/
Автор: Белинский В.Г.
Теги: русская литература письма литературная критика полное собрание сочинений
Год: 1956
Текст
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
институт русской литературы (пушкинский дом)
шжшжммжшй
ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
Т Q М
XI
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
М ОС Kit*
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
институт русской литературы (пушкинский дом)
ее вммютам
ТОМ ОДИННАДЦАТЫЙ
ПИСЬМА
1829-1840
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
/Л О С К D А
1 9
ОТ РЕДАКЦИИ
XI и XII томы настоящего издания — первое полное собрание писем
Белинского, выходящее за ходы советской власти. Существовавшее до
сих пор единственное полное издание писем великого критика, выпущен-
ное Е. А. Ляцким в 1914 г. (в трех томах), не отвечает современным тре-
бованиям научного издания. После его выхода, в печати появилось более
пятидесяти писем Белинского. Самым значительным вкладом в эписто-
лярное наследие великого демократа за последние годы является публи-
кация Н. И. Мордовченко (по автографам из архива М. И. Семевского)
сорока одного письма Белинского к родным, которые были известны
ранее в отрывках и зачастую в искаженном виде (см. ЛН, т. 57, 1951).*
Изучение автографов писем Белинского показало, что положенные
Е. А. Ляцким в основу его издания копии писем из собрания А. Н. Пы-
пина далеко не совершенны и не точны. Кроме того, Е. А. Ляцкий был
стеснен цензурными условиями, которые не давали ему возможности
полностью печатать антиправительственные и антиклерикальные выска-
зывания Белинского. Об этих недостатках издания трехтомника 1914 г.
свидетельствуют как отдельные публикации пропущенных строк (см., на-
пример, «Венок Белинскому», 1924; «В. Г. Белинский и его корреспон-
денты», 1948), так и описание автографов писем с учетом некоторых про-
пусков и искажений (см. «Рукописи и переписка В. Г. Белинского. Ка-
талог». Сост. Р. П. Маторина. М., 1948).
Из огромного эпистолярного наследия Белинского до нас дошло
далеко не всё. Так, оказались утраченными полностью его письма к
А. К. Белинской, П. Ф. Заикину, П. Д. Козловскому, И. П. и П. П. Клюш-
ииковым, Т. Н. Грановскому, Н. А. Некрасову, Н. П. Огареву, А. В.
Кольцову, Е. Ф. Коршу, В. И. Красову, И. Я. Кронебергу, И. И. Ла-
жечникову, Н. И. Ыадеждину, П. С. Мочалову, К. А. Полевому, П. Я. Пет-
рову, А. Я. Панаевой и другим. Не сохранилась большая часть писем к
А. И. Герцену, П. В. Анненкову, Н. X. Кетчеру, Н. М. Сатину, И. С.
Тургеневу (см. об этом ЛН, т. 56, 1950, стр. 201—228). В конце XII
тома помещена сводка утраченных писем Белинского.
В настоящем издании публикуется 326 писем Белинского, написан-
ных им за период 1829—1848 гг. Из них в собрание писем впервые введено
26 писем: к К. С. и С. Т. Аксаковым, А. А., Л. А., Т. А. и М. А. Бакуни-
ным, В.П.Боткину, Ф. М. Достоевскому, А. П. Ефремову и М. Н. Кат-
* После того как настоящий том был сдан в производство, вышли
в свет «Избрапные письма» Белинского в двух томах (М., Гослигиздат,
1955), подготовленные к печати Н. И. Мордовченко и М. Я. Поляковым.
В это издание включено всего 173 письма критика.
.5
кову, П. Н. Кудрявцеву, М. С. Куторге, Н. М. Сатину, Н. М. Щепкину
и к родным критика (№№ 13, 20, 23, 26, 27, 29, 41, 43, 44, 46, 48, 69, 75,
83, 99, 100, 108, 117, 132, 168, 195, 252, 260, 278, 284, 296). Знаменитое
письмо Белинского к Гоголю от 15 июля н. с. 1847 г. из Зальцбрунна
помещено в томе статей 1847 г. (т. X, N» 23, стр. 212—220). •
Письма печатаются по автографам или по авторитетным копиям, а
при отсутствии последних — по первым публикациям. По автографам в
настоящем издании напечатано 245 писем (из них 105 даются по автогра-
фам впервые), по копиям из собрания А. Н. Пыпияа и другим — 63
письма и по текстам первых публикаций—18 писем. Нынешнее местона-
хождение автографов писем последних двух рубрик — неизвестно.
Письма дополнены разделом «Деловые бумаги».
Письма расположены в хронологическом порядке и имеют сквозную
нумерацию. При этом письмо с широкой редакторской или авторской
датировкой помещается по первой дате. Письмо, датированное только
месяцем или годом, идет вслед за точно датированными письмами, отно-
сящимися к тому же месяцу или году.
Перед текстом письма в случаях, когда письму не предшествует ав-
торская дата, в ломаных скобках приводится редакторская дата и место
написания письма. Даты, поставленные Белинским, воспроизводятся по
источнику и без изменений. В письмах, написанных за границей, постав-
лены даты по старому и новому стилю.
Письма печатаются по новой орфографии с сохранением характер-
ных особенностей правописания Белинского. Явные описки (пропуски
и перестановки букв, неправильные согласования и пр.) исправляются
без оговорок. Ошибочно пропущенные Белинским слова восстанавли-
ваются по смыслу в ломаных скобках, После слов, чтение которых вызы-
вает сомнение, ставится знак вопроса в ломаных скобках. Сокращенные
слова воспроизводятся полностью. Имена собственные, написанные со-
кращенно, в очевидных случаях, как правило, дополняются в ломаных
скобках, в сомнительных — оставляются без изменения и раскрываются
в комментариях.
Зачеркнутые Белинским слова (если они тут же не повторены) при-
водятся в подстрочных примечаниях к тексту писем.
Опущенные места, неудобные для печати, отмечены тремя точками
в ломаных скобках.
Необходимые пояснения от редакции печатаются курсивом в лома-
ных скобках.
В примечаниях к письмам даются сведения об источниках текста,
приводятся обоснования датировок, указываются первые и важнейшие
публикации и даются необходимые объяснения историко-литературного,
биографического, справочно-фактического и библиографического харак-
тера.
В работе над примечаниями к настоящему изданию писем Белин-
ского, а особенно в процессе проверки и установления их хронологии,
большую помощь оказала «Летопись жизни Белинского», подготовленная
в 1952 г. к печати Ю. Г. Оксманом.
П И С b MA
> oQq i
1. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
<1 сентября 1829 г. Москва.>
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Что вы со мною сделали? По какой причине вы по сию пору
не прислали мне свидетельства о рождении, от дворянства
взятого? х Послушайте: приехал я в Москву 22 числа, экзамены
уже начались, я жду исполнения вашего обещания прислать
свидетельство, наконец приходит 30 число, и я теряю терпе-
ние. Пензенской гимназии учитель М. М. Попов 2 дал мне ре-
комендательное письмо к бывшему директору Пензенской гим-
назии и в сем письме просил его, чтобы он обо мне постарался.
Лукерья Савельевна 3 дала мне письмо к генералу Дурасову;
он очень ласково меня принял и обещался покровительство-
вать. 31 августа иду в правление императорского Московского
университета. В этот день в числе экзаменующих профессоров
были Победоносцев и Снегирев, которых обо мне просил
г-н Лажечников.4 Пишу просьбу, подаю ректору Двигубскому.
Он прочел и спрашивает свидетельство о рождении; я говорю,
что оного, по такой-то причине, не имею; он, не говоря ни слова,
отдает мою просьбу назад и говорит, что без свидетельства ни-
каким образом невозможно никого принять. Я спрашиваю его,
когда еще можно будет подать просьбу; он говорит, что 2 число
будет последний день, в который будут приниматься просьбы.
Теперь я не знаю, что мне и делать. Завтра опять хочу просить
его превосходительство Андрея Зиновьича Дурасова; если он
откажется помочь, то я лишусь всякой надежды поступить ны-
нешним годом в Московский университет и всему этому причи-
ною вы. Без свидетельства, которое мне так нужно, как мужику
пачпорт, и самое мое пребывание в Москве опасно. Если б на
заставе я не сказался лакеем Ивана Николаевича,6 меня бы
9
остановили. Остановился я сперва с Иваном Николаевичем
у Владимира Федоровича и Надежды Матвеевны Анисимовых. в
От них перешел к Ольге Матвеевне Осинской. Как та, так
и другая суть сестрицы Парасковьи Матвеевны Маматовой.
Я очень доволен ласками и неоставлением Надежды Матвеевны
и ее мужа: это предобрейшие люди. С Капитолиною Степанов-
ною7 я виделся. Бога самого ради прошу вас: пришлите как
наивозможно поскорее свидетельство. Я без него погиб. Кла-
няйтесь от меня всем нашим родным и знакомым. Когда получу
от вас свидетельство, то уведомлю обо всем подробнейшим об-
разом. Прощайте, будьте здоровы и счастливы. Остаюсь
сын ваш
Виссарион Белинский.
Извините, что я так гнусно писал. Сперва хотел без кон-
верта, но изгадил. Торопился ужасно. Иван Николаевич сие
письмо с своими взялся отправить.
Москва 1829 года. Сентября 1 дня.
(Адрес:) Его высокоблагородию милостивому государю
Григорию Никифоровичу, чембарскому штаб-лекарю, г-ну Белинскому.
В г. Чембаре.
2. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
<2—5 сентября 1829лг. Москва.)
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Мои обстоятельства в самом худом положении. Я подавал
просьбу о принятии меня в университет, но как я не имею сви-
детельства о рождении ни от консистории, ни от дворянства,
то ее и возвратили назад. х Вы хотели мое свидетельство послать
вслед за мною и вместо того и теперь посылаете. Я, с моей
стороны, ничем не виноват, и совесть моя чиста. Прием просьб
и экзамены кончились и уже выдали табели. Надежда поте-
ряна совершенно. Но я в Чембар не поеду по следующим при-
чинам: меня, яко не имеющего никакого вида и свидетельства,
задержат на заставе. Во-вторых, я не хочу быть предметом по-
смеяния и насмешек всего города, и цосему лучше соглашусь
умереть с холода и голода среди московских улиц или просить
милостыню под окошками, нежели ехать к вам в Чембар. Опять,
если я приеду в Чембар, то не буду иметь случая вторично ехать
в Москву, ибо и сей раз с большим грехом удалось мне съехать.
Я могу приискать квартиру рублей по пятнадцати в месяц на
хозяйском содержании у какого-нибудь дьячка или пономаря,
10
которые в Москве живут не хуже наших попов. Буду заниматься
языками, науками. Постараюсь найти кондиции, и другие сред-
ства к содержанию буду испытывать. Между тем надеюсь, что
и вы меня не совсем оставите. На будущий год я всех прежде по-
дам просьбу и наверное буду принят. Бога ради, пришлите мне,
как наивозможно поскорее, свидетельство о рождении: мне
всё-таки без него невозможно обойтись. Да еще возьмите от
полиции свидетельство, что я поехал в Москву для определения
•себя в императорский Московский университет. Хотя я и не
определился, однако с сим свидетельством мне год и более жить
безопасно. Без сего свидетельства меня никто и на квартиру
не пустит, ибо надобно заявить в части. Теперь я всё равно
как беглый и нахожусь в великой опасности, ибо Москва не
Чембар. Если можно, то сшейте мне байковую шинель, с стоя-
чим воротником и длинным капишоном; более касательно одежды
во весь год ничем вас не буду беспокоить. Еще раз повторяю —
пришлите поскорее помянутые два свидетельства: без них я по-
гиб. Теперь я за квартиру плачу 25 ас. в месяц. На первый слу-
чай дешевле невозможно было и найти. В ожидании от вас
обоих свидетельств желаю вам всех благ и остаюсь ваш покор-
ный сын
' Виссарион Белинский.
P. S. Пишите на имя Ивана Николаевича Владыкина
в университетский пансион.
3. Г. Н., М. И. и К. Г. БЕЛИНСКИМ
Москва. 1829 года. Сентября <около 10> дня.
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Свидетельствую вам мое всенижайшее цочтение и уведом-
ляю вас, что я здоров. Вам известно, по какой причине я не
принят в императорский Московский университет. Мне со-
врали, что я не могу быть, по прошествии экзамена, вольным
слушателем. Вольным слушателем можно бы^ь не только в на-
чале, середине, но и в конце года. Вольными слушателями по
большей части определяются те, которые не выдержали экза-
мена; или которые не надеются выдержать оного; или которые не
поспели ко времени экзамена. Вольному слушателю дается, как
и студенту, печатный табель, и вольный слушатель числится
в списках профессоров, которых слушает. Он не числится как
студент в 14 классе и посему не имеет права носить шпагу.
11
По окончаний академического года, ежели он желает быть сту-
дентом, то должен подавать просьбу и держать экзамен. Если
экзаменующие профессора положат ему 18 баллов, то он дол-
жен слушать предуготовительные лекции и быть в .универси-
тете еще три года; если же ему положат 24 балла, то он будет
иметь право слушать ординарные лекции и он должен пробыть
в университете только 2 года, ибо в таком случае зачитается
и тот год, в котором был вольным слушателем. Присылайте
поскорее мне свидетельство о рождении: без оного и вольным
слушателем нельзя определиться, и я должен безо всяких обя-
занностей сидеть дома. Бездействие мне крайне наскучило.
Так же для всякого случая и от полиции возьмите свидетель-
ство, что я точно ваш сын и что я поехал для определения себя
в императорский Московский университет: это мне будет слу-
жить пачпортом, без которого меня никто и на квартире дер-
жать не будет.
Я уже вам писал, что я квартиру нанял по 25 ас. в месяц.
На первый случай дешевле найти было невозможно. Впрочем,
пища очень хорошая. Ольга Матвевна меня спрашивала, буду
ли я у ней стоять и в будущие месяцы. Я ей сказал, что стоять
по 25 ас. мне никак невозможно и что я надеюсь найти по
15 ас. Она согласилась на сщоцбну с тем, чтобы я приискал себе
еще двух или трех товарищей. Только уже пища будет не та.
По будням будут щи с говядиною, каша с маслом, а в праздники
пирог. Свечи ее. Это по-московски чрезвычайно дешево и де-
шевле этого найти невозможно. Ольга Матвевна — предобрей-
шая женщина, и так как я себя очень хорошо веду, тих,
ласков, вежлив и услужлив, то ей и не хочется, чтобы я сошел.
Мне самому так же не хочется сойти, ибо она со мною крайне
хорошо обходится. Мужа ее дома нет: он в Бессарабии, и я его
не видал. Я также очень доволен ласками Надежды Матвевны
и ее супруга Владимира Федоровича. Это предобрейшие люди.
Я очень истратился деньгами. По приезде тотчас купил
чемодан, заплатил 10 ас, купил тюфяк и одеяло, заплатил
10 ас, хозяйке отдал за месяц вперед 25 ас Сапоги, которые мне
сшил Осип, от московских мостовых в два дни разорвались,
и я должен был сапоги заказать. Сапоги в Москве очень дороги:
хорошие опойковые стоят не менее 12 ас. Мне сапожника привел
Ефим, человек Ивана Николаевича, и я за сапоги заплатил
12 ас Сшил себе демикотоновые панталоны: они мне стали
в 8 ас, Купил себе бритвенный ларчик с зеркалом, с жестяною
мыльницею, чернильницею, песочницею, ящичками для денег,
бумаг. За сей ларчик я заплатил 4 ас Купил бритву, заплатил
4 ас, купил ножичек, заплатил 2 ас, купил картуз, заплатил
3 ас Вы не можете себе представить, что вышло на разные
мелочи; например: я купил пару ваксенных щеток, ваксы, по-
12
мады, гребень, гребенку, рейсфедер, бумаги, перьев, чернил и
прочих необходимых мелочей, на которые довольно вышло де-
нег. Притом же, приехавши в Москву, надобно ,было нанимать
ямщиков, до тех пор пока не узнал хорошо улиц. Бывало, когда
пойду пешком, то плутаю до тех пор, что зайду от цели версты
за три. Притом же я купил себе довольно необходимых книг,
например, «Арифметику» Войтяховского, за которую заплатил
2 ас, и несколько других учебных и французских нужных
книг. За Никанорочкину1 книгу я заплатил 4 ас. Рублей с пять
издержал дорогой. Притом же вы знаете, что Москва — не Чем-
бар, а я не монах, отчужденный от мира. По всем сим причинам
у меня очень немного осталось денег, и я прошу вас всепокор-
нейше, сколько будет можно, прислать мне. По необходимости
мне должно целый год жить на своем коште. Что ж делать:
не я в этом виноват, а вы. Ежели по 15 ас. в месяц, то это в год
составит 180 ас. да рублей 20 на сапоги. Меньше никак невоз-
можно по московской дороговизне. Впрочем, я буду изыски-
вать все средства доставать деньги: буду искать кондицию, что
по великому множеству студентов не весьма легко. Пожалуйста,
пришлите поскорее помянутые мною два свидетельства: без
них мне хоть умирать. Прощайте. Будьте здоровы и счастливы.
Остаюсь покорный сын ваш
Виссарион Белинский.
Любезный братец
Константин Григорьевич!
При всяком случае пиши ко мне, как можно больше: описы-
вай все чембарские новости, свои занятия и словом всё.
Скажи Никанорочке, чтобы он учился и не шалил, а то я возьму
его в Москву и отдам в школьники, где его будут больно сечь.
Если будет хорошо учиться, то буду посылать книги и другие
гостинцы. Кланяйся от меня всем нашим. Смотри, пиши же, да
больше: ты мне этим много доставишь удовольствия. Прощай!
Любящий тебя брат твой
В. Белинскийв
4. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
<26—30 сентября 1829 г. Москва.)
Любезные родители:
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
С живейшей радостию и нетерпением спешу уведомить вас,
что я принят в число студентов императорского Московского
13
■университета. Меня не столько радует то, что я студент, сколько
то, что сим могу доставить вам удовольствие. Я, с своей сто-
роны, сделал всё, что только мог сделать: я перед вами оправ-
дался. Тем более меня радует и восхищает принятие в универ-
ситет, что я оному обязан не покровительству и стараниям кого-
нибудь, но собственно самому себе. Хотя Лажечников и просил
обо мне двух профессоров, но его просьба потому осталась не-
действительна, что в то время, когда я держал экзамен, вместо
их другие были назначены экзаминаторами. Генерал Дурасов
тоже в сем случае мне нимало не помог. Впрочем, он тем сделал
мне большую пользу, что собственноручною распискою пору-
чился в том, что я буду всегда ходить в форменной одежде и по-
ведением своим не нанесу никакого начальству беспокойства. х
По уставу каждый студент должен найти себе поручителя;
поручаться же может отец, родственник и всякий чиновный че-
ловек. Я получил от вас свидетельство о рождении 11 числа,
в середу, просьбу подал 12 числа, экзамен держал 19, табель
получил 21. Итак, я теперь студент и состоюсь в 14 классе,
имею право носить шпагу и треугольную шляпу. 25 числа подал
я просьбу в совет императорского Московского университета
о принятии меня на казенный кошт. Решение на мою просьбу
выйдет около Рождества Христрва, а не прежде, и до тех пор
я должен жить на своем коште. Мне необходимо нужно сшить
студенческий вицмундир с форменными панталонами и черным
жилетом. Когда Капитолина Степановна поедет в Чембар, то
с ее людьми пришлю вам фрак с панталонами, обе жилетки, тю-
фяк, одеяло, тулуп, картуз и проч. Так как меня определят
на казенный кошт не ближе трех месяцев, а в партикулярной
одежде ходить на лекции невозможно, то сделайте одолжение,
пришлите мне денег на вицмундир, панталоны, форменную чер-
ную жилетку и форменную шинель. На вицмундир я куплю
такого сукна по 5 руб. аршин, какого у вас в Чембаре или
Пензе за 10 нельзя купить. На шинель я куплю серого сукна
рубля по 4 за аршин. Сверх того, надобно не менее полу аршина
купить малинового сукна на воротник и отвороты к вицмун-
диру, на воротник к шинели, на выпушку и на околыш картуза
и на выпушку на панталоны. Сверх того, надобно купить жел-
тых пуговиц и проч. Это письмо заключает в себе последние
просьбы, которыми я вас обеспокоиваю. Скоро уже я пере-
стану быть вам в тягость. Если к сему удастся найти хорошую
кондицию, то я не только ничего от вас не буду требовать,
но еще стану помогать братьям. Я 'сошел от Ольги Матвевны
и теперь стою вместе с Максимовым и Слепцовым, братом того
Слепцова, который был у вас помощником, на своих хлебах,
в доме Колесникова, у портного Козакова, в двух шагах от
университета. 2 Мы платим за комнату по 20 ас, и у нас на со-
14
держание в день выходит у всех троих не более рубля. Сверх
того, с нами живет Слепцова мальчик для услуг. Я начал хо-
дить на лекции и записался на первый академический год
у следующих профессоров словесного отделения: у
Каченовского, который читает историю русскую и статистику,
Победоносцева, который читает словесность,
Терновского,
Улърихса,
Кубарева,
ЕннекенЯу
Кистпера,
Оболенского у
богословие,
всеобщую историю,
латинскую словесность,
французскую словесность,
немецкую »
греческую »
Больше писать некогда, ибо тороплюсь на лекции. В сле-
дующем письме буду писать пространнее. Пожалуйста, не
оставьте меня присылкою денег на вышеописанную форменную
одежду и на содержание. Без форменной одежды мне запретят
ходить на лекции. Прощайте. Остаюсь любящий и почитающий
вас сын ваш, студент императорского Московского универ-
ситета.
Вот мой адрес: Виссарион Белинский.
Его благородию м. г. В. Г. <Белинскому>
своекоштному студенту императорского Московского уни-
верситета, живущему в 4-м квартале Тверской части, на Твер-
ской улице в доме купца Колесникова, у портного Козакова.
5. Г. Н. и М, И. БЕЛИНСКИМ
<2 октября 1829 г. Москва.)
Любезные родители:
папенька Григорий .Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Папенька, я получил Ваше письмо 30 сентября. х Сделан-
ные Вами мимоходом в сем кратком письме упреки сколько
для меня горестны, столько, к несчастию, и справедливы. Так,
запираться не для чего. Я во всем признаюсь: признание есть
исправление половины вины. Я издержал все деньги до ко-
пейки. Впрочем, сие мотовство произошло не от беспорядоч-
ного поведения или чего-нибудь подобного, но-единственно от
ветрености и неосторожности, от незнания цен и бесстыдства
московских продавцов. Например, еще дорогою наслышался
я от Ивана Николаевича и его честных служителей, что сапоги
15
в Москве чрезвычайно дороги. По приезде в оную, чрез два
дня, сапоги, шитые Осипом, отказались мне служить, и нашелся
принужденным заказать новые. Прошу Евфима, чтобы он при-
вел ко мне сапожника и с ним при мне сладился о цене. Он
говорит, что у него есть знакомый сапожник, который целый
год шил сапоги на Ивана Николаевича и на него, и что он бе-
рет крайне дешево. Иа другой день приводит ко мне дешевого
сапожника. Спрашиваю, что стоят хорошие опойковые полу-
сапожки?— «Не дорого, сударь, только 18 руб.» Я изумился,
смешался и не знал, что и под<ум>ать. Честный Евфим с са-
пожником взапуски уверяют меня, что дешевле невозможно
нигде заказать; и я, уверенный или, лучше сказать, обманутый
сими плутами, согласился за 14 ас. Правда, он сшил по наруж-
ности прекрасные полусапожки, но они не более двух дней
были крепки. Шельма, взявши с меня такую цену, не посты-
дился употребить на мои сапоги товару с изъяном. Искусно
затертые, замазанные и зачищенные дыры скоро открылись.
Я после узнал, что в Москве за очень хорошие опойковые полу-
сапожки не более 6 или 8 ас. берут. Теперь человек моего то-
варища Слепцова мне обсоюзил обе пары, и я в рассуждении
обуви обеспечен: только за работу остался ему должен. Таким
же образом, по рекомендации Евфима, я купил прекрасный
желтый опойковый чемодан, за который заплатил 10 ас. Прав-
да, в* Пензе за него не менее бы взяли 20 ас, но в Москве он
стоит не более 6 ас. Вот видите ли, по неопытности и незнанию
я за две покупки передал 10 руб. Таким образом я промахи-
вался и в других покупках. Впрочем, много истратил денег на
книги и, что всего самому досадней, на разные пустяки; при-
ехавши в такой город, где все роды обольщений как бы стара-
ются выманивать деньги у неопытных провинциалов. Иногда
случались издержки непредвиденные: например, у меня
еще в Чембаре болел ужасно зуб, и я принужден был выдернуть
оный, за что заплатил 2 руб. Впрочем, я все почти мелочные
нужды удовлетворил. Прошу вас на первый случай с родитель-
ским великодушием простить мои проступки, от неопытности
и неосторожности происшедшие.
Я уже писал к вам, что я принят в императорский Московский
университет студентом и что подал прошение о включении меня
в число казеннокоштных студентов. Решение на сию просьбу
последует не ближе, как около праздника Рождества Христова.
У нас наистрожайшим образом студентам запрещается хо-
дить на лекции в партикулярной одежде. Однажды пришел
в нашу аудиторию профессор математического отделения,
инспектор своекоштных студентов Чумаков.2 Самым грубым
* Далее зачеркнуто: Чембаре или
16
образом погнал всех фрачников и сюртучников на задние лавки
и сказал: «Ежели кто-нибудь через неделю не будет иметь фор-
менной одежды, то я выключу из университета». Конечно, он
выключить не может, ибо в сем случае один не имо'ет никакой
силы; однако может запретить ходить на лекции, а чрез опу-
щение очень много можно потерять. Притом не имеющий фор-
менной одежды может быть замечен и навлечь негодование на-
чальства. Посему мне непременно должно иметь на первый
случай хотя вицмундир, панталоны, форменную жилетку и
картуз. На вицмундир и на панталоны я куплю по 5 ас. аршин:
всего пойдет 4У2 аршина. На воротник, отвороты, канты виц-
мундира, на канты панталон, на околыш и канты картуза
нужно будет малинового сукна V4 аршина, что будет стоить 5 ас.
18 пуговиц — 3 ас. Что касается до жилета, то или сами ку-
пите черного пике, или пришлите на оный 5 ас. Только ежели
сами купите, то не шейте. Форменные жилеты совсем другим
манером шьются: с простым воротником, застегивающимся
крючками, без пуговиц и назади с завязками. Для подкладки
на спинку вицмундира аршина нанки, под рукава и панталоны
холста 8 аршин — 250 коп. Портному 16 ас. Всего 54. А из
сей суммы выгадаю на картуз. Конечно, 54 ас. сумма для вас
немаловажная, но делать нечего: нужда не знает законов.
Когда Капитолина Степановна Мосолова поедет в Чсмбар,
пришлю вам: тюфяк, одеяло, тулуп, сибирку, сертук, фрак,
две жилетки, картуз, 4 манишки, подушку.
Сделайте милость, не оставьте меня в сей нужде, может быть,
в последний раз. Кроме вышеупомянутой одежды, мне нужно
на содержание. Мы стоим трое, платим за комнату по 20 ас.
в месяц. На содержание себя в месяц выйдет с человека не ме-
нее 8 ас. в месяц. Я и так уже должен немного своему това-
рищу Максимову.
Папенька, сделайте одолжение, давайте Константину Гри-
горьевичу денег на пересылку по почте его <ко мпс?> * писем.
Для меня весьма приятно и утешительно будет получать от
него письма. Когда я жил в Пензе, то.и тогда дорожил всякого
строкою, полученною из дома, то кольми паче в Москве. От-
дайте Никанора Даниилу Осиповичу 3 учиться. Свидетель-
ствую мое всенижайшее почтение всем вам, бабушке Дарье Ев-
сеевне, 4 всему дому Петра Петровича, б Даниилу Осиповичу
и всем, которые меня знают. Остаюсь любящий и почитающий
вас сын ваш
Виссарион Белинский.
Москва, 1829 года. Октября 2 дня.
(Адрес:} Его высокоблагородию милостивому государю Григорию
Никифоровичу, чембарскому штаб-лекарю, г-ну Белинскому.
В город Чембар.
6. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Москва, 1829 года, октября 9 дня»
Любезные родители:
папенька Григорий Никифорович
и маменька Мария Ивановна!
Вот уже третие письмо сряду пишу я к вам и ни на одно из
них не получил ответа. В первом я уведомлял вас о принятии
меня в императорский Московский университет студентом;
во втором описывал вам мои издержки и ошибки в употребле-
нии денег и просил у вас прощения в рассуждении оных ошибок;
писал о необходимости иметь хотя часть форменной одежды;
вычислил самую крайнюю, самую необходимую и самую уме-
ренную сумму денег на сшитие оной. Теперь уведомляю вас,
что я подал просьбу о принятии "меня на казенный кошт. Вслед-
ствие сего прошения был свидетельствован университетским
доктором П. Л- Страховым и включен в список поступающих
на казенный кошт. Разрешение на сию просьбу последует не
прежде, как около праздника Рождества Христова. Одежду
казенную выдадут месяца через два после принятия. Теперь
вы сами видите, что вицмундир, форменные панталоны, жи-
летку и картуз мне непременно надобно иметь: без того запретят
ходить на лекции, а это разве безделка. Сверх того, я терплю \
крайнюю нужДУ в деньгах; когда я вошел с своими товарищами
к Козакову, то у меня не было ни копейки денег. Мой товарищ,
студент Максимов, заплатил за меня хозяину за месяц 6 ас.
с лишком и вкладывал за меня свои деньги в общую сумму,
определенную для издержек на вседневное содержание. Еще
я должен за обсоюживание и подкладку подметок под две пары
сапогов. Сверх того, нужно еще и на содержание вперед. Сде-
лайте милость, не оставьте меня fc сих нуждах, удовлетворение
которых есть, может быть, последнее. Вы прислали мне билет
от чембарской полиции, но он уже почти не нужен; ибо я взял
от университетского правления билет, за подписью ректора,
с приложением университетской печати, для проживания в Мо-
скве на целый год. Впрочем, и ваш билет не бесполезен и в слу-
чае очень может пригодиться. В письме своем вы обещали при-
слать мне на следующей почте денег, но сладостная надежда
18
сия, к живейшему огорчению моему, не исполнилась. Не знаюг
чему приписать сие неисполнение вашего обещания, которое
я почитал священным и непременным, и потому, что я слишком
много на оное надеялся, сильно огорчился неисполнением. Впро-
чем, я надеюсь непременно получить обещанные вами деньги
вскоре, ибо я думаю, что вы, несмотря на мои ошибки, все еще
мне отец и не допустите, чтобы сын * умер с голоду. Еще раз по-
вторяю вам, что я истратил деньги не от распутства, а по не-
опытности, и еще раз прошу у вас в сем прощения и сознаю себя
виноватым.
Я думаю, что в вашем пресловутом Чембаре очень удив-
ляются, что я принят в императорский Московский универ-
ситет студентом. Впрочем, я очень мало дорожу мнением чем-
барцев. Ежели меня не умели оценить в Чембаре, то оценили
в Москве. Я думаю: всем вестимо, что между Чембаром и
Москвою есть небольшая разница и что между чембарскими жи-
телями и московскими профессорами есть маленькое рассто-
янъице. О, Чембар, пресловутый Чембар!!!.. Но довольно: за-
молчу...
Я был четыре раза в театре; он сооружен в 1824 году и есть
красивейшее и огромнейшее здание, одно из единственнейших
произведений зодчества и один из первейших театров Европы.
Видел в ролях Отелло и Карла Моора знаменитого Мочалова,1
первого, лучшего, трагического московского актера, един-
ственного соперника Каратыгина. Гений мой слишком слаб,
слишком ничтожен, недостаточен, чтобы достойно описать
игру сего'неподражаемого актера, сего необыкновенного гения,
сего великого артиста драматического искусства. Впрочем,
другие трагические актеры, за исключением двух или трех,
очень худо играют; например: роль Едельмоыы и Амалии играла
Рыкалова по-пензенскому худо, а по-московскому скверно.2
Вообще многие актеры подгаживают, и вообще представление
трагедий восхищает в частях, а не в целом. Что же касается до
комедий и опер, то я не знаю, может ли что-нибудь быть во
всей нравственной и физической природе совершенней пред-
ставлений оных. Лучший комический актер здесь — Щепкин:3
это не человек, а дьявол: вот лучшая и справедливейшая по-
хвала его. Красота декораций, сходство их с натурою неопи-
санны; мне кажется, что в сем случае искусство превзошло
природу. Но довольно о театре. Если вам будет <приятно>
сие слабое описание московского театра, то я буду вам писать
о сем подробнее.
Не знаю, какова у вас погода. У нас во весь сентябрь была
прекраснейшая погода, казалось, что природа хотела вознагра-
* Далее зачеркнуто: ваш, а сверху надписано: своего
дить потерю весны, которая была очень дождлива и скучна.
Наш сентябрь был <теплес?> * мая.
Я был в Музеуме императорского Московского универси-
тета. Что сказать о нем: это есть небольшое царство очарова-
ний. Почти всё, что есть удивительного и достойного внимания
в природе, всё там находится. Всех же богатее собрание мине-
ралов и птиц. Видел университетскую библиотеку; она зани-
мает четыре пространные комнаты; там стоят алебастровые
бюсты великих гениев: Ломоносова, Державина, Карамзина. Там
же стоят бюсты императора Александра I и Шувалова. Жалко,
что между помянутыми бюстами великих писателей стоят •
бюсты — площадного Сумарокова, холодного, напыщенного и
сухого Хераскова. Зала публичных экзаменов прекрасна. Кра-
сота, убранство и великолепие оной неописанны. Был в ана-
томическом кабинете: множество уродов, скелетов и отдельных
частей человеческого тела находятся в оном. В кабинете физико-
математического отделения много оптических зеркал, электри-
ческих машин и других математических инструментов.
Более писать нечего: прощайте. Желаю вам всех благ и
остаюсь любящий и почитающий сын ваш
Виссарион Белинский.
Вот мой адрес:
Его благородию Виссариону Григорьевичу г-ну Белинскому,
студенту императорского Московского университета, живущему
на Тверской улице, 2-го квартала, в доме купца Колесникова,
у портного Козакова в Москве.
(Адрес:) Его высокоблагородию милостивому государю
Григорию Никифорова чу г-ну Белинскому,
чембарскому штаб-лекарю.
В город Чембар.
7. А. П. и Е. П. ИВАНОВЫМ
Москва. 1829. Декабря 20 дня.
Любезные друзья мои,
Алексей Петрович и Катерина Петровна!
Как благодарить мне вас за бесценные ваши письма от
15 ноября! 1 Ах, они доставили мне^несколько минут сладост-
ных, приятных. Они перенесли меня под небо Чембара; они мне
живо представили то счастливое время, когда я жил с вами
* Письмо разорвано.
20
вместе; они мне напомнили наши разговоры, суждения и споры;
всё ожило в моей памяти. Как сладостны эти воспоминании!..
Благодарю вас, друзья мои, благодарю стократно: вы по-
дарили меня несколькими минутами блаженства. Я читал, пе-
речитывал, прятал и опять читал ваши письма. Я пожирал их
моими взорами. Но, к моему ужаснейшему мучению, они напи-
саны связно и неразборчиво; нетерпеливость моя еще более
замедляла чтение оных. Это препятствие часто выводило меня
из самого себя. Но довольно об этом.
Признаюсь, я очень был сердит на вас; но ваши письма при-
мирили меня с вами. Я знал, что причиною вашего молчания,
которое причинило мне много горести, была похвальная лень
трудолюбивого Алексея Петровича, и потому только на одного
его и сердился. Но теперь всё забыто!
Алексей Петрович, очень радуюсь, что ты имеешь у себя бес-
смертные творения Жуковского: они есть самое лучшее укра-
шение твоего шкапчика. Желаю, чтобы чтение оных было од-
ною из первейших потребностей души твоей; чтобы они были
пищею твоего ума, сердца и воображения; чтобы они доставляли
тебе те чистые, небесные удовольствия, те возвышенные, бла-
городные впечатления, которые только может доставлять душе
образованного человека всё высокое, всё изящное! Умножай
свою библиотеку,— но не для того только, чтобы иметь много
книг, но чтобы просвещать свой разум, образовывать сердце,
чтобы творческими произведениями великих гениев возвышать
свою душу. Опять повторяю: пленяйся всем благородным,
люби-всё изящное! Но я думаю, что надоел уже тебе сими важ-
ными и неуместными советами.
Любезный друг, твое описание Федосьи Степановны 2 и
Катерины Петровны, пишущих ко мне письма, чрезвычайно
забавно: оно доставило мне много удовольствия. Читая оное,
я не мог удержаться от смеха и хохотал, как безумный. Чрез-
вычайно меня обрадовало твое обещание писать ко мне на сле-
дующей почте. Но, тщетно ожидая несколько недель испол-
нения оного, к жесточайшему и живейшему моему огорчению,
я увидел, что слишком надеяться на тебя... есть глупость.
Извини меня за этот упрек: он невольно вырвался.
Что еще писать к тебе? не знаю. Душа так полна чувств,
что самый избыток оных приводит меня в замешательство. Ты
говоришь о прежнем своем письме (которого я не получил):
«оно писано было так плодовито, что ты, я думаю, скучился,
читая оное, впрочем таковые глупости, может быть заставили
тебя улыбнуться в минуту грусти, и я, может быть, достиг
моей цели». Так, друг мой, если и в последнем письме твоем
(от 15 ноября) твоею целию было — доставить мне удоволь-
ствие, сорвать с уст моих улыбку радости, привести меня в вос-
21
торг — то ты достиг оной. И теперь еще я читаю и перечиты-
ваю ваши письма с таким же живым удовольствием, как и
в первый раз. Счастлив тот, кого любят и кто способен любить!
Я это только теперь узнал. Ах! мысль, что за несколько сот
верст живут люди, которых судьба моя занимает, которые меня
любят, обо мне думают и, что всего важнее, жалеют о разлуке
со мною, эта приятная мысль, эта сладостная уверенность делает
меня счастливым: она очаровывает жизнь мою. Горе тому,
кто лишится этой уверенности, горе тому, кто с мрачным взо-
ром, с растерзанным сердцем, с ожесточенною, отчаянною ду-
шою произнесет сии роковые слова:
Всем постылый, чужой,
Никого не любя,
В мире странствую я,
Как вампир гробовой.3
Ты говоришь, что с человеком Щетинина 4 послал ко мне
письмо, но я оного не получил и помянутого человека и в глаза
не видал. Ты заплатил за сочинения В. А. Жуковского 20 ас;
дорого, очень дорого: они и у Ширяева не дороже. Если бы ты
прислал мне денег, то бы я мог купить эти четыре части рублей
за восемь. В Москве на сто рублей можно купить такое число
книг, которое по настоящей цене стоит 500 руб.
Катерина Петровна, Вы очень меня обрадовали известием,
что прекратили все сношения с <Кугушевы>ми. 5 Признаюсь:
я этого не ожидал и, читая о сем, почти не верил глазам своим.
Вы сделали самое лучшее дело в своей жизни, прервав все связи
с этими людьми. Надобно иметь большую разборчивость в вы-
боре даже знакомых, не только друзей, ибо мы всегда непри-
метно, нечувствительно и притом невольно перенимаем у лю-
дей, с которыми имеем частое обращение, ухватки, привычки
и даже самый образ мыслей. Я где-то читал, что один мудрец
древности (не могу упомнить его имени, кажется, Сократ) го-
ворил молодому человеку: скажи мне, с кем ты дружен, и я
узнаю и образ твоих мыслей и образ твоего поведения.6 Вот как
важны дружеские связи! Удовольствия .истинно благородного
человека должны быть благородны. Свидание с друзьями есть
одно из приятнейших удовольствий. Следовательно, если друзья
ваши хороши, то и беседы с ними таковы же, равно как и удо-
вольствия, получаемые от оных. Время драгоценно, тратить
его в пустых занятиях или в праздности есть непростительное
преступление. Мы должны беспрестанно учиться, изо всего из-
влекать полезные уроки. Самые удовольствия и забавы наши
должны быть соединены с пользою. Если Вы проводите время
22
•с умными, добрыми друзьями, рассуждая с ними о чем-нибудь
хорошем, то Вы доставляете себе и удовольствие и пользу.
Кстати скажу Вам, что я подружился с П. Я. Петровым,7
приятелем Н. Л. Григорьева.8 Мы часто бываем вместе; судим
о литературе, науках и других благородных предметах и всегда
расстаемся с новыми идеями и новыми мыслями. Вот дружба,
которою я могу по справедливости хвалиться! Впрочем, и Вас,
К<атерина> П<етровна>, я поздравляю от сердца с новою
дружбою; при мысли об оной я не смею хвалиться своею. Тесная
связь с такими умными, образованными, благородными барыш-
нями, каковы А. П. и Л. 1VL,9 может быть для Вас очень полез-
на, если Вы только будете уметь пользоваться ею.
С П. Я. Петровым я в первое свидание не говорил ни слова,
во второе поспорил, а в третье подружился. Что это за человек!
Какие познания! Какие способности! Он превосходно знает
по-французски; может читать германских и итальянских писа-
телей и отчасти говорить на их языках. Знает несколько по-
английски, хорошо по-арабски и персидски. Пишет прекрасные
стихи. В занятиях языками и науками неутомим, как Тредья-
ковский. Он еще хорошо знает по-латыни и порядочно по-
гречески. Жажда к познанию языков в нем удивительна: хо-
чет учиться еще по-санскритски и турецки. Особенно любит
восточные языки.
Хотя я свою благодарность за письмо Ваше изъявил вместе
с А<лексеем> П<етровичем>, однако не могу удержаться, чтобы
вторично не поблагодарить Вас за оное. Так я рад Вашим пись-
мам! Теперь надеюсь, что буду получать каждую почту как
от Вас, так и от деятельного и трудолюбивого Вашего братца.
Если ему по каким-нибудь обстоятельствам нельзя будет пи-
сать ко мне, то он всё может отправить на почту хотя Ваше
письмо. Да скажите и Дмитрию Петровичу,10 что и ему не грех
бы было хотя изредка писать ко мне, когда ленится писать ча-
сто или, лучше сказать, совсем не пишет. Он меня совершенно
позабыл; я этого не ожидал. Засвидетельствуйте мое почтение
всем, которые меня знают и помнят. Особливо той особе,
которая, как Вы пишете, более всех мне кланяется,11 и скажите
ей, что ее образ не выходит из моей памяти, и что
Повсюду он за мною бродит
И мрачную тоску наводит
На душу сирую мою.12
Авдотье Александровне также прошу засвидетельствовать
мое почтение.13 Поцелуйте за меня Верочку и Петеньку.14
Так <как) я, при отъезде обещался-Вам описывать мое путе-
шествие, то теперь исполняю свое обещание. В виде повести
23
или, лучше сказать, рассказа, я Вам опишу всё мое пребывание
i в Москве со дня моего В7^сзда и до сего времени.16 Прощайте!
Желаю вам здоровья и счастия, а больше ничего. И тебе того
же, первостатейный лентяй, Ал<ексей> П<етрович>, да еще
побольше лености.
Виссарион Белинский.
8. А. П. и Е. П. ИВАНОВЫМ
<21—31 декабря 1829 г. Москва.>
ЖУРНАЛ МОЕЙ ПОЕЗДКИ В МОСКВУ И ПРЕБЫВАНИЕ В ОНОЙ
Я расстался с вами с чувством совершенной холодности и
спокойствия: мне казалось, что я еду не далее Владыкина.
Разговаривая, шутя и смеясь с И<ваном> Николаевичем),1
мы неприметно доехали до оного. Я тотчас пошел к Степану
Михайловичу.2 Из его слов и из последующих обстоятельств
я очень ясно увидел, что если бы не он, то не ехать бы мне
в Москву с Иваном Николаевичем. Николай Михайлович,
весьма преизобильно нагруженный дарами щедрого Бахуса,
узнавши, что я еду с его сыном, ужасно рассвирепел. Несмотря
на присутствие Степана Михайловича, он то кричал, то говорил
мне в глаза, что я ничего не могу описать вам, а только скажу,,
что никакое перо не в состоянии описать тех чувств, которые
возбудило во мне его пленительное, очаровательнее красноре-
чие. Окруженный его придворным штатом, я ничего не помнил
и ничего не чувствовал, только в уме моем невольным образом
вертелся стих Долгорукова: «О бедность, горько житье тобою!»
И хотя я и вспомнил другой стих сего же писателя: «Терпи —
и будешь атаман!»,3 однако он меня очень мало утешал. На
другой день, часов в девять, мы выехали из Владыкина и ночью
часов в одиннадцать приехали в Ломов, до которого провожала
нас с детьми Лукерья Савельевна. На другой день поутру,
простившись со всеми, мы отправились на Спасск, в который
и приехали ночью. Увидевши Ломов, так сказать, мельком,
я подумал, что нет в России города хуже Чембара по строе-
нию; увидевши же Спасск, я узнал всю несправедливость
и неосновательность моего заключения. Этот городишко не
стоит и того, чтобы об нем говорить: представьте себе, он не
имеет казенного дома для присутственных мест, которые раз-
мещены по разным лачугам; нет ни' одного каменного дома,
только домов десяток, крытых тесом; одна только церковь;
словом, Спасск есть не что иное, как довольно хорошее село и
довольно гнусный городишко. Впрочем, я это говорю-то о на-
24
ружном, а не внутреннем его достоинстве. Постоялые дворы
в нем превосходны. От Ломова до Спасска 50 верст. От Спасска
пойдет дорога песчаная, и земля принимает цвет светлосерый;
Чем далее едешь, тем более песчаность умножается. На дороге
от Спасска до Старой Рязани мы переправлялись на пароме
через Цну. Вы не можете себе представить, в каком я был восхи-
щении, но оное еще более усугубилось, когда мне сказали, что
будем еще два раза переправляться чрез Оку. Цна довольно
быстра и широка: по ней ходят барки, которые я в первый раа
увидел. От Циы дорога так пссчапа, что в иных местах колеса
увязали почти по ступицу. Чем земля песчанее, тем лесистее.
Одним лесом мы ехали около 15 верст, и весь этот лес состоит
по большей части из строевого сосняку. По сему изобилию в
лесе в деревнях, чрез которые мы проезжали, не только избы
построены из прекрасного соснового леса и покрыты тесом,
но и самые сараи и амбары построены из оного.
Не могу упомнить, во сколько дней мы доехали до Старой
Рязани. Не доезжая до оной за полверсты, я увидел два земля-
ные вала в очень близком друг от друга расстоянии, из коих
ближайший к Старой Рязани гораздо выше. Впрочем, оба до-
вольно поразвалились, и на них пасутся стада. Старая Рязань
есть не что иное, как деревня, едва ли состоящая дворов иа
пятидесяти, но селение, достопримечательное своею древно-
стию. Это был прежде большой пограничный город. Прежде
владения России, от сердца ее — Москвы, простирались на
восток только до Старой Рязани. А теперь?..
Всем известно происшествие, назад тому около семи лет
случившееся в Старонг Рязани: один мужик, копая в валу
землю, нашел некоторое количество драгоценных камней, зо-
лота и серебра. Всё сие он представил правительству, от которого
и получил 10 000 р. награждения. Хозяин постоялого двора,
на котором мы остановились, сказывал нам, что часто, копая
землю, находят здесь огромные своды. Из этого должно за-
ключить, что здесь был некогда большой город. Какие плени-
тельные и, можно сказать, единственные виды представляет
Старая Рязань с своими окрестностями. Представьте себе вы-
сокую равнину, которая оканчивается такою крутою, непри-
ступною горою, что пеший человек едва может, и то в некото-
рых только местах, взобраться на оную. В левой стороне на
покатой горе, и как бы в яме, стоит Рязань, а при подошве те-
чет широкая Ока, которая, разделяясь на две части, делает
довольно большой остров и одною своею частию омывает жи-
вописный берег стоящего противу Старой Рязани городка
Ыовоспасска. Ежели станете на горе лицом к Оке, то какое
величественное и восхитительнее зрелище представится изум-
ленным очам вашим: у подошвы крутизны, под ногами вашими,.
25
гордо расстилается быстрая Ока, покрытая барками; низкий,
почти равный с Окою противоположный берег, желтый, песча-
ный, как необозримое море, теряется в своем пространстве и
граничит с горизонтом в левой стороне; на возвышенном месте,
которое, однако ж, гораздо ниже крутизны, на которой вы
стоите, стоит Новоспасск. О, с каким восторгом, с какою гор-
достию, стоя на помянутой крутизне, я обозревал сии восхити-
тельные виды! Эти места достойны, чтобы на них стоял столич-
ный город. Если бы хотя уездный хорошо выстроенный
городок стоял на горе, то бы и тогда был вид, превосхо-
дящий всякое описание! Новоспасск строением хуже на-
шего Чембара, но лучше Спасска: в нем довольно каменных до-
мов. Сей город стоит почти весь в лесу, и из-за дерев виднеются
белые домишки с красными крышами, и потому он представляет
прелестнейший ландшафт, тем самым более возвышает прелесть
и пленительную красоту сих мест. От Старой Рязани до него
не более полуверсты. Мы в Старой Рязани останавливались
кормить лошадей, и потому я имел довольно времени для осмо-
трения сих окрестностей. День был прекраснейший, солнце
было на полудне. От Спасска до Старой Рязани 150 верст.
От Старой Рязани до губернского города Рязани ничего
достопримечательного я не заметил, кроме того, что в селах и
деревнях избы построены из прекрасного соснового леса и
крыты тесом, что в оных много есть двухэтажных деревянных
и каменных домов, особенно в первых, в которых видна вся
прелесть русской деревенской архитектуры. Ворота, окошки
и крыши изукрашены резьбою. Постоялые дома почти все без
исключения двухэтажные. Таковы села и деревни почти до
самой Москвы. В одной из комнат постоялого дома, между пло-
щадными, мазанными картинами, коими обита была вся ком-
ната, я увидел портреты: Паскевича Эриванского и Конари, од-
ного из полководцев новой Греции. От Старой Рязани до Новой
50 верст.
На сей дороге случилось со мною небольшое приключение,
которое стоит того, чтоб рассказать вам его. Однажды в пол-
день, уснувши в своей кибитке, я был пробужден громким раз-
говором Ивана Николаевича с кем-то незнакомым. Встаю, гляжу
и вижу едущую позади нас цыганку. Взглянувши на меня, она
сказала, что умен, доброе лицо, что (признаюсь в слабости) мне
было неприятно. По обыкновению она предложила мне извест-
ную услугу: поворожить. От скуки и для.смеха я согласился
на ее предложение и подал ей руку. Между многими глупостями,
которые обыкновенно прут сии пророчимы, меня чрезвычайно
удивили следующие слова: «Люди почитают и уважают тебя за
разум, только языком но сшибайся. Ты едешь получить и полу-
чишь, хотя и сверх чаяния». Неудача моя в рассуждении по-
26
ступления в университет заставила меня смеяться над послед-
ними словами сей пифии, но принятие в оный привело мне на
память ее слова, довольно удивительные. Наконец мы приехали
в Рязань. Не буду много хвалить сей город, только скажу, как
Чембар хуже Пензы, так Пенза хуже Рязани. Но пока до-
вольно; в следующий раз буду писать пространно об Рязани
и продолжать мой журнал.
Рязань есть первый истинно хороший город, который я уви-
дел. Правильное расположение улиц, их чистота, прекрасные
строения, гостиные ряды, лавки,— всё это привело меня в край-
нюю степень восторга и удивления. Я тут в первый раз, соб-
ственным своим опытом узнал, что в России есть прекрасные
города. В Рязани улицы часто пересекаются глубокими овра-
гами, но через эти овраги, во всю ширину их, проведены пре-
красные мосты, столь длинные, что улицы чрез них делаются
совершенно ровными. Из великого числа прекрасных строений
мне особенно понравилась губернская гимназия, которая на-
ружным видом гораздо лучше московской. По приезде на по-
стоялый двор, я первым долгом поставил побродить по улицам
Рязани для осмотрения оной. Едва отошел от своей квартиры
на десять шагов, как увидец подходящую ко мне духовную
особу. Служитель алтарей, поровнявшись со мною, снял шляпу,
как со старинным знакомым лицом, раскланялся и, пожелав
доброго здоровья, козлиным голосом проблеял: «Милостивый
государь! Пожалуйте отцу Ивану на бедность две копеечки».
Я догадался, что в кармане достопочтеннейшего отца Ивана
обретается только шесть копеек и, следовательно, недостает
двух. Молча подал я ему два гроша. Тронутый и удивленный
такою необычайною щедростию, он осыпал меня благослове-
ниями, благодарениями и со всех ног пустился бежать... куда
же? В кабак, который находился от нас в нескольких шагах.
Пожелав мысленно святому отцу повеселиться в храме Бахуса,
я пошел далее. Не могу вам описать всех достопримечатель-
ностей Рязани, всех впечатлений, которые она на меня произ-
вела... Скажу вам только, что я почитал себя перенесенным не-
видимою силою в прелестное царство очарований и так раз-
гулялся по этому царству-государству, что с большим трудом
мог найти свою квартиру и то уже случайно. Петр увидел меня
в окно, идущего по противоположной стороне, и кликнул. Из-
мученный усталостию и голодом, я вошел в нашу комнату, где
увидел сопутников моих, расположившихся обедать, и, не за-
ставляя себя долго просить, бросился на лавку, схватил ложку
и начал очень прилежно работать. Долго смеялись насчет моей
прогулки и того, что я запутался. Наконец мы выехали и через
день или два приехали в Коломну (уездный город Московской
губернии).
27
Коломна хуже Рязани, но лучше Пензы, и вся состоит из
двух-и трехэтажных домов. В ней живет по большей части ку-
печество. Мы только проезжали чрез этот город. Он имеет по-
рядочную крепость, но услужливые господа французы разо-
рили оную, и теперь она находится в самом жалком положении.
От Коломны до Бронниц 50 верст.
Бронницы довольно плохой городишко, однако лучше Чем-
бара. Он почти весь состоит из каменных строений, но главный
его недостаток состоит в том, что в оных виден мещанский вкус.
Присутственные места оного построены по плану наших чем-
барских, только менее оных. Впрочем, я очень доволен остался
этим городком, ибо нашел в нем прекрасный трактир. Заку-
сивши в оном, мы пошли походить по городу. Он стоит при реке
Москве. Долго мы ходили около новопостроенной церкви и от
скуки читали надгробные надписи, которых нашли очень много.
Почти все эти эпитафии написаны стихами, по красоте и изя-
ществу коих не трудно было догадаться, что они сочинены
записным сего города рифмачом (и достойным соперником двух
чембарских).
Вот вам две из них:
1. .
О, друг! Твой милый прах
Давно в сырой земле 'лежит;
Но огонь любви в сердцах
Всегда у нас к тебе горит.
2.
Здесь два птенца, с сестрою брат, положены,
Одна свет видела не многи дни,
Друг едва взглянул —
Заснул.
От сего города до Москвы, кажется, 50 верст. Выехавши
из оного, мы ночевали в одном селе. Поутру, часов в 8, мы при-
ехали в Москву. Еще вечером накануне нашего в нее вт^езда,
за несколько до нее верст, как в тумане, виднелась колокольня
Ивана Великого.
Мы въехали в заставу. Сильно билось у меня ретивое, когда
мы тащились по звонкой мостовой. Смешение всех чувств вол-
новало мою душу. Утро было ясное. Я протирал глаза, старался
увидеть Москву и не видел ее, ибо мы ехали по самой средствен-
иой улице. Наконец приблизились к Москве-реке, запруженной
барками. Неисчислимое множество народа толпилось по
обеим сторонам набережной и на Москворецком мосту. Одна
сторона Кремля открылась пред нами. Шумные клики, говор
народа, треск экипажей, высокий и частый лес мачт с развеваю-
28
щимися разноцветными флагами, белокаменные стены Кремля,
его высокие башни — всё это вместе поражало меня, воз-
буждало в душе удивление и темное смешанное чувство удо-
вольствия. Я почувствовал, что нахожусь в первопрестольном
граде,— в сердце царства русского.
Долго мы стояли на набережной, ибо Петр ходил к Влади-
миру Федоровичу и Надежде Матвеевне для испрошения у них
позволения остановиться на время в их доме. Получивши оное,
Петр пришел к нам; мы поворотили направо и через ворота
каменной стены, окружающей Китай-город, въехали в Зарядье.
Так называются несколько улиц, составляющих часть Китая-
города. Сии улицы так худы, что и в самой Пензе считались
бы посредственными, и так узки, что две кареты никоим образом
не могут в них разъехаться. При самом въезде в оные мое обо-
няние было поражено таким гнусным запахом, что и говорить
очень гнусно... Наконец мы доехали до цели и въехали на двор.
Я с И<ваном> Николаевичем) взошел в комнаты, где увидел
хозяйку дома, очень обрадованную приездом И<вана; Н и-
колаевича>, который отрекомендовал ей меня как своего родт
ствешшка, приехавшего в Москву для поступления в универ-
ситет. Она очень ласково обошлась со мною. Подали самовар,
и мы напились чаю. Едва ли успели переодеться, как пришел
и хозяин дома, который равным образом обошелся со мною
как нельзя лучше. Потом мы пошли в книжные лавки. Иван
Николаевич имел поручение от Алексея Михайловича купить
книг рублей на 60. Комиссию эту он исполнил в одной из лавок
Глазунова. Сидельцами оной мы увидели двух молодых людей,
довольно образованных, как видно, начитанностию. Их веж-
ливость, их разговоры о литературе пленили меня. Взявши
одну книгу и разогнувши оную, я увидел, что это есть том
сочинений пресловутого Хвостова. 4 «Расходятся ли у вас тол-
стотомные творения сего великого лирика?»— спросил я.—
•«О, милостивый государь,—отвечал один из них с насмешливой
улыбкой,—мы от них никогда в накладе не бываем, ибо имеем
самого усерднейшего покупателя оных, и этот покупатель есть
сам Хвостов!!!»
Таким образом, во время нашего трехдневного пребывания
в доме Владимира Федоровича, мы беспрестанно бродили по
Москве. На третий день к Надежде Матвеевне б пришла сестра
ее Ольга Матвеевна. Иван Николаевич сказал ей о затрудне-
нии, в котором я находился в рассуждении квартиры. Так как
в доме ее есть маленькая светелка, то она и согласилась при-
нять меня к себе. Светелка мне чрезвычайно понравилась; она
довольно просторна для помещения одного человека и имеет
большое венецианское окно. Поблагодарив Владимира/ Ф е-
доровича> и Нчадежду/ М<атвеевну^ за хлеб за соль и ласки
29
я на другой же день перебрался на свою квартиру. Тут-то я на-
чал смотреть на Москву, как говорится, в оба глаза. Священный
Кремль, набережная Москвы, Каменный мост, монументы Ми-
нина и Пожарского, Воспитательный дом, Петровский театр,
университет, экзерциргауз — вот что удивляло меня.' Как так?
А Успенский собор, а колокольня Ивана Великого?— говорите
вы. Погодите, друзья мои, до всего дойдет очередь. Все пре-
красные достопримечательные места в Москве разбросаны, а
потому она не может при первом на нее взгляде производить
сильного впечатления даже на такого человека, который не
видывал города лучше Пензы. Иногда идешь большою извест-
ною улицею и забываешь, что она московская, а думаешь, что
находишься в каком-нибудь уездном городе. Часто в этих ули-
цах встречаешь превосходные по красоте и огромности строе-
ния, а между ними такие, какие и в самом Чембаре почитались
бы плохими и которые своею гнусностию умножают красоту
здания, возле которого стоят. Глядя на подобное зрелище,
приводишь на память стихи Долгорукого:
Иной в огромнейшей палате
Дает вседневный пир друзьям,
А рядом с ним, в подземной хате,
Другой не ест по^ целым дням.6
Часто улицы бывают так узки, что двое саней с трудом мо-
гут разъехаться. Вообще, во всей Москве улицы узки. Самая
широкая едва ли может равняться с чембарскою. Часто попа-
даются переулки такие гнусные, что и в самых концах Пензы
невозможно таких найти. Вся Москва состоит из камня и же-
леза. Улицы выложены камнем, тротуары кирпичные, дома
кирпичные, крыши и заборы по большей части железные.
Хотя Москва сначала я не нравится, но чем более в ней живешь,
тем более ее узнаешь, тем более ею пленяешься. Изо всех рос-
сийских городов Москва есть истинный русский город, сохранив-
ший свою национальную физиогномию, богатый историче-
скими воспоминаниями, ознаменованный печатаю священной
древности, и за то нигде сердце русского не бьется так сильно,,
так радостно, как в Москве. Ничто не может быть справедли-
вее этих слов, сказанных великим нашим поэтом:
Москва! как много в этом звуке
Для сердца русского слилось,
Как много в нем отозвалось!7
Какие сильные, живые, благородйые впечатления возбуж-
дает один Кремль! Над его священными стенами, над его высо-
кими башнями пролетело несколько веков. Я не могу истолко-
вать себе тех чувств, которые возбуждаются во мне при взгляде
30
на Кремль. Вид их погружает меня в.сладкую задумчивость
и возбуждает во мне чувство благоговения. С почтением смотрю
я на их старинную архитектуру. Вид их перенасит меня в свя-
щенную древность, в милую русскую старину. Часто случалось
мне мимоходом видеть древний дворец русских царей. Он не
очень велик, окошки сделаны и украшены тоже таким образом,
каким украшаются наши сельские строения. На праздник Пас-
хи пускают любопытных во все известные кремлевские
здания, как-то: в Грановитую палату, арсенал, дворец и проч.,
и тогда я подробно опишу вам всё, что достойно особенного
внимания.
Монумент Минина и Пожарского стоит на Красной площади,
против Кремля. Пьедестал оного сделан из цельного гранита
и вышиною будет не менее четырех аршин. Статуи вылиты
из бронзы. Пожарский сидит, опершись на щит, а Минин перед
ним стоит и рукою показывает на Кремль. На передней стороне
пьедестала вылито из бронзы изображение людей обоих полов
и всех возрастов, приносящих на жертву отечеству свои иму-
щества. Вверху сего изображения находится следующая крат-
кая, но выразительная надпись: «Гражданину Минину и князю
Пожарскому благодарная Россия».
Когда я прохожу мимо этого монумента, когда я рассмат-
риваю его, друзья мои, что со мною тогда делается! Какие
священные минуты доставляет мне это изваяние! Волосы дыбом
подымаются на голове моей, кровь быстро стремится по жилам,
священным трепетом исполняется всё существо мое, и холод,
пробегает по телу. «Вот, думаю я, вот два вечно сонных испо-
лина веков, обессмертившие имена свои пламенною любовию
к милой родине. Они всем жертвовали ей: имением, жизнию,
кровию. Когда отечество их находилось на краю пропасти,
когда поляки овладели матушкой Москвой, когда вероломный
король их брал города русские.,— они одни решились спасти
ее, одни вспомнили, что в их жилах текла кровь русская.
В сии священные .минуты забыли все выгоды честолюбия, все
расчеты подлой корысти — и спасли погибающую отчизну.
Может быть, время сокрушит эту бронзу, но священные имена
их не исчезнут в океане вечности. Поэт сохранит оные в вдохно-
венных песнях своих, скульптор в произведениях волшебного
резца своего. Имена их бессмертны, как дела их. Они всегда
будут воспламенять любовь к родине в сердцах своих потомков.
Завидный удел! Счастливая участь!»
Друзья мои, не почитайте эти строки следствием холод-
ного низкого желания...
9. Г. Н. и М. И БЕЛИНСКИМ
<Около 5 января 1830 г. Москва.)
Любезные родители,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Весьма удивило меня то, что вы .не получили моего письма.1
Я в нем, движимый чувством благодарности за присылку
мне 100 руб. денег, со всем жаром сердца, тронутого вашим
благодеянием, со всею сыновнею почтительностию, благодарил
вас за ваше одолжение. Потом извещал вас, что я принят на
казенный кошт и что уже живу в самом университете. Как
больно мне, что это письмо не дошло до вас! Я долгое время
бесплодно ожидал от вас на оное ответа.
Вы спрашиваете меня, почему я не сшил себе форменной
одежды?— Получив от вас деньги, я за первый долг поставил
себе уплатить свои долги, купить черную жилетку и две чер-
ные косынки, купить некоторые необходимые и касающиеся
до литературы книги, на что вышло больше половины прислан-
ных вами мне денег. Потом, по прошествии недели, я хотел
уже покупать сукно, как вдруг к величайшему моему удо-
вольствию и радости узнаю, что я принят на казенный кошт
и в тот же самый день перешел в университет. Я для того хотел
себе сшить форменную одежду, что своекоштному студенту
необходимо должно иметь оную, ибо в противном случае могут
выйти самые худые следствия. С казенного же студента сего
требовать никак не могут, ибо он может ответить: если мне вы-
дадут казенное платье, то я буду оное носить. Теперь для чего
же мне было напрасно терять деньги? Беспокоил же я вас
своими в рассуждении сего просьбами потому, что никаким
образом не мог быть уверенным в том' что буду непременно
принят на казенный кошт; или, по крайней море, не надеялся
быть принятым так скоро. Меня уверяли, что решение на
32
просьбу о принятии на казенный кошт бывает не прежде, как
пред самым Рождеством Христовым. Впрочем, оставшиеся
деньги могли мне быть полезными, и я отдал в дсдлги верным
и надежным людям, у которых и беру понемногу, когда мне
они понадобятся. Теперь вы видите, что в рассуждении меня
вы должны быть совершенно спокойны и что присланная вами
мне сумма хотя немаловажна, однако уже последняя. Я сам
знаю ваши недостатки и тем более чувствую цену вашего
одолжения и тем живейшую ощущаю к вам благодарность.
Папенька, Вы на меня очень сердитесь и браните меня; это для
меня чрезвычайно прискорбно. Признаюсь: я этого никак не
ожидал. Часто случалось, в бытность мою в Пензе, переносить
мне подобные с Вашей стороны со мною поступки; они раздирали
мою душу, приводили меня в отчаяние. Я молчал, был спокоен;
но это молчание, это спокойствие были ужасны. Надеюсь, что
вперед Вы будете ко мне справедливее и подобными поступками
не будете убивать Вашего сына, чувствующего к Вам истин-
ную любовь и почтение, сына, который почти один умеет пони-
мать и ценить Вас. Может быть, я не буду иметь необходимо-
сти беспокоить Вас более своими просьбами, равно как и одол-
жаться Николаем Михайловичем и Лукерьею Савельевною.
Если успех одного предприятия, которым занимается
Н. Л. Григорьев с одним студентом и в котором и я имею уча-
стие, не обманет нашего ожидания, то я надеюсь получить
около 500 руб., а может быть, и втрое больше.2
Теперь я опишу вам наше казенное житье-бытье. Комнаты, за-
нимаемые студентами, называются номерами, которых 16, из них
в двух живут два субинспектора. Всех казенных студентов 150
человек. В каждом номере находится от восьми до 12 студентов.
У каждого студента своя кровать, свой стол и своя табуретка.
уКровати все железные, очень аккуратно сделанные. Мягкие, до-
/ вольно высокие тюфяки, подушки, простыня, желтое байковое
одеяло, к которому пришита другая простыня, и полосатый
чехол составляют постель. Наволоки, простыни и одеяла всегда
бывают белы, как снег, и переменяются еженедельно. Стол со-
стоит из довольно большого выдвижного ящика и шкапчика
с двумя полками. Номера наши, можно сказать, отлично хо-
роши: карнизы стен украшены алебастровыми барельефами,
полы крашеные, окна большие. Чистота и опрятность необык-
новенные. Для каждого номера определен солдат, которой
метет пол, прибирает постели и прислуживает студентам. По
уставу вставать должно в 6 часов, впрочем, спать можно и до
8 с половиною. В семь часов бывает завтрак, который состоит
из булки и стакана молока. Час вставания, завтрака, обеда,
ужина и сна возвещается звоном колокольчика. По будням
обед бывает в 2, а по праздникам в 12. Стол по будням состоит
3 Белинский, т. XI о$
из трех блюд: горячего, холодного и каши. Горячее бывает
следующее: щи капустные, огуречные, суп картофельный, суп
с перловыми крупами, лапша и борщ; всё это бывает попере-
менно. Из горячего говядина вынимается и приготовляется на
холодное или жаркое. Хлеб всегда бывает ситный и вкусный,
и кушанья вообще приготовлены весьма хорошо. По воскре-
сеньям и прочим праздникам, сверх обыкновенного, бывают
пироги, жаркое и какое-нибудь пирожное. Столы всегда на-
крываются скатертями, и для всякого студента особенный
прибор, состоящий, как обыкновенно бывает, из тарелки,
покрытой сложенною салфеткою, серебряной ложки, ножа и
вилки. У каждого стола, коих всех 14, прислуживает солдат.
На всякий стол садится по одиннадцати человек. Порядок
в столовой чрезвычайно хорош. Увидя столы, накрытые снего-
выми скатертями, на которых поставлены миски, блюда, кара-
фины с квасом, приборы в величайшем порядке, можно поду-
мать, что это приготовлен обед для гостей какого-нибудь бо-
гача по случаю праздника, бала или чего-нибудь подобного.
Миски у нас оловянные на поддонниках, блюда такие же, та-
релки каменные. Миски и блюда блестят, как серебряные.
Такая чистота во всех отношениях наблюдается.
Теперь скажу вам что-нибудьv о начальстве университета.
Главное лицо оного есть попечитель,3 потом ректор и два ин-
спектора — один казенных, а другой своекоштных студентов.
Наш инспектор Дмитрий Матвеевич Перевощиков4— человек
весьма известный в ученом свете. Он строг, любит порядок, и
мы, спокойствием, порядком и устройством нашего казенного
быта большею частию одолжены ему. Помощники его в долж-
ности называются субинспекторами; их четверо. Один доктор
медицины, два лекаря, готовящихся быть докторами, и один
кандидат словесности. Должность их состоит в том,чтобы при-
сутствовать в столовой <при> завтраке, обеде и ужине студентов
и в 10 часов вечера обойти все номера, посмотреть, все ли сту-
денты, велеть погасить свечи и поутру донести инспектору
о тех, которые самовольно отлучались на ночь. Они ни малей-
шей власти не имеют над нами: если кто им нагрубит или сде-
лает что-нибудь слишком молодецкое, то они должны только
донести инспектору. В рассуждении свободы у нас очень хо-
рошо. По будням от 2 до 10 часов ночи я имею право без всякого
спроса быть вне университета. Ежели хочу ночевать вне оного,
то должен для проформы спроситься у дежурного субинспек-
тора. Перед праздниками носят по номерам лист бумаги, в ко-
торый записываются желающие отлучиться на ночь. Празд-
ник без всякого спроса можно проводить вне университета,
только к 10 часам должно явиться, ибо в 10 часов гасят свечи
и ложатся спать. Вот вам краткое описание казенного быта.
34
Покуда все хорошо. Впрочем, эти постановления, а особлвдо
в рассуждении свободы нашей, зависят от воли^ инспектора,
и потому, если инспектор хорош, то и казенное житье хорошо.
Маменька, Вы уже в другом письме увещеваете доедя, хо-
дить по церквам;6 право, подобные увещания для меня не всегда
приятны и могут мне наскучить. Если бы Вы советовали цие
быть добрым человеком, не изменять правилам доброго цсте-
дения, то бы, хотя и сам всё сие очень хорошо знаю, принялбы
с благодарностию подобные советы. Я почел бы их за опасецре
матери, которая любит своего сына и страшится потерять его.
И в таком случае, если бы я пошел по пути порода, увлекае-
мый пылкостию характера и огнем страстей, то, взглянув, на
Ваши строки, вспомнил бы, что я имею отца и мать, что я свсщм
поведением могу причинить им много горестей и застарит;ь
стыдиться, что они имеют такого сына —т вспомнил бы —г-.щ
может быть, удержался бы на краю пропасти, в которую fq^qb
был низвергнуться. Но Вы хотите из меня сделать блацочесздг
вого, странствующего пилигрима и заставить меня предцрц-
нять благопохвальное путешествие по московским церквам,1ко-
торым и счета нет. Шататься мне по оным некогда, ибом чрез-
вычайно много других, гораздо важнейших дел, которой
должно заниматься. Вы меня еще в прежнем письме упревдда
в том, что я был в театре, а не был во всех соборных и цриходсццх
церквах. Театр мне необходимо должно посещать для образора-
ния своего вкуса и для того, чтобы, видя игру великих арти-
стов, иметь толк в этом божественном искусстве. Я цошел);цо
такому отделению, которое требует, чтобы иметь познание и толк
во всех изящных искусствах. И потому я прошу Вас уврдать
меня от нравоучений такого рода: уверяю Вас, что они будут
бесполезны. ;{;
Вы меня спрашиваете, любят <ли> меня студенты? G удоррдрь-
r/вием отвечаю на сие, что я успел снискать любовь и дедае
уважение многих из них. Впрочем, на всех угодить невозмоящо.
Некоторые из воспитанников семинарской премудрорти ;>де
очень ко мне благосклонны, потому что я вслух ... ; ; пь
10. М. М. ПОПОВУ
Москва, 1830 года. Апреля 30 дня.
Милостивый государь
Михаил Максимович! ;;)
В чрезвычайное затруднение привело меня письмо моего
родственника: «М<ихаил> М<аксимович>,— пишет он,—из-
дает с И. И. Л<ажечниковым> альманах и через меня просил
Вас прислать ему Ваших стихотворений, самых лучших*;1
36
3*
Не могу Вам описать, какое действие произвели на меня эти
строки: мысль, что Вы еще меня не забыли, что Вы еще так же
ко мне благосклонны, как и прежде; Ваше желание, которого
я, несмотря на пламенное усердие, не могу исполнить,—
всё это привело меня в необыкновенное состояние радости,
горести и замешательства. Бывши во втором классе гимназии,
я писал стихи и почитал себя опасным соперником Жуков-
ского; но времена переменились.2 Вы знаете, что в жизни
юноши всякий час важен: чему он верил вчера> над тем смеется
завтра. Я увидел, что не рожден быть стихотворцем, и, не хотя
идти наперекор природе, давно уже оставил писать стихи.
В сердце моем часто происходят движения необыкновенные,
душа часто бывает полна чувствами и впечатлениями сильными,
в уме рождаются мысли высокие, благородные — хочу их вы-
разить стихами — и не могу! Тщетно трудясь, с досадою бро-
саю перо. Имею пламенную страстную любовь ко всему изящ-
ному, высокому, имею душу пылкую и, при всем том, не имею
таланта выражать свои чувства и мысли легкими гармониче-
скими стихами. Рифма мне не дается и, не покоряясь, смеет-
ся над моими усилиями, выражения не уламываются в стопы,
и я нашелся принужденным прицяться за смцренную прозу.
Есть довольно много начатого — и ничего оконченного и обра-
ботанного, даже такого, что бы могло поместиться не только
в альманахе, где сбирается всё отличное, но даже и в «Дам-
ском журнале»! В первый еще раз я с горестию проклинаю
свою неспособность писать стихами и леность писать прозою.
Мне давно нужно было писать к Вам; но я не могу сам по-
нять, что меня от сего удерживало, и в сем случае столько перед
Вами виноват, что не смею и оправдываться.
Выписали обо мне И. И. Лажечникову/, я это как бы пред-
чувствовал в то время, как Вы вручали мне письмо.3 Благо-
родный человек, скажите: чем я могу Вам заслужить за это?
Столько ласк, столько внимания и, наконец, такое одолжение!
Ищу слов для моей признательности и не нахожу ни одного, ко-
торое бы могло выразить оную. Вы доставили мне случай видеть
человека, которого я всегда любил, уважал, видеть и говорить
с ним. Он принял меня очень ласково и, исполняя Ваше же-
лание, просил обо мне некоторых из гг. профессоров, но просьбы
его и намерение оказать мне одолжение не имели успеха, ибо
я по стечению некоторых неблагоприятных для меня обстоя-
тельств не мог ими пользоваться.
Я не из числа тех низких людей, которые тогда только чув-
ствуют благодарность за прилагаемое об них старания, когда
оные бывают не тщетны. Хотя моим поступлением в универ-
ситет я никому не обязан, однако навсегда останусь благодар-
ным Вам и И<вапу> И<вановичу>. Если Ваше желание споспе-
36
шествовать устроению моего счастия не имело успеха, то этому
причиною не Вы, а посторонние обстоятельства. Так, милости-
вый государь, если моя к Вам признательность, * мое беспре-
дельное уважение, искреннее чувство любви имеют в глазах
Ваших хотя некоторую цену, то позвольте уверить Вас, что
я оные буду вечно хранить в душе моей, буду ими гордиться.
Уметь ценить и уважать такого человека, как Вы,— есть до-
стоинство; заслужить от Вас внимание — есть счастие.
Но, может быть, я утомил Вас изъяснением моей благодар-
ности. Извините меня: строки сии не суть следствие лести;
нет: это излияние души тронутой, сердца, исполненного бла-
годарности; чувства мои неподдельные: они чисты и благо-
родны, как мысль о том, кому посвящаются. Для меня нет
ничего тягостнее, ужаснее, как быть обязанным кому-либо:
Вы делаете из сего исключение, и для меня ничего нет приятнее,
как изъявлять Вам мою благодарность.
Извините меня, если я продолжительным письмом моим
отвлек Вас от Ваших занятий и похитил у них несколько ми-
нут. Итак, вторично прося у Вас извинения за то, что я не за-
свидетельствовал прежде Вам моей благодарности, остаюсь
с чувством глубочайшего уважения и готовностию к услугам
Вашим
ученик Ваш
Виссарион Белинский.
11. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Москва, 1830 года, мая 7 дня.
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Я думаю, что вы получили мое письмо от 30 апреля,1 Из
больницы я вышел. Целую неделю меня лечили и не могли из-
бавить от кашля, который теперь почти прошел сам собою.
