика» есть тоже несколько
любопытных статей, которые с удовольствием прочтут любители мало-
российской старины. К альманаху приложены портрет кп. М. М. Го-
лицына, основателя Харьковского коллегиума, снимки почерков:
Петра Великого, в двух ею письмах; графа II. П. Румяипова,
ки. А. М. Голицына; подписи: гетьмана Богдана Хмблыпщкого, Ско-
ропадского, Мазепы п проч., и план города Харькова. Этот выпуск
«Молодика» пздаи в пользу Харьковского детского приюта.

1044 Бнблнографичисние и журнальные нгнастия. 

Па-днях выйдет, если уже не вышла, вторая книжка издаваемого
князем Одоевским и г. Заблоцкпм «Сельского чтения». Первая книжка
этого полезного и прекрасно-исполняемого издания имела необыкно-
венный успех: в один Тод разошлось два издания, которые оба
состояли из девяти тысяч экземпляров. Из ппх 4.000 было взято
Министерством Государственных Пмуществ, 2.000—Министерством
Народного Просвещения: 3.000 разошлись сами собою, при простом
содействии книжных магазинов. Не раз в кппжный магазин г Ива-
нова заходили за «Сельским чтением» многие охотники купить его
п между ними простолюдины разного рода; с огорчением выходили
они вой, узпав, что все экземпляры этой книжки вышли, второе
издание ее еще не готово, а вторая книжка еще и не печатается.
И «Сельское чтение» вполне достойно своего необыкновенного успеха:
это первая книга, умно и с пользою удовлетворившая жажду чте-
ния в простом пароде. Вторая часть еще лучше первой. В следую-
щей книжке «Отеч. Записок» мы поговорим о пей подробнее, а теперь
только скажем о ее содержании. Опа состоит пз следующих статей:
«О том, чго такое год, что такое месяц и что такое д«ш», сколько
л году дней, а во дню часов, и что такое год високосный» (князя
Одоевского ч г. Заблоцкого); «Рассказ о том. какие православные
государи царствовали в России после Петра, Великого, и какие
дела сделала императрица Екатерина Великая» (г. Заблоцкого);

Грамотки дяди Припоя» (князя Одоевского); «Сказка о том, кто
такой был Ванька. Ротозей, отчего ему такое прозванье пошло, как
он клада искал и где клад нашел» (князя Одоевского); «Что значит
воекормить дитя» (князя Одоевского и г. Заблоцкого); «Коли гра-
мотка дается, так па ней далеко уедешь» (г. Волкова); «Не поло-
жив, не ищи» (г. Даля); «Что знаешь, о том пе спрашивай, по-
пусту слов пе теряй» (его же); «Что у кого болит, тот о том
и говорит» (г. ВойногЛуринского); «О том, что случилось в селе
Староверовке, и что рассказывал крестьянин Прокофий про иемцев-
колояпетов» (г Заблоцкого); «Кто такой дедушка Крылов?» (князя
Одоевского); «Как узнается ленивый крестьянин?»; «Приметы лени-
вой хозяйки»; «Агафья Сковородникова»; .«Крестьянин Егоров»;
«Лалоросспйскип казак Хвостиков» п пр.

1045 Смьокое чтение, книжка вторая, ладанная князем В. Ф. Одмкким и
Л. И. Забмциим. Санктпетербург. 1844. В типографии Министерства Госу-
дарственных Имущсств. В 12-ю д. л. 188 стр. !!

По случаю появления второго издания книжки г. Любимова
«Про былое па. православной Руси», в одном журнале было сказано:

«Книга для грамотных людей! Я думал, ЧТО эта книга
для меня, для вас, для всех пас, которые имеем честь, удо-
вольствие или притязание называться «грамотными»: а выходит
па поверку, что это — книга в самом деле для людей! Кто мог
предполагать такой аристократический топ в таком простим и
скромном заглавии! Между тем. пз содержания книги ясно, что
автор под словом люди не разумеет пн меня, пи вас, потому
что в тексте он всегда называет своих читателей—братцы! Этого
титула я пе люблю в обращевжи со мною, авторам, которым
оказываю честь, покупая и читая пх сочинения, я п<> самой
крайней мере — батюшка, а не братец. Да, я думаю, что даже
и людям этот боярско-снисходительный эпитет братцы, не очень
поправится, когда опп станут платить наличными деньгами. Кто
по-барски говорит людям братец, тот по-барски должен дать
им книгу даром, подарить, а пе продавать , тогда эта- уж совсем
благородная, аристократическая манера; и фампдкарность, отзы-
вающаяся немножко спесью, охотно прощается такому автору» Яйо).

Итак, г. Любимов повлек па себя упрек в аристократическом
тоне словом «братцы». Упрек высказан очаиь остроумно, по спра-
ве,щив лп оп? Нам кажется, что книжка, г. Любимова заслуживает
полного упрека в том, что опа крайпе-плохо составлена, сочинитель
ре виноват в том, что взялся совсем пе за свое дело, по отнюдь
пе в невинном слове «братцы». Это действительно-плебейское словцо
употреблено им для ясности изложения, и очень жаль, что вся
ясность и толконитость книжки с. Любимова заключается только
в этом слове. «Как пи зови, лишь хлебом кормп», говорит русский
простолюдин, и слово: друг мой—для него ничем но лучше братца,
тем более, что ведь не слово, а—1е 1оп (ай 1а пшихцие. Аристо-
кратический или барский топ, принимаемый в отношении к про-
стому народу выскочками, мещанами п другими представителями
среднего сословия, состоит но в словах, будто бы оскорбительных
для простолюдинов, а в понятиях, оскорбительных для человечества
и равно пе христианских, как и ие фнлософсвгх. Вот образчик
таких понятий;

«Возможность пользы простонародных книг о простонародном
деле, о хлебопашестве, о домашнем хозяйство, я понимаю, хоть
и не уверен в действительности этой пользы, как то известно
всякому благосклонному читателю; по история кажется мне не-
обузданною роскошью пе только для простого мужичка, по даже
к для старосты Дело в том, что если .«ой крестьянин придет
ко мне за советом, купить ли ему историю г. Любимова, я ре-
шительно скажу: «Не покупай, мой друг (братец — я никогда
пе говорю); лучше сбереги эту денежку; да вот тебе еще
полтина: поди п купи па них хороший плуг или железную
борону в земледельческом у'&лище: это для тебя нужнее всех
историй. А если боишься, что, пт безделья в праздник, лукавый
потащит тебя в кабак, так ведь у тебя есть Бова Королевич:
читай его! Правда, твой Бова Королевич оборвап и, как я
виде л, без начала. Пу, так читай о другого конца: для тебя
ведь все равно, что пп читать и откуда ни начнешь читать!»

Вот это аристократический топ аристократом средней руки, ко-
торых во Франции называют, для отличия от истинных аристо-
кратов, 1ез Ъоиг§ео15... Это получше всех возможных «братцев»,
хотя и называется «друг мой»! Осудить простолюдин* на невеже-
ство, заставить его пахать зем.по да читать с обоих концов оборван-
ного Бову Королевича, п отпять у пего право иметь попитпе о его
человеческих обязанностях, об пс-торш! его отечества,—словом, обо
всем, о чем имеет право ие знать жжютяое, и чего не имеет права
пе знать человек,—и за «это утешить его воззванием: «друг мой»:
воля ваша, это что-то сильно отзывается не аристократизмом, а ,кс-
щанством во дворянстве!..

Мы, право, по понимаем, почему для простолюдина вредно знать
(в такой мерс, в какой может ои знать) прошедшую славу и настоя-
щее величие своей родпны, имела и подвиги великих царей п ве-
ликих людей своего отечества. Но понимаем, что худого плп смеш-
ного в том, что простолюдин будет читать книги, в которых, со-
образно потребностям его сословия и быта, толкуется ему о его
обязанностях, как человек.!, гражданина н христианина, о способах
к улучшению его быта и о разных любопытных предметах, познание
которых развивает ум и дополняет, а иногда п заменяет опыт? Н«
понимаем, почему простолюдин обязан, если не пить в кабаке, то
читать Бову Королевича, плп подобные тому вздоры, которые только
еще более огрубляют его ум и без того грубый...

Ошибаются те, которые думают, что если у простолюдина вдоволь
хлеба и за ним казенных недоимок пет, то уж ему ничего больше
не нужно. Это мнение противно и религии, и философии, и здравому
смыслу. Животное сыто, содержится в тепле и чистоте—-оно счаст-
ливо вполне, и ему больше ничего не нужно, но человек ведь не
животное, хотя бы он был и простолюдином. Кроме внешнего благо-
состояния, ему еще необходима религия, нравственность, образо-
вание, без которых он едва ли не ниже всякого животного. Никто
не будет спорить против того, что для всякого сословия нужно
соответственное образование, и что мужикам совсем пе нужно учиться
в университетах; но пз этого еще не следует, что мужику не нужно
в детстве учиться в сельском приходском училище, п что это для
него—излишняя роскошь. Самое внешнее благосостояние крестья-
нина, о котором так хлопочут мнимые филантропы, невозможно без
образования б известной степени: это аксиома. Дайте немцу и рус-
скому по равному клочку земли с равными хозяйственными сред-
ствами для ее обрабатывания,—и вы увидите, что первый всегда
будет зажиточнее и богаче последнего. Отчего это?—Совсем пе
оттого, чтоб немец был умнее или даровитее русского (чаще слу-
чается совсем наоборот^; по оттого, что пемец вообще образованнее
русского. Немецкий крестьянин читает библию и знает наизусть
«Германа п До1»отею» Гёте: это пе мешает ему быть отличным хо-
зяином и трудолюбивым земледельцем. Но понимаем, почему рус-
ский мужик сделается хуже, если, вместо Бовы Королевича, станет
читать, например, басни Крылова?

Не менее ошибаются п те. которые думают, что маши крестьяне
все те же, каким были назад тому сто или двести лет. Цивилизация
незаметно окалывает над ними свое влияние и пзмепяет их. Это
особенно стало заметно в последнее время П. если бы пас спросили,
к лучшему пли худшему изменяется простой народ от успехов ци-
вилизации—мы отвечали бы, что и к лучшему н к худшему. Осво-
бодив простолюдина из-под опеки природы и обычая, цивилизация
сделали его бойчее, развязнее, промышленнее, так сказать, спо-
собнее ко всякому делу, находчивее, предприимчивее, смелее: это
к лучшему. Но в то же время, умножив его нужды и истинный
н ложные, она сделала его более падким на приобретение, менее
разборчивым па средства: это к худшему. Чтоб поправить» зло, надо
последовать пословице: чел ушибся, тем и лечись. Отцовский
обычаи и пример стариков—уже плохая школа для простолюдинов:
созданная цивилизацией) действительность находится в диаметраль-
ной противоположности с преданиями простодушной старины. Нужно
образование, это могущественное средство цивилизации' же, без ко-
торого ум народа превращается в хитрость, ловкость—в плутов-
ство, наметапноеть служит орудием безнравственности. Надо быть
вовсе-слепым, чтоб думать, что реформа Петра уже кончилась: она
еще только начинается. От дней Петра Велпкого до 1Я 12-го года это
была пе история, а еще только пролог к истории: история начи-
нается с 1812 года.

Таким образом, нельзя не радоваться, что & некоторого времени
киигп для простого народа сделались целою отраслью русской ли-
тературы. Это счастливое направление произведено было первою
книжкою «Сельского чтения», изданною князем Одоевским и г. За-
блоцкнм. Опа вышла в прошлом году двумя издания ми, в числе
9.1)00 экземпляров. Теперь вышла и вторая ее часть. Свойство вся-
кого истпппо-хорошего дела—постепенно совершенствоваться: вто-
рая книжка «Сельского чтения» гораздо лучше первой, и можно
надеяться, что третья будет еще лучше второй. Содержание и изло-
жение статей «Сельского чтеппя» так хорошо, что опп читаются
с удовольствием и пе простолюдинами. Между тем, в них видно
основательное знание быта и свойств простого парода, верный взгляд
на его нравственные потребности. «Сельское чтение» вполне вла-
деет тайною умения говорить с своими читателями, соблюдая соб-
ственное достоинство, т.-е. не заносясь в облака и пе нагибаясь
до грязи, но держась настоящей средины. Все мысли в нем изла-
гаются не поучениями, не сентенциями, по живым увлекательным
и наглядно-убедительным образом пли в виде повестей, рассказов,
или разговоров, имеющих свой драматический интерес. Возьмем для
примера разговор о пользе в необходимости грамоты для просто-
людина. Говорят крестьяне: следовательно, вопрос решается кре-
стьянским умом.

Иваи П>, я не знаю, зачем пам и читать, что там
паписапо! Ведь нас туда и пе пустят, а куда пускают, там
и духом доберешься: пот, примером сказать, питейные дома,—
прочтешь, брат, пропись хоть в какую темень!

Антоныч. О! этому поверю. А что когда тебе за то
проппсывалп, там. . знаешь! под калан чей-то,—умел ли ты эту
пропись прочитывать?

Иван Пет, брат! Там худо пишут, -так начеркают п
вдоль и тчк',рек, что ничего ко. разберешь!

Антоныч. Да. и то плохо, что письмо такое скоро сти-
рается; кабы годик-другой ты проносил, то. может быть, п
разобрал бы ’

Ив ап Спасибо, брат’ вишь, тебе горазд поправилась гра-
мота, так гы и дал бы себя поучить

Антоныч Уж ты там как пи толкуй, а завидно глядеть
на гранитного мужика, как-то у него все не то, что у другого:
и речь складнее, и в доме-то лучше, н в руки что пи возьмет,
не валится. Отгого-то я и рад, что моего Ефимку надоумило мне
к писарю посылать. Прежде только и дело матке, что на пего
кричать; уйдем псе па работу, а оп па улице с ребятами
балуется, а не шалит, так и делать печего. Того и гляди,
что вырастет сорванец и отца- из дома выживет. Теперь хоть
сидпт за книгой да доброму учится; узе много молитв знает
на память. Зпает сам молиться; мы — господи, помилуй, да
господи, помилуй, и ничего больше сказать пе умеем, а он
молптву читает — по утру одну, вечером — другую, а за обе-
дом—третью. В церковь божью придем,— что мы понимаем9 Ровно
ничего; бабы про повияы ласкочат, а мы — стоим да волосами
йух обмахиваем; а ведь обедню про нас служат и говорят пе
степам, а пам, чт1- бог велел А бог велел для пас говорить,
так стало и пам велел разуметь, о чем говорят. "Ну, как же
пам разуметь, когда мы грамоты не знаем! Ведь в церкве
пи про соху, пи про борону не говорят, а мы то.гько те слова
и знаем, которые в нашем быту часто употребляем, другие же
речи только в книгах и написаны. Вот каково же, брат, поду-
мать, что придется когда-нибудь и умереть и ответ богу дать
за все дела, которые против его святого закона творили?

Иван Пу, дядя, вот уж этот раз на щкгвду похожо; только
неужто мы виноваты, что грамоты пе знаем; что ж будет с чачи
и нашими отцами?

Антоныч. Отцы наши и рады, может, были учиться, да
негде и не у кого было в ихнее время; им бог простит, и пам
теперь уже слишком поздо учиться; но по крайней мере, коли
видишь, что добрые людп стали об пас заботиться и заводить
школы, мы пе должны детей своих отнимать от этого добра,
а должны заставлять пх учиться, тогда и нас за пик бог
пе оставит. Посмотри, какие идут годы! Что далее, то хуже,
а все оттого, что мы пе хотим попять водю божью. Худо
родилось — говорим: богу так угодно было. Хорошо родилось—
говорим: вот, как хорошо запашешь, так хорошо и вырастет.—
Худое все па бога сваливаем, а себя правим. — Давно я про
душу свою думаю п теперь еще покойнее стал с тех пор, как
Ефимку заставил учиться, а все как говорю, так сердце и
замирает. С грамоткой все бы, кажись, больше намолился н ско-
рей бы заслужил царство небесное.

Иван. Так как же, Антоныч, посылать ли же мне старшего
мальца, как школу-то заведут?

Антоныч. Зачем, брат? ведь ты говоришь, что грамота
пе повезет; лучше пусть его по избам шатается да по миру
ходит; тебе его и кормить нс на.д> будет!
Мвап Пот, дядя, ты теперь не смейся; ты знаешь, что
я и сам пе рад, что бог меня приобидел и до людей по
допел. Под час я понимало добрые речи, да вот эта проклятая
дурь' как попадет в голову лишнее, да как захожусь па поси-
делки, и забуду. Вот тебе крест, что пошлю мальчишку в школу.

Антоныч. То-то, Паня, над грамотой не шути: коли гра-
мотка дается, так на ней далеко уедешь

Лучшие статьи во второй книжке «Сельского чтения»: «Рассказ
о том; какие православные государи царствовали в России после
Петра Великого, и какие дела сделала императрица Екатерина Ве-
ликая»; «Грамотки дяди Привел», «Сказка о Ваньке Ротозее», «Рас-
сказ крестьянина Прокофия про пемцев-колопистов» и «Кто такой
дедушка Крылов?» Эти статьи отличаются истинно-литературным ма-
стерством и выдаются из всего остального, хотя и это остальное
отличается замечательным достоинством. Мы не будем больше де-
лать выписок: это просто невозможно. ибо надо плп все выписы-
вать, или потеряться в выборе отрывков. Кто прочтет самую книжку,
тот согласится с нами,—а книжку эту с удовольствием прочти
н литератор, и барип, пе говоря уже о крестьянах, для которых
опа представляет неисчерпаемый источник удовольствия и пользы.

Мы сказали выше, что «Сельское чтнше» породило целую литера-
туру книг для простонародья. Надо сознатьс я, что пока еще этому
радоваться нечего. Вес атп книжки порождены соревнованием пе
к достоинству, а к успеху «Сельского чтения"; и потому их про-
изводит не талант, а промышленность, и они одна другой нелепее
п пошлее. По пусть пх выходят: неуспех охладит пх ревность,
а усиливающаяся потребность в народном чтепип возбудит другого
рода ревность и вызовет па деятельность таланты, а не промыш-
ленность. Пока достаточно п одного «Сельского чтения»...

1046. Сальские беседы для народней. чтения Полезные совегы. Книжка 4, 5.

Издание втор.ш В, Фишера. В 12-ю д. л. 14 и 16 стр. и

Издание второе,! Кажется, с первым мы пе имели честь быть
знакомы... В четвертой книжке «Полезных советов» заключаются
следующие статьи: Сети, Маслобойка с рычагом, Соломорезка,
Ведра, которыми ловко и скоро доставать вооу из глубоких
колодцев Переносный кокер. Все эти предметы, точпо, полезны,
кто будет в том спорить? По полезно ли распространяться па не-
скольких страницах о том, чего никак вполне словами не объяснишь,
и чему можно научиться наглядкою в несколько минут, по пе иначе,
как наглядкою?..
('Полезные советы/ учат, как сети вязать; мы видали, как вяжут
сети, и потому можем уверить сочинителя, что, несмотря на при-
ложенные рисунки, из его статьи нельзя научиться вязать сети,
и почему бы вы думали?—потому что вязать сети очень легко!
По нашему мнению, учить вязать сети—совершенно то же, что.
например, учить ножницами резать бумагу: дело простое и совсем
не хитрое, а станешь рассказывать словами—наговоришь с три ко-
роба, и все-таки ничего не скажешь. Все остальные статьи 4-й книж-
ки—старые знакомые: мы уже имели честь видеть их в «Атласе
Музея Императорского Вольного Экономического Общества».

Пятая книжка заключает в себе следующий полезный совет:
(Польза водки (,) вред пьянства и лечения (т.-е. вред лечения!!) за-
поя». Дядя Петр разюваривает с племянником Семеном. Семен, как
сказано в книжице, был детина бравый, досужий; у вето дело из
рук не валилось, и потому-то он начинает держать еццевое похваль-
ное слово водке:

«Русскому пить водку, или, попросту сказать, сивуху, не
только пе вредно, а, напротив, полезно и даже необходимо. Рус-
ский пьет водку во славу России и за здравие своих соотече-
ственников; русский пьет водку, вспоминая прошлое и глядя через
авось на будущее. Водка тешит русского человека в горести, ве-
селит в радости, подкрепляет, когда оп устанет от работы, лечит
и предохраняет его от болезни-/!.. Такое похвальное слово водке
продолжается па четырех страницах и заключается так: «Все
подтверждает, что русскому человеку нужно пить водку. Итак,
в славу и благоденствие русского царства, пей, русской, водку Ь
(стр. (4)-

После таких аргументов, п философических, и нравственных, в осо-
бенности же патриотических, что значат все ваши, гг. моралисты,
возгласы о пагубных следствиях распространения употребления водки?
Зачем вы, гг. просвещенные владельцы и хозяева, запрещаете вашим
слугам посещать кабаки? Зачем удерживаете ваших крестьян от
хмельного разгулья?—Зачем вы, гг. медпкн, утверждаете и дово-
дами пауки и статистическими сочинениями, что люди, пьющие водку,
и скорее зябнут на холоде п чаще замерзают, нежели вовсе-ненью-
щпе? Просто оттого, что вы не читаете издания г. Е. Фишера,
которое, как дважды два—четыре, докажет вам необходимость пить
водку не только для собственного вашего здоровья и счастья, но
даже для славы и благоденствия вашей родины! Прочтите, прочтите,
мм. тт , речеиное издание г. Е. Фишера: вы сами станете нить водку,
вас обуяет восторг неизъяснимый, вы раскинетесь под деревом, по-
добно некоему паладпну или менестрелю,—изображенному да при-
ложенной п конце книжки картинке,—л будете мечтать, а, может
быть, и говорить или просто спать, еслп выпьете пемпожко-слшпком
во славу и благоденствие русского царства!

1017. Сельские беседы для народного чтения Притчи а повести. В 12-ю д. л. 18 стр. 88

В этой книжице заключается в некотором роде оппозиция предъ-
пдущеп книжице: в первой, как мы видели, была доказана польза
водки, в последней старик Наум говорит: «Леи да не опохмеляйся. (,)
Пей да не упивайся». На эту тему рассказана повесть па 17 страг
пипах о том, как два брата, Савелий да Иваи, отправились в Пе-
тербург, положили пить да не упиваться, пить да не опохмеляться.
Сказано, да пе сделано (стр. 4). Ребята кутнули порядком, и один
пз ппх спился с круга, так что падобпо было лечить его от запоя.
Вероятно, Савелий и Иван читали «Сельские беседы для народного
чтения. Полезные советы. Книжка 5. Издание Е. Фишера», и увлек-
лись похвальным словом водке. Да и как пе увлечься!..

Вообще, пынр-вышедшпе три книжки «Сельских бесед», как
могли убедиться читатели, достоинством своим пе отстают от пре-
жде-пздапиых г. Е. Фишером. Нам остается и теперь пожалеть
только о типографских станках, как о существах безответных, ко-
торые трудятся, как видно, неутомимо, над произведением па свет
этих жалких «Сельских бесед».

1048 Воскресные посиделки. Книжка для доброго народа рус с ко г >. Первый
пяток. Санктпетербург. 1844. В гип. Жсрнакова. В 18-ю д. л. 160 стр. м

Мы уже пе раз говорили О необходимых требованиях и о труд-
ности составления книг для простого парода; говорили, тго такие
книги имеют важное нравственное назначение, и потому браться
за их составление как-нибудь—дело более чем бесполезное. Но не
так рассуждает промышленность. Для нее довольно того, что какая-
нибудь книжка в этом роде имела недавно неслыханный, удиви-
тельный успех, и вот опа. не справляясь с своими силами, смело
берется за перо, придвигает к себе стопу белой бумаги, и менее
чем в две недели производит па свет книжицу для доброго народа
русского,—п пускает ее почти даром, папрпмер, за полдесятка (счет,
удобно применяющийся к соленым огурцам) по 25 коп. сер.—В том-
то и вся беда на белом свете, что мы беремся за дела не по
силам! У иного стало бы таланта л грамотности столько, чтоб напи-
сать заманчивое объявление об овощной лавочке, а он берется за
трудное дело яазидайпя и поучения доброго народа русского!..
Новое произведение в этом роде носит название Воскресных поси-
делок. Если вы хотите знать, почему ему дано такое прозвище, то про-
чтите первую главу этой книжечки: «Посиделки—обычное дело в на-
ших селах и деревнях. Та п настоящая хозяйка, которая созывает
часто молодежь на посиделки», па которых, впрочем, по объяснению
сочинителя, не работают, потому что «с девками п молодицами сидят
веселые парни и молодцы», которые прямо пришли от Ивона Елкина
(так называет сочинитель в своем игривом слоге кабак). Девки
хохочут, а с ними п парни и бабы, потому что «на окне стоит
косушка, к которой не раз прикладывались все без изъятия, и от
этого у всех ум зашел за разум». Во-первых, это чрезвычайно
назидательно для доброго народа русского; а во-вторых, очень
правдоподобно, чтоб у 25 душ доброго народа русского ум зашел
за разум от одной косушки! После этого какая-то баба стала рас-
сказывать какой-то вздор, лотом у пьяного мужика загорелась бо-
рода; и оп, .«схватив старуху за (шлык, да пу ее трясти», «За
ведьму все вступились» и мужика- «избили на чем свет стоит». Му-
жик с горя пошел к Ивану Ёлкину, а возвратясь оттуда домой,
«избил свою бедную жену, как собаку». По мнению сочинителя,
это все пе выдумано насчет доброго парода русского, а патина.
Чтоб отклонить речмшыв парод от такого рода посиделок; сочини-
тель советует ему, во-первых, играть лучше «в бабки, плп лодыжки,
в коп, п в каташку. п в красно-кудак» (стр. 12), а во-вторых,
читать издаваемые им дПосиде.ткп». Чтоб ловко польстить доброму
пароду русскому и заставить его читать эту книжку, сочинитель
говорит, что есть .такие люди, к которым можно применить слова:
«не мечите бисера перед свиньями». «Перед вамп же, добрые чита-
тели Посиделок, можно вольною рукою сыпать бисер полезных
знаний, потому что вы все прочтете толково, все смекнете умно,
п. для своей пользы украситесь такими познаниями, через которые,
если вы каждое воскресенье будете брать один листок моей кни-
жечки за пять копеек, вы будете знать много и премного хоро-
шего» (стр. 29).

После такого ловкого экзордпума автор начинает метать пе-
ред добрым народом русским, бисер своих познэпий; п для на-
чала рассказывает притчу о какой-то раззпленой, пушистой бе-
резе, которая, когда ее облупили с корней по самые сучья,
а потом выпустили пз нее сок, заплакала и сказала: «Ах! сколько
лет я здесь красовалась!» и залилась слезами пугце прежнего.
Чтоб сделать этот замысловатым рассказ поучительным. разносчик
Пахом, который «в свете мною натолкался», сложил следующие
вирши.
Что в пользу, в утеху другим и нам также послужит,
То портить без жалости, право, грешно.

Себе и другим вредом мы! Никто об пас по потужит,
Когда в беду попадем сами,— другим то будет смешно.

В заключенно первой посиделки Иван Штыков, который умел
гизрядненько слесарить, рассказал нзрядпехопько слесарным сло-
гом, впрочем, со слов Эконола, о том, как делать картофельное
пиво, и п порыве восторга, чтоб наказать кого-то, кто забрал про-
тив картофеля, сложил следующие прекрасные впрпш:

Картофель харч благословенный,

Во время скудости для всех бесценный.

И хлебом кто нуждается,
Картофелем нередко пропитается.
'Картошки и вкуспы, и сытны, и сладки,
'Поганства в пах нет, и лишь гадки
Те люди, которые мнят,
Что ботом картофель проклят (стр. 42).

Во второй посиделке «парень БываЛни» рассказал сказку, из
которой, по мнению редактора «Посиделок», добрый русский парод
может узпать много и премного хорошего; а именно о том, как
одип удалый извозчик возил какого-то мошенника под Смольный,
к какой-то Глафире Ивановне (стр. 36) п был речепным мошен-
ником обкрадеп, за что извозчик ц мошенник «теперь роют зо-
лото в Сибири» (стр. 37).

Потом Иван Штыков переделал, на пользу доброго народа рус-
ского. изряднехонько. слесарным слогом, известную басню Крылова:
«МьГшенок в беде», заключив свой рассказ энергическим словцом,
в виде поучения: «знай, дурак, коли мягко стелют, жестко спать»
(стр. 48; 1051).

Столько же поз чптельна сказка какого-то Степняка «О Юдпшпе
Юродивой, которая прикидывалась нищею, но была богата и пе
воспитала своей внучки Феклушки; а Феклушка «пьяница была ста-
рая, распутная девка, которая целый месяц безвыходно жила в ка-
баке и наконец издохла с перепоя» (стр. 51).

Соревнование—великое дело. Трифон, мельник, слушая такую
глупую притчу Степняка, сам разразился сказкой «О том, как худо
старому жешггься на молодой, и что из того выходит». Чтоб дока-
зать эту великую истину примером, мельник повествует, как одни
хороший мужик, Спиридон, оставшись по смерти доброй хозяйки—
жены своей, вдовцом, женился ни молодой солдатской вдове Дуньке,
которая была «красавица лицом, а сатана душою и поведения до-
вольно нечестного». Вследствие чего. «Спиридон всякий день пьян
и бьет сыновей, дочерей, зятьев и золовок, словно собак» (стр. 55).
В заключение Спиридон умер «со стыда и гиря, заклиная всякого
старого вдовца, у которого есть взрослые дети, никогда на молодой
пе жениться».

Конечно, из всего этого можно научиться многому и премно-
гому хорошему. Но это сочинителю кажется недостаточным, н оп
заставляет старосту Феклпста рассказывать, как в одной деревне
Запивухе, где жители очень любили Ивана Елкина (живописное
название кабака, принимаемого сочинителем за техническое выра-
жение быта народного), завелся трезвый и добрый парень, который
отказался от употребления зелена-вииа, за что вся деревня «собра-
лась-было бить расчетливого хозяина» (стр. 60); на счастие его,
«прикатил в деревню новый приказчик из отставных служивых.
Наш парень, ио русскому обычаю, бух к нему в ноги. Приказчик
собрал сходку, вышел на середину, да как крикнет голосом моло-
децким, так все бороды затряслись» (стр. 60).

Третья посиделка открывается речью знакомого уже нам ]раз-
носчика Пахома, который, много натолкавшись на свете, видел
где-то два вяза, которые однажды «спросонья» стали разговаривать
между собою (стр. 70). «Что они говорили, так вот прислушайтесь):
по наперед надобно православному люду напомнить, что деревья
бают ие по-нашему и не так, как разговаривают промеж собой
куры, или галки, пли голуби, и как изъясняются лошади, коровы,
овцы и другой скот (в числе которого « ослы), ио что деревья
ДРУГ Друга понимают, так. как, например (слушайте, слушайте!),
мы понимаем то. что ясно видим во сне.. Тогда лицо паше при-
нимает облик нашей души» (?)—«Точно так ц деревья меж собой
имеют этот разговор, не всякому попятный, но все-таки настоящим,
истинный) (стр. 71). После такого остроумного и глубоко-фило-
софского взгляда на филологию вязового языка, вышереченпые два
вяза начали в бреду болтать (стр. 72). Вяз, который был по-
больше, болтнул: «Но как можно меня сравнить с другими моими
товарищами?—Я и статнее, и рослее, и дороднее их, и голова
моя кудрявее. Вам, дряням, здесь впору валяться и гнить в без-
вестности. Уроды вы этакие! Недоросли невзрачные!»—На это
вяз, который был поменьше, хотел также что-то в броду сказать,
но дуб № 1 пробредил следующее: «Полно, дряиь пакостная!».
Весьма естественно, что после такого энергического бреда между
вязами разговор кончился; вязы продремали со весны, а когда
пробудились от спа и жуки, и букашки, и мурашки, п мухи,
и слепни, и черви, то вяз-самохвал от излишней пищи пзпежплся
до того, что стал голым, и сердцевина его загноилась». «И истлел

Полное собрана* сочинений Белинского	28
низ, и стал он гнить гнилью, па которой взросли другие деревья,
а об пем уж больше и в пом гае пе было» (стр 75).—Рассказав
эту высоеопаркую чепуху, разносчик Пахом спохватился, что сказал
вздор, которого пе попить никому, и потому для извинения своего
прибавил: «если кто этой притчи в первый раз пе поймет, гот пе
ленш-ь перечитать ее во второй п в третий раз» (стр. 75;.—Но
всякий должен смекнуть, что разносчик Пахом и сам не понимает
того, что говорит, а просто так— хотел поморочит!, «добрый народ
русский».

Зато Иваи Штыков, чтоб спасти честь «Посиделок», которые,
по программе редактора, должны научить многому п премногому по-
лезному, сложил поучительную сказку о том. как мужик привез
ла рынок воз свинины, как у пего стали торговать весь воз купчики-
голубчики, как зазвали они мужика в харчевню чар распивать,
как мужик, обрадовавшись сдуру, выпил десято стаканов чая,
и как он, хватившись купчиков-голубчиков и своего воза свшпшы,
не нашел п следов ни того, ни другого. Нравоучение: «Мазурики
зорко видят птицу по полету и всегда попадают па. тех мужиков,
которые падки к чаю с .чадерцои» (стр. 79),

После всего, что было так остроумно говорено в «Посиделках»,
что же оставалось сказать несчастному Ивану Бывалияу? Поло-
жение, иовидимому, затруднительное; по и Вывалии пе промах:
ои. видно, был когда-то в Петербурге, п наткнулся там.на Михай-
ловский театр, в котором па ту беду давали пьесу: «Пп Пази
гГЬоггеигз., или, еще вероятнее, прочел повесть г. Погодина, давным-
давно напечатанную в сю собрании повестей. Мысль и пьесы и по-
вести ему, видно, понравилась, и, когда дошла до пего очередь
па посиделках, ои пе заикнувшись сплел целое уголовное дело,
в котором одни худой поступок повел за собою вереницу других
(стр. В4). Дело в том, что у одного богатого купца была дочь,
нареченная Авдотьей, которой отец запретил знаться с девушкою,
нареченною Маланьей. Авдотья пе послушалась отца и однажды
вечером приняла к себе Маланью. Глядь: отец идет. Куда девать
Малашку? Ну. полезай под пуховики! Отец, как только пришел
к дочери, так тот же час и сел на ее кровать. Слышит, что-то
пискнуло. На эту пору отец что-то был весел, да и подумай:
«верно, мышь где-нибудь», да и ушел. Авдотья глядь под пуховик:
Малашка и лежит мертвою. Авдотья к дворнику Селпфопту, да
и говорит: «схорони, мол, тайно Маланьино тело».—«Ладно», го-
ворит развратный дворник, «только уговор пуще денег: делай
всегда то, что я захочу». Бедная поклялась. Селнфонт бросил тело
в прорубь. Сперва, в силу договора, Селнфонт требовал от Авдотьи
денег. а потом, чтоб она его ласкала п целовала.—Наконец, потому
что всему на свете есть конец, даже бестолковей! сказке,—Сслпфопт
пировал в кабаке с друзьями п, желая похвастать перед ними,
велел позвать Авдотью и заставил ее подчинить пх и плясать перед
ппмп. Вследствие итого, пьяные еще более напились н заснули
И вдруг у крыльца шум. Авдотья шасть задним ходом пз избы,
высекла огня, добыла стружек и пакли, зажгла и кинула под навес
с сеном, а дверь загородила санями Кабак сгорел: на его месте
лежала груда обгорелых тел, да на скамье сидела Авдотья и бес-
смысленно глядела па труп своего отца. Несколько дней спустя,
палачи (?) высекли молодую девушку на площади плетьми (стр. 90).
Тут и дело кончилось

Затем староста .Фекляст выступает на поприще и рассказывает,
что в какой-то деревне бургомистр сделал распоряжение, чтоб брать
на- дрова только валежник и негодный па строение лее, а строевой
сберегать и выдавать его только для необходимых нужд, по рас-
смотрению. «Дельно, дельно», сказал на это кто-то: «потомки
паши за попечение паше об них пребудут нам всегда благодарны
(стр. 94).	)

В довершение поучения, Иван Штыков снова является с своими
виршами:

Пошли село в Москву иль Петербург учиться,
Псе долгоухим оп опять к нам возвратится
Когда кто нерадив и будет кто лениться,
Тот будет, накооиец. в сумою волочиться.
Всегда хвала и честь такому дворянину,
Который облегчит крестьянскую судьбину, и проч.

(Зри сыр. 95—96.)

Начинается четвертая посиделка. Живший в Питере Быва-
лни повествует: «Несколько лет пред сим в З/ослж-белокаменной
купец получил по билетам 30.000 р. в сохранной казне, взял
извозчика, приехал к себе домой, да, по обычаю, весьма естествен-
ному у людей, живущих одними деньгами и для денег, забыл своп
деньги в санях извозчика. Извозчик приехал домой, и, по обычаю
извозчиков, даже пе заглянул в сани, а обвязал пх рогожкой, да
и поставил в сарай, а сам на лето уехал в деревню. Как вернулся
снова к 31гмг в Москву, видит в сапят 30.000 р.; он—прямо к купцу.
«Я, мол, привез вам на именины подарок» (в сказке случилось,
что купец как-раз в этот день был именинник), «только пожалуйте
полтинничек на водку. Купец ну обнимать извозчика, да и дал ему
10.000 руб.; а извозчик взял, да и сделался огородником под самого
Москвою» (стр. 102).
Колп дело пошло па умилительные гиеторим, то и Иван Штыков
расскажет не хуже Бывалпна. Один купец, который был ангельски
е)обр (стр. 105), почему он и наречен в «Посиделках» Лсзлобиным,
поехал, вместе с казаком, в Москву, а казак на дороге его обо-
брал, да и привязал, кажется, к дереву. На Незлобива наткнулся
какой-то проезжий, который па тот случаи и сбился с дороги,
чтоб отвести купца от смерти. Купец опять стал торговать,
да вспомнил, что, верно, казак мучится совестью за дурное дело,
поехал к казаку; ан глядь: казак у самом деле мучится совестью
за дурное дело. Ангельски-добрый купец взял да и утешил казака,
а казак взял да и отдал ему его добро (стр. 107).

По верх повествовательного искусства является в рассказе вы-
ступавшего па ораторское поприще бондаря Долотова. «Жила-была
козочка около поемных лугов, на реке Волге». (Пе только козочки,
но и козы пе водятся на поемных лугам!) «И у той козочки были
трп козленочка, беленькие, чистенькие, гладенькие». (Да после этого
русский бородач, бондарь Долотов, просто Гесснер или, пожалуй,
г-жа Дезульер!) Раз опа (т.-е. козочка), вышед покормиться на
лугу, накрепко деткам наказала, чтоб без ное никому двери не
отворяли в хлеву, а не то их съест жадный волк. «Вдруг, откуда
ни возьмись—страшный серый волк, подошел сзади к хлеву, и давай
выть: а, детушки, а, милые, отворитесь, отопритесь; ваша мать
пришла, молока принесла, полны бока молока, полны рога творога!»
Козлята, хотя п были маш, услышав такую чепуху, прижались
в уголок, приложили свои ушки, и духу не переводят. Алчный
волк сперва кричал, а потом пустил слюну изо рта (т.-е., вероятно,
плюнул с досады). Злодей с яростью побежал к кузпецу, и, вме-
сто того, чтоб в качестве злодея, да еще п алчного, съесть куз-
неца, говорит ему грозно: 'Кузнец, кузнец, раскуй ты мне язык,
словно кленовый лист, а ие то всех у тебя овец передушу».! Кузнец,
по обряду всех сказочных, т.-е. нелепых кузнецов, вместо того, чтоб
пришибить водка, «расплющил па наковальне волку язык, подобно
кленовому листу». Волк опять к хлеву, да как закричит тонень-
ким голоском: «А, детушки, а, милые, отворитесь, отопритесь;
ваша мать пришла, молока принесла, полны бока молока, полны
рога творога!» А козлята—заметив из слов врага своего, что он
ту же чепуху им говорит, хоть язык у пего совершенно в толщину
менового листа,—притаились У жадного волка веревкой текла
слюна, вследствие чего он и убежал. Пришла мать и пропела
детям ту же чепуху, только другим топом: «Ох вы, детушки, ох
вы, батюшки, отопритеся, отворитеся; ваша мать пришла, молока
принесла, полон бок молока, полны рога творога, п в копыточках-эда
все сливочки!»—Осторожные крошки опять испугались, вероятно,
нескладных речей козочки, а, впрочем, отворилп двери, за что «коза
была очень благодарна» (стр. 110).

После этого, откровенно говоря, почти нет надобности долее
слушать рассказчиков «Посиделок». После такого умилительного,
поучительного, игривого, искусного рассказа, кто осмелится запять
место рассказчика? Штыков, прежде храбрый вопп, а теперь храбрым
ра-ссказчпк, один имеет смелость подняться на такой подвиг, и с уди-
вительною неустрашимостью рассказывает, как мальчишки в одной
деревне хотели забить до полусмерти жиденка, как вдруг между
мальчишками нашелся заступник, который закричал пе тпхпм го-
лосом: «Православные! что делаете? мы—русские п притом хри-
стиане»!—При этих словах все ррбягпшкп встрепенулись (стр. 112).
Таким образом жпденок был спасен от смерти, н по кончине своего
отца принял христианскую веру.

Тот же Иван Штыков рассказал старый анекдот, рассказываемый
в лакейских, как одного солдата, пошехонца, не могли выучить
отвечать командиру, и как он сострил, сказав, что находится
в службе двадцать два года, а от роду имеет два года.

Затем кто-то рассказал о квашонке; а другой кто-то какую-то
притчу бог весть о чем (стр 123 и 127).

По вот, наконец, последняя, пятая посиделка. Еслп вы до-
слушаете до копца вес рассказы первых четырех посиделок, то вам
остается слушать только пятую. Здесь Пахом сложил гпеторшо о том,
как хомяк половил голубей с зобами, полными зерен, и, в впде
запасного магазина, запер пх живыми в свою кладовую, чтоб пороть
у птиц зобы п поедать зерна. «Но пленники, пока в плену епде.тп,
весь корм сами в желудках переварили и, как водится, выкпнулп!»
(стр. 130).

Затем бондарь Долотов рассказал столько же- толковую гпеторшо,
как один мальчик, Тимошка, сгорел в комнате, в которой был
заперт умным учителем.

Трпфон, мельник, отличился сказкой о том, откуда и как вышел
род Михайлы Ивановича Топтыгина; а Вывалил переделал на свой
лад статейку, помешенную недавно во второй книжке «Сельского
чтения-' г. Заблоцкпм, о том, что такое год, что такое месяц,
сколько дней в году и проч.

В заключение какой-то староста рассказал нс хуже прочих
иных сказку о том, что из того бывает, когда мужик свой
закон забывает, а- девка влюбить его в себя старается
(стр. 1415). Полагаем, что излишне даже рассказывать содержание
втой мужицкой сказки. На расставанье Штыков, цовпдпмому, не-
утомимейший пз всех возможных рамказчиков, говорил честному
обществу о том, как приготовлять хорошую солонину, и прежде,
чем пожелал доброй ночи своим слушателям, спел пм па закуску:

Нечистота в избе, нечистота в пекарне,
Смердит, воняет, как в хлеву пли свпнярпе;
II можно ль есть тогда приятно ши и хлеб.
Коль пет столовых, гдо в опрятности потреб?
Неряхам стыд, позор! Так берегитесь, жонки,
Чтоб не дал вам за то (за что?) хозяин ваш погонки.
Опрятность в хижинах здоровий иолога.

Нош,, сырость, дым и чад ко смерти есть дорога;

В жилищах чистоту блюдите вы, селяне,
Вите не чуваши вы, по русские крестьяне.
Феклист живет умно: он вам пример дает
Для продолжения мпожанших жизни лот.

Вот, что называется, чудесно! После Ътого изложения всего со-
держания первого пятка «Посиделок», нужно ли еще что-нибудь
прибавить? И к чему бы послужили слова, паши? Промышленность
всегда будет продолжать стряпать книжки и книжечки,—если не
объявления об овощных лавочках, то трактатам о сыре, масле,
сыворотке; если же не трактатны, то «Посиделки»; да и бог весть,
чего еще опа пе придумает! Читатели подобных книг будут попреж-
пему читать подобные книги, ибо таким читателям нужен только
процесс чтения, как Петрушке бессмертного Чичикова;—типограф-
ские станки будут попрежнему трещать и двигаться, предавая тпс-
неиию изделия промышленности.

Что было, — есть, и будет ввек!

— да сбудется реченное поэтом.. По довольно. Грустно быть ре-
цензентом киш’, в которых пет пп мысли, нп смысла, пи даже гра-
мотности. Да судят пх Ваньки и Петрушки, зевая ь барских
передних!

1049 Руководство и всеобщей история Сочинение д-ра Фридрим .'{чремца
орд. профессора Главного Педагогического института и директора главното
немецкого училища при Евангелическо-Лютеранской церкви <•11-Петра. Часть
II, отделение I. Сан ктпетербург. 1844. В тип. II. Г речи. В 8-ю д. 1.507 стр. •и

«Руководство к всеобщей истории профессора Лоренца, когда
опо будет издано вполне, должно составить собою эпоху в учебно-
исторической русской литературе. Нельзя желать лучшего руковод-
ства к изучению всеобщей истории для средник учебных заведений.
Многие, пожалуй, найдут книгу неудобною, по причине ее обшпр-
пости. Это решительный предрассудок. Прт ничего гибельнее для
способностей учащихся молодых людей, как краткие руководства;
которые ничего пе говорят ни рассудку, ли воображению, а должны
усвоиться только памятью. Другие, может быть, найдут книгу г. Ло-
ренца слишком высокою для средних учебных заведении По нашему
мнению, это опять предрассудок. С наукою шутить пе годится,
и ее не должно опускать до юных понятий, ио юные понятия должно
напрягать и возвышать до нее Мы читали историю г. Лорейна
и нс нашли в ней ничего такого, что для молодых людей, пере-
шедших за четырпадцатплетнпй возраст, было бы недостижимо пли
мудрено. Все истинное и прекрасное просто и попятно, а книга
г. Лоренца изложена столь же ясно, последовательно, сколько
и учено Это не сбор фактов, а живая картина, систематически
и ясно изложенная. Последующее выходит в пей из предыдущего,
все событии сцеплены живою связью идеи. Поэтому нисколько не
удивительно, что тошко одна половина (если еще не, треть) сред-
ней истории вышла у г. Лоренца почти 'равною по объему древней
истории. Такая соответственность в частях сочинения явилась не
вследствие произвола автора, но проистекала пз соответствеппостп
событии, в которой находятся эти исторические эпохи, и доказывает
органическую стройность сочинения. Можно наверное сказан, что
новая история выйдет, в сочинении г. Лоренца, гораздо-обширнее
средней, хотя автор и останется верен своему плану и один раз
принятому размеру: пбо объем древней истории, принятый автором,
уже необходимо определил у пего н объем истории следующих двух
эпох истории человечества.

Когда выйдет конец истории средних веков, мы поговорим о пей
подробнее. В вышедшем теперь первом отделении второй части
'«Всеобщей лсторши г. Лоренца изложены события от Августа до
крестовых походов. Особенно-мастерски представлены преобразова-
ние древнего мира, эпоха Карла Великого и борьба папизма с свет-
скою йластпю.

Вообще, мы пе слишком большую похвалу сделали бы сочи-
нению г. Лоренца, если б назвали его лучшим сочинением в этом
[юде па русском, языке, ибо, за исключением истории г. Смарагдова,
у нас пет ничего порядочного по части учебно-исторической литера-
туры'. Книга г. Лоренца была бы из лучших во всякой европейской
литературе.

Желательно было бы чтоб г Лоренц издал, в виде прибавления
к своей книге, географические карты и синхронистические таблицы

Издание книги опрятно, ио, к сожалению, преисполнено опечаток.
10Б0 В''снрвгнь.е посиделки, книжка для доброго народа русского. Второй
пяток. СмктПетербург. 1844. В тип. Жернанова. В 12-ю д. л. 160 гтр. 5!>

И в этом пятке, как и в первом, бочар Долошоа, образцовый
усадебнпк Бывалин, разносчик Пахом, Пеан Штыков, староста
Феклист и мельник Трифон продолжают играть роли учителей
доброго парпда русского. Мы ужо зпакомы с этими учителями пз
первого пятка «Посиделок» и потому но удивляемся, что рассказы
пх часто безграмотны: где же бочару пли разносчику можно было
выучиться грамматике? Но замечательно, что у этих, невидимому,
простых людей разыгрывается воображение, как будто у какого-
нибудь сочинителя, и они несут такую небылицу, чго уши вянут.
Вот, например, бочар Долотов, рассказывает* повесть о том, как
в огород Антропа зашел боров соседа Панкратьл, и как они за то
подрались,—говорит: «что боров был пе русский, а иностранный,
заплачен был ровно пятьдесят целковых и приносил собою (уж по
па себе ли?) каждый год чистого барыша одними поросятами более
тридцати целковых» (стр. 3). Может быть, иностранные боровы и
рожают поросят,—не знаем, по наши, российские—другое дело! Иван
Бывали» пустнлвя в металлургию н, заговорив о том, такие есть
металлы на земле, рассказывает о бронзе п жести. Стало быть,
бронза п жесть паходится в земле? Но это бы еще ничего. А странно,
что медью обшивают внутренность кораблей (стр. 11), и что «олово
металл белый, словно серебро, и такой мягкий, что булавку в него
легко продеты) (стр. 11).—«Ежели чугун растопить, то он получает
большую крепость, и есть именно то, что называется железом».
Стало быть, растопленный чугун есть именно то, что называется
железом? А главное дело в том, что, как всякому известно, кто
бывал па железных заводах, железо получается из чугуна не по-
средством плавки, а посредством ковки его! Тот же Бывалин, рас-
сказывая, «что такоо часы п какие часы бывают», уверяет, что
па солнечных стрелка, стоит стоймя, и все двенадцать часов на-
черчены па часовой доске (стр. 133). Стоймя по-русски значит
перпендикулярно; а всякий знает, сто па солнечных часах стрелка
становится в наклоненном положении; на доске же чертится не
12 часов, а столько, сколько бывает па самом должайшем дне. •

Он же, Бывалин, повествует о том, какие беды бывают, коли
слишком рано хороппть покойников. Дело вот в чем: в село умер
мужик, в пзбу пошло много пароду, оесЙЗепПо баб, Печь б.пшы
к похоронам Чтоб покойник пе мешал, то его вынесли в клеть
на время. Ночь шла весело в работе и песнях. У старика осталась
только молодая жена. Нмдобпо было отпоют квашню в клеть, где
стоял (заметьте: стоялI) покойник. Вдова взялась за квашенку,
толкнула дверь: «Глядь! покойник в саване стоит па дорого п сер-
дите* поглядывает ла свою вдовушку. Все бабенки обомлели со страха,
и попрятались, кто куда мог. Осталась только вдова, которую
мертвец схватил за косу и знатно отвозил по избе, потому что
он слышал весь разговор, разбудивший мертвого. На поверку вышло,
что старик пе умер, а был только в сальном обмороке». Все это
могло быть и так; по мы решительно пе знаем, где есть между
«добрым» пародом русским такое село, в котором в день смерти
крестьянина, хотя бы и старого, собираются бабы печь блпны п петь
песни? Мы уверены, что если бы очнувшемуся старику попался
на глаза Иван Вывалил, то старик поступил бы с ним так же,
как п с своей женою; и по-делом: не рассказывай небывальщин,
г Иван Быва.пш!..

Хороши наставления и старосты Феклпста; вот, например, рецепт
его, как делать самый крепким уксус: «в ведерной бочонок, которой
купить в кабаке, или 10 ковшей речной вощ», и проч... «все это
сделать в первую или вторую четверть месяца, а отнюдь пе на
ущерб... ходить около уксуса всегда одному и тому же, и всего
лучше после бани. Никому другому и особенно женщине никогда
к бочонку не касаться». По расчету Феклпста, ведерный боченок
уксуса даст чистого барыша 17 руб. асе., а 10 бочеаков 170 руб.
Может быть,—если 65 дут охотники до уксуса; но мы не можем
понять, какая связь между уксусом и ущербом луны? А еще
более недоразумением, почему женщина никогда не должна при-
касаться к бочеику с уксусом? Вообще, в '(Воскресных поси-
делках» женщины играют незавидную роль. Лукерью ругают рас-
путницею, а она «мигом вцепилась однодворцу в его космы и ну
таскать его, потому что была сильна н дородна» (стр. 5). Очнув-
шийся от обморока, старик схватил свою жену п знатно отвозил
по избе (стр. 30). Абрам плп расхохочется, плп прибьет жеиу свою
Таню (стр. 36). Кате—печатает па лбу немка, Каролина Карловна,
что опа, (т.-е. Катя) подслушивает у дверей (стр. 47). Парфентьевна
стала-было унимать мужа своего от пьянства,, а он ну ее подза-
тыльниками кормить (стр. 54). П мало ли чего прочегочшого до-
стается бедпым женщинам в «Воскресных посиделках»!

Пз всех рассказчиков самый красноречивый, без сомнения, Лвнн
Штыков. Он до тою увлекается ораторским талантом, что рас-
сказывает, будто под Бородиным были ратппкп в чем попало: «в каф-
танах сермяжных в тулупах, в поддевках, с ножами, косами, ло-
мами, дреколпямп, а у иных были ружья и саблп» (стр. 5). В другом
рассказе разбойник Фуфоркии «колет штыком солдат, словно мух»
(стало быть, мух можно колоть штыками), кандалы своп разбивает
ружейным прикладом, грабит деньги н зажигает пуховики! Но и
Трифон, мельншс, тоже парень ие промах; особенно оп отличился
в повести: «Люба честь, коли нечего есть». Изволите видеть: у князя
Ремеппна был сын и был камердинер. Князь умер и, умирая, камер-
динера назначили управителем в село Ировольное, а сыпу велел беречь
верного слугу. Хорошо.