Учебный академический год у нас оканчивается, и к первому
июня, или еще и гораздо прежде, мы будем свободны от всех за-
бот, сопряженных с учением. Полугодичные репетиции кончи-
лись, скоро начнется годовой экзамен; по прошествии трех
или четырех дней первогодичные студенты все могут разъез-
жаться по домам. Так как наших пензенцев — прежних моих
товарищей по учению — очень много, то я думаю, что мне
с ними придется ехать домой. Наймем себе несколько кибиток
и поедем обозом; Ломов будет местом наших разъездов: неко-
торые останутся в оном, другие поворотят на Пензу, а я на
37
благословенный Чембар. В сем случае прошу вас не оставить
меня своим вспоможением. Вы, может быть, желаете, чтобы
я ехал с Иваном Николаевичем Владыкиным. Что касается до
сего, то я вам решительно говорю, что я лучше соглашусь це-
лый век не видаться с людьми, в которых я вижу предметы са-
мые для меня священные и самые любезные, нежели свиданием
с оныМй быть обязанным Владыкиным. Ежели для вас при-
ятно будет видеть меня возвращенным на некоторое время
в родной круг, то дайте средства к исполнению сего. Ежели же
вы ко мне напишете, чтобы я непременно ехал с И. Н. Влады-
киным, то я почту это за приказание остаться в Москве для
препровождения в оной почти четырех месяцев, которые бы
я мо? провести дома. Но не в одном этом я имею нужду. Виц-
мундиры нам выдали к 12 генваря. Сшиты они из сукна на вид
довольно изрядного, но в самом деле полугнилого (а особливо
на панталонах) и не более как рублей по 6 аршин. На мой грех
случись, что панталоны мои были очень узки. Имея большую
нужду в новом платье и потому поторопясь взять оное, я не воз-
вратил их назад к портному для переправки. Сюртук же был
так узок, что портной с большим усилием мог застегнуть оный
на •мне, и от этого усилия нижняя пуговица оторвалась совсем
с сукном. Инспектор два раза отдавал его назад, два раза пере-
правляли его, и наконец я принял. Через неделю все петДи об-
секлись, оборвались, а через месяц панталоны сделалисд со-
вершенно никуда негодными'. Не с одним со мною случилось так:
это сделалось со всеми, кроме тех, которые имели другие
платья, и посему не носили новых. Впрочем, я в своем сюртуке
могу ходить на лекции, к знакомым студентам — и более ни-
куда*. Следовательно, по приезде домой на вакацию я принуж-
ден бы был ходить в одном мундире. Для сего я купил у одного
из товарищей вицмундир и новую пару казенного платья за
30 рублей ассигнациями недели через две или три после Пасхи.
Так как у него много своей одежды, то он ни разу не надевал
казённой и как лишнюю и ненужную для него продал мне.
Сам портной предлагал ему на выбор или 30 ас, или эту пару,
по сему вы можете судить, что моя покупка очень дешева. Но-
вое платье у меня лежит, а старое покудова таскаю. Еще мне
очень хочется к казенному мундиру пришить мой воротник
с шитыми петлицами; он стоит 10 ас. Я еще прежде писал к вам,
что сшил себе черную жилетку; она еще крепка и цела, но мне
хочется к мундиру сшить другую, получше. На форменную
жилетку материи идет аршин; мне хочется купить рублей в во-
семь. Сапогов у нас столько, что некуда девать, к отъезду мо-
ему я получу четвертую пару. Ничто не может быть живущее
этих сапог: кажется, им веку нет, и при всех этих похвальных
качествах все 4 пары не стоят одной хорошенькой по чистоте
38
работы. Казна платит за пару по 6 ас, сапожнику пара при-
ходится рублей по 4. Сами судите, каковы должны быть сапоги
в 4 ас. и где же — в Москве. Итак, если бы к удовлетворению
вышеупомянутых нужд удовлетворена была и необходимость
иметь пару хороших сапог, то бы я был одет очень недурно.
Вы сами знаете, как я ходил до сего времени; пора уже одеться
хотя мало-мальски получше, чтобы не стыдно было показаться
добрым людям. Если бы я не имел в сем необходимой нужды,
то бы не осмелился беспокоить вас сими просьбами. Еще в ок-
тябре дал я одному детине взаймы 15 ас. и теперь еще не могу
получить, да думаю, что и никогда не получу. Я его знал в
Пензе с хорошей стороны и потому поверил ему без опасения;
вышло напротив. И. Н. Владыкин с сентября должен мне б ас.
и всё обманывает и проманивает обещаниями отдать; да я уже уж
у^него и не прошу: что обижать бедного, пусть воспользуется
моими деньгами. Еще один студент мне должен был 25 ас, но
я у него уже много перебрал по мелочам, и за ним осталось
только 12. дс, не знаю, скоро ли отдаст их. Вот каково давать
взаймы.
Белье нам выдали к великому посту, равно как и подтяжки,
перчатки, подгалстушники и косынки, всё это носилось по не-
деле, но в сем я не имею нужды, ибо прежде запасся сим.
Мундира еще не получал, и получу на сих днях. С вторичною
просьбою не оставить меня в моих нуждах остаюсь пребываю-
щий с любовию и почтением сын ваш
Виссарион Белинский.
12. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
1830 года, июня 4 дня. <Москва>.
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Я писал к вам два письма и ни на которое из них не получил
ответа.1 Не знаю, чему приписать ваше молчание, которое меня
жестоко беспокоит. Кажется, что вы совсем не почитаете за
нужное помнить, что у вас есть сын, разлученный с вами об-
стоятельствами и живущий от вас за 500 верст. Впрочем, это
не худо* к чему обременять свою память такими пустяками.
Притом же для посылки ко мне писем надобно за каждое пла-
тить по 36 копеек, а эта сумма, хоть побожиться, немаловажна.
Извините меня, что я пишу к вам в таком тоне. Войдите в мое
положение и вы увидите, что я имею причину так писать. С са-
мой масленицы я не получаю от вас писем и не знаю, все ли вы
39
живы, все ли здоровы. Неужеливы думаете, что это меня нимало
не беспокоит: поверьте, что я гораздо более о вас думаю, не-
жели вы обо мне.
13 числа сего месяца я буду совершенно свободен и могу
ехать домой; теперь же по причинам, описанным мною вам в по-
следнем моем письме, не могу. Товарищи все уедут, и я при-
нужден буду остаться в Москве и лишиться, не говорю удо-
вольствия, этого мало, лишиться счастия видеться с вами,
с родными и знакомыми; с лишком три месяца проводить в не-
сноснейшей тоске, тогда как бы я мог провести сие время в ра-
дости. Если вам неприятно меня видеть в своем доме, то напи-
шите ко мне об этом; по крайней мере, я не буду напрасно на-
деяться. Ваше молчание для меня несноснее всего на свете.
Бога ради, напишите ко мне что-нибудь, если же я не стою
этого, то велите написать ответ ваш моему брату. Впрочем
вы, может быть, не получали от меня писем и потому не пи-
шете. Всё-таки и в сем случае вам не мешало бы что-нибудь на-
писать ко мне и спросить о причине моего молчания. У меня
иногда не случится денег для почты, иногда Hetu^jja послать,
а самому поутру отлучиться нельзя, да и почтамт от универ-
ситета отстоит, по крайней мере, версты на две. Теперь я не
знаю, что мне делать и на что решиться. Бога ради, напишите
поскорее ответ на сие письмо. С живейшим нетерпением буду
ожидать оного. Остаюсь ваш сын
Виссарион Белинский.
13. М. И. БЕЛИНСКОЙ
<25—30 июня 1830 г. Москва.)
Милостивая государыня,
маменька Марья Ивановна!
К величайшему моему прискорбию, я имел несчастие получить
от Вас письмо, столь нетерпеливо ожидаемое.1 Вы пишете, что
можно бы было дома исправить все мои нужды. Это превосход-
но! Я должен 30 руб. за вицмундирную пару, которую уже
с месяц ношу, мне нужно купить шитый воротник к мундиру:
это всё можно бы было сделать в Чембаре, которого лавочки
наполнены студенческими воротниками! Я вижу, что оставлен,
брошен, презрен, что обо мне не хотят и знать. Не подумайте,
чтобы я это говорил на Ваш счет. Если бы мне прислали за не-
делю пред сим денег, то я бы уже был в дороге. Трое моих то-
варищей с двумя лакеями за 70 j/ублей до Ломова наняли
лихую тройку; следовательно, с каждого приходится по 12 руб-
лей, ибо господа и за слуг своих платят долю, а так как у од-
40
ного из них нет человека, так он за двенадцать рублей съездит
до Ломова. Если бы у меня были деньги, то двое из сих моих
товарищей, из коих один только имеет человека,, поехали, сле-
довательно мне пришлось бы заплатить 18 рублей! Но теперь
всё кончено: я осужден проводить в Москве с лишком три ме-
сяца! Одному ехать невозможно, товарищей нет. Недели через
три поедет Григорьев с сыном2 домой, и если бы у меня были
деньги, то можно бы с ними; но они уже дали слово одному сту-
денту. Больше писать нечего. Прощайте! Желаю Вам проводить
время веселей и счастливее моего.
Ваш сын В. Белинский.
P. S. Письмо это я писал в комнате Михаила Николаевича;3
если бы я опоздал хотя получасом придти к нему, то не застал
бы его, и потому не мог послать с ним моего старого платья,
которое лежит у меня без всякого употребления.
14. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Москва'1830 года, сентября 24 дня.
Любезные родители,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Посланные вами мне деньги я получил, за которые чув-
ствительно благодарю вас, тем более что имел в оных большую
нужду; ибо большую часть данных вами истратил на дорогу.1
Брата и А<лександра> Е<фремовича>2 определить не мог потому,
что в гимназии на казенный кошт принимаются только дети
учителей, а прочие должны платить за содержание по 250 руб-
лей в год. Так как вы приказывали, в случае непринятия Кон-
стантина на казенный кошт, непременно прислать его домой,
то по сей причине он и воротился назад. Александр же остался
в Москве на отчете А<лексея> Петровича, с тем чтобы нынешний
академический год приготовляться ко вступлению в универ-
ситет. Очень жалею, что из пустого дела было много хлопот
и издержек, но делать нечего: я не виноват. Я сам теперь на-
хожусь в таких обстоятельствах, что лучше бы согласился быть
подьячием в чембарском земском суде, нежели жить на этом
каторжном проклятом казенном коште. Если бы я прежде знал,
каков он, то лучше бы согласился наняться кому-нибудь в ла-
кеи и чищением сапог и платья содержать себя, нежели жить
на нем. У нас в Москве появилась госпожа Холера, Предосторож-
ности приняты ужасные. Нас далее ворот университета не пу-
скают никуда, и мы совершенно ни с кем не имеем сообщения.
41
Москва опустела: из нее ивыходят и выезжают. Вот вам новость,
а вот и другая: ожидают в Москву государя императора.
Денег более покудова не нужно, да и впредь вы не услышите
от меня ни одной просьбы в рассуждении оных, какую бы жесто-
кую нужду ни имел в них. Впрочем, с благодарностйю буду
принимать редкие и небольшие суммы, если вы от избытка бу-
дете изредка присылать оные.
Извините меня, что я так долго не писал к вам. С лошадьми
я потому не послал письма, что, по причине тесноты комнаты,
в которой жили, у нас была ужасная толкотня и нельзя было
ничего делать. Я хотел было послать на прошлой почте, отнес
письмо к Алексею Петровичу с тем, чтобы он его отправил;
застал у них одного Александра и так как, по причине неимения
мелких денег, не оставил у них оных, то они по сей же причине
и не отослали на почту. Алексей Петрович и брат его свидетель-
ствуют вам свое почтение.4 Писать больше не о чем. Желаю,
чтобы вы спаслись от проклятой колдуньи холеры. П^^пдайте!
Ваш сын ч
Виссарион Белинский,
(Адрес) Его высокоблагородию милостивому государю
Григорию Никифоровичу Белинскому,
г-ну чембарскому штаб-лекарю,
В г. Чембаре.
15. П. П. и Ф. С. ИВАНОВЫМ
Москва, 1831 года, генваря 13 дня.
Слава богу! вскричите вы, получив мои письма, молчал,
молчал, молчал — и наконец заговорил! Вы, я думаю, уже ку-
шали жирные блины за упокой моей окаянной души, которая,
как, может быть, думаете вы, рассталась с своим многогрешным
телом за многая злая, содеянная ею в сем грешном мире, чрез по-
средство услужливой госпожи Холеры,— этой неутомимой пе-
ревозчицы православных с сего света на другой. Но нет! Она
пощадила меня. Да правду сказать: я не только не трусил ее,
но даже и не думал о ней. Заговорят, бывало, при мне про ее
милость— я закурю трубку, затянусь покрепче, да и в ус себе
не дую, думая с глупою гордостию,что холера не осмелится ист-
ребить такого великого мужа, между тем как она, может быть,
из одного презрения не подходила ко мне. Хотя подобная мысль
и нередко приходила мне в голову, однако ж не мешала мне
представлять холеру большою, косматою собакою, привязан-
ною на цепь, и дразнить ее чубуком.
Холера прекратилась. В продолжение оной я был два раза
в больнице; в первый раз по причине такой болезни, которая
хотя и с удивительною силою продолжалась целую неделю,
но в обыкновенное время почитается не только неважною, но
и полезною; но по случаю проклятой холеры очень опасною,
ибо почитается первым периодом оной!!!.. Замечательно то,
что в это время больница беспрерывно была наполнена большею
частию страждущих сею болезнию. Два казеннокоштных сту-
дента, из коих один жил в одном со мною номере, захворали
оною — и имели неосторожность скрывать это от нашего на-
чальства — следствием их неблагоразумия была их погибель.
Во второй раз я принужден был пролежать в больнице целые
две бесконечные недели по причине жестокого кашля. Изо
всех казенных студентов только три человека сделались жерт-
вою холеры. Но об ней будет — и так проклятая надоела всем,
43
как горькая редька! Я кончил свою трагедию — и вы скоро
будете иметь удовольствие читать ее в печати.1 В продолжение
холеры (опять-таки проклятая ввернулась!) нас заперли, и
я только посредством партикулярного платья мог уходить из
университета под опасением строжайшего наказания, если бы
был уличен. Для рассеяния от скуки я и еще человек с пять
затворников составили маленькое литературное общество. Еже-
недельно было у нас собрание, в котором каждый из членов
читал свое сочинение. Это общество, кончившееся седьмым за-
седанием, принесло мне ту пользу, что заставило меня окон-
чить мою трагедию, которая без этого едва ли бы когда-нибудь
была написана.2 Если я разживусь через нее казною, то упо-
треблю оную на то, чтобы сорваться с казенного кошта, который
так сладок, что при одном воспоминании об оном тсчут из
глаз но водяные, а кровавые слезы! По случаю холеры (сЛять-
таки подвернулась каналья!) нас заставляли говеть. То-то
говенье-то было!!!.. Но я расскажу вам о нем лично, если,буду
иметь счастие видеться с вами. У нас в номерах заведен был
театр; каждое представление было посещаемо графом Пани-
ным и множеством профессоров. Все чрезвычайно были довольны
нашим театром. ,
Александр Ефремович ужасно образовался в Москве и тво-
рит чудеса.3 Например: утверждает, что Шекспиров Отелло
написан Озеровым; кто бы что ни сделал или ни сказал, юн важно
восклицает: о невежество! А ему на это отвечают: о просве-
щение!!!-• Скажу вам, что такого лентяя, как он, нельзя найти
в целом свете. Представьте себе: я присоветовал ему приго-
товиться нынешний год к поступлению в университет. Вы,
я думаю, удивитесь подобному с моей стороны предложению, но
поверьте, что тут никакого дива нет. Чтобы приобресть такие
познания, с какими поступил в университет я, ваш брат, и
поступают множество других, потребно не более трех месяцев
посредственного прилежания. Петров взялся учить его латин-
скому, французскому и немецкому языкам; но, без толку
побившись и помучившись с ним недели с две, принужден был его
бросить. Каково покажется вам: он в целые сутки не может
сделать того, что может сделать ваш Петенька в три часа!!!
Я и говорил и уговаривал, и увещевал и умолял, и бранился
и ссорился — но тщетно! Ничто не помогло, и он решительно
сказал мне, что он способен учиться только из-под палки,
а не из доброй воли, и что он устремил беги пылких мыслей
к подьячеству! Что же он делает? Чем занимается с утра ран-
него до вечера позднего?— спросите вы.— Решительно ничем,—
отвечаю я. А сколько бы он мог сделать? Если бы он учил хотя
по пятнадцати слов каждый день, т. е. по пяти латинских и по
стольку же немецких и французских, то бы он теперь знал бо-
44
лее, нежели по 600 слов каждого языка. А это ведь не шутка!
А сколько бы узнал он их из упражнения переводами! Од-
ним словом, он был бы верный студент на следующий академи-
ческий год! Пребывание в Москве делает его час от часу глу-
пее. Впрочем, он нынче очень недурно сочиняет письма; чтобы
увериться в этом, потрудитесь сравнить приложенные при сем
письме лоскутки с письмом, которое давно уже написано мною;
но по разным обстоятельствам, а более всего по расторопности
А(лексея> Петровича не переслано к вам.4 Жаль парня! А де-
лать нечего: сам виноват!
В рассуждении Дмитрия Петровича скажу вам, что он ве-
дет себя очень хорошо и весьма прилежен в исполнении своих
обязанностей. В продолжение холеры неутомимо занимался
списыванием лекций и французским языком под руководством
Петрова. Он хочет слушать лекции Куртенера, преподающего
начальные правила французского языка:5 это дело зело доброе
и благое. Смело говорю, что он вполне оправдает ваши наде-
жды и никогда не доведет ни своего брата, ни меня до необходи-
мости упрекнуть его в нерадивом исполнении своих обязан-
ностей.
Алексей Петрович подает несомненные надежды в своем
перерождении. Неутомимо помогает своему брату в списыва-
нии лекций, читает книги и вместе с ним занимается под руко-
водством Петрова французским языком. Это занятие было пре-
рвано по причине жестокой размолвки, произошедшей между
мною и Петровым и продолжавшейся с месяц, а более от сквер-
ности их квартиры, в которой угар, холод, дым, сырость, тем-
нота оспоривают друг у друга победу. Но ежели они переменят
квартиру, то это учение опять возобновится. Мой Алеша ощу-
тительно перерождается и уже начинает поговаривать о таких
предметах, которые ему в Чембаре казались темным лесом.
Надеюсь, что вы при свидании с ним и не узнаете его!
Об себе скажу, что я нынешний год живу лучше, нежели
прошлый; ибо прервал все связи с подлецами, бездельниками
и дураками и вообще веду себя благоразумнее. Петровым,
Протопоповым, Кашириным и вашими молодцами, с которыми
стоит Попов,6 ограничивается круг моего короткого знаком-
ства. Петров занимается переводом «Потерянного рая» на
русский,7 стихами — и переводит — лихо! Ежели моя трагедия
будет иметь успех, то вырученные на оную деньги употреблю
на освобождение себя от проклятого, адского казенного кошта
и на свидание с Чембаром. Ежели первая моя надежда не сбу-
дется,— то я погиб без возврата! Отчаяние и распутство помо-
гут мне попасть или в Сибирь, или в военную службу. Лучше
соглашусь живой провалиться в ад и достаться на завтрак
чертям, нежели страдать на казенном коште.
45
Вот вам беспорядочное письмо, писанное наскоро! Теперь
я занят многим множеством важных дел, и потому, не имея
времени писать к вам обстоятельнее, отлагаю сие удоволь-
ствие до другого случая. Уведомляю вас, что Ольга Матвеевна,
сестра Парасковьи Матвеевны Маматовой, умерла от холеры.
Холера губила не одних людей; по милости ее прекратилось
издание следующих журналов: «Московского вестника», «Ате-
нея», «Вестника Европы», «Галатеи»! Мир праху их! Теперь
в Москве издаются два журнала: «Телеграф» и «Телескоп».
Кланяйтеся от меня нашим и скажите брату, чтобы он,
вместо того, чтобы пенять мне за мое молчалив, сам ко мне
писал почаще. Уведомьте меня о Никаноре; каково он пожи-
вает. Ему пора бы самому писать ко мне письма, "А^к делает
ваш Петенька, которому я за это привезу гостинца. Зкажите
Никанору, чтобы и он учился писать: я ему еще более привезу
гостинцев. ^ ^
Остаюсь любящий вас
Виссарион Белинский.
Скажите брату, чтобы он постарался при: первом случае
переслать ко мне две книги: «Российскую вивлиотеку»8 и
«Journal des Debats»;* они мне весьма нужны.
Еще раз и без всяких шуток скажу вам, что Алексей с часу
на час более и более образовывается и живет d Москве не зря.
16. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Москва, 1831 года, января 22 дня.
Любезный папенька,
Григорий Никифорович!
С искреннею радостию спешу поздравить" Вас с получением
отличия, не охваченного, а заслуженного Вами. Желаю, чтобы
Вы с такою же честию носили его, с какою и заслужили.1
Извините меня за мое долгое молчание и порадуйте меня хотя
одною строчкою. Скажу Вам о себе, что я пускаюсь в море тре-
волненное, в море великое и пространное, в нем же гади несть
числа/2 Может быть, Вы скоро увидите имя мое в печати и бу-
дете читать обо мне разные толки и суждения как в худую, так
и в хорошую сторону. Не могу решительно определить достоин-
ство моего сочинения, но скажу, что оно много наделает шуму.
Вы в нем увидите многие лица, довольно Вам известные! Но
вперед говорить нечего: когда напечатается, тогда имеющие
уши слышать, да слышат/..3
Холера в Москве еще не совсем прекратилась: в казенных
и частных заведениях еще находится около 60 человек больных*.
* «Журнал прений» (франц.).— Ред.
46
Впрочем, о ней как-то уже почти и не слышно. Москва опять
воскресла. Говорят, что неутомимая посетительница находится
в Германии и начинает в ней распоряжаться по-свойски. Пи-
сать больше не о чем, итак, до следующего случая прощайте!
Ваш сын
Виссарион Белинский.
Любезная маменька,
Марья Ивановна!
Не знаю о чеъх и писать к Вам. Поздравлять с новым годом
и желать нового счастия — что-то уже старо и, признаться,
нелепо. Ежели я люблю Вас — то каждую минуту желаю Вам
всех благ и всякого счастия, а не один раз в году. К Вам, я ду-
маю, уже приехал инвалид Иванов (A. E.)t за храбрость и за-
слуги, а более всего за леность, отставленный в чистую.* Ска-
жите, пожалуйста, что за черный год напал на наш любезный
Чембар: в нем повальный мор. Право, я нынче чембарские
письма распечатываю с большим страхом: в них всё такие
ужасные новости: тот умер, другой скончался. Уведомьте меня,
бога ради, как поживает Никанор, довольны ли Вы им хотя
сколько-нибудь.
Прошу Вас засвидетельствовать мое почтение милостивой
государыне бабушке Дарье Евсеевне; кланяйтесь от меня
всему семейству Никиты Александровича6 и скажите им, что
я очень соболезную их несчастию. Кланяйтесь Федосье Сте-
пановне8 и скажите ей от меня, чтобы она теряла свои слезы и
зрение только на мертвых, а не на живых.
Свидетельствую как Вам, так и Сашеньке7 мое почтение и
прошу Вас писать ко мне почаще. Я живу далеко от Чембара,
так всякий лоскуток бумаги дорог. Прощайте! Будьте здоровы
и счастливы!
Ваш сын
Виссарион Белинский.
17. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Москва, 1831 года. Февраля 17 дня.
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Из письма Катерины Петровны,1 а более чрез Лукерью Са-
вельевну я узнал, что вы сильно на меня негодуете; эти непри-
ятные известия сколько опечалили меня, столько и привели
47
в большое недоумение, тем более, что я их совсем не ожидал.
Правда, я давно не писал к вам; но позвольте спросить вас:
о чем и как мне было писать к вам? Уверять вас в своей почти-
тельности, любви, преданности, осыпать вас нежными назва-
ниями я не могу, ибо почитаю это не чем иным, как подлым лас-
кательством, как низким средством выманивать у вас деньги.
Я не умею нежничать, но умею чувствовать и думаю, что свя-
щенное чувство любви и уважения к родителям состоит не
в словах, а в поступках; заключается не в мертвой бумаге, но
в душе пламенной, доступной для благородныхчи возвышенных
впечатлений. Писать же к вам таким образом: гт сей верной
оказии я не мог проминовать, чтобы не засвидетельствовать
вам моего всенижайшего почтения и уведомить вас, что я,
слава богу, жив и здоров, чего и вам желаю, а, впрочем, уповаю
на благость всевышнего — я не могу и не смею, ибо это значило
бы насмехаться над вами. Не подумайте, что это я для <того;
пишу, чтобы загладить мой проступок, вымолить у вас проще-,
ние, подластиться к вам и заставить вас этим прислать мне де-
нег — нет! Я слишком горд, слишком благороден, чтобы из-
виваться перед вами ужом и жабою из такого низкого и под-
лого намерения. Цель моего письма есть — оправдаться перед
вами не как перед людьми, от которых я могу получить не-
сколько денег, но как перед людьми, которым я обязан моим
существованием. К моему величайшему прискорбию, я вижу,
что вы почитаете меня мальчишкою, который потому только
забывает вас, что не зависит от вас в рассуждении содержания
и свободен от вашего влияния тем расстоянием, которое разде-
ляет его с вами. Одним словом: вы почитаете меня мальчиш-
кой, который вышел из училища и, встретившись на улице с преж-
ним своим учителем, дразнит его языком, зная, что он не может
уже высечь его розгами. Поверьте, что сын ваш заслуживает
лучшего о себе мнения, нежели какое вы о нем имеете. Где бы
я ни жил, чем бы я ни был — я всегда буду почитать священ-
нейшею обязанностию быть добрым сыном, любить и уважать
своих родителей и признавать над собою их власть, которая
есть важнее, законнее и священнее всех властей в мире. Я не
хочу 'философски исследовать, есть ли любовь и уважение к ро-
дителям чувство, внушенное природою, или оно есть следствие
внушенных с младенчества правил, или что-нибудь другое;
я способен питать это чувство, почитаю его святым, возвышен-
ным; этого для меня довольно. Если бы я и точно сделал худо,
не писавши к вам так долго, то вы могли бы слегка заметить
мне нейриличность такой с моей стороны в рассуждении вас
невнимательности и не подозревать меня в низости чувств и
подлости образа мыслей. Опять повторяю вам, что я не маль-
чишка, которого должно сечь, чтобы заставить хорошо вести
48
себя, не грубый мужик, которого должно бить дубиною, чтобы
заставить что-нибудь почувствовать. Вы, маменька, просили
Лукерью Савельевну обругать меня Вашим именем; радуйтесь
и веселитесь! Она с дипломатическою точностию повторила
мне Ваши ласковые и благородные слова. Я не хочу говорить
Вам о неприличности этих слов, о крайнем неблагородстве
и низости выражений; замечу только мимоходом, что это уже
слишком, слишком... Но мне уже не привыкать к подобным по-
ступкам со стороны моих родителей... не хочу договаривать:
может быть, и сами поймете...
Сообразивши все обстоятельства моей жизни, я вправе
назвать себя несчастнейшим человеком... В моей груди сильно
пылает пламя тех чувств, высоких и благородных, которые бы-
вают уделом немногих избранных — и при всем том меня очень
редкие могут ценить и понимать... Все мои желания, намерения
и предприятия, самые благородные как в рассуждении самого
себя, так и других, оканчивались или неудачами, или ко вреду
мне же и, что всего хуже, навлекали на меня нарекание и по-
дозрения в дурных умыслах; доказательства перед. глазами.
Вы сами знаете, как сладки были лета моего младенчества...
Учась в гимназии, я жил в бедности, скитался <не> по своей
воле по скверным квартиришкам, находился в кругу людей
презренных, имел право лениться и проч... Поехал в Москву
с пламенным желанием определиться в университет; мое Жела-
ние сбылось. По ветрености, а более по неопытности, истра-
тил данную мне сумму денег, которая в моих глазах казалась
огромною, неистощимою. Потом поступил на казенный кошт...
о, да будет проклят этот несчастный день!.. Любя своего брата,
видя, что он в дому своих родителей живет на казенном коште,
сострадая его слишком жалкому состоянию и вместе желая
облегчить участь А(лександра) Ефремовича, я убедил вас от-
править их обоих в Москву. Цель, благородная, бескорыст-
ная, ибо я для того, чтобы способствовать сколько-нибудь, по
мере моих сил и. возможности, их счастию, брал на себя боль-
шую обузу и большую ответственность — и что же вышло?..
Чрез это я ввел вас в излишние издержки и хлопоты, через это
напрасно измучены лошади, оставлена на дороге бричка и,
что всего важнее, через это я навлек на себя ваше неудоволь-
ствие! Осужденный страдать на казенном коште, я вознамерился
избавиться от него и для того написал книгу, которая могла
скоро разойтись и доставить мне немалые выгоды. В этом со-
чинении со всем жаром сердца, пламенеющего любовию к
истине, со всем негодованием души, ненавидящей несправедли-
вость, — я в картине довольно живой и верной представил ти-
ранства людей, присвоивших себе гибельное и несправедли-
вое право мучить себе подобных» Герой моей драмы есть человек
4 Белинский, т. XI aq
пылкий,с страстями дикими и иеобузданными;его мысливольны,
поступки бешены — и следствием их была его гибель. Вообще
скажу,что мое сочинение не может оскорбить чувства чистейшей
нравственности и что цель его есть самая нравственная. По-
даю его в цензуру,— и что же вышло?.. Прихожу через неделю
в цензурный кабинет и узнаю, что мое сочинение цензоровал
Л. А. Цветаев (заслуженный профессор, статский советник
и кавалер). Прошу секретаря, чтобы он выдал мне мою те-
традь, и секретарь, вместо ответа, подбежал к ректору, си-
девшему на другом конце стола, и вскричал: «Иван Алексеевич!
Вот он! Вот г. Белинский!» Не буду много распространяться;
скажу только, что несмотря на то, что мой цензор в присут-
ствии всех членов комитета расхвалил мое сочинение и мои та-
ланты, как нельзя лучше,— оно признано было безнравствен-
ным, бесчестящим университет, и об нем составили журнал!..
Но после это дело уничтожено, и ректор сказал мне, что обо
мне ежемесячно будут ему подаваться особенные донесения...2
Каково это?.. Я надеялся на вырученную сумму откупиться
от казны, жить на квартире и хорошенько окопироваться —
и все мои блестящие мечты обратились в противную действи-
тельность, горькую и бедственную. Я мог бы найти кондицию,
завести хорошие и полезные для меня знакомства; но в фор-
менной одежде, кроме аудитории, нигде нельзя показаться,
ибо она в Москве в крайнем пренебрежении; а я не только не
имею необходимой для всякого молодого человека хорошей
фрачной или сюртучной пары, но даже и хорошей форменной
одежды; теперь третьи подштанники совершенно отказы-
ваются служить, а нового платья, по случаю холеры, и не
думают шить. Лестная, сладостная мечта о приобретении из-
вестности, об освобождении от казенного кошта для того
только ласкала и тешила меня, доверчивого к ее детскому,
легкомысленному лепету,чтобы только усугубить мои горести!..
Кстати, опишу вам поподробнее мое казенное житье-бытье.
Вам уже известно, что у нас с июня 1830 года воцарился но-
вый инспектор;3 до окончания вакации и до начала открытия
лекций он не делал никаких распоряжений; оные последовали
через несколько дней после моего приезда в Москву. У нас
прежде столы и кровати были вместе, и мы в одном и том же но-
мере и занимались и спали. Это имело для нас ту выгоду, что
мы могли иногда и полежать, если надоест сидеть, и кажный из
нас имел свой особенный уголок. Щепкин уничтожил эти вы-
годы, перенесши кровати в другую половину этажа, занимае-
мого нами. Бывало, в номере жило не более как по десяти,
или много-много по одиннадцати человек, а теперь по пятна-
дцати, семнадцати и девятнадцати. Сами посудите: можно ли
при таком многолюдстве заниматься делом? Столики стоят в та-
50
ком близком один от другого расстоянии, что каждому даже
можно читать книгу, лежащую на столе своего соседа, а не
только видеть, чем он занимается. Теснота, толкотня, крик,
шум, споры; один ходит, другой играет на гитаре, третий на
скрипке, четвертый читает вслух —^ словом, кто во что горазд!
Извольте тут заниматься! Сидя часов пять сряду на лекциях,
должно и остальное время вертеться на стуле. Бывало я и
понятия не имел о боли в спине и пояснице, а теперь хожу
весь как разломанный. Часы ударят десять — должно идти
спать через четыре длинных коридора и несколько площадок;
поутру, если забудешь взять с собою полотенце, мыло или что-
нибудь подобное, надобно опять два раза пройтить бесконеч-
ную цепь коридоров. Пища в столовой так мерзка, так гнусна,
что невозможно есть. Я удивляюсь, каким образом мы уце-
лели от холеры, питаясь пакостною падалью, стервятиной и
супом с червями. Обращаются с нами как нельзя хуже. Не-
возможно исчислить всех неудобств казенного кошта. Какая
разница между жизнию казенного и жизнию своекоштного сту-
дента! Первый всегда находится в глазах начальства, самые
ничтожные проступки его берутся на замечание; второй же
почти не знает своего начальства, которое имеет на него са-
мое слабое влияние. Живет он один или много с двумя товари-
щами на квартире; ему никто не мешает в его занятиях; он мо-
жет сидеть целую ночь и спать целый день; никто не потребует
у него отчета в образе его жизни. Сердце обливается кровью,
как поглядишь, как живут своекоштные! Как только я при-
ехал, то ректор призвал меня в правление и начал бранить
за то, что я поздно приехал; этим я обязан Перевощикову, ко-
торый тогда очень помнил меня и отрекомендовал ректору и
Щепкину. Когда ректор говорил со мною, то он (Перевощиков)
беспрестанно кричал, что меня надобно выгнать из универси-^
тета. Наконец ректор в заключение спектакля сказал:«Заметьте
этого молодца; при первом случае его надобно выгнать». Многие
казенные же приезжали гораздо после меня, и им за это ни
слова не сказали. Перед окончанием холеры я не ночевал ночи
две или три дома; прихожу к Щепкину за одним делом, и он
начинает меня ругать; говорит, что меня за это он отдаст, как
какого-нибудь каналью, в солдаты и наконец с презрением на-
чал выгонять из своих комнат! Разумеется, что подлец
за такой пустой проступок ничего не может сделать, как
только наказать выговором или у себя в доме, или в номере, или
в правлении, и много-много посадить в карцер, и что его не-
лепые угрозы не могут никогда выполниться; но каково терпеть*
то?.. Надеясь сорваться с казенного кошта, я дал себе клят-
ву всё терпеть и сносить, и потому ничего ему не сказал; слу-
чись же это ныне, то я разругаю его, как подлеца, нахаркаю ему
51
4*
в рожу, а если он еще стал бы забываться, то и разобью ее—
я тогда уже меня отдадут в солдаты — но прежде выступления
из Москвы зайду проститься с своими благодетелями — и
(клянусь богом и честью!) это прощание будет для. них ужас-
но!.. Я в таком случае на всё решусь!.. Покуда этого еще нет;
а если еще поживу с годок на казенном коште, то, я думаю, что
дождусь!.. Вот каков казенный кошт! Вот каково мое житье-
бытье, мои обстоятельства, и вот каковы мои надежды!..
Теперь, лишившись всех надежд моих, я совершенно опус-
тился.— Всё равно — вот Девиз мой. Но довольно: я думаю,
что и так уже надоел вам моим длинным письмом. Прощайте,
будьте здоровы и счастливы — и не забывайте своего не-
счастного сына.4
Виссарион Белинский.
Р, S. Свидетельствую мое почтение милостивой государы-
не бабушке Дарье Евсеевне и целую всех, составляющих
наше семейство.
18. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Москва, 1831 года. Марта 3 дня.
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Во вторник, 18 февраля, я отнес в почтамт свое письмо,
а в середу получил ваше г и почитаю за непременную обязан-
ность ответить вам на оное. Благодарю вас за прислацные вами
мне деньги: этот знак вашего внимания оживил и воскресил на
время меня, убитого тоскою и отчаянием.
Вы уже знаете, каким горестным событием ознаменовалась
моя попытка напечатать первое произведение пера моего. Это
событие для меня тем горестнее, тем убийственнее, что я через
него слишком, слишком многого лишился. Смело могу ска-
зать, что мое произведение было бы расхвачено в месяц и доста-
вило бы мне, по крайней мере, тысяч .шесть. Сами посудите:
чего бы в таком случае, стоило мне пожертвовать каких-нибудь
триста или много, много шестьсот рублей на то, чтобы вы-
рваться из пакостной, проклятой бурсы. Из моего первого
письма вы увидите, какова эта бурса и чего я должен ожидать,
живя в оной. В надежде вырваться из нее, я полагал все сча-
стие моей жизни, на ней основывал всё здание моего настоящего
и будущего благополучия. Уже эта сладостная надежда испол-
нялась, но судьба улыбнулась насмешливо—и ее не стало! —
52
Если бы я за'свою трагедию выручил не более трехсот рублей,:
то и тогда бы мог исполнить свое желание: я бы внес эти деньги
за первый год, а за второй представил бы за себя какого-нибудь
своекоштного студента, желающего занять мое место, что очень
легко можно бы было сделать. Со стороны же содержания
я был бы совершенно обеспечен: двое коротко знакомых мне и
имеющих со мною самую дружественную связь студентов усиль-
но просят меня к , себе на квартиру, что я давно бы сделал,
если бы Щепкин позволил. Я мог бы у них прожить хотя три
года, не истратив ни копейки и не бывши им в тягость. Но,
денег нет, а время летит и мечты мои не сбываются, и мне,
остается в удел одно — отчаяние!..
Холера в Москве еще продолжается и действует, но так
слабо, что о ней ничего неслышно. Каким же образом она ге-
ройствовала в Москве — вы можете узнать из «Московских
ведомостей».
С большим бы удовольствием послал я к вам CBOto траге-
дию, но у меня остался один только экземпляр оной, а другой
остался навсегда :>в цензурном комитете.2 За непременную
обязанность и за большое удовольствие поставлю в скорейшем
времени прислать вам список с оной. Прощайте! Остаюсь
любящий и почитающий вас сын ваш
Виссарион Белинский*
Я очень часто ходил к Лукерье Савельевне,3 и она очень лас-
ково принимала меня, равно как и других,,, своих,,, близких!
19. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Москва, 1831 года, мая 24 дня.
Милостивые государи,
папенька и маменька!
Начинаю письмо мое к вам форменным уведомлением, что
здоров, и свидетельствую вам мое сыновнее цочтение. Невзгода
на меня, кажется, проходит, и я начинаю дышать свободнее.
Начальство обо мне забыло и думать; правда, при первом слу-
чае оно не умедлит напомнить мне, что знает меня. Но и этого
я скоро не буду опасаться: ректор и Щепкин подали в отставку .*
Да правду, я их очень мало боялся и боюсь—только одна мцсль,
что я не один, удерживала меня поговорить с ними пообстояг
тельнее,
В университете нашем произошли важные перемены, о ко-
торых вас поподробнее уведомит носастый х студент.2 Скажу
только, что дуракам-профессорам житья нет, да и только
53
Одного скота недавно освистали и охлопали на лекции и за это
его же приказано выгнать из университета.3 Теперь в Москве
открыта выставка произведений русских фабрик и мануфактур.
Зрелище великолепное и сладостно для всякого русского!
Я слышал, что Лубяновский, Никифоров и некоторые получили
кресты за пособия, оказанные русской промышленности.
Странно, что пензенских изделий на выставке-то нет! 4
Папенька, я на Ваше имя буду пересылать брату журнал
«Листок».5 От скуки и вы прочтете; в нем и я буду выставлять
свои изделия. Больше писать, кажется, нечего, итак, остаюсь
с чувствами глубочайшего уважения и сыновней любви
ваш сын
Виссарион Белинский.
P. S. Прошу вас покорнейше не оставлять меня своими
письмами.
20. Г. Н., М. И. и К. Г. БЕЛИНСКИМ
Москва, 1831 года. Августа 19 дня.
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Не получая от вас столь долгое время писем, я нахожусь
в мучительной неизвестности обо всем, касающемся до нашего
дома. Кажется, что вы совсем меня забыли. Уж не сердитесь
л а вы на меня за мое молчание? Если так, то напрасно: причи-
ною оного есть и то, что нечего и не о чем было писать, и то,
что не с кем писем пересылать, а за пересылку по почте, по
неимению денег, нечем платить; притом же я один: в случае
моего молчания вы не знаете о состоянии одного меня; я же,
в случае вашего, не знаю ничего о состоянии целого нашего
семейства; следовательно, ваши письма для меня должны быть
гораздо интереснее, чем мои для вас. Впрочем, меня с Але-
ксеем) Петровичем все забыли, и для нас нет ни слуху ни духу
о любезном Чембаре. От нас уехали к вам некоторые москвичи;
они обещались к нам писать как можно чаще и подробнее; мы
им поверили и жестоко обманулись в своих ожиданиях: мо-
сквичи обманули нас самым неблагородным образом, вероятно, по
неимению свободного времени, которое они употребляют на
то, чтобы блистать малиновыми лоскуточками и тому подоб-
ное.1 Но довольно об этом; скажу вам что-нибудь о себе.
Вакацию я проводил самым скучнейшим образом. Вспоминая
время, проведенное мною прошлого года дома, и удовольствия,
54
которыми я наслаждался в обществе моих родных и знакомых,
сравнивая тогдашнее мое положение с настоящим, я подчас
грустил и тосковал не на шутку. Душа рвалась й вам; но, как
говорит русская пословица,и рад бы в рай, да грехи не пускают...
Насилу, насилуя дождался конца этой несносной вакации; она
кончилась, и скоро начнутся лекции. К нам приехало довольно
большое число пензенцев; некоторые из них были моими това-
рищами по гимназии и сидели со мною на одной скамье; боль-
шая часть из них уже сделаны студентами.
Я недавно вышел из больницы, в которой пролежал около
двух недель. Что за счастливый год для меня нынче! Три раза
был в больнице и, может быть, скоро буду в четвертый! У меня
открылась в правом боку жестокая колика, которую еще более
усугублял сильный кашель, к этому еще присовокупилась
ужасная боль в груди. Желая избегнуть больницы, я просил
рецепта у одного из наших субинспекторов, лекаря Зайков-
ского.Он сказал, что у меня, должно быть,воспаление в легких,
происшедшее от простуды, и что мне надобно или поставить
пиявок, или пустить кровь, а к груди приложить мушку, по-
чему и посоветовал мне идти в больницу, что я и исполнил.
Но Страхов, ординатор нашей больницы, вместо всего этого
прописал мне какой-то мази да какого-то лекарства, похожего
цветом и вкусом на оршад; от кашля я избавился, грудь тоже
перестала болеть, но колика не только не унимается, но еще
усиливается более; итак, я получил только облегчение, а не
вылечился. Страхов смеялся над моею болезнию и называл ее
пустою; но жестокая боль и ночи, проведенные без сна, уве-
ряют меня в противном. Один раз и он было призадумался;
но после решил, что если бы у меня было воспаление, то это
бы видно было из лица, а лицо мое было в обыкновенном поло-
жении. Зайковский опять-таки советует мне пустить кровь,
ежели болезнь усилится.
Так как Страхов прописывал мне на целый день только один
фунт белого хлеба, да порцию ухи из 4-х мелких рыбок, то я
принужден был покупать себе сам от себя булки и сливочное
масло; да, сверх того, я пил сушеную малину с сахаром, вместо
чаю; она, производя во мне пот, доставляла мне большую пользу.
Необходимость иметь эти вещи и другие, как-то: чайник, чашку
и проч., заставила меня войти в небольшой долг, почему я и
нахожусь принужденным побеспокоить вас покорнейшею
просьбою оказать мне небольшое вспоможение, тем более для
меня нужное, что я и прежде сего немного был должен по ме-
лочи и, сверх того, непременно решился сам по себе пустить
себе кровь, чего без денег сделать нельзя. Я ужасно боюсь,
чтобы болезнь моя не обратилась в чахотку. Надеюсь, что вы
не откажете мне в моей просьбе.
55
У нас; произошла большая перемена в столе. Попечитель
взял в уважение неотступные просьбы студентов и сменил
эконома. Теперь стол хоть куда! Особенно по праздникам он
бывает так хорош, что лучшего желать не должно и не можно.
Теперь каждый день на кухне дежурят по двое студентов.
Они смотрят за поварами, принимают и выдают припасы,
ключ от которых держат при себе. Ежели припасы по каким-
либо цричинам им не понравятся, то они имеют право отослать
их назад и требовать других. Они же отвечают за стол, записы-
вают расходы; обедают и ужинают после всех студентов.
Маменька, сделайте милость, пришлите мне с, кем-нибудь
теплый, стеганый нагрудник и, если можно, какую-нибудь
суконную жилетку, которая застегивалась (бы; наглухо и
с воротником, чем премного меня обяжете. Я теперь так опа-
саюсь простуды, что даже и в жаркие; дни застегиваю наглухо
вицмундир и хожу в шинели.
Что за странное у нас в Москве лето! Дожди беспрестанные,
дни всегда холодные, пасмурные, солнце видим редко, бурь не
бывает,; и я, не более как раза два слышал небольшой гром.
Зато грибов, грибов! Ешь — не хочу! Возами возят.
Свидетельствую мое почтение бабушке Дарье Евсеевне и
всем нашим родным и знакомым, исключая, однако же, тех,
которые меня позабыли и на мои частые письма не хотят от-
вечать ни одною строчкою. Бог с ними! Прощайте! Будьте здо-
ровы и счастливы! ваш сын
Виссарион Белинский.
(Приписка А. П. Иванова:}
{ Милостивые государи дедушка и бабушка!
При сем и я свидетельствую вам мое всенижайшее почтение, с ка-
ковым и остаюсь, ваш, милостивые государи, внук и покорный слуга
Алексей Иванов.
{Приписка В. Г. Белинского:}
Любезный братец,
Константин Григорьевич!
И ты, по примеру всех чембарцев, забыл о своем бедном брате
и не хочешь его знать! Что за немилость такая? Пиши, бога
ради! Для меня очень интересно знать, как ты поживаешь и
как живут все наши домашние. Пожалуйста, не ленись писать.
56
Кланяйся от меня Федосье Степановне; она никогда не забы-
вает меня и любит, как своего родного сына. Уведомляй меня
о шалуне Никаноре, который, я думаю, ужасно исповесни-
чался. Кланяйся также всем знакомым, которые меня помнят..
Прощай.
Твой брат Виссарион Белинский.
21. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Москва. 1831 года, сентября 29 дня.
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
С чего начать мне письмо мое к вам? О чем говорить прежде
всего? Начну с благодарности, а окончу... просьбою. Итак,
благодарю вас чувствительно за ваше неоставление, а более
всего за ваше внимание к моей болезни, внимание, о котором
свидетельствует поспешная присылка денег,— и прошу вас,
ради самого бога, еще прислать мне... по крайней мере столько
же денег.1 На что?— спросите вы. Я мог бы исчислить вам.
тысячи нужд, и справедливых и несправедливых, но теперь
скажу только то, что они мне крайне нужны: я весь обносился;
шинелишка развалилась и мне нечем защититься от холода, а
новой никогда не дадут, да и, кроме того, у меня очень многого-
недостает. Присланные вами деньги я истратил на уплату дол-
гов, на покупку лекарств и на разные необходимые мелочи. Мне
непременно нужно запастись каким-нибудь сюртучишком и
прочим, принадлежащим к нему платьем. Одним словом: если
бы я не имел крайней нужды, то никогда бы не стал тревожить
вас моими просьбами. Вы не можете представить себе, каких
ужасных усилий стоило мне преодолеть мою нерешимость и
написать эти строки! Для меня нет ничего ужаснее, убий-
ственнее, как быть кому-нибудь в тягость. Итак, прошу вас:
или исполните мою просьбу без укоризн, ежели она покажется
вам слишком неприятною, или... мне ничего не нужно!..
Мне стало легче; боль в боку и в груди прошла совершенно,
но кашель мучает еще жесточае прежнего. Ни грудной чай,
который я каждый день пил, ни порошки не помогли. Вот уже
несколько ночей сряду я не могу спать без того, чтобы кашель-
ежеминутно не прерывал моего сна. Одно слабительное не-
много помогло: посредством его уменьшилась мокрота, которая
почти задушала меня; однако же некоторого рода одышка ш
теперь еще не оставляет меня.
57
л
Для меня очень приятно, что вы переезжаете в Елатом;
дай бог, чтобы вместе с переменою места переменилось и со-
стояние нашего семейства,2 чтобы мир и согласие водворились
в нем и чтобы семейственное счастие, это верховное блаженство,
которое должно быть целию человеческой жизни, ее наслажде-
нием и радостию, приосенило крылами своими наш дом! Ах!
Для исполнения этого желания я готов пожертвовать своим
.собственным, личным счастием, если бы от этого оно зависело!..
Папенька, прошу Вас именем самого бога: обратите свое
внимание на Никанора — исправьте его нравственность. Се-
мена, брошенные на землю мягкую и нежную, принимаются
скоро, и ежели от них вырастут плевелы, то трудно будет вы-
рвать их: они принесут плоды горькие, колючие и терниями
своими будут колоть того, кто мог, но не хотел их вырвать то-
гда, когда это еще можно было сделать. Что если эти тернии
впоследствии будут колоть самого его, и он, не имея столько
душевной твердости, чтобы подавить боль, самому себе причи-
няемую, затаить ото всех свои страдания, будет некогда громко
обвинять Вас — каково Вам тогда будет? Да не покажутся
Вам слова мои слишком смелыми: источник их есть моя горячая
.любовь к Никанору; надеюсь, что эта вина в глазах Ваших бу-
дет простительна. Я день и ночь об нем думаю; всякий раз жду
-с нетерпением об нем известий, и почти никогда не получаю
ни одного радостного, утешительного.
Вы, папенька, говоря о моей болезни, намекаете мне о не-
которого рода неумеренности, как причине оной; я на это скажу
Вам, что скорее можно упрекнуть меня уже в слишком излиш-
ней умеренности, нежели... Что же касается до трубки, то она,
как мне кажется, не только не виновата в болезни, но еще об-
.легчает оную, способствуя отделяться мокроте. Отстать от нее
я никак не могу, ибо эта привычка обратилась мне в страсть,
эта страсть есть общая между всеми студентами. Я слышал от
Дмитрия Петровича, что Лукерья Савельевна говорила Вам
что-то будто бы о моем пьянстве. Почитаю лишним и ненужным
делом оправдываться перед Вами в сем доносе: его сделала Лу-
керья Савельевна,— и я никак не дум&ю, чтобы Вы могли ей
поверить в чем-нибудь.
Благодарю Вас, маменька, за присланные Вами теплые ма-
нишки; в моих обстоятельствах такой подарок драгоценен. За
масло также благодарю Вас; только для меня было бы прият-
нее получить что-нибудь другое, например, окорок ветчины или
что-нибудь подобное, ибо не успел я и трех раз полакомиться
этим маслом, как принужден был отдать его перетопить, по-
тому что оно уже стало желтеть и горькнуть. Писать больше
нечего и потому прощайте! Желаю Вам быть здоровыми и
•счастливыми, желаю от искреннего сердца, чтобы сбылись все
58
Ваши намерения! В ожидании ответа остаюсь любящий и по-
читающий Вас сын Ваш
Виссарион Белинский.
P. S. Прошу вас засвидетельствовать мое почтение бабушке
Дарье Евсеевне.
22. К. Г., Л. Г. и Н. Г. БЕЛИНСКИМ
Москва 1831 года, <сентября> 29 дня.
Любезный братец,
Константин Григорьевич!
Письма твои я получил;1 ты на этот раз-таки не поленился
писать — и за это я тебе особенно благодарен. «Пиши пока
пишется, говори пока говорится, и всё это от души, от сердца»—
вот одна из примечательнейших черт физиономии добрых,
истинно русских людей, у которых, по пословице, что на уме,
то и на языке. Комиссию твою я исполнил — не знаю только,
хорошо ли: боюсь, чтобы ты не остался мною недоволен. Я то-
гда только вспомнил о бритве, когда уже истратил все деньги
на книги. Это меня довольно пообеспокоило, но, как бы то ни
•было, дело уже сделано и поправить его было нельзя; при том
же на порядочную бритву надобно плохо, плохо синицу,2а так
как ты непременно велел купить тебе Крылова и Хемницера
басни (а на покупку их потребно было боле пяти рублей)—
то на остальные деньги и нельзя было найти сносной брит-
нишки. Итак, я купил тебе: I) Новое, самое последнее Смир-
динское издание басен Крылова в восьми частях, в маленьком
формате, вышедшее в 1830 году. При нем нет портрета автора;
но восьмая часть (заключающая в себе новые и, верно, тобою
нечитанные басни), я думаю, стоит портрета. II) То самое из-
дание басен Хемницера, с портретом автора и с картинками,
о котором ты писал- За обе эти книги я заплатил 6 рублей.
III) «Денницу», альманах, изданный Максимовичем на 1830 год.
-Этот альманах наделал при своем появлении очень много
шуму; особенно «Обозрение» было долгое время предметом бес-
численных журнальных споров, похвал, браней и нападок;
в нем все статьи (за исключением уродливого, нелепого и бес-
смысленного «Сохатого»3) очень хороши. IV) «Невский альма-
нах» на 1827 год — довольно недурной сборник стихов и прозы.
Купленный мною довольно поношен и в нем недостает, кажется,
трех картинок. За оба альманаха я заплатил 4 рубля. Не за-
будь, что они и теперь у Ширяева продаются по 10 рублей!
59
Вот какими книгами обогатится,теперь твоя библиотека! Сверх
сего, я посылаю тебе собственную мою книгу, народный русский
водевиль «Мельник»,4 несколько № разрозненных журналов,
в числе коих три № почившего в бозе «Листка», и картинку, стоя-
щую 5 копеек серебром, «Восточную лютню», «Лаалла Рук»;6
сию последнюю отдай сестре.
Кстати о «Листке»: ты пишешь, что ты его всё дожидаешься—
не беспокойся об нем: многострадальный юноша кончил свою
жизнь; великий муж помре в мале/ Увы! как весенний цветок,
он едва начал расцветать — и завял/ Вот уже больше двух ме-
сяцев, как о нем нет ни слуху, ни духу. Ты просишь у меня
всех № «Галатеи» за 1830 год,—у меня их нет .и небывало;:
я прислал к тебе только те, которые изданы самим Артемовым.
(под именем Раича);6 я только их и имел у себя.
Ты просишь у меня совета, где тебе служить: советую про-
должать твою службу, до получения офицерского чина, в Чем-
баре, а там, где бог велит. Тебе всего необходимее такой чело^
век, который был бы твоим начальником и вместе покровителем;
кроме Петра Петровича,7 ты нигде не найдешь себе такого че-
ловека. В Чембаре тебя все знают и ты всех знаешь; в другом,
же месте ты должен будешь привыкать к людям чужим и не-
знакомым; вспомни Пензу! В Чембаре для твоих успехов по
службе нужно одно прилежание и хорошее поведение; в других
же местах нужно иметь ту особенную гибкость характера, а
особливо : спины, то хитрое искусство подделываться под тон
всех и каждого, ту проницательность, ловкость, смелость, смет-
ливость, догадливость, то проворство, которых ты не имеешь
и без которых нельзя ни в чем успеть. Чужие люди о тебе ни-
когда не станут так стараться, как свои. Нет, брат, служи-ка
в Чембаре, будь прилежен, веди себя хорошенько да помни
русскую пословицу: не сули журавля в небе, давай синицу
в руки. Уважай своих начальников, но не унижайся пред ними;
исполняй их прршазапия ревностно, не рассуждая, хороши ли,
худы ли они: это не твое дело — старайся в точности исполнять
возложенные на тебя обязанности — и больше ни о чем не ду-
май. Плохой тот солдат, который рассуждает, вместо того,
чтобы слепо повиноваться. Ежели всякий подчиненный будет
только судить да рядить и делать только то, что ему кажется
нужным, а не то, что велят — тогда не будет никакого порядка
и всё превратится в хаос. Конечно, способность мыслить
есть первая принадлежность и достоинство разумных существ;
мысли, рассуждай, вникай в начала и причины всего, испыты-
вай, сравнивай, взвешивай всё на весах рассудка — но только
тихонько,,про себя, чтобы никто не слышал; где не поймешь —
спроси, . кто больше тебя знает — а сам делай, что велят}
Старайся вникать в порядок, в сущность службы, чтобы некогда
во
быть способным занять должности, высшие той, которую те-
перь занимаешь. Больше думай, меньше говори; ни о ком не
отзывайся в худую сторону; ежели совесть'запрещает тебе
хвалить человека, то и не хули; знай про себя, кто худ и кто
хорош. Чрез это ты избегнешь многих неудовольствий. Помни,
что Петр Петрович — твой родственник, но не забывай, что
он также и начальник твой и что он по всем отношениям имеет
право на твое уважение. Дома старайся избегать всеми мерами
неудовольствий; где смолчи, как будто не расслушал, где
отойди, как будто нужно идти куда — а когда не избегнешь —
то терпи, помня, что всё к лучшему/ Вот тебе сколько настав-
лений! Прими их с тем же чувством, с каким я писал их.
Ты опять принялся за стихи—это мне не нравится. Ты про-
чишь разобрать их,— скажу тебе просто (не прогневайся на
мою откровенность),что они так плохи, что ниже всякой кри-
тики. Что за метромания такая напала на тебя? Какая в этом
польза? К чему зря время терять? Чтобы быть поэтом — на-
добно иметь отличные дарования, творческое воображение,
творческую душу, чувства пламенные, темперамент горячий,
характер раздражительный, пылкий; надобно уметь и мыслить
и чувствовать особенным образом, видеть там много, где дру-
гие ничего не видят. Спроси себя: узнал ли ты себя в этом порт-
рете? Ежели нет, то разбей свой нестройный гудок, изорви скри-
пучие струны и забудь писать стихи. Ежели в иные минуты тебе
захочется покинуть скучный мир действительности и устре-
миться в очаровательную страну воображения, чтобы созер-
цать там вечную, беспокровную красоту идеального изящества,
то разверни какое-нибудь творение какого-нибудь художника
и наслаждайся чистым, святым и безмятежным восторгом.
А сам лучдне учись писать прозой и для того упражняйся в про-
заических сочинениях; я охотно берусь поправлять их. Уменье
писать прозою необходимо в действительной жизни. Жалок
и вместе достоин презрения тот, кто не умеет нескольких строк
написать правильно и с толком. И для того учись грамматике,
читай хорошие прозаические сочинения, вникай в их дух и,
руководствуясь сими образцами, учись сам писать так же
легко, свободно и приятно.
Учиться нет стыда — невеждой стыдно быть!8
О чем еще писать к тебе? Кажется, что не о чем. Итак — про-
щай! Будь.здоров, счастлив, не забывай моих дружеских со-
ветов и люби попрежнему твоего брата
Виссариона Белинского.
61
Любезная сестрица,
Александра Григорьевна!
Благодарю тебя за твой подарок — он доставил мне большое
удовольствие, как знак твоего ко мне родственного располо-
жения.9 В благодарность за оный умоляю тебя: люби менее
рассеянность, старайся образовывать твою душу и сердце и
украшать их теми прекрасными, истинными нарядами, без
которых человек не есть человек! Читай книги, будь всегда
в обществе благородном, образованном, и люби более удоволь-
ствия чистые, наслаждения изящные и предпочитай их лож-
ному светскому блеску. Учись — учиться никогда не поздно.
В Катерине Петровне ты найдешь для себя и друга, и настав-
ника, и учителя — ежели только предубеждение и зависть или
легкомыслие не попрепятствуют тебе воспользоваться ее уро-
ками. Ныне времена не прежние: ныне люди неученые еще
сносны, но необразованных везде презирают. Подумай о моих
советах. Имеющие уши — да слышат/
Остаюсь любящий тебя твой брат
В. Белинский.
Любезный братишко,
Никанорочка!
Ко мне пишет Константин Григорьевич, что ты прилежно*
учишься в училище; то же самое я слышал и от Дмитрия Пет-
ровича. Благодарю тебя за это, мой маленький дружище;
это меня очень радует. Всё хорошо, да вот беда: говорят, что
ты нимало не исправляешься в своей нравственности, не ува-
жаешь маменьку, не слушаешься ее; также й старшего твоего
брата, которого даже и я люблю и уважаю, нимало не почи-
таешь, и даже осмеливаешься ругать его. Тоже и сестру свою.
Смотри, брат! Исправься, а не то по моем приезде быть худу!
Я ни на кого не посмотрю: отдеру при папеньке. Прошу тебя:,
не доводи себя до беды. Я скоро добьюсь хороших книг с картин-
ками и отдам их Константину в полное распоряжение; ежели
будешь вести себя так же хорошо, как учишься, то он подарит
тебе их, а если нет, то как хочешь. Такому маленькому маль-
чику, как ты, и чужих людей стыдно не только обижать, но и
обходиться с ними невежливо; а каково же не уважать и не
слушаться родной матери, брата и сестры. За это тебя и бог
накажет. Пожалуйста, друг мой, исправься. Пиши ко мне письма
и живи со мною в ладу во избежание всякого зла.
62
(Приписка Д. П. Иванова К. Г. Белинскому:^
Наконец, из Москвы скажу тебе последнее прощай, любезный дру-
жище! Вспомни вакации! Обрисуй в твоей памяти все' наши деяния и
пожалей, что так рано оставил я шумные наши беседы в пустынном Чем-
баре. Пиши ко мне, что случилось после меня. Кланяйся Декартову и
Асновину.
Истинно преданный тебе ф
Дмитрий Иванов.
(Приписка А. П. Иванова К. Г. Белинскому:")
Любезный дядюшка Константин Григорьевич! При сем же свиде-
тельствую Вам мое почтение и прошу меня извинить в моем молчании.
Теперь навсегда буду приписывать к Вам строки и тем постараюсь за-
гладить прошедшее. Прошу от меня поклониться любезному Андрею Аб-
рамовичу. Остаюсь искренно любящий, покорный слуга
А. Иванов.
23. К- Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1831 года, ноября 2*1 дня..
Любезный друг и брат,
Константин; Григорьевич!
Что за диковина такая? Кажется уже довольно много вре-
мени прошло после отправления моих писем, а ответа нет, как
нет ни от кого! За что такая невнимательность ко мне, который
и без того уже убит враждебными обстоятельствами? Уж не
сердятся ли на меня папенька и маменька за то, что я, стес-
ненный крайностию моих обстоятельств, осмелился обеспоко-
ить их покорнейшею просьбою в рассуждении присылки денег?
Если так,— то они могли бы или сами, или через тебя изъявить
мне письменно свое неудовольствие: в таком случае я, по край-
ней мере, знал <бы> о их ко мне нерасположении и не мучил
бы себя пустою надеждою, которая каждый понедельник же-
стоко меня обманывает. Уж не случилось ли в нашем доме ка-
кого-нибудь несчастия, о котором вы медлите меня уведомить
из опасения огорчить меня? Сохрани боже! Эта мысль тем более
беспокоит меня, что и г-да Ивановы не получают также ни од-
ной строчки. Кажется, что все жители Чембара умерли; никто
не показывает ни признака жизни! Не стыдно ли тебе последо-
вать их примеру? Право, я не ожидал от тебя этого! Получил ли
ты мои письма, книги, посланные тебе? Нравятся ли тебе по-
следние, доволен ли ты ими? Здоров ли ты, счастлив ли ты, как
проводишь ты свое время? Всё ли благополучно в нашем доме,
здоровы ли все наши родные и знакомые, что обо мне думают,
как расположены ко мне? Что Чембар, какие в нем новости,
какие перемены?— Вот вопросы, на которые я тщетно ожидал.
63
я ожидаю от тебя ответов! Меня все забывают, несмотря на то,
что я всегда о них думаю, всегда их помню! Я мног<? раз жало-
вался на такую со стороны их незаслуженную мною холод-
ность — и эта жалоба последняя!.. Пусть все оставят меня,
забудут меня! Пусть я останусь один в этом мире!..
Теперь в Москве гостит государь император с государынею
императрицею. Недавно уехал отсюда наследник. Государь был
везде, кроме университета!.. Даже гимназия удостоилась его
высокого посещения, а мы его уже и не ждем. У нас есть некто
граф Панин, служащий при университете в качестве помощника
попечителя.1 Эта глупая и долговязая орясина (он ростом выше
трех аршин) вздумала насильственным образом стричь на сол-
датский манер своекоштных студентов. Русаки все дались!
Немцы, обругав и одурачив его, вышли из университета!
К довершению этих глупостей министр выдумал поселить
своекоштных студентов в один дом, на таком основании, чтоб
каждый из них внес единовременно 50 ас. и вносил бы каждую
треть по 100 ас. и, сверх того, имел бы полную студенческую
одежду, сшитую на свой кошт. Каково! Разумеется все отказа-
лись; иные потому, что не хотят добровольно идти на подобную
каторгу, другие по бедности. Теперь не знаем, чем&то всё кон-
чится. По всему видно, что Московскому университету настает
кончина!..2 Вот тебе наши московские новости! Об себе до вре-
мени ничего не хочу писать, хотя и имею очень много кое-чего
сказать... Заключаю мое письмо просьбою писать ко мне по-
чаще; в противном случае — прощай! Не увидишь от меня ни
строки! Кланяйся всем нашим. Прощай! Будь здоров и счаст-
лив!
Твой брат
, Виссарион Белинский.
P. S. Посылаю тебе картину, позабыл отослать вместе с кни-
гами; прилепи ее в избе для утешения и наслаждения эстети-
ческого вкуса ее обитателей.3 Еще прилагаю при сем стихо-
творение А. Пушкина, написанное им к его жене, когда еще та
была его невестою.4 Приложенные же при сем два стихотворе-
ния отдай Катерине Петровне; они примечательны тем, что
написаны рукою самих сочинительниц: Тепловой и Лисицы-
ной.5
64
24. М. И. БЕЛИНСКОЙ
Москва, 1831 года, декабря 25 дпя.
Милостивая государыня,
маменька Марья Ивановна!
Пишу письмо сие на первый день праздника, с которым и
поздравляю Вас и желаю Вам провести его в полном удоволь-
ствии. Вы пишете, чтобы я ходил к Марье Александровне Горн;1
благодарю за совет; я бы не оставил его без должного внимания,
если бы не препятствовало тому одно небольшое обстоятель-
ство, а именно: неимение платья, не только приличного, но и
никакого. Мундир мой за долговременную беспорочную службу
я уволил почти в чистую; вицмундир же едва держится на пле-
чах, того и гляжу, что развалится. Может быть, через неделю
или через две выдадут новый, но и в нем неприлично и даже
невозможно явиться в порядочный дом. Я не знаю, что мне и де-
лать. Деньги нужны, и идти за ними страх как не хочется.
Станут выговаривать, почему я отстал прежде от их дома,
в котором был только один раз. Если теперь пойти, то надобно
будет и вперед ходить, а на всякий раз не напросишься у то-
варищей фраков. По причине неимения одежды я оставил
дом Дурасова, где меня всегда принимали с лаской и приглашали
несколько раз обедать. По этой же причине я оставил ходить
к Анисимовым, которые предобрые и лреласковые люди и ко-
торыми я, сверх того, премного обязан. По этой же причине я не
имею кондиций, которые бы мог достать. Так как папенька
в Ломове, то я покуда и не пишу к нему. Вас благодарю за при-
сланные деньги и покорнейше прошу попросить папеньку о
исполнении моей просьбы, которою я его уже давно беспокоил.
В деньгах мне крайняя, смертельная надобность и в самом ско-
рейшем времени. Что же касается до Никанора, то об нем я те-
перь ничего не хочу ни писать, ни говорить, ибо вижу, что мой
голос тщетно вопиет в пустыне; скажу только, и в последний раз,
что посеянное взойдет и плоды будут горьки для сеятеля. Если
я буду у вас на вакации, то возьму его в Москву, если это будет
угодно папеньке. Там, без всяких строгостей и побой, я сделаю
его совсем другим во всех отношениях. Прощайте.
Любящий Вас сын Ваш
Виссарион Белинскийг
5 Белинский, т. XI
25. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва. Генвард 27 дня 1832 года.
Любезный братец,
Константин Григорьевич!
Во-первых, прошу тебя засвидетельствовать папеньке и
маменьке мое почтение <и> искреннейшую благодарность за
присланные ими мне деньги 15 ас; во-вторых, и тебя благо-
дарю за то же. Вы с маменькой, с своею госпо'жею Горн и с
4 ас. ввели меня в величайшие хлопоты и неудовольствия.
Идти мне никак не хотелось, ибо для этого мне нужно было со
всего мира сбирать одежду; но нужда в деньгах заставила меня
решиться на это. Итак, я взял у г.Ишутина1 панталоны и жилет,
а <у> Дмитрия Петровича фрак и проч. да еще калощи, а у
Алексея Петровича шинель и картуз. Это было на второй день
праздника Рождества Христова; день был морозный, холодный
до крайности. Я хотел занять денег на извозчика, ибо идти мне
нужно было, по крайней мере, версты три. К счастию, что
ни у кого не было их: и мне никто не дал. Являюсь к Горн,
и хотя чужое платье было и не совсем по мне, однако же я не
yi онил себя. Сын ее расцеловался со мною, как со старинным
знакомцем и повел меня в гостиную к своей матери, которая
сначала меня не узнала. Я говорил с ней и о том, и о сем,
а об деньгах не решался упомянуть, ибо ждал, чтобы она сама
мне их вручила. Наконец я увидел, что уже пора убираться
восвояси, вручил ей письма, простился и ушел. Она оставляла
меня обедать, но я не остался, ибо мне нужны были деньги,
а не обед ее. Вышедши, позабыл калоши. На другой день я пишу
записку к ее сыну, в которой прошу его напомнить своей ма-
меньке о моих деньгах и чтобы он велел отдать калоши, и за-
писку сию послал с сапожником, который стоит на квартире
у Алексея Петровича. Какой же я ответ получил? Сына ее не
было дома и потому записку прочла она сама и сказала, что цел-
66
ковый'она возвратила моей маменьке и что если бы деньги
были у ней, то она бы и без записки сама отдала бы мне. По-
том стали искать калоши, но они сплыли, и сйед пропал. Не
прикажете ли теперь еще сходить к госпоже Горн за целковым?
Ты пишешь, что папенька удивляется, что я, живя на ка-
зенном коште, нуждаюсь в одежде, и говорит, зачем ему деньги,
когда он на казенном содержании? Теперь я об этом кое-что*
хочу сказать. Папенька, я думаю, видел мою казенную шинель,,
сквозь которую можно сеять арженую муку: она дается на целый
курс, ее должно носить и летом и зимою, иногда в морозы, гра-
дусов тридцать с лишком. Как это полезно для здоровья! Хвала
и честь казенному кошту! Сюртуки форменные даются каждый
год; но так как они обыкновенно шьются из гнилого сукна, то
месяца за два до выдачи новых все щеголяют с разодранными
локтями и лифами, с изорванными в куски панталонами, в ко-
торых, как в Критском лабиринте,сперва по получасу блуждают,,
а потом уже находят настоящую дорогу. Срамоту штанов своих
едва-едва прикрывают порыжелыми полами сюртука. Сапоги
иногда попадутся такие, что становятся чуть не на полгода;
а иногда такие, что на другой же день прорываются, и тут-то
пойдут починки; а ты сидрт дома босиком да жди, когда починят.
Например: у меня теперь осталась одна рубашка и подштан-
ники, нельзя сходить в баню, а белье обыкновенно выдается
в великом посту. Одним словом: хвала и честь казенному
житью! Настоящая каторга! Пообедаешь в два часа, изволь
ужинать в 8. Если пойдешь поужинаешь, то целую ночь не
поспишь от желудка, а не пойдешь, так часов в десять в брюхе
забурчит: ура! Будь надобность самая крайняя, нужно что-
нибудь сделать необходимое, ударит 10 часов вечера, ложись,
спать, а коли остался, так таковой поступок внесут в черную
книгу и причислят к числу государственных бунтовщиков.
Можно безо всякой вины, иногда за проступок другого, улететь
в солдаты. Прелесть, да и только!
Уведомляю тебя еще, что я 5 числа сего месяца захворал,
почувствовал вдруг сильный лихорадочный озноб, ночью же
метался от жару; на крещенье опять меня трясло, а ночью был
жар; на другой же день лихорадка отстала и сделался силь-
нейший жар в голове и шее и маленький кашель. Чуть немного
кашляну, а в голову словно кто обухом ударит; наконец, и
это прошло, а сделался сильнейший кашель, особенно мучивший
меня ночью, и сильная боль в груди, что и заставило меня
10 числа поступить в больницу, в которой и поныне нахожусь
и, может быть, еще столько же или и более пробуду. Название
моей болезни: Catarrus pulmonalis chronicus cum febri irregularis
Мне приставляли к груди, около самой шеи, 10 пиявок; клали
на спину emplastrum deaforeticum; он'в скором времени покрыл
67
5*
мою спину волдырями, гнойными угрями и прочими преле-
стями; теперь я ношу на спине уже другой животный пластырь;
а на грудь положили опять emplastrum deaforeticum. Он уже
порядочно нарвал мне грудь. Теперь поправляют мой желу-
док; ибо язык у меня похож на скверную размоченную в лохани
подошву. Более нежели полторы недели я в день съедал иногда
но четверти, а иногда по полуфунту хлеба, теперь аппетит по-
правился, и я каждый день съедаю по фунту пеклеванного
хлеба, а иногда, сверх этого, съедаю свою порцию супа с ку-
рицей. Один раз аппетит был так худ, что мне выписывали пе-
ченые яблоки, но и тех не мог есть. Теперь в больнице большие
перемены: вместо покойника pi ханжи Мудрова,2 директором
больницы сделан Дядьковский,3 человек с большими по своей
части познаниями и превосходнейший лекарь; а вместо буйвола
грубого Страхова,4 ординатором сделан доктор Армфильд.6
Оба они со мною обходятся прекрасно. Как жаль, что мало ме-
ста, описать еще много остается. Да делать нечего. Замечу на
конце, что ты много пишешь вздору, а мало дела. Например:
В. П. Лазовская 6 у тебя как с неба свалилась; пишешь, что
ты ходил в дом П<етра> Петровича поздравлять с праздником,
а не пишешь кого. Остаюсь любящий тебя брат твой
Виссарион Белинский.
И забыл было сказать, <что>* я чрезвычайно ослаб и редко
схожу с постели, на которой от<лежал>* себе и бока, и бедры, и
спину <...>
Кланяйся бабушке Дарье Евсеевне и всем знакомым, род-
ным и домашним.
(Приписка Д. П. Иванова:"}
Не ожидал от друга моего Константина Григорьевича такой забыв-
чивости: в письме своем ты не упоминаешь ни слова о наших домашних
и <...>* нам ничего. Не осердись, что ежели напомню тебе стих Пушкина
до черного дня...7 Засвидетельствуй мое искреннейшее почтение твоим
домашним.
Дмитрий Иванов.
26. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1832 года, 10 февраля.
Любезный брат,
Константин Григорьевич!
Вот тебе другое письмо — и опять из больницы, и опять
писанное не моею рукою. Я хотел послать к тебе его назад тому
* Письмо разорвано.
68
неделю; но Дмитрий Петрович по обстоятельствам не мог ко*
мне прийти. Это письмо ты считай не чем иным, к$к дополнением
к прежнему. Может быть, папенька и маменька в неудоволь-
ствии на меня за то, что я письма пишу к тебе, а по к ним;
причиною тому моя болезнь; сам я писать не могу, а диктую,
посему в сих письмах очень мало складу. Когда я поправлюсь,
тогда буду иметь удовольствие писать к ним сам, а покуда они
могут узнать о моих обстоятельствах (ежели они для них лю-
бопытны) из твоих писем. Болезнь моя ни мало не уменьшается.
Дядьковский называет ее желуд очно- жёлчною, ибо у меня болит
печень, отчего и происходит неправильное отделение жёлчи и
по этому самому по сию пору, при всех стараниях, не могут
поправить моего желудка. Боль в груди также продолжается,
равно как и небольшой кашель <...> Не подумай, чтобы я много
ел; стол мой состоит из фунта пеклеванного " хлеба и порции
коклет, сделанных из телятины, тогда как прочие больные
каждый выписывает по две порции разного кушанья и пол-
тора фунта хлеба. Хотя боль в печени и не велика, однако чув-
ствительна. В августе прошедшего года у меня была жестокая
колика в правом боку, где оканчиваются ребра; это значит,
что в печени было воспаление. Студентов казенных в больнице
довольно; по большей части страждут простудными болезнями,
как то: ревматизмом, кашлем и грудью. И всё это от казенных
шинелей. Честь и слава казенному кошту!
Кроме описанных болезней, меня посещает иногда легкая
лихорадочка. Пароксизмы самые сносные; озноб состоит в по-
дирании по коже морозом, а жар бывает только в голове и лице.
Вечером же я аккуратно каждый день бываю в жару, который
не слишком силен и не слишком слаб и довольно порядочно меня
мучает.
Я намекнул тебе в прошедший раз, что в твоем письме много*
вздору и мало дела; например, почему бы тебе не уведомить
меня, по какой причине папенька ездил в Ломов и когда он туда,
отправился, и когда домой воротился, и хорошо ли ему там было
и проч.? Ты пишешь, что на Рождество ты ходил в дом Петра
Петровича, поздравлять с праздником — кого же? Из семейства
никого не было дома, следовательно дворню. Пожалуйста пиши
пообстоятельнее. Кланяйся от меня Катерине Петровне и скажи
ей, что она чуть не уморила меня до смерти своим письмом,
которое разобрать стоило мне, больному человеку, нечелове-
ческих усилий.1 Хотя бы тебе она диктовала свои письма или
бы попросила Федосыо Степановну, которая хотя некрасиво,
но разборчиво пишет. Благодарю ее за письмо, желаю получать
от нее как можно чаще письма и к ней готов всегда писать; но
если она всегда будет писать так разборчиво, то я, не читавши,
переменя конверт, буду отсылать их к ней назад. Больше пи-
39
сать нечего, и потому, в ожидании от тебя двух писем в скорей-
шем времени, остаюсь любящий тебя твой брат
Виссарион Белинский.
P. S. Тысячу раз писал я к тебе, что «Листок» прекратился,
что он более не издается, что же ты пристаешь ко мне?
(Приписка Д. 77. Иванова г}
Ежели мне некогда писать к тебе, любезный дружище Константин
Григорьевич, то принимай мою руку, здесь намаравшую, как знак той
любви и искреннего уважения, которые всегда питает к тебе Дмитрий
.Иванов.
P. S. Мое глубочайшее почитание твоим домашним.
27. Г. Н., М. И. и К. Г. БЕЛИНСКИМ
Москва 1832 года. Марта 30 дня.
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Марья Ивановна!
Поздравляю вас с наступающим праздником воскресения
Христова; желаю душевно, чтобы вы провели его в веселии,
мире и согласии. Я нахожусь еще в больнице и по странному
ходу моей застарелой, упорной болезни не надеюсь выздоро-
веть прежде июня. Теперь, повидимому, мне несколько луч-
ше; но я и прежде чувствовал по временам облегчение. До-
вольно помогла мне молочная сыворотка (serum lactis); но не
знаю, почему-то ее оставили; потом я принимал в воде содовые
порошки. Запор у меня стоит упорно и только с помощию раз-
ных слабительных микстур я мог испражняться в самом малом
и не имеющем никакой пропорции с съедаемым мною количест-
вом пищи, количестве excrementi. Наконец, мне прописали пи-
люли с каломелем и чай, составленный из коневьего щавеля,
солодкового корня и разных слабящих средств. Пилюли и чай
помогли; но вдруг у меня сделалась жестокая резь в животе,
почему мне и велели оставить пилюли и положили на живот
какой-то пластырь; теперь я не принимаю никаких лекарств,
кроме мази, которую втираю в живот. Теперь язык мой начи-
нает очищаться; аппетит еще плох; пульс слаб, и вообще я чув-
ствую во всем теле расслабление; не только не могу вслух чи-
тать, но даже и говорить много: тотчас возьмет одышка; лихо-
радка давно уже распрощалась со мною; в груди не чувствую
прежней боли; только проклятый кашель не отстает. За не-
делю до масленой сделался у меня в паху левой руки нарыв.
То-то помучплся я с ним! Бывало целую ночь не даст уснуть.
Его нарывали разными ароматическими припарками, и он не-
дели через три сделался величиною с куриное яйцо, потом
70
прорвался; я вставлял в отверстие турунды с спуском и, нако-
нец, он прошел. Вот как я живу! Выздороветь не отчаиваюсь:
только видно еще месяца два придется подежурить в больнице-
Так как более нечего и не о чем писать, то и имею честь остаться
почитающим и любящим вас вашим сыном.
Виссарион Белинский.
Любезный братец
Константин Григорьевич!
Последнее письмо твое от 3 марта я получил.1 Странное
дело: почему ты не хочешь растолковать мне истории целко-
вого, якобы посланного мнесг-жею Горн? Я, кажется, довольно
настоятельно требовал от тебя объяснения, касательно этого
предмета. Или пиши ко мне о том, о чем я прошу тебя, или со-
всем не пиши ко мне. Благодарю тебя — ты знаешь за что.
Когда буду в состоянии, постараюсь отблагодарить делом, а не
пустыми словами. Ты пишешь, что управляющим в Пойме
сделан К. И. Емельянов, папенькин старинный приятель и
кум, а между тем не говоришь, К. И. крестил у папеньки кого-
нибудь из нас, или папенька крестил у К. И. Ты пишешь, что
маменька ездила в гости к И<вану> Осиповичу и Варваре Са-
вельевне в Зубриловку, а между тем не объясняешь, каким об-
разом, по какому случаю и давно ли Иван Осипович находится
в Зубриловке. Посуди сам: можно ли писать письма с большею
неосновательностию, неясностию и пустотою? На каждую стра-
ницу письма твоего нужен целый лист комментарий. На что
это похоже? Я, кажется, просил тебя писать пообстоятельнее.
Я совсем не интересуюсь знать, что коллежский регистратор
Павел Екимов женился на чьей-то свояченице, ибо я ни Павла
Екимова, ни Порфирия Дементьевича, ни А. Данильевны со-
всем не имею чести знать. Я просил тебя писать мне об людях
мною знаемых; а ты пишешь обо всяких вздорах, а об деле
уведомить не хочешь. Вот тебе вместо красного яйца целая про-
поведь; прочти ее повнимательнее и исправься.
Твой брат Виссарион Белинский.
P. S. При оказии пришлю тебе целую кипу стихов (писан-
ных) <...>* и новых и старых.
(Приписки Д. П. Иванова :>
Извините, что на таком малом пространстве бумаги досталось засви-
детельствовать свое обширнейшее и глубочайшее почтение вашему усерд-
ному внуку.
Дмитрий Иванов.
* Письмо разорвано.
71
емы.3 Теперь рассудите: не варварство ли это? У нас большая
часть студентов кормятся и одеваются кондициями, другие
живут в тех домах, где имеют кондицию; многие не только со-
держатся сами оными, но даже помогают своим семействам.
Лишенные единственного способа их пропитания, где возьмут
эти несчастные денег для взноса в казну? Их без всякого сожа-
ления выключат из университета, не позволят окончить курса
и впредь будут принимать только таких, которые в состоянии
внести деньги. Будут принимать молоденьких, которых бы мож-
но было сечь розгами, и потому всех старых и взрослых вы-
тесняют. Одним словом, Московский университет скоро упо-
добится Казанскому.4 Чтобы жить безопасно, надобно даже
уряднику, унтеру льстить, надеть на себя постную харю,
скорчиться в три погибели, беспрестанно творить молитвы и
всем и каждому кланяться и перед каждым подличать. Нет
ничего грубее, подлее обхождения Голохвастова с студентами;
ругается, как извозчик, обходится с ними хуже, нежели с сво-
ими лакеями. Беда, да и только. Если выключат меня, что очень
может случиться, ибо выключать для него составляет приятней-
шее наслаждение, что тогда делать? Куда сунуться? В военную
я не гожусь по слабости здоровья и по ненависти к сей службе,
о приказной части и говорить нечего. Остается тогда одна до-
рога: в Сибирь, на Кавказ или в Северо-американские рос-
сийские владения. За сибирскую и кавказскую службу
дается чин вперед, двойное жалованье и каждый год служ-
бы считается за два; за северо-американскую же — тройное
жалованье и каждый год считается за три. Всем хорошо,
только далеко: 12 000 верст; надобно проехать часть Европы,
всю северную Азию и, наконец, очутиться в третьей части
света.
Письмо и деньги я получил 18 апреля;5 очень им обрадо-
вался, но, прочтя письмо, не рад был и самым деньгам. Ну
не стыдно ли только Вам, маменька, плакать по пустякам?
Что за важность такая, что я болен? Это дело очень обыкно-
венное; все люди подвергаются болезням. Моя болезнь продол-
жительна не потому, чтобы она была опасна и неизлечима, но
потому, что она есть застарелая; я собирал ее почти три года,
благодаря казенной одежде. Видно, Вы свои слезы считаете за
воду, иначе Вы бы дорожили ими. Видно, Вам хочется поско-
рее ослепнуть; вспомните, что зрение дороже жизни. Только
одним детям прилично плакать по пустякам. Если бы я был
болен чахоткою или какою-нибудь жестокою горячкою, или дру-
гою острою болезнию, тогда бы Вы имели причину печалиться.
Мне моя болезнь чувствительнее, однако я ни разу не плакал.
<Ради> бога не сокрушайте себя по пустякам. У^од за мной
хорЪший, лечат тоже хорошо, обходятся благородно. Будьте
74
насчет моей болезни совершенно спокойны. Прощайте. Оста-
юсь любящий и почитающий Вас сын Ваш
Виссарион Белинский.
Любезный братец, Константин Григорьевич! Благодарю
тебя за твое ко мне усердие и любовь, и вместе с тем скажу тебе,
что в твоем письме, как и во всех твоих письмах, тьма...
29. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Москва, 1832 года, июня 21 дня.
Милостивые государи,
папенька Григорий Никифорович
и маменька Мария Ивановна!
Свидетельствую вам мое всенижайшее почтение, уведомляю
вас, что я вышел из больницы 6 мая. Хотя и не могу сказать,
чтобы я выздоровел, однако чувствую себя лучше, нежели
прежде, и только одно худое состояние погоды препятствует
мне значительно поправиться. Писать к вам больше совершен-
но не о чем, ибо Дм<итрий> П<етрович> может служить для
вас живым письмом.1 Уведомляю вас, что я теперь разбогател
■ форменного одеждою; вышедши из больницы, я получил виц-
мундир с панталонами, мундир с панталонами, панталоны нан-
ковые, панталоны белые деми-котоновые, сапоги новые, тогда
как старые, по причине моего нахождения в больнице, еще
новы. Скоро получу жилет драдедамовый, не говорю о белье
и прочих мелочах. Теперь у меня к зиме недостает только теп-
лой шинели. Старая совершенно развалилась и в дождливую
погоду мнение в чем выйти.
С искренним желанием всех возможных вам благ и в на-
дежде будущего свидания остаюсь любящий и почитающий
вас сын ваш
Виссарион Белинский.
30. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва, 1832 года, июня 21.
Любезный брат,
Константин Григорьевич!
Уведомляю тебя, что я давно уже вышел из больницы
(6 мая) и имел удовольствие получить все твои письма, за которые
благодарю тебя душевно. Что же касается до моего здоровья,
то о нем я не могу тебе сказать ничего радостного и утешитель-
ного: оно почти невозвратно потеряно. Беспрерывный сухой
75
кашель, вероятно, происходящий от отсутствия влаг или сли-
зей в горле, колики в обоих боках и особенно в печени от си-
денья, жестокая одышка от каждого всхода на лестницу как
будто бы сговорились мучить меня каждый день попеременно.
Я вышел из больницы почти с тем же, с чем и пошел в нее.
«Для чего ты не остался в ней до совершенного твоего выздо-
ровления?» — спросишь ты меня. Для того, отвечаю я, что
дожидаться моего выздоровления было бы слишком долго; для
этого мне нужно бы было пролежать в больнице еще месяца.
четыре, в продолжение которых меня бы выключили из универ-
ситета, как такого человека, которого расстроенное здоровье
не подавало никакой надежды на успехи. При том же болезнь
моя остановилась на одной степени и не двигалась более ни
взад ни вперед, почему сам ординатор присоветовал мне выйти,
и лечиться более беспрестанною ходьбою и хорошим воздухом,
которого, разумеется, в Москве негде взять. Впрочем, я от
ходьбы и движения немного поправился, и если бы стояла
хорошая погода, то и очень бы значительно могло восстано-
виться мое здоровье; но нынешний год, кажется, еще хуже
прошлого: дожди, облака, холод, ветер продолжаются беспре-
рывно; ясные дни бывают очень редки; и чем день теплее, тем
я чувствую себя лучше, а чем холоднее, тем хуже.
Впрочем, собственная моя болезнь и вообще мои не совсем
благоприятные обстоятельства не так много беспокоят меня, как
ваши домашние. С каждым письмом твоим ты вливаешь в мон>
душу по капельке яду. Маменька беспрестанно плачет, сама
не зная о чем и не думая, что она этими слезами может безвре-
менно убить себя и лишить несчастное семейство матери.
Хотя о папеньке ты ничего не пишешь (что весьма странно),
но я слышал об нем ужасную историю, которая чрезвычайно
неприятное сделала на меня впечатление, хотя и не удивила.
Я давно предвидел, что рано или поздно, а уж должно было
случиться с папенькой что-нибудь подобное. При всей откро-
венности и благородстве характера, при добром сердце,— он
страждет ужасным недугом — подозрителы-юстшо, разумеет-
ся... пустою и неосновательною. Ему кажется, что его жена,
его дети, его родные — все стоят около него с поднятыми
ножами, готовые пронзить его вдруг и только ждущие благо-
приятного мгновения. Сколько раз обижал он несправедливыми
своими подозрениями людей добрых, благородных, искренно
ему преданных и желающих ему от души всякого добра! Ему
мнится, что весь мир против него в заговоре, тогда как мир и
не думает делать ему зло, ибо все люди заняты самими собою*
и делают зло другим людям из выгод, а что за выгоды и за
пользы делать зло папеньке? Другое дело, если бы он был че-
ловек важный, занимающий большую должность, тогда бьъ
76
он мог иметь врагов, завистников и недоброжелателей. Отчего
происходит такая ужасная недоверчивость к людям? Оттого,
что он имеет самое дурное мнение о людях; они ему кажутся
или подлецами, или дураками; он не верит ни честности жен-
щин, ни добросовестности мужчин*— и между тем, о себе,
верно, самого лучшего понятия, как будто бы на целом земном
шаре он один истинно благородный человек. Подозрительными
людей делают обыкновенно великие несчастия; а какие несча-
стия претерпел от людей папенька? Если он страдал и теперь
страдает— это от самого себя; он есть лютейший враг, мучитель
и тиран самого себя; не люди, а сам он виноват в своих не-
участиях, которые он еще более усугубляет нелепою, неоснова-
тельною подозрительностию, которая, как лютая змея, гложет
его сердце и отравляет лучшие минуты его жизни. Конечно, он
имел и имеет врагов, но каких врагов! Да и кто их не имеет?
Стоит ли какой-нибудь подлый безграмотный подьячий, по-
добный стряпчему Васильеву, того, чтобы благородный чело-
век занимался им и его ненавистию? Презрение — вот чего
он стоит! Папенька обижает самого себя, унижает свое достоин-
ство, думая о таких людях и трогаясь их обидами. Я предвижу
ужасные следствия, ужасные несчастия, угрожающие и без
того несчастному нашему семейству, если папенька, вняв го-
лосу рассудка, не переменит своего несчастного характера!
Сохрани господи, ежели... что будет с вами!.. О себе я не бес-
покоюсь; я живу, дышу, сношу терпеливо мою судьбу, берегу
себя, удаляюсь, от всего, что может сделать меня несчастным,
не для себя, а для своего семейства, для него только желаю
я себе и долголетия, и счастия, и здоровья, и богатства; для
него единственно я сохраняю бодрость, стараюсь не упасть
духом и выпутаться из оков, меня обременяющих! Для чего
вы все того же не делаете? Сколько раз просил я маменьку,
чтобы она старалась укрощать свой пылкий до дикости и не-
истовства характер, сносила бы с терпением и кротостию, при-
личными всякой истинно благородной женщине и доброй жене
и матери семейства, все несправедливости папеньки, старалась
бы избегать с ним всяких бесполезных ссор и тушить пламя
в самом его начале, старалась бы сохранять спокойствие духа
и твердость характера, от которых зависит и телесное и душев-
ное здоровье, а следовательно, и счастие; берегла бы себя для
своих детей, для своего семейства, исполняла бы все обязанно-
сти, предписываемые женам божественными и человеческими
законами! И всё тщетно! Мое усердие и мои благие советы она
назвала грубостию и непочтением к матери. Сколько раз, так
же тщетно, я просил и говорил папеньке... Так, люби и почитай
родителей, я это всегда тебе советую, но, несмотря на то, я
имею право сказать, что наши несчастия зависят от них, что
77
они и себя и нас губят. Они не знают своих обязанностей, они
не знают, что они принадлежат не самим себе, а отечеству и
детям, что они должны дышать для детей своих, стараться
образовать из них добрых граждан для отечества,— это закон
природы, закон бога и самих людей. Они нимало не щадят
самих себя, гонят друг друга, к гробу, расстраивают свое
здоровье и душевное спокойствие. Более всего я недоволен ма-
менькою, и именно ее слезами, происходящими от слабости
характера и неумения сносить с твердостию горестей жизни.
Что, например, за беда такая, что я ныне не могу провести в
Чембаре вакацию? Стоит ли это слез? Конечно, оно неприятно,
да что же делать-то? Разве слезами можно помочь себе? Опять,
неужели она потеряла всю надежду когда-нибудь увидеть
меня? Как же должна теперь плакать Федосья Степановна,
которая не видится с ее вторым сыном четыре уже года 1 и,
может быть, и совсем не увидит? Как должны плакать матери,
которых дети уезжают служить в Северную Америку, за 12 000
верст, в Сибирь, на Кавказ? Притом же, чем долее разлука,
тем сладостнее свидание. Бог даст увидимся, зачем безвременно
убивать себя отчаянием?
Последнее письмо твое от 16 мая наполнено, как и все преж-
ние, по большей части—вздором.2 Я просил тебя тысячу раз,
чтобы ты растолковал мне странную историю целкового, якобы
врученного маменькою г-же Горн для отдачи мне.3 Дождусь
ли я этого, или нет? Вместо того, чтобы просто сказать мне,
какова была у вас на Пасху погода вообще, ты преподробно
описываешь мне в каком часу шел снег, в каком дождь. Что
касается до твоих мыслей, то скажу тебе, что их нечего раз-
бирать, ибо они суть мысли старые, места общие, которые мож-
но найти во всякой азбуке.4 Старайся более о чистоте и правиль-
ности слога, а не о мыслях. Если ты еще хотя раз напишешь
мне о «Листке» и будешь восхищаться моими произведениями,
то я рассержусь на тебя не на шутку. Посылаю тебе стихотво-
рения, между коими много новых, спиши их и пришли обратно
с Д<митрием> Петровичем).
Что за диковинные вещи делает семейство П<етра> Петро-
вича? Право, все наши чембарские что-то не так, как были преж-
де. Представь себе: мучают своих детей, не уведомляя их о себе
ни строчкою. Обещались прислать денег и обманули; понадеясь
на их обещание, А<лексей> П<етрович> сделал покупки
таких вещей, которые сами по себе необходимы, но еще могли
бы быть купленными после, и теперь терпит крайнюю нужду.
Хорошо ли это? При всем своем холоднокровии Але-
ксей) П<етрович> несколько раз чуть не плакал от такого со
стороны его родителей над ним надругательства, тем более же-
стокого, что он никогда не ожидал его.
78
Засвидетельствуй от меня мое почтение бабушке Дарье
Евсеевне и всем, которые меня знают и помнят. Прощай!
Будь здоров и счастлив и люби попрежнему < своего брата
Виссариона Белинского.
31. П. П. и Ф. С. ИВАНОВЫМ
Москва. 1832 года, сентября 10 дня.
Милостивые государи,
Петр Петрович и Федосья Степановна!
Сколько лет, сколько зим прошло с того времени, как я
имел сладостное для меня удовольствие быть вместе с вами!
Это время, это незабвенное время представляется моему вооб-
ражению в каком-то туманном отдалении и как бы в каком-то
приятном сне. Сколько перемен случилось в мое отсутствие!
Не те уже обстоятельства, но люди — надеюсь — всё те же.
Надеюсь и верю, что ваше ко мне расположение нисколько не
изменилось, что оно также постоянно и твердо, как и те чувства
любви и привязанности, которые я с давнего времени привык
питать к вам и которые погаснут вместе с огнем моей жизни.
Ничем так не красится бедное бытие человека, как этими сла-
достными узами, которыми вечная Любовь связывает его с по-
добными ему существами. На заре жизни, полный приятных
надежд на будущность, я только и живу, и хочу жить, и люблю
жизнь для тех, с которыми природа и судьба связала меня не-
разрывными узами. Разделенный с ними значительным про-
странством времени и места, я всегда нахожусь с ними моею
мыслию, для которой не существует времени и места! Но до-
вольно об этом; вам, надеюсь, известны мои чувства, а я не
сомневаюсь в ваших.
Благодарю Вас, почтеннейший Петр Петрович, за Ваш
поступок с Петенькою,1 поступок, доказывающий Ваше истин-
но отеческое попечение о Ваших детях. Ваши дети счастливцы:
они имеют редкого отца, и я в этом признаюсь Вам, очень им
завидую. Алексей еще прежде говорил, что надобно бы перета-
щить Петю в Москву, да старик не отпустит; я уверял его, что
Вы, напротив, будете очень рады — и я не ошибся — да!
Я знаю Вас! Бедные мы! Сердце мое обливается кровью, когда
я вспоминаю об Никаноре и о том прекрасном воспитании,
которое ему дается его попечительным родителем! Увы! Обстоя-
тельства не позволяют мне быть ментором моего несчастного
брата. Такие способности, такая пылкая душа — и всё это
должно погибнуть, завянуть на сухом, бесплодном поле не-
радивого воспитания и при тех бедственных примерах, кото-
79
рые он каждый день видит. Чего не могу я сделать для моего
брата, для этого единственного любимца моей души и сердца,
наполняющего все мои думы, то сделаю для Вашего сына.
Все мои познания, которые имею, я буду сообщать ему, а осо-
бенно займу его изучением французского языка, в котором
я приобрел довольно достаточные сведения, и немецким, кото-
рый теперь занимает все мои досуги.
Федосья Степановна! прошу Вас сказать маменьке, что
я потому не пишу к ней, что готовлю большие письма, в кото-
рых буду благодарить ее за ее материнские ласки ко мне и
буду говорить посурьезнее кое о чем и кое о ком,2 кажется, что
пора уже, ибо моего терпения более недостает, как сын, я в
праве потребовать кое-каких объяснений,— от кого, вы дога-
даетесь.
Прощайте, мои почтеннейшие и любезнейшие, наслаждай-
тесь тем счастием, которое вы заслуживаете своими доброде-
телями, и не забывайте преданного вам вашего друга и род-
ственника.
В. Белинского.
P. S. Кланяйтесь и поцелуйте за меня Верочку 3 и скажите
ей, чтобы она ко мне хотя по нескольку строчек в год писала;
это для меня будет очень приятно.
32. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1832 года, октября 15 дня.
Любезный брат, Константин Григорьевич! !
Письмо твое от 16 августа показалось мне столь важным,
что я не решился отвечать на оное тот же час, а почел за необ-
ходимое поговорить с тобою поосновательнее.1 Ты меця привел
в чрезвычайное удивление, открыв мне свое необдуманное и без-
рассудное намерение оставить Чембар и ехать в Саратов для
службы. Правда, это намерение с первого взгляде) кажется
довольно основательным, происходящим от существенных при-
чин, и потому необходимо долженствующим исполниться; но
по зрелом рассуждении оно окажется очень вредным. Его
одобряют и маменька и папенька; конечно, маменька никогда
не посоветует тебе, как своему сыну, ничего бесполезного или
опасного для твоего счастия, дорогого для ее материнского
чувства; но она, как женщина, обо многих вещах не может
иметь надлежащих сведений, и потому ей извинительно судить
неосновательно об оных; что же касается до папеньки, то если
бы ты вздумал ехать в Камчатку или Китай, то и тогда бы, по-
верь, он не стал тебя удерживать. Коротко знакомый с его
80
характером и горестными обстоятельствами нашего несчастного
семейства, ты, без сомнения, поймешь, почему я так говорю и
на каких причинах основываю мое мнение, хотя и неприят-
ное для меня самого столько же, как и для тебя, но, тем не
менее, справедливое. Что же касается до тебя самого, то я не
сомневаюсь, что тебе очень бы хотелось исполнить свое намере-
ние; я и не удивляюсь сему, ибо я знаю, что ты не последний
рыцарь печального образа и любишь подопкихотствовать. Но
обязанность старшего брата, по собственному твоему призна-
нию, заслуживающего твою доверенность, заставляет меня
вывести тебя из твоего приятного заблуждения и рассеять вол-
шебный туман мечтаний, в котором так сладостно, так раздоль-
но разгуливать твоему шаловливому воображению. Ценою
многих жестоких и горестных опытов, имеющих самое небла-
гоприятное влияние как на мою настоящую, так и последующую
жизнь, я приобрел некоторую опытность и покороче позна-
комился с скользким путем жизни, а потому и могу лучше
тебя понимать многие вещи. Дорого бы заплатил я за возмож-
ность воротить, по крайней мере, три года моей прошедшей
жизни, чтобы снова начать их, испытанному судьбою и научен-
ному опытом! Есть в жизни такие случаи, от коих зависит сча-
стие или несчастие целой нашей жизни; люди замышляют
иногда такие намерения, которые, несмотря на их наружную
незначительность, требуют крайней осторожности. Я знаю,
что мои слова покажутся тебе закускою не совсем вкусною;
но как бы то ни было, я всё-таки почитаю за священнейший
долг с моей стороны сказать тебе, что твое намерение нелепо
и безрассудно — и вот почему:
1) Ты совсем несправедливо жалуешься на недостаток в
одежде; Дмитрий Петрович уверял меня, что ты в этом отно-
шении никакой нужды не имеешь, что у тебя есть форменный
сертук, фрак, несколько панталон, не нуждаешься ни в сапо-
гах, пи в другом чем; чего же ты хочешь? Это странно!.
2) Неужели ты думаешь, что Сокольский охотно возьмет
тебя на свое попечение или захочет обременить себя такою обу-
зою без всяких для себя выгод? Взявши тебя под свое покрови-
тельство, он должен будет отвечать за все твои неудачи и не-
успехи, причина коих, как обыкновенно водится, будет со сторо-
ны твоих же родителей приписываться его о тебе нерадению,
хотя бы в оных виноват был ты, а не он. Притом же он должен
будет беспрестанно о тебе беспокоиться, предстательствовать
за тебя пред начальством, учить тебя, выручать из бед и тому
подобное; из каких выгод, повторяю, будет он так тобою зани-
маться? От нашего папеньки ему надеяться нечего, а от тебя
и еще меньше. Если же он, обещавши тебе свое покровитель-
ство и помогши тебе перелезть из Чембара в Саратов, предо-
6 Еелыпский,*т. XI 6*
ставит тебя самому себе, то ты человек пропащий. Ибо с своим
характером, кротким и робким, с твоими не слишком блестя-
щими дарованиями, а более всего с твоим неуменьем вгляды-
ваться в обстоятельства и применяться к ним, смотря по нуж-
де, ты никоим образом но можешь обойтись без- подпоры;
служа же в Чембаре, ты всегда можешь находить эту опору
в твоем отце, который тебе может быть полезен, без всяких особен-
ных с твоей стороны стараний, местом, занимаемым им по службе,
если не по общественному мнению.
3) Ты говоришь, что в родительском доме ты пользуешься
только столом и квартирою — а разве это мало? Ты думаешь,
что легко содержать себя на своем отчете, то есть: иметь поря-
дочную комнатку с порядочным столом? Посмотрел бы ты, как
живет Алексей Петрович, который за одну комнату с неболь-
шою прихожею, служащею ему вместе и кухнею, платит 16 руб-
лей в месяц, да сверх того, ежемесячно издерживает 8 ас. на
дрова, а жалованья-то всего получает 30 ас. в месяц, и этим
жалованьем он должен и за квартиру заплатить, и дров купить,
и стол иметь, и одеваться. Если бы еще Дмитрий Петрович не
выхлопотал себе Алексеевского кошта от университета, то и
до сих пор они принуждены бы были жить в собачьей конуре
с разными бродягами и нищими. Если бы ты знал, как строго
выполняет Алексей Петрович все посты даже по середам и
пятницам и как он в продолжение больших постов, по причине
точного состояния своих карманов, иногда по нескольку дней
е постных щей не видит, а пробавляется хлебом и квасом,
тогда бы ты узнал, как легко содержаться самому, и вполне
бы оценил счастие жить в родительском доме на всем готовом.2
4) Ты жалуешься на ничтожность получаемого тобою за
службу жалованья и называешь его нищенским; что ж делать?
Деньги никому не даются даром, и достаточное, независимое
содержание приобретается потом и кровью. Твоя же служба
очень не важна и не трудна. Алексей Петрович каждый день
с 9 часов находится в Сенате, из которого возвращается в 2]/2 ча~
са и приносит с собою кипы бумаг, за коими иногда просижи-
вает не только праздничные и табельные дни, но иногда и це-
лые ночи, а жалованье-то, получаемое им, тебе известно. Ты
думаешь, что в Саратове будешь получать тысячи; не горячись,
брат: и там, как и во всех губернских, городах, для таких слу-
живых, как ты, 120 ас. составляют самое большое жалованье.
На эти 120 рублей ты должен будешь и нанимать квартиру, и
иметь стол, и одеваться; а на доходы, при нынешних обстоятель-
ствах, надежда плохая, особенно тебе. Правда, в Саратове со-
держание гораздо дешевле, нежели где-либо в другом месте,
ибо Саратовская губерния принадлежит к числу богатейших
и изобильнейших естественными произведениями русских
82
ч
губерний; это я всё знаю, но где дешево всё, там дороги деньги-
Притом же, в таких местах выгодно служить семейным чинов-
никам, занимающим должности поважнее должностей канце-
лярских писак; ибо если они мало получают доходов деньгами,
то взамен того много берут естественными произведениями,
как-то: хлебом, скотом, рыбою, икрою, медом, овощами и тому
подобным, чем они обеспечивают содержание своих семейств,
а деньги, которые бы должны были употребить на сии необхо-
димости, кладут в сундук, и таким образом не остаются в на-
кладе. Тебе же, как молодому, бессемейному человеку, нужны
будут одни деньги, а их-то ты и не будешь иметь.
5) Наконец главнейшее препятствие состоит в том, что
ты не имеешь офицерского чина; а без него служить не так-то
выгодно, ибо ежели ты по какому-нибудь случаю потеряешь
свое место, то другое найтить тебе будет трудно. Между же
тем, покуда ты будешь приискивать себе другое место, ты
не будешь иметь средств к своему содержанию и этим совер-
шенно расстроишь свои обстоятельства, потеряешь много
драгоценного времени и тем самым отдалишь от себя получение
чина. К тому же, в Саратов изо всех близких, окрестных
губерний <приезжает> премножество молодых людей всякого
звания, а особливо из духовного, для приискания в оном себе
мест,— почему ты будешь иметь соперников, а особливо,
когда потеряешь свое место и будешь искать другого. В Чем-
баре же хотя не так хлебно, зато надежно, а это важнее. Не
сули журавля в небе, а % давай синицу в руки, — говорит
мудрая русская пословица.
«Так неужели же мне целую жизнь служить в чембарском
земском суде?»— скажешь ты с огорчением. Нет; я первый
против этого. По моему мнению, молодому человеку стыдно
и даже бесчестно проводить всю жизнь свою на отцовском
содержании и служить в каком-нибудь мелком городишке.
Всякий должен помыкать по белому свету, понатерпеться
нужды и горя и понасмотреться добра и худа и, уже обога-
тившись опытами жизни, помышлять об основании себе по-
стоянного местопребывания, о приобретении порядочного
места по службе, хотя и в уездном городке, ибо не всем же жить
в столицах и губернских городах. Итак, вот тебе мой послед-
ний, искренний совет, которому ты непременно должен по-
следовать, если ты любишь меня и дорожишь моим мнением
столько же, как и собственным своим счастием:
Прежде получения офицерского чина ты ни под каким ви-
дом не должен оставлять Чембара. Когда же получишь оный,
то можешь, если есть охота, перейтить и в Саратов на некото-
рое время, чтобы попривыкнуть жить на чужой стороне своею
собственною головою, а не чужим умом. Между же тем време-
на
6*
нем Алексей Петрович, который уже успел своим прилежанием
по службе и хорошим поведением успел обратить на себя неко-
торое внимание от своего начальства, будет непременно сто-
лоначальником; и тогда ты можешь перейтить в сенат и слу-
жить в его столе под его надзором и покровительством и даже
жить с ним на одной квартире. Он для тебя будет уже не то,
что Сокольский; он будет радеть о твоих пользах и о твоем
счастии, как о своем собственном. Ибо, кроме того, что он связан
с нашим домом родством, он очень любит тебя за твою доброту
и чистосердечие. Дожидаться же тебе этого не слишком долго,
ибо года через полтора или через два ты получишь офицерский
чин, а Алексей Петрович к этому времени как раз будет столо-
начальником. Ты же между тем старайся приобресть необхо-
димые по статской службе сведения, вникай в ход и произ-
водство судебных дел, читай уложения, законы, указы, учись
сочинять просьбы, узнавай формы судебных бумаг всякого ро-
да, обязанности и преимущества всех сословий и государ-
ственных чиновников, будь прилежен и не упустителен
в исполнении собственных своих обязанностей по службе;
заботься также и о чистописании и грамматике, чтобы
сколько-нибудь сделаться достойным служить в таком месте,
как Сенат; а о большом жалованье, о доходах, щегольстве
и вообще приобретении денег забудь до времени и думать, как
о деле несбыточном и смешном. Итак, вот тебе мой совет;
в твоей воле последовать ему или нет; по крайней мере, я свое
дело сделал, и потому в рассуждении этого остаюсь спокоен.
Ты, может быть, удивишься, что я говорю о твоем посту-
плении в Сенат, как о деле совершенно возможном; об этом не
■беспокойся, помни пословицу: не боги горшки обжигают.
При том же я ныне ничего не хочу ни делать, ни говорить
наобум и решился во всех поступках быть рассудительным и
основательным. Об этом деле я советовался с Алексеем Петро-
вичем и он уверил меня, что тебе очень не трудно будет по
получении офицерского чина поступить в Сенат, и в этом слу-
чае на его слова можно совершенно положиться. Ты же с евоей
стороны никому о сем не говори, ибо обстоятельства могут
перемениться и надежды твои не исполниться. Помнишь ли
ты, как я писал к вам, что я печатаю свою трагедию, и с востор-
гом высчитывал тысячи, которые я от нее получить надеялся?..8
Что ж вышло? Вместо славы и денег я получил от нее неудо-
вольствия и горести, и после каялся, что прежде времени
объявил вам об этом! Я теперь смеюсь над своими прошедшими
глупостями: такими-то горестными уроками, такою-то доро-
гою ценою получается опытность!.. Итак, учись, служи, веди
себя хорошенько и потихоньку, не торопясь, готовься к своему
тайному назначению, а о прочем предоставь пещись богу;
84
что будет, то будет, а чему не должно быть, того не будет.
Сноси терпеливо свои горести и помни, что когда-нибудь они
должны окончиться. Я очень рад, что папенька переменил
с тобою свое прежнее обращение и ты им теперь доволен;
умей этим пользоваться; будь к нему почтителен, вежлив,
услужлив, старайся предупреждать все его желания; ежели
он обидит тебя словом или делом — не ропщи, не жалуйся, не
помни зла, а сноси терпеливо и помни, что он твой отец и что
ему судья один бог и собственная его совесть. Об одежде его
проси только в самой неизбежной крайности и то осторожнее,
примечай,что ему нравится и чего он особенно не любит, и сооб-
разно с этим располагай своими поступками в отношении к нему.
О Никаноре я с сего времени ничего говорить не буду,
ибо мне уже цдскучило тысячу раз твердить без пользы одно
и то же. Это решено: он малый погибший... Бог судья тем,
которые его губят!..
Ты пишешь, что для тебя очень приятно, что я оставил
ку'рение/. * Советую и тебе последовать моему примеру,
потому что <хотя трубка; * и не может быть вредна для твоего
здоровья, как для моего, но зато она иссушает, как ты сам
говоришь, твой карман и приводит его в самое чахоточное
состояние; а он у тебя и без того тощ.
Что же касается до твоей просьбы купить тебе бритву, то
на это я скажу тебе: что и на 5 ас. нельзя купить порядочной
бритвы, а двухрублевою можно не бриться, а только резать
палки, ибо и порядочный перочинный ножик стоит не менее
двух рублей. Что касается до книги, которую ты просил меня
купить на деньги, присланные на бритву, то потерпи: со време-
нем я могу исполнить твою просьбу с большою для тебя поль-
зою; теперь я чрезвычайно занят и не имею ни минуты
свободного времени. Иногда случается, что за безделицу
можно достать хорошую книгу, только ненадобно торопиться.
Ты просишь меня прислать тебе мою трагедию; на это
отвечаю тебе в последний раз и наотрез: не пришлю.4 Тебе
известно, что экземпляр, переписанный набело, остался на-
всегда в цензуре, у меня же теперь только и есть один черно-
вой, и я лучше соглашусь отрубить себе руку и послать ее тебе
в подарок, нежели расстаться с ним на какое бы то ни было
время. Она может пропасть во время пересылки или по ли-
сточкам растеряться у тебя самого. При том же я непременно
намерен в свободное время понемногу переделывать ее так,
чтобы ее можно было пустить на белый свет. Так как я теперь
стал поопытнее, и потому на многие предметы начинаю смотреть
с другой точки зрения, нежели прежде, то и надеюсь успеть
Оторван угол листа.
86
в своем предприятии. По этим причинам мне никак не воз-
можно с пею расстаться, и я прошу тебя об этом более не только
не говорить, но и не думать. Когда увижусь с тобою, тогда
можешь читать ее сколько тебе угодно. ^--^ья•fi:i%
Новостей у нас так много, что недостало бы ни времени, ни
бумаги, ни терпения описывать тебе их; когда увидимся, то
всё узнаешь от меня подробно. Недавно был в Москве государь
император, а великий князь Михаил Павлович, кажется, и те-
перь еще в пей. Теперь живет в Москве товарищ министра
народного просвещения, тайный советник Уваров; он часто
присутствует на лекциях и, по просьбе государя императора,
навсегда остается в Москве для личного надзора над Москов-
ским университетом.5
Ты просишь у меня еще стихов, а между тем не прислал
старых: я не получал их от Михаила Николаевича. Очень
радуюсь, что ты познакомился с г. Синенковым;б я об нем
слышал очень много хорошего, и сам желал бы с ним быть зна-
комым. Старайся <поддержива>ть * все свои хорошие зна-
комства и извлекать из них по(льзу для своего) * образования.
Прощай! Будь здоров и счастлив! Твой брат
Виссарион Белинский.
* Оторван угол листа.
33. М. И. БЕЛИНСКОЙ
Москва. 1833 года, февраля 20 дня.
Милостивая государыня,
маменька Марья Ивановна!
Давно уже не писал я к Вам; Вы, я полагаю, думаете, что
я или болен отчаянно,.или умер, или попал в плен к киргизцам.
Но не беспокойтесь: ничего не бывало! Здоровье мое находится
в самом лучшем положении, и если бы меня не беспокоила
мысль о горестном состоянии нашего семейства, то я бы мог
назвать себя даже совершенно счастливым. Не писал же я так
долго к Вам потому, что никогда не люблю писать, когда не
о чем и нечего писать: это мое неизменное правило. И потому,
к слову, я прошу Вас никогда не беспокоить себя пустыми
сомнениями насчет моего здоровья или обстоятельств, если
я долгое время не отвечаю на Ваши письма.
Письмо Ваше от декабря 10 прошедшего года 1 я получил,
а равно как и приложенный при оном гостинец, за который и
благодарю Вас; он показался мне гораздо вкуснее и приятнее
Вашего письма, которое я никак не мог проглотить, ибо оно
остановилось у меня в самом горле, да и теперь еще стоит в нем.
Ну, маменька, подлинно, что лакомый кус! Впрочем, я уже
привык к подобным домашним гостинцам; только мне кажется,
что они, что ни далее, всё становятся солонее, а это не к добру.
Мною не на шутку начинают овладевать какие-то зловещие
предчувствия. Папенька с некоторого времени начал разыг-
рывать драму, которой развязка меняг ужасает. Я уверен,
что он или находится на высочайшей точке отчаяния, похо-
жего на какое-то сатанинское ожесточение против всего су-
ществующего, или уже близок к совершенному сумасшествию.
Я не знал, что мне делать: смеяться или плакать, когда узнал
о его прекрасном намерении бросить на старости лет дом, жену,
детей и определиться в армию, чтобы подобно известному герою
87
Дон Кихоту пуститься в свет для отыскивания рыцарских
приключений. Вы догадаетесь, что подобная уверенность
в помешательстве ума моего отца нимало меня не радует.
Будущее представляется мне в какой-то ужасной перспективе,
а в настоящем я также не слишком много нахожу для себя
утешительного...-Но, несмотря на всё это, я скорее соглашусь
приклеить себе ослиные уши и написать на своем лбу, что я ду-
рак, нежели предаваться безвременному отчаянию. Если бы
все мои старания дать благоприятный оборот своим худым
обстоятельствам остались тщетными, то и тогда бы я не стал
ни плакать, ни жаловаться, но, напротив, скрепив свое
обливающееся кровию сердце, с насильственною на лице
улыбкою, принимал бы удары судьбы. Советую и Вам по-
ступать так же. Смейтесь, хохочите — когда сердце Ваше
разрывается на миллионы частей; пойте — когда душа Ваша
желала бы вылиться рыданиями и воплями; пляшите —
когда судороги отчаяния начали бы сводить Ваши члены.
Поступайте так, и я буду гордиться тем, что я Ваш сын. Вы
молитесь богу, оказываете самое ревностное усердие к религии;
но религия не в постах и молитвах; она в душе, в сердце, в де-
лах человека. Вы питаете надежду, что Ваши горести, Ваши
страдания вспомнятся у бога; но, маменька, ведь мучеии-
ческий-то венец достается ценою терпения покорного, без-
ропотного. Эти святые отцы, эти мученики, Вами почитаемые,
Вами обожаемые, терпели, и как же еще терпели-то! Под
ударами бичей, мучимые раскаленными щипцами; разрывав-
шими их тело, в огне, в железах, в пытках они молили бога
за своих палачей и благодарили его зато, что он удостоил их
вкусить мучения за его славу. Вы, может быть, удивитесь, что
с некоторого времени я пишу к Вам в своих письмах пропо-
веди, все на один и тот же лад. Я потому это делаю, что, по
моему мнению, с каждым днем Вы имеете большую и большую
нужду в той добродетели, которой я советую Вам придер-
живаться, то есть—в терпении. Если слова мои будут доступны
душе Вашей, если она откликнется на них ответным звуком,
тогда труды мои и желания не останутся тщетными. Если же
слова мои будут глас вопиющего в пустыне, то — бог с Вами!
По крайней мере, я буду утешать себя тою мыслию, что я вы-
полнил свой долг, сделавши с своей стороны всё, что только
мог сделать. Обращусь опять к прежней материи и скажу
Вам, что есть еще другая причина, побуждающая нас к тер-
пению: это — надежда! Кто может знать будущее, кто в состоя-
нии видеть сквозь этот таинственный покров, столь недоступный
для глаз смертных, которым судьба скрыла от нас будущность.
Разве из самого зла не может образоваться для нас зерна, из
которого некогда разовьется целое дерево счастия и принесет
88
богатые плоды. Так для чего же нам, самовольно лишая себя
надежды, безвременно убивать себя отчаянием. Было время,
когда Вы неутешно сокрушались о моей болезни и в горьких
слезах выливали свое здоровье и укорачивали тем нить своей
жизни; но болезнь моя миновалась, я стал еще здоровее преж-
него и даже совершенно забыл о тех страданиях, на которые
имел неблагоразумие Вам жаловаться в своих письмах; Ваша
же горесть, может быть, некогда отзовется дурными послед-
ствиями. Но я теперь буду умнее: какое бы ни постигло меня
несчастие, Вы никогда не узнаете об оном от меня прежде,
нежели мои обстоятельства не примут лучшего оборота.
Из наших же семейных обстоятельств меня более всего
беспокоит участь бедной Александры: и днем и ночью я только
о том и думаю, чтобы поскорее увидеть ее замужем. Каково
бы ни было тогда ее счастие, по крайней мере, она бы навсегда
была пристроена. В этом отношении я имею и Вас кое за что
упрекнуть. Я слышал от Дмитрия Петровича, что служащий у
вас в земском суде г. Надеждин имел на Сашеньку виды,
но что Вы сами отклонили его предложение вследствие какого-
то странного предубеждения. Я и от других имел случай слы-
шать, что этот г. Надеждин очень порядочный человек, не
пьяница, не мот, хорошо ведет свои дела, не входит в подлые
сообщества с вашими подьячими и вообще ничуть не похож
на честную приказную чембарскую братию. Сверх того, хотя
он еще и не офицер, зато, как слышал я, дворянин. По моему
же суждению, канцелярист да дворянин гораздо более стоит
титулярного советника не-дворянина, и если он к тому добрый
и честных правил человек, то я не советовал Вам презирать
таким случаем навсегда устроить судьбу Вашей дочери. В этом
отношении Вам не должно ни слишком медлить, ни быть
слишком разборчивою. Вы знаете, за кого вышла Ольга Ва-
сильевна,2 однако, говорят, она очень счастлива; а мне ка-
жется, что в супружестве счастие есть первое дело. И потому
прошу Вас в рассуждении сего как можно менее придерживать-
ся своих обыкновенных предрассудков. Не ищите суженого
чиновного, богатого, многоумного, ученого, франта, щеголя,
танцора; но если он добр сердцем, честен правилами, благоро-
ден чувствами, не глуп и не совсем без образованности свет-
ской, то есть умеет раскланяться в порядочном обществе,
спросить и ответить, не возбуждая смеха,— тогда думать
много нечего — по рукам да и в церкву.
Вот Вам, маменька, всё, что почитал нужным писать
к Вам, Больше, кажется, нечего. Свидетельствую при сем мое
почтение бабушке Дарье Евсеевне и желаю ей быть здоровой,
счастливой и успевать во всех своих желаниях. Мое желание
искренно: лучшего я не знаю. В заключение же сего письма
89
почитаю необходимым сказать Вам, что я очень доволен доста-
вителями сего письма: Авениром Ивановичем, Александрою
Николавною и Раисою Николавною.3 Я часто посещал их
и всегда был принимаем и ласкаем ими^ак их родной. Часы
же, проведенные мною собственно с Авениром Ивановичем,
причисляю к лучшим в моей жизни. Этот человек хотя и
медик, но имеет душу и сердце эстетически образованные и не
чужд ничего, что почитается достоянием только одних избран-
ных. Итак, прощайте, любезная маменька, желаю Вам здо-
ровья, счастия, а более всего драгоценного терпения и про-
исходящего из оного невозмущаемого спокойствия духа, и
остаюсь с чувствами сыновней любви и уважения Ваш сын
Виссарион Белинский.
34. Г. Н. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1833 года/Февраля 20 дня.
Милостивейший государь,
папенька Григорий Никифорович!
Я был очень приятно изумлен письмом Вашим от ноября
25 дня,г ибо давно уже не имел счастия получать от Вас пи-
сем. Более же всего обрадовало меня это письмо тем, что я
собственными глазами имел случай удостовериться из оного,
что попечение о детях есть предмет еще не совсем для Вас
чуждый. Вы не хотите отдавать Никанора в Пензенскую
гимназию по причине худого преподавания в оной языков;
в этом случае я совершенно согласен с Вами. Сверх того, если
бы и все предметы были преподаваемы в оной наилучшим
образом, то и тогда бы я не посоветовал Вам определять его
туда. Другое дело, если бы могли отдать его в Пензе на надеж-
ные руки в какой-нибудь хороший дом, где могли бы иметь
самый попечительный надзор за его цоведением и успехами
и часто уведомлять Вас об оных — тогда бы не должно было
упускать такого прекрасного случая. Касательно же лицея,
о котором Вы приказываете мне известить Вас подробно, я не
могу сообщить Вам никаких сведений, ибо я не знаю, есть
ли в Москве какое-нибудь учебное заведение под сим именем,
и тщетно спрашивал об оном у всех моих знакомых.2 В пер-
вую же московскую гимназию принимают только дворянских
детей и с ежегодным взносом значительной суммы. Поэтому
я бы советовал Вам отложить это дело хотя до вакации;
я же между тем буду разведывать, нет ли подобного учебного
заведения, и что узнаю, о том немедленно Вас уведомлю.
90
Между тем Вам необходимо нужно приготовить его сколько-
нибудь в главных основаниях латинского, немецкого и фран-
цузского языков, как самой важнейшей и труднейшей части
его будущего учения. Вам это очень легко сделать, ибо я
слышал, что Ваши бедные чембарские учителя берут за
целый месяц по скромной синичке, уча мальчика за сию
ничтожную цену каждый день в неделю. В Москве же труд-
но сыскать учителя, который бы за один час брал менее
пяти рублей. Я надеюсь, что Вы не пожалеете для пользы
Вашего особенно любимого Вами сына платы и втрое
больше пяти рублей в месяц. Не мешало бы Вам также
обратить свое особенное внимание и на нравственность Ника-
нора, (которая) у него находится в самом расстроенном со-
стоянии. Если бы Вы и успели отдать его в какое-нибудь хоро-
шее учебное заведение на казенный кошт с такою нравствен-
ностшо, то Вы бы совершенно этим его погубили. В таких
заведениях для исправления испорченной нравственности
прибегают иногда и к таким мерам, к которым Никанор совсем
не привык и которые потому должны будут показаться ему
ужасными. В самом деле, привыкши не иметь над собою стар-
шего, привыкши в таких летах повелевать, а не повиноваться,
не имея ни малейшего уважения даже к матери,— каково
ему будет увидеть себя в необходимости слушаться и уважать
иногда даже какого-нибудь сторожа-солдата и видеть над со-
бою бесконечный ряд начальников, а под собою ни одного
подчиненного? При его счастливых дарованиях он мог бы
льститься на прекрасную будущность; но я вижу с горестию,
что эти небесные дары от небрежного за ними ухода начинают
зарастать и заглушаться крапивою и чертополохом низких
привычек и худых склонностей...
Ради самого бога, папенька, обратите на Никанора всё свое
внимание. Из этого мальчика, право, можно сделать всё, что
угодно: и ангела и дьявола. Я очень хорошо понимаю, к ка-
кому разряду людей он принадлежит. В его характере не может
быть середины: или всё или ничего, или слишком хорош или
совсем негодяй; а с этакими людьми шутить не должно, а то
недолго до греха.
Более писать к Вам ничего не имею; поговорить с Вами
лично желал бы очень, ибо много, много есть у меня сказать
Вам, много, много лежит на душе моей такого, что хотел бы
я одним Вам высказать... 3 В ожидании же этого вожделенного
времени имею честь остаться Ваш преданный Вам и готовый
с покорностию исполнять все Ваши желания сын
Виссарион Белинский.
91
35. М. И. БЕЛИНСКОЙ
Москва. 1833 года, мая 21 дня.
Любезная маменька!
Давно уже не писал я к Вам; не знаю, в хорошую ли или
дурную сторону толкуете Вы мое молчание. Как бы то ни было,
но на этот раз я желал бы не уметь ни читать, ни писать, ни
даже чувствовать, понимать и жить! Каковым кажется вам
это вступление? Но погодите, не торопитесь: это еще цветики, а
вот скоро попотчую Вас и плодами... Не радостны были все
мои письма с самого проклятого холерного года; но теперь
я не могу без ужаса и подумать о том ударе, которым готовлюсь
поразить Вас, мою мать... Девять месяцев таил я от Вас свое
несчастие, обманывал всех чембарских, бывших в Москве,
лгал и лицемерил, скрепя сердце... но теперь не могу более.
Ведь когда-нибудь надобно же узнать Вам. Может даже быть,
что Вы уже знаете, может быть, Вам сообщено это с преуве-
личениями, а Вы женщина и мать... Чего не надумаетесь Вы?
При одной мысли об этом сердце мое обливается кровию.
Я потому так долго молчал, что еще надеялся хотя сколько-
нибудь поправить свои обстоятельства, чтобы Вы могли узнать
об этом хладнокровнее... Я не щадил себя, употреблял все уси-
лия к достижению своей цели, ничего не упускал, хватался за
каждую соломинку и, претерпевая неудачи, не унывал и не
приходил в отчаяние — для Вас, только для Вас: я всегда живо
помнил и хорошо понимал мои к Вам отношения и обязанности;
терпел всё, боролся с обстоятельствами сколько доставало
сил, трудился — и, кажется, не без успеха. Вот в чем дело:
Вы знаете, что проходит уже четвертый год, как я поступил
в университет; Вы, может быть, считаете по пальцам месяцы,
недели, дни, часы, минуты, нас разделяющие, думаете с вос-
хищением о том времени, о той блаженной минуте, когда,
нежданный и незванный, я, как снег на голову, упаду в объятия
семейства кандидатом или, по крайней мере, действительным
студентом!.. Мечта очаровательная! и меня обольщала она
некогда! Но, увы! В сентябре исполнится год, как я — выключен
из университета/1! г Вы также, может быть, воображаете,
что я скоро получу место учителя в гимназии и что цриду
в состояние быть опорою для Вас и братьев, и сестры — и я,
точно, может быть, скоро буду учителем — но не в гимназии,
а в уездном училище и еще в Белоруссии, даже, может быть,
ч в самой Вильне, тысячи за две верст от Вас, на 700 рублях
жалованья, и, может быть, через неделю после отправления
сего письма уеду туда, не повидавшись с Вами ни на минуту.
Предчувствую, что это будет Вам стоить больших слез, тоски и
92
даже отчаяния, и это-то самое меня и сокрушает, а на всё
прочее я смотрю хладнокровно и ни мало не печалюсь.
Но, маменька, всё-таки умоляю Вас не отчаиваться и не
убивать себя бесплодною горестию. Есть счастие и в несчастии,
есть утешение и в горести, есть благо и в самом зле. Я видел
людей в тысячу-тысяч раз несчастнее себя и потому смеюсь
над своим несчастием. Назад тому месяца два отдали в солда-
ты без выслуги одного казенного студента за такой проступок,
за который и трехдневное заключение в карцер было бы доста-
точным наказанием. 2 Его в цепях посадили в яму вместе с во-
рами и убийцами и в цепях представили к коменданту для от-
правления в Грузию; но он заболел и теперь в Лефортовской
больнице, может быть, с минуты на минуту, как небесного
дара, ждет себе смерти. А сколько выключено за ничто с худы-
ми аттестатами, лишенных права служить!.. Что же я?.,
я буду служить учителем, получать 700 ас. в год жалованья,
а если попаду в самую Вильну, то 1000 рублей; поступя в служ-
бу, буду состояться в 12 классе, а через три или 4 года получу
прямо 9 класс с годом старшинства. Дальнейшее же мое повы-
шение будет зависеть от моего поведения, усердия к службе
и расположения ко мне попечителя. В этом отношении неиме-
ние ученой степени не будет иметь никакого влияния, ибо эта
служба почти заграничная, и попечитель имеет неограничен-
ную власть, что захочет, то и сделает. К тому же он очень
добрый и благородный человек. Я и без того был же бы учите-
лем поневоле на 6 лет, а теперь могу служить, сколь мпе
заблагорассудится.3
Теперь в коротких словах расскажу Вам мою печальную
историю. Вышедши из больницы, я просил Голохвастова,
чтобы он из уважения к моей долговременной болезни позво-
лил мне в конце августа или начале сентября держать осо-
бенный экзамен. Он хотя и не обещал исполнить моей просьбы,
но и не отказал, а сказал: хорошо, посмотрим. Я остался в надеж-
де и с половины мая до самого сентября, несмотря на чрезвы-
чайно худое состояние моего здоровья, работал и трудился,
как чорт, готовясь к экзамену. Но экзамена не дали, а вместо
его уведомили меня о всемилостивейшем увольнении от уни-
верситета. Я перешел к А<лексею> П<етровичу>, 4 купил
один французский роман в 4 частях, к Рождеству с великими
трудами, просиживая иногда напролет целые ночи, а во время
дня не слезая с места, перевел его, в надежде приобрести руб-
лей 300; б но фортуна и тут прежестоко подшутила надо мною:
в газетах было объявлено о другом переводе сего самого со-
чинения и потому я едва, едва могу получить 100 руб. ассигн. *
Я купил себе кое-какую фрачную пару, сюртук и прочие необ-
ходимости. Потом чуть не уехал на кондицию в Вологду, в дом
93
к одному помещику за 600 руб., а потом в Орловскую губер-
нию за 1200 руб. К счастию моему, всё это не состоялось.
А. Ф. Мосолов 6 предлагал мне свое посредничество чрез
своего родственника, но и сие не состоялось по причине вне-
запного отъезда из Москвы Аркадия Федоровича. Наконец
в половине великого поста я познакомился с профессором
Надеждиным и начал переводить в его журнал. 7 На страстной
неделе приехал в Москву попечитель Белорусского учебного
округа, действительный статский советник и кавалер Григорий
Иванович Карташевский, и издатель «Телескопа» попросил
его, чтобы он дал мне место учителя в Белоруссии. Я представ-
лялся ему и по его назначению подал ему рассуждение, и он,
наконец, сказал мне, что так как все белорусские училища
состоят на правах гимназий, то прямо принять меня в какое-
нибудь из них нельзя, но что он в скором времени должен
открыть несколько уездных училищ; а что до сего времени
я должен пробыть в каком-нибудь из приходских на 400 руб.
жалованья; но что по приезде в Белоруссию он оставит меня
на несколько месяцев в каком-нибудь гимназиальном на
1200 рублях жалованья до прибытия туда настоящего учи-
теля из кандидатов и что в это время откроются и уездные.
Итак, 27 апреля я подал ему просьбу, и он хотел было через два
дня отправить меня в Белоруссию с одним кандидатом, туда же
едущим.8 Этою поспешностию он хотел доставить мне рублей
40 денег на дорогу, ибо в таком случае мы бы оба платили
прогоны за одну пару, следовательно, у каждого из нас половина
прогонных денег осталась бы в кармане. Но после, увидев, что
у меня нет ни копейки своих денег для того, чтобы запастись
одеждою и другими необходимыми вещами, он сказал мне, что
едет в Петербург и там постарается выхлопотать мне рублей
полтораста награждения и уже оттуда пришлет мне свое
решение, которого я дожидаюсь и теперь. Вот вам моя история;
она неполна, ибо я умалчиваю здесь о многом, многом, перене-
сенном мною в продолжение этого года. Теперь же только одна
мысль, что всё это может сильно огорчить Вас, убивает меня,
а особенно то, что я перед отъездом не могу повидаться с Вами.
О прочем же нимало не беспокоюсь; исключение же из универ-
ситета даже некоторым образом радует меня, ибо я теперь
уверен, что не попаду без всякого суда в солдаты за какую-
нибудь безделицу. Притом же, если я с год прослужу хорошо
в уездном училище, то непременно буду в гимназиальном, а на
эти места много охотников даже и из своекоштных кандидатов.
Я не буду говорить Вам о причинах моего выключения из
университета: отчасти собственные промахи и нерадение,
а более всего долговременная болезнь и'подлость одного тол-
стого превосходительства.9 Ныне времена мудреные и тяжелые:
94
подобные происшествия очень нередки. Обо всем этом я желал
бы лично потолковать с Вами; но что делать... видно покуда
так и быть; может быть, когда-нибудь, только не теперь...
Итак, терпение!
Терпение! Терпение! Его призовите себе на помощь, им
вооружитесь! Вам не слишком трудно будет это сделать,
если Вы не забудете, что я перенес ужасные муки и страдания,
о которых Вы никогда не узнаете и которые Вам даже невоз-
можно и понять, что я претерпел несколько казней и пыток —
для Вас! Мысль, что я не один, что с моим счастием или несча-
стием соединено счастие или несчастие нескольких человек,—
эта мысль вооружила меня какою-то неестественною твердостию
к перенесению стольких бедствий, от которых я мог бы осво-
бодиться легким и скорым образом; а сладостная надежда
в скором времени прийти в состояние быть подпорою, утешением
столь близких моему сердцу существ делала то, что я даже с ка-
ким-то наслаждением выдерживал эти напоры столь яростных
бурь, со всех сторон устремившихся на мой утлый челн!
Итак, маменька, я жду от Вас за это награды: не печальтесь,
но надейтесь/ Вы знаете мой характер — я на всё могу ре-
шиться, и горе мне, горе Вам, горе всему нашему семейству,
если я узнаю, что я буду причиною Ваших страданий, что еще
боле расстрою Ваше здоровье и сокращу Вашу жизнь... Горе...
больше ничего не скажу. Но если Вы хладнокровно перенесете
эту неприятность, то, клянусь Вам Вашим богом, все дни, все
минуты моей жизни до последнего издыхания будут посвящены
Вам и Вашим детям, мне единокровным; что все мои действия,
все усилия будут стремиться к их и Вашему счастию. Пока
я здоров, до тех пор, верьте мне в этом, до тех пор, повторяю
Вам, моя мать не будет иметь нужды ни в чем; я сам скорее
откажу себе в последнем, но исполню даже малейшие ее при-
хоти. Итак, маменька, в последний раз повторяю Вам: мое
счастие, моя жизнь, сохранение чувства моей'нравственности,
всё, наконец, всё зависит теперь от Вас; умейте понять это.
Жду от Вас в самом скором времени собственноручного письма;
адресуйте его на имя Алексея или Дмитрия Петровича; если
оно не застанет меня в Москве, то они перешлют его ко
мне в Белоруссию. Буду считать минуты: не медлите ответом!
Засим — простите! Ваш сын
Виссарион Белинский.
P. S. Ваши письма,1в талер и два окорока, посланные с
человеком Н. Н. Щетинина, получил. Насчет Вашего препоруче-
ния скажу Вам решительно, что я ни в чем этом^толку не знаю
ни на грош, и потому прошу Вас обратиться с своими просьбами
на этот раз к Вашему внучку Алексею Петровичу: он во всех
9$
экономных делах собаку съел и может надуть всю Москву, ко-
гда дело идет о том, чтобы из гроша сделать рубль. А я,
право, не умею отличать золото от хорошей меди или бронзы,
а серебро от олова. Пришлите к нему Вашу табакерку и поло-
житесь на него совершенно: Вы останетесь им довольны. Об
деле бабушки не справлялся, ибо у меня и по сю пору голова
ходит кругом и я не могу опомниться; в иной день придется
обегать по Москве верст двадцать; дел пропасть. Беспрестанно
пишу, перевожу, держу корректуру «Магдалины» — словом,
не знаю куда и сунуться. Только нынче, снова перечтя Ваши
письма, обо всем вспомнил. Алексей Петрович берет на себя
исправить все эти комиссии.
В. Б.
36. Г. Н. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1833 года, мая 21ущя.
Милостивый государь,
папенька Григорий Никифорович!
Писать к Вам всегда было для меня приятнейшим долгом,
но теперь эта обязанность кажется мне самою ужасною необ-
ходимостию. Это начало ни чуть не покажется Вам ни стран-
ным, ни удивительным, когда Вы прочтете мое письмо к ма-
меньке.1 Если это Вас огорчит, то одна моя мольба к Вам:
ни слова в упрек! Если я более или менее был сам причиною сего
моего несчастия, то, поверьте, я с лихвою наказан за это самим
собою. Надеюсь, что Вы поймете меня. Я уже не мальчик и
свой собственный суд для меня всего страшнее. Но счастлив
тот, кто еще может остановиться во-время и употребить себе
в пользу собственные ошибки и суровые уроки судьбы! Я еще
только выехал на своем челне в это открытое море света, а
до сего времени держался у берегов; следовательно, еще не
всё потеряно. Конец венчает дело, говорят умные люди; толь-
ко тогда при плесках вызывают или освистывают актера,
когда совсем разыграет свою роль; только тогда можно произ-
нести суд человеку, когда он совсем окончит свое поприще.
Впрочем, какие бы ни были обстоятельства, навлекшие на
меня мое несчастие,— Вы можете быть всегда твердо уверен-
ными, что ничем предосудительным не обесчестил имени своего
отца. Я живу не для себя, помню, что я крепкими узами свя-
зан с кровными — и вот только поэтому-то и огорчаюсь.
Итак,— простите! Моя последняя к Вам мольба, мой един-
ственный к Вам завет: водворите мир и тишину.в своем семей-
стве, прекратите эти вечные и ни к чему не ведущие несогласия.
Прошедшего воротить нельзя и Вам уже поздно теперь
считаться между собою. Ваша жена— нам мать;, а это слово не
96
пустой, бессмысленный звук! Смерть каждого из Вас будет
равно гибельна для Ваших детей: так берегите же себя взаим-
но, если не для самих себя, то для нас. И так на земле много
горя, много бедствий,— для чего же усугублять их по своему
произволу? У Вас дочь — невеста; кто захочет избавить Вас
от этого бремени, если общественное мнение изречет неблаго-
приятный приговор Вашему семейству? Я никогда не поверю,
чтобы Вы, по своей душе и сердцу, желали быть виновником
вечного несчастия своей дочери; да и не дай боже когда-нибудь
увериться мне в подобной мысли! А бедный, несчастный Ника-
нор!.. Как жаль мне, что я не могу его взять с собою, что я не
могу сделать для него всего того, что бы мог для него сделать! А
от этого парня, право, был бы прок! Кровь стынет в моих жилах,
когда я только подумаю о том, что мне пишут об нем и говорят
все чембарские! Итак — прощайте! Не сердитесь на меня за
то, что, говоря с Вами, я люблю пускаться в мораль: у кого
что болит, тот о том и твердит. Не сомневайтесь, что истинная
любовь и усердие как к благу всего нашего семейства, так и
Вашего собственного,— водит пером моим. С чувством глубо-
чайшего почтения и искренней сыновней любви и с душевным
желанием Вам всех благ и. всякого счастия остаюсь Ваш сын
Виссарион Белинский.
37. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1833 года, мая 21 дня.
Любезный брат,
Константин Григорьевич!
Прощай еще на год! — Каково приветствие? Да, прощай!
и не тужи: хотелось было и мне с тобою повидаться, очень
хотелось — но что делать! Делай не всё, что хочется, а как
судьба прикажет. Что станешь делать с этою злою, брюзгли-
вою старухой? Она помыкает людьми, как шашками, и, подоб-
но сильному, могучему богатырю Еруслану Лазаревичу,
хватит за голову — голова прочь, за руку — рука прочь!
Но не тужи, потерпи еще год: буду трудиться до упаду,
буду проводить без сна ночи, к чему я уже довольно попривык,
буду доставать и копить любезные денежки, чтобы на тот год
хоть плыть, да быть в Чембаре и обнять всех любезных сердцу.
Ты с своей стороны также копи и собирай денежку: когда
я приеду, то ты непременно вместе со мною приедешь в Москву
и тогда поступишь в Сенат. Москва для меня город незабвен-
ный, родной моему сердцу, и любимейшая мечта моя — лет
через пять навсегда основать в ней мое жительство. Следова-
7 Белинский, т. XI
97
тельно, на тот год я непременно поеду сперва в Москву, а уже
из нее отправлюсь в Чембар, из которого опять в Москву, а из
нее уже в Белоруссию. Ты же между тем получишь офицерский
чин, проведешь месяца два со мною в Чембаре и навсегда оста-
вишь его вместе же со мною. Что ты не пишешь' ко мне:
твое молчание убивает меня. Уж не уехали <ли> вы в Воронеж,
не уведомив меня о своем отъезде? если так, то худо ты сделал.
Я не писал к тебе так долго по той причине, что ожидал реше-
ния своей участи, да и к тому же дела чертовская пропасть.
«Магдалины» отпечатаны две части, теперь печатается третья;
я держу корректуру, и чтобы хотя чем-нибудь порадовать тебя,
посылаю тебе корректурные листки. Я знаю, что тебя восхи-
щает всё мое и кажется тебе чем-то необыкновенным. Итак —
восхищайся. Стихов прислать не могу — ибо скоро еду.
Пиши скорее; может быть, твое письмо еще и застанет меня.
Пиши на имя г-д Ивановых с передачею мне. Ты уведомляешь
меня, что ты ведешь свой дневник — это доброе дело! Продол-
жай его. Утешай маменьку и сам не печалься. Облака для того
покрывают небо, чтобы с большим великолепием явилось солнце,
так и горести: стерпится — слюбится. У вас там всё свадьбы—
это доброе дело. Я познакомился недавно с Сергием Василье-
вичем Великопольским — он очень неглупый и особенно
добрый человек. Кланяйся всем, всем меня знающим и помня-
щим, и нашим домашним: Акулине, Василыо, Авдотье и Марье
и Ивану; первым трем скажи, что я их люблю и помню, а
последним, что я их не знаю, но люблю, потому что они наши
домашние. О себе скажу тебе, что я никогда так не был здоров,
как ныне: дышу свободно, не знаю кашля, головной боли, колик
и прочих неизменных доселе спутников моей жизни. А всё
от того, что бросил трубку. Я знаком с Надеждиным: перевожу
в «Молву» и «Телескоп»; вот тебе перечень моих переводов:
«Лейпцигская битва», «Изобретение азбуки», «Некоторые черты
из жизни Доктора Свифта», «Последние минуты библиомана»,
«День в Калькутте» (59 и 60 №), в «Телескопе» будут помеще-
ны: «Письмо о музыке» и «О Богемской эпопее». Сверх того,
еще не напечатаны: «Воспитание женщин» (Карла Нодье),
«Граф и Альдерман» и «Воздушные замки молодой девушки»
(Юлия Жанена). х Перевожу я более из «Revue etrangere», *
несколько из «Courrier du beau monde», «Revue de Paris»** и
разную мелочь для «Молвы» из «Miroire».*** Вот и это для тебя
радость. Засвидетельствуй искреннейшее почтение бабушке
Дарье Евсеевне и Ивану Осиповичу;2 попроси у.него изви-
* «Иностранного обозрения» (франц.).— Ред.
** «Вестника высшего света», «Парижского обозрения» (франц.).—
Ред.
*** «Зеркала» (франц.).—Ред.
98
нения, что я не отвечал на его письмо; из Белоруссии непре-
менно буду к нему писать. Также и Варваре Савельевне^3 и
перецелуй всех их детей. Равным образом кланййся от меня
почтеннейшему и любезнейшему Авениру Ивановичу и скажи
ему, что воспоминание об нем всегда будет для меня приятно
и что я почту для себя приятнейшею обязанностию, как только
осмотрюсь в Белоруссии, писать к нему. Александре Николаев-
не 4 также поклон в пояс, и всему их семейству свидетельствую
мое почтение. Скажи бабушке, что мне очень досадно, что не
могу написать к ней ничего: ты знаешь, что гром не грянет,
русак не перекрестится; за письма я принялся вечером нака-
нуне отъезда Татарина 5 и едва, едва успел написать и это,
рука едва движется, я устал, измучился. Впрочем, и без моих
писем бабушка может быть уверена в моем к ней расположе-
нии: любовь не <в> словах и письмах, а в душе и сердце.
О Никаноре и говорить не хочу: малый пропащий. Если бы
я мог побывать пред отъездом хотя на неделю у вас, то бы
увез его с собою, если бы не отпустил папенька, то бы украл.
Но делать нечего. Как скоро Карташевский пришлет решение,
то, получивши прогоны, надобно будет дни через два ехать
в Белоруссию. Итак, прости! Пиши поскорее. Буду с нетерпе-
нием ждать ответа. Из Белоруссии аккуратно через каждую
неделю буду писать к вам с маменькой. Будь здоров и счастлив!
Остаюсь любящий тебя брат твой
Виссарион Белинский.
Сашеньку целую — и прощаюсь с нею до следующего
письма.
38. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1833 года, июля 19 дня.
Благодарю тебя, любезный брат, что ты поторопился напи-
сать ко мне; но признаюсь тебе, что твое, а особенно мамень-
кино, письмо ничуть не удовлетворило моему желанию. От
тебя я получил изъявления твоего сожаления о моей невзго-
де, что меня очень трогает, как доказательство твоей братской
ко мне любви; потом описание собственных твоих горестей, что
прибавило еще несколько капель ядовитой горечи в чашу»
которую я давно уже пью; за сим несколько официальных изве-
стий, впрочем, не совсем удовлетворительных:3 не того ожи-
дал я с таким нетерпением. Мне хотелось поскорее узнать*
99
7*
какое впечатление произвело на папеньку и маменьку мое
письмо, в коем я наконец решился уведомить их о своем не-
счастии; но этого-то именно я и не вижу в твоем письме. Рав-
ным образом, мне и то крайне досадно, что ты ни слова.не ска-
зал о том, когда едет в Москву Авенир Иванович. 2 Прошу
тебя, будь обстоятельнее в своих письмах ко мне; ты не можешь
себе представить, как неприятно получать такие неудовлетвори-
тельные известия.
Ты просишь меня, чтобы я, ради самого бога, уведомил тебя,
когда ты избавишься от проклятой службы в земском суде и
несносной жизни в родительском доме и будешь служить в
Сенате или где-нибудь? Я уже сказал тебе, чтобы без офицер-
ского чина ты и во сне не бредил о выезде из Чембара. Ты
знаешь, что Дмитрию Петровичу остается пробыть в универ-
ситете только один год, по выходе из коего ему непременно
должно будет вступить в службу, которую он и намерен на-
чать и продолжать в Москве. После окончания своего курса
он, может быть, проживет с полгода дома; тогда-то и с ним-то
поедешь ты в Москву, ибо я уверен, что к тому времени ты бу-
дешь офицером. Ехать же в Москву без толку не для, чего. По-
спешишь и людей насмешишь — эта роковая пословица уже не
раз сбывалась над тобою: надобно уметь пользоваться уроками
опыта и делать всё с оглядкою. В Сенат скоро попасть никак
нельзя; теперь в 8-й департамент подано целых пять просьб на
одно или два места, и податели оных без всякого жалованья
ходят п туда и .трудятся; лучше выдержавших искус оставят,
а прочим откажут. Если таким образом тебя будут водить
цолгща или и более, то чем ты станешь жить? На папеньку,
как тебе самому известно, надежда зело плохая. Ты знаешь,
что я еду в Белоруссию, и если попаду, как обещал мне попе-
читель, в Вильно, то буду получать 1000 руб. жалованья,
что составит для меня очень значительную сумму. Если же
я и не попаду в Вильно, то через год непременно надеюсь
попасть в какое-нибудь гимназиальное училище на 1200 руб.
Жалованья; сверх того, вероятно, я буду иметь и другие источ-
ники для получения денег; после этого мне не большого будет
стоить уделить тебе 25 ас. в месяц на содержание, хотя бы тебе
и больше года пришлось прожить без жалованья. Когда же
поступишь в Сенат, то на первый раз будешь получать 420
ассигн.,что в Москве на серебро составляете лишком460рублей,
а это не шутка! Тогда ты и без всякой посторонней помощи
будешь в состоянии жить. Ежели же и не поступишь в Сенат,
то и то не беда. Дмитрий Петрович думает поступить в почтамт,
где чрезвычайно много дела, но зато и хорошее жалованье,
скорее производство в чины и частые денежные награждения;
ты можешь и туда поступить с ним, и это было бы еще лучше,
100
ибо Д<митрий> П<етрович> есть лучпшй и более расположен-
ный к нам родственник, нежели другие. Итак, мой друг, тер-
пение! Год или полтора года — не вечность! И не увидишь
как пройдут. Я очень знаю, как горько тебе жить в родитель-
ском доме — да что же делать-то! Я и сам пью горькую чашу,
которая с каждым днем переполняется через края новыми
ядовитейшими зельями,— однако ж терплю, ибо надежда
в будущем подкрепляет меня. Кто знает? Может быть все,
настоящие несчастия есть не что иное, как зерна, из коих должны
некогда вырасти и расцвести благоухающие цветы счастия?
Все к лучшему! думаю я, и не тужу. Советую и тебе после-
довать моему примеру. Конечно, горестно, убийственно слы-
шать от своего отца попреки за каждый его кусок... и где же?—
В Чембаре,—где эти куски так дешево обходятся даже и самому
последнему мещанину, а не только что штаб-лекарю, да еще
к тому же и коллежскому асессору!.. После этого толкуй
себе о каких-то будто бы священных, неразрывных узах при-
роды!.. Но... на здешнем свете часто совершаются большие
чудеса, часто людей постигает такая участь, какой они совсем
не ожидали: какой-нибудь ничтожный бедняк иногда дает кусок
и .угол человеку, который некогда думал о нем хуже, нежели
о какой-нибудь собаке... Смотри, не считай же и ты своих
кусков, если судьба когда-нибудь доведет твоего отца до необ-
ходимости питаться ими!..
Теперь о Никаноре. Алексей Петрович наотрез сказал, что
не возьмет его к себе и за 300 руб., будто бы опасаясь того, что
он большой озорник и может своим поведением вводить его
в хлопоты и наносить беспрестанное беспокойство. Как ни
много претерпел я ударов судьбы, но еще ни одна слеза не
выкатывалась из моих глаз; в этот же раз несколько горьких
слезинок украдкою скатились в кулак с моих ресниц, нимало
не облегчив ни стесненной груди, ни растерзанного сердца...
Бедный мой брат! Какая участь ожидает его! Д<митрию>
П<етровичу> очень этого хотелось, как по его расположению
к нашему семейству, так и потому, что Петенька 3 нашел бы
в Никаноре товарища по учению и что это произвело бы между
ними взаимное соревнование. Так было думал и я... но рели
не хотят, то кланяться нечего, тем более сердиться или оскорб-
ляться этим; всякий волен в своих поступках; насильно же
любить себя нельзя заставить. Просить же Алексея Петровича
еще об этом я не советую ни под каким видом; упрекать его или
обнаруживать ему каким бы то ни было образом свое неудо-
вольствие тоже.
Я бы мог взять Никанора с собою в Белоруссию, если бы
только папенька на это согласился. Я бы очень мог до времени
быть надежным и полезным руководителем своего брата и
101
надолго еще заменить ему собою отца и мать во всех отношениях.
Но если бы папенька и согласился на это, то всё-таки как это
сделать? Как быть тогда, если он, приехав в Москву, не за-
станет меня в ней? Я лучше соглашусь видеть его в гробе или
зарезать собственными руками, нежели насильно заставить его
жить у А<лексея> П(етровича>. Для меня всегда лучше
умереть, нежели одолжаться кем-нибудь насильно. Если же
и делал это — то потому только, что в будущем предвидел для
себя возмояшость свергнуть для себя тяжкое иго ужасной обя-
зательности, в которую закабалили меня жестокие обстоя-
тельства. Итак, вот мой совет: если папенька согласится пре--
поручить мне Никанора, то пусть пришлет его в самом скорей-
шем времени и притом с такими попутчиками, которые бы
доставили бы его назад в Чембар, если бы он не застал меня
в, Москве. Я, может быть, пробуду в ней еще и долго, а может
быть и через три дня после отправления сего письма: всё заг
висит от решения попечителя. Даже может случиться и то, что
он и откажет мне в обещанном месте и возвратит мои бумаги,
которые он увез с собою в Белоруссию вместе с моею просьбою;
но в таком случае покровительствующий мне профессор На-
деждин обещал мне доставить мне учительское место в каком-
нибудь уездном училище Московской губернии, что ему тем
легче сделать, что он член училищного комитета.
«Магдалину» доставлю тебе при первом случае; она совсем
отпечатана. 4 «Телемака» я и не думал переводить, ибо это есть
детская книжка, по коей учатся французскому языку. 6 Не-
сколько №№ «Молвы» я послал к тебе с Сергием Васильеви-
чем на имя Федосьи Степановны, ибо я думал, что ты в Воро-
неже. «Телескопа» послать не могу, ибо сам не имею его, -
а буду получать по приезде в Белоруссию, ибо издатель обе-
щался подарить мне за год. В 7 № сего журнала помещена
статья моего перевода «О Богемской эпопее».6 В следующую
середу пошлю письмо к маменьке в ответ на ее. Из белья,
если можно, пусть пришлет пару рубах, да троечку или чет-
верочку подштанников, больше ничего не нужно. Я потому
решаюсь просить этого, что не ожидаю большого награжде-
ния, но на какие-нибудь 150 ас, дай бог, сколько-нибудь
■в благопристойном виде явиться в Белоруссию и проехать до-
рогу. За сим прощай, мой друг, не слишком и не всем огорчайся,
веди себя, как должно честному и благородному человеку и
надейся на бога: может быть, и мы с тобой когда-нибудь будем
счастливы, В ожидании же сего — прощай! Твой брат
Виссарион Белинский
102
39. К. Г. БЕЛИНСКОМУ.
Москва. 1833 года. Сентября 20 дня.
Любезный брат! *
Стыдно забывать брата! Больше ничего не скажу тебе.
Получил ли ты «Молву» и письма мои? Что делается у нас? Что
папенька? Все ли в том же нравственном положении? Что
говорил он о моем предложении касательно Никанора, что
говорит обо мне? Бога ради, уведомь. Хотя он и забыл, что я
ему сын, однако ж я помню, что он мне отец.
«Магдалины» от меня не жди. Я взял ее все три экземпляра
и, по крайней моей нужде, продал все, даже и французский
подлинник, и потому сам не имею ни одного экземпляра.
В замену же ее посылаю тебе несколько картинок мод, прибей
их на стенку, хоть в нужнике, на память обо мне.