Сергею пришла мысль сочетаться’ законным браком—с сиротою
Натальей, потому что «ее истинно удивительная красота п приго-
жество по сердцу управителю». И он женился. Хорошо. Вдруг при-
езжает в деревню молодой князь и «занялся своими потехами и удо-
вольствиями. К нему много наезжало приятелем, и они занимались
усердпо охотою, пирами, прогулками и тем, что ласкали деревенских
девушек п молодок. Наталья, жена управителя, в особенности по-
нравилась молодому князю Он папрямкп сказал ей, что хочет иметь
ее своею любовницею, за что озолотит с пог до головы и ее и мужа».
Князь говор1гг напрямки, потому видно, что человек был прямой.
Но и Наталья наотрез отказала. Князь—опять-таки, как человек
прямой: «велел отобрать все имущество Сергея, одеть его и жену
его в смурые кафтаны, обуть в лапти и без гроша денег отправить
пешком с конным доезжачим в соседнее село пасти стада овец.
Сказано—сделано. Воля господская должна быть свято выполнена».

Потом кпязь женился и занимался устройством дамишнего
счастия. В таких приятных занятиях он вспомнил о Сергее, по-
скакал к нему па почтовых, и 20 июня 1803 года выскочил пз
кареты, п бросился к верным н несчастным своим слугам, посадил
пх в свою карету, ввез в село, |и проч., и проч., сделал главным
управляющим, дал 10.000 р. жалованья . п асе это потому, что
кпязь был человек прямой. Очень - правдоподобно и очень -на-
ставптельпоI

Знакомый нам Бывалин рассказывает быль (про) русского мужич-
ка Ивана Сусанина, п уверяет, что «Козьма Мпнпчь Сухорукой, ко-
торого зовут Мининым, и князь Пожарский возвели на простол рус-
ской государя царя Михаила Феодоровича»: Проговорился Бывалин,
хотя Ниже П поправился, говоря, что послы земского совета при-
гласили Михаила Феодоровича па царство. Нам кажется, напрасно
Бывалин пускается в историю, если пе знает ее... Право!..

Вообще, во всех статьях второго пятка те же достоинства, как
и в статьях первого пятка Сочинитель плп сочинители взялись не
за свое даж>—учить «добрый» парод русский Учить его могут только
те, которые е истинным литературным талантом и высоким образо-
ванием соединяют теплую любовь к народу,, понимают его потреб-
пости, сочувствуют его нуждам. В Англии для парода пишут такие
.поди, как лорд Брум, во Франции Ламартин, Дюпен. А у пае
болыпею-частню принимаются за это дело бог-знает кто.

1051 В->енрвсн^е посиделки. Книжка для доброго народа русского. Третий
пяток. Санктпетербург. 1444. В тип. К. Жерпакова.В Ш-ю д. л. 160 стр. »

В последнее время у нас чаще п чаще стали появляться книги
для детей и простого народа Но пз первых мы можем назвать
только сказки дедушки Иринея, а пз вторых—«Сельское чтение»,
издаваемое князем Одоевским и г. Заб.юцкпм; все асе остальное
не стоит внимания и упоминания, потому что есть порождение мел-
кой книжной промышленности, возбужденной успехом книг, которые
мы назвали по имени «Сельское чтение» имело успех невероятный:-'
первой части ею разошлось уже Эевятяь тысяч экземпляров, п
теперь еще готовится новое ее издание в числе шести тысяч
экземпляров, которые, еще до выхода-, почти все разобрано прави-
тельственными ведомствами; стало быть, первой части «Сельского
чтения» разошлось уже пятнадцать тысяч экземпляров. Успех
неслыханный, но попятный, поточу что за дело взялись люди знаю-
щие и даровитые! Многие вообразили себе, что тайна успешного
сбыта- этой книги заключается только в том, что опа писана для
простою народа, а не в том, чго опа писака с талантом и знанием
дела. И вот потянулись книги о .Былом па православной Руси ,
«Сельские беседы для народною чтения», и, наконец, «Воскресные
посиделки». Если бы добрый русский народ как-нибудь узнал о су-
ществоваяии этих', будто бы для его пользы издаваемых кнпжпц.
и если бы оп знал басни Крылова, то, вероятно, по своему обыкно-
вению, почесывая за ухом, откланялся бы этим кпижпцам и изда-
телям этими как бы им еампм выдуманными стихами:

Хотя услуга нам прп нужде дорога,
Да за нее но всяк умеет взяться.	1

Пз всех этпх книжиц самая нелепая, дикая, бездарная и, вместе
с тем, самая назойливая есть, без сомнения, «Воскресные поси-
делки);. Еще первый их выпуск, пли «пяток», рассмешил все жур-
налы, а с дпмп и всю читающую публику. «Воскресные посиделки»,
издаваемые с нравственною н полезною целью для доброго парода
русского, дебютировали написанною помелом на. лубке картиною му-
жицких посиделок, где человек пятьдесят пароду, мужиков, баб
и девок, перепились одною косушкою, пли одни.и полуштофом сивухи,
так что у одного мужика сгорела борода, за что ои сшиб шлык
с головы бабы. Картина, как видите, п нравственна я и полезная!
К довершению грубого фарса, издатель щегольнул варварскими вир-
шами: «Картошка харч благословенный», перепечатаннымп пм пз ка-
кой-то старинной русской книги, лет семьдесят назад тому изданной.
Второй «пяток» насмешил рецензентов того же прозою и такими же
стпшшцами Но насмешки—видно, плохое средство против назой-
ливости бездарности, подстрекаемой надеждою на серебряные ко-
пейки,—и вот является третий пяток «Воскресных посиделок» с
таковою же прозою и таковыми же отишищами. Мы ио хотим больше
давать себе труда выписывать разные нелепости пз прозы третьего
пятка «Посиделок»: подобный труд тем тяжеле, что в этой прозе,
что ни строчка, то п нелепость, за исключением одной только статьи
(о приметах ленивых хозяев), которую, бог весть по какому праву,
сочинитель «Посиделок» перепечатал целиком из «Сельского чтения».
.Что касается до стихов, которыми украшен третий пяток «Поси-
делок»,—ими мы пе можем пе потешиться над «Посиделками».

Нот для образчика две пьески:

Разумный человек воздержно ест и ш>ет,
И долее других на света сем живет;
По горький пьяппиа, прожорливый детина.
Хорошею свой век, как гнусная скотина.
Кто чванством гордится,
Тот после осрамится

Эти стихи стоят знаменитого гимна «благословенному карчу-картошке».
А вот п еще книжица для «доброго парода русского»—;

|052 Воьир»сные писиделк*. Книжка для доброго народа русского. Четвертый
пяток. Санктпетнрбург. 1844. В. тип. К. Жериакова. В 16-ю д. л. 176 стр 60

Кто читает эти книжки? Кому опп нужны? Если опп продолжают
издаваться, значит—они расходятся, а если расходятся—значит, пх
читают. Кто же их читает?—добрый парод русский? Нет! Но пз
«Мертвых душ» Гоголя стало всем известно, что между добрым
пародом русским есть много Петрушек, которые читают все, что-
нп попадется им и руки печатного плп писанного, читают с усердием,
пн заботясь о содержании или смысле читаемого ими. даже просто
ие понимая его, по единственно для наслаждения процессом чтения...
Сверх того, хитрое заглавие книги иногда сбивает с толку людей,
которые читают книга но на одном русском языке: как же пе сби-
вать ему с толку людей, которые и по-русски читают нараспев,
с помощью указательного пальца, которым они так крепко тычут
в книгу, что выковыривают пз пев буквы... О прозе «Воскресных
посиделок» мы не скажем ни слова., чтобы ие говорить о бесконеч-
ном вздоре: а о стихах, пли, лучше сказать, стпшшцах, которыми
украшается это допрос русское издание, ради их краткости, ска-
жем что-нибудь. По что сказать о них? Не лучше ли выписать?
Пусть сами читатели говорят о пнх, что угодно:

Польза от овцеводства.

Какую пользу паи дает овца, баран?
Суконный носите из шерсти их кафтан,
И шляпу, н чулки, коты (?) л рукавицы,
А жопки с дочерьми цветные яеряйимцы.
Из кож (?) шьюг шубы все, спасался от хяада:
От ощечодетва нам выйная шнрада.

По говоря уже о юродивом безобразии этих строк в эстетическом
смысле, сколько в них вздора, происходящего от незнания просто-
народного быта? Коты шьются из кожи, а то, о чем говорится в сти-
шшцах, называется валенка.ии; шубы шьют пз меха, а не пз кожи.

Блажен человек, иже и скоты милует.

Це только нам одним на (в ?) мире сем пожать, (занятая!)
Творец определил > прочим тварям быть.

Чтоб благое!ь общую всем обще ощущать,
Чтоб снедь п питие равно употреблять.

Прочитав эту нелепицу, мы даже раскаялись, что так горячо
напали было на «Воскресные посиделки»: пе стоят опи этого!

10Ы. Сочинения ннязя В. Ф. Одоевского, Сапктпегербург. В тип Эдуарда Пра-
ца. 1844. Три части В 8-ю д. л. В I части 390, во II—436, в III—374 стр. 61

Сочинения князя Одоевского всегда были бы истинным подар-
ком для публики; но теперь, при совершением застое русской лите-
ратуры, опи представляют собою особенно-отрадное являенпе. Будучи
одним пз замечательнейших русских писателей, кпязь Одоевский
тем пе менее никогда не подвергался основательной критике: его
сочинения были до того разбросаны в разных альманахах и журналах,
что трудно было бы не только обыкновенным читателям, по п при-
сяжным критикам составить о них ясное и полное понятие. Теперь
все сочинения князя Одоевского перед глазами публики и критики,
и ждут оценки от той п от другой стороны. В следующей книжке
«Отеч. Записок» мы выполним свой долг перед ними со всей искрен-
ностью п добросовестностью, каких заслуживают искренние и добро-
совестные откровения мыслящего человека, который в своих сочгащ-
пнях отражает всего себя, как в зеркале, который, по прекрасному
выражению Карамзина, живет. как пишет, н пишет, как живет 106*).
Сочинения князя Одоевского принадлежат к числу таких произведе-
ний, которые пробуждают л вызывают в читателе все его чувства
п мысли. Заранее объявляем, что мы, отдавая полную справедли-
вость уму и блестящему таланту автора, соглашаясь с ним во многих
его мыслях', тем не менее совершенно расходимся с ним в некоторых
пз его убеждений. Хорошо зпая князя Одоевского, как человека,
мы убеждены, что ничем так пе можем доказать нашего высокого
уважения к его уму, его сердцу и его таланту,—как высказав свое
мнение о его сочинениях с равною искренностью и добросовестностью,
и в том, чго считаем мы в них хорошим со стороны таланта и спра-
ведливым со стороны убеждения, и в том, что, по нашему мнению,
найдем ниже его таланта и ниже идей современных.

Сочинения князя Одоевского изданы книгопродавцем г. Ива-
новым со всем возможным у нас типографским изяществом. Четким
шрифтом, по убористо-напечатанные, в большом формате, три книги
заключают в себе тысячу двести' страниц.

1054 Руководство к познанию нивол историй для средних учебных заведений, Сичи-
неиное ('. Смарагдовым адъюнкт-профессором императорского Александров

ского лпцея. Санктпетсрбург. 1844. 63

Труд г. Смарагдова копчен: перед нами последний том его все-
общей истории для учебных заведений, Ито дает нам возможность
высказать свое мнение о его достоннстае, как о целом и полном
произведении. Читателям известно, что мы встретили первые два
тома истории г. Смарагдова с тем радушным вниманием, которого
заслуживает все, что хотя несколько выходит за черту обыкновен-
ного, в чем виден порыв к новому п лучшему, видно стремление
выйти из старой, избитой колеи, по которой так весело и раздольно
прогуливаться ленивой привычке и тупоумной посредственности юзз).
Скажем более: труд г. Смарагдова, так пеожидклпо явившийся па
смену истории г. Кайдапова, которая с удивительной назойливогтпю
совсем было решилась на ]к>ль вечного жида в вашей учебной ли-
тературе,—труд г. Смарагдова произвел в пас чувство, скорее
похожее па увлечение, чем па нерасположение или холодное равно-
душие. Кроме уже упомянутого памп обстоятельства, причиною этого
было и то, что первый том истории г. Смарагдова вышел прежде
первого тома истории г. Лоренца, равно как и средняя его история
появилась тоже прежде средней истории г. Лоренца. Впрочем,
несмотря па то, что история г. Смарагдова далеко уступает истории
г. Лоренца,—она имеет свое неоспоримое достоинство и есть важ-
ное приобретение для нашей учебно-исторнчесяой литературы, столь
бедной хорошими сочинениями. Хотя одни ученый п справедливо
упрекнул среднюю историю г. Смарагдова в значительных недостат-
ках и 'даже промахах, тем не менее в ношей литературе опа имеет
полное право на снисходительное внимание, особенно, если сообра-
зить, что средняя история и в самой Европе менее разработана
п приведена в стройный вид, чем древняя и новая. По всему этому
мы с особенным нетерпением ожидали выхода «Новой истории» того
же автора,—ожидали ее, как подтверждения надежд, которые подал
о себе новый сподвижник па трудном и скользком поприще учебно-
исторической литературы, пли... если ив как разрушения, то как
охлаждения этпх надежд. Новая история по преимуществу есть
пробный камень всякого исторического таланта: в пей более, чем
в древней п средней, должны обнаружиться все симпатии, верова-
ния, все беспристрастие и, вместе с тем, весь энтузиазм, .вся живая
человеческая сторона историка. Прежде, нежели скажем мы, оправ-
дала или пе оправдала надежд наших новая история г. Смарагдова,
считаем за нужное вновь изложить наше воззрение на историю, как
па- современную пауку, чтоб читатель видел, па чем опираются паши
требования от всякого исторического уиебпика, а следовательно,
и от псторпи г. Смарагдова ,051).

Самое простое определение истории состоит в ограничении круга
ее содержания историческою верностью в изложении фактов. Вслед-
ствие этого определения, историк должен быть свободен от всяких
требований со стороны критики, если оп хорошо знает п верно пере-
дает события. Многие действительно так смотрят па историю. Вслед-
ствпе этого, опп упорно отрицают всякое вмешательство в изложение
событий со стороны того, что называется мнением, взглядом, по-
нятием, убеждением и—больше всего—философией, потому что, по
пх мнению, все это только затемняет и искажает действптельиосл
фактов, нарушает святость исторической истины. В подтверждение
своего мнения они с торжеством указывают па тех историков, осо-
бенно немецких, которые пишут историю по идее, заранее принятой
ими, к, желая, во что бы пп стало, уложить факты па прокрустово
ложе своего воззрения, поневоле искажают пх. В самом деле,
таких историков было очень много, и то, что ставят нм ц недостаток,
действительно не есть достоинство. По вот вопрос: может ли верно
изложить исторические факты человек, чуждый какого бы то пп было
своего воззрения па лих?—Может, еелп под историческою истиною
Фактов должно разуметь только географическую и хронологическую
истину. В таком случае превосходных историков можно было бы
считать чуть по тысячами,—ибо что за диво, при трудолюбии п
вульгарной эмпирической учености, пе только изучить, по и выучить
наизусть множество летописей и других поподвержонпыл никакому
сомнению исторических источников. Ведь были же чудаки, у которых
доставало терпения сосчитать, сколько букв находится в библии.
Мудрено ли узнать, в каком государство, в каком веке родился, жил
и умер Александр Македонский, уметь по пальцам рассказать, что
оп делал изо-дия в день? Разве невозможное дело—перечесть по сту
раз каждого пз древних и новых писателей, который паппсал об Але-
ксандре Македонском десять томов пли десять строк, сличить п по-
верить между собою всех этих писателей; наконец, изучить крити-
ческую достоверность всех даже малейших фактов жпзни этою
колосса древнего мира? Мы пе говором, однакож, чтоб это .было
легко и чтоб подобная эрудиция ие стоили никакой цепы: нет, эта
эрудиция непременно должна составлять одно нз средств историка,
но не более, как ооно из других средств: кто способен остановиться
па одном этом, тому во диво сделаться чудом учености и превратить
свою голову в огромную библиотеку, в которую весь свет может
ходить за справками. Это тем возможнее, что тут требуется очень
немного ума и очень много терпения и мелочной педантской копотли-
вости. И вот, положим, чуо такой-то господин приобрел себе эту
огромную фактическую ученость п без запинки может вам ответить,
в каком году, какого месяца п числа родился Александр Македонский,
па которую сторону кривил он шою, какого цвета были его глаза,
па котором плече была у него родинка (если только она была) и,
наконец, что делал он па двадцать четвертом году от своего рожде-
ния, в феврале месяце, седьмого числа, чрез час после обеда. По-
ложим, что этот господин терпеть не может философии и благоговеет
только перед одною неопровержимою достоверностью фактов, считая
за грех сохранять свою личность при изображении великих событий
прошедшего. Неужели вы думаете, что если он возьмется написать
историю, то это непременно выйдет самое правдивое сказание о
делах пародов и лиц исторических?—Нет, и тысячу раз нет: в его
истории вы найдете гораздо менее исторической истины, чем в исто-
рии, отличающейся даже умышленным искажением фактов в пользу
какого-нибудь одностороннего и пристрастного воззрения. Холодпо-
беспрцстрастное упоминовение о неопровержимо - достоверных фак-
тах—единственное достоинство истории выставленного нами для при-
мера «ученого»—может представить вам хорошо составленный исто-
рический словарь. Вы скажете: словарь—да история, потому что
в истории факты представляются в исторической связи я после-
довательности. В том-то и дело, что в истории, о какой мы здесь
говорим, факты излагаются ио в исторической, а только в хроноло-
гической связи п последовательности, и, вследствие этого, они хуже,
чем искажены—они лишены всякого смысла, и кто обогатил бы себя
познанием их из такой к.иш'Н, тот пн иа шаг пе подвинулся бы вперед
в знании истории, хотя бы до того времени он совершенно по имел
никакого понятия об этой науке. Все это происходит от того, что есть
ие только изложение событий, по и суд над событиями,—не потому,
впрочем, чтоб историк непременно хотел судить о них, но ужо потому
только, что он взялся излагать пх. Объясним это примером. Еслп
кто-нибудь начнет рассказывать в обществе о каком-нибудь важном,
хотя и частном происшествии, случившемся с каким-нибудь лицом*
чем необыкновеннее это происшествие, тем скорее слушающие спросят
рассказчика, почему лицо, о котором он рассказывает, сделало то,
а пе это, или поступило так, д не плаче? Естественно, если рассказ-
чик откажется от всякого объяснения, тогда как ему стоило бы только
сказать, что за человек, о котором ои рассказывает, какого ои ха-
рактера, образования, в какие обстоятельства поставило его вос-
питание, образ мыслей, наклонности, привычки и т. д.,—то слушающие
ровно ничего не поймут в происшествии, как бы ни было оно интересно
само по себе; а эта потребность понять—так врождена людям и при-
суща пх натуре., что они всегда готовы лучше удовлетвориться какою-
нибудь даже пи иа чем ноосноваиною догадкою, нежели принять факт,
как он есть, в его быссмысленной достоверности. Если ж₽ расскажшк
скажет хоть одну фразу, в роде следующих: я думаю, это произо-
шло оттого, или. этого нр случилось бы, если б,—он уже на про-
сто рассказывает происшествие, но и судит о нем. Если же он
умел без всяких объяснений и суждений рассказать так, что все
поняли естественность необыкновенного щюпсшестьпя—явный знак,
что суждение играло в его рассказе гораздо большую роль, нежели
как это может показаться с первого взгляда: оно скрывалось в самом
рассказе, проникало его, давало ему смысл и характер; очевидно,
рассказчик вник в причины пропешествпя и уже составил о пем
свое понятие. Разумеется, чем ближе эго понятие к истине, тем
оно лучше, и наоборот. По, во всяком случае, личность рассказ-
чика играет тут большую роль: как скоро рассказывающий обнару-
жит суждение, оп вместе с ним обнаружил п себя: свой взгляд на
вещи, свое образование, даже свой характер. Все живое имеет мно-
жество сторон, п один схватывает только одну сторону предмета,
другой—две стороны, третий—несколько, четвертый—множество сто-
рон. Каждый из них прав в отношении к той стороне предмета,
которая ему доступнее, хотя, может быть, через это самое не прал
в отношении к другим сторонам того же предмета. По кто, ппдя

Полное собрание сочинения Белинского	29
предмет, не смотрит па пего кп с какой точки зрения, тот немного
выиграл тем, что у пего есть глаза. Если такой человек заговорит
о предмете, который оп видит,—оп будет пе чем иным, как
зеркалом, и притом еще косым, говорящею машиной, а известно,
как называются людп, пе имеющие другого значения, кроме
машины...

Каким образом, при всей добросовестности, при всем усердии
к верной передаче фактов, каким образом историк расскажет верно,
напрпм., о крестовых походах, пе входя в суждение о смысле и
значении второ великого события? II много ли мы узнаем от пего,
если оп скажет, что крестовые походы начались в XI столетии, про-
должались до XIV и сопровождались такими-то п такими-то обстоя-
тельствами? Пет, мы захотим еще зпать, почему крестовые походы
могли занимать Европу только до XIV века? и почему они сделались
уже совершенно невозможны в XV и следующих столетиях? Если исто-
рик ответит пам, что то было религиозное время,—мы спросим его,
почему же религиозное двшкеипе, которое в XI веке произвело кресто-
вые походы, почему то же самое религиозное движение в XVI веке
произвело реформацию? Ведь такие события пе могли же быть слу-
чайными, по были результатами необходимых причин? Безграмотный
матрос, объехавший па корабле кругом света, знает, что есть страны,
где почти ие бывает лета, и есть страны, где зима похожа; па теплую
осеш.; конечно, оп знает больше того, кто думает, что весь мир,
как две капли воды, похож па захолустье, I котором оп живет без-
выходно; по можно ля назвать это знанием, если оно соединяется
с совершенным незнанием причин разности климатов, объясняемых
математическою географпею? Такне матросы есть между людьми
грамотными п даже «учеными»; п вот онп-то так не любят фило-
софии в истории. Величайшая слабость ума заключается в недовер-
чивости к силом ума. Всякий человек, как бы он пп был велик, есть
существо ограниченное, и в нем самая гениальность идет об руку
с ограниченностью, пбо часто могущий и глубоко-нрошщающпй
в одном, оп тем менее способен понимать другое. Да, ограничен
разум человека, по зато безграничен разум человеческий, то-есть
разум человечества. И, между тем, все постигнутое человечеством—
этой идеальной личностью, постигнуто ею через людей, через лггч-
пости реалыше. Дело в том, что в процессе обще-человеческой
жизни все ложное и ограниченное каждого человека улетучивается,
не оставляя по себе следа, а все истинное л разумное дает плод
сторицею. Многим современным Александру Македонскому народам
стоила рек крон» и слез его героическая страсть к славе; пам она
теперь ровно ничего не стоит, а между тем, благодаря ей, мы еде-
дались наследниками всех сокровищ древней цивилизации п мудрости,
которая пришла, догорать своим последним светом в столице Птоло-
меев. Скажем более: в процессе обще-человеческой жизни нередко
обращается в полезное п благое даже то, что имело своим источни-
ком ложь или корыстный расчет: искание философского камня по-
ложило основание важной науке—химии—и обогатило ее открытиями
великих таинств природы; своекорыстная и коварная политика Лю-
довика XI была источником одного из благодетельнейших учреждений
для человеческого рода—постоянных почт. Это же самое можно
применить и к попыткам человеческого ума—сделать Пауку пз биогра-
фии великого лица, называемого человечеством. Несмотря ла бес-
конечную противоречивость во взглядах па один и тот же предмет,
несмотря па всю односторонность, происходящую от пристрастия
и ограниченности,—словом, несмотря па то, что до сих пор нет двух
исторических сочинений, сколько-нибудь замечательных, которые были
бы вполне согласны между гобою в изложении одних и тех же
событий,—в истории, тем не мепее, уже есть своп незыблемые
основания, есть идеи, получившие значение аксиом. Ибо все, что
в псторпческпх трудах является ограниченностью разума человека,—
все это, так сказать, исправляется и пополняется разумом человече-
ства. С этой точки зрения самая ограниченность нравственная от-
дельных личностей делается источником и причиною безграничности
разума человеческого и торжества и тнпы. Ослепленный фанатиче-
ским католик пишет, например, историю реформации: еелп оп человек
с умом, знанием и талантом, его история, несмотря на ее явное,
вопиющее пристрастие, не может не быть полезною, потому что
самый дух парциалыюсти, одушевляющий его, заставит его паши
и вывести наружу хорошие черты умиравшего католицизма, равно как
и пеговорящпе в пользу протестапской партии факты, с умыслом
скрытые пли искаженные слепыми поборниками лютеравнзма. Так же
точно способствует тому же самому торжеству пстппы п протестант-
ский писатель, одушевленный слепою ненавистью к католицизму и
слепым усердном к своей партии. Ложная сторона таких сочинений,
уже по самой своей очевидности, бессильна исказить истину: ложь
скоро умирает; она носит сама в себе смерть с минуты своего рожде-
ния,—а истина остается. По из этого пе следует, чтоб все историче-
ские сочинения писались одностороннем пристрастно: мы хотели только
сказать, что даже самые односторонние и пристрастные сочинения
часто служат к торжеству истины. Являются, хотя и пе так часто,
умы светлые и возвышенные,—умы, которые умеют примирить в себе
любовь к своему убеждению не толькр с беспристрастием, но и с ува-
жением к противникам,—словом, которые, умея быть поборниками
известной партии, гражданами ток пли другой земли, умоют быть
в то же время и людьми—членами великою семейства рода челове-
ческого. Если это благородное и многостороннее беспристрастие ума,
свидетельствующее о великом сердце, соединяется с высоким талаи-
том или гениальностью, тогда в трудах этпх людей история приобре-
тает все достоинство пауки, сколько важной по своему назначению,
столько и незыблемо-твердой по своим непреложный началам, не
зависящим от произвола людских страстей и ограниченности. Ничего
совершенного не может произвести ум человеческий, п часто из самых
достоинств его труда необходимо оказываются, как оборотная сто-
рона. и его недостатки; но более пли менее близкое к совершенству
есть, без сомнения. одно из неотъемлемых прав ума человеческого.
II для чего же на одном н том же поприще действует много людей
с различными характерами и свойствами, еслп не для того, чтоб
ошибки пли недостатки одного были поправлены и восполнены дру-
гим. и чтоб все нстшшое и прекрасное в каждой личности возло-
жилось на. алтарь человечества, а все ложное пли недостаточное
сгорело в очистительном огне жертвенника? Беспристрастие есть
столько же свойство духа человеческого, сколько и пристрастие:
в этом могут сомневаться только умы низкие, которые все на свете
меряют собственной низостью. Этим особенно отличаются скептики
по заказу, которые гордятся своим неверием во все пстппиое и ве-
дшие, как древние циники гордились своей животной неопрятностью.
В их глазах, всякий порыв улта к истине есть пе что иное, как
новое усилие дать впд истины новой лжи пз корыстного расчета
пли из мелкого самолюбия. Б их глазах, история есть сплетение
лжей, выдуманных страстями человеческими для собственного опра-
вдания пли для выгодном спекуляции. Таких людей не переспоришь,
да они и не стоят спора. Мейсе пх виновны, по еще более пх
жалки те слабые умы, которые для веры требуют знамений, и только
тогда пламенно признают истину, когда даже внешние обстоятель-
ства епоеобствуют ее торжеству, и право даже материальной силы
иа со стороне; по лишь только настало время зла и лжи, ио лишь
только современная действительность вручила жезл силы врагам
вотипы и добра,—эти добрые энтузиасты, далекие, впрочем, от
того, чтоб перейти па сторону тьмы, тем не менее отчаиваются
в достоверности и действительности того, что считали недавно своим
кровным убеждением! В малодушии своем они готовы всякую истицу
признать призраком своей фантазии, обманом своего сердца, за-
блуждением ума; пе имея силы пристать ни к той, пи к другой
стороне, они начинают заводить жалобные иеремиады о горьком
разочаровании, о слабости человеческого ума, о блаженстве веры
в какую-нибудь сладенькую фантазию собственной их работы, ко-
торую они добродушно предлагают всем, как спасительный якорь
на треволненном море жизни

Вора в идею составляет единственное основание всякого знания.
В пауке должно искать идеи. Лет идеи, нет и пауки! Знание фактов
только потому и драгоценно, что в фактах скрываются вдев;
факты без идеи—сор для голов и памяти. Взор натуралиста, наблю-
дая явления природы, открывает в пх разнообразии общие п неиз-
менные законы, т.-е. идеи. Руководимый идеею, оп в классифика-
ции явлений природы видит уже не пскусствепное облегчение для
памяти, по постепенность развития от низших родов до высших,
следовательно, видит движение, жизнь. Неужели же явления обще-
ственности, составляющие необходимую форму жизни человека, ме-
нее интересны, меиес разумны, нежели явления природы? Были
или есть скептики, которые утверждали и утверждают, что природа
произошла случайно от каких-то атомов, которые бог весть откуда
произошли; по уже давно перевелись скептики, основывавшиеся
на обмане чувств, отрицавшие порядок, гармонию п неизменность
законов, это которым еуществунг природа. Неужели же челове-
ческое общество—это высшее проявление разумности высшего явле-
ния бессознательной природы человека,—неужели общество возникло
пл случайностей п управляется случайностью? II, между тем, есть
людп, которые думают так, может быть, сами того пе зная, что
они гак думают! Ибо отвергать возможность истории, как пауки,
значит—отвергать в развитии общественности неизменные законы,
и в судьбах человека ничего не видеть, кроме бессмысленного про-
извола слепого случая. Пока фактически'' знания находились еще
в колыбели, простительно было так думать; по когда знание фактов
открыло между ними связь и последовательность, а философия от-
крыла смысл п значение этой связи и последовательности, показць
в ппх развитие н прогресс,—тогда возможность истории, как науки,
п ев великое значение могут быть закрыты только для одного сла-
боумия или наглого шарлатанства, которое в парадоксах, более
бесстыдных, чем смеаых, ищет жалкоп известности, способной удо-
влетворять мелкое самолюбие...

История есть паука нашего времени, и потому наука повая.
Несмотря на то, она уже успела сделаться господствующею
наукою времени, альфою и омегою века. Опа дала новое направле-
нно искусству, сообщила новый характер политике, вошла в жпзпь
и правы частных людей. Ее вопросы сделались вопросами жи.зип
и смерти для пародов п для частных людей. Это историческое
направленно есть великое доказательство великого шага вперед, ко-
торьш сделало человечество в последнее время па пути совершен-
ствования: оно свидетельствует, что отдельные лица начинают созна-
вать себя живыми органами общества—живыми членами человечества,
и чго, следовательно, само человечество живет уже на объективно
только, по как живая, сознающая себя личность го5й).

Есть две истории: одна непосредственная, другая—сознательная.
Первая, ото—сама жизнь человечества, пз самой себя развивающаяся
по законам разумной необходимости. Вторая, это—изложение фактов
жизни человечества, исторпя писанная—сознание истории пнпосред-
ствепной. Все разумное имеет свою точку отправления и свою цель;
движение есть проявлеппо жпзшт, цель есть смысл жизни. В непо-
средственной жпзп человечества мы видим стремлеете к разумному
сознанию, стремление—оеоосредственное сделать в то же время п
сознательным, ибо полное торжество разумности состоит в гармони-
ческом слиянии непосредственного существования с созпате.п>ным.
Жизнь животного также подчинена неизменным и общим законам
природы; но животному но дано наслаждаться сознанием своего
существования, пе дано видеть и разуметь себя пе только как
нечто в самом себе, но и как вне себя пребывающее. Животное чув-
ствует свою особность от окружающих его предметов, чувствует
овою| ^индивидуальность, по у пего пет личности, опо но мо-
жет сказать себе: мыслю, следовательно, существую. Непосред-
ственная жизнь имеет свои ступени п является то низшею, то
высшею, по законы ее везде одинаковы: человек и в непосред-
ственности бытия своего выше животного, но вполне человеком оп
может быть только как существо сознательное. Гегель оказал: «Че-
ловек есть животное, которое потому уже пе есть животное, что оно
зпает, что оно—животное». Для ума поверхностного это опреде-
ление может показаться философским каламбуром; дюжияпые остряки,
пожалуй, пазовут его еще и туманным, а гордое собою невежество
увидит в нем худощаво-мудреное немецкое слово. Спорить с этими
господами мы пе имеем пп времени, пи охоты. Мыслящие люди поймут
вею глубину этого выражения, невидимому, весьма простого, по резко
и определенно схватывающего великую мысль. В самом дело, дикарь,
пожирающий тело убитого им врага, пе потому ли именно есть зверь,
что оп пе знает, что оп зверь? Если б его грубое понятие озарилось
сознанием, что он—зверь, тогда, если бы он не перестал быть зве-
рем, для пего все-таки явилась бы возможность перестать быть зве-
рем. Это можно применить ко многому. Для которого пз двух злодеев
предстоит больше возможности сделаться добрым: для того лп, кото-
рый сознает, что он злодей, пли для того, который в своем злодейство
видпт законную форму жизни и даже гордится пм, как доблестью?
Дело только в том, что под сознанием пе должно разуметь одною
холодного логического процесса мысли, но страстное переходящее
в жизнь убеждение. Полнота, жизни человека должна состоять в рев-
номерном участии всех сторон его нравственного существования.
В мысли без чувств п в чувстве без мысли виден только порыв к со-'
знанию, половина сознания, по еще не сознание: это—машина, кое-
как действующая половиною своих колес, и потому действующая
слабо и неверно.

Мы знаем, что во времена глубокой древности и даже среди
грубых, невежественных пародов являлись гениальные личности, воз-
вышавшиеся до значительных ступеней человеческого сознания. Но
человек пе есть сам себе цель: он живет среди других и для других,
так же. как и другие живут для него. Народ—тоже личпость, как
и человек, только еще высшая; челмвцчество—та же личность, что
и парод, только еще высшая. Итак, еслп цель жпзпи каждого че-
ловека, отдельно взятого—сознание, то что же, еслп пе сознание,
должно быть пелью существования и каждого народа и всего чело-
вечества? Это тем яснее, что, как бы пи велик был человек, народ
всегда выше его, и соединенные усилия многих людей всегда превзой-
дут в своих результатах ею усилия.

А, между тем, мы видим, что доселе успехи сознания состоят
только в том, что от индивидуумов очи перешли к сословиям. Следо-
вательно, человечеству предлежит пройти па пути совершенствования
пли сознания еще более длинный путь, нежели какой оно прошло
уже; по этот путь будет уже более прямой и шпройй; а это уже
много—пз чащей п дебрей выйти наконец на большую дорогу. Вот
почему мы видим великий успех человечества в историческом на-
правлении нашего века. Еслп человечество уже начало сознавать
себя человечеством, зпач!гг—близко время, когда опо будет чело-
вечеством не только непосредственно, как было доселе, по п со-
знательно. II начало этого сознания оно могло почерннуть только
в истории.

История па Востоке п доселе есть сказка, ибо она там пе отде-
лилась еще от поэзия Говоря собственно, на Востоке и не может
быть истории: историю может писать только тот народ, который
своею жпзиию делает историю, то-есть наполняет массу разумных,
а И“ случайных событий, составляющих содержание истории; а Вос-
ток умер в младенчестве, в то время, когда его сознание могло выра-
жаться только в поэзии. У древних была история, но в их духе и
удовлетворительная только для них. Они умели с дивным художе-
ственным искусством излагать события; умели даже видеть пх в орга-
нической связи и последовательности; по у них ие было (п не могло
быть} пдеп о прогрессе, о развитии человечества. Грек и римля-
нин видели человечество только в самих-собе, а все, что пе было
греком н римлянином, опп называли варварами. Созерцание, лежав-
шей в основании их истории, было чисто-древнее, трагическое, в ко-
тором преобладала мысль о борьбе человека н пародов с роком и
победе последнего над первым. Древние носили в душе своей тем-
ное предчувствие недолговечности форм своей жизни.—и отсюда
пх понятие о мрачном царстве судьбы, которой трепетали даже самые
боги пх. Такое тесное воззрение пе могло возвыситься до истории,
как пауки, и потому история у древних была только искусством
и принадлежала к области красноречия. Истинное понятие об исто-
рии могло возникнуть только у христианских народов, которых бог
есть бог всех людей, без различия национальностей. И. однакож.,
эта идея о человечестве, составляющая душу и жпзпь истории
и возвысившая ее до значения пауки, явилась недавно, а развилась
еще позднее. Знаменитая речь гениального Боссюэт* о всеобщей
истории (появившаяся в 1681 году) была первым сочинением, которое
навело на мысль—подводить все исторические события под одну
точку зрения, искать в ппх одной идеи101’7). Это была идея еще
только в зародыше, и ее развитие началось с прошлого века (Впко,
Кант. Шлецер. Гердер) и быстро идет в настоящем веке. Мы раз-
умеем здесь только теоретическое развитие этой идеи, и в этом отно-
шении едва ли кому опа так многим обязана, как Гегелю. Разумеется,
и практика не осталась без попыток уравняться е теорпею, и теперь
история, чуждая идеи прогресса, никем пе будет призвана в до-
стоинстве истории. Однакож, должно сказать,, что в этом отношении
теория далеко опередила практику, п идеал истории, ясный и опре-
деленный! в сознании, до сих пор ие осуществлен фактами. Если что-
нибудь было замечательного по части исторических опытов, так это
плп история отдельных пародов, или изложение какой-нибудь отдель-
ной эпохи пз всеобщей истории. Лучшие историки—английские и
французские; но пх имей немного: Юм, Робертсон, Гиббон, Гизо,
Тьер, Мишле, Барант, Тьерри; первые три принадлежат прошлому
столетию, а последние—нынешнему. Пз немцев замечательны: Иоганн
Мюллер, Шиллер, Раумер, Ранке и Лоо. Нельзя но. сознаться, что
это |Чпсло слишком пе велико. Что же касается до попыток напи-
сать всеобщую историю, то здесь не па что и указать, кроме трудов
Роттека и Шлоссера, особенно последнего,—трудов более замеча-
тельных, чем удовлетворительных. Причина этого очевидна: нужно
удивительное соединение в одном человеке слишком многих и слиш-
ком великих условий, чтоб он мог написать хорошую всеобщую исто-
рию: громадная эрудиция, широкие симпатии^ многосторонность со-
I

зерпаппя. высокое философское образоваппе, соединенное с глубоким
капнем людей и жизни, с верным тактом действительности, возвы-
шенность в силу личного убеждения, носящего характер религиоз-
ный и соединенного с тело гуманною терпимостью, которая вытекает
из живого сознания законов необходимости; наконец, великий худо-
жественный талант, в котором бы эпический элемент органически
сливался с противоположным ему драматическим элементом. Для
истории, в истинном значении этою слова, еще пе настало время;
переходные эпохи, когда старое или сокрушаемся с грохотом, пли
подтачивается медленно, а заря нового видна только немногим из-
бранным, одаренным ясновидением будущего по темным для других
приметам настоящего,—переходные эпохи, как бесплодные п лишен-
ные 'великих и живых верований, не благоприятны для истории, как
произведения науки и искусства вместе.

Между людьми, наиболее споспешествовавшими развитию истин-
ного взгляда па историю, почетное местно занимает человек, написав-
ший одну преплохую ис-торшо и множество превосходжых романов:
мы говорттм о Вальтер-Скотте. Невежды провозгласили его романы
незаконным плодом соединения истории с вымыслом. Очевидно, что
в их узком понятии никак пе могла склеиться история с вымыслом.
Так, ^сть люди, которые никак не могут понять смысла оперы, как
художественного произведения, потому чах) в пей действующие лица
ие говорят, а поют, чего пе бывает в действительности. Так, есть
люди, которые считают за вздор стихи, справедливо замечая, что
стиками-до дикто не говорит. Разные бывают люди, и разные бывают
роды узколобия! Те. которых приводит в соблазн сочетание истории
с романом, смотрят на историю, как на военную и дипломатическую
хроншеу, и с этой точки зрения опи, конечно, правы. Они пе по-
нпмают, что история правой, изменяющихся с- каждым новым поко-
лением, есть еще болео интересная история, чем история войн п до-
говоров, и что обновление нравов через обновление поколений есть
одно пз главных средств, которыми провидение ведет человечество
к совершенству. Опи пе. понимают, что историческая и частная жизнь
людей так перемешаны и слиты между собою, как праздники в буд-
нями. Вальтер-Скотт угадал это, как гениальный человек—инстин-
ктом. Знакомый с хрониками, оп умел читать в пик пе только то,
что написано в строках, но и между строками. В его романах тол-
пятся люди, волнуются страсти, кипят интересы, великие п малые,
высокие и низкие, и во всем этом проявляется пафос эпохи, о уди-
вительным искусством схваченный. Прочитать его ромам, значит про-
жить описанную пм эпоху, сделаться па время современником изобра-
женных пм лиц, мыслить на время пх мыслию, чувствовать пх чуп-
ством. Он умел взглянуть, как гениальный человек, п на кровавые
внутренние волнения древней Англин, волнения, в новой Англии
принявшие форму консервативности и оппозиции, и открыл их смысл
и значение в борьбе апгло-саксонекого элемента с норманским. Вот
почему Гизо называет Валы ера-Скотта своим учителем в истории,
и он сам объяснил источник французской революции результатом
тринадцативековой борьбы между франкским и галльским эле-
мента мп.

В основании всеобщей истории должна лежать идея человечества,
как предмета единичного, индивидуального и личного. Задача все-
общей истории—пачертать картину развития, через которое челове-
чество пз дпкогъ состояния перешло в то, в каком мы его видим
теперь. Это необходимо предполагает живую связь между совре-
менным и древним, теряющимся во мраке времен,—словом, предпо-
лагает непрерывную пить, которая проходит через все события и
связывает пх между собою, давая пм характер чего-то цельного
и единого. Эта нить есть идея сознания, диалектпческп-рязвпвлюще-
гося в событиях, так что в них все последующее необходимо вы-
ходит пз предыдущего, а все предыдущее служит источником по-
следующему, точно так, как в логическом рассуждении одно умо-
заключение выходит из другого и рождает из себя третье. Эта
истина очевидна: опа доказывается тем, что многое в пашем веке
было бы совершенно непонятно в отношении к своему происхождению,
если б мы не знали древней истории. Следя за судьбами человечества,
мы в ряде исторических эпох его видим строгую, непрерывную после-
довательность, так же как в событиях—живую, органическую связь.
Мы видим, что каждый человек, существуя для себя-самого, в то же
время существует для общества, среди которого родился; что оп
относится к этому обществу, как часть к целому, как член к телу,
как растение к почве, которая и родит и питает е.го. Отсюда происхо-
дит, что каждый человек живет в духе этого общества, выражая
собою его достоинства. и недостатки, разделяя с ним его истины
и заблуждения. Мы видим, что общество, как собрание множества
людей, которые, несмотря па все различие свое один от другого,
тем пе мепее, в своем образе мыслей, чувств, верований, имеют что-то
общее,—есть нечто единое, оргаипческп-целое, словом, что обще-
ство есть идеальная лпчпое-ть. Мы видим, что каждое общество
(племя, парод, государство), живя для самого себя и своею соб-
ственною жизнью, как отдельный человек, в то же время живет
для человечества п относится к нему, как часть к целому, как
член к телу, как растение к почве, которая и родит и питает его
своими соками. Как пз разнообразия характеров, способностей и ноль
множества людей, разнообразия. впрочем, запечатленного чем-то
общим, образуется органическое единство политического тела—парод
илп государство, так пз разнообразия характеров народов образуется
единство человечества. Каждый человек потому чем-нибудь отли-
чается от всех .других людей и наружно и впутренно, что только
из разнообразия способностей образуется гармония совокупных дей-
ствий; и каждый народ потому отличается более илп менее от всех
других, что должен в общую сокровищницу человечества принести
свою лепту. В обществе один—земледелец, другой—ремесленник,
третий—воин, четвертый—художник и так далее, каждый по своей
способности и споему призванию,—и каждый, по этому самому,
представляет собою необходимой колесо для движения общественной
машины. То жр и с народами в отношении к человечеству: в Египте
возникли математические п естественные знания; Греция развила
идею искусства и гражданской доблести, основанной на благород-
стве свободной любви к отечеству; Рим развил идею права и дал
древнему миру гражданское устройство; евреи—по превосходству
парод божпй—были призваны провидением быть хранителями свя-
щенного огня истинной веры в бога, той веры, которой основанием
была снедающая ревность по боге; и из этого во-пстину набран-
ного богом парода вышло спасенпе мира, явился богочеловек, про-
возвестивши! миру ту веру, которая не есть вера одного парода,
но—вера всех людей, п которая указала людям кланяться богу
не в Иерусалиме только, во всюду и везде, духом п истиною.
Древний мир окончил свое существование: не стало Греции, погиб
жертвою варваров миродержавпый Рим, и рассеялись по .пщу земли
остатки некогда любимого и избранного богом парода; казалось, на-
стал копрц миру, светильник просвещения угас навсегда, п варвар-
ство должно было поглотить человечество. Ио на рубеже двух ми-
ров-—умирающего древнего и возрождающегося нового, но в хаосе
средних веков, этой эпохи дикого невежества, кровавых войн,
беспорядка и смешения—нс переставал раздаваться всемогущий
глагол жизни: да будет! II бысть!.. Новая вера укрепилась и рас-
пространилась по лицу лучшей части земли, политический беспорядок
переродился в монархическое единство, муниципальная система го-
родов, основанная римлянами в Испании, Галлии, Британии и Гер-
мании, удержалась и развилась; римское право сменило варварские
законоположения, и, наконец, для Европы воскресли мудрость, и
искусство, и гуманные формы гражданской жизни древней Эллады!
Пгг1то пз прожитого человечеством по протию втупе. по все сохра-
нилось, чтобы ожить в новых, более сложных и полных формах, чтоб
войги, подобно питательным сокам, в новое общественное тело п,
прпсущсствшиппсь ему, утучнить его из повое здравие и новые
силы! II даже теперь, в наш вок. холодам! и расчетливый, по-
ложительный и мануфактурный, в наш вок, в котором малодушие
видит только гппоппе и близкую смерть, и в котором, действи-
тельно, маленькими самолюбиями заменились великие страсти, а ма-
ленькими людьми—великие люди,—разве даже и в наш век развитие
человечества, остановилось? Да, если хотите, оно остановилось, по
для того только, чтобы собраться с силами, запастись материальными
средствами, которые столь же необходимы для пего, как и духовные.
II эти паровые машины, эти железные дороги, электрические теле-
графы—вес это что же такое, если пе победа духа над грубою мате-
рнею, если по предвестник близкого освобождения человека от ма-
териальных работ, унижающих душу и сокрушающих волю, от
рабства нужды и вещественностиI И, однако ж. еще нелепее было
бы думать, что теперь развитие должно остановиться, потому что
дошло до самой крайней степени и дальше нтгп пе может. Пет
предела развитию человечества, и никогда человечество пе скажет
себе: стой, довольно, Польше итти не-куда! То, что мы назы-
ваем человечеством, пе есть какая-нибудь реальная личность, огра-
ниченная, в самой духовности ее, материальными условиями, и жи-
вущая для того, чтобы умереть: человечество есть идеальная лич-
ность, для которой пег смерти, ибо умирают люди, но человечество
пе только от итого пе умирает, даже пе умаляется. Человечество,
это—дух человеческий, а всякий дух бессмертен п вечен! И в чем
же бы состояла вечная жизнь человечества, чем бы наполнилась
она если бы ее развитие остановп.юсь навсегда? Жизнь только
в движении; в покое—смерть. В чем будет состоять развитие че-
ловечества через тысячу лот—подобным вопрос палец, потому что
не разрешим. По в эпоку’ всеобщего разложения элементов, которые
дотоле составляли жизнь обществ, в эпоху отрицания старых начал,
на которые опиралась эта жизнь, в эпоху всеобщей тоски по обно-
влении и всеобщего стремления к новому идеалу—можно предчув-
ствовать п даже предвидеть основание будущей эпохи, ибо самое
отрицание указывает па требование, и разрушение старого всегда
совершается через появление новых идеи Если до сих пор чело-
вечество достигло многого, это значит, что оно еще большего должно
достигнуты в скорейшее время. Оно уже начало понимать, что оно—
человечество: скоро захочет опо в самом-деле сделаться челове-
чеством...

Мысль гордая и великая! Пет более случайности: дух божий
ведет и движет дух человеческий к его пели! Псторпческип фата-
лизм—богохульство; живая вера в прогресс п—ее следствие—со-
знание своего человеческого достоинства: вот плоды изучения исто-
рии, вот великое значение великой Пауки!..

Отсюда видно важное значение исторического учебника. В жизни
каждого человека бывает эпоха непосредственной восприсмлсм^сги
идей, и бывает эпоха, когда принятие новых идей или дальнейшее
развитие старых возможно только на основании трудов первой эпохи.
Слишком немногие способны, достигши возмужалости, понять истины
самые простые и доступные в лета детства и юности, посвященные
учению. Это оттого, что детство принимает па веру, непосредственно
те идеи, которые сначала кажутся отвлеченными, а потом; в более
зрелом возрасте, получают характер осязаемой действительности,
поверяются п развиваются сознанием. Кто учился истории в эпоху
первой молодости, тот сперва непосредственно принимает в себя
созерцание парода пли человечества, как идеальной личности Для
человека же, который начинает мыслить и учиться в эпоху возму-
жалости, подобные идеи иногда даются с большим напряженном
ума, к часто совсем пе даются: пбо ум, пе развитый ученном и по
сделавшийся от того гибким в лета детства п юношества, делается
грубым и неспособным для принятия отвлеченных понятий; ему бывает
доступно только материальным образом ясное п определенное. По
эта-то самая гибкость и нежная впечатлительность юных умов, ко-
торая так способствует быстрой и легкой воспрпемлемостп идей п па
которой основывается возможность усвоения содержания науки—
истины, опа же бывает п причиною огрубления способностей и бес-
силия достигать истину. Это зависит от того, какие истины впервые
коснутся .юного мозга, и каким образом будут они ему переданы.
Отсюда выходит великая важность всякого учебника, а, следова-
тельно, и исторического.