О себе скажу тебе, что я живу довольно хорошо для своих
обстоятельств. Связь с моим любезным Петровым1 и многими
другими, можно сказать, отборными по уму, образованности,
талантам и благородству чувств молодыми людьми заставляет
меня иногда забывать о моих несчастиях.2 В семействе Пет-
рова я прийят, как родной. Его мать, добрая, умная и любез-
ная старушка, для меня истинно вторая мать. Также я знаком
с одною из его сестер (которые все очень воспитанные девицы);
она недавно уехала в Тулу, в гувернанты в один дом.3 Через
Петровых я познакомился с домом одного помещика, Зыкова,
где тоже очень хорошо принят и обласкан. В этом доме много
барышень; ты догадаешься, 4fo по этой причине небольшим
удовольствием провожу там время. 17 сентября я был у них
на именинах, немного танцевал, немного был пьян, ужинал,
волочился, куртизанил... и был счастлив. Скажу тебе, что
московский свет резко отличается от чембарского простотою,
большею свободою в обращении и отсутствием глупых церемо-
ний, как-то подхождения к руке и прочего. Вообще там менее
можно конфузиться, нежели у вас. Там лучше умеют ценить
достоинства и лучше вашего умеют наслаждаться удоволь-
ствиями. А барышни? О! какая разница с вашими! Мне каза-
лось, что я был перенесен в какой-то другой, доселе безвестный
мне мир. Сверх сего, я еще имею хороших знакомых в том
доме, где живет Григорьев (Н<иколай> Львович).4 Хозяин
оного управляет имением Зыкова. Жена его и дети — предо-
брейшие люди и принимают меня совершенно, как родного.
Часто хожу к Авениру Ивановичу и Александре Николаевне,
которые расположены ко мне попрежнему. Видишь ли,
сколько у меня в Москве знакомств и связей? О, Москва,
Москва! —жить и умереть в тебе, белокаменная, есть верх
моих жел'аний. Признаться, брат,— расстаться с Москвою для
103
меня всё равно, что расстаться с раем. Если я и попаду в про-
клятую Белоруссию, то прослужу в ней год, много, много
два — а там в Москву, в любезную Москву!
Я забываю уведомить маменьку, что я получил подушку,
за которую и благодарю, равно как за рубашку, полотенце и
платок. Странное дело! мне всё присылают то, чего не надо:
рубашек у меня довольно, полотенцев пропасть, а Федосья
Степановна прислала мне еще рубашку да полотенце. А я,
между тем, крайне нуждаюсь в подштанниках — а их-то, как
нарочно, никто не догадается прислать.
За всем сим — прощай!
Твой брат
В. Белинский.
Доставителя сего письма прошу обласкать: он парень
умный, расторопный и оказывал мне некоторые послуги.
40. М. И. БЕЛИНСКОЙ
Москва. 1833 года. Сентября 20 дня.
Любезная маменька!
Извините меня, что я, обещавши писать к Вам по почте,
в письме к брату, не исполнил моего обещания. * Разные об-
стоятельства помешали мне поступить сообразно с моим обе-
щанием и желанием. Впрочем, я думаю, что с Вашей стороны
гораздо неизвинительнее оставлять меня в неведении касательно
нашего семейства. Я один, а вас много. Сверх того, в рассуж-
дении меня я не советовал и теперь не советую Вам беспокоить
себя разными сомнениями и страхами. Я нигде и никогда не
пропаду. Несмотря на все гонения жестокой судьбы — чистая
совесть, уверенность в незаслуженности несчастий, несколько
ума, порядочный запас опытности, а более всего некоторая
твердость в характере не дадут мне погибнуть. Не только не
жалуюсь на мои несчастия, но еще радуюсь им: собственным
опытом узнал я, что школа несчастия есть самая лучшая
школа. Будущее не страшит меня. Перебираю мыслен-
но всю жизнь мою и хотя с каким-то горестным чувством
вижу, что я ничего не сделал хорошего, замечательного —
зато не могу упрекнуть себя ни в какой низости, ни в какой
подлости, ни в каком поступке, клонящемся ко вреду ближ-
него. Вижу, что только моя мать есть единственный человек
в мире, которого заставил я плакать. Эта мысль убивает меня;
но надежда, сладостная надежда в скором времени быть в
состоянии деятельною помощию, всем счастием моей жизни,
всем бытием моим жертвовать моей матери и тем сколько-нибудь
104
вознаградить ее за все жертвы, за все слезы, за всю любовь ко
мне подкрепляет меня. Для этого только и желаю я себе
счастия и богатства.
Дела мои ни на шаг вперед. С Карташевским случилось
что-то важное: в Москве у него есть близкие родственники,
с которыми он вел постоянную переписку; 2 но с самого того
времени, как он был в последний раз в Москве, когда я подал
ему просьбу, он не писал к ним ни строки; так как из Белорус-
сии составляется особенный учебный округ, вследствие чего из
Кременца переведен в Оршу лицей, то туда просится один из
ординарных профессоров, Максимович;8 и он не получав!
никакого решения. Завтра я посылаю от себя самое настоятель-
ное письмо к его превосходительству, в коем решительно про-
шу его или прислать свое решение в самом скором времени,
если прислать мне назад мои документы. Теперь так много
мест учительских даже в Московской губернии, что мне при
посредстве профессора Надеждина не стоило бы никакого
труда занять одно из них; почему мне очень хочется, чтобы
Карташевский прислал назад мои документы. Во всем Москов-
ском округе учительское жалованье выдается по новому окладу,
и самое последнее состоит из 700 рублей. Эта проклятая оста-
новка заставляет меня претерпевать ужаснейшую нужду во
всем. Всего же более тяготит и мучает меня то, что я по сю пору
принужден обременять собою Алексея Петровича, тем более,
что, по причине необычайной дороговизны во всех жизненных
потребностях, содержание в Москве стоит чрезвычайно дорого.
Вы, слышал я, сердитесь за то, что Алексей положил было
большую цену за содержание Никанора. Я, кажется, толком
сказал Вам, что он не согласен принять его ни за какую
цену.4 А если бы он положил 200 рублей, то это была бы самая
умеренная цена. Вы можете поверить мне в этом. Бедный Ни-
канор! Бедный Никанор!..
Бога ради, пишите ко мне. Ваше молчание убивает меня.
Будьте здоровы и, если можете, счастливы, а всего более тер-
пеливы. Старайтесь отстранять все случаи, могущие подавать
повод к семейным неудовольствиям; пустые ссоры не ведут ни
к чему: где нельзя помочь делом, там должно молчать. Про-
щайте! Остаюсь сын Ваш
В. Белинский.
41. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1833 года, ноября 8 дня.
От всей души и всего сердца моего поздравляю тебя, лю-
безный брат, с получением чина.1 Ты меня очень много обрадо-
105
вал сим известием: я забыл о себе на некоторое время и вкусил
несколько самых сладостных минут. Дай бог, чтобы счастие
по службе и впредь тебя не оставляло: ты достоин этого по
доброте своего сердца и благородству чувствований. Каса-
тельно твоего отъезда в Пензу не знаю что и сказать тебе.
Чтобы ехать в Москву, нуяшо столько денег, чтобы можно
было прожить без нужды по крайней мере год. В Сенате вакан-
ций мало, а кандидатов на места много. Притом же если бы
я остался в Москве, а то бог весть. Покуда не мешает пожить
и в Пензе годок, другой: и не увидишь, как пройдет это время;
мы не старики, нам нечего скупиться на года. Мне и самому
весьма бы хотелось, чтобы ты служил в Москве, да что делать,
не всё сбывается по-нашему. Повторяю: нужно 500 рублей,
а где их нам с тобою взять?
Ты пишешь, что папенька ждет от меня письма, чтобы при-
слать мне денег, что и Лукерья Савельевна тоже. Благодарен
им, только писем не будет. Кто меня любит, тот и без писем
поспешит мне помочь, зная мою, можно сказать, кровную от-
чаянную нужду, и не доведет меня до необходимости просить;
в противном же случае я ничего не требую и не прошу: я сумею
умереть с голода, не плача и не жалуясь ни на людей, ни на судь-
бу; скорей переломлюсь, но не погнусь. Лучше под окошками
просить милостыни у чужих людей, нежели докучать просьба-
ми своих. Я знаю, что у маменьки нет денег; она прислала мне,
может быть, последний свой талер и отказала себе в чашке
кофею, единственном удовольствии и единственной роскоши,
которая для нее возможна, хотя я не только не просил у нее
ни копейки, но даже уверял ее, что ни в чем не нуждаюсь:
это мать! Такое вспоможение умиляет душу и врезывается
в памяти сердца неизгладимыми буквами...
Мое дело стоит. Карташевский подлец, каких мало; если ты
брат мне, моли бога, чтобы мне не пришлось служить под та-
ким милым начальником. Писал к подлецу, чтобы возвратил
мне мои бумаги; полтора месяца — и нет ничего. Теперь по-
сылаю форменную просьбу, чтобы возвратил документы.
Не знаю, долго ли мне еще мучиться.
^ * О намерении папеньки лишить Никанора всякого образова-
ния, всякого просвещения и сделать из него нечто похожее...
скажу тебе, что сему не бывать, пока я дышу. Я знаю, что
всё это значит. Мне не удалось получить ученого диплома,
так зачем и Никанору учиться, тем более, что оставить его
невеждою и негодяем гораздо дешевле, ибо деньги, которые
бы нужно было употребить на его воспитание, можно отложить
на сладкую водку, на перцовку да еще кое на что...
Маменьке писать мне нечего, да притом же мне и скучно
и грустно ввергать ее в новые горести каждым новым письмом.
106
Прошу ее только о том, чтобы она берегла себя: может быть,
для "нас еще и блеснут красные дни...
Никогда не чувствовал я так живо неудобнЪсти моего по-
ложения. О! если бы я остался в милой, родимой Москве,
тогда бы всё пошло иначе! И ты и Никанор были бы со мною,
а может быть, и прочие... ты понимаешь?.. Но теперь!..
Засвидетельствуй от меня почтение бабушке, семейству
Петра Петровича. Катерине Петровне скажи, что я получил
ее письмо,2 но писать к ней не могу: дел чортова пропасть.*
Кланяйся также Ивану Осиповичу и Варваре Савельевне.3
Нашим домашним тоже поклон. Прости!
P. S. Если имеешь случай доставать «Телескоп», то гляди
в оба: скоро будет там помещена моя оригинальная [статья
«Тоска». 4 Также мои переводы в 5, 13 и 14 № под рубрикою
В. Б.6
Твой брат Виссарион Белинский.
42. АЛЕКСАНДРЕ МИХАЙЛОВНЕ
Москва. 1833 года, декабря 7 дня.
Милостивая государыня,
Александра Михаиловна!
Тысячу и тысячу раз виноват перед Вами! — Не стыдно
ли Вам?— Очень, очень стыдно — всё знаю, чувствую, но
недосуги, дела, делишки, посещения, а более всего лень не
дозволили мне иметь приятного удовольствия писать к Вам.
По крайней мере, хоть за откровенность мою извините и про-
стите за несдержанное обещание.
Благодарю Вас за известие о малютке. Вы пишете, что
он очень мил, умен и смышлен: дай бог! Это главное. Судьба
этого невинного существа очень занимает меня; мне кажется,
что оно .мне родное, я вижу его, говорю с ним; оно не выходит
из моих мыслей и так вольно хозяйничает в моем сердце, как
.будто у себя дома a son aise. * Горю нетерпением увидеть,
обнять и расцеловать это дитя моей души и моего сердца,
а более всего дать ему в своем лице отца, друга, брата, руко-
водителя, наставника. Эта минута будет для меня сладостною
и священною.
О себе скажу Вам, что я продолжаю брать уроки, но очень
плохо подвигаюсь вперед. О лень! для чего, проклятая, роди-
лась она прежде меня!..
Почему Вы так долго не едете в Москву. Я перестал и ждать
Вас: мне кажется, что я уже и не увижусь с Вами более.
* с полной непринужденностью (франц.).— Ред.
107
Бога ради, не будьте так жестоки к людям, которых располо-
жение и уважение к Вам беспредельны. Не примите этого за
комплимент: я лгу бессовестно (иногда), но только барышням;
а этот народ не грех обманывать, потому что они сами любят
это делать с нами. Но Вы — для меня другое дело; мне кажет-
ся, что я понял, разгадал Вас,— дай бог, чтобы я не обманул-
ся! Я ошибался в Вас, когда мерил Вас общим аршином, но
вскоре увидел, что Вы не подходите под общую меру обыкно-
венных женщин — повторяю, дай бог, чтобы я не обманулся
в этой сладостной для меня уверенности! О, много, много желал
бы я Вам высказать; но я оставляю это удовольствие до сви-
дания с Вами. Бога ради, поскорее приезжайте: я горю нетер-
пением видеть Вас. Прощайте! Будьте здоровы и счастливы
и йе забывайте искренно преданного Вам и глубоко уважаю-
щего Вас
Виссариона Белинского.
Извините, что так худо и на такой дурной бумаге писано:
в последнем виноват Ваш любимец Яков Ионович. Пишу на
скорую руку. Свидетельствую мое почтение Мазепех — ад
и проклятие! да здравствует он и да процветает в Белевском
уезде его адская удаль!..
43. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1834. Генваря 19 дня.
Любезный брат, Константин Григорьевич, пишу к тебе,
чтобы отвязаться от докучных просьб Ляминцева; г а право не
хотелось бы. Просьбы маменькиной касательно бабушки, при
всем моем желании, теперь исполнить не могу. Нет ни копейки
денег; а имею в предмете. Если бы Ляминцев поехал в понедель-
ник или вторник, как и говорил он прежде, то я непременно
прислал бы с ним 24 порошка, которых прекрасное действие
над кашлем я несколько раз испытал над самим собою и ре-
цепт коих уже прописан Авениром Ивановичем. За небольшим
дело стало: нет денег. И потому сютавляю себе это приятное
удовольствие услужить бабушке до приезда Раисы Николаев-
ны. Я думаю, что она приедет с чембарскими извозчиками;
с ними-то я пришлю письмо пообстоятельнее, равно как и
лекарство, которое непременно достану.2 А теперь прошу не
погневаться: чем богат, тем и рад. Белье получил. Как жаль,
что оно шито не по тебе, а поэтому и ужасно изуродовано, ибо
много не в пору; ноги по колена, а верхняя часть до шеи!
Впрочем благодарю и за это, ценю усердие, а не исполнение.
Бога ради мордовский словарь,3 как тебе не стыдно! Пожа-
луйста, поскорее! Благодарю тебя за письма. О Никаноре,
бога ради, не пиши ничего: мне и без него тошно... Сам ты не
выходи из Чембара до времени: через месяц, много-много
через два участь моя решится; я надеюсь остаться в Москве.
Как скоро устроюсь мало-мальски, тогда катай ко мне с мер-
завцем Никанором: мне не трудно будет определить тебя
в Москве. В Петербург не еду. Прощай!
Твой брат В. Белинский.
109
44.i M. И. БЕЛИНСКОЙ
Москва, 1834 года, мая 25 дня.
Любезная маменька!
Скажите, бога ради, что у Вас там делается? Живы ли Выг
здоровы ли? С лишком три месяца я не получаю от Вас ни
строчки; уж не случилось <ли> с Вами какого-нибудь большого
несчастия, о котором Вы боитесь меня уведомить? Что делает
Константин?. Не стыдно ли ему не писать ко мне хотя раз в три
недели? Бога ради, успокойте меня поскорее: я не на шутку
начал беспокоиться; у меня и своего горя довольно, а Вы
своим молчанием еще больше усугубляете его. Я не писал
к Вам так долго потому, что всё от Вас ожидал письма; наконец,
терпенья моего не стало.
О себе скажу Вам, что я получил, наконец, мои бумаги от
подлеца Карташевского; они были у него затеряны; наконец он
нашел их и прислал к Надеждину на Фоминой неделе. За мое
терпение предлагал мне чрез родственника своего Аксакова
место лучшее того, какое я просил прежде; но, сами посудите/
можно ли служить под таким любезным начальником? К тому
же я не расстанусь с Москвою ни за все блага в мире.
Потом скажу Вам, что я живу на своей собственной
квартире и занимаю прекрасную отдельную комнатку, за
которую вместе со столом и чаем плачу сорок рублей ассигна-
циями. Я имею две кондиции; приготовляю из словесности
к поступлению в университет двух молодых людей.1 С первой
кондиции получаю 40 ас. в месяц, а со второй по 3 ассигн. за урок
и даю два урока в неделю. Эти-то кондиции и дали мне возмож-
ность нанять квартиру. Живу я теперь на Тверской улице,
почти против дому генерал-губернатора, в мезонине, который
составляет собою третий этаж огромного дома Варьгина. Полу-
ченные мною за перевод недавно около 200 рублей дали мне
средства обзавестись необходимою мебелью, как-то: кроватью,
столом, постелей, ширмами, стульями и проч., кое-каким
бельем, платьем, необходимыми книгами и прочими вещами*
Однако, несмотря на то, всё-таки сижу без денег, несмотря, на
крайнюю расчетливость, умеренность и экономию, и терплю •
недостаток во многих вещах. Теперь подумываю, как бы еще
достать месяца на полтора работки ста на три; тогда бы совсем
поправился и зажил бы паном. Я вне себя от восхищения, что
нанял квартиру, где тишина и уединение дают мне совершен-
ную возможность заниматься науками. Вы не можете предста-
вить, чего мне стоило обременять собою А<лексея> Петровича,
который, как Вам известно, и сам живет с нуждою пополам
и кое-как сводит концы с концами. Притом же теснота и много-
110
людство совершенно лишали меня средств заниматься. Теперь
я начинаю дышать посвободнее, начинаю отдыхать от тяжелой
ноши горестей и бесперерывных бед, под тяжестию которых
чуть было не утратил совершенно и душевного и телесного
здоровья.
Вы, может быть, спросите: а что ты не определяешься
к месту? В Москве нельзя занять учительского места, а куда-
нибудь, не только в уезд, но даже и в губернский город, я ни
за что в свете не поеду, скорей умру. Теперь же дожидаюсь
вакачции на место одного корректора в университетской типо-
графии, который едет в Петербург определиться по гражданской
части. Я было чуть не попал в корректоры, да покуда ждал
бумаг от Карташевского, место заняли перед самою Пасхою.2
Если бы я получил мои бумаги на 2-й или 3-й неделе поста,
то был бы.теперь при месте. Должность корректора состоит
в том, чтобы выправлять корректуру печатаемых в универси-
тетской типографии книг; жалованья — 700, квартира, дро-
ва, да, сверх того, так как за каждый выправленный лист
полагается корректору 30 коп., то в конце года иные, которые
поприлежнее занимаются своею должностию, получают рублей
по 300, по 400, по 500 и более в виде награждения; а чины —
чинами. Всех корректоров 7; есть действительные студенты,
двое кандидатов, из коих один племянник ректора универси-
тета Болдырева. Я с ним нахожусь в приятельских отноше-
ниях, и он-то доставил мне работу, за которую я получил
слишком 200 руб. Когда я определюсь на это место, то, кроме
верных 1200 руб. (полагая сюда квартиру, дрова, свечи и вы-
дачу за поправку), я могу продолжать мои кондиции, занять
другие и, сверх того заниматься переводами, ибо свободного
времени от должности — пропасть. Теперь Вы поймете, отчего
я не хочу ехать учителем в какой-нибудь город, хотя теперь
могу это сделать в неделю, почему я так дорожу Москвою.
У меня теперь две кондиции, и то самме плохонькие— но я на-
деюсь в скором времени добиться других побольше и получше,
ибо в Москве трудно достать одну первую. Здесь так хорошо
платят за уроки, что кандидаты московские отказываются
от таких кондиций, за которые предлагают по 5 ассигн. за
час. Межевич 3 (корректор — племянник ректора) получает
с своих уроков рублей по 40 в день; другие знакомые мне
кандидаты тоже. Я не кандидат и не действительный студент,
так не побрезгую не только пятью рублями, но 4-мя.
Получение места зависит от Надеждина; он обещает мне
его. Он очень ласкает меня, и я надеюсь на него, как на ка-
менную гору. Итак, маменька, вот Вам на первый раз; в следую-
щий надеюсь написать еще что-нибудь получше. Как скоро
получу место и перейду на казенную квартиру, тотчас возьму
Ш
к себе обоих братьев. Константина можно будет впихнуть как-
нибудь в какое-нибудь присутственное место. Я бы желал в поч-
тамт: там служба трудная, зато хорошее жалованье и награды
беспрестанные; но об этом потолкуем в свое время. Теперь
же прощайте. Свидетельствую мое нижайшее почтение папень-
ке, бабушке, братьям, сестре, всем родным, домашндм и зна-
комым. Бога ради, пишите поскорее. Погода в Москве гадкая:
дождь беспрестанный, солнца видим мало и холод, словно как
в октябре. Уведомьте, какова у Вас, каковы хлеба и пр.
Остаюсь искренно любящий Вас сын Ваш
Виссарион Белинский.
Письма попрежнему адресуйте на имя Алексея Петро-
вича прямо в Сенат или на квартиру его.
45. М. И. БЕЛИНСКОЙ
<10—12 июля 1834 г. Москва.)
Любезная маменька!
Очень радуюсь, что болезнь Ваша прошла. Бога ради,
берегите себя: Ваше здоровье и жизнь принадлежат не Вам,
а Вашим детям. Берегите себя и физически и нравственно,
т. е. старайтесь отдалять от себя все случаи, могущие Вас.рас-
строить. Очень рад, что мое письмо несколько утешило Вас.
Надеюсь, что теперь Вы будете получать от меня письма
лучшего содержания, так как до сего времени получали одно
хуже другого; небосклон... *
...терплю и горя, но сношу его с твердостию, не огор-
чаюсь неудачами и всё надеюсь — для Вас. Без Вас я действовал бы
иначе; но я помню, что я не один в мире. Касательно квартиры
скажу Вам, что по нынешнему времени она совсем не так до-
рога, как кажется Вам. Я мог бы найти даже рублей в 25;
но в таком случае я не имел бы особенной комнаты и принуж-
ден бы был жить с товарищами. На это я никак не соглашусь;
мне хочется отдохнуть душою: я устал, очень устал. К тому
же мне надобно заниматься, учиться, ибо от этого зависит
будущее счастие всей моей жизни. Да и кроме того, наука
есть мое счастие, которого я не найду "ни в чинах, ни в крестах,
а этих детских игрушек я добиваться не намерен. Чтобы зани-
маться ученьем, нужно иметь спокойный дух, ^простор и ти-
шину. Если бы я стал держать свой стол, то это вышло бы вдвое
дороже. У меня иногда случается в кармане и сотня, а иногда
* Вырезано 5—6 строк.
112
нет ни долушкп, отдавши же хозяевам за месяц деньги, я спо-
коен: ем и пыо готовое и хорошее, а там хоть волк траву не
ешь. Одно уже то, что у меня никогда не бывает портного стола,
для меня выгода неоцененная, ибо от постной пищи мое здо-
ровье страждет жестоко. Живя у Алексея Петровича, я каж-
дый пост был истинным мучеником и много утратил драго-
ценного здоровья; также не мало и денег на трактиры, в коих
ни разу не был с самого переезда на квартиру (22 мая).
Я, слава богу, не страдаю никакими болезнями, но организм
мой так ослаблен, что может расстраиваться не только от
постной пищи, но и от всякой скоромной, которая дурно при-
готовлена. Согласитесь, что здоровье и спокойствие духа
дороже денег. Насчет Авдотьи, по моему мнению, Вы можете
распорядиться сами: ведь она записана на Ваше имя. Бога
ради, постарайтесь отпустить ее на волю, иначе на Вашей
душе будет тяжкий грех.1 Можно ли сосать кровь из живого
человека: это прилично одним вампирам. Скажите папеньке,
что месяца через три. или четыре я уплачу ему за Авдотью
не только 50, пожалуй, и 100 рублей, и, если хочет, пришлю
ему вексель во 100 рублях. Теперь у меня у самого денег
рублей 60, и те завтра же раздам в уплату долгов. Зимой на
Рождестве Христовом побываю у Вас непременно. Мог бы и
ныне, да боюсь упустить место, которое недели через три опро-
стается для меня. Если я получу его, пока еще Дмитрий Петро-
вич будет у Вас, то сию же минуту уведомлю, и тогда постарай-
тесь отправить ко мне Никанора. Вы пишете, что бабушка
скрывала от Вас свои слезы. <Вот>* истинно* благородно и
великодушно! После этого я за честь <пос>тавляю* называть-
ся ее внуком. Не люблю бабства. <3а>сим * остаюсь любящий
и почитающий Вас сын Ваш
Белинскийа
46. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1834 года, августа 3 дня.
Любезный брат!
Я послал с Дмитрием Петровичем целую кипу писем к вам:
к папеньке, маменьке, бабушке, тебе, — и с досадою *узнал
из его письма, что он еще в Керенске и что, следовательно,
ваши письма у него.1 А маменька между тем, может быть,
думает,,что я забыл свое семейство. Это досадно. С Лямин-
* Письмо разорвано.
8 Белинский, т. XI JJ3
цевым я потому ничего не писал, что он не зашел ко мне перед
своим отъездом, хотя и обещался. Пишу тебе наскоро эти стро-
ки: боюсь опоздать на почту. Хлопот бездна: в понедельник
(9 числа), может быть, подаю просьбу на корректорское место,
а нынешний день переезжаю на новую квартиру, к Надеждину
на готовый стол и чай и пр. Это не дурно, ибо мои г...е урочиш-
ки кончились по той причине, что мои ученики должны посту-
пать скоро в университет. Я рад, что отделался от них: хлопот
много, выгоды мало. Надеюсь скоро иметь лучшие. Корректо-
ром надеюсь пробыть недолго, может быть, только до нового
года: к этому времени в Москве откроется третья гимназия;
Надеждин обещал мне в ней место младшего учителя русского
языка. О, если бы это сбылось: царства небесного не надо.
Вообще мои дела с каждым днем идут лучше: будущность пред-
ставляется мне в самой приятной перспективе. Радуюсь этому
не столько за себя, сколько за вас, ибо скоро могу быть по-
лезен моему семейству. Эта мысль восхищает меня. Теперь
Никанора можете отправить ко мне с Дмитрием Петровичем,
если только это будет угодно папеньке. Он будет в хороших
руках. Алексей Петрович хлопочет, чтобы пронюхать где-
нибудь об местечке тебе, которое дало <бы> тебе на первый
случай рублишков 350 в год жалованья. Если такое место
обрящем, то я тебя уведомлю и ты тоже можешь в таком случае
приехать с Дмитрием Петровичем. До меня всё доходят слухи,
что маменька нездорова; это меня очень беспокоит; если она
совершенно выздоровеет, то уведомь тотчас же. Кланяйся от
меня бабушке. Засим, прощай! Твой брат
В. Белинский.
47. К, Г. БЕЛИНСКОМУ
Москва. 1834. Августа 17 дня.
Брат Константин! Что вы все замолкли? Я опять начинаю
праздновать труса: что маменька? Я слышал, что она опять
больна? А от вас ни слууу, ни духу, словно все перемерли.
Кажется холеры нет нигде, а 40 коп. никого не разорят. По
пустому я не люблю сердиться, писать писем тоже; но наконец
становится боязно. Ты всегда так делаешь со мною. Я, право,
как будто за три тысячи верст от вас. Пора бы мне и перестать
начинать мои письма такими скучными вступлениями; право,
мне это надоедает.
Получил ли ты мое письмо от 3-го (кажется, я выставил
второпях 6) августа? Я перебрался к Надеждину и живу
у него уже две недели. Жить мне очень недурно; у меня особен-
114
ная комната, а так как он сам никогда дома не обедает, то
для меня одного готовили постом скоромный стол; поутру
всегда чай о белым хлебом, что тем более для меця приятно, что
я уже месяца с два совсем бросил ужин, найдя его для себя
крайне вредным. Итак, я совершенно обеспечен со стороны
содержания. 9 числа нынешнего месяца (в четверток) подал
я просьбу о поступлении в службу на корректорское место.
Ректор ее принял, и по всему видно, что дело недели через
три-четыре кончится в мою пользу и я буду пользоваться ка-
зенною квартирою, 1000 рублями жалованья (о чинах не хлопо-
чу: это в моих глазах сущий вздор, деньги лучше).1 Вот, ви-
дишь ли, и на моей улице настает праздник; терпел, терпел, да
и вытерпел. Теперь Надеждин уехал (14 числа) ревизовать
Тульскую и Рязанскую губернии и поручил мне журнал и
дом, где я теперь полный хозяин: держу расход, то есть выдаю
кухарке деньги на стол и прочее, пользуюсь его библиотекою
и живу припеваючи. Если только папенька согласится, то не-
пременно шлите ко мне Никанора. О тебе еще надобно поду-
мать. Скажи папеньке, нельзя ли ему попросить Невешкинско-
го,2 чтобы он похлопотал о доставлении тебе местишка в мос-
ковском почтамте, где служба трудновата и хлопотна, зато
не мудрена и выгодна (разумею хорошее жалованье и частые
награды деньгами). Ему это можно сделать, ибо у него в здеш-
нем почтамте есть знакомые.
Надеждин, тотчас по возвращении из своего вояжа, пере-
едет в дом Сухово-Кобылина, 3 а если к тому времени я не
получу казенной квартиры, то и я с ним. Этот дом известен
в" Москве своею образованностию, и мне очень бы хотелось
пожить там немножко, чтобы приглядеться на beau-monde. *
Теперь я, по рекомендации Надеждина, приготовляю к уни-
верситету из истории князя Волконского. У него отца нету,
а мать предобрая старушка и очень ласкает меня. Я дал уже
ему 5 уроков, может быть, и еще десяток придется. О цене и
сам не знаю, знаю только, что 5 ас. за урок будет самою низкою
ценою. Если не удастся мне попасть к новому году учителем
в гимназию, то буду держать экзамен на приватного учителя,
по новому положению, а через год или два на кандидата, ибо
приватный учитель имеет право через год по получении учи-
тельского аттестата держать экзамен на какую угодно ученую
степень,не ходя на университетские лекции.Я могу приготовить-
ся сидя дома в халате. Мне не трудно будет успеть в обоих эк-
заменах, ибо я приобретаю между университетскими некоторую
известность. Ныне иду к адъюнкту Морошкину 4 по делам
«Телескопа» и, разумеется, познакомлюсь с ним. Никанора
* высший свет (франц.).— Ред.
115
8*
ко мне непременно доставьте с Дмитрием Петровичем; если
я буду жить и у Сухово-Кобылина, то и это не помеха, я по-
мещу его с Петею у Алексея Петровича, которому буду платить
хотя по 10 ас. в месяц; если же перейду на казенную квартиру,
то и говорить нечего, тогда возьму к себе и Петю, если Петр
Петрович захочет. Месяца через два или через три надеюсь
совершенно поправить мои денежные обстоятельства, разумеет-
ся, не жалованьем, которого на это очень не достаточно,
а кое-чем другим, о чем узнаешь в свое время. Бога самого
ради, пиши ко мне, успокой меня; если же дела плохи, то, де-
лать нечего, не скрывай: мне не учиться терпеть и страдать;
я так долго находился в этой школе, что... Прощай! Остаюсь
искренно любящий тебя
брат твой В. Б.
48. К. Г. БЕЛИНСКОМУ я Д. П. ИВАНОВУ
Москва. 1834. Августа 31 дня.
Любезный брат,
Константин Григорьевич!
Толковать много нечего: я вижу сам, что пора положить
конец твоим страданиям. Ты мне брат, и брат достойный моей
любви по своему доброму и благородному сердцу; хочу дока-
зать тебе на деле, а не на словах, что люблю тебя. Прииски-
вать должности тебе не могу, ибо в Москве на каждое место
десять конкурентов, и если бы я и нашел тебе местишко, то
тебя не стали бы дожидаться, места у нас надо ловить на лету.
Вот у меня уже один раз перебили место; кажется, в другой-то
буду посчастливее. Со дня на день ожидаю решения. Так сде-
лай ты вот что: подай в отставку, возьми пачпорт и копию
с послужного списка, да и катай с Дмитрием Петровичем
в белокаменную. х Книги и всю одежду возьми с собой; мы всё
это распродадим, а вырученные деньги тебе пригодятся.
В Москве всякую дрянь можно сбыть. Может быть, Лукерья
Савельевна и папенька дадут тебе столько деньжонок, что
вместе с вырученными н& твою провинциальную одежду, книги
и другие вещишки можно будет сшить тебе столичную фрач-
ную и сертучную пару, что в Москве первое дело. Если ку-
пить на фрак черного сукна рублей по 15 или даже и по 12,
то выйдет лихая пара, на сертук можно купить знатного
сукна рублей по 8. У меня есть портной, мальчик Межевича,
«Оканчивающий свое ученье, который шьет не хуже всякого
модного портного и за фрачную пару, вместо 30 ас. (это в Моск-
ве самая умеренная цена), возьмет с меня 15. Бери всё, что ни
116
даст или ни подарит тебе кто-нибудь из родственников: если
это для тебя будет излишним, то можно сбыть на сходную
цену. В отставку тебе выйти советую и я и Алексей Петрович;
так как ты еще недавно получил офицерский чин, то для тебя
это не большая потеря. А между тем перевод будет сопряжен
с большими хлопотами и неудобствами. Об месте не отчаи-
вайся: ты пробудешь без него много что месяца два-три.
В Москве не трудно будет найти местишко с 300 ас. жалованья;
у меня бездна знакомых, которые могут при случае помочь;
А<лексей> Петрович еще более может это сделать по своим
связям с крапивным семенем. Бога ради, ничего не заказывай
себе на дорогу, особенно из одежи; в чембарском сертуке
нельзя будет выйти на улицу: сочтут за лакея. Опытность
многому научила меня. Когда я приехал в Москву, то запла-
тил 14 ас. за сапоги, которые носил неделю, а когда ты при-
едешь, то куплю тебе за 6 ас. прекрасные, чисто сшитые са-
поги, которые тебе станут, по крайней мере, на 4 месяца. У са-
пожника, поставляющего сапоги на казенных студентов, ты
можешь выбрать себе любую пару из 200 пар. То же и о дру-
гих вещах, как-то: картузе, шляпе, перчатках, жилете, гал©-
туке, воротничках, носках (носки славные по 40 коп. пара)
и других мелочах — всё лучше и дешевле вашего. Толкучий
рынок и город мне известны лучше, чем тебе наш огород.
Бывало дивились, что я слишком дорого за всё плачу, а те-
перь не надивятся, что слишком дешево. Не даст ли тебе
папенька, кроме денег, чего-нибудь из старого платья: смотри
в оба и не разевай слишком широко рта. Помни, что тебе,
может быть, придется прожить без места месяца три, а мои
животы-то покуда еще не велики, да, сверх того, на моей шее
будет Никанор. Я богат покуда одними надеждами. Де-
нежки-то отдай на руки Дмитрию Петровичу, а дорогой-то
нельзя ли будет пробавиться тем из съестного, что отпустит
с тобою маменька. Дорожи каждою копейкою и помни, что
из копеек составляются рубли. Ехать не слишком торопись —
и с терпением дожидайся Дмитрия Петровича, не ускоряя его
отъезда ни минутою. Неделя или две не счет — еще успеешь.
А вместо этого постарайся получше сообразиться, всё обду-
мать и ничего не забыть. Никанора в дороге береги пуще своего
глазу и помни, что ты дашь мне ответ за каждый волос головы
его. На ночлегах клади его* с собою, во время езды не давай
ему дурачиться, чтоб он не попал под колесо, словом, не от-
пускай его от себя ни на шаг. Алексей Петрович принимает
в твоей судьбе такое живое участие, какого я, право, и не
ожидал от пего: видишь, что твоя доброта и честпость не оста-
ются без награды и тебя все любят за них, все, кроме...
твоего отца. Но ты не смотри на это и всё-таки помни, что он
117
твой отец: авось когда-нибудь и образумится. Больше писать
нечего, да и некогда;. прощай — до свидания.
Твой брат В. Б.
Любезный друг,
Дмитрий Петрович!
Благодарю тебя тысячу раз за твою ко мне искреннюю
любовь, которую ты доказываешь не словами, а делами, и
молю судьбу, что она позволила мне бы с моей стороны доказать
тебе свою таким же образом. 2 Не оставь Константина, хлопочи
о снабжении его деньгами и всем нужным и употреби всё
свое влияние, какое ты можешь иметь над папенькою в рас-
суждении его. Я надеюсь на тебя, как на каменную гору.
Извини, мой милый, что так мало пишу к тебе; ей-богу, с ног
до головы завален делами, разумеется, больше своими, чем
Надеждина, которых не слишком много. Да, брат, надо по-
думать о будущем: ведь в моих руках будет участь людей
милых мне. Остаюсь в полной уверенности в твоем благора-
зумии и усердии ко мне. Tes maitresses te font leurs compli-
ments et eiles desirent te revoire avec impatience. * Прости —
до свидания — и пиши ко мне. Попов 3 уже приехал в Москву
27 августа ночью. Судьба столкнула меня немножко, с Морош»
киным, и я теперь нахожусь с ним в некоторых сношениях по
«Телескопу». Adieu!**
В. Б.
* Твои возлюбленные шлют тебе приветствия в с нетерпением же-
лают снова увидеть тебя. (Франц.) — Ред.
** Прощай! (Франц.) — Ред.
49. П. П. и Ф. С. ИВАНОВЫМ
Москва. 1835, февраля 5 дня.
Милостивый государь,
Петр Петрович!
Бога самого ради, перестаньте величать меня «Милостивым
государем» и. рассыпаться передо мною в комплиментах,
просьбах и благодарности. * К чему эти вычуры? Или Вы еще
не догадались, что <я> не совсем похож на всех людей и при-
надлежу к числу чудаков? Ведь мы с Вами не бабы! Пишите
ко мне так, как должен писать отец к сыну, не просите меня,
но приказывайте, не благодарите, а говорите, что Вы меня
любите. Экой старик — бесит меня, да и только. Или Вы не
понимаете, что не Вы, а я у Вас в долгу и в долгу неоплатном.
О, ради всего святого в мире, позвольте мне быть Вашим
должником, считать Вас моим благодетелем, отцом. И разве
я один могу Вас называть таким образом? Делать добро —
это Ваша страсть. О Пете не беспокойтесь. Я водил его к ин-
спектору, просил его именем Надеждина; инспектор велел
привести его через неделю в гимназию для экзамена. Но
в это время он захворал нервическою горячкою, которая была
захвачена в самом начале и вылечена самыми простыми сред-
ствами, сообразно с советами Авенира Ивановича Красов-
ского. В это же время и Алексей попался под арест,в это же
время (проклятое время!) я узнал от П. Г. Давыдова2 о смер-
ти родной.3 Петя выздоровел, но время было уже потеряно;
учеников набрано было так много, что не знали, куда и де-
ваться с ними. На будущий год он будет в гимназии (в 3-м клас-
се) — за это ручаюсь я. Я примусь за него снова и подготовлю
его на славу. Теперь с Никанором ему веселее учиться будет.
Прощайте, до свидания (ведь Вы сбираетесь к нам — дай-то
бог — фунтовую свечу (из желтого впрочем воска) поставлю
Николе). Ваш — что Вам угодно —
В. Белинский.
119
Милостивая государыня
и любезнейшая сестрица, Федосья Степановна!
Все ко мне по строчке (даже и Катерина Петровна!!!),
а Вы ни полслова — благодарю за неоставление! Впрочем,
я сказал это так, для шутки, ибо я без писем не сомневаюсь
в Вашем ко мне расположении. Вы что не сбираетесь к нам
в Москву? Хоть бы одним глазком поглядел на Вас. Может
быть, нынешним летом заверну и я в Ваш уголок, если позво-
лят дела. Хочется вздохнуть воздухом родины, взглянуть на
места, где провел детство, где
Много милого любил,
Где обнял грозное страданье,4
хочется побеседовать с вами, милыми сердцу, хочется выро-
нить слезу на могиле родной...
Странно, жестоко играет судьба мною! Сколько раз сердце
просилось, душа рвалась туда, туда! Но... грустная мысль!
Зачем Вы так долго продержали у себя долгоносого б —
я чуть не проклял его! Ведь грех остался бы'на Вашей душе,
и трудновато было бы Вам отмолиться от него! Прощайте и
не забывайте Вашего чудака
В. Белинского.
50. Н. А. ПОЛЕВОМУ
<26 апреля 1835 г. Москва.)
Милостивый государь,
Николай Алексеевич!
Я принимаюсь за издание журнала;х принимаюсь не из
корыстных видов, не из детского тщеславия, но вместе с тем
и не по сознанию в своих силах и своем назначении, а из уве-
ренности, что теперь всякий может сделать что-нибудь, если
имеет хоть искру способности и добра... Как бы то ни было,
но мне было бы приятно иметь своим читателем того человека,
который с таким благородным и беспримерным самоотверже-
нием старался водрузить на родной земле хоругвь века, кото-
рый воспитал своим журналом несколько юных поколений
и сделался вечным образцом журналиста...2 Да, мне приятно и
лестно думать, что Вы будете иногда, в редкие часы Вашего
досуга, перелистывать книгу, мною составленную, хотя, может
быть, для Вас это будет ни приятно и ни лестно... но Ваше
120
внимание ко всякому благородному порыву, Ваше располо-
жение и ласковость к молодым людям, сколько-нибудь при-
нимающим участие в делах книжного мира, Ваша снисходи-
тельность к слабости сил при честных намерениях, в чем
я имел удовольствие увериться собственным опытом, застав-
ляют меня надеяться,что Вы не откажетесь принять моего при-
ношения.3 Николаю Ивановичу 4 было очень приятно испол-
нить мое желание.
С истинным почтением имею честь пребыть
Вашим, милостивый государь,
покорным слугою
Виссарион Белинский.
1835. Апреля 26 дня. %
51. Н. А. ПОЛЕВОМУ
<19 сентября 1835 г. Москва.)
Милостивый государь,
Николай Алексеевич!
Я так много виноват перед Вами, что не смею и оправды-
ваться; нельзя больше употреблять во зло Вашу снисходи-
тельность: вместо четырех дней Мольер продержан четыр-
надцать дней.1 Благоволите уведомить меня касательно Ва-
шего намерения насчет Чаттертона; 2 я бы и распорядился
сообразно с Вашим решением. Также, нет ли каких слухов
насчет Энциклопедического словаря.3 Не почтите моих слов за
докучливость: мне нужно только узнать, а я во всяком слу-
чае Ваш должник, вполне чувствующий всю важность Ваших
одолжений, всю великость Вашей снисходительности.
Ваш, милостивый государь, покорный слуга
В. Белинский.
1835. Сентября 19 дня.
52. Н. С. СЕЛИВАНОВСКОМУ
<27 октября 1835 г. Москва.)
Николай .Семенович!
Находясь в совершенной крайности, до какой только может
дойти нерасчетливый человек, я решаюсь попытаться своего
счастия около Вас. Коротко и ясно: не можете ли Вы ссудить
меня довольно значительною суммою на довольно значитель-
ный срок? Только вследствие того инстинктуальиого чувства,
которое заставляет ограничивать просьбу из боязни отказа»
121
прошу у Вас не менее трехсот рублей и не менее, как на пять
месяцев.1 Если Вы будете иметь столько великодушия или
столько безрассудности, чтобы поверить такую сумму челове-
чку, для которого такая сумма, хотя еще и не бог знает что, но
которого все источники заключаются в труде и поте лица
и которого завтра так же не надежно, как московская погода,
то — дружеское спасибо Вам. Если же, по каким бы то ни
было причинам, Вы не захотите или не будете в состоянии испол-
нить моей просьбы, то черкните, на этой же записке, короткое
нет. Ваш отказ нимало не уменьшит моего к Вам уважения
и расположения, ибо я думаю, что всякий человек имеет
полное право быть господином своих денег, как и господином
своих поступков, да при том же мои с Вами отношения еще
не так тесны, чтобы я имел право требовать от Вас подобных
одолжений и сердиться на Вас в случае отказа. В таком случае
прошу об одном: не напоминать мне об этом деле ни словом,
ни взглядом; я буду уметь уважать Ваши причины, не зная
их; умейте же и Вы пощадить мое чувство, которое, верно,
Вам будет понятно. Я вчера раз десять заикался заговорить
-об этом, но решился писать, потому что epistola поп rubescit *
а я всегда имел дурную привычку краснеть, когда просил
о каком-нибудь одолжении даже своего отца. Итак* — корот-
кое и немедленное да или нет? и чтоб и в том и другом случае
о деле не было помину.
Ваш Белинский.
1835. Октября 27 дня.
* бумага не краснеет (латин.).— Ред.
53. А. П. ЕФРЕМОВУ
<16—31 декабря 1836 г. Москва.)
Ефремов! я занят: бога ради, забеги ко мне. Какова бы ни
была эта новость и до кого бы ни касалась она;— она важная
новость — и я горю нетерпением узнать ее. Не случилось ли
какого-нибудь несчастия в Прямухине? х Хоть напиши — а
там, часа через два, я, может быть, и зайду к тебе. Не получил ли
письма Станкевич, или не приехал ли его отец? Бога ради,
уведомь скорее.
54. А. П. ЕФРЕМОВУ
<Декабрь 1836 г.? Москва.)
Ефремов, скажи, ради бога, что ты за свинья такая: если
к тебе не ходят каждый день, так ты думаешь, что это дает
тебе право не казать к тем людям своего чувствующего носа?
Зайди поболтать. Да к этому еще не можешь ли сделать и
другого одолжения: нет ли у тебя лишней красненькой; если
ты сам очень беден, я тебе на днях отдам, а если не очень
нуждаешься, то впредь до расчета. Но во всяком случае,
.зайди теперь ко мне — душа встосковалась о тебе.
55. А. А. КРАЕВСКОМУ
<14 января 1837 г. Москва.)
Милостивый государь,
Андрей Александрович!
Благодарю Вас за лестное Ваше ко мне внимание, кото-
рое Вы оказали мне приглашением меня участвовать'в Вашем
журнале. Со всею охотою готов Вам помогать в издании и
принять на свою ответственность разборы всех литературных
произведений; только почитаю долгом объясниться с Вами
насчет одного пункта, очень для меня важного, чтоб после
между мною и Вами не могло быть никаких недоразумений,
а следовательно, и неудовольствий. Я от души готов принять
участие во всяком благородном предприятии и содействовать,
сколько позволяют мне мои слабые силы, успехам отечествен-
ной литературы; но я желаю сохранить вполне * свободу моих
мнений и ни за что в свете не решусь стеснять себя какими бы
то ни было личными или житейскими отношениями. Поэтому
я готов по Вашему совету делать всевозможные изменения
в моих статьях, когда дело будет касаться до безопасности
Вашего издания со стороны цензуры; но что касается до авто-.
„ ритетов и разных личных отношений к литераторам, участ-
вующим делом или желанием в Вашем журнале — то я думаю
и уверен, что я в этом отношении останусь совершенно свобо-
ден. Но так как у Вас участвуют некоторые литераторы, как-то*
князь Вяземский, барон Розен и Виктор Тепляков,1 о которых
я по совести не могу напечатать доброго слова и вообще не
могу говорить умеренно и хладнокровно, то буду стараться
совсем не говорить о них, а если бы вышло какое-нибудь
сочинение или собрание сочинений кого-нибудь из них, то
также почту себя вправе или говорить, что думаю, или совсем
ничего не говорить. Если же случится такая статья, где мне
нельзя будет не упоминать о ком-нибудь из них, а Вам нельзя
124
будет напечатать моего упоминовения, то я беру ее назад и
имею право поместить в каком-нибудь другом журнале, хотя
бы то было (чего избави боже!) в «Северной пчелен. Это главное;
-о материальных условиях г. Неверов 2 обещал мне перегово-
рить с Вами. Все статьи,*которые бы не касались критики,
но которые могли бы поместиться в Вашем листке, я со всем
удовольствием отдаю Вам без всяких особенных условий и
вообще буду действовать не как работник по найму, а как
человек, принимающий живейшее участие в журнале, в кото-
ром он участвует. 3 Если меня пригласят в Энциклопедический
словарь,4 то готов стараться и взял бы на себя статьи о дей-
ствовавших и действующих лицах русской литературы с пол-
ною уверенностию, что в этом мог бы быть полезен, по крайней
мере, более Греча, который в статейке об Ломоносове показал
«образчик своего критицизма; 5 также и о других литератур-
ных предметах мог бы взяться писать. Но Энциклопедический
словарь — статья особая от «Литературных прибавлений».
Если я там нужен, то готов, если нет — напрашиваться не буду.
Условия г. Плюшара я почитаю для себя довольно выгодными;
;а о моих он может узнать подробнее от Яннуария Михайло-
вича. Посылаю Вам статейку6 — не знаю, как Вам покажется:
писал кое-как, наскоро. Если я Ваш сотрудник, то погодите
писать о Булгарине (он, кажется, издал еще несколько частей
•своих творений): это моя законная пожива. Не замедлите
Вашим ответом. Так как я по обстоятельствам, может быть,
не буду в состоянии выехать из Москвы раньше половины или
даже конца февраля, то назначьте книги для разборов: я или
перешлю к Вам эти разборы, или привезу, чтоб прибыть
к Вам не с пустыми руками и чтоб время даром не шло.
.22 генваря будут давать в Москве «Гамлета», переведенного
Полевым; если представление в каком бы то ни было отноше-
нии будет примечательно, то напишу об нем к Вам письмо для
помещения в журнале.7 Давно не писал, руки чешутся, и
-статей в голове много шевелится, так что рад ко всему привя-
заться, чтоб только поговорить печатно.8 Извините за не-
складицу моего письма: уж два часа'ночи, спать хочется,
а Неверов едет завтра. В ожидании скорого ответа, честь имею
остаться Вашим, милостивый государь, готовым к услугам
Виссарион Белинский.
1837-. Генваря 14 дня.
Адрес мой: Виссариону Григорьевичу Белинскому, на
Петровке, в Рачмановском переулке, в доме князя Касаткина-
Ростовского, № 22.
125
56. Н. А. ПОЛЕВОМУ
<25 января 1837 г. Москвв.>
Милостивый государь,
Николай Алексеевич!
Ожидаю от Вас обещанной Вами рукописи «Гамлета»; не*
забудьте приложить к ней и перевод Вронченки.1 Сверх
того, прошу Вас покорнейше одолжить мне «Живописного
обозрения» за второй год: 2 кроме того, что я сам почти не ви-
дел его, у меня есть юноши — брат и племянник 3 — которые-
жаждут и алчут прочесть второй год того издания, первый
год которого доставлял им столько наслаждения. Исполнением
всех этих просьб Вы крайне обяжете преданного Вам всею
душою
В. Белинского.
1837. Генваря 25 дня.
(Адрес:> Его высокоблагородию
милостивому государю
Николаю Алексеевичу
Полевому.
57. А. А. КРАЕВСКОМУ
<4 февраля 1837 г. Москва. >
Милостивый государь,
Андрей Александрович!
Если Вам угодно иметь меня своим сотрудником, то это
мое письмо должно решительно определить мои отношения
к Вашему журналу. Я готов со всею охотою писать Вам за объ-
явленную мне Вами плату, итак, вот Вам условия:
1) Я никак не могу согласиться не подписывать своего
имени или не означать моих статей какою бы то ни было фир-
мою — нолем, зетом или чем Вам угодно, потому что, не любя
присвоивать себе ничего чужого, ни худого, ни хорошего,
я не уступаю никому моих мнений, справедливы или ложны
они, хорошо или дурно изложены.1 Другое дело, если бы
я исключительно заведовал у Вас литературною критикою
так, как Н. И. Надеждин философическою; но это невозмож-
но при значительной разности наших мнений касательно до-
стоинства многих русских литераторов. Если Вы можете
согласиться на это условие, в таком случае:
2) Я пишу Вам рецензии на все петербургские и москов-
ские произведения, во мнении о которых у нас не может быть
разности, и в этом случае я никогда не ошибусь и без всякой
126
предварительной переписки с Вами. Осуждая же меня на упра-
ву с одними московскими изделиями, Вы осуждаете меня н^
решительное бездействие, потому что в Москве выходит бездна
книг, но каких? — о каких и нечего и стыдно много толко-
вать, какие Вы сами хотите проходить презрительным молча-
нием, в чем я с Вами почти согласен. Книг примечательных
в хорошем или дурном смысле в Москве еще менее, чем в Пе-
тербурге. Если Вам угодно будет принять мои условия, я
в скором времени пришлю Вам разборы: «Гамлета», перевод
Полевого,2 и одной нелепой трагедии, которая на днях должна
выйти, одного нелепого человека—Ивельева, что Велико-
польский, автор «Сатиры на игроков». Трагедь издана очень
красиво, с большими затеями, а написана еще с большею без-
дарностию.3
Если же Вам не угодно будет принять моего условия насчет
подписки статей или именем, или каким-нибудь значком,
в таком случаемое рецензентство у Вас кончено, и я буду Вам
присылать (если Вам это будет приятно) такие статьи, под
которыми можно будет подписывать имя, не нарушая условий,
программы.
Еще одно: если я буду Вашим рецензентом, я готов пресле-
довать при каждом удобном случае Сенковского, Греча и
Булгарина, но только как людей вредных для успехов образо-
вания нашего отечества, а не как литературную партию;
короче, так, как я преследовал в «Телескопе» и «Молве»
г-д наблюдателей, которых ненавижу и презираю от всей души,
как людей ограниченных и недобросовестных.4 Впрочем, под.
словом людей я разумею не людей собственно, а литераторов,
и, хотя держусь правила —
По моему так пей,
Да дело разумей;
но .уважаю и это извинение —
Они немного и дерут,
Зато уж в рот хмельного не берут.5
Впрочем, это мое мнение, которое важно только для меня и,
кроме людей, о которых я тут говорю, никого оскорбить не
может.
Вскоре пришлю Вам статью о «Гамлете» на московской
сцене: ее Вы можете поместить всю от слова до слова. Предмет
ее очень любопытен: мы видели чудо — Мочалова в роли
Гамлета, которую он выполнил превосходно.6 Публика была,
в восторге: два раза театр был полон и после каждого пред-
ставления Мочалов был вызываем по два раза.
127
Насчет моего переезда в Петербург я очень сомневаюсь,
даже и в таком случае, если бы мы сошлись совершенно на всех
спорных пунктах касательно мнений, потому что,— извините
мою откровенность,— судя по первым №№ «Литературных
прибавлений» и по впечатлению, которое они произвели на
Москву, г-ну Плюшару нельзя ожидать и тысячи подписчи-
ков.7 В журнале главное дело направление, а направление
Вашего журнала может быть совершенно справедливо, но
публика требует совсем не того, и мне очень прискорбно
видеть, что «Библиотеке» опять оставляется широкое раз-
долье, что эта литературная чума, зловонная зараза еще
с большею силою будет распространяться по России. И мне
кажется, что я совершенно понимаю причину ее успеха. 8
Благодарю Вас за Ваше обо мне старание насчет «Энцикло-
педического лексикона». Чрезвычайно бы одолжили Вы меня, ес-
ли бы сказали г-ну редактору о моем желании как можно скорее
иметь слова, на которые я должен писать.9 Кроме того, что
я имел бы более времени подумать, справиться, обработать,
словом, сделать свое дело как можно лучше, добросовестнее —
и мои внешние обстоятельства громко требуют какой-нибудь
опоры, не говорю уже о необходимости высказываться и де-
лать. Вы не можете себе представить, что такое Москва: в ней
негде строки поместить и нельзя копейки выработать пером.
Теперь о моей рецензии на книгу Мухина.10 Говоря о том,
что посредственность печатается у Семена, я не думал этим
сделать ни малейшего намека на «Наблюдателя»; впрочем,
это выражение — такая малость, что я не был <бы> на Вас
в претензии' и тогда, если бы Вы вычеркнули его без моего
ведома. В самом деле, если мы будем переписываться о таких
мелочах, то для Вас и Вашего журнала игра свеч не будет
стоить. Что же касается до мх>его мнения насчет повестей
Н. Ф. Павлова — это другое дело: это мое мнение. u Я могу
смягчить выражение: «самые проблески чувства замирают
под лоском щегольской отделки, а блестящая фраза отзывается
трудом и изысканностию», так: «самые проблески чувства как
будто ослаблены излишним старанием об изящной отделке,
а блестящий слог отзывается как-то трудом и изысканностию»;
остальное же всё должно остаться без перемены,— или бросьте
всю статью в огонь. Впрочем, я не понимаю, почему Вам не
поместить ее: ведь Вы допускаете же чужие мнения, противо-
речащие Вашим, и Вы сами писали ко мне, что для Вас всякое
честное убеждение свято? Кроме того, Вы можете сделать
примечание, выноску, где скажете, что * Вы не согласны с
этим мнением. Во всяком случае, я нисколько не почту себя
* Далее зачеркнуто: это мне
128
обиженным, если моя статья будет брошена под стол: дорожа
своими мнениями, я умею уважать и чужие, и Вы будете совер-
шенно правы, поступив, как велит Вам Ваше убеждение.
Вот, почтеннейший Андрей Александрович, мои последние
условия и объяснения. Мы можем не сойтись и в то же время
взаимно уважать причины один другого. Извините меня, мо-
жет быть, за излишнюю резкость в словах: я не умею объяс-
няться тонко и вообще не мастер писать письма. Мне будет
очень грустно, если Ваш ответ покажет мне, что я не сотруд-
ник Вашего журнала, потому что бог наказал меня самою
задорною охотою высказывать свои мнения о литературных
явлениях и вопросах, да и внешние мои обстоятельства очень
плохи во всех отношениях... но, по моему мнению, не только
лучше молчать и нуждаться, но даже и сгинуть со свету,
нежели говорить не то, что думаешь, и спекулировать на свое
убеждение.
Бедный Пушкин! вот чем кончилось его поприще! Смерть
Ленского в «Онегине» была пророчеством... Как не хотелось
верить, что он ранен смертельно, но «Пчела» уверила всех. 1а
Один истинный поэт был на Руси, и тот не совершил виолне
своего призвания. Худо понимали его при жизни, поймут ли
теперь?..
Прошу Вас отвечать мне скорее; я с нетерпением буду ожи-
дать Вашего письма. Оно решит — приняться ли мне снова за
работу, или замолчать совсем до времени. Хоть это и в смешном
роде, но для меня похоже немного на гамлетовское «Быть или
не быть?»13 Да, грустно молчать, когда хочется говорить и
иногда есть что сказать! Прошу Вас поклониться Неверову,
если увидитесь с ним.
Имею честь остаться Вашим
покорнейшим слугою
Виссарион Белинский»
4 февраля 1837. Москва.
При сем прилагаю статейку о романах и повестях Нареж-
1ЮГО. 14
58. А. П. ЕФРЕМОВУ
<25 апреля — 3 мая 1837 г. Москва.)
Ефремов! Сейчас одевайся, приходи ко мне: я имею сооб-
щить тебе нечто такое, что тебя удивит и что касается равно
и до тебя и до меня; я немного в досаде и * потому жду тебя
с нетерпением.1 Кучеру своему ты можешь*приказать через
час приехать к моей квартире.
В, Б.
* Далее зачеркнуто: спешу
9 Белинский, т. XI jog
59. А. П. ЕФРЕМОВУ
<4 мая 1837 г. Москва.>
Выезжаем в 3 часа ночи. Зачем вольных лошадей до Тулы?
Короче: нельзя ли тебе сию же минуту забежать ко мне?
60. К. С. АКСАКОВУ
Пятигорск. 1837, 21 июня.
Любезный друг Константин, вчера я получил известие,
что дела мои, на счет сбыта грамматики, идут гадко.1 Что
делать? Впрочем, я привык к такому счастию, и если бы своими
дурными обстоятельствами не портил обстоятельств людей,
привязанных ко мне, то без всякого огорчения почитал бы себя
пасынком судьбы. Честная бедность не есть несчастие, может
быть, для меня она даже счастие; но нищета, но необходи-
мость жить на чужой счет — слуга покорный — или конец
такой жизни, или чорт возьми всё, пожалуй, хотя и меня самого
с руками и ногами. Если грамматика решительно не пойдет,
то обращаюсь к чорту, как Громобой,2 и продаю мою душу
с аукциона Сенковскому, Гречу или Плюшару,3 что всё
равно, кто больше даст. Буду писать по совести, но предо-
ставлю покупщику души моей марать и править мои статьи
как угодно. Может быть, найду работу и почестнее, но во
всяком случае еду в Петербург, потому что в Москве, кроме
голодной смерти и бесчестия, ожидать нечего. Служить ре-
шительно отказываюсь: какие выгоды даст мне служба взамен
потери моей драгоценной свободы и независимости? Ровно
никаких, даже средства жить, потому что прежде всего мне
надо выплатить мои долги, а их на мне много, очень много.4
Мысль, что Николай Степанович беспокоится насчет уплаты,
что Сергей Тимофеевич, может быдъ, упрекает себя за это
беспокойство, эта мысль легла на мою душу тяжелою горою и
давит ее. Но что бы ни было, а надо, наконец, не шутя поду-
мать о совершенном прекращении всех таких неприятных
мыслей. Итак, прости, Москва, здравствуй, Петербург.
С Москвою у меня соединено всё прекрасное жизни; я прико-
ван к ней; но и в Петербурге можно найти жизнь человече-
скую: затвориться от людей, быть человеком только наедине
с собою и в заочных беседах с московскими друзьями, а в осталь-
ное время, вне своей комнаты, играть роль спекулянта, иска-
теля фортуны, оуать по деньгам. Отчуждение заставит глубже
войти в себя и в самом себе искать замены утраты всего, что
было мило, а это милое — вы, друзья мои. Но, может быть,
обстоятельства переменятся. Я уверен, что Полевой напишет
о моей книге в «Библиотеке для чтения», что «Пчела» ее раз-
130
ругает, а то и другое равно важно: хуже всего молчание —
оно убивает книгу, так как брань и ругательства часто возвы-
шают ее. Но( мне пишут, что ты хотел где-то и что-то написать
об ней: бога ради, брат, поспеши. Это не будет приятельскою
проделкою: ты можешь говорить по совести, что думаешь,
хвалить, что найдешь достойным хвалы, бранить, что найдешь
дурным. О тоне нечего и говорить: даже и в случае решитель-
ного осуждения — чем резче, тем лучше.5
В Воронеже я встретился с М. С. Щепкиным.6 Чудный че-
ловек! С четверть часа поговорил я с ним о том и о сем и
еще более полюбил его. Как понимает он искусство, как горяча
душа его — истинный художник,и художник нашего времени. Ве-
чером пошли мы в театр; дочь его играла (очень мило) Кетли.7
В антрактах он морил нас своими шутками и остротами.
В театре, где другой бы на его месте походил на потешника
толпы, смиренного актера, он казался толстым, богатым и
беззаботным барином, который пришел от скуки взглянуть,
что тут делается. Дочь его была принята воронежскою публи-
кою с восторгом; через день объявлен был «Ревизор», и мы
с сожалением выехали из Воронежа. Воронежские актеры —
чудо из чудес: они доказали мне, что область бездарности так
же бесконечна, как и область таланта и гения. Куда * перед
ними уроды московской сцены. Впрочем, одна актриса с талан-
том, недурна собою, даже с грациею, играет мило и непри-
нужденно; жаль только, что эта непринужденность часто пере-
ходит в тривиальность. Есть также там один актер (кажется,
Орлов) если не с талантом, то не без таланта.
Я взял с собою две части «Вестника Европы» и перечел
там несколько критик Надеждина. Боже мой, что это за чело-
век! Из этих критик видно, что г. критик даже и не подозре-
вал, чтобы на свете существовала добросовестность, убежде-
ние, любовь к истине, к искусству. Он извивается, как змея,
хитрит, клевещет, но временам притворяется дураком, и всё
это плоско, безвкусно, трактирно, кабацки. Что он написал
о Полтаве!8 Поверишь ли, что в этой критике он превзошел
в недобросовестности самого Сенковского. А его перебранки
с «Сыном отечества», его остроты — чтб твой Александр Анфи-
мович Орлов.9 Я читал и бесился. Его можно опозорить,
заклеймить, и только глупое состояние нашей журналистики
до 31 года10 помогло этому человеку составить себе какой-то
авторитет. Чтобы ты не приписал моих слов влиянию послед-
него поступка со мною со стороны этого человека,11 то вот тебе
честное слово, что я ни мало не сердит на него, что я иногда
с удовольствием вспоминаю о нем и презираю и ненавижу его
■* Далее зачеркнуто паши московские
131
9*
только тогда, когда читаю его гадкие и подлые недоумочные
гаерства. Прошу тебя, любезный Константин, прочти все его
статьи, прошу тебя об этом, как об одолжении: если ты не
почувствуешь того же, что почувствовал я от них, то крепка
твоя натура.
Кажется, что я ничего путного не сделаю на Кавказе. Но
это не беда: я собираюсь с силами, думаю беспрестанно, раз-
виваю мои мысли, составляю планы статей и прочего. Только
бы выздороветь, только бы избавиться от этого лимфозного
наводнения, которое связывает душу, притупляет способ-
ности, убивает деятельность и уничтожает восприимчивость.
Я жил доселе отрицательно: вспышки негодования были
единственными источниками моей деятельности. Чтоб заста-
вить меня почувствовать истину и заняться ею, надо, чтобы
какой-нибудь идиот, вроде Шевырева, или подлец, вроде Сен-
ковского, исказил ее. Но я надеюсь, что Кавказ поможет мне.
Вчера я только начал пить воду, и от одной дороги, диеты,
перемены места, раннего вставания поутру чувствую себя
несравненно лучше. Кавказская природа так прекрасна, что
не удивительно, что Пушкин так любил ее и так часто вдох-
новлялся ею. Горы, братец, выше Мишки Бакунина и толще
Ефремова. Кстати, он тебе кланяется. Ты не поверишь, как
он успел в такое короткое время поглупеть! Кто бы мог поду-
мать, чтобы этот человек лимфе и болезни был обязан тем, что
казался не глупым человеком. Если он приедет в Москву
совершенно излеченный, то Говорецкий и Сверчков будут
казаться перед ним гениями.12
Часто читаю Пушкина, которого имею при себе всего,
до последней строчки. «Кавказский пленник» его здесь, на
Кавказе; получает новое значение. Я часто повторяю эти див-
ные стихи:
Великолепные картины,
Престолы вечные снегов,
Очам казались их вершины
Недвижной цепью облаков,
И в их кругу колосс двуглавый,
В венце блистая ледяном,
Эльбрус огромный, величавый
Белел на небе голубом.
Какая верная картина, какая смелая, широкая, разма-
шистая кисть! Что за поэт этот Пушкин! Я с наслаждением и
несколько раз перечел его — что бы ты думал? — его «Графа
Нулина». Не говоря о верности изображений, волшебной жи-
вости рассказа, удивительном остроумии, он и в этой шутке,
в этой карикатуре не изменяет своему характеру, который
составляет грустное чувство:
132
Кто долго жил в глупш печальной,
Друзья, тот верно знает сам,
Как сильно колокольчик дальной
Порой волнует сердце нам.
Не друг ли едет запоздалый,
Товарищ юности удалой?..
Уж не она ли?.. Боже мой!
Вот ближе, ближе. Сердце бьется,
Но мимо, мимо звук несется,
Слабей... и смолкнул за горой.13
Прощай, будь счастлив; храни мир и гармонию души
своей, потому что счастие только в этом. Мечтай, фантазируй,
восхищайся, трогайся; только забудь о двух нелепых вещах,
которые тебя губят — магнетизме и фантастизме. Это глу-
пые вещи. Я сильно начинаю разочаровываться в Гофмане,
потому что никак не могу объяснить себе этой поэзии, сума-
сшедшей и болезненной.14 Мое почтение Сергею Тимофеевичу
и Ольге Семеновне.
Твой В. Б.
(Адрес:) Его благородию Константину Сергеевичу Аксакову.
В Москве. За Мясницкими воротами, в Чз'довом переулке,
в доме г* Побойнина.
61. Д. П. и П. П. ИВАНОВЫМ и Н. Г. БЕЛИНСКОМУ
Пятигорск. 1837. Июня 21 дня.
Любезный Дмитрий, итак, дела мои гадки. Что делать? *
Всему причиною то, что о книге не было объявлено даже
в газетах, не только что ничего не говорено в журналах!
Посуди сам: кто же купит книгу, о существовании которой не
знает. Но всё это ни мало меня не огорчает: книга пойдет и
пойдет хорошо, в этом нет сомнения. Но худо то, что дом мой
опять остался без поддержки и вся тяжесть снова упала на
бедную Дарью Титовну.2 Это меня так ошеломило, что я по-
весил нос. Я знаю, что Полевой напишет в «Библиотеке» и
без просьбы Боткина, и напишет очень скоро, если уж не на-
писал.3 В «Пчеле», вероятно, разругают. Но то и другое хоро-
шо: хуже всего молчание — оно убивает книгу, тогда как брань
и ругательства часто дают ей ход. Одним словом, в будущем
еще есть надежда, но настоящее уж слишком гадко. Если же
и будущее обманет, тогда прощайте — еду в Питер. В Москве
нечего делать, кроме как умирать с голоду или идти по миру.
Но я всё еще надеюсь поправиться мимо Петербурга, который
так же люблю, как Камчатку. Почитаю излишним просить
тебя о внимании и усердии ко всему, что касается до меня
я знаю, как ты меня любишь. Прошу только заняться с юно-
133
шами грамматикою; это и тебе будет полезно. Ииканор пишет
ужасно: ни складу, ни знаков препинания, ни правописания,
едва доберешься до смысла, словом, он пишет так дурно, как
хорошо говорит, а Петя пишет так хорошо, как дурно.говорит.
Один берет языком, другой — пером — последнее лучше,
потому что в наше время нет ораторов и перо составляет всё.
Задавай ему переводы и сочинения и приучай выражаться на
бумаге складно и умно. Пройди с ними и орфографию. Этим
ты окажешь и мне и им величайшую услугу. Не делай из
своих уроков парада: пусть они будут походить на обыкно-
венные разговоры — это пуще всего, потому что ничто так не
отвращает от учения, как форма. В учебных заведениях форма
есть зло, необходимое, но в домашнем учении нужен только
порядок. Итак, займись, пожалуйста.
Лечиться водами я начал только вчера, а до сих пор —
ел меркурий. Сейчас пришел с вод, устал, как собака. В Пяти-
.горске довольно весело; природа прекрасна; зрелище гор —
очаровательно, особливо в ясный день, когда видны снеговые
горы и между ними двуглавый Эльборус, который я каждое
ясное утро вижу из окна моей комнаты. Бештау от Пятигорска
в 8 верстах, но кажется, что до него нет и 20 сажен. Какая
бездна ягод — клубники и земляники; носят ведрами. Идешь
по горе и давишь ногами землянику, а есть нельзя — такая
досада! Несмотря на меркурий и прочие гадости, я чувствую
себя лучше от дороги, перемены места, горного воздуха,
движения, раннего вставания (от 4 до 5 часов) и диеты. На-
деюсь приехать к вам здоровым. Ваня пьет воды и купается
каждый день; 4 лицо его уже значительно поочистилось, и
вообще Кавказ ему будет очень полезен. Пиши ко мне чаще.
Кланяюсь Алеше.6 Бедный Николай,6 все несчастия на него —
болезнь, трата денег, которых у него так мало. Я думал, что
по моем отъезде, дня через два, он будет ходить, а он чуть не
умер. Хорош же Авенир Иванович — спасибо ему.7 Кланяйся
Николаю, скажи ему, что я жалею о его несчастии, а насчет
его намерения переехать к отцу, предоставляю ему поступить,
как он найдет для себя лучшим и полезнейшим. Дарье Титовне
велел бы поклониться, да стыдно и вспомнить о ней — так
много я виноват перед нею и так много одолжен ею. Кланяйся
всем знакомым. Скоро ли после меня уехал Рувиль?8 Что
нового? Пиши обо всем. Алешу поцелуй за меня в макушку,
а он пусть поцелует тебя за меня в нос. Прощай.
Твой В. Б.
<#. Г. Белинскому и П. П. Иванову:}
Любезные друзья мои, Никанор и Петр, благодарю вас
за память обо мне; ваши письма порадовали меня. Только,
134
пожалуйста, не титулуйте меня в них «милостивым государем»,
потому что это смешно и глупо. Особенно ты, Никанор, отли-
чился в этом случае. Пиши, просто «любезный бр^т Виссарион»,
или «любезный друг Виссарион»; и ты, Петр — Тель, что
прежде был Петр <...>, и ты пиши так же и перемени свое
глупое «вы» на «ты». Вы оба меня не понимаете.или я не умею
с вами обращаться. Я требую от вас доверенности, дружбы,
совершенной свободы в обхождении со мною, а вы передо
мною вытягиваетесь во фрунт и делаете мне на караул. Будьте
проще и свободнее; вы уж не дети. Ты, Никанор, напрасно
носил к Ратькову9 мое объявление; впрочем, может быть,
я сам говорил тебе об этом. И не мудрено: у меня от сборов
голова ходила кругом. Впрочем, благодарю тебя за исполнение
моих поручений. Ходи к Анне Максимовне,10 но только не
часто: не больше двух раз в недЬлю, и то тогда только, когда
тебя будут просить или говорить тебе: «что вы к нам редко
ходите», а без того довольно и одного раза в неделю. Иначе
можно сделаться в тягость им, а это никуда не годится.
К Станкевичу можно ходить чаще, раза два или три в неделю.
Постарайтесь с ним сблизиться: это знакомство будет вам
полезно, потому что он умный и образованный малый;11 вы
дети в сравнении с ним. Занимайтесь усерднее: только труд
может сделать человека счастливым, приводя его душу в яс-
ность, гармонию и довольство самим собою. Языки — глав-
ное: они дадут вам средство.учиться и с пользою и с наслаж-
дением. А теперь хоть и скучно, да делать-то нечего. Впрочем,
кто привык к труду, тот найдет наслаждение и в занятии язы-
ками. Постарайтесь своим прилежанием и успехами оправ-
дать то внимание, которым удостоивают вас мои друзья.
Уроки таких людей, как Бакунин и Клюшников, должны
быть для вас бесценны. Хорошо, Петенька, если бы Лангер
занялся тобою: ты бы много успел с ним. Делайте, занимайтесь,
трудитесь: труд облагораживает человека. Живите мирно и
дружелюбно. Ко мне пишите чаще. Засим прощайте.
Ваш друг В5 Б*
Пятигорск. 1837. Июня 21 дня.
62. М. А. БАКУНИНУ
Пятигорск. 1837. Июня 28 дня.
Любезный Мишель, в субботу, 26 числа, отправил я к тебе
письмо,1 а в понедельник, 28 числа, пишу другое, которое ты,
может быть, получишь целою неделею позже первого, потому
что оно пойдет с тяжелою почтою, как все письма, отправляе-
135
мые по понедельникам. Распространившись в прошлом письме
о необходимости быть честным человеком, необходимости,
которая для тебя более, нежели для кого-нибудь, должна быть
необходимостию, я забыл сказать тебе кое-что нужное, а имен-
но: Ефремов тебе кланяется и поручил мне известить тебя,
что он настрочил своей матушке очень трогательное послание,
которое непременно должно возыметь свое действие и которое
она давно уже получила, потому что он отправил его на другой
день после получения мною твоего письма. А если бы оное крас-
норечивое послание, сверх всякого чаяния, не возымело своего
действия и матушка вздумала бы употребить твои письма
к Ефремову, как векселя, то ты объяви ей, что деньги тобою
давно возвращены ему и что он потратил их на свои нужды.
Ефремов решился подтвердить это и словесно и письменно,
в случае нужды. Насчет же твоего с ним соперничества по
титулу И. А. Хлестакова, он заклинает тебя всем святым
в мире быть спокойным и не ревновать к нему, потому что,
говорит он, ты Иван Александрович Хлестаков par exellence,*
так что, если бы собрать со всего света Хлестаковых, они
были бы перед тобою только Ванечки и Ванюши Хлестаковы,
а ты один бы остался между ними Иваном Александровичем
Хлестаковым. (Ефремов поцеловал у меня руку, когда сооб-
щил я ему эту остроту: бедный малый так почитает себя оби-
женным тобою, что всякая удачная выходка против тебя на-
полняет восторгом его душу.) Что же касается до его сопер-
ничества с другим Иваном Александровичем (стариком), то
он и от него отказывается по причине очень основательной:
Иван Александрович, несмотря на свою старость, не перестает
быть кавалером Венеры и каждый год получает от нее по
нескольку наград; а Александр Павлович, увы! теперь реши-
тельно сознал себя не могущим не только усподобиться такой
высокой чести, но даже служить и простым рядовым под зна-
менем этой богини, разве ,только в качестве сберегателя ее
жриц, запертых в гаремах Востока. Ефремов поправляется
в здоровье видимо, но только жаль, что это на счет ума: его
узнать нельзя — дурак дураком. Страсть к остроумию у него
та же, но силы острить решительно нет. С господами офице-
рами он вошел в самые тесные отношения, но и между ними
считается последним остряком. По своему к тебе расположе-
нию, он часто говорит о тебе господам офицерам и своими рас-
сказами возбудил в них справедливое удивление к твоим до-
стоинствам и пламенное желание познакомиться с тобою хоть
через переписку. Вследствие этого лучшие остряки из них
выбраны для сочинения к тебе общими силами шутливого и
* по преимуществу (франц.).— Ред.
136
остроумного послания, пересыпанного энергическими россий-
скими выражениями и остротами в роде «je suis» * и «сорок
восемь». Смотри же, Мишель, не ударься лицом в грязь и
ответь им с свойственною тебе тонкостию и остроумием, так
чтобы каждая твоя острота была так же замысловата, 'как меток
каждый твой шарик из хлеба, пускаемый тобою с необыкно-
венною ловкостию и приятностию. Чтобы лучше успеть
в этом, дай свое письмо посмотреть Пьеру Полторацкому или
даже попроси его и выправить: нисколько не обижая тебя,
можно сказать, что он умнее тебя. Здорова ли Фиона Нико-
лаевна?2 Прошу тебя поцеловать ее в ручку и поклониться
в ножку, Ефремов просит тебя о том же. Сбрила ли свою
бороду Марья Николаевна3 и здравствуют ли в Прямухине
Варинька Цмбер и Урика?4 Обо всем сем не умедли уведомить
меня.
Но ** пора перестать говорить глупости. Я видимо поправ-
ляюсь, хотя начал лечиться только с 20 числа настоящего
месяца. В теле чувствую какую-то легкость, а в душе ясность.