Исторический учебник, вопреки обще-прпиятоыу ложному мнению,
отнюдь не должен быть чужд всяких рассуждении, предложенных
от лица автора. Дело в том, чтоб эти рассуждения былп уместны
п заключали в себе столько же мыслей, сколы;,> и слов. Они должны
быть выразительны без многословия, сжаты без темноты, красно-
речивы без изыскан ногти, сильны без напыщенности. Пх цель должна
быть—приучение молодого ума рассуждать без резонерства, мыслить
без сухости, н вникать пе только в смысл, но и в поэзию великих
мировых событий. По еще большее умение автора исторического
учебника должно состоять в том живом н вместе простом изложении
событий, которое говорит прямо уму и фантазии, и потому без труда
удерживается памятью. Этого нельзя достигнуть иначе, как про-
ведши живую мысль через всю нить событий, в отношении к целому
построению учебника, и оживив мыслью каждое особое событие.
Лица, играющие роль в событиях, по должны быть только истори-
ческими именами, но и историческими идеями; каждое из них должно
быть показало и со стороны его собственной мысли, во имя которой
опо. действовало, и в отношении к общей идее парода, среди кото-
рою оно являлось, так, чтоб ученик понимал, что такое лицо, как,
напрпм., Алкивиад^ возможно было только в Афинах, и такое, как,
на прим., Марий,—только в Риме, хотя оба эти лица были столько
жн друзьями, сколько и врагами своею отечества. Хороший исто-
рический учебник не одними толкованиями (хотя и они необходимы
в пем), по п самым тоном своего изложения должен прежде всего
и больше всего патчить ученика—в каждом пароде, отдельно взя-
том, и в целом человечестве видеть пе статистические числа, не
искусственные машины, пе отвлеченные идеи, но живые организмы,
идеальные личности, живущие вечным, непрерывным стремлением к
сознанию самих себя. Без этого созерцания парода и человечества,
как идеальных личностей, пе возможна история, как паука, ибо тогда
она была бы па-укою без содержания, повествованием без героя,
сбором событий без связи и смысла. Понятое о прогрессе, как источ-
нике и цели исторического движения, производящего и рождающего
события, должно быть прямым и непосредственным выводом пз воз-
зрения па парод и человечество, как на идеальные личности. По это
движение и результат его—прогресс—должны быть определены л
охарактеризованы как можно глубже и моогбетороппев. Есть людп,
которые под прогрессом разумеют только сознательное движение,
производимое благородными деятелями, л, как скоро па сцепе исто-
рии не видят таких деятелей, сейчас приходят в отчаяние, н пх
живая вера в провидение уступает место признанию враждебного
рока, слепой случайности, дикого произвола. Такие людп во всяком
материальном движении видят упадок и гниение общества, унижение
человеческого достоинства, преклонившего колена перед тельцом зла-
тым п жертвенником Ваала. Есть другие люди, которые, напротив,
думают, что общий прогресс может быть результатом только част-
ных выгод, корыстного расчета и эгоистической деятельности несколь-
ких сословий па счет массы общества, п, вследствие этого, хлопочут
пз всех сил о фабриках, мануфактурах, торговле, железных доро-
гах, машинах, об основании обществ па акциях и тому подобных
насущных и полезных предметах. Такие люди всякую высокую
мысль, всякое великодушное чувствование, всякое благородное дея-
пие считают дон-кихотством, мечтательностью, бесполезным броже-
нием ума, потому что все это нс дает щюцептон Очевидно, это
две крайности, которых больше всего должен опасаться составитель
курса истории для преподавания юношеству. Первая крайность про-
изводит пустых идеалистов, высокопарных мечтателей, которые умны
только в бесплодных теориях, и чужды всякою практического такта.
Вторая крайность производит сциентифических спекулянтов и тор-
говцев, ограниченных и пошлых утилитаристов. Для избежания этих
крайностей .исторический учебник должен показать общество, как
предмет многосторонний, организм многосложный, который состоит
из души и тела, и в котором, следовательно, нравственная сто-
рона должна быть тесно слита с практическою, в интересы ду-
ховные—с выгодами материальными. Общество тогда опирается на
прочном основании, когда опо живет высокими верованиями—источ-
ником великих движений и великих деяний; в верованиях скры-
ваются идеи; через распространение п обобщение идей общества
двигаются вперед. Ио идеи пе летают по воздуху; они расходятся
по мере успехов комму пикании между обществами, а коммуникации
требуют путей материальных. Отсюда великое нравственное значе-
ние, например, железных до]юг, кроме пх великою материального
значения, как сродства к усиленшо материального благосостояния
обществ. Историк должен показать, чго исходный пункт нравствен-
ного ‘совершенства есть прежде всего материальная потребность,
и что материальная нужда есть велпкий рычаг нравственной дея-
тельности. Если б человек не нуждался в птце, в одежде, в жи-
лище, в удобствах жизни,—он навсегда остался бы в животном
состоянии. Этой истины может пугаться только детское чувство
плп пошлый пдеалпзм. Но эта истина пе поведет ума дельного к раз-
очарованно; дельный ум увидит в вей только доказательство того,
что дух не гнушается никакими путями и побеждает материю ее
же собственным содействием, ее же собственными средствами. II по-
тому в истории являются необходимыми не одни герои добра п сер-
дечного убеждения, по п честолюбивые эгоисты п даже самые зло-
деп; н одни Солоны. Аристиды п Тпмолеоны, по п Пнзпстраты,
Алкивиады, Филиппы и Александры Македонские; не одни Аль-
фреды и Карлы Великие, но п Людовики Х1-е и Фердинанды-Като-
лики; не один Гепрпхп 1У-г п Петры Великие, но и Наполеоны.
II все они равно работа.ш одоному и тому же духу человеческому,
только одни сознательно, действуя для него и во пмя его, а дру-
гие—бессознательно, действуя для себя самих, во имя своею я.
II нигде, ни в чем пе впдпо так ясно присутствия миродержавных
судеб божиих, как в этом равномерном служении духу п добрых,
и эгоистов, и злых, в котором скептики видят неопровержимое до-
казательство, что человечеством правит слепой случай: пбо где же
было бы обеспечение прогресса, порука за высокую цель, к которой
стремится человечество, если бы судьба народа пли человечества за-
висела только от явления честолюбивых личностей, подверженных
н смерти и всем случайностям? Напротив, так как источник про-
гресса есть сам же дух человеческий, который беспрерывно живет,
т.-е. беспрерывно движется, то прогресс не прерывается даже в
эпохи гниения и смертп обществ, ибо это гниение необходимо, как
приготовление почвы для цвета повои жизни, и самая смерть в исто-
рии, как п в природе, есть только возродительипца повой жизни.
Развращение нравов в Западной Римской империи, достшшее до
крайних пределов, возвестило конец древнего мира и приуготовило
торжество новой веры, под сень которой склонилось все, жаждавшее
обновления и возрождения.—п Рим, столица языческого мира, сде-
зался столицею христианского мира. Великие исторические личности
суп, только орудия в руках Духа: их воля при них, по она, бее
ведома пх, ограничена духом времени,* страны и потребностями на-
стоящей минуты и не выходит пз этого магического круга. Когда же
она прорывается через этот круг и расходится с высшею волею,
тогда перед глазами изумленного человечества повторяется священ-
ное сказание о древнем Израиле, который охромел в борьбе с неве-
домым борцом .. Самовольно отторгшаяся водя человека от волн
Духа .сокрушается, как лист, падающий с дерева, действует лп
опа во благо или во зло. Еще и теперь живы поколения, свидетели
падения сына судьбы, который, совершив свою миссию, не внял
призванию Духа—и прл от бури, им самим воздвигнутой, пал пе
и слабости, не в истощении, не в утомлении, по в помой сил
своих, в зените своего могущества,—и его падением мир столько
же был изумлен, сколько и он сам: так ясно видна была недоступная
для телесных очей, ио попятная разуму невидимая рука, поразившая
его... Бывают в истории эпохи, когда, кажется, готова погаснуть
в обществах последняя искра живительном идеи, когда над миром
царят ничтожество п эгоизм, когда," кажется, уже нет более спа-
сения,—ио тут-то п близко оно,—и готовая потухнуть слабая искра
жизни вдруг вспыхивает морем пламени,—и осиянный ею мир дивится,
откуда явилось его спасение. .

Все эти идеи тем легче развить в историческом учебнике, что
он весь состоит из фактов, которые не иное что, как проявление
этпх же самых идей Следовательно, стоит только изложить пх с на-
стоящей точки зрения, чтоб идея говорила сама, за себя. Мы должны
сказать с сожалением, что новая история г. Смарагдова далеко
не удовлетворяет требованиям хорошего учебника, по нашему
воззрению.

Прежде всего скажем, что самый объем ее не обнаруживает в
авторе современного взгляда на новую историю. Как все паши
Статьи, рецензии й заметки



авторы исторических учебников, не исключа я и г. Кайданова, г. Сма-
рагдов разделяет новую историю па три периода—религиозный,
меркантильный и революционный. Это разделение оп имеет пол-
ное право считать основательным, с своей точки зрения, по мы
удивляемся, как пе заметил он, что в этом разделении новая псго-
рня, если ее изложить сообразно с важностью п многосложностью
фактов, является человечком с маленькими ножками п огромнейшею
головою, или, еслп последний период изложить кратко, кое-как,—
то уродцем с хвостиком вместо головы? Дело в том, что послед-
ний период совсем пе принадлежит к повой истории, которая должна
обнимать .собою только время от конца XV века, или от открытия Аме-
рики, до конца XVIII века, или до французской революции, которая
начинает собою новейшую историю, так же точно относящуюся
к повой, как повал—к средней. Ибо деление истории на периоды
должно основываться не на произволе автора, не на привычки, а
па духе событий. Справедливость нашего мнения доказывается тем,
что если б г. Смарагдов события от французской революции про-
должал излагать в тех же размерах, т.-е, с тою же подробностью,
как п предшествовавшие события, то его книга, вместо 611-ти стра-
ниц, непременно должна была бы выйти разве в 1.200 страниц. Но
он события от революция изложил кое-как, сделал пз них какой-то
сухой перечень, в котором для незнающего исгорпп из лучших
источников, нежели история г. Смарагдова, все темно, непонятно,
сбивчиво, бестолково; оттого вся новая история и уместилась у него
н одной книге: чтоб вписать ее в эту кнпгу, он срезал с нее голову,
прпсадпв па ее место набалдашник.

История человечества составляется ил многих сторон: это есть
вместе история и войн, и договоров, и финансов, и администрации,
п права, п торгов.га, п изобретении, п паук, и искусств, и литера-
туры, п нравов; по как политическое значение составляет главную
форму жизни гражданских обществ, и как борьба всех идей, соста-
вляющих основание духовном жизни обществ, довело обнаружилась
в войнах,—то ш-тория человечества по преимуществу должна быть.
политическою. Однакож, история войн, договоров п правительств
должна быть, в этом случае, только рамою для исторического по-
вествования, рамою, обнимающею все стороны жизни народов и
все идеи, развившиеся в их жизни. По г. Смарагдов пошел, в этом
отношении, по избитой колее, и, только слегка обозначая причины
войн, все свое внкмалие обращает па самые войны, то-есть па
мало-интересные перечни сражений. Так, например, он довольно
подробно рассказывает все войны, порожденные мечтою о полити-
ческом равновесии Европы—и весьма неудовлетворительно излагает

„	30

Полное с.'бранне сочинений Бе.шнсюго
картину реформация. На, мечту о политическом равновесии Европы
он смотрит, как на что-то важное по своему принципу и своим
результатам; а, между тем, это было не более, как мечта, держав-
шая государства Европы в беспрерывном напряжения их сил. Луч-
шее доказательство в том, что результатом целого ряда крово-
пролитных воин за равновесие вышло совершенное неравновесие,
и что первостепенные державы, каковы, например, Испания и Шве-
ция, низошли на разряд второстепенных, а второстепенные, как
Англия и Пруссия, возвысились па степень первостепенных- На-
рушение равновесия видели не в успехах промышленности, тор-
говли, просвещения, а в расширении владений-, тогда как оно-то
самое и было причиною расслабления внешним образом усиливав-
шегося государства: ибо соединении под одною властью разнород-
ных н часто враждебных друг другу земель только умножало из-
держки на содержание войск в приобретенной стране и не давало
в вознаграждение никаких существенных выгод, не говоря уже
о том, что вовлекало в кровопролитные войны с завистливыми чу-
ждыми государствами. Франция сделалась при Людовике XIV пер-
венствующим государством Европы пе через завоевания, а через
торжество монархизма над феодализмом, торжество, приготовленное
кардиналом Ришелье,—и все воины, возженные честолюбием Людо-
вика ХП-го п стоившие Франции ужаснейшего истощения, не могли
низвести это государство в разряд второстепенных держал, ибо оно
уже успело укрепиться изнутри, и не было слабее других госу-
дарств пп в позорные времена регентства, пп в жалкое правление
Людовика XV, а при Наполеоне снова явилось сильнейшею дер-
жавою в Европе; да и теперь, лишившись всех приобретений, сде-
ланных Наполеоном, Франция едва ли слабее любого из европейских
государств. Англия возвысилась тоже не завоеванием, а развитием
внутренних своих сил, упрочением политического своего устройства
п эгоистическою политикою, выходившею прямо из ее пацпопальпого
характера. Величие Пруссии основалось па принципе протестан-
тизма, принятого ею за пршшип ее политической жизни, тогда как
католическое начало сгубило Испанию своим угнетающим преобла-
данием над всеми другими элементами государственной жизни. Шве-
вия своим мгновенным величием при Густаве Адольфе, Карло X и
Карле XII обязана была по внутренним своим силам, а личному
характеру этих трех государей. Только одна Австрия сложилась
силою внешних тяготений и утвердилась на искусственных основа-
ниях, благодаря, во-первых, раздроблению Германии, во-вторых,
своему значению, как теин империи Карла Великого, и, наконец,
миссии—быть оплотом против вторжения турков. Во всяком случае,
пз странной игры в воины за политическое равновесие только Австрия
пзвекла для себя выгоды. Вообще же эти войны выходили, во-первых,
пз детских понятий о политике, во-вторых, из честолюбия тогдашних
властителей Европы. Это сначала было какою-то борьбою еще не
совсем умершею рыцарства с неустановпешеюся новою политикою
(войны Карла VIII, Людовика XII н Франциска I с Испаииею и
Австриею за Милан и Неаполь), а потом усилием выработать систему
здравой политики. Народам Европы нужно было перегореть в горниле
кровавых столкновений друг с другом, и в этом случае всякая при-
чина была хороша; но для равновесия нс вышло пз этих войн ни-
каких результатов, потому что гегемония со стороны какого бы то
нп было государства была репшташпо не возможна. Г. Смарагдов
в войнах Франциска I с Карлом V видит характер величественный
п благодарный, видит борьбу за иезавпс-пмость Европы против габ-
сбургского дома, а не продолжение итальянских войн (стр. 36); но
уже одного личного характера Франциска 1 достаточно для реши-
тельного опровержения этого мнения. Франциск I бил рыцарь, а на
политик; если ои и достиг каких-нибудь хороших результатов для
общей пользы Европы, го совершенно бессознательно и стремясь
совсем к другим целям. Вообще, до Генриха IV в Европе ле
являлось ни одного истшшо-юсударственною ума, нм одного поли-
тика в настоящем значении этого слова. Но политика Генриха IV,
благодетельная для Франции, пе могла быть благодетельною для
Европы, потому чго для сНоего времени она была слишком высока,
благородна и человечна. По обширным планам, исполненным ге-
ниального соображения и верного такта возможности и действитель-
ности, первым пстшшо-ве.шким политиком Европы был кардинал
Ришелье. Работая для своего времени, он работал для веков; он
навес ужасный и последний удар феодализму и заставил его вы-
родиться в бессильную аристократию, трепетавшую потом одного
взора Людовика XIV. Войны за равновесие были нс больше, как
историческою комедпею, особенно до реформации, которая придала
пм другой, более важный характер. Но реформация явилась пе
в один же день с Лютером; она приготовлялась столетиями, и на-
чало ее скрывается в средних веках. За сто лет до появления
Лютера был сожжен 1оанн Гусе и ого сподвижник Иероним Праг-
ский. Но и ш тут еще начало ересей: в XII веке, за- двести слиш-
ком лет до 1оанпа Гусса, с тою же целшо основа.! свое учение
Петр Вальдо,—учение, произведшее альбигойские войны. Реформа
Лютера была не чем иным, как удавшаяся наконец (потому что
пришло уже время) попытка дела, которое не удалось ни Вальдо,
ни Гуссу. Но время итальянских войн, от 1494 до 1517 года,
было же занято по одними походами французов в Италию, интри-
гами пап п противодействием Испания: под этими внешними собы-
тиями, которые вообще мало интересны, и которых влияние па досле-
дующие события нисколько не заметно, скрывалась другая работа
Духа, менее заметная внешним образом, потому что была менее
блестящею, но зато более существенною п великою по ее значе-
нию п следствиям. Изобретение книгопечатания, приготовившее успех
реформации, быстро распространялось и дало возможность избран-
ным умам действовать па массы. Явление Лютера, протестовавшего
95-ю тезисами против продажи индульгенций, 1517 г., октября 31,
предшествовалось глухою, ио тем ио менее сильною и драм&тичесвою
борьбою, котором реформация была только развязкою. Притом ото со-
бытие совершено было Лютером пе без помощи других замечательных
людей. Начало реформации современно великому нравственному собы-
тию в жизни Европы—возрождению наук. По взятии турками Констан-
тинополя (1453), множество византийцев оставили свое отечество и на-
шли убежище в Италик; они принесли с собою сокровища древних ли-
тератур в эту страну, издавна ужо знакомую с латинскою литера-
турою. Это обстоятельство дало сильный толчок просвещению Евро-
пы: классическая ученость вступила в бой с схоластпцпзыом сред-
них веков. Германия, главное гнездо этого схоластпцизма, в лице
своих университетов, фанатически ополчилась на дух нового движе-
ния. Профессора греческого языка и латинского языка были пре-
следуемы, как еретики и безбожники. Онп бегали из города в город,
гибли от меча и яда. Несмотря на это, Дух совершал свое дело,—
и дикое невежество 'уступало ему шаг за шагом. Энтузиазм повой
пауки до того овладел новым поколением, что молодые людп—одни,
пе будучи в состояшш платить профессорам, поступали к пнм в слуги;
другие, презирая надзор полиции, не боясь холода, собирались по но-
чам в каком-нибудь отдаленном поле или лес-у, чтоб объяснять Цпце-
роиа, переводить Гомера. Университеты ожесточаются; у папы вымани-
вается булла, запрещающая учиться еврейскому языку п читать еврей-
ские книги; знаменитый и благородный ученый того времени, Рейх-
лин, едва не попадает на костер за свое знание древних и еврей-
ского языков. Тогда является остроумный памфлет фоп-Гуттена —
кЫИегае ОЬвсигогшп Уиогигп», в котором дикое невежество и
фанатизм с ядовитым искусством поражаются собственным их ору-
дием. Это упрочило торжество просвещения в Европе. Гердер сказал,
что ни Гудибрас- в Англии, ни Гаргантуа во Франции, пп дон-Кихот
в Испании пе имели столь сильного влияния на совершенствование
человечества, как письма Гу йена, сокрушившие последнюю ограду
варварства—схоластицизм коллегий. Мы думаем, что подвиги и за-
слуга даже таких людей, каковы: Конрад Дельт, Герман Буший,
Поган Регий, Эстпкампиап, Гегий—учитель Эразма Роттердамскою,
Дргшагенберг, обрэзователь Меланхтона, Агрикола и другие, стоили
бы почетного упомиповешгя в историческом учебнике, хотя они и не
полководцы. И еще более такие люди, как Рейхлпн, Эразм Рот-
тердамский, Гурген: их значение, пх борьба па жизнь п па смерть
с варварством и их победы над ним—стоили бы, в историческом
учебнике, изложения болей обширного, нежели какое сделали мы
в этих строках; нбо во всем этом тысячу раз более интереса и важ-
ности, чем в пустых подробностях пустых итальяшких войн. По
обо всем этом у г. Смарагдова ип слова: оп описывает только то,
что было уже описано г. Капдановым Мы не говорим, чтоб итальяя-
скио войны должно было пройти молчанием: нет, рама политических
событий пусть остается рамою п сжато излагается в параграфах
крупной печати; по события, ознаменованные внутренним смыслом,
события, без которых не попятно движение человечества, пусть изла-
гаются подробнее в параграфах мелкой печати. Г. Смарагдов пе
почел за нужное даже прибегнуть к этому необходимому в учебной
кппге разнообразию шрифтов.

Вообще, в повой истории г. Смарагдова мы паходпм, папрпм.,
историю трпдцатплетпей во1шы, вестфальского мира и так далее-
все то же и все так же, как и у г. Кайдапова: пп больше, ип
меньше, пп лучше, пп хуже; но не находим развития человечества,
причины прогресса и даже самого прогресса. Герои истории, как,
наир., Валленштейн, Густав-Адольф, Ришелье и пр., очерчены слабо
п бесцветно. Нам скажут: учебник не то, что пространная история;
в нем главное—сущность и дело, а пе поэзия. Старые песни, ко-
торые убедительны только для лености, невежества п бесталан-
ности! Для доказательства отсылаем подобных возражателей к кппге,
напечатанной на русском языке и русскими буквами, к «Истории
средних веков» г. Лоренца, и просим прочесть в пей, папрпм., нало-
жение царствования Карла Великого: это будет полезно, чтобы убе-
диться, что глубокая эрудиция и в высшей степени дельное изло-
жение фактов нисколько пе мешают той поэзии повествования, которая
выходит сама собою пз живого созерцания идеи событий...

Но все это было бы еще туда-сюда. Обыкновенно говорят, что ко-
нец венчает дело, а копец-то никуда и не годится у г. Смарагдова.

История Наполеона у пего-  решительный памфлет. Можно по-
думать, что г. Смарагдов рассказывает современные события, для
которых невозможно спокойное беспристрастие. Поступки Наполеона
он называет то дерзкими, то наглыми, то отвратительными—словом,
решительно ругается... В египетской экспедиции оп приписывает
Наполеону бесчеловечные поступки; короче, по ого мнению, такого
ужасного человека, как Наполеон, п свет пе производил... 8ю
[ганзП д1опа тпгнЪ'!.. А. говоря о смерти герцога Брауншвейгского,
он заставляет его оканчивать долговременное поприще славы, ве-
роятно, приобретенном в знаменитом походе против Франции, в '1792 г...
Е1 уоПй. сопппе оп ёсгЙ 1’Ьй1о!ге!..

Новая история г. Смарагдова подлее всех бывшпх до нее исто-
рий: она доведена до 1839 года. Это было бы большою б ео стороны
заслугою, еслп бы, чем ближе к концу, тем больше пе становилась
опа сухим перечном, пз которого ничего нельзя узнать. Надеемся,
что при втором издания своей «Новой истории) г. Смарагдов зна-
чительно ее исправит. Мы думаем, что он еще бы лучше сделал,
еслп б 31 у уничтожил совсем п написал совершенно новую..,

105Б Воскресные посидели». Книжка для доброго народа русского Пятый
пяток. Сапктпстербург. 184-1. В тип. К. Жернакова. В 16-ю д. л. 160 стр. м

Если русский народ действительно читает «Воскресные посиделки»,
то надо предположить, что он уж чересчур добр, добр до простоты.
Признаемся, мы пе предполагаем в пем такой простоты, напоминаю-
щей собою его же пословшщу: простота—хуже воровства. Мы
думаем, что ои просто но знает о «Воскресных посиделках»: ведь
несколько простаков, которым эта книжонка—образец безграмотно-
сти, успела втереться в руки, по составляют народа. Больше
сказать нечего по случаю этого пятого пятка «Воскресных поси-
делок»: опп—ниже всякой критики, всякою суждения,—и продол-
жать говорить о них подробно, хотя бы с тем, чтоб емвцтоя пад
ними, значит—оказывать им внимание, которого опп не стоят.

1056. Воснресиьг посиделки. Книжка для доброго народа русского. Шестой
пяток. Сапктпстербург. 1844. В тип. Жернакова. В 12-ю д. л. 160 стр. 51

Мы уже совссм-было решились ничего пе говорить о «Воскресных
посиделках», ио одно обстоятельство показалось пам достойным того,
чтоб о нем довести до сведения всех тех, которые хотят знать,
что такое «Воскресные посиделки».

Действительно, знаете ли, что такое шестой пяток этпх «Поси-
делок»? Во время дно, а именно в 1798 и 1790 годах, л С.-Петер-
бурге при губернском правлении напечатана была книжица в трех
частях, под заглавием: «Деревенское зеркало», или общенародная
книга; сочинена не только чтоб ее читать, но чтоб по ней
и исполнять». Книжица эта, по своей устарелости, уже мало кому
Теперь известна, и потону показалась редакция «Посидело^» весьма
пригодного к тому, чтоб взять ее и перепечатать большую часть,
разумеется, нигде- не поминая об ней, п даже подставляя под каждым
перепечатанным рассказом разные вымышленные имена, чтоб тем
лучше скрыть незаконорожденность статей. Невидимому, г. Бурна-
шев, признавшийся сам в № 167 газеты «Эконом», что он редакти-
рует «Воскресные посиделки», в этом случае держался своего пра-
вила, что «солнце всем и всякому одинаково светит, всех и каждого
одинаково греет,? (зри «Эконома» 1544 г., стр. 127), и 'гго книжки
почитаются для пользы всех п каждого, в том числе и для пего,
г. Бурнашева, который, понимая эту пользу по-своему, видит ее
в том, что можно старые книжки, всеми забытые, под-шумок пере-
печатать и выдать за своп. Приступаем к делу.

Шестой пяток «Посиделок» начинается рассказом: ^Истинная
быль об отце., который слишком суров был с своими домашними,
и что из того вышло» (стр. 1—8). Этот рассказ перепечатан
от слова до адова, без всяких изменений (с прибавлением неболь-
шого числа грамматических ошибок), пз второй части означенного
«Зеркала», где он носит заглавие: «Повесть о ‘Антипе Ночарыггсне
с женою его и детьми» (стр. 204—209), и где он никем пе подписан,
тогда как у г. Бурнашева под статьею подписано: рассказал Три-
фон мельник.

Вот доказатель'лтво:

деревенское зеркало, чао»(Ь 2, сиу,/204.

Копдр&тпй Мысаков был могло япв за-
житочный, человек скупой, притом су-
ровый и властолюбивый. Оп всегда гова-
ривал пословицу, курице не быть пету-
хом, а бабе мужиком. Луж г.гава в
доме, господин. над меною, п ой при
муже болтать пет волп. Что ин прика-
пывал, дельное лп, или хотя безрассуд-
ное, жена п дети должны были тотчас
исполнить, а буде пе ток, то за рач
подколотит глаза в спнево. Такою суро-
вогтпю выгнал -)п из дома своего лю-
бовь. Жана п дети боялись его, и проч...

Воскресный поендялкн. Шестой пя-
ток, стр. 1.

Кондратпй "Мисаков был мепгапип
зажиточный: человек скупой, притом
суровый, п влвстолюбппый. Он всегда
говаривал поел--вицу: „Курице пе быть
петухом, а бабе мужиком. Муж глава и
домо, господин под женою, и ей прп
муже болтать пет воля®. Что он прика-
зывал, дельное ли, или хотя безрассуд-
ное, жена и дети должны были тотчас
пополнить; а ежели . пе так. то за раз
подколотят глава в еппево. Такою су-
ровостпю выгнал он пз дома своего лю-
бовь. Жепа и дстп боялись его, и проч..*

II т. д., г Бурнашев перепечатал слово в слово то, что напе-
чатано в «Деревеноком зеркале» с 204 по 209 стр.

Следующие затем второй и третий рассказы в «Посиделках»
(стр. 8—20) таким же порядком перепечата ны со стр. 210 до219
тон же второй части «Деревенского зеркала». Здесь однако г. Бурна-
шев поступил нскуснее;—плп, лучше сказать, снисходительнее к своим
брадатым сотрудникам (полагаем, что Трифон мольнпк, бондарь 'До-
лотов и староста Фекливт бород по бреют): заставить одного
Трифона, мельника, рассказывать 9-ть страниц пз «Зеркала» было бы
делом жестоким,—п потому, когда Трифон пересказал 5 страниц,
г. Бурнаитев дал ему перенести дух, и заставляет досказывать осталь-
ные бондаря Долотова, сделав посредством такой механики пз одпой
повести «Зеркала» две для своих «Посиделок».

Деревенское зеркало, часть 2, стр. 210.

Что выводит из тою, нота деревен-
ские девки знакомится е баричами,

Лптпв Кочарыгпи по смерти жепы
своей предался еще большему пьянству,
п дочери дал во всем волю, от чем
добра пе вышло. Мотрпоша. так называ-
лась дочушка оно; имела пригожее лпчко,
вертлявы^ глазки, которыо разбегались
у нее на все стороны; пн язычок была
опа остра, одевалась чище всех подруг,
распевала поосвкн, и в хороводя х лучше
во ппкто плясать пе умел; по что до
дела домашнего, то пе умела опа путных
щей сварить, порядком корову подопть,
не впала порядочной питан спрясть, п по
велело избы по мела, и пр., н пр...

Так говорил оп беспрестанно, пока
суд продолжался, п с грусти, с тоски в
тюрьме умер.

Дочь его заточили на несколько лет
для покаянна в монастырь (стр. 214).

Воскресные посиделки. ШевтоИ пя-
ток, стр. 8.

Беды отмою, когда простыв деку ис-
ки подадутся па льстивые обещания
вертопрсивов.

Антии Кочарыгип по смерти жспы
своей продался более пьянству, я дочери
своей дал во всем волю, от чего добра
по вышло. 31 атрёша, так п&лывалаоь
дочка ого, пмела пригожее личико, вер-
тлявые черные глазки, которые разбега-
лись у псо па все стороны; на язы-
чок была она остра, одевалась чище
всех подруг, распевала песенки, и в хо-
роводах лучше ее нпкто плясать пе
умел; по что касается до дела домаш-
него, то по умела она путных щей све-
рить, порядком корову подоить, пезнала
порядком нитки отпрясть, и по неделе
избы пе мела...

Так говорил оп беспрестанно, поко
суд продолжался, п с грусти, С тоски в
тюрьме умер.

Дочь его была наказана и сослана в
Сибирь (стр. 14).

Г. Бурнашев, как изволить видеть, сделал в копие небольшое
изменение, и это оттого, что оп любит карать преступление строже,
нежели «Зеркало»: опо заточило Матрену в монастырь, п то па не-
сколько лет, а г. Бурнапюв прпапал за лучшее развязаться с ною
совсем, п просто сослал Матрену в Сибирь. Но делом вору и мука!

Затем, в третьем рассказе, г Бурпашев опять строго держится
«Зеркала».

Деревенсноезернало. Часть 2, стр. 215.

С сыновьями ого вышло по лучше
того. Пример их показывает, как тяжки
грешат родители, худо детей своих
воспитывающие. Оба они пришли в ве-
ликую бедность, п нт того только, что
отец их с матерью с молода к добру не

Воскресные посиделки. О том, что бы-
вает, когда рчднтын нс радеют о
воспитании остей свошс (стр. 15).

У этого Антии» Кочарыгпна было
двое сыновей, и с этими сыновьями
вышло но лучше, как с дочерью Матро-
ною; Пример их показывает, как тяжко
приучали и от дурных привычек по
унимали. Большой сын Лнтппп Кочары-
гииа, которого знали Карпом, сделался
по хорош от того, что мать давала ему
много води п баловала. Мепьший же,
Иван, испортился от того, что отец и
мрть былп к нему по ласковы, и т д.

грешат родители, .худо детой своих
воспптынввицпо Оба они пришли в ве-
ликую бедность, и от того только, что
отец их с матерью с ячлода к добру пс
приучали, и от дурных привычек пе
унимали. Большой сын Лптнпа Кочары-
гпиа, которого звали Карпом, сделался
пе хорош от того, что мать давала ему
много воли и баловала. Меньшой же,
Иван, испортился о г того, что отец и
мать былп к нему не ласковы, и...

II т. д., г. Бурпялтев перепечатал на стр. 15—20 слово в слово
то, что напечатано в «Деревенском зеркален на стр. 215—219, а под-
писал: «рассказал бондарь Долотов».

Затем следует басня «Перепелка и Крестьянин», которую
г. Бурнашев перепечатал из басен Хемнпцера, не сказав о том

ни слова.

Пятая статья: «О необходимости держать и хорошо содержать
рабочую молочную, мясную и шерстную скотину» (стр. 23—31),
приписанная г. Бурняшевым «старосте Феклнсту», перепечатана
слово в слово с- 175—181 стр. топ же части «Деревенского зер-
кала», где эта статья поспт такое заглавие: «О необходимой надо-
бности домашней скотины ; как ее в нужных случаях содержать
и ей помогать». Мы считаем излишним приводить далее текст «Де-
ревенского зеркала» и «Посиделок»: разницы решительно никакой нет,
даже в бессмыслицах л грамматических ошибках... Виноваты: таких
ошибок больше в тех местах, где г. Бурнашев вздумал изменять
текст «Зеркала», или придумывал своп заглавия.

Шестая статья: «О необходимости согласной и доброй жизни
в супружестве.» (стр. 31—38), выдаваемая г. Бурняшевым за рас-
сказ Пеана Шишкова (стр. 31—38), перепечатана слово в
слово (из) той же части «Зеркала», пз главы ЫХ: о женитьбе
(стр. 198—203), с гою только разницею, что здесь действие про-
исходит в каком-то селе «Словутове», а у г Бурнашева это село
принимает название Дедова.

Седьмая статья: «Александровская лавра в Санктпетербурге»
(стр 38 -47), подписанная именем Ивана Бывалина, образцового
усадвбника, взята о небольшими переменами пз первого тома «Энци-
клопедического лексикона» (стр. 466).

Восьмая: '«Кот и Повар», столь всем известная басня Крылова.
В конце басни подписано: Пз Памятницы дедушки Крылова.
Пе известно, для чего собрание басен г. Крылова названо здесь
Памятницею? Это уже собственное изобретение г-ца редакту-
ру юъцего «Посиделкц».
Мы бы собственно могли избавить себя от дальнейшего труда
показывать источники, откуда перепечатываются статьи «По-
сиделок». Но как в подобного рода делах одни факты п цпфры
могут уничтожить всякий повод к недоразумению, то проспи у чи-
тателя немного терпения и продолжаем:

Басил: «Откупщик и Сапожник'» (стр. 67—70) перепеча-
тана пз Басен И. А. Прилова, по об этом в «Посиделках» не
упомянуто. Неужели г. Бурнашев выдает эту известную басню за
свою? Это уже немножко похоже па то, как Иван Александрович
Хлестаков сочинил «Юрия Милославского», «Женитьбу Фигаро», «Ро-
берта Дьявола» и «Норму».

Рассказ о том, как вредно и опасно верить колдовству, вол-
шебству, порче, оборотням, летучим змеям, блудящему огню
и падающим звездам п пр. (стр. 71—93), подписанным словами:
рассказал Трифон мельник, перепечатан без всякой це-
ремонии из третьей частп «Деревенского зеркала» (стр. 17—35), где
он никем пе подписан.	,

Басня: «Два человека и клад» (стр. 95—96), перепечатана,
без означения имени автора, пз собрания басон Александра
Измайлова.	'

«Быль о красавице Наденьке и о непригожей Степушке, или
не в одной красоте сила» (стр. 105—123), приписываемая в «Поси-
делках» Трифону мельнику, по справке оказалась перепечатан-
ною из второй частп «Деревенского зеркала» (стр. 237—251), где она
носит такое заглавие: «Быль о пригожей и безобразной деревенской
девушке», и г. Бурнашеву принадлежит только в конце статьи доба-
вление: «жеиа мужу пластырь, а оп ей пастырь».—Очень остро!
По крайней мере пастырь п пластырь—хорошая рифма.

«Демьянова уха» (стр. 123—125) есть отрывок из столь из-
вестной баенн И. А. Крылова с прибавлением нескольких слов по-
учения в прозе, с грамматическими ошибками.

Статья: «Троицкая Сергиева Лавра» (стр. 130—148) пере-
печатала пз Карамзина...

Однакож довольно. Не станем утомлять внимания читателей разы-
скавпом о том, откуда перепечатаны в «Посиделках» осталь-
ные пять плп шесть статеек. Уже из сказанного видно, чем угощает
г. Бурнашев добрый народ русский. Надобно заметить, Ччто в «Де-
ревенском зеркале» Род статьями ие подписаны имена авторов; ве-
роятно, поэтому г. Бурнашев счел пх общею собственностью, пли,
как говорят юристы, гез пиШив, т.-е. ничьего вещью, и полагает себя
в праве отдать их в пользование мельнику Трифону, старосте Фе-
клисту, бондарю Долотову, Ивану Штыкову и прочей братии. Но
если б, сверх чаяния, нашлись законные собственники перепечатанных
в «Посиделках» статей п объявили евин законные права, что тогда
отвечали бы мелыппс, бопдарь, староста и Штьпсов? Они, вероятно,
сказали бы, почесав затылок и поклонившись в пояс: «виноваты, роди-
мые! наш грех, лукавый попутал!».

Мы пе будем говорить о внутреннем содержании «Посидело»:
то же безвкусие в выборе предметов, то же незнание потребностей
парода и средств действовать на развитие его понятий, как и в преж-
них книжицах этого жалкого издания; не станем также говорить
о грамотности их: у 1*-на редактирующего недостало плп зпапия
или внимания даже па то, чтоб исправить грамматические ошибки
в статьях, печатанных в 1798 году. Но как г. Бурпашев особенно
любит перепечатывать у себя басни известных писателей (без озна-
чения пх имени), то вот кстати он мог бы, ках нам кажется, пере-
печатать из Крылова басшо, которую мы все в детстве знали на-
изусть, п которая как-то случайно прпшта нам на память. Пример
заразителен: мы тоже решаемся перепечатать здесь эту баспю:

Как хочешь ты трудись;
Но приобресть пе льстись
Ни благодарности, в и сивы,
Коль нет в твоих трудах ни пользы, ни забавы.
'Крестьянин па заре с сохой
Над полосой своей трудился;

Трудился так крестьяшш мой,
Что градом пот о него катился
Мужик работник был прямей.
Зато, кто мшю ни проходит,
От всех ему: спасибо, псполать!
Мартышку вто в зависть вводит:
Хвалы приманчивы. как пх пе пожелать!
Мартышка вздумала трудиться:

Нашла чурбан, и ну над ним возиться!

Хлопот

Мартышке полон рот:
Чурбан опа то попесот,
То так, то елк его обхватит.
То поволочит, то покатит;
Рекой с бедняжки льется пот;
И наконец она, пыхтя, насилу дышит,
А всо ви от кого похвал себе не слышит.
П ие диковинка, мой свет!

Трудишься много ты. да пользы в этом нет.

Очень-хорошая п поучите льнам басня!
цо перепечатал со в своп «Посиделки»,

Напрасно г.

Бурпашев
1057 Вступление (в „Физиологию Петербурга, составленную пз трудов рус-
ских литераторов, в®д рсдакцжею 1Т. Некрасова").05

Русскую литературу часто упрекают за равнодушно к предметам
отечественным. !Это обвинение и справедливо п несправедливо. В са-
мом доле, с одной стороны, много .ли у пас книг, из которых можно
было бы по только изучать, но п просто знакомиться с мпочпелепцымн
сторонами русского быта, русского общества? Скажем более: где
у пас эти книги? Пх пет. Русская литература представляет едва ли
пе более материалов д.(я изучения исторического п нравственного
быта чужпх стран, нежели Россцп. Мы разумеем здесь произведения
беллетристические, то, чти составляет так называемую легкую лите
ратуру, которой назначение состоит в том, чтоб занимать досуги
большинства читающей публпкп п удовлетворять его потребности.
Произведения художественные, творения строгого искусства мы пе
причисляем к легкой литературе, а потому, говоря о бедности нашей
литературы по частп книг, которые знакомили бы русских с пх
собственным бытом, мы пе имеем! в виду тех поэтических созданий,
которыми по справедливости всегда может гордиться русская лите-
ратура, и в которых отражается русское общество, каковы, например,
комедии Фонвизина, Горе от ума Грибоедова, некоторые из сти-
хотворных произведений Пушкина (Граф Нулин, Евгений Онегин,
Домик в Коломне, Годословная моего героя)? несколько его же
повестей и рассказов в прозе (Пиковая дама, Ланита.некая
дочка, Дубровский, Летопись ома Горохина), комедии, по-
вести п роман (Мертвые души) Гоголя, Герой нашего времени
Лермонтова, и наконец еще несколько произведений других более
пли менее замечательных талантов. Если бы таких сочинений было
и гораздо меньше, нежели сколько можно было бы желать их,—
все-таки не.хьзя жаловаться на их малочисленность, потому что
явление великих талантов ие зависит от воли или желания людей.
Но выбор предметов, которым посвящают перо свое обыкновенные
(и потому самому и болел многочисленные) таланты, может под-
вергаться упреку пли неодобрению. И вот с какой точки зрения
литература паша вообще навлекает па себя сильные упроки со сто-
роны публики. В самом дело, у пас довольно романов исторических,
которые хотят знакомить пуб.шку с прошедшим бытом России,
в разные эпохи ее существования; довольно романов сатирических,
нравоописательных, которые хотят знакомить ее с правами совре-
менного общества; еще более у пас. повестей в этом роде и целые
томы нравоописательных, нравственно-сатирических и всяких юмори-
стических статеек. По от этого пам нисколько не легче. В псторп-
ческпх романах мы пе находим ничего, кроме исторических имен,
и всего меиее находим мы! в них чего-нибудь похожего на древнюю
Русь. Это лросто-на-просто ученические эскизы с романов Вальтера-
Скотча, эскизы, в которых историческая истина принесена в жертву
несвойственному русской действительности романтизму. Сверх того,
видно еще, что авторы изучили эпоху, которую брались изображать
в своих романах, из «Истории Государства Российского» Карамзина,
заглядывая в нее за несколько дней перед тем, как садились за свою
работу. Не лучше этих так называемых ^исторических» романов п так
называемые нравоописательные романы: не знаем, что в них есть,
но знаем, сто в них нет нравов русского общества, и что все,
что в дих рассказывается, так же легко могло случиться, или—все
равно—так же легко могло не случиться в Китае, в Абиссинии
под водою и па облаках, как и в России В них нет пн сатиры,
ни нравов, потому что нет взгляда па вещи, нет пдеп, пет зпаппя
русского общества, а есть только мелочной сатпрпзм, школьное
критиканство, устремленное не на дикие понятия, не на ревущие
противоречия между европейскою виешпостшо и азиатскою сущ-
ностшо, а на прически а $а гноирк, на очки, на лорнеты, на усы,
эспаньйолки. бороды и тому подобные певшшые принадлежности моды.
В них фигурируют и рисуются герои добродетели и герои злодей-
ства, которых имена напоминают собою пословицу: по шерсти
собаке и 'кличка, и которые заранее дают знать читателю, с кем
предстоит ему иметь дело; но в них нот людей, нет характеров,
которые, в своей простоте и действительности, иногда бывают го-
раздо лучше всевозможных бумажных героев добродетелей, а иногда,
от доброты сердца и без всякой злобы, делают больше зла. чем
всё на свете неестественные изверга порока. Таковы же п нраво-
описательные повести. Что касается до нравоописательных н нрав-
ствеппо-сатирических очерков н юмористических статеек,—это просто
реторические распространения на какую-нибудь нравственнее тему.
При этой качественной бедности в числительном богатстве, у нас
совсем пет беллетристических произведений, которые бы, в форме
путешествий, поездок, очерков, рассказов, описании, зпакоми ш с раз-
личными частями беспредельной п разнообразной России, которая за-
ключает в себе столько климатов, столько народом и племен, столько
вер и обычаев, и которой коренное русское народонаселение предста-
вляется такою огромною массою с таким множеством самых противо-
положных ц разнообразных пластов ц слоев, пестреющих бесчислен-
пыми оттенками. Если и были попытки па сочинения такого рода,—
все они, от чувствительного «Путешествия г Малороссию» кн. Ша-
ликова до фразистой «Поездкн в Ревель» Марлннского, могут ечн-
таться как бы несуществующими. А сколько материалов предста-
вляет собою для сочинений такого рода огромная Россия! Велико-
россия, Малороссия, Белоруссия, Новороссия, Финляндия, остзей-
ские губернии, Крым, Кавказ, Спбпрь,—все это целые миры, ориги-
нальные и по климату, и по природе, и по языкам и наречиям,
и но правам и обычаям, и, особенно, по смеси чисто-русского
элемента со множеством других элементов, из которых пные род-
ственны, а иные совершенно чужды ему! Мало этого: сколькими
оттенками пестреет сама Великороссия не только в климатическом,
но и в общественном отношении! Северная полоса России резко
отличается от средней, а средняя—от южной. Переезд пз Архан-
гельска в Астрахань, с Кавказа в Уральскую область, из Фин-
ляндии в Крым,—все равно, что переезды пз одного мира в другой.
Москва и Петербург, Казань и Харьков, Архангельск и Одесса:
какие резкие контрасты! Какая пища для ума наблюдательного,
для пера юмористического I Во Франции обо всяком уголке ее,
сколько-нибудь и в каком-нибудь отношении замечательном, пе одна
книга написана, а сочинения о Парнасе образуют собою большую
отдельную литературу. Кому ие известна «Книга Ста-Одного», ко-
торая соединила в себе труды едва ли не всех—и великих, и средних,
и малых—французских писателей, и, будучи сборником множества
статей в форме повестей, рассказов и юмористических очерков ио
своему содержанию, была посвящена изображению и характеристике
Парпжа. Недавно вышел великолепно изданный кипсек, текст кото-
рого, под названием: «Пп Ё!ё А Рапе», составлен Жюль-Жапепом;
и вот теперь выходит в Париже иллюстрированное издание «Ье
1даЫр А Рагш», опять посвященное изображению того же самого
Парпжа. Трудно было бы перечесть все такие издания, беспрестанно вы-
ходящие во Франции. Издание: «Ьез Кгаи^аш ретЬз рас еих-тётев»,
посвящено изображению общественных нравов французов вообще.
А назад тому лет двадцать сколько являлось во Франции разных
«Пустынников»: и парижских, н лондонских, и бог-зпает каких еще!
Правда, н у пас, по примеру этих пустынников, жадно переводив-
шихся на русский язык, появились Лужницкие старцы. Жители
Галерной слободы и тому подобные пустыпникп, ио все эти го-
спода ограничились журнальными статейками, в которых русский
читатель всего менее мог найти для себя чего-нибудь русского, т.-е.
такого, что бы эиадомпло его с русским обществом, а, следовательно,
и с самими собою 1059;. Впоследствии обстоятельство, подобное тому,
которое было прцчшюю появления в Париже «Книги Ста Одного»,
подало повод к появлению в Петербурге Ста русских литера-
торов. Предприятие окончилось на втором томе и не успело пока-
зать публике п двадцати русских литераторов. Тщетно силилось оно
воскреснуть в Беседе русских литераторов: тут постигла его. еще
более горестная участь. Лаши, списанные с натуры русскими,
явившиеся вследствие «Лез Егап^ащ реш1я раг епх-тёгаев», не-
смстря па некоторые неловкие ошибки, представили несколько статей
более илн менее удовлетворительных; но они появлялись медленно,
а наконец и («всем исчезли, бог-знает отчего 1060)... Какая причина
всех этих неуспехов? Причина не одна, их много, но главная пз
них—отсутствие верного взгляда па общество, которое все эти пзда- .
ния взялись изображать... Это тем удивительнее, что литераторы,
принимавшие участие в этих изданиях, могли бы, кажется, найти
для себя готовую и*притом верную точку зрения на общество в про-
изведениях тех немногих русских поэтов, которые умелп постигнуть
тайпу русском действительности. Хотя это п странно, однако не 
подвержено никакому сомнению, что русская литература гениа.ш-
нымп произведениями едва ли не гораздо богачо, чем произведениями
обыкновенных талантов. Кто лучше может познакомить читателей
с особенностями характера русских и малороссиян, если не Гоголь?
Хотите ли, в особенности, изучить Петербург?—Читайте его Невский
проспект, Записки сумасшедшего, Нос, Женитьбу, Утро де-
лового человека, Отрывок и наконец Театральный разъезд...
Вы найдете тут все лпца, которых бог ,не создавал нигде за чертою
Петербурга! Хотите лн изучить Москву, нс в ее временных пли
случайных чертах, а в ее духе?—Читайте Горе от ума. В Мертвых
душах вы узнаете русскую провинцию, как не узнать бы вам ее,
прожив в пей безвыездно пятьдесят лот сряду. В Онегине вы заучите
русское общество в одном га моментов его развитая; в Герое нашего
времени вы увпдпте то же самое общество, но уже в новом виде.
Хотите ли узнать Кавказ—так, как будто бы оп был вашею роди-
ною,—читайте Пушкина и Лермонтова. Нельзя сказать, чтоб эти
гениальные действователи стояли совершенно одиноко, но они не
окружены огромною и блестящею свитою талантов, которые былп бы
посредниками между ними п публикою, усвоив пх идеи и идя по про-
ложенной ими дороге. Этих последних у нас слишком немного, хотя
некоторые из них и действительно замечательны и сплою п блеском;
другие, п это менее сильные п блестящие, одолжены своим успехом
тому, что, хорошо зная русскую действительность, умеют и верно
понимать ее. К сожалепшо, этих последних еще менее, чем сильных
и блестящих талантов. А, между тем, в них-то больше всего и
нуждается наша литература, и оттого, что пх у нас так мало,
лптера/гурные предприятия так дурно поддерживаются, и публике
теперь стало совершенно нечего читать. Высокий талант, особенно
гений, действует по вдохновению и прихотливо идет своею дорогою;
его нельзя пригласить к сотрудничеству по изданию книги, ему
нельзя сказать: «Напишите нам статью, которой содержание каса-
лось бы петербургской жизни, а то, что вы предлагаете для пашей
книги, нейдет к ней, п нам это не надо». Притом же слишком
много нужно было бы гениев и великих талантов, чтоб публика
никогда не нуждалась в литературных произведениях, удовлетво-
ряющих насущную потребность ее ежедневных досугов. Иногда
в целое столетие едва лн япптся один гениальный писатель: не-
ужели же из этого должно следовать, что иногда целое столетие
общество должно быть совсем без литературы? Нет! Литература,
в обширном значении этого слова, представляет собою целый живой
мир, исполненный разнообразия и оттенков, подобие природе, про-
изведен ня которой делятся на роды и виды, классы и отделы, и от
громадных размеров слона доходят до миниатюрных размеров колибри.
Бедна литература, не блистающая именами гениальными; но не бо-
гата и литература, в которой все—илп произведения гениальные,
или произведения бездарные и пошлые. Обыкновенные таланты не-
обходимы для богатства литературы, и, чем больше их, тем лучше
для литературы. Но их-то—повторяем—у нас всего меньше, п оттого-
то публике п нечего читать. Даже нельзя сказать, чтоб у нас уже
слишком мало было обыкновенных талантов, хотя и деиствптельпо
пх не очень много; по беда в том, что обыкновенный талант или
скоро переходит в бездарность, пли вовсе ле замечается даже в пер-
вую пору его деятельности, если он пе подкрепляется умом, сведе-
ниями, образованием, более или менее оригинальным и верным взгля-
дом па вещи.., К сожалению, часто бывают даже очень замечательные
таланты, пз которых потому ровно ничего не выходит, что, кроме
естественного таланта, в них ничего нельзя рассмотреть даже в ми-
кроскоп. ,.

Это особенно отпоентся к пашей литературе, и отсюда ее удиви-
тельная бедность порядочными произведениями для насущною по-
требления публики, при замечательном (относительно) богатстве про-
изведениями истинно-высокими и художественными. Это факт,—и
с втой стороны упреки публики справедливы. Сверх того, кроме
журналов, у нас совсем но бывает порядочных книг, направленных
к одной цели н составляемых в оотрудничесгое, совокупными трудами
нескольких лиц,—что так часто бывает во французской литературе.
Это тоже факт,—ц с этой стороны упреки публики опять справедливы.
Опа сотует па литераторов за пх дух парциальяости, пе допускающий
их действовать дружно и совокупными силами В этом есть своя
доля истины; но что же делать, если причины этой нарцпальности
заключаются гораздо более л различии образования, направлений,
понятий, нежели в корыстных расчетах, как привыкли у нас думать?
Корысть так же хорошо связывает, как и разделяет людей, н потому
она отнюдь по может быть неопределимою помехою для дружной
совокупной деятельности. Причины разъединенности и полемических
отношений, в которых находятся друг к другу паши литераторы,
и которые не допускают пх действовать за-одно, скрываются в не-
определенном, неустановившемся и пестром характере самой нашей
общественности, где высокая образованность сталкивается с грубым
невежеством, глубокая ученость с поверхностным полузнанием,
страстное убеждение с решительным отсутствием какого-либо мнения,
благородное стремление с корыстным расчетом, гейш! и посредствен-
ность, талант п бездарность часто пользуются одинаковым успехом,
где, наконец, даже люди, которых должны соединять их даровитость
и благородство стремлений, никак не могут сойтись друг с другом,
потому что од!Ш из них, по своим литературным мнениям, англоман,
другой пе признает ничего, кроме немецкой литературы и в особен-
ности ненавидит французскую, а третий не хочет знать ничего,
кроме французской литературы... Посмотрите, какое разделение между
нашими литераторами ио одному отношению к русской литературе:
одни благоговеет перед писателями старой школы, и впдпт высокие
образцы литературы только в Ломоносове, Державине и Карамзине;
другой присовокупляет к ним Жуковского и косо смотрит на Пуш-
кина, третий совершенно холоден к старинным писателям, во имя
Пушкина; четвертый, преклоняясь перед новыми писателями, вра-
ждебно смотрит па старинных : пятый, удивляясь гению Пушкина,
не понимает, как можно восхищаться «фарсами» Гоголя, разумея
под этими «фарсами» Ревизора п Мертвые души 1М1)... Во всем этом
видно больше общественной незрелости, чем невежества плп огра-
ниченности, и нисколько пе видно никаких корыстных и низких
расчетов. 11 как публика осудит литераторов за подобное разделение,
если оно еще более царствует между ею самою? Ведь литература
есть отражение общества, и все ее недостатки, равно как п хорошие
сто|юны, суть педостатки п хорошие стороны самого общества...

К причинам бездейственности наших литераторов н—ее след-
ствия—бедности пашей литературы принадлежит еще и эта странная
раздражительность, проистекающая все пз той же неопределенности
и детскости пашей общественности,—раздражительность, которая во
всем игривом, веселом, остроумном н юмористическом готова находить
личности и намеки; которая, что бы обладаемый ею человек пи про-
чел, беспрестанно восклицает: «Как можно это писать’ Как позволяют
это печатать?». Раз Гоголь в своей фалтастпческой повести Нас

Полное собрание сочинений Белинского	31
хотел-было распространиться насчет ученых коллежских асессоров,
п ничего нс решился сказать об этом любопытном предмете, потому
что, по его словам, «Россия такая чудная земля, что еслп сказать
об одном коллежском ассесоре, то все коллежские асоесоры, от Риги
до Камчатки, непременно примут на свой счет; то же разумей и о всех
званиях п чипах». В Мертвых душах он еще резче выразился
об этом предмете, оправдываясь, почему пе назвал по имени двух
дам, действующих в его романе: «Автор чрезвычайно затрудняется,
как назвать ему обеих дам таким образом, чтоб опять не рассер-
дились на пего, как серживались встарь. Назвать выдуманною фами-
лией опасно. Какое ни придумай имя, уж непременно найдется
в каком-нибудь углу нашего государства^, благо велико, кто-нибудь,
носящий его, и непременно рассердится не на-живот, а па-смергь,
станет говорить. что автор нарочно приезжал секретно с тем, чтоб
выведать все. что он такое сам, п в каком, тулупчике ходит, и к какой
Аграфене Ивановне наведывается, п что любит покушать. Назовите
но чипам—боже сохрани:—и того опаснее. Теперь у пас все' чипы
н сословия так раздражены, что все, что пи есть в печатной книге,
уже кажется им личпостпю: таково уж, видно, расположение в воз-
духе. Достаточно сказать только, что есть в одном городе глупый
человек,—это уже п личность: вдруг выскочит человек почтенной
наружности п закричит: ведь л тоже человек, стало быть, я тоже
глуп; словом, вмиг смекнет, в чем дело».