Пью воды, беру ванны усердно и ревностно, хожу каждый
день верст по десяти и взбираюсь ex-officio*** на ужасные
высоты. Смотрю на ясное небо, на фантастические облака, на
дикую и величественную природу Кавказа — и радуюсь, сам
не зная чему. Даже у себя в комнате, чуть только луч солнца
заиграет на стекле окна, улыбаюсь и радостно потираю ру-
ками. Встаю в 4 часа и скоро надеюсь привыкнуть вставать
в 3 ровно, разумеется, не дожидаясь, чтоб будили. Этому
мешает то, что по милости блох, которые дьявольски кусают-
ся, не могу скоро засыпать и потому сплю иногда не более
5 часов в сутки. Читаю книги. Теперь оканчиваю Сервантесо-
ва «Дон Кихота». Гениальное произведение! Зато «Хромоногий
бес» Лесажа такая мерзость, что насилу заставил я себя до-
честь его, и то ex-officio, а между тем, эта книжонка пользуется
европейским авторитетом. Доберусь .я до нее когда-нибудь.6
На водах я увидел генерала Свечина,6 хорошо тебб извест-
ного; ах, старый чорт! Впрочем, он очень тих и скромен, не
так, как безрукий Скобелев,7 который ужасно ломается. Что
за лица, что за рожи съехались в Пятигорск; недостает только
Ивана Петровича, чтоб наслаждаться их созерцанием. А госио-
да офицеры! Боже мой, я теперь начинаю ценить их настоящим
образом.**** Каждый из <них> катает шарики из хлеба не хуже
тебя; Мишель.
* я есмь или: я преследую (франц.).— Ред.
** Далее зачеркнуто: довольно
*** по обязанности (латин.).— Ред.
"**** далее зачеркнуто: Они без
137
Если Никола Тарагинский? в Москве, то скажи ему, что
я жду от него письма на десяти листах, и вели ему уведомить
меня, брал ли он негодные Николаевские ванны, которые
более жгут кожу, нежели помогают здоровью. Дней через
шесть перейду в Александро-николаевские или Сабанеевские —
и тогда начну выздоравливать не шутя. В самом деле, судя
по началу, я надеюсь воскреснуть от серной воды. Я так при-
пился к ней, что нахожу ее даже приятною и жалею, что
в Москве не буду ею лакомиться. Черкесов вижу много, но
черкешенки — увы! — еще ни одной не видел. Черкесы ужас-
но похожи на татар, но это, может быть, потому, что они
татары и есть (какая глубокая физиологическая догадка —
-сообщи ее Венелину:9 он напишет об этом огромную книгу).*
Вообще черкесы довольно благообразны, но главное .их достоин-
ство — стройность. Ох, черкешенки!.. Чтоб видеть их, надо
ехать в аул, верст за 30, а это мне не очень нравится: погода
кавказская в непостоянстве не уступает московской, прекрас-
ное утро здесь не есть ручательство за прекрасный день —
можно простудиться. К тому же я питаю к черкесам такую же
антипатию, какую к черкешенкам симпатию. Черкес, плен
и мучительное рабство — для меня синонимы. Эти господа
имеют дурную привычку мучить своих пленников и нагайками
сообщать красноречие и убедительность их письмам для раз-
жалобления родственников и поощрения их к скорейшему и
богатейшему выкупу. Чорт с ними! Это уж хуже господ офи-
церов. А всё-таки хочется посмотреть чернооких черкешенок!
Кланяйся Николаю Христофоровичу и скажи ему, что его
знакомый на Кавказе, но я еще не успел выполнить моего
поручения, но что непременно его выполню.10 Миша, нет ли
каких-нибудь новостей; нет ли литературных сплетней? По-
жалуйста, сообщи мне их. Душа умирает без них. Прощай;
-Пиши чаще и больше.
Твой В. Б.
63. Д. П. ИВАНОВУ
Пятигорск. 1837. Июля 3 дня
Вчера получил я письмо твое, любезный Дмитрий, и по-
сылку, за что и благодарю тебя душевно. Жаль только, что,
дожидаясь находки логики, ты напрасно потратил много вре-
мени. • Также и насчет грамматики, ты сделал ошибку: мне
нужна грамматика Греча большая, толстая, а не маленькая,
которую ты прислал.1 Но как бы то ни было, я тем не менее
* Далее зачеркнуто: Только
138
тебе б-лагодарен. Логика Кизеветтера (на русском — немецкая
совсеал мне не нужна) 2 для меня необходима: без нее я как
без рук. Хотя моя грамматика пошла дурно, но 'я уверен, что
это только пока, но что осенью, если еще не раньше, она
пойдет хорошо. Но во всяком случае, я пишу вторую часть и
теперь, обдумываю план большого сочинения под названием:
«Полшый курс словесности для начинающих». Он будет со-
стоять» из нескольких частей или отделений: изданная мною
грамматика будет составлять первую часть; во второй будет
заключаться низший синтаксис, или теория различных родов
предложений, управления и порядка слов; третью часть
составит высший синтаксис — теория соединения предложе-
ний в периоды, как выражения умозаключения или силлогиз-
ма; о порядке предложений, ясности и пр.; четвертую часть
составит риторика, или объяснение языка украшенного
(тропы, фигуры); различные роды прозаических сочинений.
В особенной части изложится подробно просодия, куда вой-
дет теория стихосложения вообще и русского в особенности.
Эстетика и хрестоматия займут несколько частей. Еще будучи
в гимназии, я мечтал о сочинении этой книги; теперь настало
время, потому что мысли мои об этих предметах созрели, и
я почитаю себя способным на выполнение такого важного дела.*
Мне хотелось бы приняться за это поскорее, и с нынешнего
дня я принимаюсь за низший синтаксис; 3 но без логики я как
без рук. Бога ради, милый мой, достань где-нибудь поскорее
и вместе с грамматикой Греча и еще тремя экземплярами моей
собственной перешли: это будет с твоей стороны неоцененною
услугою мне. И так много потеряно времени. Я не знаю, по
какой причине Николай не хотел дать мне своей логики?
Для какого она ему чорта? Человек он больной, да и кроме
того, без чуждой помощи, без знающего руководителя, он
ни чорта не поймет в ней. Пожалуйста, брат, похлопочи об
-ЭТОМ.
Уверение твое, что моя квартира продержится до моего
приезда, было истинным бальзамом для меня и очень поможет
моему выздоровлению. Я надеюсь на тебя, как ца каменную
гору, и ты напрасно уверяешь меня в твоем ко мне располо-
жении: я и без твоих уверений никогда в нем не сомневался.
Причина нашего разъединения нисколько не заключается
в этом небывалом сомнении. Но об этом когда-нибудь, после.4
Насчет пущенного Дарьею Титовною (которой отдай от меня
поклон в пояс) постояльца, я предоставляю ей действовать,
как ей заблагорассудится. Пусть пустит постояльца и в залу,
только кабинет и спальня должны остаться, как были; пусть
* Далее зачеркнуто: Я забыл сказать, что синонимика
139
пока юноши 5 живут в нем. Кстати о них: я рад, что они при-
лежно занимаются делом, только мне не нравится то, что один
из них налег на немецкий, а другой на французский язык:
надо, чтобы они занимались в равной степени тем и другим.
Снегу с Эльборуса привезти тебе не могу, потому что, хотя я
и вижу его из моего окна, но до него 150 или 200 верст. Боже
мой, что за громада! Машук, ,при подошве которого я живу
и целебными струями которого пользуюсь, по крайней мере,
вдвое выше колокольни Ивана Великого; но в сравнении
с Эльбрусом он — горка, потому что только треть Эльб-
руса, покрытая снегом, из-за 150 верст кажется больше Ма-
шука. Бештау хотя и выше Машука, но пред Эльборусом —
горка. Здоровье мое видимо поправляется, хоть я только сей-
час взял 17-ю ванну и еще не более двух недель начал пить
воду. Ах, Дмитрий, как бы тебе удалось съездить на Кавказ —
ты переродился бы. Ваню узнать нельзя: лицо его очистилось
совершенно, и он приедет в Москву молодец-молодцом. Он
каждый день купается в такой воде, что опустишь ногу, да
и вон — глядишь, не сошла ли кожа от этого кипятку. Воду
он пьет такую, что боишься язык обварить, как от кипящего
чаю. Кланяйся Алеше и скажи ему, чтобы он заехал ко мне на
Кавказ поохотиться — дичи бездна, всё фазаны, кулики и
перепелы. Последние ходят по улице и подпускают к себе
человека на два шага. Кланяйся куме и крестнице моим.*
Прощай. Пожалуйста книги, книги, книги — перешли по-
скорее, если будешь иметь возможность.
Твой В. Б.
64. Д. П. ИВАНОВУ
Пятигорск. 1837. Августа 7 дня.
Не знаю, как и благодарить тебя, любезный Дмитрий,
за твои неоцененные одолжения мне. Ты не можешь предста-
вить, какую радость доставляет мне каждая строка из лю-
безной Москвы, как разнообразит она мою однообразную
жизнь, а между тем я так мало и так редко получаю эти
строки. Тем более благодарен я тебе за твои.1 Бакунин про-
пал — ну да чорт с ним; если увидишь его, скажи ему, что
он подлец, свинья, сукин сын и прочее.2 Напрасно ты беспо-
коишься насчет распечатания письма — это сущие пустяки,
только, бога ради, перешли его к нему поскорее. Адрес
его следующий: «Повесе, сорванцу, офицеру, Ивану Алексан-
дровичу Хлестакову, в г5 Торжок, село Прямухино». Нет
ли о нем каких-нибудь слухов — сообщи мне их. Я реши-
тельно не знаю, что он, как он и где он. Покажи ему это пись-
140
мо и наплюй ему в рожу, да разотри ногою. Но довольно о нем—
чорт с ним. Обращаюсь к тебе. Я очень рад, что мой отъезд на
Кавказ не только не разделил нас с тобою, но <еще сблизил.
Впрочем, это сближение всегда зависело от тебя. Чтобы дока-
зать тебе мою готовность и мое желание быть близким к тебе
не по родству и привычке, а по внутренней духовной связи,
я решаюсь теперь же высказать тебе несколько неприятных
истин, частию уже говоренных мною тебе, частию скрываемых
от тебя. Где нет полной откровенности, полной * доверенно-
сти, где скрывается хотя малость какая-нибудь, там нет и не
может быть дружбы. Я с своей стороны готов всегда услышать
о себе мнение другого, хотя бы оно было и невыгодно для меня.
Если оно несправедливо — оно огорчит меня, но. не рассердит
и не возбудит во мне неудовольствия или неприязни против
того, кто мне его высказал. Ты это знаешь. Итак, скажу тебе,
что меня разделяла с тобою только одна причина — твоя
мелочность, Я никогда не мог понять тебя. С одной стороны,
я видел в тебе природную доброту души, нередко замечал
даже вспышки благородного негодования против подлости,
замечал в тебе здравое суждение и способность понимать даже
такие вещи, которые нисколько тебя не занимали и не инте-
ресовали; с другой стороны, я видел тебя всегда окруженного
пустейшими, ничтожнейшими людьми, и, что всего хуже,
я видел, что ты с удовольствием проводишь с ними время.
Этого мало, я видел, что ты умеешь приноравливаться к поня-
тиям и языку всех и каждого, даже купцов, купчих, мужи-
ков, девок и кухарок, и что ты находишь особенное удоволь-
ствие в любезничании и компанстве этого люда. Еще и теперь
не могу забыть того отвращения, с которым я смотрел на твои
плоские любезности на именинах Ивана Ивановича Вологжа-
нинова 3 и потом на именинах у Марфы Андреевны. Если ты
дурачил этих людей — это не благородно; если ты делал это
для собственного удовольствия — это глупо и пошло. Равным
образом, мне не нравились твои поддакивания отцу Николая
Ивановича Вологжанинова и согласие с его простодушным
образом мыслей насчет религии и нравственности: если ты
издевался над добрым и почтенным стариком — это безнрав-
ственно; если ты хотел этим выиграть в его расположении
к тебе — это подло; если ты в самом деле так думал сам, то
ты глуп — не правда ли? Я ненавижу притворство и не люблю
ни под кого подделываться, следовательно, такие поступки не
могли мне нравиться. Твой брат, Алеша, скрытен, но тоже
не любит никому петь лазаря, и я за это люблю его. Знаю,
что ты никогда и ни перед кем не подличал из выгод, что ты
* Далее зачеркнуто: дружбы
141
даже иногда терял от этого; но разве лучше подличать без-
выгод? Это также подло, и еще глупо, сверх того. Знаю, что
твой характер откровенен и благороден и что такого рода про-
делки с твоей стороны показывают не подлость, а пустоту и
мелочность; но разве это похвально? Не надо и в шутку лгать
и льстить. Пусть думает о тебе всякий, что ему угодно, а ты
будь тем, что ты есть. Еще возмущал меня в тебе ваш общий
семейный порок — запанибратское обращение с чернью. По-
верь мне, друг мой, что равенства нет в природе, потому что
один умен, а другой глуп, один благороден, а другой подл,
и как в уме, как и в благородстве есть тысячи степеней. Я не
признаю неравенства, основанного на правах рождения, чинов-
ности и богатства, но признаю неравенство, основанное на
уме, чести и образованности. Я не посажу с собою за стол
сапожника, не. потому, что он не дворянин родом, не коллеж-
ский регистратор, а потому, что он свинья, скотина по своим
грубым понятиям, привычкам и поступкам. Будь он даже и добр, и
честен, и умен по своему состоянию, я всё-таки буду держать
его от себя на известном расстоянии, потому что у него нет
эстетического чувства, без которого пошлы и ум, и честность,
и образованность и без которого человек и при уме, честно-
сти и образованности — он всё-таки скотина. Ты скажешь,
что я сам по необходимости знаюсь с людьми, чуждыми эстети-
ческого чувства, следовательно, скотами. Так — знаюсь, на
не дружусь, и знаюсь потому, что чувство у них заменяется
хотя приличием, а это самое приличие помогает мне не до-
пускать их до сближения со мною, а ограничиваться обыкно-
венными светскими отношениями. Теперь, согласись же, что
сапожнику так же чуждо и приличие, как и чувство. Вспомни,
сколько неудовольствий и оскорблений потерпел ты от Павло-
ва,4 потому только, что имел несчастие быть им одолженным.
После этого не постыдно ли входить в какие-нибудь отноше-
ния и допускать какую-нибудь короткость с этою сволочью?
Можно обходиться с нею без гордости, без презрения, ласково,
уважая в них и доброту, и рассудительность, и честность, а за
отсутствием всего этого, хотя образ человеческий, если не
душу, которой у них нет; но не дружиться, не допускать до
короткости, не сажать лакея или портного на стул, не говорить
ему вы с прибавлением с, как это делаешь ты. Ты скажешь,
что и из низкого звания есть люди с чувством и даже призва-
нием. Правда, но разве они не братья, не друзья мне, разве
я с ними не на короткой ноге? Я, не стыдясь, в кругу знати,
если угодно, назову моим другом какого-нибудь Кольцова.5
Об этом нечего*и говорить. Теперь перехожу к самому смешному
твоему пороку, который делает из тебя чуть не дурака — это
ученичество. Ты всегда уважал рутину, школьный порядок,
142
уважал людей, следовавших тому и другому; ты несколько
раз переписывал глупые лекции московских профессоров,
лекции, где невежество, запоздалость, мелкость, недобросо-
вестность, явное искажение истины так ярко бросались в глаза.
Другое дело, если бы ты берег эти лекции, как память о твоем
пребывании в университете, и в таком случае тебе всего бы
лучше отослать их в Пачелмо6 под сохранение в каком-нибудь
старом сундуке в темном чулане; но ты их перечитываешь,
ты их переписывал; терял на пустяки и мелочи драгоценное
время, которое с пользою мог бы употребить на настоящее
занятие наукою или языками, как средством для науки. Ты
заковал науку и ученье в школьные формы и от всей души
думал, что студент словесного отделения совсем не то, что
студент политического, не понимая, что с выходом из универ-
ситета человек, посвятивший себя знанию, не принадлежит
уже ни к какому отделению, если только он не скотина, что
он даже совсем перестает быть студентом, если только он не
дурак. Не слишком много ума и проницательности .нужно
для того, чтобы знать, что ни в одном русском университете
нельзя положить молодому человеку прочного основания для
будущих его занятий наукою и что для человека, посвящаю-
щего всю жизнь свою знанию, время, проведенное им в уни-
верситете, есть потерянное, погубленное время. Исключение
останется разве только за математическими факультетами,
и то по части чистой математики, да разве еще может он
с успехом заняться медициною. Вообще для такого человека
важно только частное, домашнее, кабинетное занятие, а
в аудитории он теряет понапрасну свое время и только глу-
пеет. Другое дело, кто хлопочет из аттестата, чтобы открыть
себе дорогу по службе или приобрести себе средства к обеспе-
чению своей внешней жизни, или для приобретения звания —
в таком случае его прилежание, его усердие похвальны, потому
что имеют цель и смысл. Кто же учится для самой науки, тот
должен учиться у себя в комнате, а для университета зани-
маться не более того, сколько нужно для получения аттестата.
Для меня всегда будет жалок человек, который из кожи
лезет, чтоб быть первым, вследствие добродушной уверенно-
сти, что он через это доберется до самого дна в этом кладезе
мудрости; он или ребенок, дитя, хотя и умное и много обещаю-
щее, или просто человек бездарный, ограниченный. Это
ученость тредьяковская, вагнеровская (Вагнер — лицо в Фау-
сте Гёте), для которой доступна буква, а не смысл, которая
любит книгу для книги, а не как средство для знания, которая
сто раз переписывает одну и ту же тетрадь только для удо-
вольствия переписывать, а не по необходимости для] знания,
словом, ученость, или, лучше сказать, ученичество или детей,
143
или дураков. Я так убежден во всем этом, что первым долгом
своим почитаю внушить Никанору заранее презрение к уни-
верситету и приучить его смотреть на него, как на дом, в ко-
тором за трех или четырехлетнее хождение дают кандидатские
аттестаты. Я никогда не забуду, как я смеялся, когда, рас-
спрашивая Никанора о причинах его ненависти и презрения
к Николаю Ивановичу/ узнал, что в числе других причин
находится и та, что он был плохим студентом и долго не мог
выдержать экзамена. «А я так и просто был выгнан из универ-
ситета за леность и неуспехи: так ты и меня должен прези-
рать за это»,— сказал я ему.8 «Но ты,— отвечал он мне очень
важно и с большою искренностию,— ты вознаградил это
впоследствии». Ха! ха! ха! бедный малый от всей души был
уверен, что я впоследствии занимался именно тем, чем не
занимался в университете, ни мало не подозревая, что, не-
смотря на мое позднейшее занятие, если б я стал держать
экзамен на простого студента, и того не выдержал бы, не гово-
ря уж о действительном студенте или кандидате. Но так при-
лично думать ребенку, дитяти, а не взрослому человеку,
понимающему вещи, как должно. И, к несчастию, такой дет-
ский способ суждения не чужд тебя! Всё это .говорю я тебе для
объяснения наших взаимных недоразумений и того разъеди-
нения, которое, несмотря на нашу взаимную любовь друг
к другу, существовало между нами. Так как я от всей души
желаю прекращения этих недоразумений, а вместо разъедине-
ния, полной дружбы, основанной не на родстве и привычке,
а на взаимной доверенности и уважении, то и хочу уже зараз
высказать тебе всё, что лежало у меня на душе. Если я в чем-
нибудь обвиняю тебя напрасно — оправдывайся; если имеешь
что-нибудь против меня — обвиняй: если я прав, буду оправ-
дываться перед тобою, если виноват— признаюсь. По приезде
из Прямухина, я был к тебе ближе, нежели когда-нибудь, и
надеялся совершенно сойтись с тобою; но ты ввязался в глу-
пую историю, заступился за человека доброго и совсем не
подлого, но решительно пустого, слабого и ничтожного, обви-
нял человека правого и хотя грубого, с большими недо-
статками, но доброго, твердого характером и искренно любив-
шего и тебя и меня. Ты помнишь, как это развело нас.9 И что
же? Не оказалось ли, что я был прав, а ты виноват? Я давно
уже не ошибался в людях, по крайней мере, с тех пор, как
сошелся с людьми, и теперь никогда не обманусь в человеке
и очень скоро пойму его вдоль и поперек. Не заступался ли
ты за Алешу Владыкина, его мать и прочих, и после не был
ли принужден согласиться со мною? Поверь, что все твои при-
ятели, бывшие товарищи, люди, конечно, не злые и не подлые,
даже добрые и честные, но тем не менее пустые и ничтожные.
144
i4j*-*£y*ff*-«~Sl О-штмь* **мщ*» оЭч^ » Sl^yy, ^'" X1 С *^ '
*••**««*. ^?J>i»*kV> Аг-*л~+шл-> лСс**-"»» v* i-гл-^-Д
"V ■ " "' / ^- ~ 4
g <£**** ^M^ **^* Ч-ъе**^-*4** **^ M^t^t^c-**"** Л+*+у 6kA **илА*у,Ъ*+А+у±
\ IjbjpC** 94*4*X+* /t* $t*&m ****** « vJLvufb+-t*fV***\ tU £*"**''&&
Автограф первой страницы письма В.Г .Белинского
к Д. П. Иванову 7 августа 1837 г.
Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина (Москва).
Ты сам опошлился, знаясь с ними. Как мне досадно было
видеть, что ты целые дни проводишь с ними или совершенно
без дела, или в пустых, детских спорах. Я молчал и решился
молчать всегда, потому что считал уже тебя только родствен-
ником и навсегда хотел остаться твоим родственником. Но
твои письма ко мне на Кавказ снова возбудили во мне надеж-
ду, что ты не совсем погиб и что из тебя можно еще сделать
человека. Не твое усердие к моим комиссиям и моей квартире
подали мне эту надежду, но какая-то грусть в твоих письмах,
какое-то беспокойство, с которым ты смотришь на свою чело-
веческую, а не гражданскую, будущность. Я увидел из них, что
ты чувствуешь потребность делать и жить; самая простота и
небрежность твоего слога уверила меня в этом, потому что
кто говорит от души, тот .не гоняется за звонкою фразою или
вычурным выражением, но пишет, как говорит. А сказать
правду, прежде я всегда замечал у тебя наклонность к цвети-
стому слогу, каким отличаются письма Лопатина, мужа
Катерины,10 и в которых так смешно высказывается претен-
зия на ум и красноречие. Короче сказать, я снова уверился,
что еще не подавлен в тебе зародыш жизни и что он еще может
быть развит и расцвести пышным и прекрасным цветом. Подай
мне руку, я не отворочусь от нее, но сожму ее со всем жаром
души, жаждущей сочувствия; я подам тебе свою, как подает
брат потерянному и снова найденному им брату; я поддержу
тебя моею рукою, и сам обопрусь на твою, и, как братья,
пойдем мы по пу^и жизни, совокупно и дружно борясь с ее
невзгодами и противоречиями, совокупно и дружно наслаж-
даясь ее радостями и блаженством. Не думай, чтобы дружба
была так же ревнива, как любовь, не думай, чтобы многие пред-
меты любви истощали любовь; дружбы нет и не может быть
между людьми, но есть между ними братство, о котором про-
поведовал Христос, есть между ними родство, основанное на
любви и стремлении к богу, а бог есть любовь и истина. Бог не
есть нечто отдельное от мира, но бог в мире, потому что он
везде. Да, его, как говорит великий Иоанн, любимейший
ученик Христа, его никто не видал; но он во всяком благо-
родном порыве человека, во всякой светлой его мысли, во вся-
ком святом движении его сердца. Мир, или вселенная, есть
его храм, а душа и сердце человека, или, лучше сказать, внут-
реннее Я человека, есть его алтарь, престол, его святая святых.
Итак, ищи бога не в храмах, созданных людьми, но ищи в
сердце своем, ищи его в любви своей. Утони, исчезни в науке
и искусстве, возлюби науку и искусство,* возлюби их, как
цель и потребность твоей жизни, а не как средство к образо-
* Далее зачеркнуто: первую, как
10 Белинский, т. XI J45
ванию и успехам в свете — и ты будешь блажен, а кто достиг
блаженства, тот носит в себе бога, потому что цель жизни
человека есть блаженство, а блаженство заключается в боге.
Бог есть истина, следовательно, кто сделался сосудом истины,
тот есть и сосуд божий; кто знает, тот уже и любит, потому
что, не любя, невозможно познавать, а, познавая, невозможно
не любить; бог есть вместе и * истина, и любовь, и разум,
и чувство; так, как солнце есть вместе и свет и теплота. Отверг-
нись, отрекись самого себя для истины, будь счастлив истиною,
а не своими успехами, будь счастлив потому, что ты знаешь
истину, а не потому, что ты знаешь истину. Брось свою поли-
тическую экономию и статистику: всякое частное знание уни-
жает, опошливает человека; мысль, или идея, в ее безраз-
личном, всемирном значении — вот что должно быть предметом
изучения человека. Вне мысли всё призрак, мечта; одна
мысль существенна и реальна. Что такое ты сам? — мысль,
одетая телом; тело твое сгниет, но твое Я останется, следо-
вательно, тело твое есть призрак, мечта, но Я твое существенно
и вечно. Философия — вот что должно быть предметом твоей
деятельности. Философия есть наука идеи чистой, отрешен-
ной; история и естествознание суть науки идеи в явлении.
Теперь, спрашиваю тебя: что важнее — идея или явление,
душа или тело? идея ли есть результат явления, или явление
есть результат идеи? Без сомнения, явление есть результат
идеи. Если так, то можешь ли ты понять результат, не зная его
причины? Может ли для тебя быть понятна история челове-
чества, если ты не знаешь, что такое человек, что такое чело-
вечество? Вот почему философия есть начало и источник вся-
кого знания, вот почему без философии всякая наука мертва,
непонятна и нелепа. Но тебе нельзя начать прямо с филосо-
фии: тебе надо приготовиться к ней путем искусства. Как к ду-
шевному просветлению через причастие христианин приго-
товляется путем поста и покаяния, так искусством должен ты
очистить свою душу от проказы земной суеты, холодного себя-
любия, от обольщений внешней жизни и приготовить ее к приня-
тию чистой истины. Искусство укрепит и разовьет в тебе лю-
бовь; оно даст тебе религию, или истину в созерцании, потому
что религия есть истина в созерцании, тогда как философия
есть истина в сознании. Кто уверен в истине по чувству и не
может вывести ее из разума собственною свободною само-
мыслительностию, для того истина существует только в созер-
цании. Но, не имея истины в созерцании, невозможно иметь
ее и в сознании. Ты был еще ребенком, а уже умел отличать
добро от зла, истину от лжи — значит, что истина в созерца-
Далее зачеркнуто: свет
146
ции всегда предшествует истине в сознании. Но в детстве ты
мог чувствовать только житейскую, практическую истину;
теперь ты должен приобрести созерцание истины отвлеченной,
чистой, и это созерцание дается тебе искусством. Меня всегда
огорчало в тебе равнодушие к поэзии; ты занимался ею очень
мало, а если и занимался, то не для наслаждения, а как будто
до обязанности, чтобы уметь что-нибудь сказать о том или
другом писателе, для образованности, чтобы не отстать от дру-
гих, следовательно, по эгоизму или для рассеяния, для забавы.
Нет, искусством должно заниматься набожно, благоговейно,
для высшего наслаждения, наслаждения, свойственного одно-
му духу. Если ты понял создание великого гения, то должен
радоваться тому, что понял его, что от этого стал счастливее,
а не тому, что ты понял, ты стал счастливее. Какое тебе дело
до того, что тебя все бы стали почитать неспособным к высшей
истине, к высшему наслаждению, словом, человеком ограни-
ченным и бездушным, какое тебе до этого дело? Ты должен
быть равнодушен к обиде твоей личности; ты должен быть
неравнодушен только к оскорблению истины, которой ты слу-
жишь, потому что ты любишь истину, а не себя. Конечно, мы
страдаем, когда оскорбляют наше самолюбие, но это оттого,
что в нас больше эгоизма и самолюбия, нежели любви к богу:
в ком же много любви к богу, тому легко переносить оскорбле-
ния своему самолюбию, или, лучше сказать, ему даже и нельзя
будет и получить такого оскорбления, потому что у него нет
самолюбия. Любовь есть сила, большая Сампсоновой. Но
одним искусством нельзя заниматься беспрестанно, потому что
оно требует занятия свободного, а не принужденного; душа
же наша изнемогает под тяжестию впечатлений; и ум требует
тоже свободной деятельности.11 Ты пишешь о желании про-
честь Гегелеву «Энциклопедию философских наук», это беспо-
лезно — ты тут ровно ничего не поймешь. Для того, чтобы
понимать Гегеля, нужно познакомиться с Кантом, Фихте и
даже Шеллингом. Фихте написал две книги для профанов13 —
читай их. Ты их поймешь, и они заинтересуют и заохотят тебя
к философии. Обратись насчет их к мерзавцу Бакунину.
Достань себе Кизеветтера философию.13 Кизеветтер ученик и *
последователь Канта и яснее его. Для начала этого будет до-
вольно. Итак, ты принимаешься за философию! Доброе дело!
Только в ней ты найдешь ответы на вопросы души твоей;
только она даст мир и гармонию душе твоей и подарит тебя
таким счастием, какого толпа и не подозревает и какого внеш-
няя жизнь не может ни дать тебе, ни отнять у тебя. Ты будешь
не в мире, но весь мир будет в тебе. В самом себе, в сокровенном
* Далее зачеркнуто: поклонник
147
10*
святилище своего духа найдешь ты высшее счастие, и тогда
твоя маленькая комнатка, твой убогий и тесный кабинет
будет истинным храмом счастия. Ты будешь свободен, потому
что не будешь ничего просить у мира, и мир оставит тебя
в покое, видя, что ты ничего у него не просишь. Пуще всего,
оставь политику и бойся всякого политического влияния на
свой образ мыслей. Политика у iiac в России не имеет смысла,
и ею могут заниматься только пустые головы. Лдоби добро,
и тогда ты будешь необходимо полезен своему отечеству, не
думая и не стараясь быть ему полезным. Если бы каждый из
индивидов, составляющих Россию, путем любви дошел до
совершенства — тогда Россия без всякой политики сделалась
бы счастливейшею страною в мире.* Просвещение — вот
путь ее к счастию. Для нее назначена совсем другая судьба,
нежели для Франции, где политическое направление и наук,
и искусства, и характера жителей имеет свой смысл, свою
законность и свою хорошую сторону. Франция есть страна опы-
та, применения идей к жизни. Совсем другое назначение России.
Если хочешь понять ее назначение — прочти историю Петра
Великого — он объяснит тебе всё. Ни у какого народа не было
такого государя. Все великие государи других народов ниже
Петра, все они были выражением жизни своих народов и только
выполняли волю своих народов, творя великое, словом, все
они были под влиянием своих народов. Петр, наоборот, был
выскочкою из своего народа, он не воспитал его, но перевоспи-
тал, не создал, но пересоздал. Цари всех народов развивали
свои народы, опираясь на прошедшее, на предание; Петр ото-
рвал Россию от прошедшего, разрушил ее традицию, и теперь
смешно и жалко смотреть на наших пустоголовых ученых и
поэтов, которые ищут народности для мышления и искусства
в истории с Рюрика до Алексея, в этой допотопной истории
России. Петр есть ясное доказательство, что Россия не из
себя разовьет свою гражданственность и свою свободу, но
получит то и другое от своих царей, так, как уже много полу-
чила от них того и другого. Правда, мы еще не имеем прав, мы
еще рабы, если угодно, но это оттого, что мы еще должны
быть рабами. Россия еще дитя, для которого нужна нянька,
в груди которой билось бы сердце, полное любви к своему
питомцу, а в руке которой была бы лоза, готовая наказывать
за шалости. Дать дитяти полную свободу — значит погубить
его. Дать России, в теперешнем ее состоянии, конституцию —
значит погубить Россию.14 В понятии нашего народа, свобода
есть воля, а воля — озорничество. Не в парламент пошел бы
освобожденный русский народ, а в кабак побежал бы он,
* Далее зачеркнуто: И вот
148
пить вино, бить стекла и вешать дворян, т.е. людей, которые
бреют бороду и ходят в сюртуках, а не в зипунах, хотя бы,
впрочем, у большей части этих дворян не было ни дворянских
грамот, ни копейки денег. Вся надежда России на просвещение,
а не на перевороты, не на революции и не на конституции.15
Во Франции были две революции и результатом их конститу-
ция — и что же? В этой конституционной Франции гораздо
менее свободы мысли, нежели в самодержавной Пруссии.
И это оттого,что свобода конституционная есть свобода услов-
ная, а истинная, безусловная свобода настает в государствах
с успехами просвещения, основанного на философии, на фило-
софии умозрительной, а не эмпирической, на царстве чистого
разума, а не пошлого здравого смысла. Гражданская свобода
должна быть плодом внутренней свободы каждого индивида,
составляющего народ, а внутренняя свобода приобретается
сознанием. И таким-то прекрасным путем достигнет свободы
наша Россия. Приведу тебе еще пример. Наше правительство
не позволяет писать против крепостного права, а между тем
исподволь освобождает крестьян. Посмотри, как благодаря
тому, что у нас нет майоратства, издыхает наше дворянство
само собою, без всяких революций и внутренних потрясений.16
И если у нас будут дети, то, доживя до наших лет, они будут
знать о крепостном праве, как о факте историческом, как о
деле прошедшем. И всё это сделается без заговоров и бунтов,
и потому сделается прочнее и лучше. Давно ли мы с тобою
живем на свете, давно ли помним себя, и уже посмотри, как
переменилось общественное мнение: много ли теперь оста-
лось тиранов-помещиков, а которые и остались, не презирают
ли их самые помещики? Видишь ли, что и в России всё идет
к лучшему? Давно ли падение при дворе сопровождалось ссыл-
кою в Сибирь? А теперь оно сопровождается много, много,
если ссылкою в свою деревню. Давно ли Миних, фельдмаршал,
герой, был осужден на четвертование и только по милосердию
императрицы был сослан на всю жизнь в Сибирь, а теперь
уже и рас с тобою, людей совершенно ничтожных в граждан-
ском отношении, не будут четвертовать даже и в таком слу-
чае, когда бы мы были достойны этого. Помнишь ли ты, как
отличались, как мило вели себя господа военные, особенно
кавалеристы, в царствование Александра, которого мы с тобою
видели собственными глазами за год или за два до его смерти?
Помнишь ли ты, как они. нахальствовали на постоях, увозили
жен от мужей, из одного удальства, были ужасом и страхом мир-
ных граждан и безнаказанно разбойничали? А теперь?., теперь
они тише воды, ниже травы. Ты уже не боишься их, если
имеешь несчастие быть фрачником или иметь мать, сестру,
жену, дочь. Не более как года за два до нашего поступления
149
в университет студенты были на лучше военных, и еще при нас
академисты изредка свершали подобные подвиги, а теперь? —
Теперь студент, который в состоянии вьишть ведро вина и
держаться на ногах, уже не заслужит, как прежде, благого-
вейного удивления от своих товарищей, но возбудит к себе
их презрение и ненависть. А что всему этому причиною?
Установление общественного мнения, вследствие распростра-
нения просвещения, и, может быть, еще более того, самодер-
жавная власть. Эта самодержавная власть дает нам полную
свободу думать и мыслить, но ограничивает свободу громко
говорить и вмешиваться в ее дела. Она пропускает к нам из-за
границы такие книги, которых никак не позволит перевести и
издать. И что ж, всё это хорошо и законно с ее стороны, потому
что то, что можешь знать ты, не должен знать мужик, потому
что мысль, которая тебя может сделать лучше, погубила бы
мужика, который, естественно, понял бы ее ложно. Правитель-
ство позволяет нам выписывать из-за границы всё, что произ-
водит германская мыслительность, самая свободная, и не по-
зволяет выписывать политических книг, которые послужили
бы только ко вреду, кружа головы неосновательных людей.
В моих глазах эта мера превосходна и похвальна.17 Главное дело
в том, что граница России со стороны Европы не есть граница
мысли, потому что мысль свободно проходит чрез нее, но
есть граница вредного для России политического направления,
а в этом я не вижу ни малейшего стеснения мысли, но, на-
против, самое благонамеренное средство к ее распространению.
Вино полезно для людей взрослых и умеющих им пользовать-
ся, но гибельно для детей, а политика есть вино, которое в
России может превратиться даже в опиум. Есть книга, наде-
лавшая в Европе много шуму, сочинение аббата La Mennais —
«Les paroles d'un croyant»; *18 в этой книге Христос представлен
каким-то политическим заговорщиком, мирообъемлющее его
учение понято в частном и ограниченном смысле политики,
всё представлено ложно, противоречиво; я едва мог прочесть
страниц 60 и бросил, потому что эта книга нагнала на меня
скуку и досаду. А если бы ее позволили перевести и издать, то
сколько бы молодых голов сошли от нее с ума, обольщенные
ее пышными и звонкими фразами, ее трагическими кривляния-
ми и пошлыми возгласами! Итак, оставим идти делам, как они
идут, и будем верить свято и непреложно, что всё идет к луч-
шему, что существует одно добро, что зло есть понятие отрица-
тельное и существует только для добра, а сами обратим внимание
на себя, возлюбим добро и истину, путем науки будем стре-
миться к тому и другому. Что за польза будет для тебя, если ты
* «Слова верующего» (франц.).— Ред.
150
будешь знать дела всей Европы лучше самого Талейрана или
Меттерниха, а сам будешь столоначальником в сенате или
секретарем в земском суде? Если же бы ты и сделался минист-
ром, и тогда бы для тебя мало было выгоды: ты бы действовал по
воле государя, а не по своим идеям, следовательно, был бы
орудием, а не действователем. Но когда ты возвысишься до
той любви, которая полагает душу свою за братии, когда ты
постигнешь ясно свое назначение и обнимешь умом своим ми-
ровые истины, тогда ты всегда и везде будешь полезен своему
отечеству. Если тебе будет вверена судьба твоих ближних —
эта судьба будет верна, потому что она предастся человеку бла-
городному, просвещенному, ревностному к своей обязан-
ности, а не подлецу, не взяточнику, не дураку и невенеде; если
ты будешь семьянином — ты будешь разливать в своем малень-
ком кругу жизнь и радость, ты воспитаешь для общества души
здравые, сильные любовию к добру; если тебе суждено провзсти
жизнь в одиночестве, у тебя опять не может не быть своего кру-
га, где если не прямое твое влияние, то хотя пример твой будет
благодетелен. Быть апостолами просвещения — вот наше на-
значение. Итак, будем подражать апостолам Христа, которые
не делали заговоров и не основывали ни тайных, ни явных
политических обществ, распространяя учение своего божествен-
ного учителя, но которые не отрекались от него перед царями
и судиями и не боялись ни огня, ни меча. Не суйся в дела, кото-
рые до тебя не касаются, но будь верен своему делу, а твое дело—
любовь к истине; да, впрочем, тебе никто и не помешает служить
ей, если ты не будешь * вмешиваться не в свои дела. Итак,
учиться, учиться и еще-таки учиться! К чорту политику, да
здравствует наука! Во Франции и наука, и искусство, и религия
сделались или, лучше сказать, всегда были орудием поли-
тики, и потому там нет ни науки, ни искусства, ни религии,
и потойу еще больше французской политики бойся французской
науки, в особенности французской философии. Француз-
ская политика имеет смысл во Франции, потому что всё, что
есть — есть не без причины, не без необходимости и не без
пользы; но французская философия есть истинное пустосло-
вие, потому что она у них есть отголосок политики и находит-
ся под ее влиянием, тогда как здравая политика должна вы-
ходить из философии. Право народное должно выходить из
права человеческого, а право человеческое должно выходить из
вопроса о причине и цели всего сущего, а вопрос этот есть за-
дача философии.19 Французы же всё выводят из настоящего
положения общества, и потому у них нет вечных истин, но
истины дневные, т. е. на каждый день новые истины. Они всё
* Далее зачеркнуто: браться
151
хотят вывести не из вечных ааконов человеческого разума ,
а из опыта, из истории, и потому не удивительно, что они
в конце XVIII века хотели возобновить древнюю римскую
республику, забыв, что одно и то же явление не повторяется
дважды и что римлене не пример французам. Опыт ведет не
к истине, а к заблуждению, потому что факты разнообразны до
бесконечности и противоречивы до такой степени, что истину,
выведенную из одного факта, можно тотчас же прищибить дру-
гим фактом; найти же внутреннюю связь и единство в этом раз-
нообразии и противоречии фактов можно только в духе челове-
ческом, следовательно, философия, основанная на опыте, есть
нелепость.20 Новейшие французы хватились за немцев, но не
поняли их, потому что француз никогда не может возвыситься
до всеобщности и назло самому себе всегда остается францу-
зом, а в области мышления должны исчезать все национальные
различия, и должен оставаться один человек.21 Итак, к чорту
французов: их влияние, кроме вреда, никогда ничего не прино-
сило нам. Мы подражали их литературе — и убили свою. Изо
всей литературы их заслуживают большого внимания около
десятка, можно сказать, превосходных исторических сочинений;
а кроме этого, у них много хорошего по части естествознания,
но и там господствует эмпиризм. Германия — вот Иерусалим
Новейшего человечества, вот куда с надеждою и упованием
Должны обращаться его взоры; вот откуда придет снова Хри-
стос, но уже не гонимый, не покрытый язвами мучения, не
и венце мученичества, но в лучах славы. Доселе христианство
было истиною в созерцании, словом, было верою; теперь оно
Должно быть истиною в сознании — филосцфиею. Да, фило-
софия немцев есть ясное и отчетливое, как математика, разви-
тие и объяснение христианского учения, как учения, осно-
ванного на идее любви и идее возвышения человека до божест-
Иа, путем сознания. Мне кажется, что юной и девственной Рос-
сии должна завещать Германия и свою семейственную жизнь,
а свои общественные добродетели, и свою мирообъемлющую
философию. У нас много зла, много безалаберщины, много
Чуждых влияний, и худых и хороших, но этот-то беспорядок
Ч ручается за наше прекрасное будущее, потому что еще ника-
кое чуждое влияние, худое или хорошее, не взяло у нас реши-
тельного перевеса. Мы по праву наследники всей Европы.
Итак, наше (т. е. нас, молодых людей) назначение уже и теперь
ясно: мы должны начать этот союз с Германиею, мы должны
Принимать верно, честно и отчетливо сокровища ее умственной
>кизни и быть их хранителями, но хранителями не скупыми,
$ готовыми делиться своим сокровищем со всеми, кто только
Пожелает их. Но мы должны выкинуть из головы всякую
*щсль быть полезными, потому что желание быть полезным
152
проистекает из самолюбия и эгоизма. Человек свободен, долга
не существует для него; он должен быть добродетелен не по
долгу, а по любви, он должен следовать добру не^ потому, что
оно полезно, а потому, что в нем заключается его счастие.
Истина не имеет цели вне себя, так и наука и искусство. Не из
желания распространить в своем отечестве здравые понятия
должен ты учиться, а из бесцельной любви к знанию, а польза
общественная будет и без твоего желания. Кто любит добро,
тот не упустит случая сделать его, но не станет искать этого
случая. Если я сделал добро, которое ты готов был сделать, ты
должен не огорчаться, что упустил случай сделать доброе дело,
а должен радоваться, что оно сделано, и тебе нет нужды, кем
оно сделано — тобою или мною. Совершенствуя себя, ты не-
обходимо будешь совершенствовать и всё, что близко к тебе.
Человек обманывается, когда думает давать обществу направ-
ление и вмешиваться в дела миродержавного промысла.
Не Петр Великий преобразовал Россию, а провидение, в руках
которого Петр был орудием, может быть, сам не зная этого.
Он только следовал внутреннему безотчетному своему * вле-
чению и следовал ему так твердо, несмотря на все опасности
и препятствия, потому что находил свое блаженство в том,
чтобы следовать ему; но от его ли воли зависело это внутреннее
влечение? Всякий человек, который затеет великое дело, и, не
сделав его, погибнет -<- есть самозванец, который выдумал,
наклеветал на себя подвиг. Кто на что призван, тот свершит
свое дело, а точно ли он призван — это узнает он по своему
внутреннему призванию. Сколько мы видим поэтов, которые
мучаются, хлопочут, пишут, расстраивают свое имение, здо-
ровье, спокойствие, а потом, после тщетных усилий приобрести
славу, перестают писать, делаются хозяевами и проводят спо-
койно свою жизнь в житейских расчетах. Не ясно ли, что они
наклеветали на себя поэтическое призвание и что они приняли
движение мелочного самолюбия и тщеславия за поэтическое
призвание? Кто родился поэтом, то и умрет им. Отнять у него
возможность писать — значит отнять у него возможность
жить. Итак, бога ради, не думай о том, где и как можешь ты
быть полезен, но думай о том, чтоб поддержать и возвысить
свое человеческое достоинство, а для этого один путь — наука.
Будешь ли ты ученым, расширишь ли ты круг знания — это не
твое дело; ** ученым можно быть только по призванию и|при-
званию частному, но любить науку и изучать ее есть призва-
ние общее. Если бы ты вдруг почувствовал в себе непре-
одолимую любовь к военному званию — бросай всё и надевай
* Далее зачеркнуто: влиянию
** Далее зачерпнуто: не все
153
мундир — ты погиб, если не послушаешься своего внутреннего
голоса; но надевши мундир, что ты будешь делать? С любовию
заниматься своею должностию. Прекрасно! А в свободное
от нее время? Неужели играть в карты? Нет — твои свобод-
ные от должности минуты опять-таки должны быть посвящены
науке, если не хочешь сделаться скотом. Еще раз — забудь
самое слово польза, но помни твердо слово любовь; а любовь
существует не для пользы, а для самой себя. Когда великий
гений распространяет в своем отечестве свет знания — он не
отечеству дает знание, но знанию дает отечество, потому что,
что ты любишь в своем ближнем? известный образ, известное
лицо или сознание, которого он есть орган? Не любовь к оте-
честву должна заставлять нас делать добро, но любовь к добру,
не польза от добра, но самое добро.
Итак, вот что прежде всего почитал я нужным сказать тебе.
Ты всегда жаловался на мою будто бы холодность и несправед-
ливость к тебе: пусть это письмо разуверит тебя в этом, пусть оно
покажет тебе, что если я, подобно Диогену, не ищу людей днем
с фонарем, то и не чуждаюсь их, когда они попадаются мне.
Родство и приязнь — вздоры; свято братство духовное, основа
которого есть любовь к добру. Я высказал тебе всё, что лежало
у меня на сердце против тебя, самая многоплодность и говор-
ливость письма моего покажет тебе, что оно писалось от пол-
ноты души. Теперь наши будущие отношения зависят совер-
шенно от тебя.
Занимаясь наукою, как высшею целию жизни, как потреб-
ностию внутренней твоей жизни, не оставляй без внимания и
внешней жизни. Можно сделаться ее рабом, слишком прези-
рая ее. Умей ограничить себя в своих желаниях, но умей и
удовлетворять необходимому. Пуще всего бойся долгов. Мой
пример перед тобою. Ты упрекаешь меня, что я понапрасну
беспокоюсь о моей квартире; душа моя, положим, что у вас
и без меня все идет хорошо, но каково-то пойдут дела, когда
я приеду? Илье и лавочнику я должен, по крайней мере, пять-
сот рублей — где я их возьму? Я уезжал с твердою уверенно-
стию, что грамматика меня выручит, но ты знаешь, как оправ-
далась эта уверенность. Вследствие этой же уверенности
я взял на честное слово до августа 500 р. у Боткина, который
их занял у кого-то. Что тут делать? Кавказ мне надоел, опро-
тивел, душа рвется в Москву, а между тем дух замирает у меня
от ужаса при одной мысли о Москве. Я знаю, что грамматика
моя разойдется и что единственная причина ее неуспеха заклю-
чается в том, что она существует incognito; но могу ли я ждать?
Я так был вскружен своим отъездом, что забыл сделать много
нужного для успеха моей книги, как, например, послать экзем-
пляр Краевскому, который уже давно бы написал о ней в своем
154
журнале и написал бы с похвалою.22 Горе мне, горе! Чорт
возьми и с жизнью и с здоровьем! Я жертва моей веры в судьбу,
моей доверчивости к обстоятельствам, жертва моего ложного
положения в обществе. Мне давно надо было свести концы с
концами,по гривнам и копейкам разложить месяцы и дни, урав-
нять приход с расходом, а я всё полагался на благоприятную
перемену обстоятельств, то чрез журнальную работу, то через
отдельные литературные труды. Это письмо к тебе последнее;
если ты получишь его числа 13—15, то на другой же день
отвечай, хотя коротенько, потому что первого или второго
сентября мы выезжаем. Но если что случится для меня ра-
достного, то, бога ради, уведомь поскорее; к 12 числу мы, вер-
но, будем в Воронеже, так адресуй на имя Алексея Василье-
вича Кольцова, в Дворянской улице, в собственный дом;
к 15 мы будем в Туле, так адресуй туда на имя младшего учи-
теля гимназии Павла Петровича Матюшенки,23 с передачею
мне. Это только в таком случае, когда, сверх всякого чаяния,
дела мои поправятся хоть так, чтобы мне можно было без му-
чения и 'душевной пытки приближаться к Москве.24 Кавказ
меня не^излечил, но много поправил. Живой и здоровый цвет
лица, чистый язык (чего уже не было лет пять) и сильный аппе-
тит (чего тоже уж года два не было,потому что я едою не удо-
влетворял аппетит, а избавлялся от изнеможения) — вот ре-
зультат моего лечения. Сверх того, я уже уверен, что во мне
нет ни остатков сифилиса, ни меркурия, а это не шутка. Нынче
вечером (7 авг.) я беру 88-ю ванну, завтра кончу Сабанеевские
и возьму 20 Елизаветинских, кислых, которые восстановят
мои истощенные силы; 19 числа я еду на железные воды, верст
за 15 от Пятигорска; возьму 20 ванн и 30-го возвращусь в Пяти-
горск. Итак, всех ванн я возьму 130—20 Николаевских,
20 Александровских, 50 Сабанеевских, 20 Елизаветинских
и .20 железных. Из этого числа должно исключить 5 Сабанеев-
ских, которые пропустил, потому что сделался болен, объевшись
арбузом. Со вчерашнего дня снова начал. Сколько от арбуза,
столько и от самых ванн у меня сделалась легкая лихорадка,
4 а собственно от арбуза резь в животе и мучительный понос.
Цо теперь поправляюсь. Ослаб я ужасно, едва держусь на
ногах, и между тем никогда не чувствовал я себя так легко,
никогда не был в состоянии ходить так много и на такие высо-
ты. Вообще от ванн у большей части больных болит грудь, а
чахоточный может умереть от 5 ванн, чему и бывали при-
меры; но у меня с ваннами решительно прекратилась боль
в груди. Мой лекарь говорит, это оттого, что геморрой ушел
в свое место — к заднице. Итак, я приеду к вам не излеченный,
но поправленный, для совершенного же излечения нужен еще
курс и совершенная перемена жизни, т. е. душевное спокой-
155
ствие, диета, ходьба, верховая езда; надо оставить сидячую*
жизнь, чего мне нельзя сделать. Но делать нечего, хорошо
и то, что уже приобретено водами, а будущее так мало льстит
мне, что, право, не для чего больше и заботиться о здоровье.
Кавказский климат — гадость. Июнь был порядочный, но
к концу изгадился, и до 20 июля погода стояла пасмурная и
холодная; потом дней 6 были жары, доходившие до 48 граду-
сов; пыль несносная и зловредная — известковый порошок,-
мелкоистолченный. Теперь опять гадкая погода. Осень и нача-
ло весны (с марта до июня) бывают превосходны; зима умерен-
ная, снег продолжается не более месяца, в марте всё покры-
вается зеленью и показываются цветы. Верст за 60 влево, от
Пятигорска и снегу не бывает, а летом трава выгорает. Горы
мне надоели, ванны и воды опротивели; скучно, грустно; счи-
таем дни и часы, ждем выезда, как выпуска из ада в рай. На
Кавказе хорошо пожить с месяц здоровому, а лечиться и в рак>
скучно. Жизнь постоянная в Пятигорске ужасна — нет людей.
Зато хороша природа и всё дешево: пара кур и пара куропаток
стоят гривенник; десять перепелок 30 к.; фунт славного белого
хлеба 4 к.; арбузы и дыни нипочем,— и какие дыни— я и в
Чембаре таких не видывал.
Попечительность твоя о продаже моей грамматики мне
очень не понравилась: не чисто и не честно. Грамматику Греча
прислал ты мне не ту, о которой я писал: я говорил о своей,
в переплете; я оставил ее на столе или в шкапу — не помню.
За «Логику» спасибо.25 Алеше низко кланяюсь за его длинное
и многословное послание и благодарю. 'Прощай -
Твой В. Б.
Кланяйся Николаю; скажи ему, чтобы он поскорее выздо-
равливал и уже больше б не дурачился, а занимался бы делом.
Ивану Ивановичу 2б мое почтение и повторение той благодар-
ности за его бесценные одолжения, которую я никогда не пере-
стану питать к нему.
Куме опять кланяйся, а о дочери больше не пиши: ты так.
хвалишь ее, что я боюсь влюбиться и страдать бог знает из чего.
Ваня лечится; служить ему двоим и лечиться самому очень
трудновато, да что ж делать. По крайней мере, его труды не
пропадут даром: он за них будет здоров и избавится от будущих
болезней, которым мог бы быть подверженным.
65. К. С. АКСАКОВУ
Пятигорск. 1837 года, 14 августа.
Не ожидал я получить письма от тебя, любезный Констан-
тин — и получил.1 О дивное диво и чудное чудо! — повторял я,
156
получив твое писанье. От кого ожидал, не дождался; от кого не
ждал — получил. Ты написал письмо! Я думаю, ты ужаснулся
великости своего подвига, тебе показалось, что^ ты сдвинул
с места огромную гору, думая откатить камешек. Конечно,
это письмо писано не буквами, а гиероглифами, и притом са-
мыми неразборчивыми, но для твоей медвежьей лености и это
подвиг. Итак, благодарю тебя вдвойне. Теперь я вполне
уверился, что ты меня любишь: после такого доказательства
странно было б сомневаться в этом.
Всё, что писал я тебе о моем намерении переехать в Питер,
всё это было плодом минуты отчаяния и ожесточения.2 Теперь,
когда я несколько спокойнее, теперь я не почитаю этого пере-
езда неизбежным, не хочу продавать себя с аукциона, но всё-
таки думаю, -что мне придется ехать в Петербург и предложить
мои услуги хоть «Энциклопедическому лексикону». Рад бы
писать и в «Библиотеку для чтения», но не решусь ни за что
в мире, ни за какие блага, видеть мои статьи искаженными
и переделанными не только рукою какого-нибудь негодяя
Сенковского, но и самого почтенного и доброго Жуков-
ского, или, сказать яснее, никого в мире. Пойми хорошень-
ко мое положение, голова тяжелая и бестолковая. Ты предла-
гаешь мне писать для детей — очень хорошо. Но ведь тотчас
по моем входе, так сказать, на квартиру я должен буду
заплатить за квартиру рублей около 300 да в лавочку около
этой же суммы, да иметь средства жить до тех пор, пока что-
нибудь напишу, напечатаю и продам. Кредиторы и желудки
(мой, брата и племянника) не согласятся ждать несколько
месяцев. Кроме того, я решительно не способен к спекуля-
циям и компиляциям и решусь издать * только добросовестный
труд, а для такого труда нужно время и время, потому что
я работаю тяжело и медленно. И притом, как много нужно
условий для детской книжки! 3 Целью ее должно быть —
возбудить в детях истину не в поучениях, не сознательную,
но истину в представлении, в ощущении, и для этого нужно
то спокойствие, та гармония духа, которая дается человеку
только 'любовью. Во мне теперь мало любви; я весь в моих
внешних обстоятельствах, весь вне себя и чужд всякой сосре-
доточенности. Сверх того, писать книгу, имеющую благую
цель, для денег, для поправки обстоятельств... Выручка денег
за книгу не есть дурное дело, даже очень хорошее; но надо,
чтобы эти деньги были, так сказать, необходимым результа-
том книги, а не книга необходимым результатом денег. Ты
это знаешь очень хорошо. Писать повестей я не могу, потому
что для этого требуется творчество, потому что детская повесть
* Далее зачеркнуто: книгу
757
должна отличаться художественною истиною создания. Но
читая детские книжки, я находил некоторые из них не дурными
самих по себе, но искаженными пошлою нравственностию, и
думал, что переделка таких книг была бы очень полезна. Это
я думаю и теперь. Хотя такие переделанные повести всё-таки
не были бы художественными, но, но крайней мере, я не на-
силовал бы моей фантазии, не грешил бы сам, а только по-
правлял бы грехи других. Впрочем, кроме повестей, есть что
писать для детей: одна история представила бы так много мате-
риалов. Но для этого нужны знания, которых у меня нет и
недостаток которых могло бы заменить знание языков. Сколь-
ко вертелось и вертится еще у меня в голове славных предприя-
тий — и все они уничтожаются сами собою незнанием языков,
особенно немецкого. Видишь ли, что прежде всег^о мне надо
приняться за это, а чтобы приняться за это, надо быть спокой-
ным со стороны внешней жизни, а это спокойствие могут дать
только деньги, которых у меня нет и которых мне решительно
негде взять. О, грамматика — ты срезала меня!4 Вот что зна-
чит не иметь журнальных благоприятелей и некоторой обо-
ротливости; я был так необоротлив, что даже не послал экзем-
пляра к Краевскому, с которым знаком и который, верно, уже
давно и написал бы об ней и пропечатал бы известие аршинны-
ми буквами.5 Беда, да и только. Нет никакого выхода. Или
продай свое убеждение, сделай из себя пишущую машину.—
или умирай с голоду. Москва самый глупый город в литера-
турно-промышленном отношении: нет ни журналов, ни книго-
продавцев. Скучно, брат, этак жить на свете. Я пишу письмо
к тебе, одному из моих друзей,— и что же в этом письме? —
Не мечты и мысли о благе, о любви, о цели жизни, но какие-то
пошлые, коммерческие рассуждения о гадости жизни. И тако-
вы-то, по большей части, все письма мои к друзьям и разговоры
с ними... Это становится невыносимо. Я боюсь или сойти с ума,
или сделаться пошлым человеком, приобщиться к этой толпе,
которую так презираю и ненавижу. Горькая будущность, тем
более горькая, что я сам приготовил ее своею беспорядочною
жизнию.
Слова два о Надеждине. Я не сержусь на него нимало, не
ненавижу его, даже люблю по какому-то воспоминанию
о моих прежних с ним отношениях. Он человек добрый, но
решительно пустой и ничтожный. Жаль только, что он пустотою
и ничтожностию своего характера может делать много зла
людям, находящимся с ним в тесных отношениях. Это я еще
недавно испытал на себе. На Кавказе лечился генерал Скобе-
лев, которого обругал в «Молве» 1835 года Селивановский
в безымянной статейке, как он это всегда делает по свойствен-
ному ему благоразумию.6 Скобелев один раз, столкнувшись
158
со мною на водах, спросил меня: «Вы г. Белинский?»—Я.
—«Очень рад: я давно желал познакомиться с вами». Наговорил
мне тьму комплиментов и потом спросил меня, 'за что я его
разругал?—Я ему сказал очень резко, что я не люблю отка-
зываться от моих литературных дел, хороши ли они, дурны ли;
что,* высказывая резкие мнения о том и о сем, я никогда
из чувства страха не отказывался от них; но что об нем писал
не я, а Селивановский.— «Как не вы, да Надеждин сам был
у меня, просил извинения и сказал мне, что это написали
аШ. И хорошо, что он извинился передо мною, а то ему было
бы худо: я хотел жаловаться императору. Не хорошо, братец,
быть так заносчивым: Греч мне именно сказал о тебе, что ты
голова редкая, ум светлый, перо отличное, но что дерзок и
ругаешься на чем свет стоит».— В этом духе продолжался
наш разговор. Он продолжал осыпать меня комплиментами и
в то же время ругал Надеждина с таким остервенением и таким
тоном, что я не мог не заметить, что все эти ругательства отно-
сились ко мне, а не к Надеждину, который, поклонившись
его превосходительству повинною головою, получил полное
его прощение. Расстались мы дружески: он пожал мне руку
и пригласил к себе. Каков Николай Иванович? Не говоря
уже о том, что он не знает, кто и что у него пишет, он еще
выдает головою сильному человеку своего сотрудника, кото-
рый мог безвозвратно погибнуть от одного слова этого сильного
человека? Если бы и я написал эту статейку, и в таком случае,
так как дело уже обошлось без беды, ему следовало бы прикрыть
меня, а не выдавать. Хорош!7 Впрочем, бог с ним; желаю ему
всякого счастия от всей души; готов сделать ему всякое
добро, если бы нашел для этого случай; но также не упустил бы
случая вывести наружу всё его литературное поведение, от
статей в «Вестнике Европы» против Пушкина до статей в
«Библиотеке для чтения».8 Думаю, что после такой моей
статьи, слава Булгарина и Греча померкла бы перед этим
новым светилом на поприще литературной бессовестности.
Кстати, здесь в Пятигорске служит брат Пушкина, Лев Сергее-
вич; должен быть, пустейший человек.9 Здесь познакомился
я с очень интересным человеком — козаком Сухоруковым.10
Но обо всем этом поговорим при свидании. Это письмо — по-
следнее: 1 или 2 сентября мы выезжаем в Москву, к которой
рвется душа и при одной мысли о которой у меня замирает
сердце и кружится голова: так страшно мне въехать в нее.
Этот въезд 'представляется мне какою-то ужасною катастро-
фою в моей жизни. Одна надежда еще осталась, и та слабая:
не тронется ли моя грамматика к моему приезду; без этого
Далее зачеркнуто: говоря от<кровенно>
J59
я погиб. Ты что-то и где-то сбирался написать об ней — что же
медлишь? Ведь о ее выходе, кроме моих знакомых, никто не
знает — как же идти ей? В Петербурге решительно никто
о ней и не слышал. В газетах было объявление только один
раз.11
Прощай, мой милый, желаю тебе попрежнему хорошего
аппетита. Кстати, у меня теперь свой не уступит твоему.
Свидетельствую мое почтение Сергею Тимофеевичу. Прости.
Твой В. Белинский.
66. М. А. БАКУНИНУ
Пятигорск. 1837 года, августа 16 дня.
Вчера получил я совсем неожиданно твое письмо, * любез-
ный Мишель. Оно меня очень удивило и если не огорчило, то и
не доставило никакого удовольствия. Вместе с этим, оно ни-
сколько не достигло той цели, которую ты предполагал, когда
писал его. И всё это оттого, что с некоторого времени ты не по-
нимаешь ни себя самого, ни меня, и цель моего теперешнего
письма — есть вывести тебя из этого двойного заблуждения.
Начну с того, что всё, что ты говоришь мне о моем падении,
совершенно справедливо; сравнение меня с свиньею, которая,
валяясь в грязи, ругает эту грязь — очень верно, и я почел бы
себя еще гораздо хуже свиньи, если бы обиделся истиною, вы-
сказанною прямо и без околичностей. Это мой любимый способ
говорить правду: лишь было бы верно, а до слов и выражений
мне нет дела. Скажу еще более: ты гораздо снисходительнее ко
мне, нежели я заслуживаю того в самом деле, и я сам гораздо
строже к себе, может быть, потому, что лучше знаю сам себя,
нежели ты знаешь меня. И несмотря на всё это, повторяю тебе,
что ты, по крайней мере на этот раз, не понял меня. Но прежде
я должен сказать тебе, почему ты не понимаешь себя. Ты гово-
ришь, что в последнее время мы все ужасно пали и что наши
отношения поэтому опошлились,—это правда. Потом ты гово-
ришь, что ты теперь встал и встал так, чтобы уже никогда не
пасть, встал навеки. Поздравляю тебя с этим восстанием от
всей души и желаю, чтобы тебе в самом деле не пришлось нико-
гда возвестить меня о своем новом восстании; но, признаюсь,
сомневаюсь в этом, потому что еще не вполне верю и тепереш-
нему твоему восстанию. Я уже сказал тебе, что в письме твоем
ко мне не заключается решительно ничего оскорбительного для
меня; да и притом ты и прежде почитал себя вправе говорить
истину без всяких уловок, и это право было всегда между нами
общее и служило основою нашей дружбы. Теперь спрашиваю
тебя: что же значит твоя приписка, в которой ты просишь меня
160
не сердиться на тебя за резкость твоих выражений и уверяешь,
что они вырвались из души, любящей меня. Судя по этой припис-
ке, можно подумать,что или мы с тобою еще недавно подружи-
лись, или что ты меня уж слишком глубоко презираешь, или,
наконец, что (и это всего справедливее) ты не мог не заметить
слишком заметной резкости своих выражений на свой счет и
бессознательно перенес ее к выражениям на мой счет. Да, Ми-
шель, ты говоришь резко не обо мне, а о себе, и эта-то резкость
невольно бросилась тебе самому в глаза; только ты не понял ее.
И вот почему я говорю, что ты не понимаешь себя, и вот почему
я не совсем верю тому, чтобы ты жил теперь в царстве любви,
в царстве божием. В любви нет гордости, и человек, живущий
в любви, счастлив тем, что он живет в любви, а не тем, что он
живет в любви. Не с чувством умиления и кроткой радости из-
вещаешь ты страждущего друга о своем восстании, а трубишь
о нем с какою-то гордостию и жесткостию, с какою обыкно-
венно выскочка извещает о повышении, в новый чин. Ты похож
на человека, которому удалось взобраться на высокую гору и
который,-вместо того, чтобы именем любви и счастия убеждать
своих дальних братии победить трудности и с долины взойти
-на гору, с которой видна пристань спасения,— ругает их и бро-
сает в них грязью и каменьями. Нет, не таков голос любви.
Любовь не презирает падшими, но плачет о них, и ее голос успо-
каивает страждущую душу, а не возмущает ее каким-то не-
приятным, отталкивающим чувством. Тебе известны мои по-
нятия о людях; ты знаешь, что я разделяю их на два класса —
на людей с зародышем любви и людей, лишенных этого зароды-
ша. Последние для меня — скоты, и я почитаю слабостию вся-
кое снисхождение к ним. Но когда я вижу человека с зародышем
чувства, то как бы глубоко ни пал он, но если в самом падении
он сохранил инстинкт истины и сознание своего падения — он
брат мой, и я не могу презирать его. Вот о какой снисходитель-
ности говорю я и какой не вижу в тебе. Повторяю, что не выра-
жения собственно на мой счет в твоем письме, но твои выра-
жения на свой собственный счет заставляют меня так думать, и,
к чести твоей, уверен, что ты согласишься со мною, если уже и
теперь не думаешь того же. Посмотри на своих сестер:2 они в
тысячу раз лучше тебя, в тысячу раз совершеннее тебя; они давно
уже живут в царстве любви, в царстве божием, к которому ты
приобщился навсегда так недавно; для них падение трудно,
хотя и не невозможно (как для тебя); они давно уже наслаждают-
ся этим миром и гармониею души, этим счастием, тихим, крот-
ким и ясным, но глубоким и верным, этою ясностию и спокой-
ствием духа, которые дает человеку только одна любовь и ко-
торые одни составляют на земле царсдчвие божие. И что же? Они-
то именно те, которые "менее всех ценят себя и менее всех думают
11 Белинский, т. XI J61
о себе. И это потому, что они Видят впереди себя совершенство,
которого еще они не достигли, и измеряют свое достоинство не
своим прошедшим и настоящим совершенством, а будущим, и
только его почитают совершенством; настоящее же цх достоин-
ство кажется им обыкновенным и естественным состоянием че-
ловека, и они никак не могут понять, чтобы можно было чело-
веку жить вне этого состояния. И потому-то, будучи строгими
к себе, они снисходительны к другим. И если бы которая-ни-
будь из твоих сестер писала письмо к подруге, впадшей в ду-
шевное уныние и бездействие, то, верно, бы нашла для ее обод-
рения другие способы, а не стала бы показывать с торжеством
на себя. Все они простирают свою снисходительность к дру-
гим до слабости; но в них это не есть слабость, а любовь, по-
тому что, слава богу, они еще не знают так хорошо людей, как
мы с тобою, и не могут донять, чтобы могли существовать люди
без зародыша благодати божией. Повторяю: истинное совершен-
ство измеряет себя не тем достоинством, которое оно уже при-
обрело, но тем, которое остается еще приобресть ему. А кто
может сказать себе, что ему уже ничего не остается приобре-
тать в этом отношении? Никто, потому что если кто сказал это —
тот хуже пал. Человек, освободившийся от оков ничтожества
и ощутивший в себе царство божие, плачет от умиления и умо-
ляет своих братии, как о милости, разделить с ним его блажен-
ство. А ты похож на человека, который <с> сггчаянною храбро-
стию вскочил на неприятельскую батарею, взял ее, выхватил
знамя и в гордом упоении победы закричал: «Ура! наша взяла!»
Это ли восстание?.. Судя по твоему письму, можно подумать,
что презрение уже победило в тебе любовь ко мне и что ты напи-
сал ко мне не по движению любви, а по побуждению долга,
чтобы в случае совершенного и безвозвратного моего падения
иметь право сказать самому себе: «Ну, что ж делать? Я сделал
всё, что мог — его вина!» Да, Миша, такое-то впечатление
произвело на меня твое письмо: оно заставило меня не обра-
титься на самого себя, а пожалеть о тебе, потому что, как мне
кажется, ты находишься не в состоянии любви, но в состоянии
напряжения, какое свойственно человеку, готовящемуся му-
жественно встретить ужасную бурю,— бурю, которая должна
или разрешиться в гармонию, или повлечь за собою падение.
Может быть, я ошибаюсь; может быть, мое падение так глубоко,
что я не в состоянии видеть истины; но как бы то ни было, а вот
какое впечатление произвело на меня твое письмо, вот что за-
ставило оно меня думать о тебе и, наконец, вот что почел я моим
святым долгом высказать тебе со всею откровенностию, на ко-
торую дает право дружба. Впрочем, это еще не всё: ниже я буду
еще обращаться к некоторым пунктам письма твоего. Еще раз
говорю тебе, может быть, я не прав; но не оскорбленное само-
162
любие скрывает от меня истину. Я горд, самолюбив, тщесла-
вен до того, что всякая похвала, даже иногда не совсем заслу-
женная, даже со стороны глупца, вызывает краску удоволь-
ствия на мое лицо и ускоряет обращение крови; но никогда
горькая правда, высказанная другом с участием, в каких бы то
ни было резких или, если угодно, ругательных выражениях,
не возбуждала во мне охлаждения к другу или малейшего не-
удовольствия. Похвала скорее может повредить мне, нежели
горькая истина, и нигде и ни в чем не бываю я так свято добро-
совестен, нигде и ни в чем я не возвышаюсь до такого совершен-
ного самоотвержения, как в сознании своего ничтожества, ко-
гда мне на него указывают. Это я всегда могу сказать о себе смело
и утвердительно, это есть моя лучшая сторона. В самом глубо-
чайшем моем падении я всегда сохранял уважение к истине,
и теперь особенно мне чуждо всякое сомнение в ней, тогда как
сомнение в самом себе с каждым днем более и более терзает ме-
ня и лишает последних сил.
Чтобы избежать повторений, теперь же выскажу тебе и всё
остальное о духе и тоне твоего письма. Я и выу говоришь ты
беспрестанно: стало быть ты уже не заключаешься более в мы?
Говоря об общем нагнем оничтожении, ты как будто выгоражи-
ваешь себя из вины и всю ее складываешь на нас. Мы уехали —
и ты восстал, именно потому, что мы уехали.3 После этого, нам
опасно увидеться с'тобою: ты можешь снова пасть. Ах, Миша,
Миша! Какой злой дух овладел тобою? Твой ли это язык, твоя
ли душа в нем? Не* в нас заключается причина нашего падения:
удар судьбы поразил нас, а мы виноваты в том, что допустили
его оглушить себя. Очарование нашего круга исчезло, мы ста-
ли смотреть друг на друга, как на больных, и, сходясь вместе,
боялись расшевелить раны один другого. По крайней мере, ты
согласишься, что ты по необходимости был связан в присут-
ствии Станкевича, так же, как он в твоем, и я в его. Мы сходи-
лись попрежнему, но уже не было прежнего очарования, уже
чего-то недоставало. Обрати внимание только на то, как мы от-
далились все от Ивана Петровича;4 а что нас отдалило от него?—
несчастная тайна, нам троим известная.* Я уже не говорю о
себе: я даже сам начинаю уверяться, что нет ничего мизернее
и скучнее, как человек, который, утопая в грязи, понимает
всю гадость своего положения, а не имеет силы вырваться из
него, который имеет прямые и светлые идеи о цели жизни и не
может перенести их в свою жизнь, который беспрестанно рас-
каивается, жалуется на себя друзьям своим, обвиняет себя в
Животности, слабодушии, пошлости и ограничивается только
одним раскаянием, самообвинениями и жалобами. Да, Мишель,
Далее зачеркнуто: Ты с каким-то
163
11*
я чувствую, что должен казаться слишком пошлым всякому,
кто знает меня вблизи, а не издали. Я уверен, что Боткин луч-
ше обо мне думает, нежели ты, и это именно потому, что он менее
знает меня, нежели ты, и поэтому его уважение более тяготит
меня, нежели твое презрение. Итак, ни слова обо мне: на мой
счет ты, может быть, и очень прав. Но я не могу понять этого
презрительного сожаления, этого обидного сострадания, с ко-
торым ты смотришь на падение Станкевича.6 Дай бог, чтобы
он восстал скорее, чтобы он скорее вышел из этой ужасной борь-
бы; но я бы первый презрел его, как подлеца и эгоиста, если
бы он не пал, не пал ужасно. Перебирая в уме всевозможные
несчастия: непризнанную любовь, лишение всего милого в жиз-
ни, ссылку, заточение, пытку, я еще в иные минуты вижу дух
мой наравне или еще и выше этих несчастий; но пусть они все
обрушатся на мою голову, только избавь меня боже от такого
ыесчастия. Как! быть виною несчастия целой жизни совершен-
нейшего и прекраснейшего божьего создания; посулить ему
рай на земле, осуществить его святейшие мечты о жизни и потом
сказать: я обманулся в моем чувстве, прощайте! Этого мало:
не сметь даже и этого сказать, но играть роль лжеца, обман-
щика, уверять в... бйже мой!.. Да ты пошлый человек, Мишель,
если не понимаешь необходимости его падения! Твое положе-
ние к известным лицам6 есть счастие, блаженство в сравнении
с его положением к ним, а твое положение всё-таки ужасно,
и уже одно то, что ты еще держишься, свидетельствует о.же-
лезной силе твоего духа. Нет, Мишель, я лучше тебя понимаю
этого человека: он не наш, и его нельзя мерить на нашу мерку.
Я и теперь так же, как и прежде, объясняю странный феномен,
который так непонятен. Этот человек любил истинно, и когда
она узнает всё и он после этого оживет,* то он снова будет лю-
бить ее, но уже никому не скажет об этом. Всякое личное сча-
стие он почитает похищением у его назначения, на всякие чело-
веческие оковы он смотрит, как на задержку в своем ходе.
Идеал его жизни — блаженство в отречении от себя, блажен-
ство в страдании. Он не сознает, но чувствует, что не принад-
лежит самому себе и не имеет права располагать собью. Я знаю
его давно и никогда, сам не знаю почему, никогда не мог при-
мириться с мыслию о возможности для него того счастия, ко-
торое так свойственно, так естественно человеку и в котором
ему завидуют сами ангелы. Знаю, что он рассердился бы, если б
я это сказал ему в глаза, но я уверен, что понимаю его лучше,
нежели он сам себя. Мне понятно, отчего он не может прими-
риться с мыслию о бессмертии, которого, впрочем, жаждет душа
его: в бессмертии он видит конец страданию, видит награду...
И этого-то человека ты обвиняешь за падение, не зная того, что
если ему суждено встать, то нам надо будет смотреть на него,
164
высоко подняв голову: иначе мы не рассмотрим и не узнаем его.
Теперь об Иване Петровиче: неужели и он* записан в твоем по-
минальнике, как усопший? Неужели между падшим и восстав-
шим уже нет связи? Нет, Мишель, есть: эта связь — скорбь,
страдание по погибающем. И какая разница между им и то-
бою: он ревматик, он расслабленный, а ты здоров и крепок —
другой разницы нет между вами, кроме разве той, что у тебя
есть воспоминание о прекрасных днях детства и живая связь
с четырьмя созданиями, из которых для тебя и одного было бы
достаточно для веры в жизнь и ее блаженство. Здесь я опять
обращаюсь к себе, чтобы сказать, что в моем падении виноват
я сам, моя беспорядочная жизнь, и что в этом отношении между
мною и Клюшниковым большая разница. Этот человек всегда
болен, теперь он слег от болезни — и уже не видит никого подле
своей постели, не встречает ничьего взора, полного участия и
сострадания. Что же после этого дружба? Что же после этого
слова апостола: друг другу тяготы носите и тако исполните
закон Христов? Нет, Мишель, не упрекать, не презирать дол-
жен ты падшего друга, а убедить его в любви силою любви, сво-
им примером. Ты тогда только свободен от прежних уз дружбы,
когда бывший твой друг помирится с жизнию и признает меч-
тами свои прежние идеи и, смотря на человека, кипящего из-
бытком высшей жизни, будет говорить подобно какому-ни-
будь Михаилу Дмитриеву7 или Николаю Павлову:8 «Я сам
то же думал, сам тому же верил, но теперь вижу, что обманы-
вался». Вот уже после этого падения скажи ему — вечное
прости. Но до тех пор — ты еще связан. Ты намекаешь, или,
лучше сказать, прямо говоришь, что оставишь нас (т. е. меня
и Николая UP), есди мы не встанем. Ах, Мишель, Мишель...
Я уверен, что тебе уже давно совестно этих слов и что ты желал
бы воротить их. Я хорошо знаю тебя; знаю, что в минуту вдох-
новения ты в состоянии прервать навсегда связь самую тесную,
но при первом откровенном разговоре, при первом из тех раз-
говоров, когда души разговаривающих настраиваются гармо-
нически, ты снова друг и брат, снова прежний, добрый Мишель.
Сколько раз ты топтал в грязь Ефремова, произносил с омер-
зением самое, имя его и сколько раз после того ты снова делался
к нему снисходителен, т. е. снова любил его? Это оттого, что
твое самочувствие истины в этом отношении вернее ее сознания.
Добро — всегда добро, блестит ли оно как солнце или как
ночной червяк — разница в объеме, но основа одна и та же.