Действительно, эта обидчивость одна пз самых характеристиче-
ских, резко бросающихся в глаза и, вместе, самых комических черт
нашей несозревшей общественности. Несмотря па все стремление
паше к балам, собраниям, клубам, публичным гуляньям, кафе-ресто-
ранам, концертам, театрам, несмотря па все стремление нише осо-
бенно к балам, собраниям, клубам и кафе-ресторапам, стоящее пам
часто всей жизни и всего состояния, мы не имеем даже ни малейшего
понятия о публичности, и потому все наши балы, собрания, гулянья
и проч, отзываются какою-то педантскою скукою, п так похожи
па тяжелый; церемонный обряд 10й-’). В ппх мы топимся за чппностню.
а пе за весслостшп, и, как прекрасно выразился Пушкин, «стараемся
быть ничтожными с достоинством». Французы умеют жить и весе-
литься ; в<> им ставят в упрек, что они дети, пе думал о том, что
веселиться умеют только дети, и что еслп взрослые хотят жить
весело, то непременно должны быть детьми. Следовательно, если уж
ставить французам в заслугу пх умение веселиться, то не должно
ставить пм в вину, что они—дети. А они, в их; манере жить весело,
действительно—дети. и притом дети умные, милые, острые, живые!
Это, впрочем, не мешает им в то же время быть и людьми взрослыми,
статьи; рецензии и заметки



да еще и весьма-серьезны ми... Они постигли тайну быть важными
без педантизма и веселиться без претензий, добродушно и с увле-
чением. Француз надо всем смеется—даже над самим собою, и это
совсем не по той пошлой легкости, в 'которой не без основания
упрекались французы прошлого столетия, но именно по отсутствию
мелочности и педантизма; покажите французу самую смешную кари-
катуру на самого его,—и оп первый будет добродушно смеяться
над пею. Более всего па свете любит француз общественную н пу-
бличную жпзпь, и более всего забавляется на ее счет. Он знает,
что смешное есть во всем, и что над смешным можно смеяться.
И потому Франция, где появляется столько дельных п важных со-
чинений, в то же время снабжает легким чтением всю Европу м весь
образованный мир; и оттого не один мы, русские, так прилежно
следим за всеми даже мелкими переливами потока французской жизни,
и знаем ее лучше, чем особенности своего собственного быта. Это
и понятно п естественно: как пе знать того, кто весь наружу, кто
добродушно и радушно открывает вам не только своп хорошие сто-
роны, но и своп слабости? II как знать того, кто прячется?.. Мы
думаем, что, с этой точки зрения, упреки публики литераторам за
их иедеятельность и литературе за ее бедность едва лп спра-
ведливы, потому что причины этой недеятельности и бедности
столько же, если еще не более, скрываются в самой публике, как
и в литераторах...

II однакож едва лп было бы благоразумно оставаться и успо-
коиться, сложив руки, на подобном неутешительном результате.
В таком случае гораздо похвальнее делать «ничего», то-есть что
можно, нежели ничего не делать. Иногда, в стремлении сделать хоть
что-нибудь, за певозможпостшо сделать лучше, юраздо больше смело-
сти и заслуги, нежели в гордой решимости илп делать, как бы хотелось,
плп ничего ие делап,. Как бы то ни было, но, в ожидании вожде-
ленной деятельности талантов, пока, за неимением лучшего, благо-
склонному вниманию публики предлагается, в этой книге, опыт
характеристики Петербурга, несколько очерков ею внутренних осо-
бенностей. Предмет занимателен и важен, требует большого таланта,
наблюдательности и большого уменья писать, словом, требует го-
раздо больше, нежели сколько, может быть, в состоянии выполнить
трудившиеся над составлением этой книги. Но что нужды? Если труд
наш окажется слишком неудовлетворительным. пусть другие сделают
лучше: в таком случае оц не будет бесплоден, если пробудит спя-
щую деятельность более пас даровитых людей и сделается причиною
появления х-орошей книги.

Между Тем, этот опыт тем труднее для нас, что до-спх-пор
по было па русском языке ни одной попытки в этом роде. Правда,
Петербург описал пе раз в отношении топографическом, климати-
ческом, медицинском и т. и. Г. Башуцкий, в своей Панораме Петер-
бурга, предпршгял-было описать пе только внешность первой нашей
столицы (улицы, здания, дома, реки, каналы, мосты и т. д.), с исто-
рическим обозрением построения й распространения города, по и
бросить взгляд па характеристические отличия петербургского быта
н нравов; по почему-то рго предприятию, весьма полезному и пре-
красно начатому, ив суждено было дойти до окончания, пе говоря
уже о том, что, со времени его издания, Петербург во многом уже
изменился. Сверх того, килта г-на Башуцкого имеет в виду преиму-
щественно описание, а нс характеристику Петербурга, п ее топ
п характер более официальный, нежели литературный. Содержание
нашей книги, напротив, не описание Петербурга, в каком бы то
пи было отношении, по ею характеристика, преимущественно со
стороны нравов и особенностей его народонаселения. Выше сказали
мы, что нравственная физиономия Петербурга воспроизведена со всею
художественною полнотою п глубокостшо во многих сочинениях Го-
голя. Кроме того, многие черты и особенности Петербурга более
пли менее удачно схвачены в различных сочинениях других писателей,
как, например, князя Одоевского, графа Соллогуба, казака Луган-
ского, г. Панаева и других. Но все это нисколько пе делает излишнею
книги, в роде издаваемой теперь памп. Все эти сочинения пе соста-
вили бы чего-нибудь целого, если бы и соединить пх в одну кишу,
ибо они писаны но с тою цели», какую предположили мы себе
в нашей книге. Цель каждого из них, отдельно взятого, определяется
лежащею в его основании поэтическою мыслию, которая открывается
в развитии события и характеров. Сочинения Гоголя, в особенности,
чужды всякой нс-ключнтельпой цели: знакомя читателя с петербург-
ским жителем, они в то же время знакомят иго и с человеком вообще
и с русскпм человеком в особенности—цель, возможная только для
великого художника, цель, к котором могут стремиться другие бо-
лее пли менее богатые даром творчества писатели, по в которой
едва ли кто у нас может с ним соперничать! Что касается лично
до составителей этой книги,—они совершенно чужды всяких притя-
заний на поэтический плп художественный талант; цель их была
самая скромная—составить книгу, в роде тех, которые так часто
появляются во французской литературе, и, заняв на-время внимание
публики, уступают место новым книгам в том же роде. Все само-
любие составителей этой книги ограничивается надеждою, что чита-
тели найдут, может быть, в некоторых, если пе во всех, из наших
очерков петербургской жизни более или меиее меткую наблюдатель-
поста, и более илп мадее верный взгляд па предмет, который взя-
лись опп изображать Что же касается до нескольких статей, поме-
щенных в нашей квите и подписанных известными в нашей литера-
туре именами,—эти имена сами отвечают за их достоинство, и мы
предоставляем судить о ппх публике.

Москва, менее чем Петербург подвергавшаяся художественному
воспроизведению, была счастливее, в некотором отношении, чем Пе-
тербург, па характеристические изображения со физиономии. По
крайней мере в последнее время появились целых два сочинения
в этом роде. Одно пз ппх—Москва и москвичи, принадлежит
г. Загоскину. Считая неуместным слишком распространяться здесь
об этом произведении, скажем только, что оно, несмотря па. все
своп достоинства, вполне оправдывающие высокую славу его сочи-
нителя, имеет тот весьма- важный недостаток, что в нем пет ни
Москвы, пн москвичей. Второе—«Очерки московской жизни»—но-
сит на себе новое литературное имя—г. Вистепгофа, и обнаруживает
местами замечательную наблюдательность и умение схватывать ха-
рактеристические черты общества, но лишено определенного взгляда,
который обнаруживал бы, что автор умеет но только наблюдать,
по и судить 1О0в).

Мысль односторонняя, часто устарелая, еще чаще сделавшаяся
общим местом, или совершенное отсутствие мысли—вот недостаток,
которым особенно страдает наша легкая литература,—и сумели лп
мы избегнуть этпх недостатков (особенно второго)—судить об этом
публике. Мы можем сказать только, что старались сделать, что было
в наших силах. II если эти два выпуска найдут себе читателей, то
за ними появятся и другие.

1П58 Иван Андреевич Крылов. 60

В наше время народность сделалась первым достоинством лите-
ратуры и высшею заслугою поэта. Назвать поэта «народным» значит
теперь—возвеличить его. П потому все пишущие стихами и прозою
во что бы то пп стало, прежде всего хотят быть «народными»,
а потом уже и талантливыми. Но. несмотря на то, у нас, как и везде,
бездарных писак гораздо больше, нежели талантливых писателей,
а последних гораздо больше, нежели таких, которые были бы в одно
и то же время и даровитыми и народными авторами. Причина этого
явления та-, что народность есть своего рода талант, который,
как всякий талант, дается природою, а пе приобретается какими
бы то пн было усилиями со стороны писателя. II потому способ-
ность творчества есть талант, а способность быть народным .в твэр-
честве—другой талант, не всегда, а, напротив, очень-редко, являю-
щийся вместе с первым. Чего бы. казалось, легче русскому быть
русским в своих сочинениях? А, между тем, русскому гораздо
легче бьпъ в своих сочинениях даровитым, нежели русским Вез
таланта творчества невозможно быть народным; но, имея талант
творчества, можно и не быть народным. Оставляя в стороне вопрос,,
был лп Ломоносов поэтом, и до какой степени был он поэтом, нельзя
пе признать, что его стихи были удивительны, относительно к тому
времени и сравнительно с стихами всех поэтов как современных ому,
так и принадлежавших даже кд’катерппинской эпохе, за исключением
одного Державши, А, между тем, в громозвучных стихах Ломоносова
пет ничего русс .ого, кроме слов,—никакого признака народности.
Даже в великолепных одах Державина, только мгновенными искрами,
и то изредка, промелькивают стихии народности. Нечего и говорить,
до какой степени народны стихи Дмитриева, стихи п повести Карам-
зина, трагедии Озерова (из которых всего менее народности в самой
народной— Димитрии Донском), стихотворения Батюшкова; а, ме-
жду тем, кто же может отрицать талант в этих писателях? После
Пушкина, первого русского поэта, который был велик и национа-
лен,—после Пушкина все пустились в народность, все за нею гонятся,
а достигают ее только те, которые о ней вовсе, не заботятся, стараясь
быть только самимн-собою. II чего не делают эти рыцари народности,
эти новые дон-Кихоты, которые, затем, что нм никогда не удавалось
видеть в лицо дамы своего сердца, вместо нее поклялись в верности
толстой простонародности — краснощекой Дульцинее, — чего не де-
лают онп, чтоб сорвать улыбку одобрения с жирных и неопрятных губ
этой девы в кумачном сарафане, с насаленною косою?.. Бедные, они
добровольно отрекаются в своих сочинениях от сословия, к которому
принадлежат, от образованности, которою обязаны воспитанию, даже
от той доли здравого смысла, которою не обделила их прпрода!
Опи тщательно прячут свой фрак под смурый кафтан и, поглаживая
накладную бороду, взапуски друг перед другом копируют язык гости-
нодворцев, лавочных сидельцев и деревенских мужиков. «О, волны
балтийские!» восклицает одни из пик: «важно и почтенно ува-
жили вы меня, примчавши из немецкой нехристи к православным
берегам пароход с моим другом!» 10в4). Другой восклицает к своему
приятелю (называя его, ради народного эффекта, -однокашником п
однокорытником): 'Молодец ты. братец ты чой, ддк& и удалец!
Бойко и почтенно пьешь ты пенную влагу за Русь и за паше молодое
буйство, ясно и восторженно бурлит в-тебе бурсацкая кровь разымчи-
вою. пьяною любовью к. родине; мил ты мне. дбка к буян вдохповеп-
ный'г 10пб). Третий идет дальше: отуманенный пенным вдохновением.
он проклинает науку, изрыгает пьяные хулы на просвещение,—и все
это но имя народности, ив подозревая, в пцхтоте ума и сердца своего,
что это совсем не народность, а площадная простонародность, тем
более возмутительная, что она накидная, притворная, следовательно,
лишенная гой наивности, которая красит даже и глупость н пошлость,
делая их смешными1006). Чем дальше в лес, тем больше дров: четвер-
тый выкидывает новую штуку: он, в своих стихах, не прикидывается
сидельцем из овощной лавки или бурлаком с 'Волги, ие поэт пвпп в
пеннику, не говорит, чтоб этот напиток был для Ломоносова живо-
творным источником вдохновения, учености и знания русского языка,
не проставляет ночных оргпй, буйного на словах, но трезвого на
дело разгулья, пп вакханального сладострастия, которое отзывается
только испорченностню фантазии, п потому холодно и гадко, как
улыбка мертвых губ. приведенных в сотрясение вольтовым столбом,—
пет, этот четвертый себе-на-уме — он ползет дальше, таращится
выше. У пего есть настолько ума, чтоб отличить простонародность,
или тривиальность, от народности, п он пе хочет первой, а доби-
вается последней. Для этого он выкидывает штуку немудренее трех
первых: оп объявляет себя избранным свыше органом народной славы,
благовествуюшим 'колоколом великой судьбы своей родины 1007). За-
видная доля! Блажен, кто действительно назначен для нее природою!
Но Лжедимптрии жалки п смешны но в одной политической истории:
они смешны п в летоппсях литературы,—как это мы сейчас увидим.
II вот наш непризнанный и непризнанный благовестник отечественной
славы начинает высиживать потовые стихи: торопиться ему нечего,
и ему пе беда, если к трем стихам четвертый придумается через
год плп через два: мозаика мыслей и стихов требует терпения и вре-
мени, как и живописная мозаика. Он избегает слов площадных,
и гоняется только за словами и оборотами старого летописною языка.
Главное дело: стихи были бы гладки и звучны, резали бы зрительный
нерв читателя фосфорическою ярко< тлю красок, раздража.ш бы его
слух колокольною звучностью и озадачивали бы его ум внешнею
глубокостпю изысканной мысли. Что нужды, что в этих стихах нет
пи одного истинно-русского, живого, теплого слова, что в них всо
искусственно п поддельно и часто недостает смысла? Что нужды,
что в них Русь показывается такою, какою она в действительности
никогда не была, и какою она существует только в маниловской
фантазии сочинителя, что в ее представлении старое п навсегда
прошедшее смешивается с новым настоящим и неведомым будущим?
Что нужды—ведь фантазёрству закон пе писан 1 Притом же, как бы
ни был человек ограничен, он всегда найдет несколько людей еще
ограниченнее самого себя, которые готовы ему удивляться и провоз-
носить его. Эти добрые приятели могут доставить ему двойное удо-
вольствие: и славу, правда, очень-жалкую, по для дюжинной натуры
все жо завидную; и потеху, потому что он может и пользоваться
доставленною ими славою, и под-рукою смеяться над ними Все
ото делается в стихах; а что еще делается в романах, повестях и дра-
мах—боже мой! Да об этом лучше уж п не начинать говорить;
и то, пожалуй, и не кончишь!

Подобными примерами бесплодного рыцарского обожания народ-
ности богата пе о,дна. русская литература. Мы укажем на такой
пример во французской литературе,—на такое же явление, только
в огромном размере, и не щкд-то комическое, по вместе с тем и тра-
гическое. Посмотрите на Виктора Гюго: чем оп был, и чем оп стал!
Как страстно, как жадно, с какою конвульсивною энергией) стремился
этот человек, действительно даровитый, хоть и шюколько пе гениаль-
ный, сделаться представителем в поэзии национального духа своей
земли в современную нам эпоху! И, между тем, как жалко ошибся
оп в значении своего времени и в духе современной ему Франции!
И теперь еще высится в своем готическом величин громадное соада-
ппе гения средних веков—Собор Парижской Богоматери (Хоке Баше
йе Рапа), а тот же собор, воссозданный Виктором Гюго, давно уже
обратился в карикатурный гротеск, в котором величественное заме-
нено чудовищным, прекрасное — уродливым, истинное—ложным.
А его несчастные драмы—гедиьевсал! то расе! Франция, некогда до
сумасшествия рукоплескавшая Виктору Гюго, давно обогнала и пе-
режила его, и забавляется тем, что оп сделался теперь мишенью
всех острот и насмешек. Но ость теперь во Франция поэт, который
явился прежде Виктора Гюго и жив еще до-спх-пор: этот поэт
слагал песенки, которые пелись в одно и то же время и простым
народом п людьми образованных классов. Слагал он эти песенки
совсем не дтя того, чтоб сделаться великим человеком; нет. оп
пел потому только, что ему пелось; и он сам себя всегда называл
песепнпком (сЪапзопгйег), как бы думая, что тптло поэта для него
слишком высоко. И в самом деле, его пеенп давно уже пелись
целым народом, людьми грамотными п безграмотными, но все смо-
трели на него только как па песенника—пе более. П как же могло
быть иначе? ведь песня, особенно веселая и шутливая, ие больше,
как безделка; это совсем не то, что увесистая поэма или роман,
в роде <<№о1ге Ьатпе с!е Рапе»... Наполеон был из первых, которые
поняли итого «песенника»: по выражению одною французского кри-
тика, Наполеон пз отдаленного своего острова приветствовал Не-
ранже, как царя французских поэтов.. II ие мудрено: Наполеон
пе отличался особенным эстетическим вкусом, но у него было удп-
вителыюе чутье, чтоб предузнать народную славу еще в ее колы-
бели, в какой бы сфере деятельности ни суждено было ей про-
явиться... И в самом деле, «песенник» скоро всеми признан был
великим поэтом не одной Франции и нацшшальяейншм поэтом самой
Франции 1йй8). р,.я сущность национального духа Франции высказа-
лась в песнях Беранже в самой оригинальной, в самой французской,
и притом в роскошно-поэтической форме. Скромный «песенник»» имел
право сказать о себе:

ЕпПп, ауоиех ^и'е^1 шоп Кугс,
ДНеп ЬмПе а (газете та (?аНё.

•1е СГ013 ди’11 поиз гевагбе пуге,
Уи'Н а Ьеп1 та раигге1ё.

Всего поразите.гьиее в параллели между Виктором Гюго и Бе-
рапже то, что первый искал отавы,—и она обманула его; другой
не думал о ней,—и она увенчала его своим ореолом. Такие явления
ни редки. Сальери Пушкина пе совеем не прав, говоря, что бес-
смертным гений посылается не в награду самоотвержения, трудов
и молений,—

А озаряет голову безумна.

Гуляки праздного...

Да, народность в поэте есть такой же талант, как и способность
творчества. Если надо родиться поэтом, чтоб быть поэтом,—то надо
и родиться народным, чтоб выразить своею лпчноетик» характеристи-
ческие свойства своих соотечественников. Правда, в строгом смысле,
пикто. принадлежа, пароду, нр можрт не быть народным, да та беда,
что в одном чергы народности, обозначены слабо, вяло и незаметно,
а другой представляет собою хотя и резко, но зато не такие
стороны народности, которыми можно было бы гордиться. Всякий
немец курит табак и ест картофель; всякий немец тяжел и рас-
счетлпв; по не всякий немец—Гёте плп Шиллер Сколько па Руси
найдется людей, которые умеют петухом кричать и .побит в треску-
чие морозы окунуться в реке; но из итого еще не следует, чтоб
каждый пз этих людей был Суворов.

Народным делает человека его натура. Поэтому для пего пет
ничего легче, как быть народным. Без натуры же, как мп бейтесь—
народным не будете. Скажем более: тоскливое, усильное желание быть
народным есть первый признак отсутствия способности быть народ-
ным. Это бывает п в простых житейских отношениях Соберется па
улице толпа смотреть какое-нибудь интересное для нее зрелище.
11 гтопт между нею верзила чуть по в три аршина, л все ему
видно без всякого с его стороны усилия, а подле пего пялшся
на ципочках какой-нибудь малорослый и, несмотря на все своп уси-
лия, ничего по может увидеть. С зависти» и невольным уважением
смотрит он на пеликана, как будто бы вменяя ему в великую заслугу
сгс1 рост, в котором тот нисколько не виноват, и от которого оп иной
раз стонет и охает, когда ему приходится шить па себя платье,
или ле удается увернуться от удара, который метче падает на
высокое, нежели па низкое.

Самоотвержение, труд, наука имеют свойство развивать и улуч-
шать данное природою: это благотворный дождь, падающий па семя;
по, если пет семени, дождь производит не плодородие, а только
грязь. Есть счастливые натуры, которым даже даром дается вес
то, чего другие, более бедные натуры, и трудом получить ие могут.
Вот эти-то счастливые баловни природы иногда проживают всю жизнь
свою, почти пе догадываясь о своем значении, и беспечно, ленива
пользуясь славою, которая далась пм даром. К таким натурам при-
надлежал паш Крылов.

Так как способность быть народным есть своего рода талант,
то она имеет свои бесконечные степени, подобно всякому таланту
Тут есть таланты обыкновенные, п великие, есть гении. Это зависит
от степени, в которой известная личность выражает собою дух своей
нации. Организация одного вмещает в себе лучшие, высшие стороиы
национального духа; организация другого обнимает собою ненее ха-
рактерштггческие стороны народности; один выражает собою многие,
другой весьма немногие стороиы субстанции своего парода. Оттого
в поэтах, со стороны народности, такая же разница, как и г поэтах
со стороны таланта. Пушкин поэт народный, и Кольцов поэт на-
родный.—однакож расстояние между обоими поэтами так огромно,
что как-то странно видеть их имена, поставленные рядом. И эта
разница между шгмп заключается в объеме не одного таланта, по
и самой народности. В том и другом отношении Кольцов относится
к Пушкину, как бьюший пз горы светлый п холодный ключ отно-
сится к Волге, протекающей большую половину России и поящей
миллионы людей. Но, во всяком случае, качество народности есть
великое качество в поэте: и Кольцов переживет многих поэтов, ко-
торые пользовались несравиеипо-высшею против пего славою, по
которые пе были пародпы. Народный поэт есть явление дейстмс-
тельное, в философском значении этого слова: если б дажо поэти-
ческий талант его был не огромен, он всегда опирается на прочное
основание—па натуру своего парода, и во внимании к нему выра-
жается акт самосознания парода. Поэт же, талант которого лишен
пацпопальпой струп, всегда, более или менее, есть явление вре-
менное и преходящее: это—дерево, сначала пышно раскинувшее свои
ветви, по потом скоро засохшее от бессилия глубоко пустить свои
корни в почву. Поэтому народность в поэте есть своего рода гениаль
ноешь, не всегда в смысле глубины п многосторонности, по всегда
в смысле оригинальности. В самом деле, что же составляет первую,
самую резкую черту гения, если пе эта особенность, пе эта ори-
гинальная самобытность, которая всегда открывает своею деятель-
постшо совершенно-новую сферу мысли, которую талант, по следам
гения, только разрабатывает, по под оригинальную форму которой
оп по может подделаться?..

Пет нужды доказывать, что между народностью поэзии Крылова
и народностью поэзии Пушкина такая же огромная разница, как
и вообще между поэзпою Крылова и поэзпею Пушкина Мы не
сочлп бы за нужное п упоминать об этом, если б нс знали, что
в нашем литературном мире есть особенною рода «.ценители п судьи»,
которые, радуясь случаю объявит), себя задушевными друзьями умер-
шего поэта (благо, уже оп не может изобличить пх в клевете!),
готовы поставить его выше всякого другого, к которому им никак
нельзя набиться в дружбу, даже и после его смерти 106Э). Несмотря
на то, что все точные определения сравнительных величин писателей
немножко отзываются детством,—мы тем не менее чувствуем необходи-
мость прибегать к подобным определениям, зная, что большинство нашей
публики, еще не установившееся в самостоятельном литературном
вкусе, нуждается в них. Один из гак называемых критиков объ-
явил же некогда, что, если б ему нужно было унести с собою
в кармане все, что есть лучшего в русской литературе,—он взял бы
только баепп Крылова п «Горе от ума» Грибоедова, В большинстве
нашей публики всякое мнение находит себе последователей, и по-
тому у нас пе мешает чаще повторять истины, в роде той, что
дважды-два—четыре. II потому обратимся к сравнениям. Если мы
сказали, что поэзия Ко.тъцова относится к поэзии Пушкина, как
родник, который поит деревню, относится к Волге, которая понт
более, чом половину России,—то поэзия Крылова, и в эстетическом
и национальном смысле, должна относиться к поэзии Пушкина, как
река, пусть даже самая огромная, относится к морю, принимающему
в свое необъятное лоно тысячи рек, п больших и малых. В поэзии
Пушкина отразилась вся Русь, со всеми ее субстанциальными сти-
хиями, все разнообразие, вел многосторонность ее национального
духа. Крылов выразил—и, надо сказать, выразил широко и полно—
одну только сторону русского духа.—его здравый, практический смысл,
его опытную житейскую мудрость, его простодушную в злую иро-
нию. Многие в Крылове хотят видеть непременно баснописца. мы
видим в нем нечто большее. Басня только форма; важен тот дух,
который точно так же выражался бы и в другой .форме Говоря
о Хнмницере и Дмитриеве, говорите о басне и баснописцах. Басин
Крылова, конечно, тоже басни, но, сверх того, еще и нечто больше,
нежели басни... Объясним пашу мысль сравнением. Дмитриев напа-
сал около семидесяти басен, и многие пз них прекрасны Но в чем
состоит пх главное достоинство?—В хороших (по тому времени)
стихах и наставительности, полезной и убедительной—для детей
Лучшею баснею Дмитриева была признана тогдашними словесниками
басня Дуб и Трость, переведенная пли переделанная пм тгз Лаф >н-
тена. Крылов тоже перевел и переделал эту басшо, п общее мнение
справедливо признало пьесу Дмитриева лучшею. По что же в этой
басне?— доказательство, что сильные погибают скорее, нежели сла-
бые, потому что первые стоят на высоте, подверженные всем ударам
бурь, а последние, на своих низменных местах, спасаются ог ветра
спогобностшо гнуться. Справедливо п морально, по опять-таки только
для детей! Взрослые люди нс по басням учится нравственной фило-
софии; в наше время и чртырнадцатилетнего мальчика не очень
убедишь такою баснею. Нот еще одна пз лучших басен Дмитриева:

О, дети, дета, как опасны ваши лета!
Мышонок, не впдапшпй света,

Попал было в беду, в вот как он об пей

Рассказывал в семье своей:

«Оставя пашу нору

И перебравшвся чрез гору,

Границу наших стран, пустился я бежать,

Как молодой мышонок,

Который хочет показать,

Что он уж не ребенок,

Вдруг с размаху па двух животных набежал:

Какие звери, сам ни зпал;

Одни так смирен, добр, так плавно выступал,
Так миловиден был собою!

Другой нахал, крикун, теперь лишь только с бою;

Весь в перьях; у него косматый крюком хвост;

Над самым лбом дрожит парост

Какой-то огненного цвета,

И так, как две руки, служапщ для полета;

Ои ими так махал,

И так ужасно горло драл.

Что я-такц по трус, а. подавал бог ноги —

Скороо от него с дороги.

Как больно! без него я верш» бы в другом
Нашел наставника и друга!

В глазах его была написана услуга!

Как тихо шевелил пушистым оп хвостом!

С каким усердием бросал ко мне оп взоры,
Смиренны, кроткие, ио полные шня!

Шерсть гладкая па пем, почти как у меня:

Головка пестрая, а вдоль спины узоры;
Л ушп, как у пас, и я по ппм сужу,
Что у пего должна симпатия быть с памп,
Высокородными мышамш .

— Ал тебе па то скажу,—

Мышонка мать остановила,—

Что этот доброхот,

Которого тебя наружность так прельстила,
Смиренник этот —Кот;

Под впдом кротости, он враг наш. злой губитель;

Другой же был — Петух, смиренный кур любитель:
Пе только от пего не видим мы вреда,
Иль огорченья,

По сам он пищей нам бывает иногда;

Вперед по виду ты ие дс.тй заключенья.

Вот вам и басня! Если вы не знаете, как опасны детски лета,
и что по виду не должно делать заключения,—вам полезно будет
даже выучить ее наизусть. А вот одна из лучших басен Крылова:
Крестьянин позвал в суд Овцу,
Он уголовное взвел на бедняжку дело;

Судья—.Чиса: опо в минуту закипело.

Запрос ответчику, запрос истцу,

Чтоб рассказать по пунктам и без крика:

Как было дело, в чем улика?

Крестьянин говорит • «Такого-то числа, ।
Поутру, у меня двух кур не досчитались:
От них лишь косточки да перышки остит*:
А па дворе одна Овца была».

Овца же говорит: она всю ночь спала,

» И всех соседей в том в свидетели звала,
Что никогда за ней пе знали никакого
Ни воровства,
"Пп плутовства;

Л сверх того, опа совсем не ест мясного.

И приговор Ансы вот от слова до слова:
«Пе принимать никак резонов от Овцы,
Понеже хоронить концы
Все плуты, ведомо, искусны;

По справке ж явствует, что в сказанную вочь—

Овца от кур не отлучалась прочь,

А куры очень вкусны

И случай был удобен ей;

То я сужу, по совести моей:

Нельзя, чтоб утерпела	•

11 кур опа не съела;

И, вследствие того, казнить Овцу,

II мясо в суд отдать, а шкуру взять истцу».
Мы привели эти две басни совсем по дли решеина вопроса,
который из двух баснописцев выше: подобный вопрос и ие в паше
время был уже смешон. Кумовство и приходские отношения не-
когда старались даже доставить пальму первенства Дмитриеву; тогда
это было забавно, а теперь было бы нелепо. Мы привели эти две
басни, чтоб показать, что басни Крылова—не просто басни: это
повесть, комедия, юмористический очерк, злая сатира, словом, ига
хотите, только не просто басня. Басен в тако.» роде не много у Дми-
триева; Мышь, удалившаяся от света, Лиса Проповедница,
Муха и Прохожий,—всего пять; из них особенно-хороша вторая:
по пп в одной пз них нет этих руссизмов и в языке и в понятиях,
потому что галлицизмы плп русспзмы бывают не в одном языке,
но и в понятиях: француз по-своему смотрит пл вещи, по-своему
схватывает пх сметную сторону, по-своему анализирует, русский—
по-своему. Вот этим-то уменьем чисто по-русски смотреть на вещи
и схватывать их смешную сторону в меткой иронии владел Крылов
с такою полнотою п свободою. О языке его нечего и говорить: это
неисчерпаемый источник руссизмов; басни Крылова нельзя перево-
дить пи на какой иностранный язык; пх можно только переделывать,
как переделываются для сцепы Александрийского театра француз-
ские водевили; но тогда—что же будет в них хорошею? Множество
стихов Крылова обратилось в пословицы и поговорки, которыми часто
можно окончить спор и доказать свою мысль лучше, нежели какими-
нибудь теоретическими доводами. Не как предположение, но как
истину, в которой мы убеждены, можем сказать, что для Грибоедова
были в баснях Крылова по только элементы его комического стиха,
но и элементы комического представления русского общества. В при-
веденной нами бесие—Крестьянин и Овца, эти элементе очевидны,
в ней лет никакой мира.та, никакого нравоучения, никакой сентенции;
это просто—поэтическая картина одной пз стороп общества, малень-
кая комедийна, в которой удивительно-верно выдержаны характеры
действующих лиц, п действующие лица говорят каждое сообразно
с своим характером и своим званием. Кто-то и когда-то сказал, что
«в баснях у Крылова медведь—русский медведь, курица—русская
курица»: слова эти всех насмешили, по в ппх есть дельное основание,
хотя н смешно выраженное107°). Дело в том, что в лучших баснях
Крылова нет пи медведей, пи лисиц, хотя эти животные, кажется,
и действуют в них, по есть людп, п притом русские люди. Выше
мы привели баешь Крылова без морали п септепцпп, а теперь выпи-
шем басню с моралью и сентенциями:

«Куда так, кумушка, бежишь ты без оглядки?»
Лисицу спрашивал Су рок
«Ох, мой голубчик куманек!

Терплю напраслину и выслана за взятка.
Ты знаешь, я была в курятнике судьей,
А тратим в делах здоровье и покой,

' „ Л трудах куска не доедала,
Ночей не досыпала:

И я ж за то лоз гнев подпала;

А все по клеветал. Ну, сам подумай ты

Кто ж будет в мире прав, коль слушать клеветы/
Мне взятки брать? Да разве я езбешуея!

Пу, видывал ли ты, я па тебя пошлюся,
Чтоб этому была причастна л греху?

Подумай, вспомни хорошенько».
«Пет, кумушка; а видывал частенько.
Что рыльцо у тебя в пуху..

Ссылаемся на здравое суждение наших читателей п спрашиваем
пх: много ли стихов и слов нужно переменить в этой басне, чтоб
она целиком могла войти, как сцена, в комедию Грибоедова, если б
Грибоедов написал комедию—Взяточник? Нужно только имена зве-
рей заменить именами людей, да переменить последний стих, пз ува-
жения к взяточникам, которые хоть и плуты, но все же имеют
лицо, а пе рыльцо... Это басня; а вот ее мораль, ее сентенции:

Иной при месте так вздыхает,
Как будто рубль последний доживает
П подлинно: весь город знает'.
Что у него ни за собой,
11п за женой, —

А смотришь, по-маленьку

То домик выстроит, то купит деревеньку.

Теперь, как у него приход о расходом свесть,
Хоть но суду п пе докажешь.

А как не согрешишь, не скажешь,
Что у него щшок на рыльце есть?

Если хотите, это—мораль, потому что всякая сатира, которая
кусается, богата моралью; но в то же время это—новая басня,
которую опять можно принять за монолог пз грибоедовской комедии.
Есть люди, которые с презрением смотрят па басню, как па ложный
род поэзии, и потому пе хотят ценить высоко таланта Крылова.
Грубое заблуждение I Вольтер прав, сказав, что все роды поэзии
хороши, кроме скучною... и несовременного, прибавим мы. Басня,
как нравоучительный род поэзии, в паше время—действительно лож-
ный род; еслп она для кого-нибудь годится, так разве для детей:
пусть пх п читать приучаются, и хорошие стихи заучивают, и набп-
раются мудрости, хотя бы для того, чтоб после над пою. же трунить
и острить. Но басня, как сатира, есть истинный род поэзии. Конечно,
не только превосходная басил, но и целое собранно превосходных
басен, может быть, далеко не то, что одна такая комедия, как
Горе от ума; однакож. во-первых, всякому свое, в каждый талант
пусть идет своею дорогою; во-вторых, как мы заметили выше,
басня может заключать в себо элементы высших родов поэзии, как.
например, комедии; а в-третьих, сама басня, так, как она есть,
не может быть заменена никаким другим родом, как бы оп пи был
выше ее. Если Горе от -ума выше каждой басни и, пожалуй,
выше всех басен Крылова,—от итого басня Крестьянин и Овца
нисколько не теряет свойственного ей достоинства и вполне остается
превосходным произведением. В этом отношении выражение Воль-
тера: «все роды поэзии хороши, кроме скучного», получает глубокий
смысл. Право) чптельпая басня, ужо по самой своей сущности, скуч-
ный род, и тратить на нее талант—все равно, что стрелять пз п)шек
по воробьям. Но басня, как сатира, была и всегда будет пре-
красным родом поэзии, пока будут являться на этом поприще люди
с талантом и умом. Роды поэзии всегда были и всегда будут одни
и те же: опи изменяются, сообразно с национальностями и эпохами,
в духе я направлении, но не в форме. Трагедия—везде трагедия:
и в древней Индии, и в древней Греции, и у французов XVII века,
и у англичан XVI, и у немцев XVIII и XIX века; но трагедия
индийцев не то, что трагедия греков: трагедия древних греков1—не
то, что трагедия Корнеля и Расина; классическая французская тра-
гедия не то, что трагедия Шекспира., а трагедия Шекспира ие то,
что трагедия Шиллера п Гёте. Между тем, каждая из этих тра-
гедий хороша сама-по-себе и по своему времени, по ни одна из
пих не может назваться вечным типом, и трагедия самого Шек-
спира для нашего времени так же пе годится, как трагедия Раслша. .
пе в том смысле пе годится, чтоб ее теперь нельзя было читать,—
боже пас сохрани от такой варварской мысли!—но в том, что
современную пам действительность невозможно изображать и духе
и форме шекспировской драмы То же можно сказать и о басне.
•Эзоп но годится для нашего времени. Выдумать сюжет для басни
теперь ничего не стоит, да и выдумывать не нужно: берите готовое,
только умейте рассказать и применить. Рассказ и цель—вот
в чем сущность басни; сатира и ирония—вот ее главные качества.
Крылов, как гениальный человек, инстинктивно угадал эстетические
заколы басни. Можно сказать, что оп создал русскую басню. II его
инстинктивное стремление потом перешло в сознательное убеждение.
Крылова баепп можно разделить па три разряда 1) басни, в которых
оп хотел быть просто моралистом, и которые слабы по рассказу5
2) басадг» « которых моральное направление борется с поэтическим,
и 3) басни чисто-сатирические п поэтические (потому что сатира
есть поэзия басни). К первому разряду принадлежат басни: Дуб
и Трость; Ворона и Курица: Лягушка и Вол; Парнас; Ва-
силек ; Роща и Огонь; Чиж и Еж, Обезьяны; Мартышка и
Очки; Два Голубя; Червонец; Безбожники; Лягушки, про-
сящие царя; Раздел; Бочка; Волк на псарне; Ручей; Стре-
коза и Муравей; Орел и Пчела; Заяц на ловле; Волк и Пу-
ку щка; Петух и Жемчужное Зерно; Хозяин и Мыши; Ого
родник и Философ; Старик и трое Молодых; Дерево; Лань
и Дервиш; Листы и Корни; Волк и Лисица; Пруд и Река;
Механик; Пожар и Алмаз; Крестьянин и Змея; Конь и
Всадник; Чиж и Голубь; Водолазы; Госпожа и две Слу-
жанки; Камень и Червяк; Крестьянин и Смерть; Собака;
Рыцарь; Человек; Кошка и Сокол; Подагра и Наук; Лев
и Лисица; Хмель; Туча; Клеветник и Змея; Лягушка и
Юпитер; Кукушка и Горленка; Гребень; Скупой и Курица;
Две Бочки; Алкид; Апеллес и Осленок; Охотник; Мальчик
и Змея; Пчела и Мухи; Пастух и Море; Колос; Мальчик
и Червяк; Сочинитель и Разбойник; Ягненок; Булыжник и
Алмаз; Мот и Ласточка; Плотичка; Лаук и Пчела; Змея
и Овца; Дикие Козы; Соловьи; Котенок и Скворец; Лев;
Серна и Лиса; Крестьянин и Лошадь; Сокол и Червяк; Филин
и Осел; Змея; Мыши. Во всех этих баснях Крылов является
истинным баснописцем в духе прошлого века, когда в басне ви-
дели моральную аллегорию. В нпх он может состязаться с Хем-
ппцером и Дмитриевым, то побеждая пх, то уступая пм. Так,
знаменитая в свое время, но довольно пошлая басня Лафонтена—Два
Голубя, в переводе Дмитриева лучше, нежели в переводе Крылова:
Крылову никогда не удавалось быть сентиментальным! Во всех по-
именованных нами баснях преобладает реторика: рассказ в них
растянут, вял, прозаичен, язык беден руссизмами, мысль отзывается
общим местом, а нравственные выводы недорого стоят. Тут Крылов
еще ив мастер, а только ученик н подражатель,— человек про-
шлого лека.

Ко второму разряду мы причисляем басни: Ворона и Лисица;
Ларчик; Разборчивая Невеста; Оракул; Волк и Ягненок;
Синица; Троеженец; Орел и Куры; Лев и Бирс; Вельможа
и Философ; Мор Зверей; Собачья дружба; Прохожие и Со-
баки; Лжец; Щука и Кот; Крестьянин и Работник; Обоз;
Вороненок; Осел и Соловей; Откупщик и Сапожник; С мн

Полное собранно сочинений Белинского	32
и Моська; Лолк и Волченок; Обезья на; Мешок; Кот и Повар;
Лев и Комар; Крестьянин и Лисица; Свинья; Муха и 'Дорож-
ные; Орел и Паук; Собака; Квартет; Лебедь, Щука и Рак;
Скворец; Пустынник и Медведь; Цветы; Крестьянин и Раз-
бойник; Любопытный; Лев на ловле; Демьянова уха; Мышь
и Крыса; Комар и Пастух; Тень и Человек; Крестьянин
и Топор; Лев и Волк; Слон в случае; Фортуна и Нищий;
Лиса-Строитель; Напраслина; Фортуна в гостях; Волк и
Пастухи; Пловец и Море; Осел и Мужик; Волк и Журавль;
Муравей; Лисица и Виноград; Овцы и Собаки; Похороны;
Трудолюбивый Медведь; Совет Мышей; Паук и Пчела: Лисица
и Осел; Муха и Пчела; Котел и Горшок; Скупой; Богач
и Поэт; Две Собаки; Кошка и Соловей; Лев состаревшийся;
Кукушка и Орел; Сокол и Червяк; Бедный богач; Пушки
и Паруса; Осел; Мирон; Собака и Лошадь; Волк и Кот;
Лещи; Водопад и Ручей; Лев. Из этпх басен не все равного
достоинства,; некоторые пз них совершенно в моральном духе, по
замечательны или умною мыслпю, или орга инальпым рассказом, или
тем, (что их мораль видна пз дела, плп высказана стихом, которым
так и смотрит пословсщей.

К третьему разряду мы относим все лучшие басни, каковы:
Музыканты; Лисица и Сурок; Слон на воеводстве; Кре-
стьянин в беде; Гуси; Тришкин кафтан; Крестьяне и Река;
Мирская сходка; Медведь у пчел; Зеркало и Обезьяна; Мель-
ник; Свинья под дубом; Голик; Крестьянин и Овца; Волк
и Мышонок; Два Мужика; Рыбьи пляски; Прихожанин;
Ворона; Белка; Щука; Бритвы; Булат; Купец; Три Му-
жика. Девятая (и последняя) кпига заключает в себе одиннадцать
басен: пз них видно, что Крылов уже вполне попил, чем должна
быть современная басня, потому что между ними нет ни одной,
которая была, бы паппсапа для детей, тогда как в седьмой и восьмой
книгах, самых богатых превосходными баснями, еще попадаются дет-
ские побасенки, как, наир.: Плотичка. Хотя все одиннадцать
басен девятой кнпгп принадлежат к числу лучших басен Крылова,
однако нельзя не заметить, что пх выполнение пе совсем соответ-
ствует зрелости пх мысли и направления: тут виден еще великий
талант, но уже на закате. Исключение остается только за Вель-
можею, которым достойно заключено в последнем издании собрание
басен Крылова: это одно из самых лучших нго произведений. Девятая
книга доказывает, что бы мог сделать Крылов, если б он попозже
роднлея... По в то же время его появление в эпоху младенчества
пашей литературы свидетельствует о великой силе его таланта: рето-
рпческое направление литературы могло поврс хпть ему, по но в силах
было пи убить, пп исказить его.

Крылов родился 2 февраля 1768 года, следовательно, почти
через три года после смерти Ломоносова, за шесть лет до смерти
Сумарокова; первому талантливому русскому баспоиисцу, Хсмипцсру,
было тогда 24 года от роду, а Дмитриеву было только 8 лот. Сын
бедного чиновника, Крылов не мог получить блестящего воспитания,
но, благодаря своем счастливой натуре, он не остался без образо-
ванвд, и в том отношении и малыми средствами умел сделать много.
Оп принадлежал к чпслу тех оригинальных патур, в которых силь-
ная. внутренняя самодеятельность соединяется с беспечностью, ленью
и равнодушием ко всему. Крылов но был страстен, но не был
п апатичен; он был только ровен и спокоен. Удивляя своею ле-
ностью, оп умел удивлять и деятельностью: известей анекдот о пом,
как он из-за спора с приятелем своим Гиедичем в короткое время,
тайком ото всех, выучился греческому языку, будучи уже далеко
пе в тех летах, когда учатся. Поэтому не мудрено, что в нем рало
проснулась страсть к литературе, которая никогда не пылала в нем,
но всегда горела тихим и ровным пламенем. Пятнадцати лет от }юду
он был уже сочинителем, и, бедный канцелярист в одном пз при-
сутственных мест Твери, написал либретто комической оперы—Ко-
фейница ГКрылов любил музыку). Опера эта никогда не была в пе-
чати, и беспечный автор даже затерял и рукопись своего первого
произведения. Семнадцати лет от роду Крылов переехал на службу
в Петербург, в 1785 году, и с этого времени начинается его ляте-
ратурпая карьера. Он знал по-французски, но настоящими учите-
лями его были тогдашние русские писатели. Литература русская
следовала тогда реторпчеекому направлению, данному ей Ломоно-
совым Ломоносов тогда считался безупречным образцом для всякого,
кто хотел быть поэтом. Сумароков разделял с ним право великого
маэстро словесности. Де1йкавцн тогда только что, как говорится,
вошел । славу. Россиада Хераскова только что вышла в это время
(1785); лирик Петров был уже на высоте своей славы; колоссаль-
ная в то время слава Богдановича утвердилась еще е 1778 года,
когда вышла его Душенька; Фонвизин в то время был уже автором
Недоросля; наследник Сумарокова в драматической литературе,
Княжнин также был в то время па верху своей славы; пользовались
тогда большою известностпю: Костров, Няколев, Майков. Рубан,
Аблеспмов, Клушин, Плавильщиков, Бобров1071). Но в это же время
за]юждалась и новая эпоха русской литературы, тогда выступала
на литературное поприще дружина молодых талантов, еще безвест-
ных, но которым назначалась впоследствии более или менее важная
32*
роль в нашей литературе. Таковы были: Неледивскцй-Мелецкии,
Капнист, Долгорукий (Иван), Подшивалов, Никольский, Макаров
наконец— Карамзин и Дмитриев, которые были потом, особенно пер-
вый, оракулами нового периода русской словесности. В этот-то пере-
ходный момент нашей литературы начал семнадцати летний Крылов
свое попршце. Не скоро сознал он свое назначение и долго про-
бовал свои силы не на своем поприще. Не думая быть баснописцем,
он думал быть драматургом. Он наппсал трагедию Клеопатра, п, как,
по замечаниям знаменитого Дмитревского, признал ее неудачною,
написал другую— Филомела. Обе они не попали ни на театр, ни
в печать 1о72). Наконец, он пробовал себя даже в оде. Один литератор
доставил нам опыт Крылова в этом роде, который, для редкости
и как живой памятник духа тою времени, предлагаем здесь любо-
пытству читателей:

ОДЛ.

Всепре<ветлвйшеЯ, Двржавч-йшей, Веянной Государыне, Императриц, Екатерине
А енсеевнн Самодержице Всероссийской. На заключение мира России со Швециею. Но
торую всеподданнейше приносит Иван Крылов. 1790 года, август **1В).

Доколь сын гордая Юноны,
Враг свойства мудрых: тишины.
Нжчтожа естества законы.
Ты станешь возжигать войны?
Подобно громам съедммеины,
Доколе, Марс, трубы воеияы
Убийства будут возглашать?
Когда воздремлешь ты от злобы?
Престанешь города во гробы.
Селеньи в степи превращать?

Дии кротки мира пролетели,
Местам вид подал ты иной
Где голос звонкой пел свирели,
Там слышен фурий адских вой.
Нимф нежных скрылись хороводы.
Бросаются найяда в вода,
Сонм резвых сатир убежал.
Тьой меч, как молния, сверкает;
Парода так оп посскает,
Как прежде серп там класы жал.

Какой еще я ужас внемлю!
Куда мой дух меня влечет!
Кровавый понт я зрю, пе землю;
В дыму тускнеет солнца свет;
Я слышу стопы смертных рода.,.

Не расторгается ль природа? .

Не воскресает лп хаос?..

Не рушится ль вселснна вскоре?..

Но ь аде ль я?.. Нет, в Финском море,

Где поражает Готфа Росс,

Где образ естества кончины
Передо мной изображен.

Кппят кровавые пучины
И воздух молнией разжен.
Там плавают горявди грады.
Не в жизни, в смерти там отрады,
Повсюду слышно: гпбпем мы!
Разят слух громы разъяренны
Там тьма подобна тьме гееппы;
Там свет ужасней самой тьмы

По что впезапу укрощает
Отважны Россиян сердца?

Умолк мятеж, и пе смущает
Вод финских светлого лица.
Рассеял мрак, утихли стопы,
II нереиды и тритоны
Вкруг мирных флагов собрались,
Победы Россиян воспета:
В полях пх песни возгремели
И по вселенной разнеслись.

Арей, спожойство ненавидя,
Питая во груди раздор.
Вздохнул, оливпы вегви видя,
П рек, от них отвлекши взор-
«К тому ль, Россияне суровы,
Ростут для вас леса Лавровы,
Чтобы любить вам тишину!

Дивя весь свет своим геройством,
Почто столь пленпы вы спокойством,
II прекращаете войну ?

Средн огня, мечей п дыма
Я славу Римлян созидал;

Я богом был первейшим Рима:
Мной Рпм вселенной богом стал.
Мон одни признав законы,
Оп грады жег и рушил тропы,
Забаву в злобе, находил,
Оп свету был страшней геенны
II на развалинах всолеииы
Свои.' он славу утвердил.
А вы, перунами владея,
Страшней быв Рима самого,
Пе смерти ищете злодея.
Хотите дружества ево.

О Росс, оставь толь мирны мысли:
Победами свой век исчисли,
Вселеппу громом востревожь.
Не милостьмп пленяй пароды.
Рассей в них страх, лишай свободы,
Число невольников умножь».

Он рек—и, чая новой дани,
Стирая хладну кровь с броней,
Ко пламенной готовил брани
Своих крутящихся копой...

По вдруг во пропасти подземны
Бегут, смыкая взоры темны,
Мятеж, коварство и раздор.
Как гонит день кочны призраки,
Так гонит пх в кромешны мраки
Один Минервы кроткий взор.

Подобно как лупа бледнеет,
Увидя светла дней царя.
Так Марс мятется и темнеет,
В Минерве бога мира зря.
Уносится, как ветром прахи:
Пред ним летят смятеньи, страхи,
Ему сопутствует весь ад.
За ним ленивыми стопами
Влекутся, скрежеща зубами,
Болезни, рабство, бедность, глад.

И се па севере природа
Веселый образ приняла..
Минерва росского народа
Сердцам спокойстоо подала
Рекла— п громов Росс не мещет,
Рекла — и Финн уж по трепещет
Спокойны па морях суда.
Дивясь, дела Ее велики
Нимф нежных воспевают лики,
Ликуют села и града.

Таков есть Бог: велик во брани,
Ужасен и гневе Оп своем,
По коль прострет в знак мира длани,—
Творца блаженства впдпм в Нем.

Как воск, прод Ним так тоет камень,
Рука Его, как вихрь и пламень,
1

Колеблет основанье гор;
Но в милостях Едем рождает,
Сердца и души услаждает
Ево единый тихий взор.

Ликуй, Росс, видя на престоле
Владычицу подобных свойств;
Святой Ее усердствуй воле,
Не бойся бед и неустройств.
Вотще когтями гидры злоба
Тебе копает двери гроба,
Вотще готовит чашу слез;
Одни глагол твоей Паллады
Коварству стаиовит преграды
И мир низводит к пам с, небес

О, сколь блаженны те державы,
Где, к поддаппым храпя любовь,
Монархи в том лишь ищут славы.
Чтоб, как свою, щадить пх кровь!
Народ в паре отца там видит,
Где царь раздоры ненавидит;
Законы дав, хранит их сам.
Тач златом ябеда пв блещет,
Там слабый сильных пе трепещет,
Там трон подобен небесам

Рассудком люди пе боятся
Себя возвысить от зверей;
Но им они единым .льстятся
Вниманье заслужить царей.
Невежество па чисты музы
Не смеет налагать там узы
Не смеет гнать его наук.
Приняв за правило неложно,
Что истребить их там не можно,
Где венценосец музам друг.

Там тщетно клевета у тропа
Приемлет правды кроткий вид:
Непомрачсипа злом коропа
Для льстивых уст ее эгид.
Пе лица там, дела их зримы:
Законом вес одним судимы
Простой и знатный человек;

II во блаженной той державе,
Царя ее к бессмертной славе
Цветет златой Астреп век.

Но кто в чертах сих не узнает
Россиян счастливый продел!

Кто, видя пх, не вспоминает
Екатерины громких дел?

Она наукам храмы ставит,
Порок разит, невинность славит.
Дает художествам покой;

Под сень Ее текут народы
Вкушать Астреи кроткой годы,
Астрею вндя в ней самой.

Она неправедной войною
Пс унижает царский сан,
II крови подданных пеною
Себе пе ищет новых стран.
Врагов жалея поражает,
Когда, суд правый обнажает
Разящий злобу меч Ее;

Во гневе молниями блещет.
Ее деспица громы мещет,
Но в сердце милость у Нее.

О. Ты. что свыше кругл, звездна
Седшпь, парей суды внемля,
Трон Коего есть твердь небесна,
А ног подножие — земля!
Молитву чад России верных
Блаженству общества усердных
Внемли во .слабой песне сей:
Чтоб Россов продолжить блаженство
II зреть пх счастья совершенство,
Давай подобных пм царей-

Но что в восторго дух дерзает?
Куда стремлкмя я в сей час?..
Кто свод лазурный отверзает,
II чей я слышу с неба глас?..
Вещает Бог Екатерине’
«Владей, как ты владеешь ныне;
Пародам правый суд твори:
В лице твоем ко Мпе языки
Воздвигнут песни хвал велики,
В пример Тебя возьмут цари.