И этого-то добра ты никогда не сможешь не уважать даже и в Еф-
ремове, в котором оно высказывается так слабо, как блеск ноч-
ного червяка. Всякому есть свое назначение, дальше которого
он не может идти; итак, заслуга не в том, чтоб быть больше себя,
но в.том, чтоб не быть ниже себя. Ефремов — дитя, ребенок,
165
и у него абсолютной жизни нет даже и в представлении. Он
создан тепленьким, добрым, благородным человеком, с умом
практическим, с способностями не ограниченными, но и не
обширными. Пусть же он, наконец, насладится своею жизнию,
пусть трудом полезным и приятным уничтожит свою пустоту,
а несколькими или и многими (чем больше, тем лучше) полез-
• ными для общества трудами приобретет уважение и доверен-
ность к самому себе — и довольно; тогда нельзя будет не любить
его. И он уже успевает в этом: он менее предается апатии, и ес-
ли не может избавиться ее, то ищет спасения уже не (в;
ругательствах на жизнь и самого себя (как прежде), а в труде —
и находит. Он наделал бездну глупостей, пошлостей, вследствие
своей пустоты и ложных понятий о средствах наполнить ее;
он притворялся, комедиантствовал, обманывал других и еще
более себя самого; наконец эта роль стала для него тяжела, он
убедился в ее пошлости и бесплодности, решился всё прервать
одним разом и навсегда; что ж тут худого находишь ты? Не
понимаю. Человек делает глупости — его презирают; он оста-
вляет их, делая над собою большое усилие,— его опять пре-
зирают. Живя с ним так долго, можно сказать, в одной комнате,
я узнал его совершенно. Отношения наши иногда становились
довольно тяжелы, особенно когда истощились шутки и воспо-
минания о знакомых и когда душа требовала перехода к беседе
о предметах высших; но никогда его вид, его Присутствие не уби-
вали, не мучили моей души. А я на этот счет очень чувствителен:
для меня дышать одним воздухом с пошляком и бездушником всё
равно, что лежать с связанными руками и ногами. И теперь,
неужели я должен оставить этого человека, которому моя при-
язнь служит последнею опорою и пЬддерживает в благородных
решениях? А между тем, он сам видит, что между нами есть ка-
кая-то разница, потому что я никогда не говорю с ним о том, о
чем говорил каждый день с тобою, живя в Прямухине 4 месяца.
С меня довольно и того, что мне не тяжко в его присутствии ни
думать, ни говорить ни о чем человеческом, а и это есть признак
достоинства. Кроме того, я могу всегда сообщить ему всякое
мое человеческое горе и человеческую радость и увидеть в нем
человеческое участие; люблю его еще и за то, что он очень де-
ликатен, и деликатен не по приличию, а по чувству. Желаю
от всей души, чтобы на белом свете было побольше таких людей:
право, тогда на людей можно б было смотреть поласковее и
повеселее. И до тех пор, пока Ефремов не заслужит в обществе
титла солидного и почтенного человека, до тех пор я не буду ему
чужой, хотя бы он и попрежиему остался болен душой. Конеч-
но, я не признаю долга, и если, например, ты не можешь сно-
сить вида малонадежных или даже и безнадежных больных,—
ты прав, оставив их. По крайней мере, что касается до меня —
166
поверь, что я не в состоянии поддерживать ложных отношений
внешней дружбы, и что самолюбие во мне есть такое чувство,
которое переживет самую жизнь мою.
Еще раз, Мишель,— ты не хорошо понимаешь себя; если
же я ошибаюсь в этом — то, признаюсь, ты совершенно прав,
что я пал совсем; скажу более: в таком случае у меня уже не
осталось ни ума, ни чувства... Как бы то ни было, но я писал
к тебе эти строки без малейшего чувства неудовольствия, какое
возбуждается самолюбием, писал их от полноты души, не при-
думывая доводов, не гоняясь за выражениями. Слова толпят-
ся, и я затрудняюсь только излишеством их.
Теперь докажу тебе, что ты не понимаешь меня или, по
крайней мере, не понял моего письма, которое совсем пона-
прасну возбудило в тебе такое негодование.10 Я готов его напе-
чатать и защищать публично, с кафедры; я не отступлюсь ни от
одного в нем слова и с каждым днем более и более убеждаюсь,
что минута, в которую родилась во мне идея, выраженная в
нем, была началом восстания, а не падения. Неужели ты мог
подумать, что я, бессильный вырваться из моего ничтожества,
хочу прибегнуть под защиту честности, аккуратности, пури-
танизма и здравого смысла? Как же ты мало и худо меня знаешь!
Я презираю и ненавижу добродетель без любви, я* скорее ре-
шусь стремглав броситься в бездну порока и разврата, с ножом
в руках на больших дорогах добывать свой насущный кусок
хлеба, нежели, затоптав свое чувство и разум ногами в грязь,
быть добрым квакером, пошлым резонером, пуританином, рас-
кольником, добрым по расчету, честным по эгоизму, не воровать
у других, чтоб другим не дать права воровать у себя, не резать
ближнего, чтоб ближний не зарезал меня. Ты знаешь, что в
моих глазах женщина, принадлежавшая многим по побужде-
нию чувственности, есть женщина развратная, <.../, но гораз-
до менее развратная, гораздо менее <...>, нежели женщина, кото-
рая одному отдала себя на всю жизнь, по расчету или по чув-
ству долга, или женщина, которая, любив одного, вышла за
другого из уважения к родительской воле и общественному
мнению, боролась с своим чувством, как с преступлением, и,
победив его, сделала из себя .../, убила в себе все человеческие
искры и потом воспитала свою дочь на здравом смысле и поня-
тии о долге, а после сосводничала ей хорошую партию. Живя
в Пятигорске, я перечел множество романов и между ними не-
сколько Куперовых, из которых вполне понял стихии северо-
американских обществ: моя застоявшаяся, сгустившаяся от
тины и паутины, но еще не охладевшая кровь кипела от него-
дования на это гнусно-добродетельное и честное общество
* Далее зачеркнуто: хочу лучше погрузиться в
167
торгашей, новых жидов, отвергшихся от Евангелия и признавших
Старый завет. Нет, лучше Турция, нежели Америка; нет —
лучше быть падшим ангелом, т. е. дьяволом, нежели невинною,
безгрешною, но холодною и слизистого лягушкою! Лучше
вечно валяться в грязи и болоте, нежели опрятно- одеться,
причесаться и думать, что в этом-то состоит всё совершенство
человеческое.11 Нет, Мишель, ты не донял меня; совсем не о том
я говорил тебе. Слушай. Благодать божия не дается нам свыше,
но лежит как зародыш в нас самих; но не в нашей воле вызывать
ее действие, и в этом отношении она нам дается. Человек ничего
не может сделать для своего совершенства, действуя своею
волею положительно, но много может для него сделать, дей-
ствуя ею отрицательно. Я не могу возбудить в себе чувства,
когда оно замерло во мне, не могу наполнить блаженством
мою душу, убитую и истощенную гюроком, словом, я не могу
взять себе добродетель, но могу бросить порок. Тогда во мне не
останется ничего, потому что не быть порочным еще не значит
быть добродетельным, я буду пуст совершенно. Но для человека
с потребностию жизни нельзя долго оставаться в состоянии
пустоты: сильнейшее начало его натуры скоро должно взять
верх, если только он не вздумает удовольствоваться отрица-.
тельным совершенством; но так как для последнего случая надо
родиться подлецом, пошляком, квакером, сектантом и не иметь
никакого зародыша человеческой жизни, то, повторяю, добро
должно в нем восторжествовать. Против этого нельзя спорить.
Теперь исследуем основательнее и глубже причины моего нич-
тожества при обильном начале жизни. В то время, как я полу-
чил твое письмо, я оканчивал письмо к Станкевичу,12 в котором
обвинял себя в таких грехах, что лучше бы не родиться на свет,
как говорит Гамлет.13 Во мне два главных недостатка: самолю-
бие и чувственность. Остановимся на первом, потому что второй
совершенно ничтожен, как покажут тебе результаты моих до-
водов. Ты знаешь, что я имею похвальную привычку краснеть
без всякой причины, как думают все, но в самом-то деле очень
не без причины. Эта похвальная привычка составляет несчастие
моей жизни, и если бы ты мог хотя нерколько догадаться, как
дорого она мне обходится, то, верно, никогда бы не захотел вос-
пользоваться ею для своей потехи, во всяком случае, очень пош-
лой и недостойной порядочного человека. Самолюбие — вот
причина этого явления. Конечно, здесь принимает большое
участие какая-то природная робость характера и еще одно об-
стоятельство в моем воспитании, о чем теперь мне некогда рас-
пространяться, но главная причина всё-таки самолюбие. Я крас-
нею оттого, что мне не отдали должной справедливости, сле-
довательно, от оскорбленного самолюбия; я краснею оттого, что
мне отдали справедливость, следовательно, от удовлетворенного
168
самолюбия; к чести своей скажу, что еще чаще краснею я вслед-
ствие сознания своего недостоинства, от того внимания, которое
оказывают мне хорошие люди, знающие меня издалека. Я пони-
маю самое малейшее движение моего самолюбия — и всё-
таки не могу убить в себе этого пошлого чувства. Оно овладело
мною совершенно, сделало меня своим рабом. Я никогда не забу-
ду, как ты в первый раз застал меня у Вееров за фортепьяно;
что мне должно было делать? смеяться вместе с тобою над моею
неспособности]», своим неумением? Кажется, что на моем ме-
сте всякий поступил бы так; но я вспыхнул, вспотел, почти за-
дрожал, как виртуоз, который дает первый концерт свой со-
бранию строгих знатоков. Я не написал ни одной статьи с пол-
ным самозабвением в своей идее: бессознательное предчувствие
неуспеха и еще более того успеха всегда волновало мою кровь,
усиливало и напрягало мои умственные силы, как прием опиу-
му. И между тем я унизился бы до самого пошлого смирения,
оклеветал бы себя самым фарисейским образом, если бы стал
отрицать в себе живое и плодотворное зерно любви к истине;
все мои статьи были плодом этой любви, только самолюбие всегда
тут вмешивалось и играло большую или меньшую роль. Даже
в дружеском кругу, рассуждая о чем-нибудь, я вдруг краснел
оттого, что нехорошо выразил мою мысль или, что бывало всего
чаще, неловко сострил, или от противной причины, т. е. от
успеха в том и другом (боже мой-— какая мелочность!); но как
скоро дело касается до моих задушевных убеждений, я тотчас
забываю себя, выхожу из себя, и тут давай мне кафедру и тол-
пу народа: я ощущу в себе присутствие божие, мое маленькое я
исчезнет, и слова, полные жара и силы, рекою польются с языка
моего. Даже и теперь, как и всегда, я выхожу, просыпаюсь от
самой тяжелой апатии, как скоро слышу, что искажают исти-
ну, ложно толкуя назначение человека, долг, чувство, разум.
Итак, во мне есть зародыш жизни. Я понял и усвоил себе
многие высокие истины: значит, истина в представлении дана
мне природою. Отчего же всё это бесплодно? По законам разума,
зародыш должен или развиваться и развиться, или сгнить и
погибнуть. Со мною нет ни того, ни другого. Неужели мне ме-
шает чувственность? Пустяки — я давно сознал ее гадость, а
сознание недостатка убивает недостаток. Да и может ли быть,
чтобы человек, который так верно понимает назначение жен-
щины, как я, который питает ко всякой достойной женщине
такое святое, такое робкое чувство благоговения, душа которого
так жаждет любви чистой и высокой и, может быть, уже не раз
трепетала и замирала от предчувствия этого блаженства, мо-
жет ли быть, чтобы такой человек не имел силы победить низ-
кие, чувственные побуждения и возгнушаться ими? Что же, спра-
шиваю я тебя, что же причиною бесплодности моих порывов,
169
моего душевного жару и многих прекрасных даров, в которых не
отказала мне природа?—Вот вопрос, который я окончательно ре-
шил во время моего пребывания на Кавказе. Внешняя жизнь, или,
лучше сказать, дисгармония внешней жизни с внутреннею. Какая
причина этой дисгармонии? Беспорядок жизни и гривенники,
которыми ты так презираешь, что не велишь даже писать тебе
о них, чтоб не разрушить твоего блаженства.14 Бедный Мишель,
как не твердо, как не прочно твое блаженство! Но я оставляю
тебя в стороне, и буду говорить только о себе. С моей стороны
подло не оправдаться перед тобою, а с твоей подло не выслушать
меня. Но я должен говорить и о тебе, может быть, слишком не-
приятные для <тебя> вещи; но что ж делать? — это необходимо
для моего оправдания. Ты в долгах по уши; надежных средств
к жизни у тебя нет никаких; ты взялся для графа переводить
книгу, книгу, назначаемую для учебных заведений, следова-
тельно, требующую труда честного, добросовестного, отчетли-
вого, труда собственного, без всякого вмешательства и помощи
со стороны других, словом, труда с любовию. А ты, как ты
поступил с ним? Ты знал, что такого рода труды не твое дело —
и взялся за них. Честно ли это? Взялся же ты из расчета, хотя
и очень благородного. Потом ты роздал эту книгу своим друзьям,
•сестрам, братьям, из чего должен был выйти перевод самый раз-
нохарактерный, и потому самый бесхарактерный; благородно
ли это?16 Не значит ли это подражать Погодину и подобным ему
■спекулянтам? Если граф подлец, это не дает тебе права быть
подлецом; притом же, хорошее ли дело подавать о себе дурное
мнение человеку сильному, могущему сделать тебе много зла,
помешать твоему благородному пути, и, сверх того, человеку,
и так уже предубежденному против тебя? Ты ничего не делал
■с Шмитом, а между тем он тебя беспокоил, мучил, отнимал у
тебя время, ввергал тебя в апатию, тревожил твою совесть. На-
конец граф призывает тебя к себе и требует решительного от-
вета насчет перевода; ты просишь у него отсрочки и получаешь.
Тотчас отдаешь Шмита Боткину и Каткову и, говоря, что ты в
них нисколько не сомневаешься, едешь с Лангером и Полем16 в
Прямухино, где и остаешься. Кстати: уезжая в Прямухино
вследствие самой святой потребности своей души17 (как то осо-
бенно было перед Пасхою), ты бросаешься то ктому, то к другому,
чтобы достать нужную для поездки сумму; приезжаешь оттуда
также на заем, и эти займы растут, растут, растут... Теперь,
Мишель, я прошу тебя быть добросовестным (твое письмо ко
мне сделало необходимою эту просьбу): неужели всё это не
имеет никакого дурного влияния на твой дух и не мешает ни-
сколько твоей внутренней жизни? Если нет, то ты слишком вы-
сок для меня, и я не в состоянии понять тебя; если да, то ты на-
прасно увидел признаки конечного падения в моем письме об
170
аккуратности и гривенниках. Ты пишешь ко мне, что уж более
не тратишь по пяти и более рублей в день для переездов, на
которые достаточно трех гривенников, что ты уже не лако-
мишься у Печкина вареньями и сладенькими водицами: вер-
но — в Прямухине нет ни извозчиков, ни Печкина.18 Ты не
хочешь и слышать о гривенниках, но хочешь иметь их — это
бессмысленно. Ты говоришь об одной внутренней жизни — а
сам платишь значительную дань внешней; это не Логически. Ты
не наденешь сертука с разорванными локтями, ты не оденешься
так, чтобы какой-нибудь квартальный мог принять тебя за про-
столюдина и дать тебе толчок или оплеуху. Не только кварталь-
ному, ты дорого заплатишь за пощечину генералу. Ты не ска-
жешь ему с кротостию, как Христос воину, ударившему его по
щеке: «Если я сделал худо — скажи мне это, если хорошее —
то за что же ты меня бьешь?» О нет, за такую обиду ты потре-
буешь крови своего обидчика, его предсмертных содроганий,
его предсмертных стонов; чтобы отмстить ему, ты поставишь
на лотерею резни свою жизнь, свою будущность, свое челове-
ческое назначение. И за что же всё это? — за пощечину, кото-
рая бесчестит не тебя, но обидчика. Видишь ли, как еще мало в
тебе любви, как еще велика зависимость твоя от внешней жизни
и от гривенников, которыми ты столько презираешь. Но доволь-
но о тебе — обращаюсь к себе. Я не только потонул в долгах —
я живу на чужой счет, вспоможениями друзей, подаяниями
людей, презираемых мною, благодеяниями кухарки. Какой-
нибудь Н. Ф. Павлов кричит во всеуслышание, что я не имею
права хулить его литературных заслуг, ибо-де он одолжил меня
деньгами. Какой-нибудь Селивановский может, если захочет,
заставить меня и покраснеть и побледнеть одним намеком об
известных ему и мне 250 рублях.19 Я взял к себе брата, которого
от души люблю, который много обещает в будущем, чтобы
передать ему .всё, что есть во мне хорошего, и предохранить его
от всего, что есть во мне дурного, чтобы развить в нем его пре-
красные элементы, словом, чтобы создать человека по духу и
истине. Чтобы ему было не скучно, чтобы он с юных лет имел
друга, я взял к себе племянника, которого, впрочем, люблю
% для самого него и для которого хотел сделать по возможности
всё то же, что и для брата.20 А сделать всё это я мог не иначе,
как любовию, как приобретя их доверенность, сдружившись
с ними, занимаясь с ними и наукою и беседами. И что же?
Я не успел ни в чем. Видя их дурно накормленными, еще хуже
одетыми, мучимый моими нуждами, сознанием своего падения,
я одичал в семействе и, вместо дружбы и откровенности, воз-
будил в них к себе что-то вроде боязливого уважения. Вместо
того, чтобы с любовию и кротостию исправлять недостатки бра-
та, происходящие от его пылкого характера и дурного воспи-
171
тания, в котором он нисколько не виноват, я ругал его, как
пьяный сапожник, доводимый до ожесточения моими неудача-
ми. Не зная языков, не далекий в науке, я не мог и так много
сделать для них; но занятый то своими бесплодными делами, то
бедствспностию своего положения, я жил большею частию
вне своего дома и, приходя домой, запирался в кабинете, иг
бедные, они даже не ждали меня и за столом, потому что
я обедал особенно. Учителей дать им я был не в состоя-
нии. Племянника я только отвратил бесполезно от бед-
ного, но верного пути, который ему был назначен родными
его. И что всему этому причиною? Неаккуратности беспоря-
док жизни, неосновательные надежды на будущее. И вот я
бросился в разврат и искал в нем забвения, как пьяница ищет
его в вине, — и вот причина моей чувственности — опять та
же беспорядочная жизнь, та же неаккуратность, то же презре-
ние не только к гривенникам, но к ассигнациям и золоту.
И между тем, я всегда мог бы жить безбедно, если не богато,
и тем избавиться от лютых душевных мук и бездны падения!
Великий боже, до чего я дошел. Грамматика, моя последняя и
твердая надежда—рухнула.21 Тотчас по приезде я должен буду
заплатить за квартиру и в лавочку не менее шестисот рублей,
ркопировать брата и племянника, которые обносились, и, сверх
того, иметь деньги для дальнейшего физического существования.
Где я их возьму? Все источники прекратились, просить более нет
сил. Да я и так уже сделался попрошайкою — больше быть ею
не могу — лучше смерть, лучше отчаяние, ожесточение, нена-
висть к себе, к людям, к добру, чем такая жизнь! Что остается
делать в таком положении?-Надеяться. Но какое имею право
надеяться я, которого бедность есть заслуженное несчастие?
И притом, как можно надеяться после таких опытов? Если бы
еще (последняя надежда!) к моему приезду тронулась грамма-
тика, если бы я кое-как уладил мои, внешние дела — что я
должен делать? Вот что: уничтожить причину зла, а всё мое
зло в неаккуратности, в беспорядке жизни, в презренных
гривенниках. Какому любимому занятию могу я посвятить себя?
Чем должен я заняться? Искусством? — но для этого нужно
знание немецкого и английского языка. Философиею? — но
для этого нужно знать по-немецки. Историею? — опять то же.
Итак, мне надо думать не о том, чтобы наслаждаться внут-
реннею жизнию, жизнию духа, идеи, а чтобы приготовить себя,
чтобы сделать для себя возможным это наслаждение. Итак,
принимаюсь за языки, принимаюсь с жаром, со всею силою воли.
Занятие скучное, прозаическое. Тут порядок в занятии и акку-
ратность не помешают делу, но еще помогут. Да и когда я буду
знать по-немецки и английски, когда буду заниматься искус-
ством, философиею и историею, неужели моим занятиям поме-
тя
шает то, что мои расходы будут уравнены с приходами и что я
уплачу мои старые долги и не только не буду иметь нужды де-
лать новых, но еще приду в состояние одолжать других; что
вместо того, чтобы тратиться на извозчиков и леностию поддер-
живать свой геморой, буду ходить пешком; что сообразно с рас-
положением моего духа, которое правильно изменяется в каж-
дую часть дня, расположу и мои занятия, определив на каждое
из них свое время; что буду ложиться в 10 часов, а вставать в 5;
что откажусь от поздней, хотя и приятной, беседы в кругу дру-
зей для того, чтобы поутру встать с свежей головой, способной
к труду; что удержу в себе порыв к высшему наслаждению, ко-
гда удовлетворение его заставит меня не устоять в слове, не до-
кончить важного дела? Конечно, тот скотина, кто бы назначал
себе определенный час для наслаждения искусством, кто бы,
чувствуя сильную потребность перечесть Гамлета или Фауста,
задавил в себе это стремление для за'нятия какими-нибудь скло-
нениями, которым отдано это время; тот скотина, кто бы, на-
строившись гармонически возвышенною беседою с другом, не
пожертвовал этой беседе часом-двумя, что<бы> докончить две
страницы какого-нибудь перевода. Я никогда не думал сделать
из себя машины. Я смотрю на порядок, как на средство, а не
как на цель. Да и не этот ли порядок, в большей или меньшей
степени, существует у вас в Прямухине? Сколько^ я заметил, по
утрам твои сестры занимаются преимущественно рукодельем,
после обеда чтением. Что этот порядок не может иногда, и даже
часто, не изменяться — об этом нету спору. Итак, за что же
ты на меня напал с таким жаром, таким негодованием? Где же
признаки конечного падения? Если ты и в этом со мною не со-
гласишься — то, признаюсь, мы больше не понимаем друг друга
и кто-нибудь из нас точно пал глубоко и безвозвратно.
Кстати о Прямухине. Ты говоришь, что однажды тебе удалось
пробудить меня от моего постыдного усыпления и указать мне
на новый для меня мир идеи; правда, я этого никогда не за-
буду — ты много, много сделал для меня.Но не новыми уте-
шительными идеями, а тем, что вызвал меня в Прямухино —
• воскресил ты меня. Душа моя смягчилась, ее ожесточение мино-
вало, и она сделалась способною к воспринятая) благих впе-
чатлений, благих истин. Прямухинская гармония не помо-
гала тебе в моем пробуждении, но была его главною причиною.
Я ощутил себя в новой сфере, увидел себя в новом мире;
окрест меня всё дышало гармонией и блаженством, и эта гармо-
ния и блаженство частию проникли и в мою душу. Я увидел
осуществление моих понятий о женщине; опыт утвердил мою
веру. Но, друг мой, несмотря на всё это, я уехал из Прямухииа
далеко не тем, чем почитал тогда себя: я был только взволнован,
но еще не перерожден;22 благодать божия стала только доступ-
* 173
на мне, но еще не сделалась полным моим достоянием. И потому
мое пребывание в Прямухиие, не будучи совершенно бесплодным,
всё-таки не принесло тех плодов, которые я думал, что оно уже
принесло. И этому опять та же причина: расстройство внешней
жизни. Я хотел в Прямухиие успокоиться, забыться — и до
некоторой степени успел в этом; но грозный призрак внешней
жизни отравлял мои лучшие минуты. Я не хотел думать о
будущем; отъезд мой представлялся мне в каком-то тумане,
как будто бы в Прямухиие я должен был провести всю жизнь
мою.23 Все житейские попечения, все тревоги внешней жизни
я старался давить в моей душе и хотя, повидимому, успевал
в этом, но мое спокойствие было обманчиво; в душе моей была
страшная борьба. Во-первых, мысль о брате и племяннике, о
том, что я для них ничего не сделал, что в то время, когда я живу
такою прекрасною жизнию, они оставлены без призора и бо-
рются с нуждою; потом мысль о том, что ожидает меня по воз-
вращении в Москву, где все мои способы были уже истощены и
где якорем спасения оставался один «Телескоп», и тот ненадеж-
ный. Во-вторых, мои недостатки нравственные терзали меня:
сравнивая свои мгновенные порывы восторга с этою жизнию,
* ровною, гармоническою, без пробелов, без пустот, без паде-
ния и восстания, с этим прогрессивным ходом вперед к беско-
нечному совершенству,— я ужасался своего ничтожества.
Иногда было истинным бальзамом больной душе моей то ува-
жение, которое доставляли мне мои мгновенные, но энергиче-
ские порывы в любви к истине, эти мои редкие, но сильные
вспышки чувства; но иногда я видел во всем этом слишком боль-
шое участие самолюбия, видел во всем этом какую-то одежду,
блестящую, но без подкладки, какое-то здание великолепное, но
без фундамента, какое-<то> дерево ветвиатое и пышное, но без
корня — и я становился гадок самому себе. Не видя твоих
сестер, я чувствовал внутри себя пожирающую лихорадку,
и думал, что их присутствие успокоит мою душу; но когда схо-
дил вниз и снова видел их, то снова уверялся, что вид ангелов
возбуждает в чертях только сознание их падения. И таким об-
разом случались целые дни, когда я перебегал сверху вниз
и снизу вверх, искал общества и, находя его, бегал от него.
И вот причина тех порывов отчаяния, с которыми я бросался
на кровать, что тебе так не нравилось, на что ты жаловался Еф-
ремову и даже говорил мне самому. Конечно, это были дни, но
не редкие, хотя и сменяемые прекрасными днями. Полною жиз-
нию я жил только в те минуты, когда увлекался сильным жаром
в спорах и, забывая себя, видел одну истину, которая меня за-
нимала; еще тогда, когда все собирались в гостиной, толпи-
лись около рояли и пели хором. В этих хорах я думал слышать
гимн восторга и блаженства усовершенствованного человече-
174 •
ства, и душа моя замирала, можно сказать, в муках блаженства,
потому что в моем блаженстве, от непривычки ли к нему, от не-
достатка ли. гармонии в душе, бы<ло> что-то тяжкое, невыно-
симое, так что я боялся моими дикими движениями обратить на
себя общее внимание, и потому не мог долго стоять или сидеть
на одном месте. Еще были для меня минуты блаженства, уже
вполне чистого и гармонического, когда, забывая вполне самого
себя, оставляя все сравнения с собою, я созерцал и постигал
в умилении всё совершенство этих чистых, высоких созданий;
да, в эти минуты, очень не редкие, я был вполне блажен тем,
что верил в существование на земле бесконечно прекрасного
и высокого, потому что видел своими глазами, видел пород со-
бою то, что доселе почитал мечтою, что давно почитал должен-
ствовавшим существовать, но к чему доселе не имел живой и
сильной веры. Жизнь идеальная и жизнь действительная всегда
двоились в моих понятиях: прямухинская гармония и знаком-
ство с идеями Фихте, благодаря тебе, в первый раз убедили
меня, что идеальная-то жизнь есть именно жизнь действитель-
ная, положительная, конкретная, а так называемая действи-
тельная жизнь есть отрицание, призрак, ничтожество, пустота.
И я узнал о существовании этой конкретной жизни для того,
чтобы узнать свое бессилие усвоить ее себе; я узнал рай, для
того чтобы удостовериться, что только приближение к его во-
ротам — не наслаждение, но только предощущение его гармонии
и его ароматов — есть естественно возможная моя жизнь. Но
самые лютые мои минуты были, когда ты читал с ними по-немец-
ки: тут уже не лихорадку, но целый ад ощущал я в себе, особенно,
когда ты имел армейскую неделикатность еще подтрунивать
надо мною при всех, нимало не догадываясь о состоянии моей
души. Какая-то подлая злоба на всех, и даже на невинный немец-
кий язык, давала мне знать о моем глубоком унижении, глубоком
падении. И вслед за этим я иногда должен был шутить или го-
ворить о любви, которой во мне не было, о блаженстве жизни,
когда в душе моей был один холод, досада, ненависть к жизни,
презрение к себе... Я принялся было за немецкий язык, и не
успел, потому что, как и во всем, хотел усовершенствовать себя
не для себя, а как будто для выставки к известному дню. Гни-
лое зерно не принесло плода. И вот в каком состоянии борьбы
и гармонии, отчаяния и блаженства был я в Прямухине. Я ви-
дел, что ты обманывался на мой счет, что ты предполагал во
мне больше, нежели во мне было, и не мог, не имел силы от-
крыться тебе. Твои неделикатные шутки и намеки довершали
мое мучение: я очень хорошо понимал, на что ты намекаешь, и
то, что бы должно было заставить меня гордиться собою, то
унижало меня, как человека, который бы вздумал надеть на
себя царскую порфиру, тогда как настоящее и достойное его
175
одеяние было — один разве рогожечиый куль. Вот причина,
отчего и, по приезде в Москву я так смущался, когда слышал
известное имя:24 чувство моего недостоинства было слишком:
глубоко во мне, и мне казалось, что смех и презрение всех ж
каждого ожидали меня за мою дерзость. Бееры беспрестанно
шутили надо мною;25 увлекаемый невольным очарованием их:
аллегорий!! иносказаний, я не мог не забываться, не мог не бол-
тать с ними,— это делало меня счастливым; но после мне всегда
становилось гадко. Я беспрестанно был у Вееров: видеть жен-
щин, быть в их кругу сделалось моею потребностию, сделалось
моею настоящею жизнию. Во мне никогда не было глубокого,
сильного чувства, но всегда было что-то, и даже теперь я не
могу сказать, чтобы во мне не было ничего. Часто я хотел уве-
риться, что это призрак, обман, потому что не было прогресса
в развитии чувства, не было блаженства в его сознании, даже
не было полной уверенности в его существовании; но именно
в то-то время я и ощущал что-то в себе, когда уверялся, что
во мне ничего не было. Притом же многие факты были слишком
положительны: я отдалился от Ивана Петровича, мне было тя-
жело и бессмысленно всё, что было чуждо Прямухина. 'Среди
друзей я был один и искал уединения; заговорить со мною —
значило мучить меня, душить, давить. Грудь моя была больна
какою-то отрадною болезнию, которая лучше всякого здоровья.
Наконец я решился ехать в Петербург; это было лучшее время
моей жизни. Я ощутил в себе тройную силу и возымел какую-
то благородную решимость похоронить в сердце все надежды,
жить жизнию страдания, оторваться от друзей, от всего, что
мило, и строгою жизнию, тяжким трудом выкупить прошед-
шие заблуждения и помириться с жизнию. Надежда полу-
чить от Плюшара вперед сумму, достаточную для уплаты
важнейших долгов, и удовлетворить необходимейшим нуж-
дам избавила меня от всех беспокойств насчет внешней
жизни.26 Я стал свободен, горд, несчастен — ив первый раз
узнал счастие, потому что моя решимость родила во мне дове-
ренность и уважение к самому себе. Словом, я страдал — но был
счастлив. Но вскоре увидел, что от меня требуют невозможного
и что поэтому поездка должна не состояться.27 Тут я упал со-
вершенно — и лежу до сих пор в грязи. По приезде из Пря-
мухина, я взял 600 р. у Боткина; их мне стало не надолго, и
меня поддерживала только надежда на Николая,— тебе из- .
вестно, как сбылась эта надежда. Я увидел себя на краю бездны.
Кое-как кончил свою грамматику, представил ее Строганову.
Потом получил отказ от него, но надежда на поправку чрез
напечатание грамматики от себя всё еще была якорем спасения.
Дома я жить не мог, потому что видел там нужду. Заниматься
не мог, потому что червь подтачивал во мне корень жизни.
176
С постепенным ожесточением моей души усиливалась во мне чув-
ственность: перед отъездом на Кавказ во мне умер человек—
остался самец. Перед Пасхою я опять взял денег" у Боткина,
кроме того, Аксаков еще помог мне. Отъезжая на Кавказ, я
опять взял 500 р. у Боткина, 800 у Ефремова, да еще и поехал
на его счет!.. Мишель, я был бы погибший человек, если бы
все эти займы не убили меня. Да, они должны убивать меня.
Из первого письма моего к тебе ты знаешь, в каком ужасном
состоянии приехал я на Кавказ. Конечно, всё это оказалось
ложною тревогою, невинною простудою и проказами геморои-
дальной лимфы; но тогда я принимал меркурий. Под влиянием
этих-то обстоятельств было написано к тебе мое первое большое
письмо (не знаю, получил ли ты его): всю вину моего падения я
видел в чувственности. Но после увидел, что эт£> неправда, что
есть причина глубже этой, причина, из которой вышла и самая
чувственность. Что чувственность сделала мне много зла, что
она много способствовала моему падению — об этом нет спору.
Но и ее причина заключается в беспорядке моей жизни, которым
я расстроил себя. Мучимый каждую минуту мыслию о долгах,
о нищенстве, о попрошайстве, о моих летах, в которые уже пора
приобрести какую-нибудь нравственную самостоятельность,
о погибшей бесплодно юности, о бедности моих познаний, мог
ли я забыться в чистой идее? Прикованный железными це-
пями к внешней жизни, мог ли я возвыситься до абсолютной!
Я увидел" себя бесчестным, подлым, ленивым, ни к чему не спо-
собным, каким-то жалким недоноском, и только в моей внешней
жизни видел причину всего этого. Эта мысль обрадовала меня:
я нашел причину болезни — лекарство было не трудно найти.
Не спорю, что, может быть, я невольно впал в другую крайность;
но тебе должно было только указать на преувеличения, но со-
гласиться в главном. Но ты, Мишель, не хотел попять меня и,
повторяю тебе, в восстании увидел падение. Ты знаешь, что
меня ждет в Москве: грамматика должна мне дать средства по-
степенно и понемногу разделываться с долгами и прожить хоть
до Пасхи: иначе я погиб безвозвратно. Если же эта надежда
(последняя и притом слабая) сбудется, тогда я начинаю новый
период моей жизни. У меня не будет потеряна ни одна минута.
Я учусь по-немецки и английски месяца два беспрерывно, каж-
дый день. Все другие занятия буд^т отдохновением и наслаж-
дением. Я давно откладывал — пора перестать. Возвращение
с Кавказа будет началом моей новой жизни, или никогда не будет
этого начала. Чувственность мне опротивела, и я теперь с боль-
шею живостию представляю себе гадкие последствия после об-
мана чувств, нежели прелесть этого обмана чувств. Не ру-
чаюсь в твердости против соблазна, но ручаюсь, что уже не по-
купное наслаждение, не продажная любовь будут для меня
12 Белинский, т. XI «777'
соблазном. С лишком трехмесячного опыта достаточно для моего
убеждения, что очень нетрудно давить в себе животные побуж-
дения прежде, нежели они возьмут свою силу. Несмотря на
мое истощение от серной воды и ванн, несмотря на скуку одно-
образной жизни, я никогда не замечал в себе такой сильной вое-
приемлемости впечатлений изящного, как во время моей дороги
на Кавказ и пребывания в нем. Всё, что ни читал я,— отозва-
лось во мне. Пушкин предстал мне в новом свете, как будто я
его прочел в первый раз. Никогда я так много не думал о себе
в отношении к моей высшей цели, как опять на этом же Кавказе,
и не послание Петра, как говоришь ты, но послание Иоанна2S
читал и перечитывал я несколько раз. Словом, я бы выздоровел
и душевно и телесно, если бы будущее не стояло передо мною
в грозном виде, если бы приезд мой в Москву был обеспечен.
Вот что меня убивает и иссушает во мне источник жизни. Едва
родится во мне сознание силы, едва почувствую я теплоту веры,
как квартира, авошная лавочка, сертуки, штаны, долги и вся
эта мерзость жизни тотчас убивают силу и веру, и тогда я мог
только играть в свои козыри или в шашки. Эти пошлые удоволь-
ствия доставляют мне много пользы: они заставляют меня за-
бываться в какой-то пустоте, которая всё-таки лучше отчая-
ния. Итак, Мишель, я сказал тебе всё и о тебе и о себе: заплати
и мне тою же откровенностию. Я признался тебе во всем, в чем
только имел признаться; я показал себя тебе во всей наготе,
во всем безобразии падения, открыл тебе мои раны — измеряй
их великость, но для того, чтобы исцелить, а не растравить;
я коснулся таких задушевных сторон моей жизни, о которых»
никогда бы не заговорил с тобою, если бы письмо твое не вызвало
наружу всей моей души. Остаюсь в уверенности, что при сви-
дании нашем эти стороны попрежнему останутся неприкосно-
венными. Источник деликатности по приличию есть — ничто-
жество; источник деликатности по чувству есть — любовь.
Я не открыл тебе новости, потому что это сделалось уже не ново-
стию для всех, не только для тебя одного, прежде нежели я мог
подозревать, чтобы кто-нибудь знал об этом; но я показал тебе
дело в настоящем свете, не боясь унизиться в глазах твоих,
потому что не хочу незаслуженного уважения: оно тяжелее
презрения. Чтобы сказать всё, не скрою от тебя (хотя это мне
и больно и тяжко), что много было и фарсов и глупостей, хотя
и было что-то истинное. Я не питал никогда никаких надежд,
сколько по сознанию своего недостоинства, столько и предубеж-
дению к себе на этот счет; я желал только чувства, хотя бы о'но
высказывалось в одном страдании; но иметь что-то — всё
равно, что ничего не иметь. Это обнаружило мое бессилие.
Итак —ни слова больше об этом. Один только раз, увлекае-
мый полнотою чувствований, решился я поговорить с тобою об
178
этом; но ты никогда не забывай, что ты ничего от меня не слы-
шал и что, в моем присутствии, ты ничего не знаешь.
Недавно получил я письмо от Станкевича:29 бедный тяжко
страдает; но привычка, так сказать, к жизни идеи видна во
всем. Попрежнему он пишет о том, что так занимает его душу,
даже паясничает, и между выражениями души убитой и рас-
терзанной у него попрежнему вырываются шутки, от которых
нельзя не хохотать. Но эти шутки и фарсы вырываются у него
сквозь слез. Он пишет ко мне, что ты всё открыл всем, кроме ее.
Tiat voluntas tua!*— вот всё, что он говорит об этом. Впрочем,
заметно, что он доволен твоим поступком. Я, с моей сторо-
ны, тоже доволен, что к развязке, какова бы она ни была,
уже сделан один шаг. Роль ваша ужасна. Очень радует его
твое известие, что В<арвара> А<лександровна> хочет писать к
нему. «Может быть, это только утешение, говорит он, но спа-
сибо ему — оно, ей-ей, утешило меня. Если бог вывезет меня
из нравственного ничтожества, я опять буду не один в свете —
я так высоко ценил это семейство. О, тяжело жить без кумира!
Если не лю'бовь — сочувствие необходимо в этой жизни».
Очень рад, что ты более и более сходишься с Василием Пет-
ровичем.30 Признаюсь в грехе: меня радует мысль, что я первый
понял этого человека и понял так, что дальнейшее с ним зна-
комство ничего не прибавило к моему о нем мнению. После
твоих сестер, это первый святой человек, которого я знаю.
Его бесконечная доброта, его** тихое упоение, с каким он в раз-
говоре называет того, к кому обращается, его ясное, гармони-
ческое расположение души во всякое время, его всегдашняя
готовность к восприятию впечатлений искусства, его совершен-
ное самозабвение, отрешение от своего Я—даже не производят
во мне досады на самого себя: я забываюсь, смотря на него. Он
шел по ложному пути; встретил людей, которые лучше его по-
нимали истину, и тотчас признал свои ошибки, не почитая себя
нисколько чрез это униженным.*** Меня особенно восхищает
в нем то, что у него внешняя жизнь не противоречит внутрен-
ней, что он столько же честный, сколько и благородный чело-
век. Он не почитает себя вправе воспользоваться самовольно
копейкою отца своего, и, по делам его торговли, он смотрит на
свои отношения к отцу, как на отношения приказчика в лавке
к своему хозяину. Да, это единственный способ быть независи-
мым от внешней жизни и людей, быть вполне свободным.. Гар-
мония внешней жизни человека с его внутреннею жизнию есть
* Да будет воля, твоя! (Латин.) — Ред.
** Дале%е зачеркнуто: беспрестанное
*** Далее зачеркнуто: Кстати, так как он читал твое письмо ко мне,
то я желал бы
179
12*
идеал жизни, и только в Василье нашел я осуществление этого
идеала. Он умеет отказать себе во всем, исполнение чего во-
влекло бы его в обязательство и зависимость от людей; он не
займет денег для своих даже похвальных прихотей — и входит
в долги для того, чтобы помочь негодяю, своему приятелю. Да,
брат Мишель, что ни говори, а аккуратность и самое скрупу-
лезное внимание к гривенникам, как средство, а не цель жиз-
ни, соединенные с стремлением к абсолютной жизни — есть
истинное совершенство человека. Абсолютная жизнь есть без-
граничная свобода духа, а свободен ли тот, чьи человеческие
минуты зависят от влияния внешних обстоятельств? Так
как Василий читал твое письмо ко мне, то я бы очень желал,
чтобы ты прочел ему из моего всё, что относится к предмету
нашего несогласия, особливо об аккуратности и гривенниках.
Я уверен, что он возьмет мою сторону.
Не почитаю нужным для соблюдения формы свидетельство-
вать мое всенижайшее почтение твоим сестрам: это пошло, и
если я делывал в моих к тебе письмах такие приписки, то уже
не буду вперед. Ты и без того знаешь, какое благоговейное ува-
жение питаю я к ним. Не по случаю писем к тебе, но каждый
день вспоминаю и думаю я о них, и это воспоминание — одно
сокровище в моей бедной жизни, одна светлая и отрадная сто-
рона туманной сферы, в которой я живу. Но не нужно фраз:
ты и без них поверишь мне в этом. Александру Михайловичу
и Варваре Александровне31 прошу тебя засвидетельствовать
мое почтение. Пожми руки за меня братьям твоим и передай им
мой дружеский привет.
Ефремов тебе кланяется. Мы оба с ним не вылечились, но
поправились. Хорошо и это, за неимением лучшего. Он не-
пременно опять приедет на Кавказ на будущую весну. Мне
надобно бы сделать то же; но прежде вопроса о здоровье, мне еще
должно решить вопрос о жизни. На Кавказе я ничего не сделал,
потому <что> ничего нельзя было сделать. Перевел было стра-
ничек 20 с немецкого, но более не мог. Зато кое-что обдумал —
и не худое, лишь бы вопрос быть или не быть решился в мою
пользу. Много думал об искусстве и наконец вполне постиг
его значение, вопрос о котором давно мучил меня. Лишь бы
благодать божия снова проникла в мою завялую и засох-
шую душу, а то я составил план хорошего сочинения, где в
форме писем или переписки друзей хочу изложить все истины,
как постиг я их, о цели человеческого бытия или счастий.32
Я дам этим истинам практический характер, доступный вся-
кому, у кого есть в груди простое и живое чувство бытия; обе
мои статьи, написанные в Прямухине,33 войдут сюда, переделан-
ные в своей форме, очищенные от многословия и противоречий.
Здесь я разовью как можно подробнее и картиннее идею твор-
180
чества, которая у нас так мало понята; словом, здесь я надеюсь
выразить всю основу нашей внутренней жизни. При свидании
поговорим об этом побольше, и о других моих .планах, если
только гривенники позволят мне думать и говорить о чем-ни-
будь человеческом. Письмо это ты получишь через Боткина.
Я хотел его отослать 16 числа, но успел кончить только нынче
(17); завтра еще остается написать два письма — к Боткину и
Клюшникову,34 а послезавтра (19 августа) я буду в Железно-
водске, верстах в 15 от Пятигорска. Там возьму я 20 железных
ванн; эти ванны будут последними. 1 или 2 сентября мы выез-
жаем в Москву, и, когда ты получишь это письмо (которое Еф-
ремов отправит к тебе без меня 21 августа), я, вероятно, буду
уже в Воронеже, где надеюсь увидеться с Николаем, потому
что писал к нему об этом. Отвечай мне немедленно и посылай
письмо на имя Боткина, чтобы я тотчас по приезде мог прочесть
его. Прощай.
Твой В. Белинский.
67. М. А. БАКУНИНУ
Москва. 1837, сентября 21 дня.
Наконец я в Москве, любезный Мишель! Кавказ так надоел
м:не,что теперь он как будто бы и не существует на свете для
меня.Порою приятно вспомнить о красавце Эльборусе и цепи сне-
говых гор, идущих от него к Каспию, но всё прочее—пока еще
только неприятное воспоминание. О дороге не хочу и говорить:
это ад, или, вернее сказать, это русская дорога, а одно другого
стоит. Приехали мы в среду, 15 числа этого месяца. Я тотчас
поспешил увидеться с Иваном Петровичем * и нашел его в горе-
стном положении: мысль о своей бесплодной жизни в прошедшем
и скорой смерти в будущем иссушила его до костей. Однако ж
мой приезд оживил его немного. Он исповедывался в своих гре-
хах передо мною, как перед человеком чуть-чуть не святым,
но уж, конечно, безгрешным. Я хохотал, слушая его, и сколько
мог разуверил его несколько в его предубеждениях. Впрочем,
он не хочет верить, чтобы я был хуже его; и не мудрено: теперь
ему кажется, что никого нет хуже его. Он очень благодарен тебе
за твои о нем небесплодные попечения, но жалуется, что ты
часто слишком круто поворачивал его. Я этому верю, потому что
во многих отношениях <он> настоящий ребенок. Начинаю схо-
диться с Катковым2 и ценить его — чудесный малый! На дру-
гой день вечером, в театре,* увиделся с Васильем и Христофо-
рычем.4 На другой день вечером был у Василья на музыкальном
* На «Роберте-Дьяволе»,3 который некоторыми местами, которые я,
разумеется, забыл и не узнаю вперед, потряс меня, но вообще произвел
тягостное впечатление скуки.
181
вечере. Одно место из одной сонаты Бетховена произвело на
меня такое же могущественное действие, как многие места из
игры Мочалова в роли Гамлета. Но несмотря на то, я не помню
хорошо этого места и едва ли узнаю эту сонату-Василий походил в
этот вечер на Пифию на треножнике и был на небе от одного ада-
жио, лучшего, как говорит он, какое только написал Бетховен.
На другой вечер я был у него. Мне хотелось заговорить с Ланге-
ром5 о Прямухине, но я боялся, что ему прямухинская жизнь
только понравилась, а не восхитила его до безумия или, по
крайней мере, до полоумия. Василий разуверил меня в этом,
и я заговорил с Лангером. В первый.еще раз в жизни увидел
я столько наивности, столько простодушия в такой сильной и
огромной душе, какою высказывает себя душа Лангера в своих
созданиях. Он сказал мне, что прямухинская жизнь была его
перерождением, пробуждением после продолжительного сна
души. Представь себе восторг, простодушно, детски выражае-
мый, его бесхитростность и самый дурной русский язык и доса-
ду на себя за неумение выразиться. С этого вечера я всею^душою
полюбил Лангера; думаю, что и он также меня. Христофорович
всё тот же: так же мил и так же нелеп. Жаль этого малого: ду-
ша у него прекрасная, а между тем абсолютная истина недо-
ступна для него. О себе скажу тебе, что я кое-как, при помощи
Ивана Петровича, не то чтобы уладил мои дела, а отдалил, от-
срочил еще на некоторое время трагикомическую катастрофу,
которой боялся. Впрочем, грамматика моя начинает трогаться,
хотя и всё еще очень медленно. Но и без нее у меня* надежд без-
дна. Николай Полевой издает «Пчелу», и я уже, разумеется, при-
глашен к участию.6 Ксенофонт Полевой думает купить у Андро-
сова право на издание «Наблюдателя»7и в таком случае намерен
поручить одному мне библиографию и критику, для того, го-
ворит он, чтобы в его журнале был один тон и один голос.
Не говоря уже о том, что это даст мне тысяч пять или шесть в год
денег,— это даст мне мою настоящую жизнь, при одной мысли
о которой я уже оживаю и чувствую в себе новую силу. Дело
это зависит от согласия Уварова и сговорчивости Андросова и
скоро должно решиться, потому что Уваров па днях должен быть
в Москве. О, если бы это сбылось, пожил бы я! Тогда бы уже
меня не стала мучить мысль о необходимости переехать в Петер-
бург.
Но это всё моя внешность, которая только в будущем мо-
жет обратиться в мою внутреннюю жизнь, а тебе, верно, хочется
знать о теперешнем состоянии моего духа. Оно — ни хорошо,
ни худо, но более хорошо, чем худо, и я убежден, что с переме-
ною внешних обстоятельств переменятся и внутренние. Я здо-
* Далее зачеркнуто: одна
182
ровее телом, следовательно, бодрее и духом. Вижу в себе мно-
го гадкого, но это гадкое заключается во внешних обстоятель-
ствах и само собою уничтожится с их переменою. Лучше и яс-
нее созерцаю тайну абсолютной жизни, вижу себя далеким от
нее, но не отчаиваюсь приблизиться к ней. Одно страшит меня:
это то, что при виде женщины или промелькнувшего женского
платья я уже не краснею, как прежде, но бледнею, дрожу и
чувствую головокружение.* Боюсь не то, чтобы пасть, но
спотыкнуться на этом пункте. Но — будь, что будет! Жду
тебя с нетерпением. Боюсь, чтобы ты не послал ко мне письма
на Кавказ. Каждый день думаю получить от тебя ответ на мое
последнее письмо.8 Я объяснял дело Боткину, и пока он оправ-
дывает меня насчет гривенников.9 Если ты упорствуешь в своем—
бог с тобою,— мне жаль тебя; но остаюсь верен моей мысли,
и осуществление ее есть для меня залог моего стремления к аб-
солютной жизни. Долго ли ты пробудешь в Прямухине? Как
там идут дела? Адресуй ко мне письма на имя Василия или Ива-
на Петровичей, потому что я переменяю на днях мою гадкую
квартиру. Прощай. Твой В. Белинский.
P. S. Я очень радуюсь, что со дни на день более и более
чувствую расположение к К. Бееру:10 славный малый, а между
тем меня радует усиление моей способности любить людей:
это счастье, тогда как презирать и ненавидеть их есть истинное
несчастие.
68. М. А. БАКУНИНУ
Москва. 1837. Октября 15 дня.
Не знаю, что сделалось с тобою, любезный Мишель? Ты точ-
но как будто умер для нас, твоих друзей, которые начинают
сильно беспокоиться на твой счет. Боткин переслал к тебе мое
огромное письмо, почти тетрадь, написанное мною с Кавказа.
По приезде в Москву, я писал к тебе— и что же?— ни на то,
ни на другое письмо нет ответа.1 И еще это было бы сносно, ко-
гда бы я хоть что-нибудь знал о тебе, а то, повторяю, ты точно
как умер для всех нас. Бога ради, выведи нас из этой томитель-
ной неизвестности. Я, Василий Петрович, Лангер» и все прочие,
т. е. Аксаков, Клюшников, Катков, беспрестанно спрашиваем
друг друга: что Мишель, что с ним, отчего он не пишет, здоров
ли он, не сделалось ли с ним какого несчастия? Что касается
до меня лично, то вот уже несколько дней, как мною овладела
какая-то тоска по тебе;- какое-то тягостное предчувствие на
твой счет мучит меня. В иные минуты я чувствую какие-то силь-
ные порывы пойти или поехать, или перескочить одним прыж-
* Далее зачеркнуто: Что бы должно было мне вычер<кнуть>
183
ком в Прямухино — и это — говорю тебе добросовестно — соб-
ственно для тебя, собственно вследствие моего беспокойства
о тебе. Боже мой, мы уже как будто чужды один другому, как
будто бы уже твои горести и страдания не есть мои горести
и страдания, как будто бы уже твои мучения и беспокойство за
тех, кто для тебя составляет всё, не есть мои мучения и беспо-
койство? Отчего же ты не пишешь ко мне? Уж не сердишься ли
на меня за мое письмо? Боже мой — можно ли на это сердиться?
А если так, я отрекаюсь от каждого слова в нем, которое бы тебя
огорчило или оскорбило, и прошу у тебя за него прощения.
Я лучше хочу признать себя неправым, нежели настойчивостию
в своей правоте произвести в тебе охлаждение ко мне. Пиши,
Мишель, ко мне, пиши всё: я хочу всё знать, потому что хочу за
всё страдать, как страдаешь ты. Если после этого от тебя не бу-
дет никакого ответа, я решусь писать к В. А. Дьяковой и буду
просить ее дать мне знать о твоем положении, потому что я не
могу же более оставаться в неизвестности.2
Твой В. Б.
На случай, если ты не получил моего письма, посланного
к тебе уже по приезде моем в Москву, вот тебе адрес моей новой
квартиры: На Стоженке, в приходе Воскресения, в Савеловском
переулке, в доме полковницы Ефремовой.
69. Н. М. САТИНУ
<15 октября 1837 г. Москва.)
...отчаянный развратник и даже злодей лучше доброго
человека, который из своего поведения или своей пошлости, или
своих тугих обстоятельств сделал себе правила жизни. Дай бог,
чтобы тебе не довелось быть ни тем, ни другим, но если надо быть
чем-нибудь из этого, будь первым; по*крайней мере, толпа
будет тебя ненавидеть, а не хвалить; а похвала толпы, которая
кричит: «Он остепенился, он стал солиден, он перестал зано-
ситься и почитать себя умнее всех!» — ты сам знаешь, что такое
подобная похвала...1
70. М. А. БАКУНИНУ
Москва. 1837. Ноября* 1 дня.
В понедельник, 25 октября, прихо'жу я к Василию Ботки-
ну — и он указывает мне торжественно на тетрадь, писанную
* Зачеркнуто: Октября
184
тобою.1 Не хочу говорить тебе, сколько радости доставило
мне твое письмо, скольких беспокойств избавило оно меня.
Я думал, что твои семейные дела идут как нельзя^ хуже, что ты
разве только не перерезался с Дьяковым, но, верно, намерен
перерезаться с ним и пр. и пр. И что ж? Вместо всего этого твои
семейные дела идут как нельзя лучше, Дьяков низложен без
всяких несчастных и ужасных мер, старик на твоей стороне.2
Последнее меня нисколько не удивляет: Александр Михайло-
вич один из тех людей, благословенных богом при их рожде-
нии, которые родятся со всем, что* составляет высшего, ду-
ховного человека; несчастный век, в который он родился, и
главное и важнейшее событие в его жизни — вот что развило
его так неестественно, так ложно, вопреки его прекрасной на-
туре. Он ошибочно, ложно мыслит, но верно чувствует и де-
лает.3 Если в последнее время, особливо в мое пребывание в
Прямухине, он уже и поступал ложно, то в этом много вино-
ваты и мы с тобою: мы не разочли того, что этот человек уже
прожил много, уже освоился с своими идеями и привычку к
ним счел за убеждение, что, наконец, мы действовали не всегда,
как проповедники истины, но часто в духе полемическом, желч-
ном, который ожесточает противника, но не убеждает его.
Я и теперь не могу без досады на самого себя вспомнить о том,
что я решился прочесть ему мою вторую статью, статью, в ко-
торой много хорошего, высказанного с жаром и убеждением,
но которой полемический тон был совершенно в разладе с об-
стоятельствами.4 Мало того, *ггобы действовать истинно, по
убеждению,— надо еще действовать умно, рассудительно, если
хочешь: обстоятельства для всех, даже великих людей, дела-
лись правилами не для убеждепия, но для действования. Когда
я кончил мою вторую статью, тогда обстоятельства требовали
тишины, успокоения, примирения; тогда мы должны были
окружить старика всем уважением, которого заслуживала его
старая, почтенная жизнь. Он был не прав — это так; мы не
должны были подлаживаться под его образ мыслей — и это
правда; но мы должны были показать ему, что, почитая ложным
его убеждение, мы умеем уважать всякое убеждение, особливо
если оно оправдано целою жизнию, добровольными лишени-
ями и страданиями. Да, каково бы ни было, но у твоего отца
есть убеждение, есть правила, которые он перенес в жизнь —
а этого слишком достаточно, чтобы высоко уважать его самого
и щадить его образ мыслей, даже опровергая его. Другое дело
какой-нибудь Дьяков: если он безвреден, оставь его в покое,
пожелай ему от всего сердца всех тех жалких благ, которых он
жаждет, даже всевозможного усовершенствования в торговле,
* Далее зачеркнуто: нужно
185
потому что первым желанием человека, проникнутого любо-
вию, благодатию божиёю, должно быть: «да будет Счастливо
и блаженно по-своему всё в беспредельном божием творении,
всё, от человека до червя и от червя до последней былинки, для
которой нужны луч солнечный и дождевая капля»; желание
зла во всяком случае свидетельствует об отсутствии любви;
но если этот же Дьяков составляет несчастие кого бы то ни
было, особливо такого существа, как В<арвара> А<лександров-
на>, мешает его дальнейшему развитию, его внутреннему бла-
женству — тогда употреби все средства к обоюдному удоволь-
ствию обеих сторон, умоляй, плачь, проси, заклинай, но если
не помогут никакие миролюбивые средства, тогда обремени его
всем своим презрением, всею своею ненавистию, сотри его
с лица земли, если это будет нужно. Так должно действовать
с людьми ничтожными, чуждыми всякого убеждения; но со-
всем иначе надо поступать с людьми убеждения. Надобно, чтобы
они видели чистое желание обратить их к истине, чистую ра-
дость в случае успеха и чистую горесть в случае неуспеха, го-
ресть за истину и за них, а не раздражительность, не желч-
ность. Александр Михайлович по многим фактам имел полное
право заключить, что мы больше горды своими убеждениями,
нежели счастливы ими. Ты в этом отношении был лучше меня,
но ты худо делал, что оправдывал мои мысли об этом. Теперь
я уверен, что ты поступаешь с ним так, как должно, и дейст-
вуешь не одною логикою, но и впечатлениями, этим живым на-
итием истины, которое дает одна любовь. Полемику к чорту.
Я даже надеюсь, что А<лександр> М<ихайлович>, не давая
нисколько заметить перемены в своем образе мыслей и даже
поддерживая свой прежний, будет поступать в отношении к
своему семейству совершенно в духе твоих, а не своих убежде-
ний. И это очень естественно: у стариков есть свое самолюбие,
очень понятное и очень извинительное; в такие лета трудно
сказать—«я был неправ», по крайней мере,* сказать это труднее,
нежели показать на деле. Я тогда этого не понимал, потому что
был нездоров и телесно и душевно, болезнь же изгоняет любовь
и родит ожесточение. Теперь я не лучше прежнего, но здоро-
вее, и потому вижу и понимаю всё яснее, и сознаю, что я же-
стоко ошибался, думая в иные минуты, что я не люблю и не
уважаю твоего отца: нет, его нельзя не любить и не уважать —
об нем только можно иногда сожалеть и скорбеть. Да, Мишель,
перемена здоровья переменила меня во многом. Станкевич,
видя мою желчность и остервенение против всего неистинного,
великодушно приписывал это тому, что я люблю истину, но
что я только не эманципирован. Он ошибался — во мне не было
любви, потому что, что за любовь, которая проявляется в не-
нависти? Любовь плачет, скорбит о пороках и заблуждениях
186
<своих ближних, но <не> ненавидит, потому что жизнь в добре
гте дает места к беспрестанной мысли о зле и ненависти к нему,
да и притом же, как ты справедливо и прекрасно пишешь ко
мне, в общей жизни духа нет зла, но всё добро. Теперь во мне
так же мало любви, как и прежде, но больше спокойствия в
душе, вследствие облегчения телесных страданий, а потому
и больше способности лучше и глубже понимать истину. Вслед-
ствие этой-то перемены, я понял, что всякая ненависть, хотя бы
то и ко злу, есть жизнь отрицательная, а всё отрицательное
ость призрак, небытие, что мало любви к добру гораздо выше,
нежели много ненависти ко злу. Я должен тебе сказать, что я
надеюсь с нового года снова выступить на журнальное по-
прище, столь любезное для меня; Ксеиофонт Полевой покупает
у Андросова право на издание «Наблюдателя» и приглашает
меня» к деятельнейшему участию, т. е. поручает мне критику и
«библиографию.5 Если это состоится, то ты не узнаешь меня
б моих статьях, именно потому, что я* разуверился в достоин-
стве отрицательной любви к добру и чувствую в себе больше
снисходительности к подлостям и глупостям литературной
«братии, но зато и больше ревности противоположным образом
действования доказывать истину. Не велика польза доказать,
что Сенковский подлец, а «Библиотека» гадкий журнал: пуб-
лика это давно знает и подписывается на «Библиотеку» не за
то, что она гадкий журнал, а за то, что нет лучшего журнала;
так гораздо лучше дать ей хороший журнал, нежели бранить
«Библиотеку». Поэтому полемика решительно изгоняется из
нашего журнала. Из этого отнюдь не следует, чтобы и правда
изгонялась из него, но дело в манере и тоне: помнишь ли ты,
«как мило уничтожает Гегель противников истинной философии,
Круга и ему подобных?0—он не сердится, не выходит из себя,
не старается прибирать выразительнейших браней, энергиче-
ских выражений; он поступает с ними, как с мухами, — махнет
рукой, и этим движением убивает их гуртом, сотнями, нимало
не гордясь своею победою и нимало не жалея о неудаче. Но вот
другой пример, хоть гадкий, но идущий к делу — это Сенков-
ский; он не помещает статей о других журналах и разборов
чужих мнений, но при случае, к слову, бьет их славно. Это и
мы возьмем за правило. Выходит книга, которая несправедливо
разругана в «Библиотеке» — мы ее похвалим, не браня «Библио-
теки», которая ее разбранила. Я имел несчастие обратить на
себя внимание правительства не тем, чтобы в моих статьях было
что-нибудь противное его видам, но единственно резким тоном,
и это очень глупо;7 вперед буду умнее. Но это в сторону, тем
более, что пока это еще "литературная тайна, которую я могу
* Далее зачеркнуто: убедился
187
доверить только друзьям моим, а больше никому. Теперь я на-
чал «Переписку двух друзей», большое сочинение, где в форме
переписки и в форме какого-то полуромана будут высказаны
все те идеи о жизни, которые дают жизнь и которые без поле-
мики должны разоблачить Шевыревых и подобных ему.8 Эта
будет собственно переписка прекрасной души9 с духом; первое
лицо, как разумеется, будет моим субъективным произведе-
нием, а второе — чисто объективным. В лице первого я поражу
прекраснодушие, так что оно устыдится самого себя; впрочем,,
в представителе прекраснодушия я выведу лицо не пошлое,,
но полное жизни истинной, кипучей, придам ему не фразы и
возгласы, но слово живое, увлекательное, "картинное и поэти-
ческое; словом, я изображу в нем одного из тех людей, доступ-
ных всему истинному, но лишенных силы воли для полного-
достижения высшей истины, одного из тех людей, которые по-
нимают истину, но хотят, чтобы она досталась им без труда,
без пожертвований, без борьбы и страдания; как цыгане, кото-
рые лучше хотят сносить все неудобства н-епогоды, все» невы-
годы бродяжнической жизни, нежели пожертвовать частию
своей дикой свободы гражданскому порядку, так и эти люди
хотят лучше всю жизнь свою жить редкими и немногими мину-
тами восторга, а остальную часть жизни валяться в грязи, не-
жели путем труда и усилий перейти в полную жизнь. Короче
сказать, в этой прекрасной душе я изображу себя и, надеюсьг
очень верно; и в этом портрете я наплюю на самого себя и
оплачу самого себя. Я изображу себя в двух эпохах жизни: в той.
в которую я жил в одном чувстве и* прятал свое чувство от
разума, как цветок от мороза; и в той, в которую я сознал тож-
дество чувства с разумом, любви с сознанием, но приобрел
через это не полное блаженство жизни, а только объективное
сознание ее. Что же касается до представителя жизни духа, та
это не будет ничей портрет: это будут мои прямухинские статьи,
но только глубже перечувствованные и лучше понятые, потому
что с тех пор, как я их написал, я немного подрос в моих по-
нятиях. Первое письмо почти уже написано: в нем прекрасная
душа описывает свой отъезд из Москвы, свои путевые впечат-
ления; жалуется на людей и жизнь, в которых он разочаро-
вался; доказывает, что истинная жизнь в чувстве, что разуме-
ние есть смерть чувства; упрекает своего друга за любовь к
философии, за холодность суждений и предрекает ему конеч-
ную гибель за доверенность к холодному уму и пр. и пр. Ответ на
это письмо будет содержать изложение понятия о разуме и
чувстве, их взаимных отношениях; об истине в созерцании как
основе нашего сознания; об ошибочном понятии, вследствие
* Далее зачеркнуто: боялся разума
188
которого чувство смешивают с истиною в созерцании, почему
и думают несправедливо, что чувством можно узнать какую
«бы то ни было истину, тогда как оно по существу своему не
может давать нам никаких идей, но, так сказать, подкрепляет
всякую истинную или почитаемую нами за истинную идею,
пробуждаясь в нас, как стремление к бесконечному, или как
любовь, что одно и то же, потому что высшая степень любви
ость ощущение бесконечного; о достоинстве разума, * живу-
щего в природе как явление и в человеке как сознание; о до-
стоинстве способа исследования истины a priori.**Одним сло-
вом, это должно быть чем-то порядочным, потому что я нимало
не сомневаюсь выразить все эти идеи языком увлекательным,
живописным, пламенным. Несмотря на мою апатическую
жизнь, я еще ощущаю в себе столько внутреннего жару, сколь-
ко нужно его для десяти таких сочинений. Скоро примусь за
статью о Пушкине; это должно быть лучшею моею критическою
статьею.10 Думаю для журнала составить библиографию всех
литературных произведений за 1837 год: это даст мне повод по-
говорить о Гамлете и об игре Мочалова,11 о диссертации Шевы-
рева12 и о прочем. Кстати: я познакомился с Мочаловым на ве-
чере у Селивановского,13 где Полевой читал два акта своей
оригинальной драмы «Граф Уголино»; за ужином Мочалов
и Щепкин, по просьбе Полевого, говорили последние монологи
из «Горя от ума» — славный был вечер, хотя и у Селиванов-
ского! А драма Полевого — что она такое? — спросишь ты; да
славная вещь — отвечаю я. Некоторые характеры обрисованы
художнически, есть места истинно поэтические; остальное —
фразы, но какие фразы! успех будет полный. Мочалову роль
главная — кипучая, бешеная, страстная.14 Надо сказать, что
самое нехудожественное лицо, но зато в высшей степени эф-
фектное и по мерке Мочалова сделанное. Полевой с будущего
года издает «Пчелу» и «Сын отечества»; он уже в Петербурге.
Катков читает «Эстетику» Гегеля и в восторге от нее, хочет
перевести для журнала всё введение.15 Славный малый — он
далеко пойдет, потому что уже и теперь у него убеждение в
мире с жизниЮ'. Голова светлая, сердце чистое — вот Катков.
Я недавно стал понимать его; до отъезда на Кавказ, в этот
самый желчный период моей жизни, я был не расположен к
нему и с каким-то подлым и гнусным удовольствием услышал
бы что-нибудь против него. Ах, Мишель, дрянен, пошл я и
теперь, но как лучше, как выше прежнего, а всё оттого, что мои
запоры разрешились и пищеварение улучшилось... Впрочем,
есть и нравственные причины. Боткин переводит Марбаха1*5
* Далее зачеркнуто: как жизни вселенной и представляющегося
** интуитивно (латин.).— Ред.
189
и в упоении от него. Боткина я уже не люблю, как прежде,,
а просто влюблен в него и недавно сделал ему формальное-
объяснение. Я часто у него ночую, хотя терпеть не могу ноче-
вать не у себя дома, потому что я с младенчества ненавидел
бродячую, цыганскую жизнь, для которой ты создан, и всегда
любил свой угол и своих пенатов. «Послушай, Боткин,—сказал
я ему шутя,—посмотри, как я тебя люблю: остался ли бы я у
кого-нибудь другого ночевать?» И мой Боткин, в ответ на это.,
начал не шутя доказывать, самым наивным и достолюбезным
образом, что он меня не меньше любит и чувствует себя счаст-
ливым, когда бывает вместе со мною. Я чуть не до слез хохо-
тал. Иван Петрович 17 поправляется и в здоровье и в образе
мыслей, но жизнию всё так же беден, как прежде. Вот тебе кста-
ти анекдот об нем, Самарин 18 однажды утешал его, советовал
ему терпеливо сносить несчастие, как божие испытание, и при-
совокупил к этому, что и сам он много терпел. «Ваше превос-
ходительство, — отвечал я ему (говорит Клюшников),— вы
страдали, опираясь на семь тысяч душ, ьы сражались с судь-
бою из-за фронта, а я шел против нее с открытою грудью».
Но шутки в сторону. Я рад, по крайней мере, что он уже не
колобродит своими понятиями, что он мыслит, как должно,.
а это большой шаг; бог даст — и воскреснет вполне для жизни-
высшей, начало которой он носит в душе своей. Константина.
Аксакова я чем более узнаю, тем более люблю: это один из ма-
лолюдной семьи сынов божиих. Он еще дитя, еще мало развит,,
а главное дело, еще не искушен внешнею жизнию, внешнею-
борьбою, которые потому необходимы человеку, что, как толч-
ки, пробуждают в нем жизнь и борьбу внутреннюю.* Самая
бедность и нужда необходимы для полного развития. Станке-
вич не знал бедности, но знал иногда нужду, и это, без сомне-
ния, было ему полезно.
Дружба! — вот чем улыбнулась мне •жизнь так приветли-
во, так тепло, и, вероятно, в ней, и только в одной ней,** будет
сознавать себя моя жизнь до конца своего. Быть так — спа-
сибо и за то!19 И теперь в горестной и мертвой жизни моей одна
мысль, как добрый гений, как ангел-хранитель, согревает мой
изнемогающий дух, мысль, что как бы глубоко ни пал я, мне
всегда есть пристанище в минуты, сознания — сердце друзей
моих, всегда готовое простить меня, оплакать мое заблуждение
и согреть меня своим огнем... А я?., могу утешать себя только»
вот чем:
Мой путь уныл, сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
* Далее зачеркнуто: без этого
** Далее зачеркнуто: пройдет
190
Но не хочу, о други, умирать, -
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать.
И ведаю: мне будут утешенья *
Меж горестей, труда и треволнений.20
Это голос не жизни духа; нет — это вопль прекрасной души,
которая живет жизнию духа только в минутах, только в непре-
рывных восстаниях, после беспрерывных падений. Жизнь в
минутах — она моя, и всегда будет моею, но это грустная
жизнь, и не она должна быть уделом человека. Так жил Пуш-
кин — и я понимаю его. Но он был гений — ив его минутах
жизни замыкались целые века; он был поэт — и способность
высказывать себя и, как дани, требовать и получать сочувствия
от ближних вознаграждала его за минуты, вне вечного духа
проведенные. В нем был неистощимый рудник любви, который
не мог иссякнуть ни от каких причин, и от колыбели до гроба
ему улыбалась любовь. Я только понимаю такую жизнь, и если
живу иногда подобною (как подобно отражение солнца в реке
на самое солнце), то не в действительности, а в фантазиях.
Я прячусь в фантазии от действительной жизни, и мое возвра-
щение к действительной жизни из области фантазии есть горь-
кое пробуждение. В этой жизни есть свое прекрасное, но я по-
нимаю, что такая жизнь есть призрак, потому что истинная жизнь
конкретна с действительностию. Иногда мне становится досад-
но, зачем я знаю слишком много, зачем слишком хорошо по-
нимаю значение и цель жизни; мне кажется, что я был бы счаст-
ливее, если бы кругозор моего ума был ограниченнее, а требо-
вания чувства умереннее; мне кажется, что тогда бы я нашел
всё, чем мог бы быть счастлив; это так, Мишель, но не сердись
и оставь в покое убеждения: я и без них знаю, что это минуты
борьбы, нравственной болезни, что такая мысль безбожна и
недостойна просветленного человека, что откровение истины
есть единственное благо, за которое человек умиленно должен
молиться вечному духу жизни.
Всякая грусть есть страдание; никакое блаженство не мо-
жет быть бесконечно и высоко без этого страдания; но при пол-
ной гармонии духа, при совершенном его блаженстве, грусть
или страдание есть только характер, условие необходимое,
форма, так сказать, самого блаженства, но не самое блаженство:
это понятно, и мы давно уже согласились с тобою в этом. Но
страдание, как единственная и исключительная форма жизни
духа и как конечное и возможное его блаженство, есть тоже
жизнь человеческая и прекрасная, но низшая, неполная сту-
пень к истинной жизни духа, но не истинная жизнь духа. Вот
эта-то жизнь, это-то блаженство доступно мне, и страдания,
страдания и еще-таки страдания прошу и не допрошусь я себе
191
у провидения. Это страдание есть недуг души, но недуг слад-
кий, есть одна из священнейших способностей нашего духа,
есть признак присутствия высшей жизни, есть залог дальней-
шего и бесконечного развития, ручательство в возможности
(близкой или далекой — нет нужды) перехода в полную жизнь
духа. Как-то недавно ощутил я в моей груди это сладостное
болезненное стеснение, этот божественный недуг — и вместе
с ним ощутил и веру, и силу, и жизнь. Дня три страдал я та-
ким образом, а на четвертый выздоровел, т. е. снова сделался
скотиною. Но по временам я живу этим страданием, и теперь,
когда я пишу тебе эти строки, я чувствую в груди моей это
болезненное стеснение, этот недуг, выше всякого здоровья,
и вместе с тем чувствую, что я живу, а не прозябаю, что я чело-
век, а не животное. Да, Мишель, уже не счастия, не блажен-
ства, как прежде, а страдания прошу, желаю и ищу я себе.
Мыслить и страдать — вот грустная и неполная жизнь, до
какой я только способен возвыситься. Но я. верю, что этою
жизнию я выстрадаю себе полную и истинную жизнь духа.
Боже мой, как бы громко я стал смеяться, как бы горячо стал
оспоривать, если бы года за два перед сим кто-нибудь стал меня
уверять, что моя жизнь не в светлом веселии, не в радостном
ликовании! Гадка моя жизнь, но не прогресс ли это?.. Спасибо
тебе, Мишель: без тебя я не говорил бы теперь этого.
Ну вот тебе всё, собственно до меня касающееся, т. е. все
данные, по которым ты можешь судить о состоянии моего духа.
Теперь буду отвечать на твое письмо. Но прежде скажу тебе,
что ты поступил более нежели дурно, не давая о себе никакого
известия. Мы все думали, что с тобою сделалось и бог знает
что; что твои обстоятельства (семейные) просто ужасны. Этому
причиною твой ребяческий характер. А сверх.того, ты многого
лишил собственно меня, потому что всякое письмо от друга
дает мне жизнь, пробуждает во мне грусть... Бог тебе судья
за это. Когда узнали, что я получил твое письмо, то все любя-
щие тебя бросились ко мне с расспросами; Станкевич нарочно
приезжал ко мне. Сечь тебя надо, Мишель, да приговаривать:
не ребячься! Теперь приступаю к ответу на твое письмо.
Я должен говорить с тобою о предмете, который сообщил
полемический тон, следовательно, о предмете щекотливом, но,
несмотря на то, не буду слишком распространяться сколько
потому, что этот спор об аккуратности и гривенниках мне уже
надоел, столько и потому, что хочу сказать тебе мое оконча-
тельное мнение об этом предмете,21 resume всего, что говорил
об нем прежде. В твоем письме нет любви — повторяю тебе
это, и не один, а вместе с Боткиным. Это письмо пуританское,'
в котором arriere pensee* есть — наказание за грехи; это
* задняя мысль (франц.).— Ред.
192
письмо отзывается религиею Ватикана, символ которой есть
апостол Петр с мечом в руке. Беру назад мое слово, что в этом
письме видны с твоей стороны гордость и тщеславие: нет, в нем
видно только ожесточение против прошедшего твоего падения,
с воспоминанием о котором у тебя соединялось воспоминание
обо мне и Станкевиче, а следовательно, и ожесточение против
нас, впрочем, понятное и совершенно извинительное. Отсут-
ствие же любви в твоем письме произошло, вероятно, от дурно
избранного тобою способа поднять меня: ты для этого хотел
расшевелить мое самолюбие. Это тебе удалось один раз, в том
письме, в котором ты звал меня в Прямухино и говорил о своей
горести видеть в грязи человека, в котором ты заметил начало
великого. Повторяю, тогда это на меня подействовало; но в быт-
ность на Кавказе я жаждал сочувствия, сострадания, слез,
молений и прощения от дружбы, а не упреков; мысль о том, что
ты живешь истинною жизнию, могла скорее ожесточить еще
более меня, нежели порадовать. Болезнь подлая, гнусная, но,
Мишель, только тот лекарь и хорош, который умеет понять
болезнь и дать против нее настоящее лекарство. Ты ошибся
в лекарстве, вот и всё. Сверх того, твое осуждение Станкевича
и твои местоимения «л» и «вы» произвели на меня более нежели
неприятное чувство. Ты и в последнем своем письме ко мне,
соглашаясь со мною, что Станкевич человек гениальный, что
он всегда будет показывать нам дорогу и пр., не говоришь мне:
прав ли я, утверждая, что падение его было неизбежно и что
он был бы величайший эгоист и подлец, если бы не пал, не пал
глубоко, хотя и на время. Что же касается до моей будто бы
ошибки насчет того, что назначение Ст<анкевича> есть страда-
ние — то ты не понял меня. Его цель, как и всех, есть блажен-
ство, но только путем отречения от всякого личного счастия,
как похищения у цели назначения: вот как я понимаю С<танке-
вича>, может быть, и ложно, но,по крайней мере,без противоре-
чия истине. Возможность такого характера в человеке гени-
альном, призванном на великое дело, для меня не непонятна,
хотя в самом себе, в отношении к самому себе, я ее и не пони-
маю. Напрасно ты говоришь, что будто я готов на кафедре
обвинять тебя в самолюбии и тщеславии: не в этом, а в спра-
ведливости моего мнения об аккуратности готовя защищаться
на кафедре. Но в этом отношении ты прав, и я тебя более не
обвиняю, потому *что понял причину, почему ты не можешь
сойтись с этою мыслию. Но не менее, или еще более прав и я,
поддерживая эту мысль. Ты, верно, помнишь, что, исчислив
все дурные обстоятельства, в которые ты вверг себя своею
безалаберною жизнию, т. е. обязательством перевести Шмита,
без убеждения в возможности исполнения, потом долгами, я
спрашивал тебя: имеет ли всё это влияние на твою внутреннюю
"13 Белинский, т. XI -tqo
жизнь, и мысль о долгах, о своей несостоятельности всякого-
рода угнетает ли твою душу до апатии, уничтожает ли твои
прекрасные минуты? Повторяю теперь этот вопрос; ты отве-
чаешь на него: «Нет!» Хорошо! Э?о значит, что в тебе избыток
внутренней жизни так велик, пламя чувства так ярко и сильно,,
что внешние обстоятельства не могут мешать первой и гасить
и второго. Любезный Мишель — я говорю это не шутя, потому
что понимаю возможность этого, и именно в тебе более, нежели
в ком-нибудь из наших общих знакомых, не исключая и Стан-
кевича. Да, я тебя понимаю — пойми же и ты меня. Я поги-
баю от мысли о долгах, которая грызет, как червь, корень моей
внутренней жизни, охлаждает во мне все благородные порывыг
производит тоску, апатию, отчаяние и нередко — подумай об
этом — желание в разврате заглушить немолчный вопль нуж-
ды и обязательства. Знаешь ли ты, что иногда (теперь очень
редко, а прежде это бывало часто) хочется напиться вина до-
нельзя, чтобы забыться? Знаешь ли ты, что иногда, принимаясь
с жаром за какое-нибудь хорошее дело, за изучение чего-ни-
будь, за сочинение, я бросаю его с отчаянием, когда мне говорят
о пришедшем кредиторе или о том, что хлеба нет, и бегу куда-
нибудь, как будто бы надеясь убежать от самого себя? Знаешь
ли ты, что, пиша к тебе эти строки, я беспрестанно бросаю перо,
чтобы у печки отогревать мои окоченевшие руки, потому что
в комнате хоть волков морозь, а в кармане хоть выспись? Что
ты на это скажешь? Но это не всё, а начавши говорить, я люблю
всё сказать. Сатин в Пятигорске дал мне 200 рублей на покупку
ему книг, преимущественно философских, с тем, чтобы, по
моему же совету, он мог заняться философиею. Представь
себе человека, убитого обстоятельствами, проводящего зиму
в Азии, в мерзком городишке, чуждом всяких удобств жизни,
где нет ни одной живой души — что значит для него всякая
книга, а тем более много книг, которые заставили бы: его мыс-
лить, ввели бы в жизнь высшую, абсолютную, заставили бы
его сказать с гордостию: «Дух выше материи, человек выше об-
стоятельств, я блажен в моем несчастий». И что ж? Эти книги
ему не посланы. Не подлый ли, не эгоистический ли это посту-
пок?* Лишить человека средства к просветлению — не есть ли
это более нежели смертоубийство? А между тем я ничего
худого, не сделал: мне приходилось дозарезу, и я надеялся в
скором времени достать эти деньги. Надеялся — подлое слово!