Предел Россиян громка слава:
К тому тебе Я дал их трон;

Угодна Мне твоя держава,
Угоден правый твой закон’
Тобой взнесется Росс высоко:
Над ним Мое пе дремлет око,
Я росс,кий Сам храшо престоле.
Оп рек... и воздух всколебался,
Он рек, и в громах повторялся
Его божественный глагол.
Эта ода напечатана в Петербурге, в 4-ю долю листа, па десяти
страницах. Она доказывает, как трудно писателю, особенно молодому,
пн заплатить дани своему времени. Крылов не был особенным почи-
тателем этого рода поэзии, исключительно завладевшего тогда всею
русского литературою, и зло подтрунивал над одистами. Не знаем
подлинно, он лп был издателем журналов; Зритель и Почта Духов,
пли только участвовал в пх издании; но в своих сатирических статьях,
которые Крылов помещал в этих журналах, он жестоко нападает
на кропателей од 1074). Статьи Крылова, помещавшиеся в этих изда-
ниях, все сатирического содержания, п все направлены преимуще-
ственно ла ыодппкоп, на модные магазины, принадлежавшие иностран-
цам, на употребление французского языка в образованном русском
обществе п на невежество В Зрителе есть даже восточная повесть
Крылова— Каиб; она отзывается аллегорическим и моральным на-
правлением, по истинное достоинство ее составляет дух сатпры,
местами необыкновенно-меткой и злой. Почта Духов бьпа первым
журналом, который издавал Крылов, илн в котором он принимал
деятельное участие. Это издание состоит пз двух частей; выходило
оно в 1789 году, а в 1802 вышло вторым изданием. Зритель печа-
тался в собственной типографии Крылова; вот полный титул этого
издания: «Зритель, ежемесячное издание 1792 года. В Салктпетер-
бурге, 1792 года, в типографии Крылова с товарищи». В 1793 году
Крылов, вместе с Клушиным, издавал ежемесячный журнал: Санкт-
петербургский Меркурий, печатавшийся тоже в типографии
Крылова с товарищи. В то же время Крылов посвящал свои
труды театру: в 1793 году написал он комедию Проказники (в прозе,
в пяти актах) и оперу Бешеная семья (в трех действиях); в
1794 году паппсал оп комедию Сочинитель в прихожей (в прозе,
в трех актах). Кажется, что пп одна пз этпх пьес не была напечатана,
но, должно быть, они были играны на театре, потому что обратили
на автора внимание императрицы Екатерины II, которая пожелала
видеть Крылова; об этом событии Крылов и в ста]гости рассказывал
с глубоким чувством10?б). Имя Крылова сделалось тогда пзвесгным, и
он занял почетное место между писателями того времени. Но эта слава
не удовлетворяла его: оп как бы чувствовал, если не сознавал,
что идет не по своей дороге, и не мог ни па чем остановиться.
Вдруг пришло ему в голову писать басни: ие доверяя себе, он
показал своп первый опыты в этом роде Дмитриеву, который, одо-
брив пх, возбудил в Крылове смелог-ть действовать па этом поприще.
Какие были первые басни, написанные Крыловым, и где они напе-
чатаны—пам неизвестно. Уверяют, будто бы эти басни, без имени
Крылова, были напечатаны в Аглае Карамзина, издававшейся в 1794
п в 1795 годах; но это не справедливо: в обеих частях Аглаи поме-
щены только две басни, одна Дмитриева—Чиж и Зяблица, другая,
должно быть. Хераскова—Скворец, Попугай и Сорока; последняя
названа притчею и подписана буквами М. X. 107°). Как бы то пп
была, по басни Крылова начали часто появляться только в 'Драмати-
ческом Вестнике, издававшемся в 1808 году. Там напечатаны сле-
дующие басни: Ворона, и 'Лисица; Дуб и Трость; Лягушка
и Волк; Ларчик; Старик и трое Молодых; Лев, Собака, Лисице!
и Волк; Обезьяны; Музыканты.; Парнас; Пустынник и Мед-
ведь; Оракул; Волк и Ягненок; Стрекоза и Муравей; Орел
и Цуры; Муха и 'Дорожные; Слон на воеводстве; Лисица
и Виноград; Крестьянин и Смерть; Слон и Моська. Все эти
басни, о прибавлением некоторых новых, вошли в нервов издание
«Басен» Крылова, вышедшее в следующем (1809) году. В 1807 году
Крылов навсегда распрощался с театром, напечатав комедии: Модная
лавка и Урок дочкам. Эти комедии возбудили в публике того вре-
мени величайший восторг; в 'Драматическом Вестнике даже напе-
чатаны два стихотворные послания к Крылову1077). В самом деле,
в этих комедиях много комизма, хотя и чисто-внешнего, много остро-
умия; в первой автор нападает на магазинщнц из иностранок, во
второй—на употребление французского языка. В 1811 году вышло
второе исправленное издание басен, и и том же году издание новых
басен; затем следовали издания 1815 и 1819 года. В .двадцатых
годах книгопродавец Смирдии купил у Крылова, за 40.ООП рублей
ассигнациями, право па издание его басен в продолжение десяти
лет. С тех пор. до настоящей минуты, число экземпляров басен Кры-
лова давно узко перешло за тридцать тысяч (считая в том числе
и издание 1843 года, последнее, сделанное самим Крыловым) А. сколько
еще должно быть изданий этих басен! Число читателей Крылова бес-
прерывно будет увеличивался, по мере увеличения числа грамотных
людей в России. Басни его давно уже выучены наизусть образо-
ванными и полуобразованным л сословиями в России; по совре-
менен его будет читать весь народ русский. Это слава, это триумф I
Пз всех родов славы, самая! лестная, самая великая, самая непод-
купная слава народная. Некто пз фельетонных критиков, обрадо-
вавшись случаю набиться в дружбу умершему Крылову, назвал его
всемирным поэтом, поэтом человечества; мы этого не скажем1078)...
Крылов—поэт русский, поэт России; мы думаем, что для Крылова
довольно этого, чтоб иметь право па бессмертие, и что нельзя уве-
личить его великости, и без того несомненной, ложными восторгами
и просповательпымп похвалами...

Не будем распространяться в иод[юбностях о частной жизни
Крылова. Как скоро где публичность ле в обыкновении и не в пра-
вах,—там толки о пеприкосновевной личности частного человека
всегда подозрительны и никогда не могут быть приняты за досто-
верные. Отгого-то подобные толки напоминают всегда басню Кры-
лова, в которой паук, прицепившись к хвосту орла, взлетел с ним
на верппшу Кавказа, да еще расхвастался, что он, паук, приятель
и друг ему, орлу, и что он, паук, больше всего любит правду...
Личность Крылова вся отразилась п его баснях, которые могут слу-
жить образцом русского ссбе-ма-уже—того, что французы называют
агпеге-репзёе. Человек, живой по натуре, умный, хорошо умевший
понять и оценить всякие отношения, всякое положение, знавший
людей,—Крылов тем не менее искренно был беспечен, ленив н спо
кони до равнодушия. Оп все допускал, всему позволят быть, как
оно есть, но сам тти подо что ле подделывался, и в образе жизни
своей был оригинален до гтраппости. II его странности не были
пи маскою, ни расчетом1 напротив. они составляли неотделимую
часть его самого, были его натурою. Любо было смотреть па эту
седую голову, на это простодушное, без всяких притязаний вели-
чавое лицо: точно, бывало, видишь перед собою древнего мудреца,—
и этого впечатления не разрушала пи трубка, нп сигарка, пе выхо-
дившая пз рта его. Хорош был этот старик-младепец, говорил ли
он, пли молчал: в речи его было столько спокойствия и ровпоты.
а в молчании так много говорило спокойное лицо его...

Сын бедного чиновной, мальчик с стремлением к образованию,
Крылов сам пробил себе дорогу в жпзпи. В то время книг и чтения
по любили, и канцеляристам не позволяли терять время па эти
вздоры. Теперь мы часто встречаем препустейших людей, бросаю-
щих службу, в которой они могли бы быть хоть порядочными пис-
цами, для литературы, в которой они ничем не могут быть. Но во
время юности Крылова бросить службу и жить литературными тру-
дами, весьма-скудно вознаграждавшимися, завести типографию и быть
вместо и автором и почти наборщиком своих сочинений—это озна-
чало пе прихоть, а признак высшего признания. Талант Крылова
нашел себе ценителя пе в одной публике В 1814 году он был
произведен в коллсжские-ассесоры, по высочайшему повелению, «о
уважение отличных дарований, как сказано в указе. В 1830 году
оп имел пепспоп в б.ОпО рублей ассигнациями, был статским советни-
ком и кавалером нескольких орденов. Наконец, 3 февраля 1836 (года)
Крылов получил истинную, небывалую ди тех пор награду за свои
личературпые заслуги: в этот день был праздновав пятпдегятп-
летнпй юбилеи литературной его деятельности. Петербургскими ли-
тераторами, с высочайшего соизволения, дан был Крылову обед,
в котором участвовали многий сановники и знаменитые лица. При
этом случае Крылову был пожалован орден Станислава 2-й степени.
По случаю юбилея была выбита медаль с изображением Крылова.
Эта овация сильно подействовала па маститого поэта 10П).

Талант Крылова доставил ему много покровителей и связей: он
сблизил его с А. В. Олениным, ь доме которого Крылов был принят,
как родной. В А. II. Олевпно любил оп а друга н человека своего
времени; удивительно ли, что с его смертью Крылов осиротел совер-
шенно? Вокруг пего волновались уже все новые поколения; Крылов
видел пх любовь и внимание к нему, по своего, родного, близкого
к сердцу оп ужо пе впдел нигде, и пе с кем было ему перемолвить
о том времени, в которое он был молод... Кто не желал бы видеть
всегда живым и здоровым этого исполненного дней и славы старца?
Кому не грустна мысль о том, что уже пет его?—По эта грусть
светла, в пей нет страдания: десчрика Крылов заплатил последнюю
и неизбежную даль природе; оп умор, вполне свершив свое призвание,
вполне насладившись заслуженною славою. Смерть для пего была
не несчастьем, а успокоением, может быть, давно желанным... Оп
умер в прошлом году, ноября 3, на 77 году от рождения. С высо-
чайшего разрешения, положено воздвигнуть Крылову памятник, п для
этого уже открыта подписка следующим объявлением, которое до-
ставлено нам для напечатания пз канцелярии г. министра народ-
ного просвещения:

«По всеподданнейшему докладу г. юишетря, народного про-
свещения. государь император благоволил изъявить всемплостп-
вейшес согласие па сооружение памятника Пвапу Андреевичу
Крылову п на повсеместное по империи открытие подписки для
собрания суммы, потребной на исполнение сего предприятия

Вслед за тем, с высочайшего разрешения, учрежден комитет
для открытия подписки и всех распоряжений по этому делу.

Памятники, сооружаемые в честь знаменитых соотечествен-
ников, суть высшие выражения благодарности народной. В них
освящается и увековечивается память прошедшего; в ппх пре-
подается назидательный и поощрительный урок 1рлдущим по-
колениям

Правительство, в семейном сочувствии с пародом, объемля
просвещенным пппмаппем и гордою любовью все заслуги, все
отличия, все подвиги знаменитых мужей, прославившихся в оте-
честве, усыновляет пх и за пределом жизни, п возпоент не-
зыблемую память пх над тленными могилами сменяющихся ПОКО-
ЛеППЙ

Исторические эпохи в жизни парода имеют свои памят-
ники. Димитрий Донской, Ермак, Пожарский, Мииип, Сьсашш,
П«тр Великий. Александр Благословеяный, Суворов, Румяпцов,
Кутувпв, Барклай, в немом красноречии своем, повествуют о своей
и нашей славе: в неподвижном величии стоят онв па-страже
независимости и непобедимости народной. Но и другие деяния
ц другие мирные подвиги и- остались также без внимания и без
народного сочувствия. Памятники Ломоносова, Державина, Ка-
рамзина красноречиво о том свидетельствуют. Сии памятники,
сим олицетворения народной славы, разбросанные от берегов Ледо-
витого моря до восточной грани Европы, знамениями умствен-
пой жизни и духовной силы населяют пространство нашего не-
обозримого отечества. Подобно Мемниновой статуе, спи памят-
ники издают, в обширных и холодных степях наших, красно-
речивые и жизподательпые голоса под солнцем любви к отечеству
и нераздельной с нею любви к просвещению.

Подобно трем поименованным писателям, и Крылов неизгла-
димо врезал имя свое на скрижалях русского языка.

Русский ум олицетворялся в Крылове и выражается в тво-
рениях его. Басни его — живой и верный отголосок русского
ума с его сметливостью, наблюдательностью, простосердечным
лукавством, с его игривостью и глубокомыслием, не отвлеченным,
пе умозрительным, а практическим и житейским. Стихи ею отра-
вились родным впечатлением в уме читателей его. И кто же
в России не принадлежит к числу его читателей? Все возрасты,
все звания, несколько поколений с ним ознакомились, тесно сбли-
зились с ним, начиная от восприимчивого и легкомысленного
детства до охладевшей и рассудительной старост, от избранного
крута образованных ценителей дарования до низших степеней
общества, до людей мало доступных обольщениям искусства, пе
даренных природною понятливостью, и для коих голос истины
и здравого смысла, облеченный в слово животрепещущее, всегда
вразумителен и привлекателен.

Крылов, нет сомнения, известен у нас и многим из тех,
для конх грамота есть таинство еще недоступное. П те знают
его по наслышке, затвердили некоторые стах и его о голоса, по
изустному преданию, п присвоили их себе, как пословицы, спи
выражения общей и народной мудрости. Грамотная, печатая
память его не уцрет: она жпвст в десятках тысяч экземпляров
басней его, которые перешли из рук в руки, из рода в род.
опа будет жить в несчетных изданиях, которые в течение вре-
мени передадут славу его дальнейшему потомству, пока оста-
нется хотя одно русское сердце, и отзовется оно на родной
ввук русского языка. Крылов свое дело сделал. Он подарил
Россию славою незабвенною. Ныне пришла очередь паша. Не-
давно праздновали мы пятидесятилетий юбилей его литературной
жизни. Пыие, когда его уже не стало, равномерно отблагодарим
его достойным образом: сотворим по нем народную тризну, уве-
ковечим благодарность нашу, как ои увековечил дар, принесенный
им па алтарь отечества п просвещения. Кто из русских не
порадуется, что русский царь, который благоволил к Крылову
при жизни его, благоволит и к его намята; кто не порадуется,
что о л милостивым, живительным словом разрешает народную
признательность нргшеста знаменитому современнику возмездие за
жизнь, которая так звучно, так глубоко отозвалась в обще-
ственной жизни нескольких поколении? Нет сомнения, что общий
голос откликнется раду шным ответом па вызов соорудить памятник
Крылову и поблагодарит правительство, которое угадало и пре-
дупредило общее желание.

Заботясь о том, чтобы вполне осуществить сие желание и
сделать исполнение его доступным всем и каждому, комитет
постановил себе первым правилом принимать всякое приношение,
начиная от щедрой дайн богатого ревнителя отечественной славы
до скромного п малозначительного пожертвования смиренного добро-
дателя Кто захочет определить границу благодарности? И тем
более, кто возьмется установить крайнюю цену ее, ниже чего
ей и показаться нельзя? Благодарности и добровольному выра-
жению ее предоставляется полная свобода. Крылов принадлежит
всем возрастам и всем званиям. Он более, нежели литератор
и поэт. В этом выражении есть все что-то отвлеченное и понятное
только дтя немногих, по круг действия его был обширнее в
всенародпее. Слишком-смело было бы сравнивать письменные
заслуги, хотя и блистательные, с историческими подвигами гра-
жданской доблести. Но, вспомни Минина, который был выборный
человек от всея русский земли, нельзя ли, без всякого приме-
нения к лицам п событиям, сказать о Крылове, что оп выборный
грамотный человек всей Роями,} Голос его раздавался в сто-
липах и селах, па ученических скамьях детей, под сеш.ю семей-
ного крова, в роскошных палатах п в храминах науки и про-
свещения, в лавке торговца и в трудолюбивом приюте грамот-
ного ремесленника. Пусть и голос благодарности отзовется ото-
всюду.

Памятник Крылова воздвигнут будет в Петербурге. И где Же
быть ему, как не здесь? По здесь родился поэт, но здесь
родилась и созрела слава его. Он был собственностью сто-
лицы, которая делилась им с Росснею. "Не был ли оп и при
жизни своей живым памятником Петербурга? С ним живали и
водили хлеб-соль деды нашего поколения, и оп же забавлял
и поучал детей наших Кто из петербургских жителей по знал
его по крайней мере с виду? Кто пе имел случая любоваться
этим открытым, широким липом, иа коем отпечатлевалась сила
мысли и отсвечивалась искра возвышенного дарования? Кто пе
любовался этою могучею, обросшею седыми волосами львиною
головою, не даром приданной баснописцу, который также повели-
тель зверей,—этим монументальным, богатырским дородством, на-
поминающим нам запамятованные времена воспетого пм Ильи
Богатыря? Кто, и незнакомый с ним, встретя его, не говорил
вот дедушка Крылов! в мысленно не поклонялся поэту', который
был близок каждому русскому?,.

Художнику, призванному увековечить изображение его, пе
нужно будет идеализировать свое создание. Ему только следует
быть верным истине и природе Пусть представит он нам подлин-
ник в живом и, так сказать, буквальном переводе. Пусть явится
перед памп в строгом и верпом значении слова вылитый Крылов.
Тут будет и действительность и поэзия. Тут сольются и в строй-
ном целом обозначатся общее и высокое понятие об искусстве
и олицетворенный спинок с частного самобытного образца, в ко-
тором резко и живописно выразились черты русской природы
в проявлении се вещественной и духовной жизни

Вее суммы, которые будут собраны по подписке,, до при-
ступа к пополнению предположения, должны храниться в казна-
чействе Министерства Народного Просвещения. Пожертвования мож-
но обращать прямо в министерство; принимаются также гг. гу-
бернскими предводителями дворянства и градскими главами, от
которых все сборы во губернии будут сосредоточиваться у гг. гра-
жданских губернаторов. По ведомству Министерства Народного
Просвещения поручение это возложено, под распоряжением гг. по-
печителей учебных округов, на директоров училищ в губерниях.

Президент Академии Наук, С. Уваров.

Почетны!) член Академии Наук, граф Д. Блудов.
Вице-Президент Академии Наук, князь Л/. Дондуков Корсаков.

Действительный член Академик Наук, князь И. Вяземский.

Ректор С.-Петербургского университета, Л. Плетнев.
Душеприкащпк И. А. Крылова, Я Госпювцов».

Мы уверены, что в России не останется ни одного грамотного
человека, который не привял бы участия в этом истипно-нацио-
нальном деле.

1059 Три сказки и одна пооаиьнка, пересказанные Михаилом Максимовичем.
Кпев. В тип. Ф. Гликсбергп. 1845. В 16-ю д. л. 48 стр. и

С некоторого времени литераторам нашим пришла непонятная
охота стихами и прозою пересказывать сказки, рассказываемые ня-
нюшками, мамушками в бородатыми сказочниками Эта охота тем
отравнее, что литераторы своими пересказами только портят сказки
безграмотного люда. Говорят, няньки, мамки п сказочники соби-
раются законным порядим вступиться за право пх сказочной моно-
полии, и остановить подобные действия литературной контрабанды.
II дело! Мужику и бабе безграмотным прилично заниматься сказоч-
ными вздорами, а литераторам но следует отбивать хлеб у черни.

1080 Нчро*ева Маргб. Роми Александра Дюма. В шести частях, в двух
томах. Санк1 Петербург. 1845. В тип. И. Глазунова п комп. В 8-ю д. л. В 1-й
частп 69, во П-й—83, в ГП-й—88, в 1У-Й—76, в У-й—73, в П-й—87 стр. •»

Королева Марго может служить доказательством, до какой сте-
пени беллетристика развита во Франции. Известно, для чего и как
пишет мосьё Александр Дюма: для денег, по заказу и при помощи
целой фабрики сотрудников; а, между тем, его романы везде чн-
таются с- жадностью, как будто бы удивительные произведения
искусства, с которыми у нтгх ничего пет общего. Вот хоть бы Поро-
лева Марго: в ной все построено на эффектах, на чем-то похожем
на характеры, но пе па характерах,—а, между тем, все так удачно
сплетено и расплетено, рассказ так жив, исторические события одпоп
пз любопытнейших эпох французской истории так ловко перепле-
тены с судьбою нескольких лиц, что роман читается не без инте-
реса даже людьми, которые понимают настоящую его цену, а всемп
другими он был читан в «Отеч. Записках» с какою-то лихорадочною
жадностью. Теперь, отдельно - изданный, он ждет и, конечно,
дождется л остальных своих читателей, которые еще не успели
прочесть его.	I ’

1061 Огелло. иеивцианення мавр. Драма в пяти действиях. Сот. Шекспира.
Перевел с английского В, Лазаревский. Саиктпетербург. В тип. Карла Крайя.

1843. В 8-ю д. л. 201 стр. <».

Стихотворные переводы драм Шекспира всегда возбуждают в нас
недоверчивость. Шекспир так велик, что не может бояться и пло-
хих прозаических переводов, потому что и п них что-нибудь да
останется же от его геппя: напротив, перевод стихами, не только
плохой, по даже посредственный, даже всякий, которого нельзя на-
звать положительно хорошим,—убийство для Шекспира. В мем
остаются слова, по дух исчезает, не говоря уже о том, что
посредственные стихи читать скучнее и тяжелее, чем самую плохую
прозу.

Отелло как-то особенно не счастливится па Руси. Сперва он
игрался на сцене в нелепой дюспсовской переделке, переведенной
по-русски прозою; потом г. II—в первый перевел его прозою же,
по уже пе с переделки, а с перевода, а все же не с подлинника,
и притом без предварительного изучения, без особенного труда,
и не столько по потребности переводить Шекспира, сколько по же>-
ланшо сделать что-нибудь 108°). Теперь является перевод Отелло сти-
хами и с подлинника Что сказать об этом переводе?—Может быть,
он вереи, даже очень верен, сделан был совестливо, со всею любовью
и уважением к гешпо Шекспира; но тем но менее дух Шекспира
не ьеет в нем... Это произошло оттого, что г. Лазаревский нс
то.Тько ни поэт, но даже п не стихотворец; его стих вял и связан,
лишен жизни и движения; его слог не точен, пеопределен, и во
всем его переводе слышны только слова п фразы, нп поэзип никакой
нет и следа, и всего менее—поэзии шекспировской.

Издание опрятно, хотя и довольно скромно.
1062 Воскресные посиделки Книжка для доброго парода русского. Пяток
последний, в котором пятки: седьмой, осьмой, девятый и десятый. Синкт-
петербург. В тип. Жерниковя. 1815. В 16-ы д. л. III и 380 стр. "о

Мы уже и забыли о существовании Воскресных посиделок,
как вдруг является толстенькая, неуклюжая кппжппка. носящая па
обертке слова: пяток последний. Но, чудное дело, это пе простой
пяток, а пяток, в котором четыре пятка... Ничего! посмотрим
и этот пяток, в котором четыре пятка, тем более, что оп последний!

Первая статья: О том, как богом построено человеческое тело,
об искусстве настоящих лекарей и о безбожных надуваньях
деревенских лекарок и знахарей. Ба! да это старая штука. Вся
вта статья, которую в «Посиделках» яко бы рассказывает «сельский
фельдшер Сидор Помогли», есть не что иное, как перепечатка,
от слова, до слова из третьей части изданной Вольным Экономическим
Обществом в 1799 году книги Под заглавием: «Деревенское Зеркало»
(стр. 66—81). Нет, почтеннейшие «Воскресные посиделки», позвольте,
позвольте; мы уже неоднократно объясняли, что вы более ничего,
как перепечатка чужого, и перепечатка, сделанная без толка и раэ-
бора... Позвольте! Еслп это так и на нынешний раз, то мы пе
видим надобности далее разбирать вас; мы сошлемся на то, что
уже прежде сказали о Вас, и так как это ваш последний пяток,
то и это—последнее наше слово о вас.

10еЗ. Новая библиотека для воспитания, издаваемая Петром Редкиным,
Книжки V, VI и VII.

Есть ли где конец свету! Сочинение И. Данилевского и Л. Оссовского
С.-Петербург. 184".

Друг дето*. Книга для первоначального чтениям Издание пятое. С.-Пе-
тербург. 1817. 81

Содержание книжек следующее: Поход аргонавтов; Похожде-
ние Энея; Русская летопись (статья III); Песнь о походе Пгоря
Святославича; Послание Даниила Заточлпка к Георгию Долгору-
кому: Геродот и его повествование; Домашний быт древнего Рима;
Марк Туллий Цицерон; О барометре, п две сказки Андерсена.
О первых двух статьях мы говорить не станем, потому что выска-
зали уже раз своо мнение о подобного рода переделках 1081). Пз пре-
красного греческого мифа о Цзоне и золотом руне, вышла довольно
бестолковая и вдобавок предлинная сказка. Еще ужаснее—Похо-
ждение Энея. «Энеида» Впргплия, сладенькое произведение придвор-
ного поэта, и в подлиннике пе очень ваиим&телыга, а тут предла-
гают ее в переделке, да еще п детям! Как для них поучительно

Полное собрание сочинений Белинского	33
описание страсти Дидоны к Эпею и со самоубийства, вследствие
отринутой любви! Как это им доступно! Сколько новых нравствен-
ных мыслей вызовет в них подобный рассказ!

О «Русской летописи для первоначального чтения» г. Соловьева
мы уже говорп.пг прежде 1оа2). Жаль только, что пример его вызвал
такое неудачное подражание, каковы переделки «Слова о полку Иго-
реве» и «Послания Даниила Заточника» г. Иванова. Г. Иванову пока-
залось, что еще слишком сЮлго ждать, пока юные читатели при-
мутся за памятники древней русской словесности и начнут
читать их в подлиннике; это навело его па мысль передать
им. по примеру г. Соловьева и его же языком, лучшие памят-
ники древней нашей литературы (см. подстрочное примечание
к «Песне о походе Игоря Святославича», кн. V). Что за странная,
неуместная заботливость п поспешность! Что же потеряют дети,
ежели причтут «Послание Даниила Заточника» позднее п прочту г в по-
длиннике? Нам кажется, что они от этого выиграют, потому что
ознакомятся с ним в настоящем его виде. Какой интерес может
пметь для детей «Послание Дашшла»? Опо интересно для занимающе-
гося русскою исторнею, как памятник в высшей степени замеча-
тельный, а вместе с тем до сих пор необоясненный. Дети его
решительно пе поймут пп в подлиннике, пи ь переделке, особенно,
когда вы не сказали предварительно ни слова ни о Данииле, ни
о «Послании» его. Ведь это пе русская летопись: это пс так просто
п доступно. Можно себе представить, какое приятное впечатление
произведут па ребенка первые строки послания: «Вострубим, братцы,
как в златокованые трубы. в разум ума своего». О бедные дети!
Мало трубяг им в уши! Л тут еще какой-то неведомый пм ссыль-
ный Даниил начинает тоже трубить, да еще в разум ума своего.
Тут поневоле преждевременно оглохпешь. Статья Геродот и его
повествование заставила пас вздохнуть свободнее. Рассказ Геро-
дота простотою и наивностью своею и высшей степени способен
завлечь дегей; это пп-дать-шг-нзять добрая старушка-нянюшка,
беседующая со своими детками, рассказывающая им разные были
п небылицы. Однако жаль—это все-таки сокращение и переделка.
Зачем же налагать руки на старика? Пускай бы он явился в своем
настоящем виде. Несравненно было бы лучше взять одну из книг
Геродота и перевесть ее целиком. Заметим еще одно: делая пояо
ненпя и замечания на места темные, яе мешало бы ночаще и по-
отчетливее справляться. Вы говорите, что: «Ликург завел обще-
ственный стол, желая уничтожить роскошь в Спарте» <Кп. VI,
стр. 99, прим. 85). Это все равно, что Драконовы законы были
писаны кровью, или что Тезей учредил в Афинах демократию.
Быт древнего Рима—это извлечение пз известной книги Бек-
кера,: «Галл плп римские сцены времен Августа». Лучшая часть книги
Беккера—это его экскурсы пли рассуждения о различных принад-
лежностях домашнего быта древнего Рима, в которых видна вся
огромная ученость известного лейпцигского филолога и археолога.
Рассказ о Галле—совершенно ненужное прибавление к ученым рас-
суждениям, хотя п поставлен па первом плане; он в высшей сте-
пени вял, безжизнен. Читая его, и пе думай знакомиться с римским
бытом. Если вы хотите ознакомить детей с домашнею жизнью Рима,
переведите для ппх пнсьма Цицерона к родным и к друзьям его,
прибавив необходимые пояснения п примечания. Ведь и «Галла» нельзя
читать без объяснений, так пускай же дета знакомятся с римским
бытом через самих римлян, а не через посредство «Га.ыа». А сколько
можно перевести прекрасных инеем Цицерона, рисующих так живо
семейную и домашнюю жизнь Рима! Не бойтесь знакомить детей
с древними целиком, без всяких урезываний н укорачиваний. Это
самая здоровая, самая питательная пища пх молодому уму. Нам
очень жаль, что до спх пор мы не встретили п детской библиотеке
пп одного Плутархова жизнеописания. Плутарх—настольная детская
книга во Франции, Англии, Гермадпп, а там воспитанно не то,
чтобы хуже нашего.

Статья «Марк Туллий Цицерон» начата, замечает издатель, не-
забвенным Д. Л. Крюковым и окончена учеником его. преподава-
телем римской словесности Шестаковым. Судя по первым страницам,
нам кажется, что эта статья вовсе не назначалась покойным Крю-
ковым для детской библиотеки: опа предполагает достаточное зна-
комство с римскою псторпею п с положен нем дел римских во время
Цицерона.

Мы весьма обрадовались зато, увпдя статью о барометре. В семи
до ныне вышедших книжках это вторая статья по частп естествен-
ных паук, а естественные пауки сильнее всего могут заинтересовать
детей. Это предмет им близкий, они на каждом шагу сталкиваются
с природою, природа сродни детям. Ребенку песравнепви интереснее
прочесть, отчего идет дождь, мешающий ему бегать по двору, нежели
узнать, в каком костюме ходили римляне. Расскажите ему о бабочке,
за которою оп гоняется по лугу, о лошади, которая возит его в школу,
о старом верном друге Барбосе, который стережет дом и в бла-
годарность пршшмает побои. Ни вы точно сплою хотите оторвать
детей от жпзпп, окружающей пх. Говорите с ребенком почаще
о вещах ему близких, расскажите ему, как строят дома, как пекут
хлеб, который он каждый день ест, как делают стул, на котором
оп сидит. Эн этого ничего не знает. Правда, это наш общий пе-
зз*
достаток; мы все глядим куда-то вдаль и не видим, что у нас
под носом делается. Да не в лас вдесь дело. Станем по крайней
мере давать нашим детям тшщу поздоровее той, какою пас кормили.

В детской библиотеке, повторяем опят;., видим мы издание
в высшей степени полезное и дельное, особенно в наше время, столь
бе,трое детскими килтами, а потому мм намерены обрьяцать па пее
постоянно все паше внимание п подвергать каждую статью разбору
самому строгому. И в ныне вышедших книжках хорошего больше,
чем: плохого и неуместного, по нам бы хотелось, чтобы неуместного
и плохою туг вовсо пе было.

«Есть лп где конец свету?» Под таким заглавием месяца два
назад г.г. Данилевский и Осоовскпй гадали первую часть первого
курса чтении из гсографпп Способ изложения оригинален, иные
находят его даже странным и неуместным, но пам <>п чрезвычайно
нравится, п мы решительно думаем, что дети несколько раз пере-
чтут книгу г.г. Данилевского и Оссовского с жадным любопытством
н огромною пользою... Зачитав, ее не бросите на половине и вы,
муж взрослый и опытный, ничему пе удивляющийся и ничем пе увле-
кающийся. Как образчик изложения, приведем рассказ о том, что
такое облака, роса, дождь, снег, град, штеп и радуга.

«Сырость, пока тепло, не приметна; когда ж сдатаеп'я холодно,
тогда она и очень приметна: из пее тогда делается нар, туман.
Зимой в комнате всегда несколько сыро; по этого никак нельзя
применить, пока тепло, а ^пустить только сквозь форточку или
сквозь двери холодного воздуху, с морозом, то и увидим клубы
пару, туману. Вот и облака пе иное что, как пар, туман, то-есть
холодная сьцюсть. Известно уже, что, поднявшись вверх верст на
несколько *), и летом можно замерзнуть; то, когда сырость до этой
высоты подымается, она и видна, потому что она там от холода
делается паром, туманом.... Туман вблизи—настоящий пар, вдали
же он кажется облаком. Чрезвычайно сырое облако, то-есть густой
пар, называется тучею.

«Всякий, конечно, приметил, как от тумана сыреет все—и лес,
и трава, и земля... Туман—пар; а пар что такое? Мелкие, чуть
приметные капельки, пылинки воды. Вог одна такая пылппка приль-
нет к чему-ппбудь, к ней прильнет другая, потом третья, десятая,
сотая .. вот и сделается порядочная капля воды... Когда ночью
на земле сделается много таких капель, то поутру мы пх видим
и говорим, что эго роса... А это просто—пала па землю сырость
от ночной прохлады в воздухе.—Так же точно вверху, г воздухе,

*) В «яркой полосе до 5 верст, а на серотипе между жаркой полосой п полю-
сом—до 3 верст.
в облаках, от холода делается дождь... Неприметные пылинки пара,
илп облака, льнут одна к другой, делаются большими каплями,
и, пе имея там па чем держаться, падают вниз, на землю. Вот
и дождь.—Зимой пылинки сырости мерзнут и, слипаясь, падают на
землю, но уже нр каплями, а белыми пушистыми клочками. Вот
и снег.— Даже п летом, когда облако подымается так высоко в воздухе,
что капельки замерзнут от горного холода, то и летом они падают
па землю мерзлыми каплями воды, пли ледяными шариками. Вот
и град.—Есть юры, вершины которых доходят до самых тех мест,
где и летом мороз: вершпиы таких гор вечно покрыты инеем, по-
тому что сырость па ппх мерзнет п покрывает пх снегом. Такие
горы есть даже и и жаркой полосе.-...

«Так вот как все это делается; а кто этого не знает, тот
и верит всяким толкам. Незнающий поверит и тому, что вода
с земли, именно из океанов, морей, озер, рек, накачивается в облака,
как в бочки, а потом, по воле божией, этой же водою и поливается
земля Такой поверш- и о радуге, будто опа п есть та самая труба
или пасое, которым накачивается вода е озер и морей на небеса...
А между тем радуга ость не иное что, как солнечный свет, кото-
рый, падая па капельки тумана, облака пли дождя, дробится, ме-
няется в цвете и в одним месте делается красным, в другом—зеле-
ным, в ином—желтым, па подобие тою, как п в хрустальных люстрах
от свечки I одном стеклышке видон зеленый цвет, в другом—красный
и другие... Да радугу маленькую и самому можно сделать: брызнуть
только при солнце водою, то тут же, в самых брызгах, п пока-
жется маленькая радуга. А чтоб опа была ярче, можно выставить
за пею, вместо тучи, что-пибудь томное, хоть, например, платок
черный. Тот, кто выдумал, будто радуга насос, не приметил, ка-
жется, одного, что радуга тогда то.тько бывает, когда видно солнце,
а спряталось только солпце, то и радуги по стало. Значит—именно
радуга пе труба какая-нибудь, а она действительно делается от
лучей солнца».

В книге есть своп недостатки: посторонние рассуждения, бес-
полезно замедляющие стройное развитие фактов, к которым приле-
пляется все внимание детей, и противоречащие иногда с действи-
тельным и естественным объяснением явлений; местами манерность,
почти неизбежная при таком способе изложения,—но ад все-такн
же ла та бы как можно больше таких книг для детей. За каждую
такую книгу можно бы охогпо отдать десяток книг, подобных
«Другу детей», посмотри на то, что эта вздорная квита у нас
является уже пятым изданием, а в Германии достигла- уже сто
сорок девятого...

ПРИМЕЧАНИЯ К XII ТОМУ

1.	Стр. 1. „От Записки'* 1844, т. XXXIII, 3, отд. V, етр. 1—20.—Ценз
рязр. 29 февраля 1444 года.

В нзданно Солдатепкмва эта статья вошла с опущением цитаты в девять
стихов па „Руслана н ,1юдмиды“, начинающейся словами: „II слышно было..."
(в. том, стр. 14).

2.	Стр. 28. „От. Записки’' 1844. т. XXXIV, № 5. отд. V, стр. 1—32—Ценз,
ралр 3(1 апреля 1844 года.

В издании Солдатенкова в этой статье опущены: во-первых, Отрывок пз
„Полтавы1*, начинающийся словами: „Богат и славен Кочубей*-, н две строки
текста Белинского, предшествующие этому отрывку (и. том, етр. 55—66);
во-иторъив, сцепа между Мазепой и Марией, начиная со слов Мазепы: „Постой,
но все свершилось11 (п. том, стр. 66—67), и, в-третьих, отрывок из „Графа
Нулина*', начинающийся стихом: „Пора, пора! рога трубят**, и три строки текста
Белинского, предшествующие этому отрывку (п. том, етр. 69—71).

3.	Стр. 73. „От. Заппскп** 1844, т. XXXVII, № 12, отд. V, стр. 45—72.—Ценз,
разр. в конце ноября 1844 года.

Установить точно дату цензурного разрешения нам не удалось, так как в петро-
градских библиотеках, где нам приходилось работать, имеются „От. Запинки'*
Только в переплетенном виде—по томам, в которых все четные номера без титуль-
ных листов, па обороте которых помещается цензурная дата. Цензурная пометка
предыдущего номера—30 октября 1844 г. Следовательно, книжка двенадцатая, в
которой помещена восьмая статья о Пушкине, могла быть разрешена цензурой
к печати в конце ноября 18-14 года.

В издании Солдатенкова в этой статье опущены: г>о-переы.г, отрывок нз
„Еьгъяпя Онегина**, начинающийся стихом: „Опа была не тороплива" (н. том,
сгр. 105); во-вторых, конец отрывка из него же, начиная со стиха: „Как изме-
нилася Татьяна'.** (п том, стр. 106—107), и, в-третьих, отрывок, начинающийся
стихом: „Пит, поминутно видеть вао" (и. том, стр. 109).

4.	Стр. 115. „От. Записки" 1845, т. XXXIX, № 3, отд. V, стр. 1—30.—Цене,
рпзр. 28 февраля 1845 года.

В издание Солдатенкова эта статья вошла с опущгппем цитаты в 16 строк пз
„Евгения Онегин*", начинающейся словами: „...В одно собранье..." (см. в этом
томе стр 140).

5.	Стр. 146. „От. Записки" 1845, т. Х1Л1, № 11, отд. V, стр. 1—22.—Цевз.
ра*р. 31 октября 1845 года.

В издание Солдатенкова эта статья вошла в несколько искаженном виде: во-пер-
оых, в ней урезан конец монолога Борисе, начиная со слов: „В семье моей я
мнил найти отраду (см. выше стр. 152); во-вторых, выпущена сроднив монолога
Шуйского, начиная со стпха; „Знатнейшие меж нами роды где?"—и кончая стихом:
.Которого эакочом наказать” (см. выше стр. 153); в-третьих, опущсиа сцлиа па
„Лптопия и Клеопатры" и немного изменен текст Белинского, предшествующий
этой сцене (см. выше стр. 154—155), и, в-четвертых, выброшены сцепа меащу
Шуйским и царем и шесть строк текста Белинского, предшествующего этой
сцепе (см. выше сгр. 172- -173).

6.	Стр. 176. „От. Записки" 1846, т. ХЬУЩ, .V 10, отд. V, стр. 41—68,
Ценз. разр. в конце сентября 1846 года. Прим. 3.

В издании Солдатенкова текст Белинского местами слегка искажен,попущены
в пем следующие цитаты: 1) начало сцены пз „Голуба", кончая стихом: „Кубани,
близ лесных границ" (см. выше стр. 190), 2) обращение председателя оргии к Мэри
п песня в честь чумы (см. выше стр. 190—197), 3) отрывок пс монолога „Скупого
рыцаря", начинающийся словами: „Я царствую..." (см- выпь стр. 202—203), 4) хор
девушек из „Русалки" (см. выше стр. 205), 5) хор русалок с прсдшсстьующимц
словами Белинского: „Опять раздается фиптасгически-вакханальный хор русалок"
(см. выше сгр. 208), и 6) отрывок иа речи Лауры, начинающийся словами; ,Тогда,,,
Зачем об этом думать?" (см. выше <тр. 211—212).

7.	Стр. 223. „От. Записки" 1МО, т. VIII, .V 1, отд. VI. стр. 1—4.—Ценз, раар,
14 января 1840 года.

Рассуждение о судьбах русской литературы на исходе столетня се истории,
вера в ее блестящую будущность, это—излюбленная тома Белинского. Рецензия
имеет характер введения к .Библиографической хроппке", которое мог написать
скорее всего Белинский, как главный сотрудник „От. Записок*. 13 коппг рецензии
обычная жалоба Белинского, что ему, как рецензенту, приходи гея по обязанности
прочитывать всякого рода „порождения" н давать о анх отчет читателям (ср. Полное
собранно сочинений Белинского, под ред. С. А. Венгерова, т. V, стр. 284; т. VI,
стр. 42а; т. 4'11. стр. 228—9 п 280; т. IX, стр. 299; т. X, отр. 129; и. том. стр, 438*).
Лестный отзыв об „Утренней заре." Владиславлева заставляет нас вспомнить о
других восторженных отзывах Белинского об этом альманахе (ср. т. IV, № 318;
т. V, № 505; т. VII, Х.'? 577 и 677). Главное же, что заставляет эту рецензию
приписать Белинскому, это—обещание рецензента и будущем .взглянуть па про-
житый русской литературой первый век и проследить возрастание ее от Ло»>-ь—
сова до Державина- в с>т Карамзина до Жуковского п Пушкина..." Это, без сомне-
ния, писал Белинский, упорно мечтавший о „курсе" русской литературы (ср. т. VI,
сгр. 63—64, прим. 28, 46 и 563; т. VII, стр. 335 п 415 прим. 231 п 274).—Первый
„представлеппый" роман был роман М. Воскресенского „Черкес", который, как
видно пз Галаховскпх записей, взялся рспспзпровать Кудрявцев,

8.	Сдр. 227. „От. Записки" 1840, т. VIII, Зё 2, отд. VI, стр. 64—65.—Ценз,
разр. около средины февраля 1840 года. Прпм. 3.

В предисловия к этому тому мы уже говорили, что 0. А. Венгеров, ошибочно
поместивший в своем издавшд рецензию о переводном романе Подь-де-Кока
„Любезный молодой человек* (т. V, № 482), не обратил внимании па печатаемую
здесь рецензию о другом переводе того же романа, првнадлгжпость которой
Белинскому нам представляется бесспорной. Эту припадлежпость мы основываем
па следующих признаках, имеющихся  самой рецензии: во-пгрвых, общая характе-
ристика 1Голь-де-Кока в этой рецепвпп та же, какую мы ваходпм в ряде других
отзывов Белинского о Поль-дс-К-зко, начиняя с конца 3(1-х годов (ср. т. 111,

*) В дальнейшем при ссылках па Полное собранно сочинений Белинского,
под ред. С. А. Венгерова, будут указываться только том этого издания, статей
п сграпппы.
№ 284; т. IV, №№ 321, 340, 381 и 410; т. VII, 626 в 647; г. VIII, № 717).
Ио-вторых, выпад в рецензии против Виктора Гюго, Эжена Сю, Ал. Дюма п осо-
бенно Жоржа Занда—весьма характерен дли Белинского периода его прп.чпревпя с
дсйствптельпостью, когда оп огпосплся вообще резко-отрнцательпо к французской
литературе. Тот же отзыв об этих писателях находим мы в статье „Мепцель—
критик Гёте", написанной почти одиовромепно с рассматриваемой рецензией: „Теперь
произведения" французской литературы—„буйное безумие, которое, обоготворив не-
истовство животных страстей, выдает, подобно Гюго, Дюма, Эжену Сю, мясни-
чеошво (курсив паш) за трагедию и роман... Жорж Заид пишет целый ряд рома-
нов. одни другого нелепее и возмутительнее"... (т IV, стр 461). В-третлих, остро-
умное сопоставление Поль-дс Кока о бароном Брамбеусом, какой находим в этой
рецензии, Белинский делал еще в .Длтературпых мечтаниях" (т. I, стр. 392—393),
а затем это сопоггавдепио с указанном на „поразительное" сходство „смешши
сцен" в романах Поль де-Кока с одной сценою в „Фантастических путешествиях"
Брамбеуса он повторил в 1842 г. в статье „Литературный раиговер, подслушан-
ный в княжной лавке" (т. VII, стр. 335). Все эти признаки, думается вам,
с достаточной убедительностью говорят за прппмдлежпость нагнанной репей,пн
Белинскому.

9.	Стр. 228 „От. Записки" 18-Ю, т. X, № 5, отд. VI, стр. 8—9.—Ценз. рьлр.
14 мая 1840 года.

Мы вносим ату рецензию а собрание сочинений Белинского, основываясь
главным образом па сходство отзыва о Красове, данного в ьтоц рецензии, с от-
зывом о нем же в статье о „Герое нашего временя", написанной Белинским при-
близительно через месяц после рецензии о „Киевлянине". В том н другом отзыве
чувствуется особенная епмпития рецензента к Красову. В том л другом отзыве
одинаково обращается внимание па чувство, проникающее стихотворения Красове,
и на художественность формы некоторых его стихотворений Даже переход от
Красива к рассмотрению других поэтов почти дословен в обоих отзывах. В пер-
вом отзыве: „Поело прекрасных стихотворений г. Красова заслуживают внимания
дна стихотворения г-жи Толдовой'1. Во втором: „После г. Красова заслуживают
внимания стихотворения под фирмою „—9—" (т.У, стр. 293). Все это говорит зато,
что автором обоих отзывов было одпо лицо, т.-е. Белинский. Помимо того, в пользу
авторства критика здесь говорит к следующее место рецепзип: „Читая подобные
рассказы, невольно вспомнишь слова поэта: „С кого онн портреты пишут... Это
место почти дословно повторено Белппскпм по аналогичному же поводу в восьмой
статье о Пушкине. Сравни: „Читая их романы, повести и драмы, невольно спра-
шиваешь себя: „С кого опп портреты пишут’.." (и. том, стр, 85).

10.	Стр. 229. „От. Занпскп" 1840. т. X, )ё 6, отд. VI, стр. 57—59.—Ценз,
разр. около средппы нюня 1840 года. Прпм. 3.

В этой рецензии перевод книги Апспльона признав „нестерпим- плохим".
И в статьи Белинского „Русская литература в 1840 году’ говорится, что ета
книга Апспльона .дурно переведена" (т. V, стр. 501). Четверть рецензии посвяшена
сближению перевода с подлинником н указаниям пробелов в этом переводе. Это—
манера Белппского, который в своих отзывах о неуч. <>ишх трудах обычно говорил
подробно о недостатках переводи, чем его рецензии заметно отлпчалпсь от рецен-
зий других сотрудников „От. Записок", которые, если п говорили о характере
перевода, то весьма кратко. Пе, кроме этпх двух чисто внешних при таков,
в статье имеется ряд признаков более существенных, с несомненностью говорящих
за авторстье Белппского. Это—гегелнавскно взгляды критика на историю, как па
объектцьнм-целесообраапый процесс всемирной жизни, п на личность, кок на орудие
522	ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ БЕЛИНСКОГО

I

высшей воля,—взгляды, которые Белинский развивал в своих статьях в период
прими] .сипя с действо гельностыо. Без мистической окраски, по По существу то же
взгляды на историю и пл роль личности в истории легли в основу многих статей
критика п последующих годов, когда он воевал с этой действительностью. Сопо-
ставим некоторые положения в этой рецензии с соответствующими местами хотя бы
в статьи .Меицел—критик Гёте”, в статье о трудах Голикова, Бергмана и Ковш-
липа и в статье об „Истории Малороссии" Николая Маркевича,

В данной рецензии читаем: „Великин человек пикш да не выдумывает себе
дела, по паходпт его во времени, в известном моменте диалектического движения
мысли, исторнческп-развпвающейся в событиях— Форма событий всегда случайна,
и вот почему пх нельзя пи предвидеть, ип предсказывать, по причина событий
всегда пеобхолпма, и вот почему—„чему быть, тому пе мпьовать-'... Релпгвпзные
вопий в Европе были бы неизбежны—это ясно, ибо ш)сл совершается в деле, и таков
великое дело, как реформация, не могло произойти без потрясений"... Си, том,
стр. 231).—Те же мысля развиваются и в трех вышеиазваиных статьях. Сравни:
„История Европы представляет стройную и величественную картину разумных
л великих событий. Баер мыслителя усматривает в форме этой многосложной
картины единство диалектически - развивающейся мысли" (т. VI, стр. 122—123).
..В движенпи исторических событий, кроме впепшей причинности, есть сщ< н
внутренняя необходимость, дающая пм глубокий внутренний смысл: само движение
событий есть не что иное, как движение из себя самой п в себе самой диалек-
тически - развивающейся пдеп. II истому в общем ходе истории, в итоге истори-
ческих событий, пет случайности и произвола, по все носит па себе отпечаток
необходимости и разумности... Историк должен прежде всего возвыситься до созер-
цания общего в частном, другими словами—идеи в фактах... Факты сами во себе
ничего но значат, и... задача историка состоит имешп- I том, чтобы прозреть
в фактах идею в сделать ее ощутительного для других в живой исторической картине
событий" (и. том, стр. 401, 402 и 404). „Для этих маденькпх-волпкпх людей...
не существует мпродерживиого промысла, который управляет судьбами царств п
народов и, в разумно-свободной необходимости, укалывает путь, сю же ие яу>сй-
деши" (т IV, стр. 465—456).

О роли личности в истории рецензент говорит: „Апспльоп особенно любит
рассуждать о том, что Ьы случгыось, если б не сделалось так, кек сделалось...
Что было бы с реформацией), если б Лютера пе было?.. Мы думаем, что лучший
ответ на подобный вопрос, есть следующий: было бы то, что было бы. Суще-
ствование Лютера было чистейшей случайностью... Нообходпмг-е же и непрелож-
ное в явлении и судьбе Лютера заключается в духе его времени... Великий пере-
ворот был уже готов: оставалось случаю выдвинуть па сцепу человека... Таким
явился Лютер, сам того не зная. Он ие думал быть реформаторим, действовал не
по обдуманному плану; дух времени двигал его духом— Великий человек творит пе
свою волю, ио волю пославшего его..." (и. том, стр. 230 и 231).—Те же мысли разви-
ваются в сталях Белинского: „Менцсль—критик Готе" и об „Исуории Малороесии11'.
Сравни: „Малснькие-велпкпе люди осуждают Петров и Наполеон 'в, с важностью ука-
зывая на пх .>шнбкп и пе шутя давап знать, что па место этих, впрочем, действи-
тельно великих людей овп бы не сделали таких промахов. Опп говорят: Петр
сделал тогда вот то-то, между тем, как ому следопало бы в то время сделать вот
это... Жалкие слепцы! Петр сделал именно то, для чего послал его, что поручил
ему бот—ему, своему посланнику п помазаннику свыше; он угадал волю духа вре-
мени—и не свою, а вплю пославшего выполнил оп—потому-то оп и велпкпи че-
ловек" (т. IV, стр. 456). „Петр совершил переворот, для которого настало время
и созрели элементы: Московское царство окончило свое существование—возникла
Россия и империя"... (и. том, стр. 406).

Ограничиваемся этими сближениями, птагия, что и опп-достаточно убедительно
говорят и пользу аиторства Белинского.

11.	Стр. 232. „От. Записки" 1840, т. X, № 6, отд. 1'1, стр. 62—70.—Цен. разр.
около средины июня 1840 года. Прим. 3.

Свое изложение содержания „Записок" Желябужского рецензент то и дето
прерывает отступлениями, в которых набрасывает мрачные краски на до-петров-
скую Русь и восторженно говорит о Петре, как преобразователе России. В этих
отступлениях мы узнаем Белинского, который всегда смотрел отрицательно на
до-петровское время и всегда загорался восторгом, когда говорил о Петре. Мысли
о петрс, высказан пы- в этих, отступлениях, Белинский многократно развивал и
повторял, часто с сохранением характерных словечек, в ряде других своих статей.
Сделаем несколько сопоставлений.

Автор настоящей рецеплпп пишет: „И вдруг... является благодатной солпце,
озаряет эту громадную глыбу лучами евлпмл, и эта глыба превращается в пл >до-
посную почву, и все оживает в пей жизнью стройною, органическою; дух челоое-
чества проникает в русскую землю, и русская земля превращается в вгликпй на-
род, приобщающийся к общим мировым интересам, вдвигающийся в систему пр<>-
грессивпчго развития человечества" (н. том, стр. 235).—По существу те же мысли
высказывает Бслппскпй в первой статье о Голпк-'ве: „Петр Велпг.пй есть вели-
чайшее явлевио но пашей толью- истории, ло и истории всего человечества; он
божество, воззвавшее нас к жп.шп, вдунувшее душу живую в колоссальное, по
поверженное в смертельную дремоту тело древней России... Перейдем теперь к
тому светлому, благодатному моменту в истории нашего отечества, когда Петр
своим мощным „да будет" ратогпал тьмы хаоса, отделил свет от тьмы п воззвал
страну великую к бытию великому, пасначгппю всемирному" (т. VI, стр. ПЭ
и 143)—Или в статье об „Очерках русской литературы" Полевого: „Петр Вели-
кий... мощною рукою вдвивул Россию но всемирную нсторшо, указал ей в будущем
всемирное и первое место п тем пзмепт грядущие судьбы пелого мира, целого
человечества" (т. V, стр. 100).

В данной рецензии говорится: ..И все это сделано гением только одного чело-
века.. Пепостнжпмо!... Оп чувствовал, что ему дслжвч торопиться, он весь про-
никнут был своею всеобъемлещею мыслью и. следственно, пе мег откладывать, ио
мог ничего предоставлять времени" (и. том, стр. 236 п 237). То же самое пишет
Белппскнй во втор -й статье 1 Голикове: „Нот, без Петра Великою для России
по было никакой возможности естественного сближения с Европой. Повторяем:
Петру некогда было менять п выжидать" (т. VI, стр. 193).

В рецепзпп о „Записках* мы читаем. «Время тяжкое, События кровавые,—
по этими жертвами искуплены образование, сила и величие России! Правосудная
строгость Петра, как единствеиое средство совершить благодетельный перелом,
отмечала все дела его до симой его смерти" (п. том, стр. 239).—Те же мысли,
находим мы во второй статье Белинского о Голикове: „Что касается до жертв...
они искупаются необходимостью п результатом. Петр своими долами, писи историю,
а 1.0 роман... Реформа была тяжким испытанием для народа, годяяою трудною
и грозпию" (т. VI, стр. 194)

Кроме того, п первой статье о Голикове имеется ссылка такого рода иа ре-
цензию о „Записках” Желябужского: „Мы разумеем здесь Желябужского, о любо-
пытных записках которого... было говорено в VI книжке „От. Записок" 1840 г...
Здесь вам кстати и даже необходим' опять напомнить читателям об этой книге,
чтобы дополнить каргпну внутрепнеге быта прежних времен России, пз которых
исторгла ее могучая воля Петра Великого" (т. VI, стр. 141). П далее приводится
в расширенном виде цитата пз Желябужского, которая ужо приводилась в рецензии
о „Записках-* Желябужского (и. том, стр. 236).—Характер ссылки и иовторепш-
одной и той же цитаты несомненно говорят за то, что Велипскнй ссылался тут
па свою работу.

Па основании этйх данных мы считаем вполне возможным внести эту рецен-
зию в собрание сочинении Белинского.—На эту рецензию впервые обратил наше
внимание лроф. Н. Л. Бродский.

12.	Стр. 211. „От. Записки* 1840, т. XI, № 7, отд. VI, стр. 26—28.—Ценз,
раар. 14 июля 1840 года.

Свою статью о „Руководстве к познанию повой псторпп** С. Смарагдова Бе-
линский начинает слонами. „Труд г. Смарагдова кончин: перед ппмп последний
том его всеобщей истории для учебных заведений. Это дает пам возможность
высказать свое мпепие об его досгошю’-ве, как о целом п полном произведении.
Читателям известно, что мы встретили первые два тома истории г. Смарагдова
с тем радушным вниманием, которого заслуживает все, что хотя несколько выхо-
дит за черту обыкновенного, в чем виден порыв к новому и лучшему, видно стрем-
ление выйти пз старой, избитой колеп...“ (н. том, № 1054). Здесь имелись в виду
две рецензии о первых двух томах истории Смарагдова, напечатанные в „От.
Заипсках". Приведенные и последующие строки статьи, заключающие в себе не
простую ссылку па эти рецензии, и повторение, в сжатом виде, содс-ржаапл их,
явно говорят, что автором этих рецензий был Белинский. Это подтверждается н
рядом ввутрешппц признак ов, заключающихся в самом тексте рецензий. Остапо-
внмся на некоторых из этих признаков.

Первую рецензию автор начинает с указания па „эфемерность явлений пашен
литературы" (п. том, № 1004), а вторую—жалобой, что „русская литература, как
известно всякому, очень бедна даже переводными историческими с-чинениями, пе
только оригинальными" (п. том, № 1016). То и друтов является очень характерным
для Белинского, который чуть ле в каждой своей рецензии о книгах по истории
жаловался па „эфемерность" и бедность русской литературы как художественными,
так и учеными о учебными сочинениями. Примеров пе приводим: опп гак много-
численны.

‘Полемизируя с Смарагдовым относительно взглядов последнего на Египет,
автор пишет в своей первой рецензии: „Главное то, что в этом отношении можно
указать еше па Пил, которого разлитие оплодотворяло почву, по возможно ли вы-
вести пз этого обстоятельства египетскую историю, дух Египта, его религию, эго
таилгтвеппое стремление к полному очеловечению в образе сфинкса, эту загадоч-
ность символов? Земля та же, и Инд так же протекает, во где древний, сумрачный
Египет с тайною думою па челе?.. Его нет, потому что ответ па вопрос, выра-
зившийся в его существовании, был дап прекрасною Грецнею, и загадка сфинкса
была решена.. Египет был цвет Востока: в нем темные требования и стремле-
ния духа, вырывавшегося на свет сознания, уяснились до стеиешг вопроса" (и. том,
стр. 243).—Те же мысли, но болео обстоятельно выражены в статье Белппского
„Общее зип.чоппе слова лмтерт ура**:,,В Египте впдпа борьба природы е человеком:
египетское ваяние коснулось ц человека, по этот человек лишен жпзпп. сшюап
и блчщвт только мертвою правильностью черт лица. Часто он является там неотдв-
ленным ог животного, п в сфинксе выразилось торжество египетской фантазии,
пе могшей пп огорватьця от животного, пи возвысптьия до человека. В Греции,
в лице мафического Эдипа, человек победил сфинкса, разгадав его загадку, смысл
которой был—„человек"... В греческом мпросозерпяппи мы видим торжество раз-
вития дрег.пего мира, видим в ней цветом то, что в Индии бьии корней, в Египте
стеблем и листьями" (т. VI, стр. 533 и 534).

В первой и второй рецензиях автор выражает крайнее удивление, что Смараг-
дов „вовсе обошел и Китай и Индию, между тем, как именно от них-то и должна
начаться история. Китай есть колыбель... исторического духа... Это—государство
в своем перьоначальпом, чисто-естественном виде, в форме семейства (Н. том,
стр. 243)... Китайцы осуществили не первообраз государства, а момент государ-
ственной жизни прежде других народов... Китайская государственность... явно
есть первый момент государства... Давя есть страна начинания, так же, как Европа—-
страна развития и повершенпя" (и. том, стр. 300 и 301).—Л это—взгляды Белин-
ского, заимствованные пм пз „Философии истории" Гегеля, чего - и п сам пе
скрывает, откровенно заявляя во второй рецензии, что „Смарагдову... стоило бы
только заглянуть в .Историю философии" Гегеля: тогда бы он знал, что сказать
о Китае и об Индии, да в о многом другом, о чем оп ш сказал в своей „Древней
нсторпп" (в том, стр. 301). Эти взгляды Гегеля на Китай и Индию, а гакж» па
Египет. Персии, Грецию и Рим Белинский часто повторял в своих работах и осо-
бенно обстоятельно изложил в статьях: о трудах Голикова, Бергмана и Кошихпиа
(т. VI, огр. 124—131), „Общее значение слова литература* (г. VI, стр. 531—534)
и об истории Фридриха Лоренца (и. том, стр. 342—344).

Главным недостатком „Руководи ва к поананию древней истории” Смарагдова
автор устанавливаемых рецензий считает отсутствие в нем „единства созерцания.
Хотя связь между событиями и соблюдена, по крайней мере, в истории Гре пип
и Рима, ио в ней (истории) не видно 1ачения: она ничего не открывает. Волед-
етипе этого, не видно, как дьпжетея вперед челивечество, в чем заключается его
развитие; а предчувствие того впдпкого содержания, которое заключается в все-
мирно-историческом прогрессе, должно бы необходимо выть результатом такого
изучены" (и. том, стр 242).—'То жо требование к учебнику истории предъявляет
Белинский в статье о „Руководство к познанию новой истории" Смарагдова. Срав-
ни: „Без этого созерцания народа п человечества, как идеальных личв-сгей,
невозможна история, как наука, нбо тогда она была бы наукою без содержания,
новествовапнем беь героя, сбиром событий без связи в смысла. Понятно о прогрессе,
как источнике и цели псюрического движения, производящего и рождающего со-
бытия, должно быть прямы» и непосредственным выводом пз воззрения на народ
и человечество, как на идеальный личности" (я. том, стр 402).

Ограничиваемся этими примерами, полагая, что л они в достаточной степени
убеждают пас в принадлежности Белинскому настоящей рецензии л рецеиэпм,
помещенной в этом томе пад № 1016.

13.	Стр. 214. „От. Записки" 1540, т. XI, 24 8, отд. VI, стр. 46—50.—Ценз. разр.
около средины августа 1840 года. Прпм. 3.—Вошла в сборник „Венок Белинскому"
(Род. 11. К. Ппксанова. „Новая Москва". 1924).

Принадлежность Белинскому эгой рецензии, ценной в биографическом отно-
шении, вам представляется бесспорной. Основании для того: во-первых, „Оборова
летеписп" принадлежала к числу петербургских издании, которые чаще всего
рецензировал Бсллпскпй; во-вторых, книга псторпческого .характера, к которым
Белянский всегда проявлял живой интерес; в-третьих, жалоба рецензента, весьма
характерная ип Белинского, на недостаток у вас трудов во всторпп; в-четвертых^
как в в этой рецензии, кппга Буркова отмечена в числе „примечательных явле-
ний по части ученой литературы" в статье Белипского „Русская литература в
1840 году" (т. V, стр. 500—501); в-пятых, указание в рецензии, что у пае пет
лаучио-пздинпых летописей, о чем Белинский не раз говорил в своих статьях;
в-шестыл, язык рсцепзпп, в котором мы находим любимые словечки Белинского:
„фрпзурный• (ср. т. IV, стр. 289; т. V, стр. 440; т. VI, стр. 173), „совестли-
вое убеждение" (ср. т, VIII, сгр. 281; т. X, сгр. 11; и. том, стр. 512), в-сеоъмых,
большая терпимость рецензента в отиошепви недостатков разбираемого труда,
столь не похожая иа Белинского вообще, по характерная для пего в некоторые
моменты ого примирения с действптельностыо, когда оп сам писал Боткину о
своей второй статье о Лермонтове: „Кроткий топ ее—результат моего состояния
духа: я пе могу ничего пп утверждать, ии отрицать, п поневоле стараюсь держаться
середины" (Белинский. Письма, под ред. Е. А. Ляцкого. СПБ. 1914. Т. И,
стр. 144 •), и, в-восъмыл, самое главное: рассуждение иа целой отрадице о святости
своих убеждений, о готовности „с жаром, до последней возможности" защищать
пх, как „кр 'впое дело". Кому же могло принадлежать его рассужденпе, ни первый
взгляд, так не идущее к долу, как н. Белинскому, которому в период примирения
с действительностью приходилось защищать своп убеждения от жестоких нападок
и насмешек со стороны друзей: Бакунина, Герцена, Каткова п др. (см. Письма,
т. II, стр. 115. 118, 120 л 121).

14.	Стр. 249. „От. Записки" 1841, т. XIV, № 1, отд. VI, стр. 22.—Ценз. разр.
1 января 1841 года.

Краткая, но уверенная оценка груда Бланка, обещание поговорить об атом
труде подробно после выхода третьей его тетради, уделение большей части рецен-
зии насмешке над злоупотреблением большими буквами и, наконец, язык рецензии —
все это невольно заставляет подозревать в рецензенте Белинского. Последний,
как известно, весьма часто рецензировал учебные книги по географии и был в
этой области авторитетным судьей, так как очень любил географию, всегда интере-
совался ею и анол этот предмет прекрасно. Когда Белинскому приходилось гово-
рить о незаконченных паданиях, он обычно давал краткую оценку пх, обещаясь
чоИ'Ворпть о них подробно по выходе в свет всего издания. В языке рецензии
пе мало любимых словечек критика, пз которых отметим: „опрятный", которое
Белинский употреблял весьма часто лрн оценке издания, а затем выражение с
французским словечком: „... как это часто случается с оочинояиямп, издающимися
риг Пггшзопз, тетрадями..." Это выражение почти дословно критик и .вторил по-
том при оценке издания Плюшара „Картипиил галлерея". Сравни „...я пе увлекся
подражанием иностранным изданиям, выпускающим подобные книги раг Бсга&ом,
ио-тетрадно" (в. том, стр. 293; ср. также: т. II, стр. 403). Но что особенно харак-
терно в этой рецензии для Белинского, так это нападки па большие буквы, которые
были как бы злейшими врагамп критика, п он боролся чуть пе в каждой своей
рецензии против их неуместного употребления. Оп еще в 1835 году в том же тони
л в тех же выражениях писал о злоупотреблении прописными буквами „И теперь
некоторые „светские" журналы (имелся в виду „Московск. Наблюдатель". Л. С.) горою
стоят и отчаянно отстаивают подъячивм в языке и во хуже какого-нибудь Сума-
рокова хлаялиивсл большадж буквами (курсив пяш) пе только князьям и графам,
но п литераторам, я гениям, и поэзии, и читателям" (т. III, стр. 28).

Авторство Белинского здесь представляется пам бесспорным.

15.	Стр. 250 „От. Заппс.кл" 1841, т. XIV, № 1, отд. VI, стр. 29—30.—Ценз,
разр. 1 января 1841 г.

*) В дальнейшем это пздаппе писем Белинского бул от называться кратко:
Письма.
Настеящия рецензия имеет много общего с рецензией о втором издании всего
труда Ишимовой, которую мы приписываем Белизскому (и. том, № 1015).—Автор
зтой рецензии говорит-. „Если б мы ие впали, что труд г-жи Ишимовой обратил
на себя всеобщее внимание... мы много могли би наговорить о достоинствах ее
как относительно плана и выбора фактов, так и относительно самого наложения*.
На этих пмеппо сторонах труда Ишпмовой Белинский по преимуществу п оста-
новился в своей рецензии о втором издании ее „Истории России".—Главными
достоинствами шестой части „Истории Россап'* Ишпмовой автор настоящей рецеи-
зии считает то, что эга часть, вместе с пятой частью, составляет „совершенную
новость* в пашей детской литературе, „изъясняя в подробных и чрезвычайно
завлекательных рассказах великое в бытии Россия время от 1762 до 1825 года—
историю Екатерины и Александра—чего до сих пор еще никто не мог у пас
сделать". Этпмп двумя достоинствами Белинский объяснял потом редкой успех
труда Ишимовой. Он писал: „Причина такого успеха двоякая: у пас- мало даже
каких-нибудь, во только удовлетворительных историй России, доведоппыл. до
конца, а „История" г-жи Ишимовой доведена до смерти Александра Благословен-
ного; потом рассказ г-жи Ишпмовой до того картлиеп, жив, увлекателен, язык
ток прекрасен, чю чтение ео „Псторин" есть истинное наслаждение"... (и. гом,
стр. 294 и 295;.—В особенную заслугу Ишимовой автор этой рецензии ставит то, что
опа в своей „Истории" избегла „пошлых моральных сентенций", которые так
гибельны для развивающейся души ребенка... Живая действительность, выражаемая
псторпею, особевв<> так рассказываемою, как рассказывает г-жа Ишимова,—
вот самое лучшее нравоучение. Дайте ребенку прочесть такой рассказ и пе говорите
ему, что добро привлекательно, а зло отвратителен-- оп уже ощущает это п без
ваших объяснений..."—В иных словах, по ио существу те же мысли выражены
в рецензии Белинского о втором издании труда Ишпмовой, в которой мы читаем:
„Рассказ есть одно пз главнейших достоинств историка: мало того, чтоб верно
излагать факты п события,—пади, чтоб эти факты и события непосредственно
запечатлевались в ум о п воображении читателя, а глаза его видели пе одни буквы,
ио и картины. В этом отношения г-жа Ишнмова обладает иеобыкнипепным талан-
том" (п. том, сгр. 296). В этих двух рецензиях изложены требования, какие кршпк
Обычно предъявлял к детским кингам по истории. Он еще в 1838 году писал о
„Греческий истории" Ламе-Флери: „Эта цинга есть плохая компиляция... беспо-
щадхо начипеипая плискпмп правствепяыми сентенциями... Задача такой истории
должна состоять в том, чтобы без рассуждений, умствований, умввчапий и сснгеп-
цпй одним только картинным изоЬрамс^нием фактов дать детям почувствовать
идею общей жизни человечества" (г. III, стр. 417).

Такое близкой ехидство в содержании этих двух рецензий явно говорит за
то, что автором пх было одно лицо, т.-е. Белинский.

16.	Стр. 251, „От. Записки" 1841, т. XIV, X’ 1. отд. Ш, сгр. 30 — 31.— Ценя,
разр. 1 января 1841 года.

Припидлежпость Еслппскому этий реццпзп! мы основываем па елестюшьх
признаках: во-первых, автор в начале своей рецензии радуется появлению хоро-
шей детской книжки, так как „паша детс кая литература так бедно, что все, сколько-
нибудь сносное, составляет для ное важное приобретение"... Это начали весьма
характерно для Белинского, который в своих многочисленных рецензиях о детских
книжках беспрестанно жаловался иа бедность пашей детской литературы и всегда
от души радовался появлению даже сноской книжки для детей.—Во-вторых, важ-
ным достоинством разбираемой книжка рецензент считает то, что во гзгляде автора
этой книжки па предметы „ьпдиа свежесть соврсмепиости”. — В Суриковых годах
Белппскпй обычно подходпд к опенке художественных произведений и далее науч-
ных и учебных книг с критерием „действительности" и „современности" (ср. т. VII,
стр. 205; т. X, стр. 473 — 474; Письма, т. П, стр. 261 — 271; н. том, стр. 302, 303, 305
и 340).—В-третъих—останавливаясь затем па недостатках труда Студптс.кого, автор
рецензии замечает, что „для облегченна намята детей книжка могла б быть вчетверо
больше, п от этого была бы вчетверо лучше".—Взгляд па учебник необычный, по
мы ие раз встречаем его в работах Белинского. В рецензии о „Руководстве к все-
общей истории" Лоррпца: „Нет ничего гиОельпее для способностей учащихся моло-
дых людей, как краткие руководства, которые... должны усвоиться только памятью"
(п. том, стр. 439). В рецензий об „Очерке всеобщей псторпп" Модестова: „Во вся-
ком случае, если начинать учить детей псторпп, то учить дельно п основательно,
или совсем не учить, н по руководствам систематическим и полным, а во по сухим
сокращениям, в которых, на 342 с границах, в 12-ю долю листа, излагается вся исто-
рия человеческого рода. Пусть учат русских детей п юпоией по „псторпп" г. Ло-
ренца, плп пусть перестанут играть с детьмп в историю" (т. ПС, стр. 78).—
В-четвс/ипых, автор рецензии сожалеет, что Студитский не наполнил своего учебника
„анекдотами" хотя бы ил Геродота.—II н этом опять-таки необычном взгляде явно
чувствуется Белинский, который в статье о труде Лоренца находил, что для „де-
тей моложе 14 лет история может иметь виачяипе только разве сказок богатыр-
ских"... (п. том, стр. 439), и в рецензии об „Истории" Пшпмовой радовался, что
„дета имеют теперь полную историю России, представленную не в сухих, отрывоч-
ных фактггх, по в прелестных рассказах, соединяющих в себе нею занимательность
анекдота с достоверностью и важностью псторпп"... (п- том, стр. 250 и 251).—В-пя-
тых, автору рецензии не нравится в книжке Студптского „китайская орфография,
которой отличительный характер состоит во множестве заглавных литер..." Против
эгой „китайской орфографии* Белппсквй высказывался в целом ряде своих рецен-
зий (ср. т. III, с.тр. 28; т. VI, стр. 293; т. VII, гтр. 217; т. IX, стр. 390; и. том,
стр. 249—250, 371 и 416).—В-шестых—несмотря на все недостатки книжки Сту-
дитского, рецензент все же считает ее „гениальным произведением - сравнении с
пошлой комнпляппею .Таме-Флери*. — Всплмппть здесь о книжках но древней
истории Ламс-Флерп скорее всего мог Белинский, который еще в 1838 году
жестоки разбрапвл пх, кик „плохие компиляции, без всякой жизни, мыелп и вну-
тренней связи... беспощадно пачинеппые плоскими прапствепнымп сентенциями"
(т. Ш, стр. 417).

Авторств-' Белинского здесь представляется нам бесспорный.

17.	Стр. 252. „От. Заппс.кп" 1841, т. XIV, № 2, отд. VI, огр. 41—42.—Ценз,
равр. около 1 февраля 1841 года. Прпм. 3.

Достаточно поверхностного сопоставления этой рецензии с рядом других рецен-
зий Белинского, посвященных Поль-де-Коку в конце тридцатых и в сороковые
годы, чтобы без колебаний приписать ее критику.—В начале своей рецензии автор
говорит, что „почти каждое новое произведение доброго п почтенного Ноль-до*
Кока" доставляет много „веселого н легкого удовольствия... всему читающему миру,
не исключая дая:е и брюзгливых моралистов, которые тем ревностнее читают его
тайком, чем громче бранят открыто". Белинский иг раз высказывал эта мысли
в своих рецензиях о Иоль-де-Коке. В 1838 году оп писал: „Кто ие бриппт Поль-
де-Кока, кто ие гпутпается и его романами и его именеш?.. Бедный Поль-де-Кок!
Перевернем вопрос: кто В' читает романов Поль-де-Кока п мало того—кто по чи-
тает пх с удовольствием?.. Счастливый Поль-де-Кок! Иного писателя все хвалят—
п ппкго во читает; Подь-де-Кокв все бранят—п пее читают" (т. Ш стр. 429).
И в 1842 году: „Несмотря ва ожесточенные вопля идеальных критиков п мораль’
пых людей, которые вслух громко бранят Поль-де-Кока, и про себя прилежно чи-
тают его,—лобрый, милый и талантливый Поль-де-Кок пе перестает писать, а пере-
водчики пе перестают взапуски переводить его иа все языки Европы" (т. VII,
стр. 263).- Автор этой рецензии указывает, что переводчики нещадно уродуют
Поль-де-Кока, и по этому поводу пишет: ,,Это обстоятельство объяснило нам причину,
почему па 11оль-хе-Кока многие пападают с таким ожесточением за его плоско-'тп
и сальности. Поль-де-Кока надо чптагь только по-фраицузскп, ибо оп решительно
не переводим ни на какой в мире язык. У Поль-де-Кока самый язык приникнут
добродушным комизмом; в языке его именно п заключается особенная прелесть и
увлекательность рассказа..." П эти мысли Белинский нередко высказывал в своих
рецен иях о Поль-де-Коке. Сравни: „Мы не раз уже говорили, что Поль-де-Кока
можно читать только по-французски. Этому две причины: первая га, чт„ Поль-де-
Кок з.| преимуществу французский писатель; живость и оригинальность его рас-
сказа неразрывно связана с духом разговорною французского языка; вторая та.
что наши российские перелагатели пещатпо уродуют Поль-де-Кмкз. Стирая с его
рассказа колорит добродушия и грациозности, опп заставляют русских читателей
видеть в пем одна сальности и плоскпе, грубые картоны цинизма" (т. ЛИ,
стр. 263 —264).—Автор этой рецензии именует Поль-де-Кока „добрым" и „почтен-
ным*. Это—эпитеты, которые Белплскпй почти лепзмепво прилагал к Поль-де-Коку,
когда говорил о пем. В одной рецензии он даже объяснил, почему "Н называет
Поль-де-Кока .добрым": „Кто всегда весел, тот счастлив, акте счастлив—тот доб-
рый человек” (ср. т. III, >' 284; т. IV, №№ 340, 381 в 410; VII, № 626). — Слог
устанавливаемой рецензии весьма характерен для Белинского. В нем обращают
па себя внимание любимые словечки критика: „боже мой", которыми буквально
вострят его сочинения и письма, п „старые знакомые* (ср. т. Лг, стр. 94; т. VI,
стр. 163; т. X, стр. 124 и 130; т. XI, стр. 169; и. том. стр. 429).

Все эти признаки, в общей сложности, неоспоримо говорят ’десь в пользу
авторства Белинского.

18.	Стр. 253. „От. Записки" 1841, т. XIV, № 2, отд. VI, стр. 51—52. Ценз,
разр. около 1 февратя 18-11 года. Прим. 3.

Все отзывы о предыдущих одиннадцати номерах „Репертуара* и десяти „Пан-
теона* (отзыва о четвертом номере последнего журнала пе имеется в .От. Запи-
сках") за 1840 год принадлежат Белянскому и вошли в настоящее собр .япе его
сочинений (т. V, №Эв 448, 458, 468. 473,479,490 и 5011. Это дает основание пред-
полагать, что и последние книжки этих журналов за указанный год рецеизиро-
валпсь Белинским. Ряд признаков, заключающихся п тексте настоящей рецензии
оправдывает—на наш взгляд — это предположение. Признаки втп следующие: во-
тервых, Белипскпй в течение всего года относился к „Репертуару" резкп-отрп-
пательпо и весьма сочувственно— к „Пантеону", называя его „аристократом" по
сравнению с „Репертуаром". То же отношение к этим журналам мы видим и
в настоящей рецензии.—Во-вторых, автор этой рецензии пишет: .Теперь мы на-
долго и, вероятно, навсегда простимся с „Репертуаром1" мы уже высказали о пем
все, а нового о мем одна ли что будет сказать, потому что оп, верно, будет всегда
тпт же". Это мог сказать скорее всего Белинский. рецензпр! вавший „Репертуар"
в течение всего года в еще в первой рецензии писавший о пем: „О „Репертуаре"
мпого говорить нечего... потому что оп успел уже вполне обозначиться в течение
прошлого года" (т. V, ст. 160).—В-третьих, язык репевзпп весьма характерен
для Белппского. В пем мы встречаем любимые слоьочкп критика и словечки, хотя
и не часто встречающиеся в тексте Белинского, и,- обращающие на себя вппмаппс
своею необычностью: „лптературщик" (ср. т. УП, стр. 230), „задний план пашей

Полное собрание сочииепнб Белинского.	34
литературы" (ср. т. IV, стр. 301; т. V, стр. 374; т. VI, стр. 43-1; т. VII, стр.'258,
т. IX, стр. 43*3; п. том, стр. 417—418), .право, ото напечатано1* (ср. т. V, стр. 288, где
также сказало: „право, это напечатано". Словечком „право" буквально пестрят
текст Белппского).

Авторство Белнп'-кого здесь несомненно.

19.	Стр. 255. „От. Вапискп" 1841,_т. XV, А» 4, отд. VI, стр. 63.—Ценя. разр.
в копий марте. 1841 юда. Прим. 3.

В своей рецензии о „Русской азбуке" Белинский пишет: „У пас пот ин одной
сколько-нибудь порядочной русской азбуки: все преплохпе в предорогпс. Исключе-
ние остается только за „Таблицею сшдое для употребления в детских приютах"
изданною в нынешнем году* (т. VI, стр. 498). И далее делается ссылка на настоя,
шую рецензию о „Таблице складов", несомненно принадлежащую самому Белинскому,
в чем легко убедиться путем сопоставления этой рецензии с цитированной нами
рецензией критика. В настоящей рецензии мы читаем. „Обыкновенно у пас поело
азбуки 0чат складам, бра, ври, «леи, взоры, п тому подобным „славпоотям"...
Новая метода неизвестного Составителя „Таблицы складов" состоит в том, что все
склады у пего суть слова или речевая, а по бессмысленное сочетанно пплу-жинот-
ных звуков; потом опп расположены у пего по алфавиту и притом так, что в каж-
дом слове пот вп одной буквы, которая пе была бы употреблена прежде. Как бы
хорошо было, если б этот лист превратился и миллионы книжек, которые бы продава-
лись по три копейки серебром"... Эти строки почти дословно повторены критиком
через восемь месяц* в в рецензии о „Русской азбуке". Гравия: „Затем следует ба
бя, фл, пю, зю, вря, мря, хря и подобная тому дичь... Надобно, чтоб в примерах
для складов был смысл и метода. В „Таблице складов для детских приютов"... есть
то я другое: там все склады суть слова л речения, выражающие попятил, и но
бессмысленные звуки; притом они расположены по алфавиту, так что в каждом
сливе пет буквы, с которою бы ученик пи встречался прежде... Жиль, что ага „Таб-
лица" пс превращена в азбуку, т.-о. ие дополнена примерами для чтения и по на-
печатана кпижкою в большом количестве экземпляров, которые продавались бы яс
дороже десяти копеек серебром" (т. VI, стр. 490).

Ясно, что автором этих двух рецензий был» одно лицо, т.-е. Белппскнй.

20.	Стр. 256, Печатается с копни подлинника.—22 января 1о41 г. Белнвскнй
извещал своего друга В. 11, Боткина, что собирается писать „критику—огромную—
о Петре Великом, статью, которая лежит у меня па сердце, давит его и просится
вон" (Письма, т. II, стр. 210). В 4 номере „От. Записок" за 1841 г. была пане
читана первая статья этой „огромной критики" в впдо рецензии о трудах: „Деяния
Петра Великого" Голикова, „О России в царствование Алексея Михайловича"
Григория Кишпхпна и „История Петра Великого" Воппамппн Боргмана. Статья
была урезала цензурой, во в какой мере—мы поможем сказать, но имея в руках
рукописи. Сам Белинский говорил в письме к тому же Боткину от 9 апреля
1841 года, что ни его «пссчастиой статьи вырезан весь смысл, ибо выкинуто ровно
половина" (Письма, т. II, стр. 239). Почти одновременно с напечатанием первой
статьи у Белппского была готова и вторая статья, ибо в апреле или даже в марте
1841 г. оп сообщал Л. А. Краевскому, что думает писать уже третью статью л
Петре Великом (Письма, т. II, стр. 228). Но вторую статью постигла участь более
жестокая, чем первую. Она была рассмотрена в цензурном комитете и вышла от-
туда в неузнаваемом виде. По атому поводу Болппский писал Боткину: „В руко-
писи—это точпо о Петре Великом, и, не хвалясь, скажу: статейка умная, живая,
по в печати—это речь о Проницаемости природы и еклоппостн человека к чувствам
вабвопной меланхолии. Ео исказил весь цензурный синедрион соборнс. Ео папе-
чатапа только трать, и смысл «ось выключен, как опасная п вредная для России
вещь. Вот до чего мы дожили: нам вельзя хвалить Петра Великою11 (Письма,
т.П, стр. 250). Статья была напечатана в журнале с примечанием в конце: «Пред
положенного продолжения статей о „Деяниях Петра Великого", по пезавпеяпдпм
от редакции причинам, не будет" („От. Записки" 1841, т. XVI, ?ё'5. отд. V,
етр. 1—16). Подлинник изуродованной статьи Белинский получил обратно пч
редакции „От. Записок" (Письма, т. II, стр. 284) и подарил его своему приятелю
Александру Баландину В последнее время рукопись хранилась в собрании автогра-
фов известного коллекционера Э. II. Юргепсопа. И. О. Лернер, имевший рукопись
в руках, представляет ее в током виде: „Вторая статья Белинского о Петре Великом
занимает 53 страницы простой писчей бумаги, форматом в казенный лист; опа
писана Белинским вся собствеппору чпо, за исключением переписанной кем-то
другим выдержки ив речи проф. Ф. Л. Морошкина; почерк очень четкий, попра-
вок карандашных и чернильных вемпого, и »пп имеют в виду отчасти обработку
спин, отчасти емлгчеппе некоторых резкостей" („Сев. Записки" 1015, кп. 4,
стр. 113). В своем издания С. А. Венгеров перепечатал статью в изуродованном
впде из „чт. Записок" п обещался главные „цензурные выкпдкп", напечатанные
II. О. Лернером в „Сев. Заппеках" (1915, -V 4, стр. 112—129), поместить и XII т.
своего издания (т. XI. Предисловие). Чтобы сохранить цельность впечатления, мы
воспроизводим леев статью полностью с коппп подлинника, предоставленной вам
11. О. Лернером, за что считаем долгом выразить ему пашу глубокую призна-
тельность.

21.	Стр. 291. „11т. Записки" 1841, т. XVI,Хо, отд. VI, стр. 8—9, Ценз. разр.
30 апреля 1841 г-*да.

Начальными словами настоящей рецензии устанавливается песомвснвая связь
втой рененапп с двумя рецензиями о ..Портретной и биографической галлерее" и
„Памятнике искусств", помещенными в том же номере журнала перед настоящей
рецензией, и двумя рецензиями о тех же паданиях, напечатанными в февральской
книжке „От. Записок" за тот же год. Автором всех этих репен шй был Белянский.
Это дает основание предполагать, что п настоящая рецензия принадлежит ему. По-
мимо отмеченной связи, в пользу итого предположения говорят н многие признаки,
заключающиеся в этой рецензии. Отметим равнейшие из них.—Во-первых, автор
етой рецензии находит, что перед „Картинной галлереей" „все вадорпые попытки
нашил книжных промышленников, печатающих бессмысленные книга с хорошими
картинками, все эти так называемые „Памятники искусств" и пр. и пр. — ровно
ничего по значат".—В этих немногих словах выражена сущность оценки, какую
дал Белипскпй „Памятнику искусств" в двух своих рецензиях об этом издании
(ср. т. V, № 512; т. VI, .V 532).—Во-вторых, автор настоящей рецензии говорит,
что Плюгаар дал в своей „Картинной галлерее" „тысячи прекрасных рисунков...
которые дают уму и зрению вашему всемирную панораму, составленную пз самых
разнообразнейших предметов, подчиненных, впрочем, строгой системе... Прибавьте
ко всему этому компактный том текста, весьма удовлетворительно объясняющего
иначепне каждого рисунки п дающего довольно полную идею той пауки, к которой
относится тот или другой отдел рисунков"..,—Здесь лпягь-такп, пе разывая „Па-
мятника искусств", рецензент проводит параллель между ртпм изданием и „Кар-
тнппо.1 галлереей": в „Памятнике искусств", напечатанном па прекрасной бумаге п
снабженном прекрасными рисунками, имепш пн хватало системы и объединяющей
идеи, „Картинки, очерки н политипажи все прекрасны, печать чудесная, бумага слав,
пая—все хорошо: недостает иаданпю— толка и смысла*, писал об втом издании
Белинский (т. V, етр. 531).— В-третьих, автор рецензии разуется за «молодое
цпколсипе учащихся: .Картинная галлерея" должна быть для них я первоначальным
курсом п важнейшим пособием при обучении: ничто так по врезывается в память
ребенка, как живое, хорошо сделанное изображение изучаемых предметов"...—Забота
о детях—избитое место в работах Белинского. Много занимал его и вопрос о роли
картппок в обучении п воспитании детей. Уже в конце своей жпзпи оп писал на
вту гему: .Посмотрите, как жадны дети к картинкам! Они готовы прочесть самый
сухой и скучный текст, лишь бы только си объяснил пм содержание картинки-
П пегому картинки все бодее и более делаются пособием прп воспитании п учс-
ппп' (т. X. стр. 509—510. Ср. также: т. VIII, стр. 117).— В-четиертых, в пользу
авторства Белинского говорит и язык рецензии, заключающий в себе целый ряд
любимых словечек критика, как-то: „отчетливо составленный-* (ср. т. III, етр 432 и
433; т. V, стр. 517), „брадатый прометитель® (ср. т. IV, стр. 2; т. VII, стр. 229;
н. том, стр. 77 и 174) и др. Здесь, между прочим, мы встречаем выраже-
ние с французским словечком: .Плюшар... пе увлекся нодражавием иностранным
издателям, выпускающим подмбпыо книги раг Иггшэопв, по-тетрадн-/*. Это выра-
жение почти дословно употреблено в рецензии о труде Бланка, приписанной нами
Белинскому. Сравни .Как это часто случается с сочинениями, подающимися раг
Нугшвопв, тетрадями" (и. том, стр. 249; ср. также: т. II, стр. 401).

Иа основании приведенных соображений мы считаем вполне возможным внести
наст .ящуго рецензию в собрание сочивеппК Белинского.

22.	Стр. 294. .От. Записки® 1841, т. XVI, № 5, отд. VI, стр. 28.—Ценз, рнвр-
30 апреля 1841 года.

В этой заметке читаем: ,Етизав< та Кульмап... успела написать три тома сти-
хотворений, в которых, как в зеркале, отражается вся благородная, прекрасная
душа ее, все горячее ее сердце, рожденное ни для сует жизни, но бившееся для
одного великого, изящного...® Эти и дальнейшие строки являются дословным нсвто-
ренпем рецензии о втором издании стихотворений Е. Кульман, принадлежащей
Белинскому. Сравни: „Во всем, что пи вапиедла Елизавета Кульмап, отражается
такая благородная, прекрасная душа, такое горячее сердне, рожденное не для сует
жизни, но бившееся для одною великого и изящного® (ср. т. V, стр, 536).

Авторства Белинского здесь иесампепно.

Последние строки „Бполиографпческпх известий®, посвященные Лажечникову,
мы склонны приписать также Белинскому, так как вряд ли кто-нибудь другой пз
сотрудников „От. Записок® мог написать эти несколько слов п вставить их в „Би-
блиографические известия", которые мы перепечатываем здесь полностью. Это м«г
сделать скорее всего попутно Белпнскпй, писавший о Кульман (ср. т. VII, стр. 313
и 638—63.9).

23.	Стр. 294. „От. Записки® 1841, т. XIX, № 11, отд. VI, стр. 16—17.—Ценз,
разр. 31 октября 1841 года.

В настоящей рецензии мною признаков авторства Белинского. Остановимся
па главнейших пз них.— В начали этой рецензии отме чается, что „у пас мало
даже каких-нибудь, не только удовлетворительных историй России, доведенных до
конца...® Это весьма обычлая жалоба Ведийскою па недостаток п ею время поря-
дочных учебных кпиг по псторпя.—Далее рецензент говорит, что „истерил не су-
ществует для детей®, и потому „чтение истории, какой бы то пи было, совершенно
бесполевпо® для них. Это—мысли Бедппикого, который, между прочим, в статье
о „Руководстве к всеобщей истории* Лоренца писал по этому вопросу: «Для детей
моложе 14-ти лет история может иметь значение только разве сказок богатырских...
Собственно же историк для них ан существует" (п. том. стр. 339 ).—По мнению
рецензента, пстарня „возможна только для возникающего сознания, которому ста-
пенится иоамг-жпым отвлсчепвое представление о народе, государстве и человечестве,
как, идеальных зпчпосзях". Взгляд на народ и человечество, как пдеальмыо лично-
сти, Белинский усердно развивал во многих своих статьях. Это одна пз любимей-
ших его мыслей (ср. т. IV, стр. 400, 414 и 4>6; и. том, стр. 295, 395, 339 и
462).—Рецензент жалуется, что „наши историки в знать не хотят об историче-
ской перспективе*, вследствие чего у них „пет гармонии и соответсгвенпостп
между частями повесзвоваипя". П вслед затем рецензент набрасывает желательный
план истории России. Вее это—больные вопросы Белппского, которые развивал он
в ряде свовх статей, в особенно подробно остановился на ппх в статье о труде
Маркевича, в отношении которой настоящая рецензия, в отмененной здесь чаетн>
является как бы предварительным наброском (ср. п. том, стр. 403—408).

Авторство Белинского здесь бесспорно.

24.	Стр. 297. „От. Записки1' 1841, т. XIX, № 11, отд. VI, стр. 17—21.—Ценз,
разр. 31 октября 1841.

Доказательства принадлежности Белинскому настоящей рецензии приведены
в прим, 12.

25.	Стр. 301. „От. Записки" 1842, г. XX, 5ё 1, отд. VI, стр, 14.—Ценз. разр.
31 декабря 1841 года.

Авторство Белинского устанавливается связью этой заметки с большой статьей
критика о ,.Руководство к всеобщей истории" Лоренца, в которой, выполняя дапиоо
здесь обещание, он подробно говорит об этой кише, придавая ей, как п в этой
замочке, преувеличенно крупное значение (см. в этом томо № 1024, пр,им. 32).

26.	Стр. 302 „• )т. Записки" 1842, т. XX, № 2, отд. VI, стр. 45—46 —Цепе,
разр. в конце январи 1842 года. Прим. 3.

„Паши, списанные с пагуры“—роскошное по тому времени иллюстрирован-
ное паданке, выходившее отдельными выпу<камп, под род. Башуцкого. Об этом
издании в „От. Записках" помешено было шесть рецензий, первая—о 1—5, вто
рил—о 6—9, третья—о 9—11 выпусках, четвертая—о 12, пятая—о 13 и шестая—
о 14 выпуске. Четвертая рецензия вошла в издание Солдатенкова, а третья п
пятая отмечены в списках Галахова, как принадлежащие Белинскому (см. Преди-
словие к атому тому, стр. VII). Все. эти три рецензии помещены в издании
С. А. Венгерова (т. 1'11, №.У 632, 660 и 679). Относительно прпнадложпостп Бе-
линскому трех остальных рецензий нет прямых указаний. По, основываясь на
особенностях языка н па содержании этпх рецензий, мы и пх вносим в собранно
сочинений Белинского.—В настоящей (первой) роцензип все характерно для Белин-
ского: п указание, что „Паши* вместо того, чтобы „быть зеркалом... действительности,
с первого же раза начали отражать в себе миражи" (ср. т. 1*11, стр. 154 п 295; т. VIII,
сгр. 103 н 533; т. IX, стр. 71—72 и 353; т. X, стр. 473—174; и. том, стр. 302, 303,
305 п 310). и утверждение, что для „тппнческпх изображений нужен ху-
дожественный талант", п отношение к „простолюдинам", высказанное в связи с
разбором ..Водовоза" (ср. т. I, стр. 384; т. И, стр. 356—357; т. Ш, стр. 286;
т. VI, А;.У 53С и 544), и жалоба па трудность рецензентской работы (ср, п. том,
прим. 56). Кроме того, приветствие „Наших*-, как „первого роскошного рус-
ского издания", рассуждспно о „типичности" п суровая оценка „Водовоза" —
всо это связывает эту рецензию с тремя рецензиями о „Наших", вошедшими
в иадаппе С. А. Венгерова. В рецензии о 13 выпуске лажи сказано: „Мы по-
прежнему убеждены, что в этом издании нет типов, для создавая которых пужпы
художники...“ (т. 1'11, стр. 502). Это - повторение мысли, высказанной в настоя-
щей рецепции о 1—5 выпусках.—К рецензии о 1—5 выпусках, как бы сг прододже- \
цпе, примыкает заметка о 6—8 выпусках (п. том. № 1022, прим. 30), что видно
ил самого начало, этой заметки: „Эти три выпуска содержат в ссбо одну статью
„Армейский офицер-', и пз того, что и здесь рецеиаепт останавливается па янета-
пей стороне падания. Хороший отзыв об „Армейском офицере", какой дается в
этой рецензии, Белинский сжато п в нпых только выраженилх повторяет в третьей
и пятой рспепзиях. вошедших в издаяпо С. А. Венгерова.—Начало последней
рецепзнп (п. том, № 1030, прим. 38): „Уральский казак41, помещенный в этом
14 выпуске,—одна пз лучших статей, составляющих доселе содержание „Пашпх",
п к-шец ее: „Картинки, как п прежде, прекрасны"—ясно говорят, что автором
этой ааметкп п всех предыдущих пяти репспзпп былч одно лицо, т.-е. Белинский,
Признанием, что „вначале пикав нельзя было предполагать, чтоб это издание
потшо так хорошо во всех отпшпеипях", рецензент как бы вносит поправку
к своей первой роцепапп, где ,,п был по вполво доволен текстом издания.

Па првпадложпо*ть Белинскому первых двух рецензий впорвыо обратил паше
лппмаппе проф. 11. .1. Бродский.

27.	Стр. 301, „1)т. Записки" 1842, т. XX, № 2, отд. VI, стр. 62—63.—Цсиз.
разр. в конце января 1842 года. Прпм. 3.

Принадлежность Белинскому этой рецензии легко устанавливается по связи
С рснепэпей о второй части „Сочинений Платона", вошедшей, с опущенном
цитат, в пздаппо Солдатенкова и в полном виде—в издание С. А. Венгерова
(т. УП, № 659). В печатаемом здесь отзыве рецензент говорит: „В иышедшьй
теперь первой части „Сочинений Платова"—Платона еще по видно, а вместо него
является пока велпквЙ его учитель—Сократ, с своею полемическою диалектикою,
этих бичом софистики. Да п сам Сократ представляется туг пе с каким-нибудь
положительным учением, а только как отрицатель ненавистной ему софистической
диалектики; следовательно, говоря об этом первом томе, Должно говорит! даже
и по о Сократе, а только о значении диалектики л борьбе Сократа с софистами
их же оружием—диалектикою",—Белинский начинает свою рецензию « второй
части .Сочинений Платона" повторенном приведенных щесь мыслей. „Во второй
части „Отлипший Платона"—говорит он—„также еще ист самого Платона, как пе
было и в первой: герой той и другой .части—великий учитель Платона Сократ.,.
В первых трех раиговорах мы видели только диалектика Сократа, который обез-
оруживал хитросплетенную ложь софистов их же собственным оружием—диалекти-
кою, по который нс высказывал своих убеждений и пдей, довольствуясь тем, что
изобличал пустоту и ничтожество софистического джему дрчваипя".—Па сопоставле-
ния приведенных цитат принадлежность той п другой рецензии одному лицу, т.-е.
Белппскому. становится настолько очевидной, что приведении других доказательств
мы считаем излишним.— Пп эту рецензию впервые обратил наше вниманье
проф. П. .7. Бродский.

28.	Стр. 305. „От. Записки" 1842, т. XX, 5 2, отд. VI, етр. 47.—Ценз. разр.
в конце января 1812 года, Прим, 3.

Прпвнокн авторства Белинского в этой рецензии следующие: во-первых, автор
рецензии, признавая Дпкксиса „замечательным талантом", вес же относит ого
к числу „второстепенных писателей".—Это умаление 1начемя Дпккчиси весьма
характерно для Белинского, который пе доецоипвал английского романиста в тече-
ние семи лет и только в конце своей жизни признал его первоклассным худож-
ником (ер. т. V, стр. 485; т. VI, стр. 93 и 497—498; т УП, стр. 60: т. УШ.
стр. 402—403, 413 и 484; т. IX, стр. 131—132; т. X, стр. 473 и 520; т. XI, стр. 144
Письма, т. П1, стр. 325).—Во-вторых, автор рецензии неизмеримо выше Диккенса
ставит Дальтер-Скотта п Купера.—Пввестпо, что Вальтер-Скотт п, Купер были
слабостью Белинского, к оп любил вспоминать о них при всяком удобном случае.—
В-третьих, испоипым достоинством „Оливера Т» пета’ автор рецензии считает
„верность действительности".—„Действительность", это—высший крптерий, с мото-
рам Белинский в сороковых годах обычно подходил в опенке художественных
и дажо научных произведений. Оп писал в 1842 году: Действительность—вот
лозунг и последнее слово совремепнщ'о мира'" (т. VII, стр. 295), II в 1847 году:
.Задача современного романа—воспроизведение действитол постп во всей ее пагон
истине" (т. X, стр. 473—-474; ср. также: т. VII, стр. 154 и 295; т VIII,
стр. 103; т. IX, стр. 353; и. том, стр. 251, 303, 305 п 340).—В-четвертых, другим
важным достоинством романа Диккенса автор рецензии признает его юмор.—На
юморе, как положительной сторон» англичан п пх литературы, Белинский не раз
остапавлпнадся в евоих статьях. В одной пз пнх .»п писал: „Англия—отечество
юмора, который теперь б» лее или менее привился во всех европейских литерату-
рах,.. Английский юмор сеть искупление наппопал: ьпой английской о|гранпчошгостп
в настоящем и залог ее будущего выхода пз ограннченностп" (т. VI, стр. 538).—
В-пятых, ваашым достоинством романа Диккенса автор рецензии считает и то,
что в пом „вое характеры, особенно добрых чудаков и злых негодяев, выдержаны
резко и оригинально".—Несомненно, иа эту сторону романа Диккенса обращал
внимание читателя л Белинский, когда писал: „Прочтите „Оливера Твиста" и „Бэр-
неб и Роджа" Диккепш... п вы убедитесь, что в просвещенной Англии... так же ино-
го чудаков, оригиналов, невежд, глупцов, плутог, мошенников, ворон, как и везде..."
(т. ТТЛ, стр. 402).— В шестых, существенным недостатком „О.швера Твиста"
автор редеиэнл признает сто „развязку па минер чувствительных романов прош-
лого вока".—Этот недостаток романов Диккенса Белинский отмечал чуть не 1 О всех
своих отзывах о пем, Сравни: „В Мартине Чодзлыште заметна необыкновенная
зрелость таланта автора; правда, развязка этого романа отзывается общими места-
ми, но такова развязка у всех романов Диккенса: ведь Диккенс—англичанин-'
(т. IX, стр. 132; ср также- т. МП, стр. 403 и 484).

Все :пи признаки— на паи взгляд—с достаточной убедительностью говорят
адесь в пользу авторства Беливокого.

29.	Стр. 306. „От. Записки" 1842, т. XX, № 2, отд. 1”, стр. 53—70.—Ценз,
разр. в конце января 1512 года. Прим. 3.

Эту статью мы приписываем Подписному на основании следующих признаков:
во-первых, в этой статье, как п в статье о „Записках’ Желябужского (п. том, № 1 ОоЗд,
автор делает частые отступления, в которых, .предезяя ценность и достоверность
исторических материалов, заключающихся в мемуарах, п-'прежио-гу резко-етрнца-
тедьво говорит о до-петровской Руси п попрежнему поет восторженные дифирамбы
Петру Великому (ср п. том, прим. .V 11).—Вп-вторых, автор втой статьи пишет
„Как ни дробите нашу псторпю, в ней вес будут разительно заметны два только
отдела—до и после Петра: в первом—асе одна и та же неумирающая .Азия в си-
стеме одного севера; в последнем—интересы повой внутренней жпзнл, повой доя-
тельпостп в системе запада Европы, пока итп последило элементы пе стали раано-
Аначнтедькы всемирным (и. том, стр. 311).—Это—взгляды Белинского, которые
он развивал в ряде своих статен и особенно подробно—в статьях о Голикове
и „Истории Малороссии" Маркевича (ср. т. VI, стр. 120—131; и. том, стр. 403—
408). В-третьих—говоря о измерении Сахарова „собрать все исторические записки
XVII века", автор устанавливаемой статьи пишет: „Мы уверены, что такие изда-
ния... п тысячу раз полезнее нескончаемых толков о том, от каких яагодников
слове» русская земля, или куда пошла она... Пори бы уж п оставить в покое
хотонись блаженного мниха, пора бы перестать раснппаться ва ее достоверность!"
(и. том, стр. Зоб).—Нападки подобного рода па историков того времени довольно
часты в статьях Елинского. Так, между прочим, в пирной статье о Голикове он
литот: „Итак. труд Голикова есть почти все. что сделано нашею лптературою дня
истории Петра Великого... Записные ваши исторические критики лапты вопросом:
.откуда пошла Русь'—от Балтийского плп от Черного м>.ря. Им как будто и нужды
пет, что решение этого вопроса не делает ни яснее, пп заппмательпео баснослов-
ного периода нашей истории1* (т. VI, стр. 120—121). Или в статье об „Истории
Малороссия" Маркевича: „Полезна разработка каждого важного события особо,
как, например, владычество татар, междуцарствия, отдельных царствовании и пр.
По паши „славянофилы* п „патриоты* ограпичпваютсн, вместо того, пересыпанием
пз пустого и порожней, рассматривая такие вопросы, как происхождении Руси,
п решая их произвольными гипотезами" (п. том, стр. 400'.—В-Ччтвертыл-—хара-
ктеризуя мемуары Матвееве, рецонзоит данной статьи говорит, что в авторе пх
мы видим „образованного человека, желающего блеснуть красным словцом, нежели
простосердечного летописца, который, не мудрствуя лукаво, ваппоывает все, что
слышал плп видел" (н. том, стр. 308).—Иодной противоположностью Матвееву был
Желябужский, как автор „Записок", которого Белинский характеризует почти
в дословных выражениях: „Не мудрствуя лукаво, записывал Желябужский то, что
слышал, чему сам был свидетелем, в записки его оттого имеют для пас всю важ-
ность достоверного исторического материала" (п. том, стр. 232).—В-нятых, в уста-
навливаемой памп статье имеется признание такого рода: „Записки Желябужского"
напечатаны были еще раз в 1840 году... Мы тогда же говорили о ппх довольно
подробно в своем журнале".—Признания такого рода весьма часты в статьях
Белппского. Нет сомнения, что п это призвание сделал оп, имея тут в впду до-
вольно большую статью о „Записках Желябужского", котору ю мы приписали кри-
тику.— В-и<естыл, в устанавливаемой статье Желябужский, как автор мемуаров
характеризуется следующим образом: „Он вел « вой записки, как мы и прежде
заметили, вероятно, пе беспрерывно: иное, кажется, записано пм тотчас же, совре-
менно событию, пиое вставлено после, отчего он часто путается в годах, а другое
и совсем пропускает Но записки Желябужского отличаются неподдельною безт,-
нскусотвоииостью летопнеп: видно, что оп вел этот дневник не для публики, а для
себя"... (и. том, отр. 309).—Автор почти дословно повторяет здесь характеристику
Желябужского, данную года за полтора перед тем в статье о „Зиппсках" послед-
него. Сравни: „Заметно вообще, что Желябужский вел свой журнал но беспрерывно;
иное, кажется, записано пм тотчас же, сотремся и- событию, иное вставлено после,
отчего оп часто и путается в годах, а другое так в совсем пропускает... Но все
это служит лучшим ручательством в искренности, в чистосердечии рассказ ш Желя-
бужского: видно, что оп записывал все., па память только для себя, а нс для
других"... (и. том, сгр. 233].

В статьо имеются п другие признаки авторства Белпнскою, по думаем, что
в приведенные примеры в достаточной степени убедительно гош-рят за принад-
лежность этой статьи критику.

30.	Стр. 329 „От. Заппскп" 1842, т. XXI, № 3. отд. VI, стр. 27—28.—Ценз,
разр. 28 февраля 1842 года.

Доказательства прппадлеасностя этой рецензии Белинскому приведены в прим. 26,
31. Стр. 330. „От. Заппскп" 1842, т. XXI, № 3, отд. VIII. стр. 45, 46, 55—56.—
Ценз. разр. 28 февраля 1842 года.