Да кто мне дал право надеяться ни на что, на призрак какой-
то? Вот всё это-то, Мишель, грызет, подтачивает, как червь,
корень, основу моей внутренней жизни и не только лишает
* Далее зачеркнуто : Но знай
194
мою жизнь ее полноты и гармонии, но и* даже и редкие минуты
ее отравляет и уничтожает. Я сажусь за дело, перевожу с не-
мецкого или делаю что-нибудь другое,— и что же? я дрожу от
холода, руки мои не в состоянии держать перо, животная сто-
рона моя громко дает о себе знать. Я бросаю перо и иду — куда-
нибудь, иногда в лавку Глазунова, где часов 6 сряду болтаю
чорт знает что. В другое время, только что разделаюсь, т. е. раз-
охочусь делать, пользуясь гармоническим состоянием души,—
вдруг получаю записку, где мне напоминают, что за взятые
мною 500 р. надо заплатить за месяц 30 р. асе, а в ответ пишу,
нельзя ли этих денег за меня заплатить да еще достать мне сот
восемь за такие же проценты — и опять бегу куда-нибудь,
чтобы убежать от самого себя, чтобы забыться во внешности —
ужасное забвение! Ну, ясно ли теперь тебе, что аккуратность
жизни для меня есть единственное условие и возможность пе-
рехода в абсолютную жизнь? Бог и дух не в аккуратности —
я это знаю не хуже тебя; пустой человек не может жить в духе,
хотя бы он был образец аккуратности и честности — и это я
понимаю не хуже тебя. С приобретением аккуратности я ровно
ничего не приобрету для своей высшей жизни, но отстраню
нечто внешнее, что мешает мне жить в себе, а не вне себя. По-
нятно ли? Представь себе человека, который имеет все элементы
духовной жизни, понимает ее и стремится к ней, но который
сделал несчастную привычку, например, пить, и эта привычка
есть единственная причина, мешающая ему удовлетворить его
святое стремление; вино отнимает у него разум, дает ему мгно-
венную и то ложную и неестественную жизнь, за которою сле-
дует ужасная смерть; представь себе, что в самом пьянстве,
благодаря своей доброй организации, он понимает высшую
жизнь, даже наслаждается ею минутами; представь себе, что
он понимает свое ужасное положение, видит свое унижение,
а между тем гибельная привычка уже обратилась ему в при-
роду и болезненное состояние сделалось нормальным состоя-
нием. Мишель, что же погубило этого человека? Отсутствие
трезвости, а разве бог в трезвости, разве только стоит бросить
вино, чтобы жить абсолютною жизнию, разве нет на свете ты-
сячей, миллионов мерзавцев, скотов, которые в рот не берут
хмельного? Ну, ясно ли, понятно ли для <тебя> это!? Ты ска-
жешь, что жалок, беден внутреннею жизнию тот человек, ко-
торого спасение зависит от пустой, призрачной внешности.
Согласен, да что же мне делать, если я так беден внутреннею
жизнию, так слаб волею? И неужели будет лучше, если я, со-
знавая свою бедность и слабость, свою зависимость от внешней
жизни, не употреблю всех усилий освободиться от этой
* Далее зачеркнуто: сильные
195
13*
зависимости, нежели остаться в ней? Если бы по какому-то урод-
ству организации я, например, не терпел бы зеленого цвета и
видел бы, что не могу заниматься в комнате этого цвета, то не луч-
ше ли, вместо того, чтобы, преодолевая мое отвращение, терять
мои силы в пустой борьбе, я велел бы перекрасить мою комнату
или переменил бы квартеру? А в природе есть такие странности,
такие уродства, потому что природа человека искажена вслед-
ствие его падения. Ты знаешь, что организация, как форма
духа, есть условие нашего развития. Темпераментов шесть:
гармонический, нервический, сангвинический, холерический, ме-
ланхолический и флегматический, но нормальный, человече-
ский только один — гармонический, а остальные пять суть
большие или меньшие уклонения от него, большее или мень-
шее отсутствие нормальности. У тебя, например, темперамент
гармонический — а отчего? оттого что твой отец, женившийся
сорока лет, не имел до женитьбы женщины, не был онанистом,
не предавался сладострастным мечтам, не был пьяницею, об-
жорою, не был злым, глупым, подлым человеком. Твоя ли это
заслуга, или дело случая? А мой отец пил, вел жизнь дурную,
хотя от природы был прекраснейший человек, и оттого я по-
лучил* темперамент нервический, вследствие которого я столько
же дух, сколько и тело, столько же способен к жизни абсолют-
ной, сколько наклонен к чувственности, сладострастию, нрав-
ственному онанизму; я родился с завалами в желудке. А ты? ты,
воспитываясь в корпусе, зная все мерзости чувственности, пи-
тал к ним отвращение и никогда ими не увлекался: это потому,
что сладострастие чуждо нормальному темпераменту. Будучи
в Литве, ты поддался было обаянию чувственности, но отчего
и как? От неудовлетворенной потребности духа: попадиеь тебе
тогда хорошая книга или хороший человек — и твоя чувствен-
ность умолкла бы, потому что твоя чувственность возбуди-
лась не сама собою и не для себя, а вследствие пустоты внут-
ренней. Я не таков: восьми или девяти лет, прежде нежели я
понял физическое отношение женщины к мужчине,** вид жен-
щины уже производил во мне страстные чувственные движе-
ния, я a priori*** понимал то, что дитя может узнать только а
posteriori;**** в чем же заключается разница между нами? —
в темпераментах. Мне бы не хотелось примешивать к подоб-
ным рассуждениям твоих сестер, но дело идет об истине, а,
сверх того, ты поймешь, что от этого мое благоговейное уваже-
ние к ним нисколько не ослабевает; итак, проведи параллель
между ними и Бееровыми — и ты увидишь повторение того же
* Далее зачеркнуто: характер
** Далее зачеркнуто: я уже знал
*** интуитивно (латин.).— Ред.
**** на основании опыта (латин.).— Ред.
196
явления. Бееровы могут быть святы, но путем борьбы и при
условии посторонних на них влияний; твои сестры родились
святыми. Они не чужды борьбы, но их борьба чцсто внутрен-
няя, духовная, а борьба Бееровых — но ты знаешь, что я
хочу сказать. Я бы унизил не твоих сестер (их нельзя унизить),
а самого себя, если бы предположил для них возможность хотя
бессознательных нечистых движений, следовательно, об этом
нечего и распространяться; нет, они чужды всех грехов тела,
плоти, как-то: зависти, злости, ненависти, потому что все та-
кого рода движения не в духе, а в плоти. И что ж? — опять
темперамент. Я не хочу и не думаю оправдывать этим чье бы
то ни было падение и доказывать, что кто рожден не с гармони-
ческим темпераментом, тому нет полной жизни; нет: я уверен
и убежден, что дух всегда должен торжествовать над матернею,
что он может переменить самый темперамент назло природе.
Но это значит, что мне труднее, нежели тебе, достижение со-
вершенства: зачем же так, зачем же это неравенство даров при-
роды? Я и этим опять-таки не думаю оправдывать свое паде-
ние, а хочу только доказать следующее:
1) Чтобы, судя о ближнем, не отклониться от истины, долж-
но брать в соображение все обстоятельства, органические, при-
родные, воспитания и внешней жизни: только в таком, случае
мы и можем быть ему полезны, когда хотим действовать на его
совершенствование; исключительность в этом случае есть дес-
потизм, который скорее раздражит и ожесточит падшую душу,
нежели умилит ее для воспринятая истины.
2) Всякий должен знать себя.хорошо, основательно, дол-
жен смотреть на свои недостатки, как на болезни, потому что
знание болезни дает знание нужного для нее лечения; чтоб
быть здоровым, надо сперва узнать, чем я именно болен или что
мешает моему здоровью, и потом или изгнать, или отстранить
это мешающее.
Я узнал мою главную болезнь и сказал тебе, что до тех пор,
пока я не устрою моей внешней жизни, для меня нет внутрен-
ней, следовательно, совсем не то, чтобы устройство внешней
жизни дало мне внутреннюю, но то, что устройство моей внеш-
ней жизни даст простор, не будет (не то, что помогать или прямо
содействовать) мешать ей. Понятно ли? Моя ошибка (и то по-
видимому только) состояла в том, что я хотел лечить и тебя
тем же лекарством, не спросив тебя, та ли же у тебя болезнь.
Я наконец понял тебя — пойми же и ты меня. Я вижу теперь,
что избыток внутренней жизни спасает тебя от влияний внеш-
ней, которая у тебя тоже очень гадка. Кажется, теперь я уж
так ясно выразился, что уж более не о чем и спорить, и я дол-
жен бы был кончить на этом. Но я не кончу. Я докажу тебе,
что, будучи неправ в отношении ко мне, ты неправ и в отношении
197
заемная копейка должна казаться миллионом. Это — прекрасно-
дугииеу и я теперь понимаю, отчего Станкевич в письме своем
ко мне сказал, что прекраснодушие есть самая подлейшая вещь
в мире. Твоя неаккуратность или, вернее, твоя детская, вет-
реная доверчивость и к обстоятельствам и к людям еще более
уверили меня в справедливости слов Станкевича. Дело вот в
чем: ты, зпая, что Левашева23 добрая, но пустая женщина, ни-
когда неспособная возвыситься до никакого ощущения мировой
истины, по своей детской доброте оказывал ей больше доверен-
ности, нежели сколько было должно: ты читал ей письма
В. А. Дьяковой, из которых она вывела следующее премудрое
заключение: твоя сестра обожает своего мужа, а ее развод с
ним есть одна из самых смешных и детских твоих фантазий,
и что, наконец, ты делаешь ее несчастною своим неуместным
вмешательством. Кетчер, разумеется, той же веры насчет этого
дела, и ты не можешь вообразить, с каким негодованием на
тебя, или, лучше сказать, на твое глупое прекраснодущие,
с каким мучительным чувством слушал я его нелепые рассуж-
дения об этом. Мишель, ты забыл заповедь Спасителя: «не ме-
чите бисера перед свиньями», ты забыл, что всё святое жизни
должно быть тайною для профанов. Боткин не видал твоих
сестер, но понимает их по описаниям твоим, моим, Лангера;
Боткин горько жаловался мне на тебя за это и говорит, что
нелепые суждения Николая Христофоровича 24 о твоей сестре
для него — нож вострый. Да, Мишель, по своим действиям ты
истинно прекрасная душа, а это совсем не гармонирует с тво-
ими идеями, это значит, что ты еще не перенес в жизнь своих
убеждений и Станкевич во время оно поделомГ на тебя бесился.
Смешно и грустно было мне, когда я узнал о твоих детских
планах действования на Дьякова посредством Аксакова и Са-
нечки Станкевича — заметь: не Александра, а Санечки, 25 т. е.
ребенка. Всё это я говорю для того, чтобы убедить тебя, что
неаккуратность и ее следствия если не убивают тебя теперь
вследствие большого избытка твоей внутренней жизни, яо рано
или поздно, а заставят тебя сказать: «Я был бы не то, если бы.
не так жил». Слова, которых всего ужаса ты не в состоянии
понять, потому что в твоей жизни еще не сделано ничего невоз-
вратного, ничего, налагающего шрамы на самый дух. Пока
есть время — подумай об этом.
Больше я об этом писать не буду. Всё, что я ни писал —
истина, но истина практическая и потому неприятная. Тяжело
и больно мне, что я измарал так много бумаги на то, чтобы до-
казывать, что 2x2=4. Если ты и этим не убедишься — пиши,
пожалуй, но я отвечать не стану, а лучше кончим наш странный
спор лично при свидании.
В обоих твоих письмах всё, что ты говоришь прямо против-
200
моей мысли об аккуратности,— только более утвердило мена
в ее справедливости. Но чем ты меня задавил, уничтожил, втоп-
тал в грязь, показав мне всю мою пошлость,— это твои идеи
об абсолютной жизни, которую ты так прекрасно преследуешь
в религиозном развитии народов. Из этих рассуждений я по-
нял, как огромен запас твоей внутренней жизни, как занимают
тебя интересы духа, понял — и оглянулся на себя — и мне
стало грустно. Прекрасная душа, нередко неразумное и легко-
мысленное дитя, часто совсем пустой малый в своей внешней
жизни, ты, Мишель, высокая душа, олицетворенная мощь в
своей внутренней жизни. И тем более обязан ты хранить, бе-
речь силы твоего духа и не подвергать их пустой, но тем не
менее изнурительной борьбе с призраками внешности. Ты
благородный не в гражданском, но в этимологическом смысле
этого слова, потому что ты получил от природы благую органи-
зацию, цены которой ты не можешь знать хорошо, но я, я знаю>
ей цену. Всё ваше семейство — феномен в этом отношении,
и хотя «его благородие, ангел мой» немножко и срезался на
этом, но и <у> него хотя горячая кровь и крепкое сложение
есть.26
Твое проклятое молчание (тоже — следствие прекрасноду-
шия) свело было меня с ума, и я не шутя чувствовал минутами
какие-то дикие порывы, бросив всё, хоть пешком идти к тебе.
Так как я предполагал, что твои отношения с А<лександром>
Михайловичем) дурны до последней степени, то и почитал за
бесполезное писать к нему и уже не шутя было решался
писать к Варваре Александровне, в убеждении, что беспокой-
ство об участи друга будет для нее достаточным извинением
в моей смелости. Ты просто измучил меня, безалаберная го-
лова. Но теперь я спокоен и только с нетерпением жду тебя.
Твой возврат в Москву будет для меня светлым праздником.
Боже мой, сколько разговоров, новостей,» подробностей, сколь-
ко жизни! Приезжай поскорей, а если еще не можешь скоро-
приехать, то уведомь об этом: я хочу писать к тебе большое
письмо о творчестве. Я было на Кавказе растолковал его себе
удовлетворительно и окончательно, но —
О, коль судьба упруга!27
—подлый человек Катков, стакнувшись с другим мерзавцем
(именно с Егором Федоровичем),28 разбил в прах мою прекрас-
ную теорию. Ту и другую (сколько ее понял) хочу изложить
тебе в следующем письме, но не прежде, как получив от тебя
известие, что ты еще не скоро приедешь. Александр Христофо-
рович переводит с французского чью-то (забыл имя автора)
историю философии и читал мне с Боткиным отрывок о Декар-
те, Малебранше и Спинозе — славная вещь! Спиноза — вог
201
еще гигант-то! Если в Прямухине есть «Энциклопедический
словарь», то прочти в нем статейку «Бруно»: ты увидишь из нее,
что и Италия имела своего Спинозу.29
Да еще вот что: возьми, пожалуйста, у кого-нибудь несколь-
ко уроков в каллиграфии: твоих писем читать нельзя.' Послед-
нее письмо прочел мне Боткин, да и то некоторые слова так
и остались неразобранными. Читая твое письмо, мы больно
похваливали тебя, а Боткин забыл даже болезнь свою (у него
сделалась было костоеда). Зато и ругали, мошенник ты такой,
ругали порядком тебя, во-первых, за спорные пункты, против
которых я возражал в этом письме, а во-вторых, за неумение
писать так, чтоб можно было читать. Я еще нападал и за незна-
ние грамматики: ну, не стыдно ли тебе не знать, где ставить гь,
где е. Ты пишешь: т-е-нь, гр-е-х, т-е-ло. Небось, по-француз-
ски не ошибешься в орфографии — на что же это похоже?
Устыдись и покайся.
Боткин читал мне свою неконченную статью о «Роберте-
Дьяволе» — славная статья! 30 Этот малый умеет писать, и
если бы вздумал поучить Шевырева уму-разуму и принялся бы
за это с большим жаром, то не охолодел бы на половине, как
иные прочие — понимаете? Засим имею честь кланяться, хоть
бумаги немного и остается, да уж нечего писать.
Твой В. Белинский.
71. М. А. БАКУНИНУ
Москва. 1837. Ноября 15 дня.
Чорт бы тебя взял, любезный Мишель! У тебя престранные
поступки: размахнешься целою тетрадью, да и замолчишь на
год. Уж сколько ты раз писал, что приедешь в Москву в ноябре,
а в каких числах и даже в каком ноябре — 37 или 38 года —
не пишешь. Лангер получил от тебя большое письмо, но ты
напрасно трудился для него — и до сих еще пор не прочел
он его, потому что нет никакой возможности. Право, хоть уж
бы у какого-нибудь дьячка поучился ты чистописанию или бы
уж совсем перестал писать письма. О, если бы ты послушал,
как мы тебя проклинаем за твою безграмотность! Но — пора
о другом. Скажу тебе новость — я сбираюсь в Питер, и не шутя.
Вместе с этим письмом отправил я на почту письмо к Николаю
Полевому.1 Ксенофонту Алексеевичу отказали — и мне не-
чего делать в, Москве.2 Я хочу существовать и материально
и нравственно и почему-то, не знаю сам, думаю, что только в
Петербурге могу жить тем и другим образом. В мысли о Петер-
бурге для меня есть что-то горькое, сжимающее грудь тоскою,
но вместе с тем и что-то дающее силу, возбуждающее деятель-
ность и гордость духа. Сверх того, я нуждаюсь для поддержания
202
моей деятельности во внешних возбуждениях. Из-под палки
нужды или необходимости я могу написать живую статью, да
и все статьи мои не были бы написаны без понуканий типо-
графских наборщиков и разных внешних принуждений. Еду
в Петербург, буду там без вас, моих друзей, следовательно,
буду один — при этой мысли мне больно, грустно,* но и отрад-
но в то же время. Я знаю себя: мне не надо спать, а москов-
ская жизнь, даря меня прекрасными минутами, усыпляет на
остальное время. Мне надоело это. Хочу страдать, но жить,
т. е.** сознавать себя хотя бы в грустном чувстве доброволь-
ного лишения того, что составляло мою жизнь. А притом же хочу
и делать, хотя могу и не делать. Итак, Мишель, приезжай скорее:
не долго быть нам вместе. Конечно,и это дело может не состоять-
ся, но я думаю, что оно скорее состоится, нежели не состоится.
Я познакомился с Левашевыми;3 в пятницу был у них. Со
вторника, т. е. с завтрашнего дня, даю у них уроки — млад-
шей дочери и старшему (Валеру) сыну. Добрые люди, прекрас-
ные люди, но их мир не наш мир. Ах, братец, скажу тебе кстати
славную новость: наш Нелепый со дня на день переменяется
к лучшему и скоро будет благолепным в полном смысле этого
слова. Чудесная душа, чистая, благородная душа этот госпо-
дин Нелепый!4 Добрейший Василий Боткин с каждым днем
делается добрее, хотя, повидимому, это и невозможно. О себе
не хочу ничего говорить, потому что это самая гадкая и до
смерти надоевшая мне материя. Человек имеет право говорить
о себе только в отношении абсолютной жизни, которою он
наслаждается, а повторять целую, жизнь: я неуч, я дурак, я
жалок, я смешон — глупо и пошло. Буду хорош и дурен мол-
ча. Петербург разделит мою жизнь на две половины, и если
вторая будет не лучше первой, если она останется таким же
призраком, то лучше молча, опять-таки молча, истаять и исчез-
нуть, подобно призраку. Подлецом я не могу быть, не могу
деньгам, чинам или другим каким пошлостям внешней жизни
жертвовать своим человеческим достоинством: с этой стороны
я спокоен, и потому уверен, что, переехавши в Петербург, или
буду жить в какой бы то ни было степени, но только конкрет-
ною жизнию, а не в призраке, или разрушусь постепенно, как
разрушаются все призраки. К чорту жалобы, немощь, отчая-
ние,— надежда, смелость, твердость, сила -»- вот что должен
я ощущать в себе, и в самом деле, если я их еще и не ощущаю в
себе теперь, то уверен, что ощущу, а эта самая уверенность
за будущее есть j/же признак улучшения в настоящем. Борьбы,
страдания, слез, затаенных мук сердца — вот чего прошу я
* Далее зачеркнуто: но и весело
** Далее зачеркнуто: чувствовать
203
теперь у судьбы и вот через что. надеюсь я очиститься и перейти
в жизнь духа. Ах, Мишель, как бы я желал увидеться с тобою
скорее. Присутствие человека, сильного верою, дает веру, а
вера есть — всё. Я теперь, во внешности моей, це много лучше
прежнего, но начинаю яснее понимать многое. Беда только
в том, что идея не проникает, не въедается, так сказать, в со-
кровенные тайники моего бытия, не овладевает ]зсем существом
моим. Я всё понимаю как-то объективно, как будто отделяя
сознание от себя. Может быть, это необходимый переход, мо-
жет быть, так оно нужно; но боюсь собственный произвол при-
нять за необходимость и влиянием судьбы оправдать свое бес-
силие.
Немецкий язык мой идет плохо. Чорт возьми, необходимость
знания языков поставляет меня в область долга, а это самая
гадкая область в царстве духа, но ведь надо же перейти ее,
точно так же, как для того, чтобы достигнуть до места, где
нам приятно быть, надо переехать через множество мест не-
приятных и вытерпеть все неудобства дороги. Взялся я за «Раз-
бойников» Шиллера, но, кроме того, что эта пьеса не имеет для
меня прелести новости, она написана таким фразистым и вы-
чурным языком, что и знающие немецкий язык не могут мно-
гих мест понять, а я если не пойму одного места, то теряю охоту
идти дальше. Читать Фихте тоже не хочется, потому что фило-
софский язык прост и однообразен, а мне знание немецкого
языка нужнее знакомства с Фихте, потому что последнее долж-
но быть следствием первого. Кроме же того, мне нужно перево-
дить что-нибудь поэтическое: ты знаешь, что я еще стою на сте-
пени прекраснодушия и идея, соединенная с трудностию по-
нять ее, скорее охладит, нежели возбудит йо мне деятельность.
Выбор мой пал на чудака Гофмана. Хочу приняться за него.
Долго колебался между «Котом Мурром» и «Серапионовыми бра-
тьями»: первое хорошо потому, что заключается в одной книжке,
а второе тем, что переведено на русский и можно справляться
с переводом в трудных местах. К тому же я прочел 3 том этого
сочинения и пришел в восторг от «Мейстерзингеров», этого
гениального произведения, в котором высказано преимущество
бесконечного над конечным в искусстве. Вот истинная сторона
Гофмана! Его фантастическое—болезнь духа, жизнь призрач-
ная. Искусство как предмет искусства — здесь Гофман ве-
лик, и его надо давать молодым людям для развития в них
чувства изящного. А его Аннунцианта—о, как хороша!Решено—
читаю по-немецки «Серапионовых братьев».5
Прощай, Мишель. Желаю, чтобы «здравствуй» сказал я
тебе не на письме, а в Москве.
Твой В. Б.
Лангер взялся учить музыке моего племянника.
204
72. К. С. АКСАКОВУ
<16—20 ноября 1837 г. Москва.>
Не знаю, почему ты так медлишь присылкою обещанных
книг? Верно, не знаешь квартиры?1 Пришли мне с моим же
мальчиком: 1) Беранже,2 2) Рёге Horiot,*3 3) мои статьи (я на-
чинаю чувствовать потребность упатребить их в дело, т. е. пе-
ределать).4 Нет ли чего интересного для прочтения? Знаешь
ли ты новость: Погодин затевает журнал и предлагает мне
участие. Это пока тайна. Если не состоится то, известное те-
бе журнальное дело 5—то, чорт возьми, может быть, я и решусь.
Но в таком, случае сперва выторгую себе полную конститу-
цию — понимаешь?
Составляю синтаксис. Думал о грамматике — и опять с то-
бой не согласен. Выражение пространства или времени гла-
гол; хорошо. Определительное — оно что выражает—про-
странство или время? Мне кажется, что было бы слишком про-
извольно заставить его выражать то или другое, тогда как оно
не выражает ни того, ни другого. А числительные (пять, три,
десять, третий, пятый, десятый) — они что выражают? Оно,
видишь, так да не так, потому что, кроме категорий простран-
ства и времени, есть еще категории качества, количества, при-
надлежности и пр. У меня есть об этом поговорить с тобою.
Но я вполне согласен с тобою, что предлоги и союз не частицы, а
неизменяемые части речи, а частицы суть изменяемые части
речи, таковы: нет {не есть), было, бы, не и пр., почему нет и
не — наречия? вздор: они частицы.6
(Адрес:} Константину Сергеевичу Аксакову.
73. М. А. БАКУНИНУ
Москва. 1837. Ноября <15—20> дня.
Любезный Мишель, письмо твое произвело на меня несколь-
ко различных и даже противоположных впечатлений: во-пер-
вых, оно подавило меня удивлением, как тяжелою горою; во-
вторых, оно опечалило меня и вместе обрадовало. * Последнее
впечатление онень сложно, так что я едва, едва могу отдать
себе отчет в нем: тут есть радость и эгоистическая, подлая и
человеческая,' благородная. Но я хочу, чтобы письмо мое было
последовательно, и потому начну с начала: ты был '.../; ты рев-
новал ко мне (кого же?) и питал ко мне неприязненное, жгучее
чувство. 2 Когда я всё это прочел, у меня руки опустились, и
* «Отец Горио» {франц.).— Ред.
205
мое удивление было смешано с каким-то ужасом. Но ты,Мишель>
хорошо сделал, что во всем мне признался; полная откровен-
ность есть первое условие дружбы, и вот тебе тому доказатель-
ство: теперь я не только больше люблю тебя,но и больше ува-
жаю. Я поставил тебя на ходули в моем мнении, я уважал тебяг
как идеал, но мое уважение было холодно; теперь ты сам сошел
с ходу ль, ты показал себя в виде жалком, униженном, презрен-
ном даже, но теперь-то я уважаю тебя горячо, энтузиастиче-
ски, ты облекся в моих глазах в какое-то фантастическое вели-
чие. Да, мой бедный и благородный Мишель, кто может делать
такие признания, тот — человек. Жалею, что ты не сделал этого
прежде: может быть, ты тогда же бы прекратил свои страда-
ния; но может быть всегда только предположение и часто
равняется не может быть. Дух развивается во времени и в
обстоятельствах: эти обстоятельства необходимы. Ты падал
ужасно, но потому, что должен был падать, потому, что только
таким путем мог ты дойти до своего настоящего развития. Падения
твои теперь для тебя — призрак, а существенно только то,
что ты встал, и встал для того—теперь я согласен с этим,—
чтоб больше не падать <...) Теперь — второе обстоятельство.
Оно было мне небезызвестно, потому что при отъезде твоем
в Прямухино ты намекнул мне об нем, но оно всё-таки тем не
меньшим удивлением, смешанным с ужасом, поразило меня.
Вспомни, Мишель, как дурно ты вел себя в отношении ко мне
во время моего пребывания в Прямухине. О, ты вонзал мне нож
в сердце и, вонзая, поворачивал его, как бы веселясь моими
муками. Что это не фраза с моей стороны — вот тебе доказа-
тельство: до последнего твоего письма (которое переменило
мои отношения к тебе и положило начало истинной моей друж-
бы к тебе) я любил и ненавидел тебя. Я любил тебя искренно,
любил тебя для самого тебя, любил тебя за то, что одолжен
тебе моим развитием столько же почти, как Станке'вичу,3 лю-
бил тебя,- потому что люблю всех твоих сестер такою любо-
вию, которая облагораживает меня и служит мне залогом
всего прекрасного в жизни, наконец, любил тебя за то, что одна
из них имеет для меня доселе несколько большее значение, не-
жели прочие;4 и в то же время я ненавидел тебя минутами.
Какое-то дьявольское наслаждение находил я в том, чтобы зло-
словить тебя, рассуждать о твоем мальчишестве. По приезде
в Москву с Кавказа я рассказывал К. Вееру, И. Станкевичу,6
даже Кетчеру (не говоря уже об Аксакове и Боткине) о моем
споре с тобою об аккуратности, осуждал тебя за Шмита и про-
чее; в этого мало: ты знаешь, что я по-своему толкую историю
Станкевича, я верю, что не любовь была его фантазией, а,
напротив, уверенность и ложности этого чувства была фанта-
зиею, вследствие спертой воли, чему причиною твое прекрасно-
206
пушие; я и теперь в этом уверен, но теперь я об этом буду го-
ворить, не осуждая тебя и не находя удовольствия осуждать
тебя; но недавно — поверишь ли? — я намекнул об этом
Н<иколаю> Х<ристофорович>у,7 который, бог знает почему,
зиает главное-то. Я чувствовал, что я гадок, и принимался,
хвалить тебя, но в то же время чувствовал, что не от души.
Твое предпоследнее письмо значительно примирило меня с то-
бою,8 но червь ненависти всё еще оставался в моем сердце;
последнее письмо твое совершенно задавило его, и я дышу сво-
боднее. Чтобы яснее высказать мою мысль, я должен тебе на-
помнить кой-какие случаи, где ты резал меня. Когда у вас
было освящение,9 вечером, когда все ужинали на разных сто-
ликах и представляли собою отдельные группы, сливавшиеся
во что-то фантастическое целое, я был весел, был счастлив.
Как-то подошел к Т<атьяне> А<лександровне> и начал от из-
бытка сердца болтать вздоры, которые были довольно пошлою
формою истинного чувства. Подходишь ты и — как верно чув-
ство симпатии и антипатии! — я смешался. «Что это такое? —
говоришь ты,— новый способ делать комплименты, говоря дер-
зости».* Я чувствовал, что по всему моему телу, от лба до пя-
ток, запрыгали острые иглы, что белье взмокло на мне и при-
липло к телу, и понял, что есть оскорбления, которые могут
засыпать, притаиваться, но не исчезать. Мне было непонятно
только то, что глупая шутка и кадетское мальчишество могли
так сильно оскорблять меня, и я обвинил себя в самом мелоч-
ном самолюбии. В другое время меня ужасно срезал за столом,
по простоте своей, Илья;1* он срезал, а ты дорезал. Не буду
говорить, какое действие производило это на меня. В первое
мгновение это всегда бывало страданием, бешенством, смешан-
ными с каким-то (почему не сказать правды?) удовольствием,
а за всем этим следовала апатия, отупение, отвращение от
жизни и самого себя. И каждый раз, когда ты унижал меня
перед всеми ними своими грубыми выходками, я чувствовал
к тебе более, нежели досаду, более, нежели негодование, что-то
похожее на ненависть. Я писал вторую мою статью,11 оканчи-
вал ее, не мог себе уяснить хорошо идеи любви к женщине,
начало которой чувствовал в самом себе, два дня жил я в себе,
сосредоточенный, с сладкою болью в груди, с сладким страда-
нием в душе, я чувствовал, мыслил, я ощущал в себе присут-
ствие внутренней жизни; два дня, Мишель, два дня с неохотою,
с досадою отрывался от пера даже для того, чтобы идти туда —
и что же, в эти два дня ты нарочно преследовал меня
** Я.тогда же заметил, что Т<атьяиа> А<лександровна> была как-то
странно сконфужена этим; теперь я понимаю — это оттого, что она лучше
моего знала причину твоего поступка.
207
кощунством, смехом, пошлыми шутками... По приезде, как толь-
ко я остался наедине с Станкевичем, то, при всем моем желании ч
утаить от него мое новое чувство, я, ничего не высказывая,
высказал ему всё, увлекшись моим негодованием против
тебя и жалобами на тебя. Он принял мою сторону,' осуждал
тебя — и это было для меня целебным бальзамом. Помнишь
ли, как у Бееровых я назвал тебя Александром Ивановичем,12
а ты, чтобы отомстить мне за это, сказал: «Что? Александр?
нет, я не Александр, а у меня сестра так Александра» или по-
добную пошлость. Помнишь ли, как у Боткина я назвал тебя
опять Хлестаковым, а ты мне сказал, что ты знаешь кое-что за
мною и можешь меня срезать еще хуже. Боже мой, думал я,
что же такое этот человек? Зачем в нем так много доброго,
прекрасного, зачем его дружба так много сделала для моего
развития и зачем он в то же время мальчишка, глупец пошлый,
•словом, Иван Александрович Хлестаков? Из этого ты можешь
заметить, что я твою неделикатность со мною объяснял офицер-
ством, мальчишеством, и это-то меня бесило и оскорбляло боль-
ше всего. Для меня сноснее, было бы думать, что твои такие
поступки со мною имеют основанием скрытую ненависть, за-
висть или что-нибудь подобное; для меня сноснее было думать
{по крайней мере, мне так казалось), что ты подлец, нежели то,
что ты мальчишка. Последнее письмо твое сняло гору с души
моей. Поступки твои со мною дурны, но источник их,— Ми-
шель, тот подлец, негодяй, черствая душа, кто бы осудил тебя
за них. Ты ненавидел меня (и, разумеется, любил в то же
время: в твоем положении я понимаю возможность двух таких
противоположных чувств к одному и тому же лицу); мои статьи
были для тебя — нож вострый; о, Мишель, как я понимаю это,
как я теперь сострадаю к тебе в прошедшем, как я теперь люблю
тебя, как мне хочется обнять тебя, плакать на груди твоей.
Не могу решить, естественно ли твое чувство: зто'мог бы решить
только один Гегель, а не мы, находящиеся под влиянием внеш-
ности и даже предания; как бы то ни было, только твое чувство
меня пугает, кажется мне уродливым, чудовищным; но оно
есть в тебе, Мишель, потому что ревность есть пробный и необ-
манчивый признак этого чувства. Глупо было б обвинять тебя
в нем, но я понимаю, что ты должен был ненавидеть меня, что
мои статьи должны были для тебя быть — нож вострый и что
в то же время ты должен был ненавидеть и себя, сознавать себя
подлецом, эгоистом, желать смерти себе. Всё это мне понятно.
Я помню, что, когда ты ходил обнявшись с А<лексаыдрой>
А<лександровной>, мною всегда овладевало минутное бешен-
ство, за которым следовало несколько часов апатии, отвраще-
ния от жизни и самого себя, презрения к самому себе, а я —
ТЫ сам это хорошо знаешь — не имел ни малейшей причины
208
ревновать тебя. Потом, я помню, какое неприязненное чув-
ство питал к самому имени Вульфов,13 какую могучую нена-
висть ощутил я в себе к кн. К<озловском>у 14 —г а ведь оба
были для меня совершенные призраки, люди невинные и не-
опасные. Наконец я помню, что когда, будучи на Кавказе, я не
питал не только любви, но даже и воспоминания о ней, и когда
Ефремов получил от Санечки Ст<анкевича> письмо,16 в котором
тот ошибочно уведомлял, что в Прямухино едут и Поль, и
Лангер,и Боткин, то меня покоробило при этом известии, и я
впал в самую гадкую апатию. Поля я не знал, и он не суще-
ствовал для меня, Лангера — но с Лангером я вперед знал,
что должно было случиться — и не ошибся;16 следовательно,
Боткин — вот кто возмутил мою душу и отравил на несколько
времени жизнь. А я, Мишель, очень хорошо знал, что не имею
никакого права ревновать; даже — скажу более — я очень
хорошо чувствовал, что мое чувство ложно или, по крайней
мере, так слабо и ничтожно, что недостойно ни меня, ни осо-
бенно того предмета, на который устремлено. Итак, Мишель,
повторяю тебе, что я глубоко понимаю твое прошедшее поло-
жение в отношении ко мне, твою ненависть, зависть, желание
оскорбить, внутреннюю борьбу и, наконец, то,что ты вследствие
всего этого стал точно походить на Хлестакова. Твоя жизнь
была призрачна, ложна, наши отношения были таковы же.
Между нами не было и не могло быть истинной дружбы. Теперь
я понимаю, что ты прав был с своими местоимениями Я и Вы,
что в твоем письме ко мне не было гордости и пуританизма, но
была истинная любовь; ты только не понял моего положения —
и вот причина наших недоразумений.
Обращусь опять назад. Твое чувство и его проявления —
я уважаю то и другое, не исследуя ни их причин, ни их закон-
ности. Ты был страдальцем, и если бы в этом положении в ми-
нуту падения ты оклеветал меня — и тогда бы я простил тебя
искренно. Но ты обнаруживал гигантскую силу духа в самом
падении. Мои статьи были для тебя — нож вострый, а ты хва-
лил их, ты давал все способы торжествовать мне на твое муче-
ние. Ты подозревал, что Т<атьяна> А<лександровна> меня лю-
бит, и, зная, что мои статьи есть лучшая, блестящая и самая
сильная моя сторона, что только тут-то могу я высказать мой
энтузиазм, мою прекрасную душу и что только этим я в состоя-
нии увлечь женщину—и ты, ты хвалил мои статьи, ты улажи-
вал их чтение. Ты, Мишель, просто — велик. Не прими моих
слов за фразы, я пишу всё это, что называется, сплеча, пишу
тебе со слезами на глазах. Не самоотвержению твоему удив-
ляюсь, не долгу; нет, то и другое есть призрак, потому что
только любовь реальна; но силе духа твоего дивлюсь я. Стои-
цизм — призрак сам по себе, но как выражение великих эле-
14 Белинский, т. XI олр
ментов в душе человека — он, есть нечто высокое и реальное..
Им-то ты подавляешь меня: я чувствую себя ничтожным перед,
тобою и под ногами твоими говорю тебе, что люблю и уважаю,
тебя теперь более, нежели когда-нибудь. Помню я, что ты не
присутствовал при втором чтении моей второй статьи- (по слу-
чаю возвращения из Москвы Л<юбови> А<лександровны> и»
Т<атьяны> А<лександровны»,что ты сошел к нам к концу чте-
ния, и сошел в апатии, которая обдала меня холодом. Помню,,
что ты не присутствовал с нами, когда я читал поэмы Пушкина,
и в тоске и апатии сошел к концу чтения. Эту апатию ты припи-
сывал отсутствию в себе эстетического чувства — и я поверши
тебе. Друг Мишель, если теперь, в редкие минуты дисгармонии,
ты с досадою на самого себя воспоминаешь о своем враждеб-
ном чувстве ко мне и обвиняешь себя в нем,— брось это, как
призрак, а я прощаю и благословляю тебя, кац человек, хри-
стианин и твой друг, я — повторяю тебе — еще более люблю-
и уважаю тебя за твое неприязненное чувство ко мне, и мне
от этого самому легче и лучше. Но довольно обо мне, поговорю*
о тебе.
Ты еще' и теперь не уверен, оставило ли тебя твое странное
чувство. Как бы то ни было, но если оно было в тебе, то необхо-
димо должно было быть — и, кто знает? — может быть, ты,
ему более или менее обязан своим теперешним переходом в выс-
шую жизнь. Оно, как всякое чувство, относится к внутренней!
жизни, а во внутренней жизни нет случайностей и призраков:
там всё необходимо и действительно. Дух как в человечестве,
как в народе,-так и в индивиде развивается во времени и в;
обстоятельствах, и каждое обстоятельство, хотя бы даже внеш-
нее, но имеющее влияние на внутренний мир человека, есть
необходимое средство к развитию,—
Всё в жизни к великому средство!17
Другое дело — обстоятельства, накликанные нами на себя;:
но ты не выкликал своего чувства, которого ты, естественно,,
должен был страшиться. Итак, твое чувство было необходимо,
но не истинно, т. е. не конкретно, оно нужно было, как сред-
ство временное. Это можно решить одним вопросом: замечал-
ли ты в ней такое же к себе чувство? Если нет, то твое было
ложно. Да, Мишель, я опять возвращаюсь к нашей прежней-
теории любви: факты, самые факты доказали мне ее истинность.
Любовь есть гармония, а гармония во взаимности. Кажется,
я тебе уже и писал об этом,18 применяя к себе. Потребность,
любви выходит из потребности осуществления, обособления,,
оконкретения, так сказать, истины в идее, в истине в явлении..
210
Истина сама по себе есть нечто отвлеченное, есть Sein,* но не
Dasein:** нужен известный образ для осуществления этой
истины, а этот образ должен быть человеческий, потому что
человек есть по преимуществу истина в явлении. Почему же
нужен человек другого пола, это я объясняю моею теориею
гармонии в противоположности (вспомни мою вторую статью).
Момент сознания любви есть момент вдохновения, а вдохнове-
ние, по Гегелю, есть внезапная способность оценить истину.
Истина (отношу сюда и благо и красоту) одна, но проявления
ее различны, точно так же, как поэзия одна, но есть поэзия
Шекспира, есть поэзия Гёте, есть поэзия Шиллера. Всякому
нужна истина в известном образе. Вот почему из двадцати жен-
щин, равно прекрасных и лицом и душою, можно, не колеб-
лясь, полюбить и избрать одну.*** Родственность душ, а сле-
довательно, и самых организмов решает выбор. Итак, когда
мужчина встречает в женщине свою истину, или, вернее, свою
форму истины, то он приходит в состояние вдохновения или
находит в себе внезапно силу сознать эту истину. Эта теория
верна. Прежде наша ошибка состояла в том, что мы думали,
что <для> каждой души есть только одна родная ей душа, и
потому сбились на фатализм. Нет, у миродержавного промыс-
ла нет лабораторий для подобных двойчаток, нет этой акку-
ратной и отчетливой**** экономии. Для каждого из нас суще-
ствует множество родных душ, стоящих в отношении к нам на
большей или меньшей степени родства; ***** скажу *более,для
каждого из нас может существовать не одна душа в равной сте-
пени родства. Первая встреча решает нашу судьбу, и счастливая,
разделенная любовь есть встреча с родною вполне душой, а
несчастная, неразделенная, с душою, которая стоит в отноше-
нии к нашей душе только на некоторой степени родства и ко-
торая только тревожит нас, но не удовлетворяет. Такого рода
любовь продолжается только до встречи с вполне родною ду-
шою, без этой же встречи она может не оставлять нас во всю
жизнь, давая нам какое-то грустное и неполное блаженство.
Меня всегда смущала любовь Татьяны к Онегину, как любовь
глубокая и возвышенная, но не разделенная; теперь я уверился,
что она не была нер аз деленною. Онегин человек не пошлый,
но опошленной, и потому не узнал своей родной души; Татья-
на же узнала в нем свою родную душу, не как в полном ее про-
явлении, но как в возможности. Онегин презирал женщин;
победа без борьбы для него не имела цены. Он полюбил Татья-
* бытие (нем.).— Ред.
**. существование (нем.).— Ред.
*** Далее зачеркнуто: Итак, когда человек
**** Далее зачеркнуто: работы
***** Далее зачеркнуто: отвергая я
211
14*
ну, как скоро для его чувства предстало препятствие, борьба.
И его любовь была глубока. Когда ты приедешь в Москву, то
узнаешь один весьма любопытный факт на этот предмет,19
происшествие, случившееся с человеком, которого если ты не
знаешь хорошо, то знаешь хоть по имени и в лицо. Приятно,
когда факты подтверждают умозрение!
Итак, Мишель, оставляя в стороне возможность, истинность,
естественность и законность твоего чувства, я хочу только по-
казать тебе его ложность и призрачность, если оно не разде-
лено. Не обвиняй себя за него — это тоже нелепость, потому
что это явление для тебя еще неизъяснимо, а тючитать престу-
плением всё необъясненное, значит подчинять себя преданию,
а это подлее всего.
Не успел я еще дописать до сих пор, как ко мне приехал
Боткин, за которым я нарочно посылал, потому что твЪе пись-
мо сильно поразило и взволновало меня. Я прочел ему главные
места из него, также и свое; он тоже сказал, что теперь еще бо-
лее любит и уважает тебя, и что он желал бы видеть тебя, чтобы
говорить и плакать с тобою. Но страннее всего то, что, привез-
ши ко мне третьего дня письмо и не прочтя еще его (потому что
у меня было много гостей), когда он поехал домой, то ему
вспало на мысль, что ты любишь одну из сестер. Я не хочу
распространяться о том, как он принял всё это к сердцу. Что
касается до меня, то мне кажется, что будто я недавно с тобою
познакомился и приобрел в тебе нового друга. Твоя искренность
потрясла меня, и я хочу тебе заплатить такою же сколько по-
тому, что истинная дружба может* существовать только при
условии бесконечной доверенности и совершенной откровен-
ности, столько и потому, что теперь меня ужасает мысль, что
ты думаешь обо мне лучше, нежели я заслуживаю. Теперь моя
неоткровенность была бы подлостию, желанием иметь над то-
бою какую-то поверхность. Первый грех твой есть заблужде-
ние мальчишки, не видавшего ни в книгах, ни в людях свету
божьего; второй, что ты умолчал об нем перед нами, хуже, но
я понимаю, как тяжко для души пылкой и самолюбивой подоб-
ное признание: эта тяжкость показывает ее бессознательное
отвращение к такому греху; твой третий грех — я сожалею о
тебе за него, но вместе и уважаю. А я? я не был мальчишкою и
наконец видел свет божий, но отвертывался от него; молчал,
как ты перед Ст<анкевичем>, который признавался мне в
своем <...> я полон одним чувством — какою-то грустною лю-
бовию к тебе. Впрочем, я и не виню ни тебя, ни себя за подоб-
ную скрытность: в этом тяжело признаваться, и если бы ты не
сделал этого первый, то никогда не услышал бы от меня. Но —
повторяю тебе — благородство твоего поступка как будто на-
сильно заставило и меня быть благородным во отношении к тебе.
212
*
С сих пор — ничего не скрывать — да будет нашею священ-
нейшею обязанностию. Будем знать и любить друг друга та-
кими, каковы мы в самом деле. Тяжело было мне^написать эти
строки, но стало легче, когда их написал.
Но одного ли этого ты не знал во мне? Боже мой! Сколько
еще остается узнать! Одни порывы мелочного самолюбия чего
стоят! Конечно, всякая претензия есть признак внутренней пу-
стоты, <отсутствия> положительного достоинства, но когда же
это достоинство сменит претензии на достоинство? Но нет, буду
к себе справедлив: я лучше, и если бы я теперь был в Пряму-
хине, то лучше захотел бы уронить себя в глазах твоих сестер,
показаться им падшим, охладевшим, сухим, апатическим, без
души и чувства, нежели говорить (иногда — увы!) с поддель-
ным или напряженным жаром, говорить о истине, об искусстве,
о любви, словом, обо всем, чего нет в душе, по крайней мере
на эту минуту, и что хочется показать, как присутствующее,
чтобы не уронить себя во мнении. Да, Мишель, я никогда не
забуду Прямухина — оно было моим крещением, перерожде-
нием, но всё-таки не было тем, чем могло бы быть, и всё это оттого,
что между мною и тобою был только призрак дружбы, а не
дружба, были ложные отношения. Боже мой! как верно внут-
реннее-то чувство, которое мы называем симпатиею и антипатиею:
повидимому, между нами всё было хорошо, а между тем всё
как-то не клеилось и не ладилось. Я еще удивляюсь, как всё
совершенно не разладилось, и приписываю это только несо-
крушимой силе твоего духа.
Вероятно, любезный Мишель, тебя несколько удивляет,
и удивляет неприятно, то, что я решился говорить с тобою о та-
ком предмете, который тебе и так был хорошо известен и о ко-
тором мне не следовало бы говорить с тобою именно более,
нежели с кем-нибудь другим? В первый раз я написал об этом
тебе с Кавказа, написал от избытка чувства, потому что твое
письмо (которое показалось мне пуританским) сильно взволно-
вало меня. Когда письмо было отправлено, мне стало стыдно
и досадно на самого себя, но делать было нечего. Не было ли
тут какой-нибудь посторонней причины, какой-нибудь arriere
pensee?* Была, друг мой: я хоть и запрещал тебе говорить и
писать ко мне об этом, но бессознательно надеялся, что ты меня
не послушаешься. Что ж за польза была бы мне,, если бы ты
стал говорить со мною об этом и говорить тогда, когда я сам
назвал мое чувство немного пошленьким и когда, следователь-
но, напоминать мне об нем значило бы оскорблять мое самолю-
бие? Пользы никакой: тут была цель без цели — я не шучу,
эхо правда. Может быть, не было ли тут какой-нибудь темной
* задней мысли (франц.).— Ред.
213
надежды узнать что-нибудь благоприятное и поддержать этим
чувство, разлука с которым так неприятна? — может быть.
Но теперь мне нечего узнавать, я всё знаю и хочу говорить с то-
бою об этом для продолжения признаний, для того, что между
нами ничего не должно быть скрываемого, затаиваемого.
Прошлого года, в незабвенное время моего приезда из Пряму-
хина в Москву, я верил моему чувству, потому что оно давало
мне прекрасную жизнь. Тогда мне не для чего было говорить
с тобою об этом: я должен был ожидать, что мое чувство возра-
стет, укрепится, освятит и просветлит всё бытие мое, даст мне
силу и волю, жизнь и блаженство, вытеснит из# меня всё при-
зрачное, что,словом, оно не будет стоять на одном месте, но бу-
дет идти вперед и, идя, приобретать новые силы,— или если
мне не суждено блаженство любви разделенной, то даст высо-
кое страдание, в котором дух должен перегореть, как в гор-
ниле, и приготовиться к той же цели, но только другим путем—
к абсолютному блаженству. В обоих этих случаях мне не для
чего было вступать с тобою в какие бы то ни было объяснения
по этому предмету: в первом случае, рано или поздно, но ты
прервал бы свое молчание, во втором оно было бы для меня
красноречиво и понятно. Но теперь, Мишель, теперь, когда
должно расстаться с прекрасною мечтою, хотя это и больно
для моего прекраснодушия, теперь молчание с моей стороны
было бы следствием ложного стыда и выражением оскорблен-
ного самолюбия. Конечно, я срезался, и срезался жестоко, не
столько перед другими, сколько перед самим собою, и самолю-
бие мое очень страждет; но ошибка, как ошибка, оскорбленное
самолюбие, разные глупости, фарсы и претензии (а их было
довольно) пройдут и изгладятся из памяти, как всё призрач-
ное; но всегда останутся со мною прекрасные порывы прекрас-
ного чувства и святая грусть, и святая радость, и всё, что было
тут истинного и потому прекрасного (а его было тон^е довольно).
Я никогда не забуду, что этот случай открыл мне глаза для
созерцания истины, для которой я прежде был слеп, и если
я теперь замечаю в себе от времени до времени значительные
прогрессы, то ими обязан всё этому же* событию в моей жизни.
Иногда наводит на меня апатию мысль, что я, может быть, уро-
нил себя во мнении Александры / А Александровны), но если это
так, то в этом виноват я же, и надобно стать выше своего само-
любия, чтоб не страдать за прошлые ошибки. Я знаю, что ты
всегда уважал мое чувство, и это обстоятельство особенно по-
нуждает меня высказать тебе всю правду, чтобы сойти с ходу-
лей, на которые ты меня поставил, точно так же, как ты сошел
с тех, на которые я тебя ставил. Однажды я остался ночевать
Далее зачеркнуто: случаю
214
у Боткина. «Послушай, Белинский, давно хотел я тебе сказать:
Мишель мне сказывал, что ты любишь его сестру, но что, по
несчастию, она тебя не любит; не это ли причина'твоего бес-
силия перейти в полную жизнь духа?» Послушай, Мишель:
никогда не слыхал я от тебя ничего положительного, что бы
могло дать мне надежду; даже кой-какие твои выражения (если
ты забыл их, я напомню тебе об них при свидании) подавали мне
далекую и темную надежду; потом, никакое чувство не есте-
ственно без надежды, как бы ни была несбыточна подобная на-
дежда; но я никогда не питал уверенности, и в то же время
всегда ожидал отрицательной развязки; но несмотря на то,
слова Боткина болезненно потрясли меня. Дня три я был сосре-
доточен, грустен, носил в душе своей страдание и вместе с ним
веру, силу, мощь какую-то, а на четвертый почувствовал при-
падок чувственности, дни два бледнел, дрожал, трясся в жгу-
чей лихорадке сладострастия и кончил тем, что поехал к Ни-
китским воротам. Хорош — не правда ли? Боже мой, неужели
душа моя неспособна к глубоким и долговременным впечатле-
ниям? Или — и это еще хуже — неужели я так ужасно загряз-
нен, развращен, обессилен не нормальною жизнию, не есте-
ственным развитием, что неспособен к истинному чувству?
Или, может быть, необходимое следствие любви без взаимности
это* — колебание между небом и землею? Но в таком случае
осталось страдание, а страдание есть путь к блаженству, есть
блаженство в сравнении с жизнию покоя. Но будем продолжать.
Итак, я поехал к Никитским воротам, но уже это было не так,
как прежде. Целые полгода не имел я женщины, целые полгода
душил я в себе нечистые порывы и думал, что после такого про-
должительного воздержания умру от наслаждения. И что же?
Мне было грустно, почти со слезами наслаждался я и увидел
ясно, что это мнимое наслаждение, что я уже выше его. Пре-
красно, превосходно! но что же далее?А то, что недели через
три я повторил ту же историю, только едва ли еще не хуже:
я взял на содержание девку. Поздравь меня, Мишель! Чтобы
докончить тебе мою исповедь, скажу еще, что не только моя
пошлая жизнь, но и высшая-то призрачна, потому что я создал
себе какой-то фантастический мир и живу в нем. Мир этот пре-
красен, входя в него,я чувствую себя человеком,ощущаю в себе
любовь и энергию; но выходя из него, я с отвращением смотрю
на действительность и вижу, что это жизнь ложная, призрач-
ная, что в истинной жизни духа есть одна только прекрасная
действительность и что для самонаслаждения духа не нужно
ставить себя в разные невозможные положения. Но в чем же
твой прогресс-то? — спросишь ты меня. А вот в чем: я глубже
* Далее зачеркнуто: его состояние
215
понимаю истину, живее чувствую необходимость и потребность
тРУДа, как единственного выхода, предчувствую скорую пере-
мену своей жизни, больше нахожу в себе веры и силы. Как
прежде просил или желал я блаженства счастливой любви
(увы — не заслуживши его), семейственного счастья и пр.
и пр., так прошу и жажду я теперь страдания. В Петербург, в
Петербург — там мое спасение. Мне надо войти в себя, разлу-
читься со всем, что мило,— и страдать. Знаю, что ты будешь
спорить против этого; но исключительность твой давний порок:
ты весь мир хочешь лечить одним лекарством. Может быть,
тебе еще хочется узнать, что же мое чувство теперь, в настоя-
щую минуту: так же призрачно, как и прежде; но с того раз-
говора с Боткиным я больше полюбил его и те часы, которые
провожу с ним в разговоре о Прямухине и прочем, считаю бла-
женнейшими. Если ты приедешь, я для приличия попрежнему
покраснею, даже не ручаюсь за то, что и не побледнею; если ты
заговоришь со мною об этом, я задрожу, у меня займется дух,
снова начну грустить и — жить! Надолго ли? До следующего
случая,' при котором ты или кто другой словом или намеком
вызовет снова живое воспоминание. И это любовь, это жизнь?
Нет, чорт возьми такую жизнь — мне мало ее. Труд и страда-
ние, страдание и труд — вот чего мне надо.
Вот тебе мои признания — они труднее твоих, потому что
ты теперь находишься в состоянии гармонии и благодати, а
я в состоянии какой-то пустоты, наполненной призраками.
Но довольно об этом.
Я не мог понять твоего письма ко мне на Кавказ, потому*что
никогда не подозревал, чтобы наши связи были так слабы. Но
согласись и ты, что только после твоего последнего письма ста-
новится всё ясно. Насчет аккуратности скажу тебе, что ты
опять не совсем меня понял; но я уже не досадую на тебя за
это, но даже радуюсь этому. Что всему источник — любовь,
об этом нечего спорить. Что любовь может предотвратить неак-
куратность, но что аккуратность не дает любви — это тоже
святая и непреложная истина. Да, я это понимаю; но в то же
время я допускаю большое влияние внешности, по крайней
мере, на слабые характеры, каков мой. Аккуратность не дает
мне любви, но неаккуратность убивает во мне любовь и жизнь.
Кроме того, что всякая мысль о долгах убивает во мне все по-
рывы к жизни, одно то, что, например, теперь три дня сряду
ложусь в 2 часа, а встаю в 9 против обыкновения, вредя моему
здоровью, отнимает у меня силу для занятия, в котором всё
мое спасение. Ты говоришь, что безалаберность нашей жизни
произошла от отсутствия в нас благодати. Так — но обрати
внимание на то, почему мы, понимая всё так хорошо, не могли
пичего осуществить нашею жизнию: причина кроется в воспи-
216
тании, в котором мы нисколько не виноваты. Человек тем и от-
личается от животных, что он весь зависит от развития. Ему
надо привыкнуть не горбиться, не класть пальцев й рот. Есть
вещи неважные, повидимому, но которые не оставляют и про-
светленного человека, если привычка сделала свое дело.
Третьего дня я увиделся с И.. И. Лажечниковым, который
мне сказал, что ты был у него и что ты, вероятно,"приедешь
до первому пути.20 Приезжай скорее, Мишель. Твой приезд
оживит меня, да и, сверх того, может быть, нам уже недолго
жить вместе.21 Желал бы написать тебе и более, но чувствую,
что не кончу.* Наш спор теперь выяснился, и мы кончим его
на словах. Прощай. г» -о
74. М. А. БАКУНИНУ
Москва. 1837. Ноября 21 дня.
Любезный Мишель, сейчас получил от Ефремова еще твое
письмо, в котором ты грозишься новою тетрадью.1 Если это —
новые хлопоты об аккуратности, то, пожалуйста, не хлопо-
чи — чорт с нею: она надоела мне, как горькая редька. Да и
% теперь же я ясно вижу, что мы оба не понимали друг друга.
Ты совершенно прав, что дух свободен от внешности и что толь-
ко чрез внутреннее просветление можно избавиться от ее враж-
дебного влияния, но что рассчитывать свое восстание на акку-
ратности — нелепо. Вижу, что я увлекся моею мыслию, или,
лучше сказать, сознанием глубокости моего падения, и зашел
слишком далеко. Но и в моей мысли есть основание — и вот
тут-то в свою очередь ты не понял меня. Ты не обратил внима-
ния на два обстоятельства:
1) Наша неаккуратность** доводила нас до бесчестных по-
ступков, но мы нисколько не были бесчестны, даже делая их.
2) Сознание моих ошибок, или, вернее, моей зависимости
от людей и ложного положения в общественном смысле, убивает
во мне порывы к высшей жизни и редкие минуты гармонии
превращает в апатию.
3) Вопрос о следствиях неаккуратности относится только
ко мне, а не к тебе.
Объясню, как понимаю, эти обстоятельства — и ты уви-
дишь, что мы не понимали один другого и спорили попустому,
так что наш спор произвел следствия благие и важные, но толь-
ко не в том смысле и совсем иначе, нежели как мы ожидали.2
В жизни человека, т. е. в его развитии, главное заключается
во внутреннем, как данном, но несмотря на то, нельзя отверг-
* Далее зачеркнуто: Завтра или послезавтра
** Далее зачеркнуто: происходила не от р<асчета?>
217
нуть какого-то взаимодействия и со стороны внешнего. Только
в здоровом теле может обитать здоровая душа — против этого
нет спора. Конечно, и больной человек может блаженствовать
духовно, но из этого отнюдь не следует, чтобы его блаженство
не было полнее и совершеннее, когда бы его тело было здорово.
Не хочу говорить о тебе — тебе другой путь. Вспомним, что
если мы оба развивались ненормально, то ты имеешь передо
мною то преимущество, что ты до 20 лет находился в совершенной
пустоте, а я с 14 лет (если еще не ранее) стал жить в призрач-
ной полноте, если можно так выразиться, т. е. уже чувство-
вал, что очень хорошо, и рассуждал, что очень худо, потому
что в лета детства надо учиться и чувствовать, и что рассужде-
ния без содержания есть пустые фразы. Кто развивался нор-
мально, для того нужна только осторожность в отношении ко
внешности. Кто развивался ненормально, тому необходима
борьба с внешностию, потому что привычки целой жизни глубоко
въедаются в наше существо. Напрасно ты думаешь, что если ты
будешь жить жизнию духа, то не будешь делать ошибок. Возьму
в пример наши долги денежные: как мы их наделали? Неужели,
в самом деле, с сознанием, что это худо? Совсем не то: мы до-
верялись пустым надеждам, тогда как даже простой опыт уве-
ряет нас, что ни на какие надежды в мире полагаться нельзя
и что только надежда на свой труд, и то в настоящем, не обман-
чива. Ты думал, что Шмит принесет тебе верных тысяч десять,
что ж было предосудительного в том, что ты входил в долги —
ведь ты брал с тем, чтобы отдать. Итак, худо совсем не то, что
ты делал долги, а то, что ты надеялся на то, что еще только долж-
но было быть, но еще не было. Теперь, чтобы перевести Шмита,
для этого должно было жить не в жизни духа, но пожить не-
сколько времени в жизни долга, и так как этот перевод был
предприятием чисто спекулятивным (в чем нет ничего худого,
потому что удовлетворение материальных потребностей неиз-
бежно), то для исполнения его нужны были — точность, уси-
лие, постоянство и аккуратность, а не жизнь в духе. Я пона-
деялся на грамматику; мой расчет был вернее твоего, потому
что я ее писал и, наконец, написал, был уверен (так же, как и
теперь), что моя книга, сравнительно с другими того же рода,
имеет большие достоинства и должна иметь большой расход;
что же было худого, если я входил в долги, будучи уверен, что
буду в состоянии уплатить их? Опять худо не то, что я входил
в долги, а то, что надеялся на расход книги, которая еще толь-
ко должна была разойтись, но еще не разошлась. Опыт жесто-
ко подтвердил эту житейскую, опытную истину. Ты теперь
читаешь Егора Федорыча 3 и говоришь, что ты блаженствуешь—
верю, потому что понимаю возможность этого. Но ты бла-
женствуешь потому, что уже начинаешь одолевать Федорыча,
218
а сперва ты только трудился в ожидании будущих благ, делал
себе усилие, которое то же, что насилие словом, прежде не-
жели ты достиг до желанного царства блаженства, ™ перешел
через скучное, сухое царства долга. Я сам стал бы читать Ге-
геля, но та беда, что не знаю по-немецки и что в мои лета при-
искивать в словаре слова, биться над смыслом предложения
и периода, над значением слова, справляться с грамматикою
очень скучно и гадко. А между тем это необходимо. Что же меня
поддержит в этой призрачной, но неизбежной борьбе с внеш-
ностию? Конечно, мысль о награде. А что же даст возможность
кончить ее? Тоже мысль о награде, скажешь ты. Нет, друг мой,
эта мысль сама.по себе, но одной ее недостаточно: тут нужно еще
простое, практическое понятие о долге, о необходимости, о чест-
ности и аккуратности, наконец; тут нужно уметь посидеть
дома, когда чувствуешь потребность оживиться беседою с дру-
гом или чтением какого-нибудь изящного произведения; тут
нужно (на время, разумеется) расчесть время по часам и сде-
латься машиною, а то ни в чем не успеешь. Возьми-ко ты себе
на воспитание мальчика да не распредели его занятий по ча-
сам, когда ему заниматься по-латыни, когда по-немецки, когда
историею — то и увидишь, что он не будет знать ни по-латыни,
ни по-немецки, ни истории. Нет, брат, как хочешь, а есть внеш-
ность, которая требует, чтоб ей покорялись, если хотят быть от
нее свободны. Дух свободен, но и он развивается в границах
времени: Гегель мог явиться только в наше время, а не в XV
или XVI веке. Самая свобода есть не произвол, но согласие с
законами необходимости. Ты прав, приписывая свою безала-
берную жизнь внутренней пустоте; но, Мишель, неужели ты
думаешь, что для тебя было бы хуже, если бы ты при своей пу-
стоте послушался аккуратности и положил бы себе за правило
каждый день переводить хоть по полулисту (печатному) Шмита,
давно бы его кончил и наслаждался плодами своего труда?
Конечно, ты от этого всё бы жил в призраке, но не приготовил
бы себе горьких минут раскаяния, и мое письмо не произвело
бы на тебя такого ужасного влияния. Я понимаю, в чем состоит
конкретность жизни; цонимаю, что основа и причина нашего
совершенства, а следовательно, и блаженства есть благодать
божия. Хорошо! Вот пришла ко мне минута: я глубоко сознал
пошлость и призрачность моей жизни, глубину моего падения;
сердце мое полно, мне грустно,я плачу и вместе с тем чувствую
в себе новые силы: это минута восстания, минута ощущения в
духе благодати божией* Что ж я должен делать после этого?
Ведь эта минута есть всё-таки только минута, а не полная аб-
солютная жизнь, потому что эта последняя есть уже награда
за подвиг, победа после борьбы. Минута эта кончится, и за нею
должен следовать труд, стремление, а в этом труде много скуч-
219
ного, мучительного, много механического, внешнего. И вог
тут-то аккуратность есть святое дело. Кто достиг высшей жиз-
ни для того она не существует; но нока человек еще в обла-
сти прекраснодушия, она необходима, как одно из средств для
достижения. Я знаю, *что без побуждения, без внутреннего
стремления все средства бесплодны; но знаю, что и без средств
то и другое также бесплодно. Прекрасная душа живет мину-
тами, и когда она бывает вне своих прекрасных минут, ее мо-
жет спасать и поддерживать только чувство долга. Горька исти-
на! Ио если и в жизни целого человечества был такой огромный
и продолжительный период долга, которого последним выраже-
нием был Кант и от которого эманципировал человечество пер-
вый Фихте, то и в жизни человека он необходим. Не вздумай
заключить по этому о моем падении, Мишель. Я понимаю долг,
как необходимый переход, как неизбежную степень сознания,
но не как абсолютную истину, и знаю, что конкретная жизнь
только в блаженстве абсолютного знания и что человек — сам
себе цель. Впрочем, ты поймешь это: ты сам говоришь, что
в эпохи твоего падения тебя спасал только один стоицизм; так
и долг я считаю спасением в минуты жизни вне бога.
Но довольно. Я много говорил, но мне#всё кажется, что я
еще не всё сказал. При свидании объяснимся обстоятельнее.
Может быть, и теперь я неправ, но всё уверен, что.мои понятия
об аккуратности небезосновательны. Очень естественно, что
я утрировал эту мысль — так сильно она меня поразила. Моя
ошибка состояла в том, что я слишком много ожидал себе от
перемены моей внешней жизни, но я всё-таки не отвергал, что
только благодать есть основа и условие истинной жизни. Беа
любви жизнь может быть только благоразумна, но не разумна,
а благоразумная жизнь для меня тождественна с подлою жиз-
нию. Но еще раз — довольно. Если будешь писать об этом —
не стану отвечать; поговорим лучше при свидании.
Не могу сказать тебе, сколько обрадовали меня строки,,
написанные рукою Любви Александровны, и не удивительно:
эта рука рождена для благословений больше, нежели рука
всякого архиерея и митрополита, если благословлять, значит
давать душе любовь, мир и гармонию. В самом деле, на меня
повеяло прямухинскоюгармониею,ия невольно задумалсячэ луч-
шем времени моей жизни; мой восторг был бы полон, если бы его
не ослабило бешенство на твою неграмотность: над этими стро-
ками, написанными четко и красиво, стоят две твои строки,
написанные по-твоему:* как ни бился я разобрать их, но не
* Бога ради, Мишель, пиши поразборчивее: читать твои письма —
истинная пытка. Очень досадно, что человек, который так хорошо сочи-
няет, пишет так дурно. Лангер на тебя бесится: он бросил твое письмо>
потому что ничего не мог разобрать в нем.
220
мог, а мне этого сильно хотелось, потому .что они, как видно
из первых строк, имеют отношение к тем строкам. Я мог разо-
брать только вот что: «Сестры сделали замечание,чтр (имрек)...»
и только — проклятая твоя рука! Поблагодари прямухинских
жителей за память обо мне; поклонись им всем по разу, а
Любовь Александровне три раза, и скажи им от меня, что если
они «воспоминают приятное время, проведенное со мною»,
воспоминают его, как довольно приятный случай в цепи прият-
ных случаев, из которых состоит вся жизнь их, то могу ли я не
воспоминать о приятном времени, проведенном мною с ними,
времени, которое представляется мне цветущим оазисом на
бесплодной степи моей жизни? Пожалуйста, Миша, постарайся
выразиться в этом случае как можно поделикатнее, и хоть ты
не имеешь такого слога, как я, но когда захочешь, то говоришь
не совсем дурно.
В самом деле, последнее письмо твое написано не совсем
дурно: оно подействовало на меня сильнее прежних, и мне ка-
жется, что ты воскрес, будучи для меня давно умершим. Даже
в самом себе замечаю я больше жизни. Теперь только бы и де-
лал, что писал бы к тебе. Вот и теперь, хотел написать несколь-
ко строк, а вышла целая тетрадка. Обо многом подумал я поглуб-
же и многое понял лучше. Даже мне сдается, что твое письмо
ускорило мое восстание и что оно уже начинается. И это начало
кажется мне тем надежнее и тем более меня радует, что оно вы-
разилось не вспышкою, сильною и мощною, но всегда для меня
бесплодною, но каким-то грустным углублением в самого
себя. И, право, уже есть факты какого-то улучшения, которые
поражают самого меня. Теперь я смотрю на письмо твое уже
с другой точки зрения и нахожу, что в нем нет только снисхож-
дения не к моей личности, но к моей слабости, что ты, пиша его,
не понял моего положения, но что оно продиктовано любовию
к истине и искренним желанием поднять меня. Но главное не-
доразумение всё-таки произошло оттого, что между нами не
были уяснены наши прежние отношения и в прошедшем не было
истинной дружбы. Поэтому очень естественно, что твое первое
письмо я мог понять только после последнего. Теперь, любез-
ный Мишель, должна наступить новая эпоха нашей дружбы.
Впрочем, будь беспристрастен: много было прекрасного и в
прежней нашей дружбе. До моего приезда в Прямухино ты был
для меня каким-то призраком, каким-то добрым малым, кото-
рого я любил за т5, что он добрый малый; но когда я приехал
в Прямухино и когда при помощи другого влияния ты открыл
мне новый мир — мир мысли, я был изумлен, подобно Молье-
розу «Мещанину во дворянстве», который удивился, когда*он
узнал от учителя, что он говорил прозою. Я написал несколько
* Далее зачеркнуто: ему учитель сказал, что
221
статей, обративших на меня внимание, и никак не подозревал,
чтобы развитые в них идеи были — идеи a priori.* Ты первый
показал и доказал мне, что мышление есть нечто целое, нечто
одно, что в нем нет ничего особенного и случайного, но всё
выходит из одного общего лона, которое есть бог, сам себе от-
крывающийся в творении. Тогда я сам собою отбросил в моих
понятиях многое, что не вязалось с целым и потому было лож-
ным, было остатком прежних убеждений, сделавшихся теперь
предубеждениями. С твоей стороны, ты сам говорил мне, что я
помог тебе к уяснению идеи творчества. Итак, если в наших
отношениях было много ложного, пошлого? то было много и
прекрасного; дай же бог, чтоб теперь было в них одно прекрас-
ное, без всякой примеси ложного и пошлого.
Ты говоришь, что внешних, практических грехов у тебя
было втрое больше моего; мое письмо (прошлое), вероятно,**
покажет тебе, что мне принадлежит честь этого первенства.
<...> Теперь ты имеешь еще и то великое преимущество передо
мною, что в своих признаниях показал мне гнусные рубища,
в которых некогда ходил, но которые* теперь сбросил с себя,
чтобы облечься в одежды светлые, а я показал тебе рубища,
которых остатки и теперь еще мотаются на моем теле. Когда ж
и я оденусь в одежду светлую и нетленную?.. Право, мне в
иные апатические минуты бывает досадно на природу, что она
дала мне такие превосходные начала, что я уже не могу удо-
влетвориться грязью жизни, в которой валяюсь, а не дала
столько силы воли, чтоб я мог вырваться из нее. Иногда при-
ходит мне мысль, очень подлая, если она есть глухой голос
моего эгоизма, мысль, что так как развитие человека во вре-
мени и обстоятельствах общественных, то уж не должно ли мне
быть именно такою дрянью, каков я есть, чтобы жить недаром
для общества, среди которого я рожден? Ведь всё, что ни есть,
есть вследствие законов необходимости и должно быть так,
как есть? Но для чего же я знаю настоящую истину? .Разве она
не должна б была освободить меня? Чорт знает, что такое!
Вот уж именно такое, что только поплевать на него да и бро-
сить.4
Жду ответа от Полевого. Этот ответ решит мою участь.
Впрочем, едва ли состоится это дело: остается только один
месяц до нового года, а о программах «Северной пчелы» и «Сына
отечества» и не слышно.6 Если это дело не состоится, тогда оста-
нется мне один источник содержания — уроки! Горькая участь!
Она грозит и душе и телу, потому что то и другое тупеет от на-
сильственных занятий. Слишком много любви и совершенства,
* интуитивные (латин.).— Ред.
** Далее зачеркнуто: уверит
222
слишком много внутренней жизни надобно будет, чтобы не пасть
от такой яшзни. А мне надобно будет много давать уроков, tie
говоря уже о том, что я должен уплатить все свои долги и дол-
жен иметь всё нужное для жизни, мне надо скопить порядоч-
ную сумму денег, во-первых; для обеспечения брата, а во-вто-
рых, для того, чтобы иметь какую-нибудь возможность по-
смотреть Европу.
В Москве затевается новый журнал «Москвитянин», редак-
торы — Шевырев и Погодин.6 Можешь представить, что это
такое? Мне стороною предлагалось сотрудничество, но чорт
возьми этих подлецов и идиотов, не надо мне их и денег, хоть
осыпь они меня золотом с головы до ног. Представь себе: Ше-
вырев хочет писать — о чем бы ты думал? — о безделке — об
«Эстетике» Гегеля! Но что ни говори о Шевыреве, а я благода-
рен ему: он один доказывает мне, что во мне еще есть жизнь:
между многими причинами, заставляющими меня желать пе-
реезда в Петербург, он (Шевырев) не последняя. Надеюсь
23 числа получить ответ из Петербурга; что-то будет?
Когда ты, Миша, приедешь? Пожалуйста, напиши определен-
нее. Ты всё говорил, что в ноябре, но вот уж и ноябрь на ис-
ходе, а тебя нет, как нет. Я так давно не видал тебя, что боюсь
не узнать тебя в лицо. Что же я за глупец! Когда меня мучило
сомнение насчет твоего положения, то не знал, к кому обра-
титься — а И. И. Лажечников?7 Да я мог бы съездить к нему,
и думаю, что если бы эта мысль тогда пришла мне на ум, то ду-
маю, что я катнул бы.
Сообщаю тебе, может быть, неожиданную для тебя новость:
К. Беер и И. Станкевич вкусили от древа познания добра и
зла. Первый краснеет ужасно, и не знаю почему-то нападает
на тебя за твою дурную привычку читать проповеди... видно,
ожидает от тебя большой; а второй говорит об этом деле пре-
хладнокровно. Например, его кто-то спросил, сколько он дал,
т. е. заплатил.— «О, нет, это по любви»,— отвечал он с коми-
ческою важностию. Странный молодой человек — не знаю,
как и понимать его.
Прощай, Мишель. Жду не ответа на мое письмо, но самого
тебя, собственною твоею особою.
Твой В. Б.
Мой адрес: на Стоженке, в приходе Воскресения, в Саве-
ловском переулке,' в доме полковницы Ефремовой.
Не знаю, где ты остановишься по приезде; по крайней мере,
на всякий случай скажу тебе, что если ты можешь жить в боль-
шой комнате и притом зале, то у меня есть такая комната, и ты
нисколько не стеснишь меня, занявши ее. Равным образом,
если бы у тебя не было денег, то и насчет стола- ты нисколько
223
не стеснишь меня, и мне очень было бы приятно, если бы ты
остановился у меня.8
75. А. А., Л. А. и Т. А. БАКУНИНЫМ
<3 декабря 1837 г. Москва.)
<Л/. А. Бакунин:}
Любезные друзья!
Вот я и опять в Москве, опять должен привыкать к своей московской
жизни.1 Да, милые друзья, вы всегда видите, как, находясь в Прямухине,
я стараюсь уехать скорее в Москву, но не видите и не можете видеть, как,
выехав из Прямухина, я грущу, как мне грустно расставаться с вами.
Москва для меня необходима, потому что в ней гораздо более средств
к занятиям, а особливо к изучению той науки, которая составляет исклю-
чительную цель всей моей жизни. В Москве я могу найти человека два-
три, с которыми могу говорить о том, что меня интересует. Наконец,
в Москве я избавлен от этих бесконечных сплетней, которыми вы окру-
жены, мои бедные сестры. Но зато здесь нет вас, милые друзья, а вы не
знаете, как бывает мне нужно иногда ваше общество, вы не знаете, как
я люблю вас. Впрочем мы никто не должны думать об том, как бы нам
было лучше жить. Нет, человек не должен искать необходимых условий
своего счастия во внешнем, он должен смотреть на внешнее, как на данное,
в котором он может найти самого себя и, следовательно, внешнее превра-
тить в внутреннее. Внутри человека заключается бесконечная возмож-
ность силы и блаженства, и он не иначе может осуществить эту возмож-
ность, как переведя свою силу через все превратности и противуполож-
ности внешней жизни, он должен сотворить свое счастие, уничтожив его
отвлеченное и страдательное отношение ко всем случаям жизни и приняв
в него всё, что могло бы разрушить или потрясти его, оставаясь для него
внешним.