Эта „Театральная хроника" в полном виде состоит пз небольшого введения н
шестдаднатп рецензий и мелких заметок о разных пьесах. В паданиях Солдатен-
кова и С. А. Венгерова пз псе помещены только введение п шесть рецепинй о
пьесах (т. VII, № 5Э5). Остальные же десять рецензий п заметок не указаны даже
в списках Галахова в числе „незначительных11 работ Белнпекого (см. Предисловии
к этому дому, стр. VII). Нам думается, чю это ошибка, допущенная Галаховым по
забывчивости. В рецензии о „Маскараде при Людовике XIV" рецензент сговари-
вается: ..Для всех прочих—это уже старая повесть, да вам и некогда рассказы-
вать: пас ждут еще: „Отец п дочь", „Римский боец** н „Елена Глинская**... Ре-
цензии об этих пьесах вошли в падая ня Солдатенкова п С. Л. Венгерова. Эта
оговорка, а затем язык рецензии и восхваление Михайловского театра, так обыч-
ное у Ведийского, но оставляют сомнения в авторстве последнего. Последние во-
семь номеров—меткие, остроумные, но как бы попутно брошенный фразы. Трудно
допустить, чтобы кто-нибудь специально написал их п вставил в соседство с рецеп-.
зпямп Белинского. Это мог сделать только сам Билппсквй, предупредивший во
введении читателя: „Театральная литература наконец надоела нам до-нельзя!.. Мы
решилпсь говорить только о пьесах, примечательных по эффекту... о других пли
умалчивать, плп говорить коротко, без изложения содержания (т. VII, стр. 141).
Белинскому же паи, приписать и рецензии о „Максимо СоВептовпче Березовском"
ио связи се с заметкой о „Свахе-стряпчем*1.

32.	Стр. 332. „От. Заппскп*1 1842, т. XXI, № 4, отд. V, стр. 35—45.—Цена. разр.
в конце марта 1842 года. Прим. 3.—Вошла в сборник „Венок Белинскому” (Род.
II. К. Ппксавова. „Новая Москва**. 1924. Стр. 11 — 26;.

Относительно принадлежности Белинскому этой статьи имеется при шаппе
самого критика. В письме к В. 11. Боткин; от 17 марта 1842 г. оп писал: „Ты
ничего по прислал мио с Кульчпком (А. Я. Кульчицкий, приятель Белппского
и Боткппа. В. С.) о Лоренце п тем вверг меня в бедственное положение писать
о том. чего пе знаю”. А 31 марта 1842 г. Белинский уже извещал того же Бот-
кина: „О Лоренце не хлопочи: преступление совершено, п в 4-м № „От. Записок”
ты прочтешь довольно гнусную статью своего приятеля—ученого последнего десяти-
летия” (Письма, т. П, стр. 284 л 291).—Па принадлежность этой статьи Белин-
скому виероые указал Р. В. Ппипов-Разумппк в „Русса. Ведомостях” (1911,
№ 122). Своп доказательства оп повторил потом в книгах: „Великие искиппя”
(И. 1912) и „В. Г. Белинский” (И. 1923), и в V томе своих сочинений (П. 1Л6.
Стр. 237—245).

33.	Стр. 346. „От. Записки** 1842, т. ХХП, № 6, отд. V, стр. 25 — 40. — Ценз,
разр. в конце мая 1842 года. Прим. 3.

В ши ом номере „От. Записок1* за 1842 год помещена осведояпте лышя за-
метка о соч. Шампапьи „Кесарп”, панш аштая Белинским и вошедшая потом
в собрппп’ ого сочппевий (т. 1'11, сгр. 216—217). В этой заметке критик писал:
„Может быть, мы поговорим поподробнее в отделе „Критики” об этом важном
произведении; теперь же ограничимся замечанием, что переводчик заслуживает
благодарность сколько за выбор книги для перевода, столько и за прекрасное
выполнение своего труда”. Обещание было выполнено: в следующей книжке „От.
Заппсок" была напечатана большая статья о „Кесарях”, помещаемая памп в этом
томе. Белинский имел обыкновоипе предпосылать большим своим работам заметки
осведомительного характера. Это дает осповапие думать, что и па этот раз боль-
шая статья о „Кесарях** написана самим Белинским. II самый характер содержа-
ния заметки говорит -а то, что данное обещание поговорить о кпше Шампапьи
иоподробпее Белинский намеревался выполнить сам.

В своей статье „Русская литература в 1842 году* Беленский писал: „Так как
критические статья всегда бывают выражением мнения самой редакции, то мы
можем назвать, в отделе критики нашего журнала, интересными статьями только
ртатьл г.г, Герсевацова и .Мордвинова о Сибири и г-па Галахова о грамматиках
г. Персвлеского, как доставлнппые в редакцию от посторонних сотрудников; а не-
которые из прочих почитаем себя в нраве ппнмеповать, предоставляя самой публике
сутпть об пх достоинстве иди недостатках: Русская литература в 18-11 году1',
„Стихотворения Аполлона Майкова”, „Руководство к всеобщей истории" Фридриха
Лоренца, „Стихотворения Полежаева”, „Косари" Ф. де-Шампаньи, „Речь о кри-
тике профессора А. В. Нвкптеяка" (три статьи), „Обмспв1гие па Объяснения ко
поводу поэмы Гоголя „Мертвые души", „Стихотворения Баратынского" н пр,
(т. 1'111, стр. 27).—Здесь мы имеем почти открытое признание, что вес только что
поименованные статьи принадлежат писмлему приведенные строки, т.-е. самому
• Белинскому. П о самом деле: кто из членов редакции .От. Записок" мог писать
критические статьи, выражающие мнение самой редакипп?—Скорее всего—главный
критик журнала, т.-е. Белинский. ТГ чьи статьи Белппскпй считал себя в праве
только „поименовать, предоставляя самой публике судить об их достоинство или
недостаткаX"?—Конечно, только своп статьп. Обратим внимание па самый список
поименованных статей: в пем, кроме двух статей о книгах Лоренца п Шампальи,
перечислены статьи, давным-давно вошедшие в собрание сочинений критика.
Статья о книге Лоренца также принадлежит Белинскому (см. п. том, № 1024,
прим. 32). Остается одна статья—о книге Шампапъп. Мы имеем весьма веские
основании, после сказанного, и эту статью считать принадлежащей критику.

Кроме двух вышеизложенных соображений, авторство Белинского подтвер-
ждается и многими признаками, заключающимися в тексте самой статьп. Остано-
вимся па некоторых па эгпх признаков.

Автор развивает в своей статье гегельянекиг взгляды на меторию, как на
объективно-целесообразный процесс всемирной жизни, и па лвчиостъ, как иа ору-
дии высшей воли. Оп, между прочим, пишет: „Велика-* исторические события по
являются случайно пли вдруг, сами из себя пли (что все равно) из ничего, по
всегда бывают необходимыми результатами продшествовавших событпй. Октавий
не был похитителем коровы, так же как Перов но был тираном, тот и другой
были только людьми в духе своего времени и делали то, что каждый делал бы па
их месте" (и. том, стр. 862).—Здесь в каждом слове чувствуется Белинский, време-
нами повторявший почти сословие и временами развивавший более обстоятельно
этп гегельянские взгляды в целом ряде своих статей (ср.т. IV, стр. 455—456; т. VI,
стр. 12]—124; п. том, № 1024, 1037 и 1054).

Отмечал „ограниченность взглядов на события п факты, прекрасно изложен-
ные" в труде Шимпапьп, автор статьи пишет: „Этот недостаток особенно свойствен
большей части произведений полу-ученой и полу-беллетрпстпчйкой французской
литературы. Немцы впадают в противоположную крайность: здрпво и глубоко
мысля, они плохо делают. Разумеется, в обоих случаях пе бел блестящих исклю-
чений, но вообще и большею частью.живое изложение прп ограниченности фило-
софического созерцания принадлежит французской национальности, а глубоко-
мыслие и верность взгляда, при отвлеченном, иногда и сухом, тяжелим изложении,
взяла па свою долю немецкая национальность" (я. том, стр. 361).—II здесь мы легко
узнаем Белинского, который впервые так характеризовал немцев л французов
в своей статье „Русская литература в 1840 году", а затем, с некоторыми измене-
ниями. повторял эту характеристику в целом ряде статей первой половины соро-
ковых годов и наиболее обстоятельно развил ее во второй статье о Державине
(т. УП1, стр. 135—138). Сравни: „Гермаидя и Франция представляют собою два
противоположные полюса, две противоположные крайние стороны духа человече-
ского: первая—вся мысль, вся идея, вся созерцание; вторая—вся дело, вся жизнь"
(т. V, стр. 473). „Лучшие опыты по этой части принадлежат французам, которые,
как писатели, кроме других причин, еще и потому более других способны писать
историю, что более других, как народ, делают историю своею национальною
жпзпью. Немцы, напротив, гораздо лучше понимают теорию пгторип, чем пишут
историю, потому что опп живут более умственною д созерцательною, чем истори-
ческою жизнью" (и. том, стр. 399 п 400). „Германия и Франция представляют собою
два противоположные полюса, две противоположные крайние с-торопы духа человече-
ского: первая, вся—мысль, вся—созерцание, вся—впачпе. вся—мышление; вторая,
вся—страсть, вся—движений, вся—деятельность, вся—жпзпь... Немцы пз самых
популярных предметов умеют сделать род элеязннс.кпх таинств; а французы пз
самых отвлеченных п сухих предметов умеют сделать общедоступный п увлека-
тельный предмет знания... Немец с'зпает денетгште.тьпоеть; француз творит ее-*
(т. VI, стр. 536—537).

Автор статьи, сравнивая Рим с Англией, так характеризует его: „Подобно
нынешней Апглпп, духовный образ древнего Рима являлся двойственным. доблесть,
могущество, великодушие, прямота, геройство во всем, что казалось чув, тва
пацнонодг.пого самоеодраьеппя и пацш-нальпых интересов, — п всегда эгоизм,
коварство п предательская политика в отношении ко всем другим паролям, врагам
п друзьям1*... (и, том, стр. 351).—Белппгкпй всегда в таком духа характеризовал
англичан, когда говорил о них. Сравни: ..Национальные пороки бывают двух
родов: одни выходят пз (-убстаицпопальпого духа, как, папрпмер. политическое
своекорыстие п эгоизм англичан'*... (т. 5'1, стр. 186). „Всегда живя п действуя
вне человечества, погруженная в своп пзцппиадьвый эгоизм, Англия тем пе мепее
сдужпт человечеству, ааботлсь только о ввботвепиых выгодах па чужой счет"
(т. 5’1, отр. 537). „Во многом похожая на древний 1’пм. практическая Англия
довершает свое сходство с ним и огромными завоевиниямп, причина которых—
корыстные расчеты, а результат—распространение ппьнлизацпи во всему миру...
Что-то жесткое и грубое есть в пх арапах, как необходимый результат вечного
торгашества п вечной борьбы промышленного духа с внешними препятствиями**
(т. VIII, стр. 136—137). „.Англия возвысилась тоже пе завоеванием, а развитием
впутрошшх своих сил, упрочением нютгпчеекоп» своего устройства и эгоистиче-
скою политикою, выходившею прямо пз ее пациопалгпого характера" (н. том, стр. 466)

Авторство Белинского адесь очевидно.

34.	Стр. 368. „От. Записки" 1842, т. XXII, А 6, отд. VI, стр. 60—62.—Ценз,
разр. в конце мая 1842 года. Прим. 3.

Принадлежность Белинскому заметки о „Мертвых душах" очевидна. Кто же,
как не оп, мог так горячо встретить появление „Мертвых душ" и мечтать об
обозрении деятельности Гоголя в таком широком масштабе. Обещанный отчет о
..Мертвых душах", хотя п но столь обширный, Белинский дал в следующей книжке
.,0т. Записок-' (т. 5'11, № 622).—Во второй заметке о „Северной Ниеле" обра-
щает па себя нппмапно выражс-ппе: „Мы перепечатали здесь ото объявление
с дипломатическою точностью, по изменив в пем ни одной буквы". Почти
то же выражение встречаем ,мы в рецензии Белппского о „Дагерротипе", по-
мещенной в той же книжка „От. Записок": ,.Мы, клк говорится, с дипломати-
ческою точностью выписали..." (т. 5'11, № 614). Мало вероятно, чтобы два лица
одновременно употребили почти одно и то же выражение с столь пиооычпыми л ли-
тературном язык<! словамп, как „днпломатшюскоя точность**. Скорее всего автор
обеих заметок одно лицо, т.-е. Белинский. За авторство последнего говорит и
вообще язык замсткп, а затем и самая тема заметки—„Северная Пчела", с кото-
рой Белинский пеустапно полемизировал п пс. принципиальным соображениям и
под влиянием Краевского, который видел н Булгарине своего конкурента в пзда-
тольском деле. По атому поводу Белинский писал Герцену 2 января 1846 года:
„В журнале его л игрою теперь довольно последнюю роль: ругаю Булгарина, втою
самою бранью намекаю, что Краевскпй—прекрасный человек, герой добродетели"
(Письма, т. III, стр. 80).

35.	Стр. 369. „От. Записки" 1842, т. ХХП, Л» 6, отд. VIII, стр. 1о6—108.—
Ценз. рачр. в конце июля 1842 года. Прим. 3.

В полном впдо эта „Театральная тропика" состоит па небольшого вступления
и десяти отзывов о разных пьесах. В падания Солдатенкова и 0. А. Венгерова
пз нее вошли вступление и пять отзывов о пьесах (т. VII, № 621). Остиьпмо
пять отзывов даже пе значатся в списках Галахова в числе пе вошедших в изда-
ние Солдатенкова рецензий критика по пх „псзпачитолыюстп**. Думаем, что это
произошло по недосмотру или забывчивости Галахова. На этих отзывов по крайней
мере трп, помещаемые аде», песомпенпо принадлежат Белинскому. В отзыве о
„Трех звездочках" мы встречаемся с такого рода признанием рецензента: „Впро-
чем, просидев пять действий и один пролог драмы г. Ободовског*., потом водевиль
„Брюзга-* (пгого семь), мы ужо. не имели терпения досмотреть „Трех звездочек".
О драме Ободовского дал обстоятельный отзыв Болжжский (т. VII, стр. 238—242).
Надо думать, что оп же дал отзыв и о двух водевилях, шедших в театре в один
вечер с этой драмой. Слог п сочувственный отзыв о Каратыгине, как водевилисте,
также говорят за принадлежность этих рецензий Белянскому.—Авторство критика
в отношении отзыва о комедии „Похождения Петра Степанова сына Столбпкопа-,
помимо слога, вытекает из связи этого отзыва с рецензией Белинского о р-шане
„Жизнь п похождения Петра Степанова сына Столбпкова", из которого заимство-
вана эта комедия (т. VII, № 58(1).—Слог п тонкая ирония- двух остальных отзывов,
имеющихся в этой „Театральной хронике", говорят оа принадлежность пх критику,
по этих данных мы считаем дока недостаточно, чтобы внести эта отзывы в собра-
ние сочинений Белинского.

86.	Стр, 370. „От. Записки** 1842, т. XXIV, № 9, отд. VI, стр. 20.—Ценз. рмр.
31 августа 1842 года.

II язык рецензии, и указанно, что учащие и учащиеся должны быть благо-
дарны автору за хороший учебник, п п грпнательное отношение к учебнику Кай-
дапона, по которому „почему польза научиться", и сожаление, что автор в своем
небольшом учебник- 58 страниц уделил истории до Петра, тогда как „ыя анекдо-
тической истории всех Рюриков, Свитославов. Ярославов... довольно было бы
н двух страничек",—все это неоспоримо говорит за принадлежность настоящей
рецензии Белипскому. Особенно характерны тут для прптака скептицизм в отпо-
шеипп достоверности первоначального периода истории России и указание па
отсутствие в рассматриваемом учебники соответотвенаовтн между частями, о чем
весьма часто писал Белинский. Сравни хотя бы следующее место в рецензии об
„Псторпп Россия" Пшпмовой: „У наших историков нет гармонии п соответствен-
ности между частями повествования. История России до Петра Великого у ипх
всегда обширнее последующей истории до наших дней, тогда как история до
Петра Великого должна относиться к псторпп этого величайте! о монарха, как
предисловие плп введение в сочинение относится к самому сочинению" (и том,
стр. 295—296). Или в статье о труде Голикова: „А между тем этот первый и бес-
плодный период русской истории поглощает, плп по крайней мере поглощал всю дея-
тельность большой частп наших ученых исследователей, которые п знать пе хотят
того, что имена Рюриков, Олегов п Игорей и подобных им героев ваводят скуку
п грусть ла мыслящую часть публики",., (т. 1'1, стр. 121; ер. также: и. том,
етр. 403—408),
37.	Стр. 371. „От. Заппскп" 1842, т- XXIV, № 9, отд. VI, стр. 21.—Ценз. разр.
31 августа 1842 года.

В репеняип о первом выпуске труда БлагЖа, приписанной памп Белинскому
(и. там, № 1006>, критик обещался поговорить об этом труде после выхода третьей
его тетрадп. Настоящая рецензия, невидимому, и является выполнением этого
обещания. Содержание рецензии явно говорит в пользу этого предположения. Она
начинается словами: „Это продолжение пли второй выпуск труда, о котором мы
говорили уже. Внимательно просмотрев это продолжение, мы остались при том
же мнении о русском переводе и пздаппп географпг Бланка". Ясно, что этп
слова могло сказать только лицо, писавшее первую рецензию Далее в рецензии
дается весьма лестный отзыв о труде Бланка, даетгя совет переводчику избегать
„канцелярски/ фраз" (в первой рецензии сказано: „тяжелых и угловатых канце-
лярских выражений") и выражается недовольство обилием в переводе пр' аисных
букв, т.-е. повторяется содержание первой рецензии. Закапчивается рецензия
обычным для Белинского обещанием поговорить о труде Бланка после выхода
в свет его третьего тома.—Авторство Белинского здесь очевидно.

Зъ. Стр. "71. „От. Записки'- 1843. т. XXVI, № 1, отд. VI, стр. 13.—Ценз. разр.
31 декабря 184-2 года.

Доказательства принадлежности Белинскому этой рецензии приведены в при-
мечании 26.	*	__

39.	Стр. 372. „От. Заппскп" 1Я43, т. XXV!, № 1, отд. VI, стр. 18—19.—Ценз,
разр, 31 декабря 1842 года.

Авторство Белппского изобличается здесь прежде всего слогом и убийствен-
ной иронией рецензии. Здесь мы находим необычный эпитет: „гениальность без-
дарности", который повторяется в одной пз театральных хр-.ппк Белинского
(т. VIII, стр. 123). Этот эпитет можно изобрести, по пельзя заимствовать без ка-
вычек, как чужую собственность. Йомимо того, авторство Белинского устанавли-
вается связью этой рецензии с рецензией критика о „Супружеской верности".
Настоящая рецензия начинается словами: „Много еще диких аномалии является
в русской литературе, по стихотворения г. Молчанова превосходят, в этом отно-
шеипп, всякое вероятие...“ Вслед за этой рецензией в журнале п мешена рецензия
о „Супружеской истине-'1. Сравни ее начало: „Хоть эта книжка писана и прозою,
тем по мепее опа составляет решительно дружку к стихотворениям г. Молчанове,:
подобно пм, она—довольно дикая аномалия в книжном мире" (т. VIII, № 695).

40.	Стр. 375. ,От. Заппскп" 1843, т. XXVI, № I, отд. VI, стр. 37.—Цене разр.
31 декабри 1842 года.

Автор этой осведомительной заметки обещался поговорить о содержании
„Сельского чтения" по выходе в свет этого издания. Это обещании выполнил
Белинский, поместивший в следующей кппзже „От. Записок", большую рецензию
о „Сельском чтении", в которой он подробно остановился па содержании этой
киши д довольно обстоятельно развил взгляды па народную книгу, высказанные
в настоящей осведомитель™ й заметке (т. VIII, .V 707). Некоторые мысли этой за-
метки почти дословно повторены в большой рецензии. В заметке сказано: „Нако-
нец мы можем порадовать ревнителей всего доброго... Книжка украшена полити-
пажными картинками..." И в большой рецензии: „Явление такой книжки, как
.Сельское чтение", должно радовать.. всякого друга общего добра... Книжка укра”
шепа простыми полптппалшымн картинками и вниьеткамп, сообразно содержанию"
(т. 1'111, стр. 109 и 117).—Все это—на наш вагляд—с несомненностью говорит
в пользу авторства Белппского.
11. Стр. 376. „От. Запжскя44 1843, т. XXVI, № 2, отд. VI, стр. 84—88.-Ценз,
разр. в ковце января 1а43 года. Прям. 3.

Настоящая рецензия помещенаВв журнале вслед за рецензией Белппского
о ,,Сельском чтении" Одоевского п Заблоцкого, заканчивающейся словами: „Теперь
пе угодно лп взглянуть па издания, которые метят туда же, куда назпачепо
и „Сельское чтение", ио, несмотря ни на какие уенлпя. никак попасть пе могут.
Опп называются..."—гС. А. Венгеров, помещая рецензию о „Сельском чтении*4
в полном собрал пи сочинений Белинского (т. VIII, № 707), опустпл в пой послед-
ние слова, очевпдпо, считая пл вставкой Крвев.жсго. Пам думается, что это
ошибка. Язык этого окончания говорит скорее всего за авторство Белппского,
в письме которого к Боткину имеется, между прочим, выражение, в котором мы
находим нацболе,- характерные слова, употребленные в этом окопчапйп; выражение
такое: „Что за дивное искусство вс попадать туда, куда метится44 (Письма, т. II,
стр. 220). Нет сомнения, что этим окончанием Белит кий связал две свои рецен-
зии. В -1том убеждает ьас ряд признаков, имеющихся во второй рецензии. Прн-
накп эти следующие: во-первых, автор этой рецензии подробно знакомит читателя
е содержанием рассматриваемых книг, чтобы убедить его в ничтожности этого
издания. Эго—прием, которым часто пользовался Белинский прп рецензировании
подобного рода изданий (ср. в. том, Юе ЮзЗ, 1035, 1043 и 1050). Во-вторых,
автор рецензии уделяет много пппчаппя азбукп, входящей в соста, „Бесед", что
певильпо заставляет предполагать в авторе Белппского, который всегда проявлял
большей интерес и к методам обучения грамоте и к книгам для детского чтения
(ср. т. 5'1,	571; и. том, № 1011). В-третьих, автор рецепзпп сравнивает

„Беседы'' с „Памятником искусств" я находит, что в них’, как и в последнем
издании, „такие же краеппые оберточки, такая же хорошая печать, то же отсут-
ствие всякой обпей мысли п определенной цели, тот же сброд статей ниже всякой
посредственности и т, языку и по' содержанию" (в. том, стр. 38$)—Здесь в сжатом
виде повторена оценка „Памятника искусств", какую БслппскпЙ дал в трех своих
рецензиях об этом пвдиппп (ср. т. V, .V 512: т. VI, № 532; т. 5'П, № 684).
В-четвертых, рецензия закапчивается словами: „Остается только пожалеть
о „привплетроваппых*4 типографских станках его, которые, как существа бе-ют-
ветвые. трудятся, бедные, понапрасну!"—Это окончание почти дословно повто-
ряется в репепчнп о „Сельских беседах для народного чтения", приписанной памп
Белинскому. Сравни: „Нам остается и теперь пожалеть только о типографских
станках, как существах безответных, которые трудятся, как видно, неутомимо над
пропзведеяпеч ня свет этпх жалких „Сельских бесед" (п. том, стр. 430; ср. также:
п. том, етр. 438). В-пятых, в языке репспзпв имеются люОпмые словечки Белли*
скиго: „Скажите бога ради" (ср. т. II, стр. 155; т. V, стр. 445: т. X, стр. 4651
п. том, стр. 414) и „книжица* (ср. т. IV, стр. 295 и 300; т. X, стр. 303; в. том,
стр. 384, 430, 443 и 470), и выражение: „Заводит опа с ним речь приветную (слу.
тайте! слушайте!)...44 (п. том, сгр. 380). То же вводное продложояпо находим мы
в рецензии о „Воскресных посиделках", приписанной нами Бслппсн-му: „Деревья
друг друга понимают, так, как, например (елу тайте, слушайте!)..." (п. том,
стр. 433).

На основоппп отмеченных признаков мы считаем вполне возможным внести
настоящую рецензию в собрание сочинений Белппского.

42.	Сгр. 382. „От. Записки*4 1848, т. XXVII, № 4, отд. VI, стр. 33-34—Цепе,
разр. в конце марта 1843 года. Прим. 3.

„Увраж"—издание московское, но никто из сотрудников-москвичей по взялся
репевчнровать его, как это впдпо из журнальных записей Галахова (см. Проди-
словно к этому тому, стр. УГГ).—В рецензии о „Стихотворениях" Молчанова,
приписанной нами Белинскому, Молчанов характеризуется, как „иеслыхапиое чудо
бездарности* (н. том, стр. 372). Настоящая рецензия начинается повторением этой
характеристики: „Неслыханное чудо бездарности, которое приобрела, в исходе
прошлого года, русская литература в „Стихотворениях" г. П. Молчанова..."
И далее проводится параллель между стихотворениями Молчанова п Скосырева.
В языке рецензии встречаются излюбленные словечки критика, употребленные
в ироническом смысле: „Хорошо! очень хорошо!* (ср. т. Д', стр. 111, 232 и 280;
т. VII, стр. 2вб; т. VIII, стр. 282 н 349; п. том, стр. 475). Заканчивается рецензия
краткой оценкой издания. Такие мкопчанис весьма обычно в рецензиях критика.
Все это, вместо .взятое, вс оставляет сомнения в принадлежности Белинскому
настоящей рецепмпп.

43.	Стр. 334-. „От. Записки" 1843, т. XXVII, № 4, отд. VI, стр. 62—67. Ценз,
разр. в конце марта 1843 года. Прим. 3.

Автор начинает свою рецензию признанием: „Кинжала, носящая на себе этот
ярлык, есть, повпдпмчму, продолжение или ..коичапие пресловутого издания прк-
выляшровашюй типографии г. Фишера: „Сельские беседы для народного чтенья*
о котором мы уже извещали читателей..." И вслед на тем, сравнив оба выпуска
„Сельских бесед*, реципиент продолжает: „Ио, несмотря на эти различия двух
изданий, мы по колеблемся признать в Сельских беседах для нароо/ипо чтения
п в Сельских бессошг-просто—-дно и то же книжное предприятие: то же отсут-
ствие идей, те же темпа в статьи бог знает чьего изделья, с теми же притязаниями
па народность, ту же серую бумагу, то же нрисказкн п прибаутки". Вспомнить
рецензию о первом выпуске „Сельских бесед", произвести сближение двух выпу-
сков, попутно повторить в сжатом виде -щепку первого выпуска и без „колебаний"
пртпагь в обеих книгах одно п то же „книжной предприятие"—все это мог
сделать скорее всего автор первой рецепции, т.-е. Бе-шпгкпй, которому мы припи-
сали эту рецензию (н. том, № 1033).—Далее, остановившись на „Сельском чтении",
породившем массу неудачных подражаний, автор настоящий рецензии пишет: „Тут
мы впдеди имена, п.вестиые в пашей литературе, видели стать) превосходные,
мастерски приноровленные к долу. Огромный успех этого издания возбудил...
бессильные подражания..." Здесь определенно чувствуется Белинский, который
по упускал случая потоворпть об успехе „Сельского чтения" и неудачных подра-
жаниях ему. Между прочим, в репевзпях о третьем п четвертом выпусках „Сель-
ского чтения" оп почти дословно повторил приведенные здесь взгляды. Сравни.
„Сельское чтение..." назначен-, для крестьян-земледельцев и прпнорпвлено к их
быту и потребностям" (т. X, стр. 28). „Всех экземпляров этого прекрасного изда-
ния разошлось несколько десятков тысяч. Око, разумеется, породило подражания, по
они пе имели нпкнкого успеха... Все они (статьи „Сельского чтения") резко отличаются
своею практическою применимостью к делу..." (т. XI, стр. 164 и 165).—Наконец,
язык рецензии, с любимыми словечками критика: „бог знает" (ср. т. II, стр. 29
и -14- т. IV, стр. 300; т. V, стр 530; т VII, стр. 263; т. XI, стр. 187; п. том. стр. 438
и 444) и „кппжпца" (ср. т. IV, етр. 295 и 300; т. X, стр. 303; п. том, стр. 370,
430, 443 и 470), план п самый топ рецензии, характер передачи содержания кнпгп
и отрицательное отношение к изданиям Фишера—все это папомжяает рецензию
о первой книге „Сельских бесед1* п определимо говорит за авторство Белпвскыо.

44.	Стр. 391. „От. Записки" 18-43, г. XXVII, .V 4, отд. VI, стр. 77—78.—-Ценз,
разр. в конце марта 1843 года. Прим. 3.

Принадлежность Белннск 'чу этой осведомительной заметки мы основываем на
следующих признаках:
Автор заметки говорит: „Ио и сколько-нибудь порядочный перевод в прозе
лучше переводи тяжелыми терцинами какого-нибудь бесталанного стихослагателя,
напоминающими октавы одного пововводптезя, известные не менее гекзаметров
Тредьяковского'1. Под „иововводптелем октав" здесь подразумевался Шевырев.
аналогичные пасмегакп над которым передки в статьях Белппского. Сравни: „Шевы-
рев стяжал себе двойной ьепок—как поэт и как критик: это доказывают все труды
его по той п другой части—и перевод отрывка пз „Освобожденного Иерусалима",
где оп так удачно усыновил русской версификации итальянскую октаву..." (т. VII,
стр. 272). „Шевырев пустился было на изобретение русской октавы... па предприя-
тие так же точно пе удалось, как и введение гекзаметров в русскую поэзию дру-
гим известным поэтом"... (т. IX, стр. 405).—Автор заметки находит) что „переводить
стихами может только поэт, и велпкого поэта—великий поат". Этот взгляд много
раз повторяется в статьях Белинского (ср. т. VI, стр. 271; т. VIII, стр. 94; и. том,
стр. 512).—В иодтверждеппе своей мысли автор заметки приводит Пушкина, кото-
рый „паппени два небольших отрывка в духе п тоне Даптовой поэмы, и эти два
отрывка дают о поэме Дапте лучшее понятие, чем всевозможные посредственные
переводы и стихах"... Этот пример, местами дословно, часто приводится в статьях
Ьелипскнго. Сравни: „Подражание Динте можно счесть за отрывочные переводы
„Божественной комедии", и оив дают о ней лучшее п вернейшее понятие, чем
все ХЬселе сделанные по-русски переводы в стихах п прозе" (т. XI, стр. 406. Ср.
также: т. VI, стр. 277; т. XI, сгр. 350).—„Перевод в прозе—продолжает далее
авгор заметки—другое дело: если оп буквально близок, ои дает понятие, по крайней
мере, о содержании произведения..." П здесь мы легко узнаем Белппского, который
очень часто, местами дословно, повторял в своих статьях этот взгляд на перевод
в прозе. Сравни: „Мы находим достойным похвалы и мысль игроводчика перево-
дить Дайте по стихами... а прозою, где главное достоинство— буквальная близость
и верность..." (т. VIII, стр. 94» Ср. также: н. том, стр.512).—В языке "стапавлпван>т
на себе внимание слови: „другое дело", которые любил употреблять Белинский
ср. т. II, стр. 253; т. VII, стр. 239; т. VIII, стр. 48; и. том, стр. 414 и 440;
Письма, т. I, стр. 68 и 70).—Думаем, что отмеченные здесь признаки достаточно
убедительно говорят в пользу авторства Белинского.

45.	Стр. 393. „От. Записки" 1843, т. XXVIII, № 5, отд. V, стр. 1—18,—Ценз,
разр. Во апреля 1043 года.—Напечатана в сборнике ..Венок Белинскому" (Редакция
Н К. Пнксаиона. „Новая Москва", 1924. Стр. 27—50).

Достаточно беглого озпакомлоппя с этой статьей, чтобы без колебаний припи-
сать ее критику. Прежде всего в пей характерно для Белппского то, что об „Исто-
рни" Маркевича говорится чало, а вся почти статья посвящена ра гвптпю взглядов,
но имеющих близкого отпошеппп к разбираемому труду. Это—манера Белппского,
часто пользовавшегося рецензируемой книгой, как поводом для развития спепх
излюбленных мыслей. Содержание статьп по существу по ново. В ной развиваются
более углубленно, а местами повторяются, порой почти н дослоияых выражениях,
многие мысли, с которыми мы встречаемся в ряде других статей Белинского этого
периоде. Особенно тесно сьязаиа эта статья со статьей критика о „Руководство
к всеобщей истории- Фридриха Лорепцо. Сделаем несколько сопоставлений.

В настоящей статье в вамаскпроваппой форме проводятся идеи социализма.
Рецензент горячо вериг в бликов единение людей. Он говорит: „В мысли, что
государства должны ревниво смотреть одно за другим п имеют право друг друга
ограничивать,—уже в самой этой мысли видно начало единства, хотя и дурно
понятого. Теперь это единство понято ипачо и состоит в подчинении великой идеи
нацнональцой жидпввдуальности еще более великой шее человечества... И недалеко
уже время, когда псчезпут мелкие эгоистические расчеты так, называемой политики,
и пароды обнимутся братски при: торжествчпп ом блеске солнца разума, и разда-
дутся гимны примирения ликующей земли с умилостивленным небом" (и. том,
сгр. 394].—Па ту же тему говорит Ьелингкпй в I псьме к Боткину: ,,П настанет
время —я горячо верю атому—настанет время, когда... не будет богатых, не будет
бедных, ни царей, пн подданных, по будут братья, будут люди... Отец-Разум
снова, воцарится, но уже в ниьом небе и над новою землею" (Письма, т. II,
стр. 267—268]. И в статье о книге Лоренца; „Современное состояпне человечества
есть необходимый результат разумного развития, и... от его настоящего состояния
можно делать посылки к его будущему состоянию.. Свет победит тьму, разум
победит предрассудки, свободное сознание сделает людей братьями по духу, и
будет ионая земля н повое зебо" (п. том, стр. 338).

В настоящей статье уделено много места полемике о „ывимымп патриотами'-,
обвинявшими образованное русское общество в гзлломапстве. Рецензент согла-
шается, что ,,в подобном обвинении есть часть истины, но от полной истины опо
далеко, как тьма от света, п в целом—это обвинение еовершепи» нелепо.. Знании
французского языка нисколько пе находилось в противоречии с истинным патрио-
тизмом,—лучшим доказательством этой истины слупит великая воина 1812—1814 го-
дов: известно фактически, чти не только в гвардии, но п в армии русской было
много образованных, офицеров, который говорили по-французски,—однакож это
не помешало пм лить кровь и умирать доблестно за снос отечество, языку которого
они предпочитали язык своих достойных по храбрости врагоь" (и. том, стр. 395
и 396). К этому вопросу Белинский вернулся месяцев через восемь, когда писал
в своей статье „Русская литература в 1843 году": „Было время, когда наши писа-
тели только п делали, что нападалп на русское общество высшего и среднего
круга за его страсть к французскому языку. Это было действительно недостат-
ком со стороны вашего общества; по могли ля оскорбить -го наиадкн, л притом
еще пе совсем справедливые, писателей, когда оно знало, чго те же самые офи-
церы гвардии, которые по-русски объяснялись только по официальным делая службы,
геройски жертвовали своею жизнью в битвах против тех же самых французов, язык
которых опп больше любили и лучше знали, чем свой родной?.," (т. VIII, стр. 405).

Под свою защиту рецензент берет п Карамзина, которого те же „патриоты"
обвинят якобы за порту русского языка галлицизмами. „Претив Карам дна —
говорит он в этой статье,—составилась даже целая литературная партия, упрекав-
шая знаменитого преобразователя русского языка в растленна русского языка
галлицизмами, хотя исполненный юлпцпзмов язык Карамзина в тысячу рас более
естественный и живой русский язык, чем ддниные латинско-немецкие периоды
кяп лип то языка Ломоносова" (п. том, стр. 395—396).—Ту жо защиту Кдрамзгса
мы находим п в статье Белинского „Русская литература в 1841 году", иипцеан-
яой приблизительно года за полтора раньше этой статьи: „Карамзина обвиняют в
растлении чужестранными словами п оборотами, препмуществецп» галлицизмами,
девствеопосгп русского языка Но эти людп забывают, что тогда не было никакого
русского языка, и что латино-славянская приза Ломоносова и Хераскова гораздо
меньше был» русским языком, чем проза не только Карамзина, ио п самых не-
ловких его подражателей, отчаянных галломлвов" (г. VII, стр. 17).

Основываясь на философии Гегеля, рецензент дает определение и намечает
задачи истории. „История,—говорит ей,—есть и наука и искусств» вместе, ученое
сочинение и художественное произведение... Этому новому направлению истории
много способствовал гениальный человек... Вальтер-Скотг был создателем нового
рода поэзии, который мог возникнуть только в XIX пеке,—историческою романа.

Полное <обр*нне сочинения Белинского.

35
В романе Вальтер-Скотта история п поэзия в первый раз встретились, как начали
родственные, а не враждебные... В движении исторических событий, кроме впешлей
причинности, есть еще и внутренняя необходимость, даюшал им глубокий виутреп-
ппй смысл: само движение событий есть не что нпг-е, как движение пз себя самой
н в себе самой диалектически-развивающейся идеи... Историк должен прежде всего
возвыситься до созерцавпя общего в частном, другими словами—идеи в фактах"
(в. том, стр. 401—402). Далее, набросав плав истории России, рецензент продолжает:
„Мы твердо убеждены, что история России, написанная, по изложенной памп идее,,
историком с талантом и с современно-философским образованием, представляла бы
собою не сбор хронологически - изложенных фактов, а духовную физиономию па-
рода. его жизнь, его биографию, как идеального лица" (и. том. стр. 407).—Те же
взгляды на историю и ее задачи мы находим в ряде других статей критика.
В статье о вышеупомянутой книге Лоренца мы читаем: „Историческое созерцание
приникло всю современную действительность... Вальтер - Скотт был органом п
провозвеетнпком века, давши искусству историческое папрандеине..." Под ,,исто-
рическим направлением" разумеются „по интересы сословия, по интересы об-
щества. по интересы государства, по интересы человечества,—словом, это общее в
идеальном и возвышенном смысле слова... Философия есть душа п смысл истории,,
а история есть живое, практическое проявление философии в событиях и фактах.
По Гегелю, мышление ость как бы историческое движение духа, сознающего
себя в своих молен шах... Сущность истории, как пауки, состоит и том, чтобы
возвысить попятно о человечестве до идеальной личности... Да, задача исто-
рии—представить человечество, как индивидуум, как личность, п быть биографией
агой идеальной лпчвогтн..."' (и. том, сгр. 332, 333, 334 п 335). В статье о трудах
Голикова, Бергмана и Кошпхпна: „В каком смутпом брожении, в какой свирепой
борьбе элементов и сн.1 является история Европы средних покос’. По в этом хаосе
немолчно раздается всемогущий глагол жизни, творческое „да будет!.." 11 вот
почему, прп всей пестроте, прп всей яркости цветов, при всем разнообразии
п смешении борющихся между собой алиментов, псторня Европы представляет
стройную я величественную картину разумных и великих событий; взор мыслителя
усматривает в форме этой многосложной картины единство дподектическп-разьн-
вающейся мысли" (т. VI, стр. 122—123).

Можно было бы продолжить эти сопоставления. По думаем, что н сказанного
достаточно, чтобы пе сомневаться в принадлежности Белинскому этой статьи.

40.	Стр. 414. „От. Заппскп" 1843, т. XXX, № 9, отд. VI, стр. 1*).— Ценз. разр.
31 августа 1843 года.

Возмущение нелепой переделкой Робппчопа невольно заставляет подозревать
в авторе этой рецензии Белппского, который, как известно, уделял много внима-
ния вопросам воспитания и в связи с этим—детской литературе, и большинства
рецевзпй в „От. Записках1' за 1-ю половину 40-х г.г. о детских книгах, изданных
в Петербурге, при подлежит ему. Известно, что критик даже сом хотел „составить
историю Гчбппвоиа Крузо" и „переделать в книгу статьи» свою о детских книгах"
(Письма, т. II, стр. 228). Характерен тут для Белинского и пренебрежительный отяы»»
о двух лубочных писателях—Кузьмичеве и Федорове, говоря о которых, кршик
почти всегда добавлял. что у них есть „свои читатели" (ср. т. II, стр. 253; т. IX,
стр. 295—298). С особенной же убедптельпогтью в пользу авторства Белппского
говорит здесь язык рецензии с любимыми словечками критика: „ради бога"
(ср. т. II, стр 155; т. V, стр. 445; т. X, стр. 465; п. том. стр. За2).

47.	Стр. 414. „От. Заппснп" 1943, т. XXX, № 9, отд. VI, стр. 10.—Ценз. разр.
31 автуста 1843 года.
Эта заметка начинается словами: „Вот еще одна пз брапчивых брошюр, поро-
жденных раздраженным авторским самолюбием". Так начать заметку мог скорее
всего Белинский, незадолго перед гем подробно писавший о „брзнчпвых брошюрах“
Л. Брайта (ср. т. VII, № 618). Характерно здесь для Белинского п отрицательное
отношение к П. М(ашкову), которого ов иначе в ди называл, кан „сочинителем
„Мужа под башмаком" и „нашим Вальтер-Скоттом". Вот выдержка из другой
рецензии критика о нем: „Автор повести „Муж под башмаком8 решительно гото-
вят себя о Вальтер-Скотты...8 „Муж под башмаком"—паш русский „Ваверлей8,
везде автор его- наш российский Вальтер-Скотт..." „Ну, как же пе Вальтер-Скотт?
Совершенно его замашка!" (т. УШ. № 711; ср. также: №№ 759, 774 и 789).
В языке рецензии имеется не совсем обычное. но весьма часто встречающееся
в работах критика словечко’ „браичивый" (ср. т. II, стр. 253; т. УШ, стр. 21)2,
203 и 285; т. X, стр. 358). — На оииолалпп этих признаков авторство Белинского
и отношении этой заметки нам представляется бесспорным.

48.	Стр. 415. „От. Записки" 1843, т. XXXI, Лё 11, отд. VI, стр. 21—22.— Ценз
разр. 31 октября 1843 года.

Автор настоящей рецензии защищает критику от вападок на нее врагов
и противников п полутио выясняет лстппное значение последней для литературы
и жизни. Это мог сделать скорее всего Белянский, как главный сотрудник „От.
Записок", по адресу которого преимущественно н направлялись стрелы лрогивппкоя
ла его смелое развейчивапие всяких раздутых авторитетов и жестокой преследо-
вание всякой литературной бездарности. Не иной кто, как Белинский, мог
н защищать критику, плп, правильнее, самого себя, от упреков за нападки па
писателя, огца семейства, -т.-е. Полевого, которого с коицо тридцатых годов ок
избрал своей жертвой и нещадно преследовал его, как своего злейшего припци-
инальпого противника. (Об отвошеппи Белинского к Полевому см. т. И, прим. 131;
т. 111, прим. 74; т. 15', прим. 99; т. V, прим. 8; т. VI, прим. 277; Письма—указатель).
Помимо этих соображений, в рецензии имеется и ряд более конкретных признаков,
говорящих в пользу авторства Белинского. Это прежде всего язык рецензия,
в которой, между прочим, встречается цитата из Крылова: .Поддельные цветы
дождя боятся". Та же цитата, в несколько измепеппом виде, была употреблена
Белинским во второй статье о труде Голикова. Сравни: „Сомнения и отрицания
боится одна ложь, как боят- я воды поддельные цветы и неблагородные металлы.
Мы не раз у же повторяли нту нстпну..." (т. VI. стр. 180).—Отзыв об „Истории Суво-
рова" Полевого, дапвый в эюй рецензии, в общем одинаков с отзывом Белинского
о первой части этого труда (ср. т. ЛТП, стр. 46—49),—П, наконец, характерно
для Белинского указание здесь на прописные буквы, против иеумествого употре-
бления которых критик пиитойчиво боролся в евопк рецензиях (ср. т. Ш. стр. 28;
т. VI. стр. 293; т. VII, стр. 217; т. IX, стр. 390; п том, стр. 249—250 и 371).

Все этп признаки, в общей сложности, пе оставляют сомнений в авторстве
Белинского.

49.	Стр. 416. ,0т. Записки" 1843, т. XXXI, № 11, отд. VI, сгр. 22.— Ценз,
разр. 31 октября 1843 года.

Помимо ряде признаков, пмеющпхгя в настоящей рецензии, авторство Белин-
ского здесь легко устанавливается тесной связью этой рецензии с предшествующей
ой в журвалн реноизпей о труде Нолевого, приписанной памп критику (ср. п. том,
Лё Ш40).

50.	Сгр. 417. „От. Записки" 1843, т. XXXI, № 11, отд. VI, стр. 23—24,—Ц аз.
разр. 31 октября 1843 года.
Известно, что в „От. Записках1* полемизировал с Булгариным главным обра-
зом Белинский, который по этому поводу долее жаловался па Краевского в письме
к Герцену: „В журнале его я шраю теперь довольно последнюю роль: ругаю
Булгарина, этою самою Оранью намекаю, что Краевски! — прекрасный человек,
герой добродетели” (Письма, т. Ш, стр. 89). Это дает осповаппе предполагать, что
в настоящая репепзия, пмгюшии полемический характер, принадлежит Белинскому.
Внутренние признаки рецепции говорят в пользу этого предположения. Признаки
эти следующие: «о-первых, репепзия пачпнается наложением „странной судьбы
странного издания".— Том же начинается я рецензия Белинского о Сочинениях
Фаддея Булгарина, паписаиния в 1842 году (ср. т. VII, № 680).— Во-вторых, почти
вся рецензия состоит пз цитат, взятых главным образом из писавпй самого же
Булгарппа. Это -прием полемики Белинского с Булгариным. Пе имея возможности
открыло нападать па своего противника, защищаемого цензурой, критик обычно
бил его его же словами плп словами других лиц и органов, чаще—Полевого, „Москви-
тянина--, „Литературной Галеты* п самой „Северной Пчелы*.—Л-третьих, топ
рецензии строго объективный, холидпый, столь необычный для статей и репензпй
Белинского вообще, во весьма характерный для большинства его статей и рецензий
о Булгарине.—В-четвертых, рецензия заканчивается словами: „Ио теперь не время
и наместо рассуждать о роде таланта г. Ф. Булгарина и означении .славы',кото-
рою оп некогда пользовался в известных кругах русской публики. Когда выйдут
вполне „Полные сочинения” его, мы объясним все ато в особой статье, 81пе !га е!
ишШо, и покажем, почему г. Ф. Булгарпп мог па некоторое время заставить гово-
рить о севе известный разряд читателей, а потом уже никаким образом пе мог
подняться и с горестпю увидел себя пережившим не только своп прошедшие, но
и будущие сочипеипя'.—Такое обешанпг пз всех сотру тиков „От. Записок* но:
дать только Белинский, все время полемизировавший с Булгариным и хорошо знав-
ший историю его литературной и журнальной деятельности. Белпнскпй, кан пзвест
ио, имел даже „тетради литературных материалов*, которые собирал оп .для со-
ставления псторпп русской литературы" (т. VII, стр. 335). В этих тетрадях несо-
мневн.‘ имелись материалы и о Булгарине, который Белинский — надо думать — я
падеялся пспзльзовагь еще в 1842 году, когда обещался поговорить подробно о дея-
тельности своего противника по выходе в свет полного собрании его сочинений
(г. VП, стр. 563). В настоящей рецензии повторено это обещание К выполнению
своих обещаний Белинский приступил толъки в первой полоеипе 1846 года, вос-
пользовавшись для этого появлением в печати первых двух частей „Воспоминаний
Фаддея Булгарина*. Но первая статья критика о Булгарине почти целиком была
запрещена цензурой, п только небольшая часть ее, в виде отрывка, была напеча-
тана в .Смеси* „От. Записок" (т. XI.V,	4, отд. VIII, стр. 120—123). В следую-

щим, майском, номере журнала была помещена вторая статья о Бу лгарппе, кото-
рая долго не входила в собранна сочинений Белинского. Иванов-Разумник припи-
сал ее критику и впервые внес в собрание сочинений Белинского, вышедшее под
его редакцией (Собрание сочинений В. Г. Белинского. Изд. 2. Сиб. 1913. Т. III,
стр. 573—582, 618—638), а ттем эта статья вошла в полное собранно сочпнгиий
В. Г. Белинского, вышедшее под редакцией С. Л. Венгерова (т. X, стр. 338—355).
Но недавно II. Е. Будко* н своей статье „Белпнскпй п Некрасов о воспоминаниях
Ф. Булгарина” привел показание Краевского, что автором второй статьи о Булга-
рина был Некрасов („Венок Белинскому'. Редакция II. К. Пиксипчва. „Новая
Москва". 1924. Стр. 273—278). Свидетельство это весьма ценно, но псе же на основа-
нии его считать Некрасова всецело автором этой второй статьи, к»к это делает
П. Е. Будков, преждевременно. Всего вероятнее, дело с этой статьей обстояло так:
Белинский, потррпг.1. неудачу с первой статьей, а затем разойдясь с Краевскпм и
собравшись ехать в конце апреля на юг России, передал материалы для второй
статьи, а возможно — и готовую статью Некрасову, который написал статью по
готовым материалам илп несколько переработал уже готовую статью и сдал ее
Краевскому для майской книжки журнала, п, следовательно, здесь паю говорить
по об авторстве Некрасова, а лишь о степени ого участия в составлении этой
статьи. Стиль статьи и приемы полемики в ней определенно говорят в /-ользу
этого предположения. Более подробно во этому вопросу мы надеемся поговорить
в другом месте.—В-пятых, за принадлежность Белинскому настоящей рецевеии
говорит и язык последней, в котором, между прочим, имеются слова: „задний двор
российской словесности", весьма часто встречающиеся в работах критика (ср. т. ГУ,
стр. 301; т. V, стр, 874;. т. VI, стр. 434; т. VII, стр. 258: т. IX, стр. 436; и. том,
стр. 254).

Все эти признаки, взятые вместе, неоспоримо говорят в пользу авторства
Белинского.

51.	Стр. 419. „От. Записки" 1841, т ХХХП, №1, отд. VI, стр. 5 — 7.— Цепз.
разр. 31 декабря 1843 года.

Настоящая рецензия начинается словами: „Этот третий выпуск „Молодика *',
украинского литературного сборника, заключает в себе два отделения..." Так начать
рецензию мог скорее всего Белинский, давший отзывы о первых двух выпусках
„Молодики" (т. VIII, 728 п 765). Б пользу авторства Белппского говорят п
следующие строки рецензии: .Читателям ,0т. Записок*' известно мнение ваше об
этом предмете, и мы не станем повторять, что народность заключается ие в наре-
чии плп языке, каким говорит простой парод, а в духе и характере всего парода".
Точно такими же словами начинается рецензия Белинского о „Гайдамаках • ТПев-
чепкд, напп сапная слишком за полтора года перед тем: „Читателям „От. Записок*
известно мнение наше насчет так называемой малороссийской литературы. Не ста-
нем повторять его здесь...* (т. УП, стр. 214). Помимо того, известно, что .мпенпо
об этом предмете*' в „От. Записках* выражал Белинский, который упорно до конца
своей жпзпп не хотел признавать ни малороссов, как отдельного народа, ни мало-
российской литературы. В статье о труде Маркевича оп писал: „Малороссия ни-
когда пе была государством, следственно, и истории, в строгом значении этого слова,
ве имела... Малороссияае всегда были племевем и никогда не были народом, а тем
непсе—государством* (н. том, стр- 409). В целом ряде статей и рецензий Белпп-
ский с такой же решите гьпостью отрицал п существование особого малороссий-
ского языка и особой малороссийской литературы. 'Го же взгляды па малороссов и
малороссийский язык и литературу развиваются н в настоящей рецеизпи, так что
догтаточве- даже беглого сопоитавдевня этой рецензии с рядом других рецензий
критика, чтобы не сомневаться в принадлежности ее Белинскому (ср. т. VI, .V 5361
т. УП, Л 606; т. УШ, №?ё 728, 765 и 792).—На эту рецензию впервые обратил
ваше ввпмавпе проф. И. X Бродский.

52.	Стр. 422. „От. Записки* 1844, т. XXXII, ,5ё 2, отд. VI, стр. 103 —104.—
Цепз. разр. в конце января 1844 года. Прим. 3.

В этой осведомительной заметке рецензент пишет о .Сельском чтении*: „Пер-
вая книжка этого полезного... издания имела необыкновенный успех: в дни год
разошлось два вадаппя, которые «ба состояли из девяти тысяч экземпляров... Вто-
рая часть еще лучше первой". II рецензент обещает поговорить о ней подробнее
в следующей книжке .От. Записок”. В обещанной рецензии, которая действительно
появилась в следующем номере „От. Записок*, и которую мы приписываем Белявскому,
снова повторяется: „Она (первая книжка) вышла в прошлом году двумя изданиями
в числе 0.000 экземпляров... Вторая книжка «Сельского чтения' гораздо лучше
первой..." (н. том, сгр- 426). И не здесь только, а во многих своих рецензия* Бе-
линский отмечал небывалый успех «Сельского чтения", постоянно иллюстрируя
этот успех указанием количества, в каком расходилось издание. Помимо этих
признаков, мы имеем еще два признавая Белппского: во-первых, в рецежвип
о третьей книжке «Сельского чтения": „О первых двух книжках мы говорили
в свое время'* (т. X, стр. 28), и, во-вторых, в рецензии о четвертой кии жке этого
издания: «Говорить о прежних книжках нечего, потому что писавший вти строки
и так уже много говорил о каждой книжке «Сельского чтения" (т. XI, стр. 165).—
Думаем, что этпх признаков вполне достаточно, чтобы внести настоящую заметку
в собрание сочинений Белппского.

53.	Стр. 423. „От. Заппскп" 184-1, т. ХХХШ, № 3, отд. VI, стр. 25—28.—Цена,
разр. 29 февраля 1841 года.

В рецензии о третьей книжке «Сельского чтения" Белппскпй писал: «Оперных
двух книжках мы говорили ь свое время; теперь поговорим о третьей" (т. X,
стр. 28). И в ропепвпп о четвертой книжке того же издания критик признавался:
.Говорить о прежних книжках нечего, потому что писавший гп строки и так
уже много говорил о каждой книжке Сельско'о чтения. II потому оп обращается
прямо к вновь вышедшей—четегртт' (т. XI, стр. 165). Рецензии о первой,
третьей п четвертой книжках „Сельского чтения" пошли в собрание сочинений
Белинского. На основании приведенных признаний критика мы должны без коле-
бании внести в собрание его сочппеппй и настоящую рецензию о второй книжке
«Сельского чтения". В этой последней рецензии имеется и целый ряд внутренних
признаков, говорящих в пользу авторства Белппского, по после приведенных при-
знаний критика мы считаем налипшим останавливаться на ипх.

54.	Стр. 428. „От. Записки1* 1844, т. ХХХШ, Л» 3, отд. V], стр. 28—29.—Ценз,
разр. 29 февраля 1844 года.

Настоящая рецензия тесно связана со следующей за пей в журнале рецензией
(в. том, № 1047), которая начинается словами: ..В этой книжице заключается
в не.кптором роде Оппозиция предыдущей книжице..." И далее в пой говорится:
..Вообще, пыпе вышедшие зри книжицы „Сельских бесед"., достоинством своим
нс- отстают от прежде изданных г. Фишером". Яспо, что автором этпх двух рецен-
зий было одно липо. Ряд признаков, заключающихся в этих рецепзпях, позволяет
думать, что этим лицом был Белинский. В пользу этого говорит прежде всего
язык рецензий е любимыми словечками критика: «старые знакомые** (ср. т. А', стр. 91
т. VI, стр. 153; т. X. стр. 124 и 130; т. XI, стр. 169: и. том, стр. 252) п ,,кпн-
жипа“ (ср. т. IV, сгр. 295 п 300; т. X, стр. 303; п. том, стр. 376, 384, 443 п 470);
самый топ репен пй, характер передачи содержания книг п отношение к изданиям
Фишера, напоминающие рецензии о предыдущих книжках „Сельских бесед", кото-
рые мы приписали Белинскому (ср. н. том, №№ 1033 и 1035), о затем окончание
второй рецензии, где почти доело, по повторено окончание одной из предыдущих
рецензий о „Сельских бссодах", приписанных вами критику (ср. и. том, № 1033,
прим. 41).

55.	Стр. 430. «От. Заппскп" 1844, т. ХХХШ, № 3, отд. 5'1, стр. 29—30.--Ценз,
разр. 29 февраля 1844 года.

Доказательства принадлежности этой рецензии Белинскому приведены в прпм. 54.
56. Стр. 430. „От. Записки" 1844, т. ХХХШ, М 4, отд. VI, стр. 88—94.—Ценз,
разр. и конце марта 1844 года. Ирин. 3.

Эту большую рецензию мы приписываем Белинскому па основании следующих
признаков. Во-первых, в рицепзпп подробно излагается содержание „Воскресных
яоспдслок** с несомненной пелью убедить читателя в ничтожности этого пздаппя.
Ото—прием Белинского, как мы уже говорили об этом (в. том, прим. 41). Во-в»ю-
рых, рецензия починается словам и: „Мы уже ие раз говорили о необходимых
требованиях и о трудности составления книг для простого народа; говорили, что
такие книги имеют важное нравственное значение, и потому браться за пх соста-
вление как-нибудь—дело более чем бесполезное". Об атом много раз и обстоятельно
писал Белинский, ддя которого книги для парода, как и книжки для детей, были пред-
метом постоянной заботливости (ср. т. IV, стр. 301; т. VIII, стр. 109—111; в. том,
стр. 375—376, 391,423—428 и 442—143). В-третьих, автор рецензии продолжает:
.„По пе так рассуждает промышленность. Для нее довольно того, что какая-нибудь
чпп.кка в этом роде имела недавно неслыханный, удивительный успех, и вот опа
не справляясь с своими силами, смело бернтся... за трудное дело назиданияппоуче-
ния доброю народа русскою!" II ни эту тему весьма часто говорил Белинский,
имевший тут в виду .Сельские чтение" кн. Одоевского и Заблоцкого, пользовав-
шееся небывалым успехом и потому породившее массу неудачных подражаний,
к числу которых принадлежали п „Воскресные посиделки" (ер. т. X, стр. 28; т. XI,
стр. 164; и. том, стр. 375—376, 385, 426 и 428). В-четвертых—передавая Содер-
жание этого пятка ..Воскресных посиделок", автор рецензии иронически замечает:
„Очень правдоподобно, чтоб у 25 душ доброю русскою народа у и зашел за разум
от одной косушки! После этого какая-то баба стала рассказывать какий-то вздор,
потом у пьяного мужика загорелась борода, и он „схватил старуху за ммыь да
ну ее трясти". И несколько ниже рецензент цитирует из „Воскресных носи дедок"
„прекрасные ьвршп*': „Картофель — харч блогослозепный..." В рецензии о трг-
тьем пятке „Воскресных посиделок", которую мы приписываем Белинскому, снова
приводится вся эта нелепая история с косушкой, и там же приведенные пз тре-
тьего пятка впршн закапчиваются слово мп: „Эти стихи стоят ’иамепптого гимна
„благословенному харчу—картошке** (и. том, стр. 444). Это дает осп-'ванне думать,
что автором обеих рецензий был» одно лицо, т.-е. Белинский. В-пятых, автор
рецензии приходит к печальной мысли о бесполезности борьбы с книжной промыш-
ленностью, так как „читатели подобных книг будут нопреагпему читать подобные
книги, пбо таким читателям нужен только процесс чтения, как Петрушке..." (в. том,
стр. 438). В рецензии о четвертой книжке „Воскресных погпделог.", которую мы
приписываем Белинскому, выражена та же мысль: „Между добрым народом русским
есть много Петрушок, которые читают все... единственно дгя наслаждения процес-
сом чтения..." (и. том. стр. 444; ср. также: т. Х.стр. ЗОЗр В-шестых, автор настоя-
щей рецензии продолжает далее: „Типографские станки будут иопрежнему трещать
п двигаться, предавая тиснению изделия примышленное гп“ (я. том, сгр. 438). В двух
рецензиях о „Сельских осседах", автором которых песомиеиио был Белинский,
по апалогвчному жэ поводу высказывается сожаление о типографских станках,
которые „трудятся, как ипдно, пеутомпми над произведенном па свет этпх жалких
„Сельских бесед" (в. том, стр. 382 н 130). В-седьмых, в рецензии, несмотря на забот-
ливость о простом пароде, все же заметно пренебрежительное отпошеппе к нему, так
характерное для Белцпского почти за всо время его литературной деятельности.
В-восьмых, язык рецензии имеет много особенностей, весьма характерных для
языка Белинского. Б нем, между пуочпм. употреблено два раза чв||дн<ч- предло-
жение „бог весть'*, которое весьма часто встречается в сочинениях и письмах
критика (ср. т. II, стр. 29 п 44; т. IV, стр. 301); т 1”, стр. 530; т. VII, стр. 263;
т. XI, стр. 187; п. том, стр. 385 п 444; Письма, т. II, стр. 125). В-девятых, автор
.закапчивает свою рецензию словами: „По довольно. Грустно быть рецензентом книг,
в которых нет ин мысли, пп смысла, ни даже грамотности*'. Это—ооычная жадоба
Белинского, который обязан был прочитывать п рецспзпрчвать всякую печатную
дребедень, какую пи присылал ему Краевскнл (ср т. V, стр. 28-1; т. VI, стр. 428;
т. VII, стр. 229 и 260; т. IX, стр. 299; т. X, сгр. 120; в. том, стр. 227 и 303).

Авторство Белппского здесь очевидно.

57.	Стр. 438. „От. Заппскп" 184-1, т. XXXIV, Зё 5, отд. VI, стр. 14—15.—Ценз,
разр. 30 апреля 1844 года.

Настоящая рсцешия представляет собой как бы копспептплное язложепн-
некоторых страниц из двух статей Ведийского: о „Руководстве к всеобщей исто,
рпп" Лоренца п „Истории Малороссии" Маркевича (н том, №№ 1024 я 1037),—
Автор настоящей рецензии говорит, что он ,,пе слишком большую похвалу сделал
бы сочипенпю г. Лоренца, если б назвал его лучшим сочинением в этом роде па
русском языке... Книга г. Лорепца была бы из лучших во всякой европейской
литературе". В статье о книге Лорепца Белинский также находит, что „Руковод-
ств!! к всеобщей истории" профессора Лорепца принадлежит к лучшим явлениям
в своем роде пе в одной русской литературе: это сочинение современно-европей-
ское..." (и. том. стр. 340).—Автор этой рецензия заявляет, что оп „читал историю
г. Лоренца н пе нашел в пей ничего такого, что для молодых людей, пере-
шедших за 14-легпиЙ возраст, было бы недостижимо или мудрено". Здесь важно
указаны иа 14-летппй возраст учащихся. Это—мысль Белинского, который пс раа
и, между прочим, в статье о книге Лоренца указывал, что „собственно история"
для детей до 14-летнего возраста „пе существует" (п. том, стр. 339; ср. также:
т. IX, стр. 78).—Автор этой рецепэпп находит, что „нет ничего гибельнее для
способвосгой учащихся молодых людей, как краткие руководства, которые..„
должны усвоятыя только памятью". На эту тему не раз писал Белинский, п в ста-
тье о книге Лорепца оп, между прочим, говорил, что „полегать па одну память
вредно п гибельно" (и. том, стр. 339).—Для автора этой рецензии кпига Лоренца—
„пе сбор фактов, а живая карте па, систематически и яспо изложенная. Последую-
щее выходит в пей из предыдущего, ьсе события сцеплены живою связью идеи".
В иных словах, но по существу то же выражено в статье Белппского о книг
Лорепца: „В пей события... представлены в органической связи и соответственно-
сти, во взаимном воздействии и противодействии одного события па другое, одного
народа на другой..," (н. том, стр. 339).—Автор атой рецензии особенно подчеркивает
„строгую соответственность в частях- сочи пения Лоренца, которая „явилась пе
вследствие произвола автора, ио проистекает пз соответственности событий, в кото-
рой находятся эти исторические эпохи..." Па тему о „соответственности в частях"
исторического сочинения, по только в отношении к русской истории Белинский
весьма подробно говорит в статье об „Истории Малороссии" Маркевича (п. том,
стр. 403—408; ср. также: п. том, стр. 295—296).—Окончание этой рецензии весьма
характерно для Белппского, который обычно в копие своих рецензий давал крат-
кую оценку издания, очень часто употребляя при этом слово „опрятно".

Дальнейших сближений пи производим, полагая, что и этпх достаточно, чтобы,
пе сомневаться в принадлежности этой рецензии Белинскому.

58.	Стр. 440. „От. Записки" 1844, т. XXXIV, 5, отд. VI, стр. 50—52.—
Ценз. разр. 30 апреля 1844 года.

Эта рецензия начинается столами: „И в этом пятке, как п в первом, бочар
До лотов, образцовый усадебппк Бывалин, разносчик Пахом, Пеан Штыков, ста-
роста феклист и мельник Трифон продолжают играть роли учителей доброго-
парода русского". А в конце рецензии имеется фраза: „Вообще, во всех статьях
второго пятка те же достоинства, как и в статьях первого пятка". Здесь ясно-
чувствуется тесная связь настоящей рецензии с рецензией о первом пятке, которой
опа служит как бы продолжением. Порядок и характер рассмотрения и передачи
содертаипя второго пятка—тс хе. ню и в рецензии о первом пятке, приписанной
вамп Белинскому (в. том. .№• 104В). Помимо того, в языке этой репеп лги имеется
ряд любпмых словечек Белинского, как-то; „другое дело" (ср. т. II, стр. 253; т. VII,.
стр. 259; т. VIII, стр. 48; п. том, стр. 392 и 414; Письма, т. I, стр. 68 п 70), „хо-
рошо" (в форме восклицания—ср. т. V, стр. 111, 232 д 280; т. VII, стр. 286;
т. У1П, стр. 282 и 349; и. том. стр. 383 и 475), „бог внает" (ср. т. П. стр. 29 и 44;
т. IV, стр.	30(1; т.	V, стр.	530; т.	VII, стр. 263; т. XI, стр. 187; и. том, стр.

385, 438 н	444; Письма, т.	И, стр.	125), „право14 (ср. т. Ш, стр. 430 и 431;

т. IV, стр.	202; т.	V, стр.	161, 235,	281, 288, 373 и 406; т. \'П1, стр. 48, 102 н

302; т. XI,	стр. 66;	в. том,	стр. 254;	Лпсьма, т. I, стр. 313, 320 и 336).—В конце

репепзпи говорится, что „учить его (народ) могут только те, которые с нстипиым
литературным талантом и высоким ооразиванпем соединяют теплую любовь к
пароду, донимают его потребности, с>-чувггвую1 его пуждам". БелппскпЙ часто
и горячо говорил на эту тему (ср. т. IV, стр. 301; т. VIII, стр. ПО—111; т. ХГ,
стр. 165; ж. том, стр. 375—376, 385, 391, 426, 428, 430 и 442 —443).

Все вто, вместе взятое, яе оставляет сомнений, чго автором этой репепзпи
был Белипский.

59.	Стр 413. „От. Записки" 1844, т. XXXIV. № 6, отд. VI, стр. 93- 94.—
Ценз. разр. В1 конце мая 1844 года. Прим. 3.

Автор этой рецензии пишет: „Мы пе хотели больше (курсив наш) давать
себе труда выппсынать равны > нелепости ив прозы третьего пятка „Посиделок".
 Это почти равносилья  признанию, что автором этой репепвпл является лицо,
рецензировавшее первые два пятка „Посвделок11, т.-е. Белинский, который—
как известно—прй изложении содержания первых двух пятков „дал себе труд"
привести пз них большое количество пдтат (п. том, №№ 1048 и 1050).—Автор
заканчивает свою рецензию так: „А вот еще книжица „для доброго парода рус-
ского". П далее в „От. Записках" следует рецензия о „Старинной сказке об Иване
дурачке" Н. Полевого. Этой связью  пам думается—определенно устанавливается,
что автором рецензий о третьем пятке и о сказке Полевого было одно лило, т.-е.
опять-таки Белппскпй, которому принадлежит последняя рецензия (т. VIII, № 800).
Правда, тут возложио предположение, что этп слова, связывающие дь-- рецензии,
напп сапы пе автором первой рецензии, а вставлены редактором журнала Краев-
ски». по эта возможность—па наш взгляд—исключается тем. что связь эта выра-
жена языком Бедпнского: в пей имеется словечко „книжица", весьма часто встре-
чающееся в статья* критика (ср. т. IV, стр. 295 и 300; т. X, стр. 303; п. том,
стр. 376, 384 , 430 и 470), и слова: „доброго парода русского", которым он по не-
скольку раз повторял почти в каждой репепзпп о „Посиделках" (п. том, 1048,
1050, 1051, 1052, 1055 и 1056).

Помимо этих двух связей, авторство Белинского подтверждается и рядом
других признаков, имеющихся в рецензии Признаки эти следующие: во-первых,
в начале рецензии автор говорит о книгах для парода, пописанных в подражанц '
„Сельскому чтению", п отмечает небывалый успех последней книги, указывая прп
этом количество экземпляров, в каком разошлось это издание. Этп мысли, почти
всегда с точным указанном количества разошедшихся экземпляров „Сельского чте-
ния-, часто повторяются в статьях Белинского (ср. т. X, стр. 28; т. XI, стр. 164;
я. том, стр. 375—376, 385, 426 п 428). Во-вторых, автор рецензии пишет. „Если
бы добрый русский народ как-нибудь узнал о существовании— зтих../кнп кпц...“ Та
Хц- мысль о пеэпаппп „этих кпвжпц" пародом высказывается Белинским в двух ре-
цензиях о „Посиделках". Сравни: „Кто же их („Посиделки") читает?—добрый народ
русский? Нет'.." (п. том. стр. 444). ..Мы думаем, что оп (парод) просто по апает
о „Воскресных посиделках..." (н. том, стр. 470). В-пунон»».с, автор рецепции при-
водит здесь историю с косушкой п вслед за тем упоминает о впршах: „Картошка—
харч благословенным". О том п другом, как мы знаем, уже говорилось в ре-
цензии о первом питке, приписапцой памп Белппскому (п. том, стр. 431 и 432).
В-четвертых, язык этой рецензии- -тот же, что и в рецензиях о первых двух пятках.
Здесь, между прочим, мы находим любпмыс словечки критика: „книжица" (ср. т. ГГ-,
стр. 206 л .300; т. X, стр. 303; н. том, сгр. 376, 384, 430 и 470), „бог весть"
(ср. т. И, стр. 29 и 44; т. IV, стр. 300; т. V, стр. 530; т. VII, стр. 263; т. XI,
стр. 187; н. том, стр. 385, 438 и 443; Письма, т. П, стр, 125). и пе совсем обыч-
ное слово „стлыпщс", повторенное два рала Белянским в рецензии о четвертом
пятки (и. том, стр. 445).

Авторство Белинского здесь но подлежит сомнению.

60.	Стр. 444. „От. Заппскп" 1844, т. XXXV, № 8, отд. VI, гтр.86.—Ценз. разр.
около 30 июля 1844 года. Прим. 3.

Эта рецензия о четвертом пятке имнет много обшего с рецензиями о прочих
пятках „Посиделок", приписанными вами Белинскому. Во-первых, автор репептнп
задается вопросом; „Кто же пх („Пмнделки") читает?- добрый народ русский? Нот!..*
Па ту же тему говорится в рецензиях о третьем и пятом пятках (ср. н. том, стр. 443
и -170). Во-вторых, в этой рецензии мы читаем: „Между добрым пародом русским
есть много Петрушек, которые читают все... для наслаждения процессом чтения".
По аналогичному же поводу говорится  Петрушке в рецензии о первом вятке
(ср. и. том, стр. 438). В-третьих, о прозе „Посиделок" автор этой рецензии пе
хочет говорить „пн слова, чтоб но говорить о беск<>вечном вздоре". Здесь повто-
рено то, что было уже сказано в рецензии о третьем пятке (ср. п. том, стр. 444).
В-четвертых, язык рецензия—тот же. что п в рецензиях о первых трех пятках
(ср. и. том, ?ё.Х 1048, 1050 и 1051). Здесь, между прочим, употреблено два раза
слово „стишит.е-*, которое мы встречали ужо в рецензии о третьем пятке (п. том,
стр. 444). В-пятых, рецензия )аканчииается словами: „Прочитав эту нелепицу,
мы даже раскаялись, что так горячо нападд на „Воскресные поепделкн": ив стоят
они этого" (курсив наш). Аналогично окончание н рецензии о пятом пятке:
-Продолжать говорить о них („Посиделках") подробно... значит оказывать им вни-
мание, которого они не. стоят* (курсив наш.—Н. том, слр. 470). И в роцепзпп
о третьем пятке имеется фраза: «Все же остальное не опоит (курсив нашу вни-
мания" (п. том, стр. 143).

Основываясь на этих признаках, мы сочли вполне возможным внести эту
рецензию в собрание сочинений Белппского.

61.	Стр. 445. „От. Записки" 1844, т. XXXVI, Эё У, отд. VI, стр. 1—2.—Ценз,
разр. 30 августа 1814 года.

Автор этой рецензии пишет: „Будучи одним пз замечательнейших русских
писателей, князь Одоевскпй тем ие менее никогда не подвергался основательной
крпдике: его сочинения былп до того разбросаны в разных альманахах п журналах,
что трудно было бы пе только обыкновенным читателям, по п присяжным кри-
тикам составить о пих ясное п полное понятие". Те же мысли о кп. Одоевском
высказываются в в статье Белинского о „Сочинениях кпязя В. Ф. Одоевского".
Сравни: „Князь Одоевский принадлежит к числу наиболее уважаемых пв современ-
ных русских писателей,—и, между тем, ничего не может быть неопределенней
известности, которою он пользуется". Одною из причин итого является то ^обсто-
ятельство, что сочиш-ппя кпязя Одоевского долго были разбросаны во множество
разных альманахов и журналов, и что пх многие печатно и хвалили и бранили,
яо ппкто ие почел за нужное отдать публике отчет, почему оп пх хвалит или
брапит- (т. IX, стр. 1 и 14).—Автор рецензии обстается в следующей книжке
„От. Записок*' „выполнить свой долг" перед Одоевским в высказать со всею
откровенностью, что оп считает в его произведениях „хорошим со стороны таланта
и справедливым со стороны убеждепня1*, и что паходпт в них „ниже его таланта
и ниже идей современпистя1*. Этот долг выполнил Белинский, поместивший в сле-
дующем номере „От. Записок1* большую статью об Одоевском, в которой оп обсто-
ятельно рассмотрел деятельность последнего по плану, намеченному в настоящей
рецензии (т. IX, № 801).—Автор рецензии высоко цеппг Одоевского, как человека,
п относится к нему с глубоким уважением. То же отношение к Одоевскому видим
мы п в статье Белинского о „Сочинениях князя В. Ф. Одоевского**.

Авторство Белинского здесь бесспорно.

62.	Стр. 446. „От. Записки" 1844, т. XXXVI, № 9, отд. V, стр 1—19—Ценз,
раз]». 30 августа 1844 года.

Авторство Белинского чувствуется почти в каждой строке этой весьма ценной
статьп Характерен для критика прежде всего план статьи: здесь, как г в целом
ряде других работ критика, большая часть статьп уделяется общим рассуждениям,
п только в конце статьи дается оценка разбираемой книги. Содержание статьп,
в се существенных частях, пл н-'ВО. В пей развиваются п частно повторяются,
местами почти дословно, взгляды на историю, сложившиеся на основе философии
Гегеля, которые критик уже высказывал во многих сволх работах, особенно
в статьях о трудах Лоренца и Маркевича (и. том, № .V 1024 п 1037). Сделаем
несколько сопоставлепий.

В данной статье читаем: ..История есть наука нашего времени, ь потому
наука повая. Несмотря на то, она уже успела сделаться господствующею наукою
премьпп, альфою п омегою века. Опа дала новое направление искусству, соибшпла
п^вый характер политике, вошла в жпзпь п правы частных людей. Ее вопросы
сделались вопросами жплпи и смерти для народов п для частных людей** (и. том,
стр. 453).—Развитием этих же мыслей Бедппскпй начинает свою статью о труде
Лоренца .Век пат — по преимуществу историческим век. Историческое созер-
цать могущегтвеппо и неотразимо проникло собою все сферы современного со-
зыв пня. Псторпя сделалась теперь как бы общим осаовапп»|М и единственным усло-
вном всякого живого знания: без нее стало невозможно постижение пи искусства,
пп фпло'офпи'* (п. том, стр 332).

Автор этой статьп смотрит па „псторпю, как на произведение пауки п ис-
кусства вместе11 (и. том, стр. 457).—Беллпсг.пй пе раз давал такое определение
истории. Между прочим, в статье о (трудн Маркевича оп писал: „Псторпя есть и
паука и искусство вместе, ученое сочинение и худ-жествепное пропзведе.нпе в одно
п то же время-1 (в. том, стр. 401).

Дав определение псторпп, автор настоящей статьп продолжает: „Между людьми,
наиболее споспешествовавшими развитию пстипного взгляда па историю,почетное ме-
сто занимает человек, написавший одну преплохую историю п множество превосходных
романов: мы говорим р Вальтер-Скотте** (н том, стр. 457).—И в статье Бе-
линского о труде Маркевича за определением истории следует: „Этому новому напра-
влению псторпп много способствовал гениальный человек, который паппсал одну
только историю, да и ту плохую, и который написал множество превосходных
романов..." (п. том, стр. 401). В иных словах, по по существу га же мысль выра-
жена в статье критика о труде Лоренца: .Жалкие умппкп не видят, что всо ве-
личие гения Вальтер-Скотта именно в т»)м и состоит, что оп был органом и провоз-
вестником века, даншп искусспу историческое направленно...11 (н. том, стр. 332).
Следуя философии Шеллинга и Гегеля, автор данной статьи определяет об-
щество, парод и человечество, как .идеальную личность* (и. том, стр. 453—464).—
Тут мы легко узнаем в авторе Белинского, в статьях которого, начиная с .Лите-
ратурных мечтаний*, ми то и дело встречаем такое определение парода п челове-
чества (ср. т. IV, стр, 400. 414 п 456; п. том. стр. 295, 335. 339 и 400).

Как последователь Шиллинга п Гегеля, автор статьи горячо верпт в творящее
начал > мтвп. Оп говорит: „По па рубеже двух миров—умприющею древпего
и повреждающегося нового, по в хаосе средних веков, этой эпохи дикого не-
вежества, кровавых войн, беспорядка п смешения, пе переставил раздаваться
всемогущий глйгол живпп: да будет] И бысть!" (п. том, стр. 459).—II здесь мы
без труда узнаем Белинского, который, с тем же пафосом я повторением слов
.да будет*, пе раз говорил па ату тему > своих сочипеипях. Орании: .По в этом
хаосе немолчно раздается всемогущий глагол жпзпп, творческое .да будет!..* (т. VI
стр. 122). „И пам чудится, что среди хаоса и тьмы этого разрушения, из его
медных уст исходит творящее: .да будет!*, а простертая рука гордо повелевает
утихнуть разъяренным стихиям* (и, том, стр. 18а).

Говоря о задачах и содержании истории, автор этой статьи пишет: .История
человечества составляется пз многих сторон: аго есть вместе история и войн,
и договоров, и финансов, и адмипистрацпи, и права, и торговли, и пзобретевпй,
п наук, и искусств, п литературы, и нравов; по как политическое значение соста-
вляет главную форму жизни граа1 ганских обществ... то псторпн человечества по
преимуществу должна быть но.гкшпчгсь-ою. Однакож история войп, договоров
я правительств должна быть, в этом случае, только рамою для исторического по-
вествования ...* (и том, стр. 465).—Почти в тех же выражениях Белинский говорил
иа эту тему в статье о килте Лоренца. Сравни „В наше время слово „всеобщая
история" налагает па автора огромные обязанности, потому что заставляет ожидать
от пего подпой картины жизни пародов, где, подобно пскуспо-расположепвым теням,
должны занимать свое место: н религия, и искусство, п науки, п ремесла, и правы,
и подати, и войска, в не одни только в»йиы ди договоры. Пиитическая сторона
должна быть только рамою неторли, а пе содержанием ее...“ (п. том, стр. 344).

Автор статьи полагает, что историк должен находить в хаосе исторических
событий .идею сознания, дналектическп-раэвлкающуюся в событиях", а по зани-
маться мелким крохоборством, и потому он зло высмеивает историков, которые
„без запинки могут вам ответить, в каком году, какою месяца и числа родился
Александр Македонский, па которую сторону кривил он шею, какого цвета были
его паза, на котором плече была у него родппка...* (и. том, етр. 448).--Тот же
ошибочный взгляд, местами дословно, развивается в статье Белинского О труде
Голикова. Сравни- „Ломать голову лад подобными вопросами, лишенными всякой
существенной важности, которая дается факту только мыслью — все равно, что
пускаться в археологические изыскания и писать целые темы о том. какого цвета
были доспехи Святослава, и иа которой щеке была родники у Игоря..." (т. VI.
стр. 121).

Авторство Белинского здесь не подлежит сомнению.

63.	Стр. 470. „От. записки" 1844, т. XXXVI, .V 9, отд VI, стр 14,— Ценз,
разр. 30 августа 1844 года.

Авюр этой заметки думает, что народ пе знает .Посиделок", о чем. как мы
видели, говорилось уже два раза в предыдущих рецензиях о .Посиделках" (и. том,
стр. 443 и 444). В выражении: .Больше сказать нечего по случаю этого пятого пятка
„Воскресных посиделок"., продолжать говорить о ппх подробно... значит оказывать
нм лпимапие, которого опп пе стоят*,—слова: „этою (курсив наш) пятого пятка*-
и .продолжать (курсив ваш) говорить" о .Посиделках"—ясно показывают, что
автором этой заметки было то же лицо, которое говорил > о предыдущих пятках,
т.-е. Белинский.

64.	Стр. 470. ,От. Записки" 1844, т. XXXVII, № 11, отд. VI, стр. 46—50.—Ценз,
разр. 30 октября 1844 года.

Настоящая рецензия начинается словами: „Мы уже совсем было решились
ничего пе говорить о „Воскресных посиделках". Это спорее всего мог сказать
только автор предыдущих рецензии о „Посиделках", т.-е. Белинский, который
в рецензиях о третьем и четвертом пятках отказывался говорить о прозе .Поси-
делок" (в. том, стр. 444 и 445), в копне рецензии о четвертом пятке раскаивался,
что .так горячо напал было иа .Воскресные посиделки*, так как ,пе стоят о» пятого*
(и том, стр 445), п наконец в рецензии о пятом пятке окончательно решил, что
„продолжать говорить о них подробно, хотя бы с тем, чтобы смеяться нщ ними,
значит—оказывать нм внимание, которого -.пи не стоят" (н. том, стр. 470).—Дока-
завши, что шестой пяток является беззастенчивой перепечаткой .Деревенского
зеркала", автор рецензии в заключение говорит: .Мы пи будем говорить о вну-
треннем содержании „Посиделок": то же безвкусие в выборе предметов, то же
незнание потребностей парода п средств действовать па развитие его попятив,
как и в прежних книжицах этого жалкого издания* (п том, стр 475). Здесь в не-
многих словах повторена оценка .Посиделок’, какая дапа была в рецензиях о преды-
дущих пяти пятках этого издания (и. том, №№ 104ъ, 1050,1051, 1052 л 1055), что
опять-таки МиГ сделать только автор этпх рецеп.ий, т.-е. Белинский.—В пользу
авторства Белинского говорит и язык этой рецензии с рядом его любимых сло-
вечек; ,книжица* (ср. и. том, прим. 41), .добрый парс.д русский" (ср. в. тэм,
•прим, 59), „очень остро" и особенно слова .очень хорошая" (ср п. том, прим. 58).

65.	Стр. 176. .Физиология Петербурга", составленная из трудов русских лите-
раторов, под редакцией II. Некрасова. Часть первая. Спб. 1845. Стр. 5—27.—
Ценз. разр. 2 ноября 1844 года.

Принадлежность этой статьп Белинскому установлена проф II. Н. Сакулиным.
Доказательства приведены в его статье: „Неизвестная статья В. Г. Белинского*,
лапечатапиой в „Известиях II Отд. Академии Наук*,т. XVI, кп, 3, стр. 155—168.

66.	Стр, 485, .От. Заппскп* 18-15, т. ХХХУШ, № 2, отд. 11, стр. 62—84.—
Ценз. разр. в коице января 1845 года. Прим. 3.

Принадлежность этой статьп Белинскому установлена проф. П. Л, Бродским,
который напечатал се в несколько урезанном виде в 4-м номере .Печати н Рево-
люции* за 1923 год, приведши там доказательства принадлежности ее критику.

67.	Стр. 511. „От Записки" 1845, т. ХЫП, № 11, отд. VI, стр. 29.—Цена
ралр, 31 октября 1845 года.

Ирония по адресу литераторов, принявшихся стихами и прозой пересказывать
народные сказки, указание па порчу сказок такими пересказами, пепоппмаппе
народной поэзпп, пренебрежительное отнешевие к мужику и наконец язык за-
метки—все это пе оставляет сомнения. что автором этой заметки был Белинский.

68.	Сгр. 511. ,0т. Записка" 1845, т. ХЕШ, № 11, отд. VI, стр. 29.—Ценз. разр.
31 Октября '845 года.

Эта небольшая рецензия служит как бы иллюстрацией к любимой мысли Бе"
лпископ) о различении .беллетристики’ и .художественности*, о чем, между про-
чим, критик говорил довольно подробно в статье о .Столетии России' II. Поле-
вого, юмещенпой в той же книжке журнала, где напечатана и настоящая рецензия.
Начало рецензии: „Королева Марю1' может служить доказательством, до какой
степени беллетристика развита во Франции",—определении указывает на связь
этой рецепзип с и&звалной статьей критика, и которой имеются такие строки:
„Беллетристика сама ио собе ие может составить богатства литературы; по. при
сильном развитии пауки и искусства в народе, она делает литературу богатою
и блестящею. Доказательством тому служит французская литература, переводы
с которой наводняют все другие европейские литературы* (т. X, отр. 35). Эта
связь явно чувствуется п в следующих словах рецензия: „Известно, для чего и как.
пишет мосьё /Александр Дюма: для денег, по заказу..." Эта мысль, только в отпо-
шепип к Сю, вччти дословно была выскатана критиком и в статье о „Столетии
России". Сравни: „Известно, что „Вечный жио- написан Эжен м Сю по заказу...“
(т. X, стр. 35).

Па основании этих признаков авторство критика представляется пам несо-
мненным.

69.	Стр. 512. „От. Записка" 1845, т. ХЫ11, № 11, отд. VI, стр. 29—30.--Ценз. разр.
31 октября 1845 года.

Почти вся настоящая репепипя занята рассуждением о тракторе перевели.
Это—одна из любимых тем Белппского. Сопоставим рассуждения в этой роновзпа
с рассуждениями иа ту же тему в других статьях критика.—Автор этой рецензии
пишет: „Стихотворные переводы драм Шекспира всегда возбуждают в пае недо-
верчивость. Шекспир так велик, что не может бояться я плохих прозаических
переводов, потому что и в них что-нибудь да останется же от гения; напротив,,
перевод стихами... всякий, которого нельзя назвать положитедьп о хороши и,—
убийство для Шекспира". О предпочтенпп прозаического перевода стихотворному
Белинский писал часто. Сравни: „Мы находим достойным похвалы и мысль пере-
водчика—переводить Данте пе стихами (для чего требовался бы огромный поэти-
ческий талант), а прозою, где главное достоинство—буквальная близость и точность..."-
(т. VIII, стр. 94). „Перевод прозою — другое дело: если оп буквально близок, он
дас-т поит не по крайней мере о содержании припзведеппя..." (и. том, стр. 392).—
Автор рецензии находит, что в переводе Лазаревского „дух Шекспира пе веет"-
„Дух" и „веет"—слова, которые Белинский почти всегда употреблял прп оценке
.переводов. Сравни „Перевод Гамлета* г. Врмнчонка отличается достоинствами
великими: в нем веет дух Шекспира и передается верно глубокий смысл создания,
а по буква" (т. VIII. стр. 188). „Что касается до мелких педое.татк„в перевода-
г. Сгруговщикова, опп много искупаются верностью веющего в пом П’тсва духа"
(т. VI, стр. 271).—Этот главный недостаток перевода рецензент объясняет тем, что
„Лазаревский по только во поэт, в> даже и пе стихотворец". Это—мысль Бе-
линского, который настойчив,- повторял в своих статьях, что „переводить стихами
может только поэт, и великого поэта—великий поэт" (и. том, стр. 392). и что
переладь дух создания может „только истинный талант" (т. VI, стр. 271).—По-
мимо того, в пользу авторства Белинского говорит п язык рецензии, ь котором,
между прочим, мы встречаем необычное по своему сочетанию, по восьми часто
употребляемое критиком словечко „совестливо" (ср. т. VIII, стр. 281; г. стр, 11;
и. том, стр, 245; Письма, т. II, стр. 120) и словечко „опрятно", которое Белин-
скин обычно употреблял при опенке изданий.

70.	Стр. 513. „От, Записки" 1840, т. ХЫУ, ?» 1, отд, VI, отр. 25—26 — Ценз-
разр. 31 декабря 18-15 года.

Рецензия начинается заявлением: „Мы уже и забыли о существовании „Вос-
кресных посиделок". Такое заявление мог сделать скорее всего Белинский, ре-
цензировавший предыдущие пятки „Посиделок" л потому хорошо звавший это
иадаппе. Выражение: „Ничего! посмотрим п этот пяток"—определенно показывает,
что автором этой рецензии было лицо, говорившее о предыдущих пятках, т.-о.
Белинский, которому мы приписали отзывы чб этил пятках (п том, 1048,.
1050, 1051, 1052, 1055 и 1056), Далей, изобличив „Посиделки" в перепечатке
старого материала, автор этой рецензии пишет: „Мы ужо неоднократно объявляли,
что вы („Посиделки") более ничего, как перепечатка чужого..." В перепечатке в пе-
ределке чужих вещей „Посиделки" изобличались слишком за два года до этого от-
зыва в рецензиях о первом, третьем и шестом пятках этого издания (п. том, № Л» 1018,
1051 и 1056). Вспомнить об этом через такой значительный промежуток времени,
конечно, мог только Белинский, писавший этп рецензия. В заключение автор
настоящей рецензии пишет: „Мы не видим надобности оа.<е? (курсив паю) разби-
рать вас; мы сошлемся на то. что ужо прежде сказали о вас". 11 этп слова мое
сказать скорее всего Белинский, раньше говоривший о „Посиделках".— Яэык этой
роцензпп—тот же, что и в рецензиях о предыдущих пятках. Здесь, между прочим,
останавливает на себе внимание восклицание: „Ба! да это—старая штука", пе рае.
встречающееся в статьях критика.

Все эти признаки, в общей совокупности, пе оставляют здесь сомнения в ав-
торстве Белинского.

71.	Стр. 513, „Современник" 1847, т.ГС, V 8, отд. III, стр. 105—110.—Ценз,
разр. 31 июля 1847 года.

Настоящая рецензия долги но входила в собрание сочинений Белинского.
Првпйдло:таисть ее критику первые установил И. Феоктистов, напечатавший сна-
чала выдержки пз лее в книге; „Свод мнений Белппского о детской литературе"
(2-е изд. Спб. 1898), а затем целиком в книге: „К вопросу о детском чтении''
(сгр. 249—252). Вслед за Феоктистовым А. Г Фомин включал эту рецензию
в „Педагогические сочинения" Белппского и в примечаниях к последним привел
доказательства прпвьдлг-жпо'тп ее крпгпку („Педагогические сочинения", под ред.
А. Г. Фомина. Пзд. газеты „Школа и жизнь". Спб. 1912. Стр. 216—219 и 249—250).

В. С. Спиридоне*
ПОПРАВКИ И ОПЕЧАТКИ

<Стр.	•  Строка сверху:	Напечатано.	Следует читать:
VI	11	Письма	Письмам
1	2	МОСССХЫ.	ЙПЭСССХЫ. 1
1	32	в 6-й (июль)	в 6 й (нюнь)
2	36	гения	гениям
7	42	памеяться	надеяться
11	41	.Чужой Толк”	„Чужой толк -
13	20	Эолова Арфа	Эолова арфа
13	20	Двенадиать Спящих Дее	Двснаоцатъ спящих дев
15	14	„Канназского Нлевопка**	„Кавказского изгппвка- *)
15	20	Черкешенкой	черкешенкой
15	38	сдвиг	подвиг
1к	33	развивается как	развивается, как
20	16	и, под этим	и под этим
‘20	31	Кавказский	,, Кавказский
21	6	удары шашек из	удары шашек их
21	37	Это краткая	Это краткая, .Бахчисарайский фонтан"*
22	10	„Бахчисарайский Фонтан"	
23	1	отдаленье	отделенье
27	8	«Братья-Разбойники*	„Братья-разбойники" ♦)
28	2	ЙГОСССХШ).	МБСССЙ 1. »
28  47	32  20	в 6-й (июль) „Потерянный Рай"	В б-а (июнь) „Потерянный рой"
49	7	„Божественная Комедия"	„Божественная комедия"
65	8	п потом, „Модная Жена"	н потом
<19	14		„Модная жена"’)
73	31	в 6-й (июль)	в 6-й (июнь)
76	21	пушкинского	Пушкинского
77	36	развившись как	развивались, как
79	6	Русских	русских
79	19	„Герой Нашего Времени"	„Герой нашего временя1
80	36	мнения какой-нибудь	мнения, какой-нибудь
81	3	Пора наконец	Пора, наконец
82	1	Мертвые Души	Мертвые души
94	17	но рента	по, ропща
104	40	я чувствовал	и чувствовать
115	9	годвнг	ПОДВИГ
215	1	проявляются как	проявляются, как
223	о	книга	книжка
236	24	что Желябужский	ЖелябуЖГКВЙ
236	37	какие-нибудь	каких-нибудь
238	22	Жукова	„Жукова
210	17	лказан не	иаказанпе
252	31	„Р1исе11е	„РисеПе
254	21	всевдо-класспче1!Бнй	псевто-класспческий
285	7	почта	почва
290	6	закатились	закатилось

') Так сждует читать и ла дальнейших страницах.
291	пагинация	219	291
300	6	но того	по того
300	30	о Китае так	<| Китае, так
301	23	Лоренца	Лоренца,
302	12	Шевченко	Шевчепка
305	21	Горковенко	Горкавсмка
ЗОН	4	людей События	людей. События
313	35	времеипи	времени
321	36	переименовал	переименован
325	33	и дом	в доме
330	2	।(рпгпнальпая	оригинальная
331	26	Спипчкипа	Синичкины
331	20	II. II. Григорьевым	П. П Грпгорь ’зь-м
332	6	переделапый	передела ниши
Г.38	29	поиятпем	понятиям
343	29	зрения	зрения,
356	28	дает	(пе) дает
367	34	Л ОДНО	и одною
370	13	Перенелъскою). 1»и	Пвреяел>скою
385	40	обшиваются, чтоб	обшиваются; чтоб
400	41	Руси и	Руси, и
428	36	колодцев	колодцев:
431	25	4 Ъоггеигз	,ГЬоггеиг5и
435	25	паклопец	наконец
438	32	Лоренца	Лоренца,
438	36	истории	псторнп11
442	6	назначили	назначил
443	15	которые	которое
416	20	Смарагдовым	Смарашовым,
442	6	что есть	что (истории) есть
449	23	быесмыелсаиый	бессмысленный
463	34	одонему	одному
467	14	благодарный	благородный

Полно* собрание сочинений Белинского.

36
ОГЛАВЛЕНИЕ XII ТОМА

Предисловие

I.	Статьи о Пушкине.

993.	Сочинения	Александра	Пушкина. Одиннадцать т. Статья шесгая .	1— 27

994.	Сочинения	Александра	Пушкина. Одпппадпать т. Статья седьмая.	28— 72

995.	Сочпнстя	Александра	Пушкина. Одиннадцать т. Статья восьмая.	73—114

996.	Сочинения	Александра	Пушкина Одиннадцать т. Статья девятая.	115—145

997.	Сочинения	Александра	Пушкина. Одиннадцать т. Статья десятая .	146—175

993.	Сочинения	Александра	Пушкина. Одиннадцать т. Статья одиннад-
цатая и последняя	176—219

II.	Статьи, рецензии и заметки, остав-
шиеся неизвестными С. А. Венгерову и
пе вошедшие в предыдущие одинна-
дцать томов его издания сочинений Ве-
л и н с к о г о.

099. Лссяцослии пп (високосный) 1840 год. Памятная книжка на 1840 год 223—227

1000.	Прекрасный молодой человек. Роман Поль-де-Кока........... 227—228

1001.	Киевлянин. Книга первая на 1840 год. Издал .Паа-аил Максимович. 228—229

1002.	Изображение переворотов в политической системе европейских
государств с исхода пятнадцатого столетия. Соч. Ф. Аасилъона.

Том второй................................................ 229—232

1003.	Заннскк Желябужского с 1682 по 2 июля 1709 г.............. 232—241

1004.	Руководство к незнанию древней истории для средних учебных

вааеденпй, составленное (’. Смараьдовым............... 241—244

Ю05. Оборона летописи русской Несторовой от навета скептиков . . 244—249
1006. Всеобщая география. Соч. Г. Ф. Бланка. Перевод с немецкого.

Выпуск 1-й................................................ 249—250

1007.	Псторпя России в рассказах для детей. Соч Александры Иши-
мовой. Часть шестая.............................................. 260- 251

1018. История для детей. Псторпя тревппх пародов (Сшудитского) . 251—252
.1009. Господни Трупо и его дочь. Соч. Пол ь-дс-Бока ........ 252—253

\/1010. Репертуар русского театра, издаваемый И- Песоцким. Двена-

дцатая книжка. Пантеон русских п всех европейских театров. № 12. 253—254
1011.	Таблнпа складов ддя употребления в детских приютах......255

1012.	Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России. Соч.

Я. II. Голикова. Падание второе. Томы I—ХШ,—Пстория Петра
Велпкого. Соч. Вениамина Бергмана. Перепел с немецкого Ек>р
Алидьин. Второе издание. Три тома.—Статья вторая........256—201

1013.	Партийная галлерея, или систематическое собрание рисунков по
всем отраслям человеческих познаний. Изящное литографирован-
ное издание, (напечатанное) иждивением А. Плюмера. Три части. 291—294
1014. Библиографические известия (Стихотворения 7йнзовг,лы 7й/льма*). 294
1015 История России в расска 1ах для детей. Соч Аияеаидры Лши-

мовой. В трех частях  ........................... 294—296

1016.	Руководство к познанию средней истории для средних учебных
заведений, составленное С. Смарагдовым ........... 297—301

1017.	Руководство к всеобщей истории. Соч. Фридриха Лоренца. Часть I. 301

1013.	Иаши, сипеанпые с натуры русскими. Выпуски 1, 2, 3, 4 и 5 . . 302—304

1019.	Сочинения Платова, переведенные с греческого и объясненные
профессором СПБ. духовной академии Карповым. Часть I . . . 304— 305

1020.	Оливер Твист. Роман г-па /(нкхчиса (Вог). Перевод с англий-
ского Л. Горковенко. .................... .405- 306

1021.	Записки русских людей. События времен Петра Великого . . . 306—329

1022.	Наши, списанные с натуры русскими. Выпуски 6, 7 л 8 . . . . 329

1023.	Русский театр в Петербурге. — Максим Созоптовнч Березовский,
соч. II. Л. Смирнова.—Маскарад при Людовике XII'. Перевод
II. О. Федорова.—Все кончилось благополучно.—Ужасы в шестом
птажс, пли у страха глаза велики.—Сваха-стряпчий, соч. Смир-
нова.—Ъоеппыс граждане, пли русские в гостях, соч. Г. Н. И.—
Муж. жена и знатный друг. Переделка П.II. Григорьева.—Лев Гурыч
н Ульяна Осиповна Синичкины.—Спмоп-спротпнка, пли дальше
моря, меньше горя. Перевод Соловьева.—Павел Павлович с су-
пругою. Переделка П.Каритынша.—Еще путаница,пли так вот что зЗО—332

1024.	Руководство к всеобщей истории. Соч. Фриориха Лоренца. Часть 1. 332—346
1025. Кесари. Сочинение Ф. де-Шчмпапъч.......................... 346—367

1026.	Библиографические и журнальные известия („Мертвые души- н

„Северная Пчела-)......................................... 368—369

V 1027. Русский театр и Петербурге,—Брюзга, млн Максим Петрович По-
до вол и и. Переделка II. Каратыгина.— Три звездочки, или урик
в любвп п астрономии. Перевод 71. Еаратышыа.— Похождения
Петра Степанова, сыпа Столбпкчва. Соч. г.г. Григорьева 1-ю.

Федорова и Перенелъскою .......... ......................... 369—370

1028. Краткая российская история для ппзшпх учебных заведений . . 370—371
1029. Всеобщая география. Соч. Г. Ф. Бланка. Перевод с немецкого.

В трех томах. Том I.........................................371

1030.	Наши, списанные с натуры русскими. Выпуск четырнадцатый . . 371—372

1031.	Стихотворения Николаи Молчанова. Том первый................ 372—375

1032.	Библиографические и журнальные известия (.Сельское чтение") 375—376

1033.	Основное учение, беседы для народного чтения. Издание Е. Фи-

мера. Сельские беседы для народного чтения. Издание Е Фишера. 37(>—3§2

1031. Увраж. Стихотворения Конопантина Скосы рева................382—384

1035.	Сельские беседы............................................ 384—391
1036.	Бнбляогрпфпчд'скпо п журнальные известил. (.Божветвенп. ко-
модня'1. Вии. 2-Й) ......................................391—393

1037.	Истории Малороссии. Николая Маркевича. Четыре точи .... 393—414
1038. Сокращенный Робинзон- Книжка для детей.............414

1039. Как аукнется, так и откликнется. Статья Я. .11.... .	... 414—415

1<>40. История князя Нтилпнскбго, графа Супоропа-Рычпикского, гене-

ралиссимуса российских войск. Соя. Н. 1. Полевою....415—416

1041.	История Петра Великого. Соя. 31. Л. Ламбина .......416—417

1о42.	Полное собрание сочинений Фаддея Бухарина. Новое падание.

Тома 2, 3 п 4.......................................417-419

V Ю43. Молодик па 1844 год, украинский литературный сборник, пзлана-
емый И. Бецким  ...........................................419—422

1044.	Библиографические и журнальные известия („Сельское чтеине"). 422 -42:1
1045. Сельское чтение:, книжка вторая, изданная Б. Ф. Одоевсиим п

.1. И. Заблоцки».................................... 423—428

1046.	Сельские беседы для народного чтения. Полезные советы. Книжки

4 и 5. Пзюние второе Л’. Фишера . . ............ 428—430
1047. Сельские беседы ,ия иародпого чтения. Притчи й повести . . . 430
1018. Воскресные посиделки. Первый пяток.................130—438

10-19. Руководство к всеобщей истории. Соч. д-ра Фридриха Лоренца.

Часть И, отделение 1 ............................... 433—439

1050. Воскресные посиделки. Второй пяток .	..............140—143

1051 Воскресные посиделки. Третий пяток.................. 443 — 44

1052.	Воскресные, поепдедкп. Четвертый пяток............. 44-1—445

1053.	Сочинения князя В. Ф. Одоевского...................415—416

1054.	Руководство к познанию ноной истории для средних учебных за-

ведений, сочиненное С. Смарагдошлм.................. 446—470	1

1055.	Воскресные посиделки. Пятый пяток..................470

1056.	Воскресные посиделки. Шестой пяток................. 470—475

1057.	Вступление (к „Физиологии Петербурга", под ред. Н. А Не-

красова) ..................  ....................... 476—185

1058.	Пнин Андреевич Крылов.............................. 485—511

1059.	Три сказки и о лип. побасенка, пересказанный ЛАаииьлол» Макси-

мовичем ...........	:.......................511

1060.	Королева Маргб. Ром. Александра Дюма ........... 511—512

.	1061. Отелло, вепецпапскнй мавр. Соч. Шекспира. Перевел с англий-

ского Б. Лазаревский.................... 512

1062.	Воскресные посиделки. Пяток последний..............513

1063.	Новая библиотека для воспитания, издаваемая Петром Род-

киным. Книжки V, VI и VII.—Есть ли конец гнету? Сочинений
И. Данилевском и А. бесовскою.—Друг детей. Кинга для перво-
иачального чтения. ТЬдаипе	пятое....................513—517

Примечания...............................................519—559

Опечатки н поправки......................................560

*
ГОСУДАРСТВЕННОЕ издательство
МОСКВА—ЛЕНИНГРАД

ПЛЕХАНОВ, Г. В.

В. г. БЕЛИНСКИЙ

Сборник статей с предисловием В. Ваганяна

Стр. 330.	Ц Я к.

СОЦИАЛИЗМ БЕЛИНСКОГО

СТАТЬИ и ПИСЬМА

Рс-^акннл я комментарии II. Н. Саку ли на
Стр. ША	В 1 р.

сакулин, П.

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

И СОЦИАЛИЗМ

Иы_ Й-е, переработанное

Стр 1И	у . □ р. ш *

ПИСАРГЛ Л И.

ПУШКИН И БЕЛИНСКИЙ

Еф. 1Н	Ц М а

О БЕЛИНСКОМ

к Т^ЛЕТНЕИ ГОДОВЩИНЕ СО ДНЯ СМЕРТИ
Сш-т жаДйВД Гч‘!> сч.1 ьи<нчоЗЕеЛ кОМИСП-л^
11гтрчгт4жмлтпрг.<*гт^ "ц р«д- В. Фей.:
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ИОСКРЯ-Л1ИМКГРАД

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ ХУДОЖЕСТВЕННЫX
НАУК

\ Н Т (Р О Н А И СЕКЦИЙ

БЕЛЬЧИКОВ, Н. Ф., ВУДКПЛ, П. Е-, II ОКСМАН, ю. Г

ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ

БЕЛИНСКОГО

РЕДкК15г<Я И К ПМССАНОПД
сф лэ

КУБИКОВ. И

В Г. БЕЛИНСКИЙ

ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
ГК|1Н7П1г4я<р«^4СЧ№МЫ №рШ|||

СЧ. 1Л	II ч

КОГАН, И. С.

БЕЛИНСКИЙ

С-Ф- я	ц. к *

ОВСЯНИКО-КУЛИКОВСКИЙ, д. и.

ГЕРЦЕН. БЕЛИНСКИЙ, ДОБРОЛЮ-
БОВ, МИХАЙЛОВСКИЙ, КОРОЛЕНКО,
ЧЕХОВ, ГОРЬКИЙ, АНДРЕЕВ

(СпОригн а4МШЛ<| т. V. Н4Д. :4-п]

171	ц 1 р. <! ь
ТИПОГРАФИЯ ГПБ

Ьригада -** 2