Да, жизнь и счастье тождественны, но только тогда, когда и жизнь
и счастие вышли из своей отвлеченности и наполнились живым, действи-
тельным содержанием; переход от отвлеченного к конкретному необхо-
димо сопровожден страданиями, ужасными страданиями; но, друзья мои,
эти страдания не должны пугать нас, это — переход от смерти в жизнь,
как говорит Беттина;2 да, отвлеченное счастье, Jenseits* есть бессильный
призрак счастия, смерть, и эта смерть должна преобразиться в жизнь.
Друзья, не будем жаловаться на жизнь, это было бы богохульство; жизнь
дана нам для счастия, для наслаждения; но тот не может быть счастлив,
кто не страдал; истинная гармония есть разрешение дисгармонии борьбы,
примирение с самим собой; кто не страдал, тот не жил, тот не выходил
еще из отвлеченности жизни. Конкретная жизнь, конкретное счастие
состоят не в однообразном блаженстве, нет, они осуществляются только
тогда, когда человек силою бесконечной л божественной любви удержи-
вает и находит себя во всех противоположностях и превратностях внешней
судьбы. Внешняя жизнь это — почва, на которой должна произрастать
наша внутренняя возможность жизни.
Прощайте, друзья, пишите чаще, рассказывайте мне всё, что у вас
делается, но вместе — и это главное — пишите о том, что составляет
сущность вашей жизни, о духовном развитии вашей внутренней жизни.
На днях напишу папеньке и маменьке.
Ваш М. Бакунин.
* потустороннее (нем.).— Ред.
224
{В. Г. Белинский:}
В. Г. Белинский, пользуясь случаем, спешит засвидетель-
ствовать прямухинским жителям свое почтение и просит их,
веря во всем, что пишет к ним Мишель, не относить этого к
нему: все эти прекрасные мысли он ворует у меня, не говоря уже
о буквах ежгь. С тех пор, как он начинает жить со мной, я чув-
ствую большое оскудение в моих мыслях, а Мишель, напротив,
богатеет ими, разумеется на мой счет.
<Л/. А. Бакунин:}
Виссарион Григорьевич собрал все силы для того, чтоб сделать глу-
бокомысленную критику, и что же, весьма ясно доказал, что он глуп.
<Б. Г. Белинский:}
Ей-богу, лжет: такой лгун, что ему у нас в Москве даже
маленькие дети не верят, да и в голове только фай посвисты-
вает,3 т. е. у Мишеля, а не у меня.
<Л/. А. Бакунин:} >
Последняя оговорка: т. е. у Миши, а не у меня, доказывает, что он,
зная вашу проницательность, боится, чтоб, несмотря на всё его старание,
вы не увидели бы истины.
(В. Г. Белинский:}
На это не стоит и отвечать: выходка грубая и не приправ-
ленная цветами остроумия.
76. А. А., Л. А. и Т. А. БАКУНИНЫМ
1837 года. Декабря 9-го. <Москва.>
Виссарион Григорьевич свидетельствует свое почтенде пря-
мухинским жителям и просит их быть уверенными, что пока
Мишель будет у него жить, то его деятельность в переписке
с ними не ослабеет.
15 Белинский, т. XI
77. М. А. БАКУНИНУ
Москва. 1838 года, генваря 1 дня.
Здравствуй, любезный Мишель,— с новым гбдом поздрав-
ляю тебя. Новый год — дело не шуточное, брат. Из всех празд-
ников он для меня красноречивейший. Год новый, а я всё ста-
рый, всё тот же — тут есть о чел! подумать — можно статейку
написать. Вчера вечером был я у Боткина, и этот вечер был для
меня прекраснейшим. Вчера получил я и эти письма. Не нужно
говорить, что мы их прочли. Больше всех нам понравилось
письмо А<лександры> А<лександровны>: в нем так много
истинной, глубокой твердости и такой верный взгляд на вещи:
она превосходно понимает и дражайших родителей и почтен-
нейшего N. -В. Но письмо В<арвары> А<лександровны> опе-
чалило нас.1 Как, неужели она до сих пор еще не понимает N.?
Словом, ты очень кстати поехал. Жду от тебя письма с нетерпе-
нием. Л<юбовь> А<лексаидровна> — ангел божий, и я горжусь
тем, что понял ее. Она не может не любить своих недостойных
родителей, но их иедостоинство убивает ее: это очень понятно
во всякой девушке — в ней особенно. В письме Т<атьяны/
А<лександровны> видна сила и твердость духа; она понимает
всё, как должно; но ее убеждение в необходимости отъезда в
Ив<ановское> показывает в этом случае недальновидность, и
А<лександра> А<лександровна> понимает это глубже и вернее.
Мишель, не показывай им их писем. Боткин замарал одно из
них маслом из своей дрянной лампы, которую я недаром всегда
терпеть не мог. «Гамлет» был вчера отменен.2 После твоего
отъезда мне сделалось мучительно грустно, хотелось плакать,
но слез не было. Ты нынче, Мишель, стал славным малым, и
я люблю тебя больше прежнего. Если бы ты не так больно
дрался и позволял иногда безнаказанно дать тебе колотушку,
то я не видел бы в тебе никаких недостатков. Боткин без ума
от тебя, только ты не восхищайся этим: Basile немного глуп.
Не знаю, Мишель, до того ли теперь тебе, чтобы читать мои
226
глупости. Да благословит тебя бог на доброе и святое дело.
Услышать о его успехе было бы для меня истинным счастием.
Жду от тебя второго письма, в котором, вероятно, будет что-
нибудь положительное известия о твоем приезде. Прощай —
кланяйся всем, кому следует.
Твой В. Б.
78. М. А. БАКУНИНУ
1838. Понедельник 3 генваря. <Москва.>
Что-то ты делаешь, Мишель? Скоро ли узнаю я об этом что-
нибудь? Боткин нынешний день будет в Харькове; вчера я про-
вел с ним последний вечер. Статья моя подвигается, хотя и
медленно. Впрочем, о первом представлении всё кончил.1
Сейчас пью кофий и читаю книгу, лежа на кушетке, а со-
бака моя, лежа подле меня, ворчит и лает на портрет Пушкина.
Вот всё, что пока мог написать к тебе. Прощай.
Твой В. Б.
79. А. А. БЕЕР
Москва. 1838 года, генваря 13 дня.
Милостивая государыня
Александра Андреевна!
Благодарю Вас за доверенность, которой Вы меня удостои-
ли и которой я знаю и побуждения и цену. Я совершенно со-
гласен с Вами насчет того, что В<арвара> А<лександровна> не
должна ехать в Ивановское:1 это-то ее неосторожное и необду-
манное намерение и заставило Мишеля ехать в Козицыно.2
Письмо отца, о котором Вы уже знаете, было второю важною
причиною, побудившею его окончательно уяснить все эти от-
ношения, сколько запутанные, столько и ношлые. Уезжая, он
дал мне слово писать каждый день и, по обыкновению, не
сдержал его, почему я насчет его семейства и его самого нахо-
жусь в такой же мучительной неизвестности, как и Вы.
Почтеннейший А<лександр> ММихайлович) является чело-
веком очень двусмысленным,3 так что много, что мы все припи-
сывали известной особе,4 должно теперь отнести к его итальян-
ской политике. Ужасный человек! Я теперь принял за правило
верить только тем людям, которых могу почитать родными себе
по чувству и взгляду на вещи. Бога ради, не увидьте здесь скеп-
тицизма: люблю людей, но презираю пошляков, а между теми
и другими большая разница, хотя те и другие равно необхо-
димые звенья в цепи жизни. Впрочем, я со дня на день более
и более мирюсь с прекрасным божиим миром и уверяюсь, что
в нем всё благо и истинно, даже и то, что прежде я почитал
злом. Но с собою я еще не могу помириться, почему всё еще
живу в пошлой области прекраснодушия. Извините за эти по-
дробности о себе самом, которых Вы не требовали; я потому
решился говорить о них, что Ваше письмо пристыдило меня,
показав мне, что Вы лучше меня умели понять жизнь, хотя я,
и еще недавно, почитал себя ближе к истине. Впрочем, это
меня радует: дай бог,что<бы>всё, что достойно счастия, было
счастливо. Постарайтесь достать себе «Современника» за про-
шлый год: кто не читал его, тот не знает Пушкина. О, какой ве-
ликий поэт, какая огромная, глубокая душа! Я недавно узнал,
чего лишилась в нем Россия.5 Мое почтение Наталье Андреевне6
и Анне Константиновне;7 желаю, чтобы они так же помнили обо
мне, как я об них.
Благодаря случай, дозволивший мне писать к Вам, остаюсь
преданный Вам всею душою
Виссарион Белинский.
(Приписка К* А, Беера:}
Приехал нонче в 5 часов утра. И потому не могу писать. Извините
меня перед матерью. Белинский посылает твое письмо, Саша, к Мишелю.
80. М. А. БАКУНИНУ
1838, генваря, 14 дня <Москва.>
Третьего дня, любезный Мишель, получил я от Костеньки1
письмо А<лександры> А<ндреевны>2 и через полчаса отправил
его к тебе, а через два часа получил твое и даже разобрал его
всё, кроме двух слов,3 — ну да ведь нельзя же без того. Высо-
кий слог в том и состоит, что его никто не понимает, а хороший
почерк в том, что его никто не разбирает. Впрочем, ты молодец:
заочно глажу тебя по головке и целую в лоб. Ты умница, од-
ним словом. Мне совестно понуждать тебя скорым отъездом из
Прямухина, где твое присутствие так счастливит многих, то-
гда как для меня оно даже невыгодно по причине крутости
твоего нрава и неуступчивости при моих попытках показать
тебе мой военный гений. Но несмотря на всё это, я бы желал,
чтобы ты приехал поскорее: в следующую пятницу (21 числа)
бенефис Мочалова.4 Вчера я был у него, и он спрашивал,
скоро ли ты приедешь. Я сказал, что, вероятно, ты поспеешь
к его бенефису.
От Лангера я получил тетрадку Шмита, но другой не знаю
где взять. У Аксакова цела книга, которую он «отдал пере-
плесть.6
228
От Станкевича я получил письмецо на мое, твое и Клюш-
никова имя.6 Оно написано очень забавно, да жаль, что пре-
исполнено обидными личностями на мою особу. Иван и Але-
ксандр Станкевичи прибыли вчерашний день и были у меня —
славные ребята! К Боткину всё сбирался писать в ожидании
твоего письма, а теперь и ему пишу.7
Вышла 1 книжка «Сына отечества» — славный будет жур-
нал.8 Что за дивные вещи Пушкина в последних двух книж-
ках «Современника»!9 Кстати: Кольцов приехал в Москву, и
я прилагаю при сем его стихотворение.
Лес.
(Посвящено памяти А. С. Пушкина) ,0
1.
Что, дремучий лес,
Призадумался, —
Грустью темною
Затуманился?
Что, Бова-силач
Заколдованный,
С непокрытою
Головою в бой,—
3.
Ты стоишь — поник
И не ратуешь
С мимолетною
Тучей-бурею.
4.
Густолиственный
Твой зеленый шлем
Буйный вихрь сорвал
И развеял в прах.
5.
Плащ упал к ногам
И рассыпался...
Ты стоишь — поник
И не ратуешь.
229
е.
Где ж девалася
Речь высокая,
'Сила гордая,
Доблесть царская?
7.
У тебя ль было —
В ночь безмолвную
Заливная песнь
Соловьиная...
8.
У тебя ль было —
Дни — роскошество,—
Друг и недруг твой
Прохлаждаются...
9.
У тебя ль было —v
Поздно вечером
Грозно с бурею
Разговор пойдет.
10.
Распахнет она
Тучу черную,
Обоймет тебя
Ветром-холодом.
И.
И ты молвишь ей
Шумным голосом:
«Воротись назад,
Держи около!»
Закружит она,
Разыграется...
Дрогнет грудь твоя.
Зашатаешься;
230
13.
В стрепенувшися,
Разбушуешься:
Только свист кругом,
Голоса и гул...
14.
Буря всплачется
Лешим, ведьмою,—
И несет свои
Тучи за море.
15.
Где ж теперь твоя
Мочь зеленая?
Почернел ты весь,
Затуманился...
16.
Одичал, замолк...
Только в непогодь
Воешь жалобу
На безвременье.
81. В. П. БОТКИНУ
Москва. 1838 года, января 18 дня.
Страх как не хочется писать, но я дал тебе слово, любезный
Василий, и должен сдержать его. Мишель теперь живет в.Пря-
мухине. Он приехал сначала в Козицыно; тетка приняла его
холодно и начала было читать ему поучения насчет его семей-
ства.1 «Пора идти к обедне, тетушка,— сказал он ей,— сперва
помолимся, а там бог устроит всё к лучшему». Тетушка тотчас
переменила. свою холодность на ласковость. Приезжают се-
стры;2 тртушка завоевана и открыто берет их сторону. Лишь
только сестры Мишеля уехали обратно в Прямухино, как при-
ехал Дьяков. Тетушка советует Мишелю не показываться Дья-
кову, как человеку, который его ненавидит; Мишель уверяет
ее, что, напротив, Дьяков очень его любит; выходит к нему и
заставляет его обнять и поцеловать себя, а через полчаса наш
Д<ьяков> начал бегать до комнате и кричать, что Мишель его
истинный друг. К вечеру пришло письмо от дражайших роди-
телей, в котором они просят у Мишеля прощения и самым
недобросовестным образом уверяют его, что он не понял ни их
231
письма, ни их намерений, что- они хотели только уговоришь
В<арвару> А<лександровну>, а отнюдь не думали принуждать
ее силою жить с своим мужем. Мишель отправился в Пряму-
хино, и теперь там всё идет чудесно. Хотя родители и просят
В<арвару> А<лександровну> жить у них, но Миша хочет пе-
ревезти ее в Козицыно.
Каков молодец! Да, брат, этот человек достоин того, чтобы
лучшая на земле женщина забыла и себя и мир в любви к нему.
Ну, теперь надо сказать тебе что-нибудь о себе — ведь ты
любишь меня, хотя я не знаю, за что. (Замечаешь ли ты, что я
вызываю тебя на комплименты? Б.удь же догадлив и уверь
меня, что меня есть за что любить, хоть бы и не тебе.) Ты по-
мнишь, как мы провели с тобою последний вечер, помнишь, кто
был у нас третьим, не говорю тебе, какое впечатление произ-
вело всё это на меня.3 Когда нас было еще двое и когда рас-
суждали о необходимости для меня иметь какую-нибудь чело-
веческую связь с женщиною для избежания разврата, ты на-
помнил мне о гризетке? Что же? ведь я с нею виделся!4 Хо-
роша, как была, и не изменилась ни крошечки. Я вошел для
свидания с нею в сонмище нечестивых, в котором она живет,
поил всё окружающее вином и сам пил. Говорил ей о своей
любви, и так как говорил о том, чего у меня в душе не было,
то и удачнее прежнего. В такой любви —
Чем меньше женщину мы любим,
Тем больше нравимся мы ей.6
Мой приятель выпросил у ней свидание, но оно не состоя-
лось, вероятно, потому, что сонмище переменило квартиру.
Всё это повергло меня в какое-то неопределенное состояние.
Боюсь неудачи, но боюсь и удачи. Впрочем, чему быть — да
будет!
Мочалов подарил мне билет на свой бенефис.6 Читал ли ты
«Сын отечества» и «Пчелу»? 7 Приезжай поскорее. Боже мой,
сколько разговоров, новостей, радости, блаженства! Мишка8
будет в Москве на днях. Прощай.
Твой Вк Б.
82. А. А., Л. А. и Т. А. БАКУНИНЫМ
<25—31 января 1838 г. Москва.>
<Л/. А. Бакунин?)
Виссарион Григорьевич в большой обиде.— Он говорит, что вы по-
ступаете нехорошо, пиша по-немецки, несмотря на то, <что> знаете, что он
ненавидит немецкий язык, которого никогда не будет знать по недостатку
любви и по глупости.— Не правда ли, что он очень наивен?
232
(В- Г. Белинский:^
Да, в самом деле, вы поступаете нехорошо, но совсем не
потому, чтобы это меня огорчало, как личность на меня; но по-
тому, что в этом виден недостаток патриотизма. В самом деле,
всё по-французски да по-немецки, и еще без грамматических
ошибок, а по-русски почти не пишете... Что же касается до при-
чин моего огорчения в этом отношении, изложенных вашим
глупым братцем, то он лжет, ей-богу лжет: не только люблю,
я обожаю немецкий язык, и только мое глубочайшее к нему
уважение мешает мне приняться за него покруче. Мишель же
нападает на меня за то, что не умеет ни говорить, ни писать по-
русски: как будто я виноват в этом. Но я за это хочу окритико-
вать его в моей литературе. Хоть И<ван> Александрович) *
и друг мне, но правда дороже всего.
<М. А. Бакунин:>
Виссарион Григорьевиче жалуется, что общественные законы поме-
шали ему сострить над вами.так же остро, как надо мною, а к дальней-
шей остроте он неспособен.
83. С. Т. АКСАКОВУ
<10 марта 1838 г. Москва.)
Милостивый государь
Сергей Тимофеевич!
С удовольствием принимаю предложение Ваше преподавать
русский язык в двух старших классах Межевого института,
по 9 часов в неделю, с жалованием по 1300 рублей в год, о чем
имею честь Вас уведомить.
С истинным уважением имею честь остаться Ваш, милости-
вый государь, покорный слуга Виссарион Белинский.
1838 года, марта 10-го дня.
84. М. А. БАКУНИНУ
<1—15 апреля 1838 г. Москва.>
Мишель, если б ты умирал и для твоего спасения нужно
было 30 (а не 300) рублей, и тогда бы я ничего не мог сделать,
как бы ни желал и как бы ни почитал себя обязанным сделать
это.1 Попробую, постараюсь, но ничего не обещаю и вперед
говорю, что надежда очень призрачна. Если можно — завтра
узнаешь; если — что вернее — нет,— мое молчание будет луч-
шим ответом тебе.
Ах, Мишель, Мишель, если б было хоть какое-нибудь сред-
ство — я бы всё, всё готов был сделать. Но — ты знаешь, как
и чем я живу. Если б не князь,2 тогда бы Боткин, если б не Бот-
кин — то хоть умирай: вот мое положение. Нужно ли говорить
больше? В. Белинский.
233
85. И. И. ПАНАЕВУ
Москва. 1838 т., апреля 26.
Любезнейший Иван Иванович,' не могу Вам выразить того
удовольствия, которое доставило мне Ваше милое письмо.1
Я давно знаю Вас, давно полюбил Вас: во нсем, что ни писали
Вы, видна такая прекрасная, такая человеческая душа.2 Вы
один доказали мне, что можно быть человеком и нетербурж-
ским 3 литератором. Я не старался, узнать, каковы Вы на
самом-то деле (как говорят опытные люди, разделяющие жизнь
на идеальную и реальную): я слишком верю моему чувству,
чтобы иметь нужду наводить справки для его оправдания. Веря
моему чувству, я был уверен, что и Вы любите меня, точно так
же, как был уверен, что меня терпеть не могут разные петер-
буржские поэты, прозаики и знакомые и незнакомые со мною,
и даже журналисты, переписывавшиеся со мною,4 — но, Вашу
руку — я жму ее, как руку друга! Вы не обманулись, оставив-
ши в стороне и пустые приличия и ложный стыд.
Благодарю, сердечно благодарю Вас за Ваше предложе-
ние — быть мне полезным по журналу.5 Эта помощь важна
для меня. Теперь мне во что бы то ни стало, хоть из кожи вы-
лезть, а надо постараться не ударить лицом в грязь и пока-
зать, чем должен быть журнал в наше время, показать это изда-
телям изящных афиш и издателям толстых журналов с афиш-
кою на придачу;6 но молчание — скоро увидите сами и, надеюсь,
заочно погладите по головке. Горе вашей петербуржской братьи,
горе всем этим маленьким гениям, которые, после смерти Пуш-
кина, напоминают собою слова Гамлета: «Отчего маленькие че-
ловечкц становятся великими, когда великие переводятся?»7
Итак, помогите по мере возможности, а то Вас там разрывают
по частям, по клочкам, литературные воронья, собиратели
чужих трудов. Литература наша теперь хромает, как никогда
не хромала: сам Полевой, этот богатырь журналистики, сам
он только портит дело и добросовестно вредит ему хуже Сен-
ковского.8
Первый № «Наблюдателя» позамедлился от разных обстоя-
тельств, которые могли встретиться только при первом №;
но он выйдет в Москве, когда Вы будете читать мое письмо;
второй уже печатается, третий начнется печатанием завтра.9
Прощайте и пишите ко мне чаще, а я не останусь у Вас в
долгу.
Письма адресуйте на мое имя — в дом Межевого института
(Константиновского).
Добрый А. В. Кольцов Вам кланяется.
Ваш В. Белинский.
234
86. М. А. БАКУНИНУ
<9—27 мая? 183J3 г. Москва.)
Любезный Мишель, с удивлением и радостию узнал я, что
ты с Боткиным объяснился. Почему же ты не хочешь объяс-
ниться со мною? Ты боишься, что я пущусь в мелочи? Стыдно,
Мишель, тебе так грубо не понимать меня: не я ли писал к тебе
(в том письме, из которого ты увидел, что я люблю тебя истин-
но), что «с тех пор, как ты сознался в своей непросветленной
непосредственности, я уже не почитаю себя вправе говорить
тебе об ней, потому что всякие с моей стороны повторения на
этот предмет показали бы не любовь к* истине и не желание
добра к тебе, а желание оскорблять и мучить тебя».1 Ясно ли?
Ежели я тебе высчитывал по мелочам факты твоей непросвет-
ленности — я делал это с целию: я хотел подать тебе такое зер-
кало, в котором бы ты увидел не только пятна, но и едва замет-
ные крапинки души своей. И я достиг моей цели: ты написал
ко мне, что всё, в чем я ни обвинял тебя, правда, что твоя не-
посредственность гадка, но что всё это я высказал тебе с любо-
вию, почему ты ничем этим и не оскорбился. Нынче ты Боткину
сказал, что твоя непосредственность была точно гадка. Но что
ты это сознал глубоко в самом деле, это доказывается всего
лучше твоею благородною решимостию исправиться, -что очень
видно. Не прав ли же я? А между тем, повторяю тебе: если я в
письме не повторял тебе однажды высказанного (потому что ты
в этом согласился со мною), то за какого же ты скота почитаешь
меня, думая, что я буду столько неделикатен, грязен, чтобы
говорить тебе в глаза о таких мелочах, которые совершенно
пусты и ничтожны, но только потому важны, что принадлежали
тебе. Что я не отвергал в тебе ни глубокой души, ни глубокого
ума,, одним словом, какого-то глубокого основания — это так-
же ясно, и если ты утверждаешь противное, значит, что ты не
читал моих писем или не понял их. Что я тебя любил — этому
лучшим доказательством служит мое против тебя восстание:
из чего я стану сердиться и говорить резкие истины (т. е. то,
что мне кажется истиною) такому человеку, который мне чужд?
Нет^ Мишель, ты не понял меня. Не хочу исследовать — кто
в* этом виноват — время обнаружит это; но мне больно, обидно
встречаться с тобою poursauver les apparences. * Яи теперь еще
слишком люблю и уважаю тебя, чтобы выдерживать с тобою
такую пошлую, светскую роль. Загляни к себе в сердце, спроси
сэбя — значу ли я что-нибудь для тебя: если получишь отрица-
тельный ответ, то скажи или напиши мне, что между нами всё кон-
чено; если же наша прежняя дружба имела истинную основу, хотя
* чтобы сохранить внешнее приличие (франц.).— Ред.
35
и нелепую форв^У» и если я Для тебя что-нибудь значу, то не
ребячься сомпою — поступи, как взрослый человек. Прежнего
не йоротишь, Д'д его и ые НУЖН°; но Для нас предстоит лучшее
новое Наша ссора для всех нас имела благодетельные послед-
ствия: мы теперь можем жить вместе, ие мешая друг другу, мы
оглянулись на себя, много с себя свергли дрянного, лучше по-
няли и себя и жизнь. Знаю, что отношения не устраиваются
людьми, а возникают сами собою, и'потому не хочу условли-
ваться с тобою в наших отношениях: смотри на меня, как на
доброго малого, У которого есть общие с тобою стороны, в ко-
торых он может с тобою делиться; я буду смотреть на тебя так
же. Выйдут из этих отношений новые, лучшие, или мы оста-
немся все при 1Ш\— чт0 нам до этого? Пусть всё будет так,,
как будет. По крайней мере, мы оба поступим не как дети, а
как люди взрослые. Ты говоришь, что мне необходимо объек-
тивное наполнение; я говорю, что необходимо только то, что
является как потребность, необходимо условливающая собою
удовлетворение: останемся каждый при своем мнении. Я напа-
дал на тебя ие ^а твой образ мыслей об этом предмете, а за то,
что ты не позволял мне иметь своего и презирал меня за него.2
Но теперь это кончено: я могу с to6oiq даже говорить об этом
и буду с уважением слушать твои доводы, только требую и от
тебя того же. Трудно было первое, свидание мое с тобою, труд-
но по двум причинам, очень хорошо тебе известным. Когда
ты ушел от Боткина, я был рад, с меня спала тяжесть. Это от-
того, что я увиДел, что ты пришел к нам для аппарансов, ко-
торые я ненавшку больше явной и бесстыдной подлости, когда
они употребляю™ с людьми, а не с скотами. Но второе свида-
ние (в парке) б^ло для меня лучше: ты был проще. Но когда
ты был у меня, 1<огда ты сказал мне, что твои приедут в Москву
после отъезда Варвары Александровны,3 то у меня вся душа
встрепенулась от какого-то сладкого, дружелюбного чувства
к тебе; мне показалось, что ты спешил меня обрадовать
известием, что они остановятся не у Полторацких,4 что осво-
бождало меня от адской муки. Не знаю, верно ли было мое
чувство и не обманулся ли я в значении твоих слов и намере-
ния, с каким они были сказаны, но вот тебе факт: мое сердце
быстро повернуД°сь к тебе. Но твои отношения с Аксаковым
набрасывали ужасную тень на тебя: нам всем казалось, что ты
его ненавидишь. Теперь я узнал, что ты и с ним хочешь объяс-
ниться — и мне стало легче.
Мишель, полно ребячиться — приходи ко мне завтра по-
раньше. Я буду °Дин, а встаю я рано. Объяснимся. Уверяю
тебя, что если б ты сам заговорил о мелочах, то я остановил бы
тебя. А нам ccti> в чем объясниться: ты во многом меня и всех
нас не понял. Я не буду нападать на тебя — я буду защищаться.
236
Но главное не в вопросе — кто прав и кто виноват: вопрос этот
решит время. Всё ложное и призрачное исчезнет, а истинное
останется и войдет в жизнь. Знаю, что и мы перед "тобою были
неправы (иначе и быть не могло); я написал к тебе два оскорби-
тельные письма, оскорбительные и по содержанию и по фор-
ме;5 ты знаешь причину этого — она извинительна, Мишель,
но от этого тебе не легче. Итак, мы всё еще находимся под не-
посредственным влиянием этого события, все еще больны ра-
нами, которые оно нанесло нам, поэтому мы всё не можем еще
быть судьями в этом деле: суд требует беспристрастия, а боль-
ные всегда пристрастны. Итак, к чорту все разбирательства
правоты и неправоты; объяснить кое-что непонятое с той или
другой стороны — это другое дело. И в таком случае я тебе
предоставляю роль обвинителя, а на себя беру роль ответчика,
и не позволю себе говорить ни о чем, что тебя оскорбляет. Не
прошедших, но настоящих отношений уяснение — вот что
всего важнее. Э, Мишель, право мы все не так худы, как думаем
друг о друге; мы все друг друга любим и уважаем — так к чему
же пустым ребячеством ставить между собою преграды? Всё
хорошо, всё благо — и наша ссора — хвала ей. Ты уже вхо-
дишь в истинную действительность, ты себя перерабатываешь
деятельно и сильно; а вследствие чего? Будь наши письма тихи,
кротки — и что бы вышло? длинная, бесконечная и бесплод-
ная переписка. Но довольно: может быть, завтра переговорим
больше. Жду тебя часов в 7 утра, и уверен, что ты приедешь.
Твой В. Б.
87. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
<1—5 июня 1838 г. Москва.)
Любезный брат, мое письмо х предупредило твое: из этого
ты можешь ясно видеть, что я чужд всех ссор и неудовольствий.
Не я завел их с тобою, а твои поступки. Но что было, то про-
шло—дай руку. Поздравляю тебя с сыном. 2 Я теперь посту-
паю учителем в Константиновский межевой институт. Место
ддя меня довольно выгодно: 1300 рублей жалованья, через 4 года
утверждение в 9 классе. 3 Сверх того, инспектор института,
князь Козловский,4 по дружбе своей ко мне, уступил мне луч-
шую половину своей квартиры, и я пользуюсь и дровами и
свечами казенными. У меня две больших комнаты, в которых
я занимаюсь и сплю; третья, поменьше, пустая (в ней за-
нимается Петр Иванов); четвертая буфет; сверх того, две не-
большие и совершенно отдельные для Никанора; кухня особен-
ная. Классы мои за стеною, под боком. Учу 9 часов в неделю,
по 3 часа через день. Покуда я вольнонаемным и еще не
237
утвержден. Надо выхлопотать грамоту. Для этого пришли ко>
мне немедля следующее:
1) копию с формулярного списка покойника отца;
2) бумагу, которою е. и. в. Константин Павлович изъявил
свое согласие на восприемнкчество;
3) копию с твоей грамоты. Пожалуйста, не медли и сделай
это с первою почтою, а перешли всё на имя Дмитрия Петро-
вича.5 Получил ли ты «Московского наблюдателя»? Это подарок
твоему сыну — пусть читает по субботам. Может быть, мои
делишки с будущего нового года поправятся, а покуда всё еще
плоховаты. Прощай. Твой брат
В* Белинский.
88. А. П. ЕФРЕМОВУ
<1—15 июня 1838 г. Москва.>
Ефремов, отработывай свой перевод как можно скорее.х
Да, пожалуйста, пошли своего человека или моего мальчика
к Келлеру — он обещался мне прислать стихи Красова — и
надул, злодей! Напиши к нему л сделай так, чтобы мой же
мальчик принес мне стихи Красова 2
89. А. П. ЕФРЕМОВУ
<1—15 июня 1838 г. Москва,)
Ефремов, спасибо, что хорошо держишь слово. Дело оста-
новилось, благодаря тебе.1 Нет ли еще хоть листика вместо
пяти обещанных: всё не так совестно будет перед Степановым.0
90. А. П. ЕФРЕМОВУ
<1—15 июня 1838 г. Москва.)
Любезный Ефремов!
Цензор тиранствует, я в лютом отчаянии;1 приди, если
можешь, утешить твоего бедного друга.
В. Б.
91 А. П. ЕФРЕМОВУ
<Около~10—15 июня 1838 г. Москва.)
Душенька Ефремов — Ж<ан>-П<оля?> теперь никак не могу
достать.1 Полевой на даче в Архангельске 2 — у кого в руках,
не знаю, где живут. Аксаков ничего мне не оставлял. Посы-
лаю тебе статью «Тамплиеры»; 3 прочти ее хорошенько, и если
238
тебе понравится, то переведи. Главное дело, чтобы было инте-
ресно и доступно для нашей публики.
Твои В. Б.
92. А. П. ЕФРЕМОВУ
<20 июня? 1838 г. Москва.)
Любезный Ефремов, благодарю за окончание перевода:
титул деятельного принадлежит теперь тебе по праву. Нет ли,
брат, лишних сапог? Завтра жду своих от сапожника, а нынче
не в чем выйти. Одолжи также и фрака.
Твой В. Б.
P. S. Посылаю тебе книг, а вчерашнюю нельзя ли возвра-
тить?
93. М. А. БАКУНИНУ
<20—21 июня 1838 г. Москва.)
(20 июня, понедельник).
Чудная вещь жизнь человеческай, любезный Мишель! Ни-
когда так не стремилась к ней душа моя и никогда так не ужа-
салась ее. В одно и то же время я вижу в ней и очаровательную
девушку и отвратительный скелет. И хочется жить и страшно
жить, и хочется умереть и страшно умереть. Могила то манит
меня к себе прелестью своего беспробудного покоя, то леденит
ужасом своей могильной сырости, своих гробовых червей, ужас-
ным запахом тления.
Тебя удивляет, Мишель, эта прелюдия? Она й меня удив-
ляет, и не знаю, сумею ли я высказать тебе всё, что занимает
теперь мою душу. Не думай, чтобы это относилось только к
приезду в Москву давно ожидаемых прямухинских гостей;1
нет, в моей душе теперь большая, сложная история. Она так
запутана, что я не знаю, как и распутать ее. Но начало ее скры-
вается в моих к тебе отношениях, в нашей недавней размолвке.
С нее и начну я.
Не думай, Мишель, чтобы я хотел завести снова старые
споры и счеты. Нет — это будет новое, хотя и о старом, потому
что всё старое только теперь предстало мне объективно.
Мишель, я был, я стонал под твоим авторитетом. Он был
тяжел для меня, но и необходим. Я освободился от него только
16 числа этого месяца, т. е. почувствовал мое освобождение.
В полемических письмах моих к тебе я гордо, с наслажде-
нием, с похвальбою повторял, что твой авторитет свергнут с
239
меня,— я обманывался. Я походил на мальчишку, который не
может без ненависти вспомнить о своем учителе, хотя уже и
знает, что этот учитель не смеет более драть его за уши. Я сер-
дился, и потому был неправ.
Мишель, мы оба были неправы друг к другу. Мы нападали
друг в друге не на определение, не на те недостатки и пошло-
сти, которые сбрасываются и стряхаются, как пыль, но на наши
субстанции. Мы заглянули в таинственное святилище сокро-
венной внутренней жизни один другого, и заглянули с тем,
чтобы плюнуть туда, на этот святой алтарь. Ты отрицал во мне
святость моего чувства; взбешенный этим, я бессознательно, не
замечая этого сам, отрицал в тебе всякую основу достоинства.
Это была болезнь. Теперь я здоров. Это письмо пишу к тебе
с тем, чтобы узнать, здоров ли и ты. Мишель, ты исключил меня
из круга твоих друзей, ты уверил себя, что у тебя со мною всё
кончено, что мы разошлись навсегда. Ты обманываешься, Ми-
шель. Ты несправедлив к себе. О, поверь мне, что ты лучше,
нежели ты о себе думаешь, что ты любишь меня, любишь глу-
боко и горячо...
И я люблю тебя, Мишель, люблю тебя глубоко и горячо.
Не надо говорить тебе, какое впечатление произвело на
меня первое письмо твое к Боткину. Сначала я взбесился, по-
том успокоился. Второе письмо твое, посланное с Егором,
лопалось ко мне; я читал его, бледный, трепеща всеми чле-
нами.2 Но не письмо, а вид Егора 3 привел м.еня в такое состоя-
ние. Письмо не могло произвести нового впечатления, но еще
более укрепило старое. Это было в середу (15), я поехал к твоим;
безумный, воротился я к Боткину и сказал ему: «Теперь-то я
вижу, что моя дружба с Мишелем была мечта, отрывок из фан-
тастической повести Гофмана, дьявольское навождение; теперь-
то я вижу, что между нами всё кончено — и очень этому рад —
мне легче».
Проснувшись на другое утро, я увидел в новом свете и себя,
и гебя, и всё прошедшее. Но некогда. Приехал Ефремов. Сей-
час едем к твоим, чтобы с ними идти в Кремль, в Оружейную
палату*
Чудное дело письмо, Мишель: его надо или кончить за один
раз или совсем за него не приниматься. Теперь надо мне про-
должать начало, а начало-то и не годится...
Сейчас воротился я с прогулки. Были в Оружейной палате
и на Иване Великом. Я был и счастлив и несчастлив, и всё
от одной и той же причины. Нет, брат —
Недоступно свята для людских вожделений,
Дорога для земли и ее наслаждений!4
240
Грустно!..
Нет, никакую женщину в мире не страшно любить, кроме
ее. Всякая женщина, как бы ни была она высока^, есть жен-
щина: в ней и небеса, и земля, и ад, а эта — чистый, светлый
херувим бога живого, это небо, далекое, глубокое, беспредель-
ное небо, без малейшего облачка, одна лазурь, осиянная солн-
цем!6
Но буду продолжать, что начал. Да, Мишель, я теперь совер-
шенно освободился от твоего влияния — и снова люблю тебя,
только люблю глубже, горячее прежнего. Любовь есть пони-
мание,— это я недавно постиг. Простая истина, а я не знал ее!
Наша ссора была благотворна. Причина ее заключалась в
нашем взаимном требовании истинной дружбы и неспособно-
сти удовлетвориться призрачною. Взаимные наши призрач-
ности производили ревущие, болезненные диссонансы в пре-
красной гармонии, которую мы образовали взаимным влече-
нием друг к'другу, взаимною потребностию друг в друге. Надо
было, чтобы всё ложное, так долго скоплявшееся, прорвалось,
как чирей. Я и теперь предвижу возможность таких переломов
и потрясений в нашей дружбе, но уже^в других формах. Нет,
никогда не позволю я теперь сказать правды моему другу,
если мне приятно или весело будет ее сказать. Кроме любви,
всё призрак и ложь, а любовь страдает за недостоинство своего
предмета и, плача, с кротостию произносит свои приговоры.
Кто не уважает чужой личности, чужого самолюбия, тот мо-
жет только осуждать, а не исправлять. Ложно всякое слово,
всякий звук, вырывающийся из страсти, а любовь не есть
страсть; ее упрек есть жалоба, ее обвинение есть увещание, ее
совет есть мольба. Да, Мишель, я чувствую, что я глубоко
оскорбил тебя. Я не щадил твоих ран, я выбирал из них самые
глубокие; я высказывал то, о чем достаточно было намекнуть,
и с подробностию высчитывал то, о чем самый намек горек.
Но я не раскаиваюсь в прошедшем: оно.было выражением мо-
мента моего духа. Мне надо было перейти через этот момент,
чтобы достичь до того, в котором нахожусь теперь. Мы оба
бьшй" в ложном состоянии, и потому не понимали друг друга;
хотели решить вопрос, и только больше запутывали его. В тебе
было много пошлого и гадкого — правда; но ограниченность
есть условие всякой силы — это сказал наш добрый, наш свя-
той Василий,6 и сказал великую истину. Что такое Германия?
С одной стороны, Фауст, Гёте, Беттина, а с другой — Вагнер,
Менцель, Реттель; с одной — Вертер, а с другой — monsier
Пикар Либерфинк.7 Что такое Россия? С одной стороны, бо-
гатырь, которому море по колено, а с другой — пьяный мужик,
16 Белинский, т. XI лЛ-1
который валяется в луже. Так и человек: его достоинство есть
условие его недостатков, его недостатки есть условие его до-
стоинств. Меня оскорбляло твое безграничное самолюбие, а
теперь оно для меня — залог твоего высокого назначения, до-
казательство глубокости твоей субстанции. Ты никогда не был
доволен своим настоящим определением, ты всегда его ненави-
дел и в себе и в других. Переходя в новый момент, ты требовал,
чтобы и мы переходили в него, и ненавидел нас, видя, что мы
в своем моменте, а не в твоем. Это субъективность, ограничен-
ность с твоей стороны, но сколько прекрасного, святого, вели-
кого в этой субъективности, в этой ограниченности. В моих
глазах ты теперь есть не что иное, как выражение хаотиче-
ского брожения элементов. Твое Я силится выработаться, но
как ему суждено выработаться в огромных формах, то есте-
ственно, что эта разработка для тебя болезненна: в ней разру-
шение делается для создания, гниение для новой производи-
тельности. Твои странности, детство, легкомыслие, пошлость —
всё это теперь для меня понятно. Ты был во многом неправ ко
мне, но не по личности, как я думал прежде, а вследствие мо-
ментального состояния твоего духа. Теперь я глубоко понимаю
тебя и потому глубоко люблю тебя: любовь есть понимание,
то святое и органическое понимание, где одно чувство без выго-
варивания, а если выговаривание, то-уже не отвлеченное, а та-
кое, которое есть в то же время и ощущение. Да, я теперь
люблю тебя таким, каков ты есть, люблю тебя с твоими недо-
статками, с твоею ограниченностию, люблю тебя с твоими длин-
ными руками, которыми ты так грациозно загребаешь в минуты
восторга и из которых одною (не помню — правою или левою)
ты так картинно, так образно, сложивши два длиннейших пер-
ста, показываешь и доказываешь мне, что во мне спекулятив-
ности нет «вот на эстолько»; люблю тебя с твоею кудрявою го-
ловою, этим кладезем мудрости, и дымящимся чубуком у рта.
Мишель, люби и ты меня таким, как я есть. Желай мне беско-
нечного совершенствования, помогай мне идти к моей высокой
цели, но не наказывай меня гордым презрением за отступления
от нее, уважай мою индивидуальность, мою субъективность,
будь снисходителен к самой моей непросветленности. Люби
меня в моей сфере, на моем поприще, в моем призвании, каковы
бы они ни были. Друг Мишель, мы оба не знали, что такое ува-
жение к чужой личности, что такое деликатность в высшем,
святом значении этого слова. Я теперь понимаю, как грубы,
грязны, неделикатны были мои письма, как должны были они
оскорбить тебя. Прости меня за них — я умоляю тебя именем
той святой любви, которая теперь так сладостно потрясает и
волнует всё существо мое. В благодатном царстве любви нет
памяти оскорбления — в ней она заменяется сладостию про-
242
щения. Я простил тебя за всё, потому что понял необходимость
всего, что было. Мое сердце горит любовию к тебе, и с каким
бы упоением обнял я тебя в эту минуту, как страстно поцело-
вал бы я тебя! Ты нужен мне в эту минуту, я хотел бы опереться
на твою мощь, попросить тебя, чтобы ты объяснил мне самого
меня, поддержал бы меня. Я болен, я страдаю — и чувствую
в тебе всю нужду и понимаю всю бесконечность твоего значе-
ния в отношении ко мне. После Станкевича, я тебе больше всех
обязан. По мрей природе я противоположен тебе, но потому-то
ты и необходим для меня. Для меня истина существует, как
созерцание в минуту вдохновения, или совсем не существует.
Ты, ты сделал ее для меня представлением, под которым я ра-
зумею выговоренное созерцание. Ты внес в мою жизнь мысль,
которой я не люблю, но без которой нельзя жить, без которой
чувство переходит в хаос противоречий, пожирает само себя.
У меня всегда была потребность выговаривания и бешенство
на эту потребность. Результатом этой борьбы должно было
быть отчаяние, оскудение жизни, судорожное проявление
жизни в проблесках, восторгах мгновенных и дн*ях, неделях
апатии смертельной. Так и было со мною в Прямухине. Там я
лицом к лицу в первый раз столкнулся с мыслию —и ужаснулся
своей пустоте. Это был ужасный период моей жизни, но я те-
перь понимаю его необходимость и начинаю мириться даже с
моими статьями, в которых выразилась моя тогдашняя отвле-
ченность.8 Я страдал, потому что был благороден, я принес в
жертву моим конечным определениям все мои чувства, веро-
вания, надежды, свое самолюбие, свою личность. Это было
нужно: тот не любит истины, кто не хочет для нее заблуждаться
и приносить ей в жертву, как Молоху, всё, чем живешь и ра-(
дуешься.., *
Прощай, Мишель. Шесть часов. Иду к Лангеру. У него
концерт. Все будут слушать * слышимую музыку, а я буду со-
зерцать видимую...
И я созерцал ее — но что ж? Вот уже половина первого —
всё спит, а я не хочу и не могу спать. Мне грустно — я хотел
бы плакать, рыдать, да нет слез. Мишель, зачем не могу я по-
говорить с нею хоть четверть часа, хоть десять минут, о чем-
нибудь, хоть о пустяках, лишь бы слова мои были выражением
состояния духа, а не наоборот, лишь бы они шли от души, а не
прибирались мною. С нею говорил Ефремов и много других,
все, кроме меня. Грустно, Мишель. Хочется умереть. Для меня
существует гармония, есть своя доля, свой участок жизни,
Далее зачеркнуто: звучащую
данный мне добрым богом, но только не тогда, когда я ее вижу...
Воже мой, как я был счастлив, блажен с четверга Пасхи до
твоего отъезда, сколько жизйи, могучей жизни кипело во мне
во время бранной переписки с тобою, а теперь? — то вника-
ние, то смертельная тоска. Каждый день ее вижу, и для чего?..
Я не могу выйти из созерцания моего Я, я не могу любоваться
ею объективно, как чудным, прекрасным созданием божиим:
я могу или смотреть на нее бесчувственно, апатически, или с
смертельною тоскою. Неужели не видеть ее — есть условие
того небольшого счастия, которое еще дано на мою долю?..
Я скоро заснул, но сон мой был тревожен. Ничего не видал
во сне, но что<-то> беспрестанно беспокоило воображение.
Я решительно в ложном положении: или в состоянии равноду-
шия, очень похожего на бездушие, или в тоске безотрадной, в
каком-то плаксивом созерцании своего дрянного Я. Надо выйти
из этого состояния — но как?
Соловьем. залетным
Молодец засвищет,
Без пути у без света
Свою долю сыщет!9
Хорошо бы так! Истинное блаженство состоит в умении всё
иметь, всем обладать, ничего не имея, ничем rfe обладая. Как
ничем? А разве не мое — это прекрасное небо, это лучезарное
солнце, эта живая природа? Разве не мое всё* что ни написал
Пушкин, разве не мой «Гамлет»? Только надо уметь сделать
это всё своим. Вот тут-то и запятая. Вчера, например, я, вар-
вар и профан в музыке, слушал septuo * Бетховена с слезами
восторга на глазах, трепетал от звуков, которые так неожи-
данно и так сильно заговорили моей душе; а в иное время я в
Пушкине и «Гамлете» вижу одни буквы — и больше ничего.
Ох, эти проклятые интервалы! Минуты созерцания и промежут-
ки одеревенения! Долго ли еще продолжится это? Да, Мишель,
хочу попробовать опытом, тяжким опытом решить наш рпор:
восстань моя воля и возьми сама собою то, что не дается как
благодать! Буду работать — примусь за объективное наполне-
ние, как другие принимаются за пьянство, за разгул, чтобы
найти какой-нибудь выход. Если это будет бесплодно, если я в
последний раз удостоверюсь, что воля — призрак, то буду жить
как-нибудь, утешая себя мыслию, что когда-нибудь не буду же
жить.
* септет (латин.).— Ред.
244
Обращаюсь, Мишель, к прерванной материи — к моим от
ношениям к тебе. Тебя удивит или раздосадует, может быть,
то, что я сказал, что ненавижу мысль. Да, я ненавижу ее, как
отвлечение. Но разве может она приобретаться, не будучи от-
влеченною, разве мыслить должно всегда только в минуты от-
кровения, а в остальное время ни о чем не мыслить? Я пони-
маю всю нелепость подобного предположения, но моя природа
враждебна мышлению, и только ты как-то мог овладеть мною
и заставить меня обо многом подумать и подумать. Это было для
меня и необходимо и благодетельно. Вот твое на меня влияние,
вот чем <ты> вошел в мою жизнь. Нет, Мишель, ты не навязал
на меня свой авторитет: его наложило на меня могущество
твоей мысли, бесконечность твоего созерцания. Многое пони-
маю я теперь глубоко и понимаю через тебя. Теперь это мне
ясно. Мое ожесточение против тебя произошло частию от лич-
ностей, а частию от того, что я не хотел видеть в тебе никаких
недостатков, и, видя их, хотел видеть в них достоинства. Не-
заслуженное уважение ненадежно и ломко. Это и случилось.
Конечно, в этом виноват только один я. Твоя вина состояла
в излишней субъективности, в излишней сосредоточенности в
себе и в желании видеть в других то, что происходило в тебе.
Теперь я знаю твои достоинства, знаю и твои недостатки: на
первые смотрю с любовию и уважением, на вторые с снисхож-
дением, как на зло необходимое и — я верю этому — прехо-
дящее. Мало того: ты достолюбезен для меня во многих из
твоих недостатков, и то, что в тебе так недавно приводило
меня в бешенство, теперь восхищает меня своею достолюбез-:
ностию.
Мишель, любить можно только субстанцию — я понимаю
это; но ведь субстанция сама по себе — призрак: она узнается
чрез определение. В человеке можно любить только его опре-
деление, как выражение субстанции. Как бы ни было пошло
определение человека, но если в нем хоть проблесками выска-
зывается глубокая и могучая субстанция — оно и любезно и
достолюбезно. Знаешь ли, отчего я обнаруживаю такое силь-
ное ожесточение ко всем пошлым людям? Оттого, что не могу
говорить с ними о пустяках, о вздорах. С человеком, которого
я почитаю человеком, я готов целый день врать глупости, по-
тому что знаю, что от глупостей могу перейти с ним к высшим
интересам жизни, а от них опять к чему угодно — и во всем
у меня с ним будет интерес. Я это говорю к тому, чтобы пока-
зать тебе, что требую от человека не идеальности, а существен-
ности, чтобы любить его. Если я люблю его — его форма мне
мила, и она заслоняет в нем содержание, как в художественном
произведении. Когда я был на Кавказе и с грустию воспоми,
нал оБ<откин>е, он всегда представлялся мне с своею лысиною-
245
в своем бархатном камзоле, с своим веселым и добрым смехом,
даже с своим заносчивым «извинитесь». В его лысине для меня
тьма прелестей — я влюблен в его лысину и его достолюбез-
ность. Ты знаешь меня, знаешь, как много во мне пошлого и
гадкого. Но в чем оно заключается? Подумай хорошенько и
увидишь, что в пустяках. Моя непосредственность гадка оттого,
что я имею привычку говорить, когда ни о чем не хочется го-
ворить, и потому прибегаю к остроумию, которого мне не дал
бог и которое у меня является в плоскостях. Теперь это у меня
исчезает и скоро совсем исчезнет, потому что я учусь молчать,
когда надо молчать, учусь дорожить словом, как выражением
разума, и не смотреть на него, как на празднословие. Но когда,
одушевленный негодованием, я, с обычною моею энергиею,
выражаюсь сравнениями, которые беру где ни попало и кото-
рые не пропустила бы никакая общественная цензура, та Бот-
кин от меня в восторге и видит в этом мою достолюбезность и
любит меня за нее. Тоже и Станкевич. Я понимаю это: оно так
и должно быть. Только выражение пустоты в человеке оскор-
бительно, и то по своей н<?эстетической форме. Да, Мишель, ты
правду сказал, что мы.-все — славные ребята. Между нами не
было той дружбы, которой нам нужно, но всегда была сильная
потребность ее — и она-то соединяла нас. Кого соединит бог,
того ничто и никто не разлучит, а нас соединил бог. В биогра-
фии Гофмана 10 я вычитал, что Гофман не читал критик и ре-
цензий на свои сочинения и был к ним совершенно равноду-
шен. Написав сочинение, он читал его своим друзьям; если оно
нравилось им, его весь мир не мог переуверить, что оно дурно.
Не то же ли и в нашем кругу? У нас нет пристрастия друг к
ДРУГУ — мы говорим друг о друге, что чувствуем, и потому це-
ним взаимным судом и мало заботимся, что о нас думают дру-
гие. Когда я вам читаю мои статьи, мне бывает страшно —
я трепещу за участь написанного мною; вы хвалите — я в вос-
торге; вам не нравится, и я преспокойно отношу мор сочине-
ние к неудавшейся попытке. Вы ко мне находитесь в таком же
отношении. Конечно, у меня есть ареопаг пострашнее вашего...
но — молчание, молчание!11 Да, Мишель, еще раз; мы любим
друг друга назло нам самим, назло нашей конечности, нашей
ограниченности. Есть нечто существенное, что связывает нас.
Разделяют нас призраки. Надо иметь силу тотчас сознавать их
и убивать. Я верю твоему прекрасному призванию, верю, что
ты достигнешь своей высокой цели. В тебе играет глубокая,
могучая жизнь; твое созерцание бесконечно; твоя сила — гро-
мадна. Я всех вас хуже, я даже не знаю, что я такое. Есть много
такого, что уверяет меня в моей действительности; но как же
еще много и такого, что уверяет меня, что я — дрянь, так по-
плевать только, да и бросить.12
246
Вчера я сказал Т<атьяне> А<лександровне>, что посылаю с
ними огромное послание к тебе, вроде посланий св. Павла.
«Стало быть, грозное,— отвечала она мне; — в таком случае
мы не повезем его». Чистые, святые создания, как они любят
тебя. Нет, не любят — они боготворят тебя! И я понимаю это—
оно так и должно быть,— ты много для них сделал. Я и теперь
думаю то же, что некогда сказал тебе: в твоих отношениях к
ним есть примесь лжи и призрачности, но теперь это не сму-
щает меня, потому что я уверился, что это необходимо и неиз-
бежно (вспомни сравнение Марбаха с киноварью)13 и что это
преходящее. Истина должна победить ложь, и это уже делается.
Опыт—великое дело; жизнь—великая школа.
Мишель, ты — злодей, счастливец, каналья! Тебе есть кого
любить всеми силами твоей сильной, могучей души, у тебя есть
золотая связь с жизнию; тебе есть кому отдать всё — и душу,
и жизнь, и кровь. Люби их — это счастие, блаженство. Я знаю
тебе центу — она велика; но им я не знаю цены. Я никого не
знаю выше Станкевича — но что он перед ними — ничто,
меньше, в тысячу раз меньше, нежели ничто.
В пятницу я провел часа два с Т<атьяной> А<лександров-
ной>. (Мы приехали с Ефремовым и не застали ни В<арвары>
А<лсксаидровны>,14 ни А<лександры> А<лександровны». Что
за чудное, за прекрасное создание Т<атьяна> А<лександровна>!
В первый еще раз предстала она перед моим созерцающим, по-
нимающим и любящим внутренним Я во всей беспредельности
своего значения, со всем ароматом букета своей души. Я смот-
рел на нее, говорил с ней и сердился на себя, что говорил —
надо было смотреть, любить и молиться. Эти глаза, темно-
голубые и глубокие, как море, этот взгляд, внезапный, молние-
носный, долгий, как вечность, по выражению Гоголя, это лицо,
кроткое, святое, на котором еще как будто не изгладились
следы жарких молений к небу — нет, обо всем этом не должно
говорить, не должно сметь говорить.
Ты хорошо сделал, что не приехал, хорошо для меня. Дело
по внешности обошлось лучше, нежели я думал. Приехав в
середу <к> вечеру, я встретил в первой комнате А<лександру>
А<лександровну>, срезался ужасно, но теперь утешаюсь тем,
что одна она видела крайнее мое смущение, потому что я уже
несколько оправившись вошел в комнату, где сидела madame
с Т<атьяной> А<лександровной>. Однако я всё-таки был еще
так смущен, что препочтительно поклонился двум горничным,
принявши их за гостьев, и не знаю, как не подошел к ним к
руке. Но этим и кончилось мое резанье; я даже во всё это время
не покраснел хорошенько, а только слегка, и то раз или два.
Всё вышло не так, как я думал. В середу я был в волнении, в
247
четверг тоже; * тут замерла вся жизнь, вместо того, чтоб разыг-
раться. Напало вникание, сухость, апатия, словом, почти пря-
мухинское состояние. Если бы, подъезжая к их дому или до-
жидаясь их у Лангера, я не чувствовал замирания сердца, если
бы иногда, взглянув, не чувствовал какого-то волнения, то не
знал бы, что и подумать, но по крайней мере решил бы вопрос.
В понедельник сухость моя разрешилась в тоску — мне стало
легче. Вникание убило было меня, но я утешился мыслию, что,
может быть, ты и прав, говоря, что вникание может быть бла-
годетельно; смотря на нее, постигая всю гармонию, всю светлость
и ясность этой чистой, глубокой, младенческой души, я обер-
нулся на себя: мне стало гадко. Оставалось бы наслаждаться
объективным созерцанием и блаженствовать им, оставалось бы
читать про себя эти чудные стихи.
Ужель не можно мне
Глазами следовать за ней и в тишине
Благословлять ее на радость и на счастье,
И сердцем ей желать все блага жизни сей:
Веселый мир. души, беспечные досуги,
Всё — даже счастие того, кто избран ей,
Кто милой деве даст название супруги.15
Но — увы! мне приходили на память другие стихи, вот эти—
Я не могу скитаться одиноким,
В страданьях жить надеждою одной,
Дух обольщать наград венцом далеким
Я не могу... Увы! я весь земной!
Мне грудь нужна, мне надобны объятья,
Мне надо сердца верного ответ,
Чтоб темные расчеты, предприятья,
Грел, освещал души невинной свет!16
Это думал я — животное, пошляк! Грустно, Мишель,—
хочется умереть.
Скажи мне: зачем такие противоречия в жизни, зачем мне
дано понять достоинство того, чего я не стою, чем бы я мог быть
счастлив, но чему я не могу дать счастия, а следовательно, чем
и сам не могу быть счастлив. Ведь счастие-то жизни* для меня
навсегда убито. Где вы, золотые мечты о жизни вдвоем, хоть
какой-нибудь, только вдвоем! Простите навсегда. Чувствую,
как я врал, фантазируя о возможности для меня какого-нибудь
счастия — помнишь, в тот вечер, когда на мой счет так мило
фантазировал Боткин. Счастливое время, тогда в мечте суще-
ствовало хоть какое-нибудь счастие, представлялся хоть ка-
кой-нибудь выход!..
Далее зачеркнуто: этот день я их не видел
248
В четверг вечером они были у Лангера, пошли в сад, где
Лангер представил им Боткина.17 Потом опять пошли в ком-
наты; уж смерклось, а А<лександра> А<лександровна> исчез-
ла. Я понял, где она — она убежала в сад и упивалась им.
Боже мой! Что значит, как, по каким законам бытия возможен
этот беспрестанный отзыв на призыв природы и жизни, это
беспрестанное кроткое, безмятежное волнование такой глубокой,
такой прекрасной жизни? И столько прелести, очарования,
святости!
Оставалось бы бескорыстно, ничего не желая, созерцать,
молиться и блаженствовать, но —
Увы! я весь земной!
Читал я им сцены из «Ромео и Юлии», но прочел так пошло,
безжизненно, что теперь досадно, зачем я испортил в их глазах
это дивное создание.18 Читал я им «Песню о купце Калашни-
кове»,19 но лучше бы у меня отсохнул язык, нежели так гадко
читать. Только некоторые песни Кольцова я прочел, как долж-
но. Приписываю мою неудачу тому, что при чтении я должен
был обращаться к madame votre mere.* Кстати: она очень лю-
безна со мною — приглашала в Прямухино — я сконфузился
и отказался или почти отказался, и она на другой день при всех
(и при мне) изъявила свое удовольствие от моего отказа, разу-
меется', в виде сожаления. Приглашала Лангера, Боткина, осо-
бенно Ефремова. Весь этот народ волнуется, сбирается, фанта-
зирует, зовет меня, а я... да чорт знает, что такое я.
Прощай, мой милый, крепко, крепко обнимаю тебя. Утешь
меня хорошеньким письмецом. Под словом хорошенькое я ра-
зумею такое, в котором ты занялся бы преимущественно мною
и попробовал бы объяснить мне самого меня. Не знаю, стоит
ли это труда. }
Твой В. Б.
Вот тебе, Мишель, еще — не письмо, а приписка. Чудная
вещь душа человеческая! Было, мне тяжко, грустно. Кончивши
письмо, поехал я обедать к Боткину. Он теперь блаженствует —
и на столе у него стоит бутылка рейнвейну, а лицо так и сияет.
Нынче опять музыка, так удивительно ли, что гармония зара^
нее посетила его. Я дал ему прочесть мое письмо, оно ему пб-
нравилось, мы потолковали — и мне стало легче. Пришел Лан-
гер, и Боткин начал объясняться в любви к нему. У Лангера
такое чудное лицо — оно так и сияет удовольствием. Печаль
* вашей матери (франц.).— Ред.
249
спала у меня с сердца, и я возликовал. Теперь пять часов, че-
рез полчаса надо ехать за Москворецкий мост. Ты, чай, ду-
маешь — не поеду, нет поеду, ей-богу же, поеду, так-таки и
поеду. Право, как славно стало на душе, и светло и размаши-
сто — море по колена. Я уж не рефлектирую, но живу органи-
ческою духовною жизнию. Славная минута! Отчего не все ми-
нуты в жизни такие? Мне остается полчаса до выезду, а светлое
небо покрывается облаками, как будто гроза хочет разыграться.
Вот тебе и раз! В восемь часов они хотели быть у Лангера, а
в 6 В<арвара> А<лександровна> имела благосклонность пригла-
сить меня к себе. Если бог пошлет грозу — то не хорошо:
нарочно съезжу на Стоженку объясниться о ним. Кстати:
Иван Петрович сказал Ефремову, когда тот говорил ему о своем
намерении ехать в Прямухино с Петром Петровичем: «Вы все
хлопочете о человеческой помощи, а меня и не думаете попро-
сить»20.
Кольцов вчера познакомился с твоими. В<арвара> Але-
ксандровна) осыпала его комплиме^ами и ласками, была с ним
любезна, как нельзя больше.
Васенька Боткин — славный малый: блаженствует и пьет
рейнвейн.
Мишель, поклонись от меня Александру Михайловичу и
Любви Александровне. Что она? О, как я люблю ее, как я же-
лаю ей здоровья и счастия!
Прощай.
94. П. П. КЛЮШНИКОВУ
<26—30 июня 1838 г. Москва.)
Любезнейший Петр Петрович, дело идет о жизни или.смерти
сестры Мишеля Бакунина. У ней открылась водяная, и Ми-
шель убежден, как и все мы, что только Вы можете спасти е.е,
если еще можно спасти ее. Петр Петрович, ради бога и всего
святого, если Вам есть какая-нибудь возможность, не кончив
всех своих дел, ехать — то не медлите ни часа, ни минуты, ни
секунды. Мы получили от Мишеля эштафету и к Вам прслали
эштафету — видите, как важно дело. 1
В. Белинский
<Л. Я. Ефремов:"}
Любезный друг Петр Петрович! Ради бога, бросьте все дела, какие
быТони ни были. Чрезвычайная необходимость даст Вам верные средства
избавиться от них. Скачите, ради бога, скорее скачите ко мне, а от меня
тотчас же к Мишелю в Прямухино; сестра его Любовь Александровна
больна, ужасно больна. Ради бога, умоляю Вас, приезжайте поскорее.
Если у Вас нет денег, займите, Вам это легко в Веневе, по приезде мы тот-
час же достанем денег и отправим. Жду Вас с нетерпением. Мишель умо-
ляет Вас. Приезжайте.
Ваш А. Ефремов.
250
Автограф первой страницы письма В. Г. Белинского
к П. П. Клюгиникову от 26 — 30 июня 1838 г.
Государственный Историчесиий музей (Москва).
<#. П. Боткин:)
Я хотя очень мало знаком с Вами, Петр Петрович, но дело, нас всех
занимающее, так важно, так близко лежит всякому ко сердцу, что я,
•отброся все пустые приличия, прошу, умоляю, требую Вашего самого
скорейшего <ириезда>в Москву. Денег, если у Вас нет, займите, по при-
езде Вашем мы тотчас же отправим. Приезжайте хотя на один день
в Прямухино, хоть на один час. Если Вам нельзя вовсе оставить дела
свои в Веневе, то Вы можете воротиться опять, хотя раз взглянувши на
больную, опасно, при смерти больную.
В а си лий . Б откин.
(Рукою неустановленного лица:)
Душенька Петр Петрович! Ради бога, чтоб никакие препятствия
Вас не задержали; бросьте все мелочные расчеты, если какие у Вас есть,
мы в Москве всё тотчас устроим и заплотим. Ради бога, только приезжайте
как можно скорее. Я приму это как высшее благодеяние мне. Душенька,
приезжайте — тут дело идет о жизни девушки. Да без дальних слов,
приезжайте. Все ждут Вас. Мы тотчас пустимся в Прямухино.2
(И. П. Клюшников:)
Любезный брат! Сестра Бакунина очень больна; Мишель ,и все уве-
рены, что, кроме тебя, там (в Прямухияе) никто ей помочь не может.
Отложи сдачу дел до возвращения и спеши сюда. Здесь, прикрыв париком
•свою голову, сделаешь роздых и махнешь в Прямухино. Сделать добро
тебе всегда приятно, а тут...ну да об этом после — тут и для тебя много
полезного. Расспроси хозяина, как это скорей сделать — и, смотря по
обстоятельствам, поезжай хоть сейчас. Отставка пришла—а сдачу можно
отсрочить. За деньгами здесь дело не станет. Притом 100 р., о которых
я тебе писал, посланы бездельником почтмейстером, только гораздо после.
Он хотел их удержать — но когда за разные другие пакости стали судить
его, он послал. Так сказали в почтамте. Квитанцию привези с собой, если
еще не получил денег. Петя! этот твой подвиг, если совершишь его
успешно,— освежит тебе душу —ты обяжешь и нас и тех людей, о ко-
торых и самое понятие — утешительно. Если уже никак нельзя, не под-
вергаясь ответственности по службе, приехать с Белинским, то гГриез-
жай как только можно будет. Если едешь совсем — то вещи попроси
хозяина отдать людям Григорова, которого я попрошу доставить их при
•обозах. Прощай.
Брат твой. И. К. (мокрый).
<77. Д. Козловский:)
И аз, нижереченный—прошу тебя, добрый Петр, поспешить на дело—
■святое, дело прямое твое; мы считаем часы до твоего прибытия.
Твой, целующий тебя
кн. Пав. Козловский.
25]
95. М. А. БАКУНИНУ
<18—19 июля 1838 г.. Москва.>
...мне то, что для тебя дороже всего в мире; ты возжег во
мне новое пламя, развил в росток то, что во мне было зерном.
Этот факт невольно просится теперь под перо мое. Ты не дал
мне никакой положительной надежды, но превратил в надежду
совершенную безнадежность. Я был уверен, что тебе,как брату,
и еще в таких отношениях с ними, невозможно не знать положи-
тельно — да или нет, что ты знаешь, но только не имеешь духу
сказать мне горькую истину. И что же?—ты мне сказал: «Не мо-
гу сказать ни того, ни другого, но ты теперь переменился —
вот увидишь, и тогда — может быть».1 Мишель, это не упрек:
что было — то прекрасно, и если б в моей воле было воротить
прошедшее — я не захотел бы; если много горя, много страда-
ний дали мне твои слова, то много и блаженства узнал я через
них, много дивных и совершенно новых дотоле созерцаний они
же дали мне. Благословен закон судьбы. За будущее не боюсь:
люди гибнут без возврата от страсти, а я питал чувство — и не
бесплодно было для меня это чувство, и самое страдание от него
есть блаженство, высокое блаженство в сравнении с прежнею
про§ябательноюжизнию. Но обращаюсь к тому, что подало мне
повод к этому воспоминанию. Чтобы полюбить мужчину —
женщине не нужно дожидаться его просветления. Если его на-
стоящее определение бесконечно ниже его субстанции, если
оно нелепо, дико, гадко — она будет страдать от этого, будет
плакать, что любит скотину, но всё будет любить этого ско-
тину. Да — таков уже неизъяснимый закон судеб, и волте-
рианцы напрасно вооружаются против этого. 2 Ему даже не
нужно и высказывать себя перед нею: она и без того узнает
в нем то, чего нужно ей, по русской поговорке — душа душе
даст весть. Мы были с тобою волтерианцами и — щелкнулись
о действительность, которой не умели понять. Б<откин> для
этого второе доказательство. У тебя были фантазийна его счет,
но как ты с ними срезался! Знаешь ли ты, что он, мошенник
такой, обоих нас надул. Он умел понимать и ценить письма
Т<атьяны> А<лександровн>ы, как выражение души глубокой,
энергической и поэтической, но любил письма А<лександры>
А<лександровн>ы за эту неопределенность, за этот аромат жен-
ственности. Она являлась ему во сне прежде, нежели он ее
увидел, и когда он поверил видение с подлинником, то нашел
сходство во взгляде. Она поразила его с первого взгляда, и
с первого свидания он уже положительно сознал в себе чув-
ство, в котором ни одной минуты не сомневался. До дня обморока
252
он плавал в эфире блаженства, без тоски, без порываний. Да,
он не таков, как я. Пушкин для меня написал этот стих —
Ты любишь горестно и трудно.3
Да, я не могу и не умею иначе любить, как горестно и труд-
но, и на несколько минут блаженства я получил от моего чувства
целые месяцы страданий, горя, апатии. Я завидую ему. Обмо-
рок ее показал ему всю глубину его чувства, перевернув всё
существо его. Это еще более было усилено тем, чтЪ я пересказал
■ему твой разговор. К этому еще надо присовокупить мучитель-
ную ревность и ненависть к Л<ангер>у. Но теперь он снова во-
шел в свою обычную гармонию и из мокрой курицы снова сде-
лался орлом. Он написал к тебе сердитое письмо,4 но не верь
ому — он в меланхолии. Он приписывает свое распадение твое-
му неделикатному допросу. Допрос твой точно был неделикатен,
и я понимаю — почему. Ты видел кругом себя осуществление
таинства жизни, видел его и в Б<откин>е, почему не пустое лю-
бопытство заставило тебя допрашивать его, т. е. ты хотел узнать
как он там ревизует,— больше сущность и поступки5 его. Но
ты знал, что это дело щекотливое и, не зная, как приняться за
него, решился сделать это шутливым образом, а не прямо, как
бы следовало. В этом твоя ошибка, но я понимаю ее причину и
извиняю тебя: когда хочешь хитрить, то всегда перехитришь.
Причина же его распадения совсем не в этом, он еще сам себя
не понимает — глуп, мой отец. Вот мы так люди опытные —
мы всё знаем. Чувствительные поэты не даром сравнивают лю-
бовь с розою, у которой есть шипы. Даром ничто не дается; он
поблаженствовал и за это должен был поплатиться. Душа его
по преимуществу гармоническая, но так как она в то же время
и глубокая и энергическая, то еще и не того отведает— погоди.
Мы старые воробьи — нас на мякине не надуешь.
Теперь еще немного обо мне. Не бойся за меня — я не паду.
Мне только не надо видеть, не надо встречаться, а то огонь
снова уляжется под пеплом. Теперь я вижу ясно, что я питал
не страсть, а чувство, чувство же не убивает, а страдание для
нашего брата — вещь хорошая. Стерпится-слюбится и вперед
пригодится. Недаром вчера заставил я себя писать к тебе это
письмо: вот уж другой день (теперь 10 часов вечера), как пи-
шу я его без отдыху и совершенно вышел из моего апатиче-
ского состояния. Болезнь моя кончилась. Это был не флюс, не
укушение мухи, а угорь внутри носа — от него и опухоль на
лице и легкая лихорадка во всем теле. Теперь — присох, со-
всем присох, только пока небольшая нашлепка на носу, да вот
у Християна Ивановича попрошу пластырь6. Третьего дня
был в театре Петровского парка — видел там одну ложу, но
253
в ней были другие лица... Давали «Артиста». Степанов божест-
венно передражнивал Каратыгина,7 публика хохотала, и я хо-
хотал не столько за себя, сколько за других. Мой смех был гру-
стен, и смешной водевиль поверг меня в грусть, но я рад чужой
радости, весел чужому веселию. Нет, Мишель, если бы в моей
руке был меч и власть карать и миловать людей, я не сказал бы
ей —
И всё губил, всё ненавидел,
' За то, что я тебя любил.8
Нет, я бы только миловал, счастливил, и всё во имя ее...
Нет, только страсть губит и искажает человека, но чувство,
во всяком случае, возвышает его. Сознаю в себе силу жить и
находить прелесть в жизни. Хочу работать и чувствую к этому
и охоту и силы. У мужчины должно быть дело в' жизни — ему
стыдно быть мокрою курицею. Страдай и делай, грусти, но не
унывай — вот мой девиз отныне. Ложная надежда ставила
меня в ложное положение. Завтра же принимаюсь'за неметчи-
ну— уж не вырвется теперь проклятая. То-то разделаюсь
с другом моим — Федором Иванычем 9— задам же ему! Да,
Мишель, еще раз—всё будет хорошо. Но знаешь ли — две вещи
пугают меня: апатия, но от нее буду отделываться напряжен-
ною работою.Но—другое — ты знаешь что: от него работа не
защита — это я уж знаю по опыту. И оно тем более страшит ме-
ня, что я постоянно в каком-то дон-жуановском расположении.
То, что прежде у меня бывало порывом отчаяния, что я считал
грехом, подлостью, преступленьем — теперь лишь представь-
ся случай—не поколеблюсь ни минуты воспользоваться. И это
у меня перешло в какое-то постоянное убеждение. В самом деле,
если скупая жизнь не дает ничего — надо вырвать у нее хоть
что-нибудь, насладиться хоть чем-нибудь. Мишель, меня не лю-
била ни одна, никакая женщина, ни высокая, ни пошлая —
ни от одной, и ни от какой не видел я себе ни малейшего пред-
почтения. Мне кажется, что на моем лице лежит печать отвер-
жения и что за него меня не может полюбить никакая женщина.
Тяжело так думать, а делать нечего—приходится так думать.
Хочется жить, а жить значит чувствовать, испытывать, ощу-
щать жизнь. Б<откин> рассказал мне сцену, которою начи-
нается «Вильгельм Мейстер»,— и у меня душа содрогнулась
от дикого восторга.10 Надо же узнать, что оно там такое и как—
т. е. больше сущность и поступки, а я ничего. И самая чув-
ственность, выходящая из полноты жизни, представляется мне
таинством, от которого трепещет душа моя, жадная упоения.
Богата жизнь, много сокровищ скрывает она, да не всем дает
их, так отнимем же у нее хоть что-нибудь. А результаты, а рас-
254
каяние? —А, чорт возьми! всё, всё давай сюда, всё возьмем на
себя, всё понесем, только бы жить, чорт возьми, жить!..
Но нет, что бы ни было, а уж не паду до коица? до невозмож-
ности восстания. У меня есть ангел хранитель, светлый ангел—
это воспоминание о том рае, где я был недавно. Туда, туда буду
я удаляться моею фантазиею, чтобы жить высокою и таинствен-
ною жизнию, чтобы освежаться и очищаться от пыли жизни.
В Прямухине у меня была фантазия, которая часто занимала
меня, когда я бродил по саду, по берегу реки и по Кутузовой
горе. Вот она — я думал: если бы я .разбогател, то купил бы
себе поместье, с таким местоположением, котороебыло бы копиею
с Прямухина. Развел бы такой же сад, построил бы такую же
мельницу, такую же фабрику, такую же кузницу, церковь,
наконец, такой же дом. Внутренние покои, неизвестные мне,
заколотил бы наглухо, чтобы никогда ни моя и. ничья нога не
вступала в это святилище, а остальные убрал бы так же, как
в Прямухине, и жил бы один, и бродил бы по саду и по всем
заветным местам, и, забывшись, ожидал бы встречи с кем-ни-
будь. То — вот не отворится ли дверь святилища и не выйдет
ли кто-нибудь разливать чай, то — вот не мелькнет ли за дере-
вьями розовое платье с белым корсажем, то — не услышу ли
мелодические голоса, которые кличут друг друга этими род-
ственными именами, которые я не смею произнести самому себе,
в тиши моего кабинета... То-то было бы роскошное упоение
тоскою и грустью!..
На другой день по приезде в Москву накупил себе цветов—
целых пятнадцать горшков — два резеды, три левкоя трех
цветов, один гвоздики, один жасмина; но у рабочего стола
моего стоят четыре растения, каждое аршина в два вышины:
ежемесячный розан, герациум, волькамерия и — прямухин-
ский знакомец — агапандус, лиловые цветки которого я каж-
дое утро щипал и разрывал у вас с какою-то досадою на бал-
коне сада. Хочу купить еще какое-нибудь животное — кроли-
ка или ежа, чтоб было что-нибудь любить, за чем-нибудь хо-
дить и что-нибудь ласкать. Птиц в клетках не терплю. Но
цветы будут состоять под особым моим покровительством, и
я накуплю еще новых. Всё это в воспоминание Прямухина.
Букет довез в жалком положении, и так как я сам был в жал-
ком положении и физически и нравственно, то только в субботу
вечером вспомнил, что их надо посадить в воду. Опавшие листы
с благоговением собрал и завернул в бумагу, чтобы предать
всесожжению. Опавшие цветки розы и маку разложил по кни-
гам. Но букет как ни завял, а некоторые цветы ожили, особен-
но гвоздики, которые и теперь — как сейчас сорваны, желтые
все воскресли, а синие все завяли, но чеснок, данный мне
А<лександрой> А<лександровной>, здравствует, а какое-то
255
колючее растение с синими цветочками, данное мне ею же,
завяло совсем. Каждый день сам переменяю в стакане воду и
грустно иногда любуюсь букетом. Когда он совсем завянет,
разложу его по книгам, и ни на один листок его не ступит
ничья нога. Так как я и твой букет смешал с этим, то и он
в чести.
Цван Петрович говорит, что он неохотно отпускал Петра
в Прямухино, думая, что его звал туда один ты, а не по жела-
нию всего семейства и особенно его старшин, но теперь благо-
словляет его, и как брат и как — в —, п на пребывание там,
сколько будет нужно. Он говорит, что у 'него есть предчув-
ствие, что он вылечит ее.12 Мишель, его можно затащить в Пря-
мухино — теперь у него ваканционное время, и он сам говорит,
что если леченье пойдет успешнсг, то готов ехать. Ему бы это
было очень полезно. «Поезжай»,— говорю я ему нынче.—
«А зачем? — разве чтоб освежиться. Есть больные, которых
выносят па солнце, но одни из них выздоравливают, а другие
только загорают,— я боюсь только загореть»,— отвечал он
мне.
Кланяйся от меня всем. Александру Михайловичу буду
сам писать.13 Ефремова и Петра облобызай за меня. Петру
скажи, что Иван только ждет от .него письма, чтобы отвечать
ему. Да еще скажи ему, что князь 14 надеется успеть в опреде-
лении его в институт.
В Черной Грязи мы ели малину — в Москве давно уж про-
дается, а у вас в саду еще и не поспевала. Разницы градуса
два — а в климате, есть уж значительное изменение. Прощай —
пора спать — 12 часов ночи. • Обнимаю тебя.
Твой В. Б.
Ух, как рука устала! И сколько намахал!
С нетерпением жду от тебя письма и здесь прилагаю изве-
стное тебе письмо Станкевича.16 В письме к Ивану Петровичу
он так пишет о своем адресе: во Франкфурт, на имя Метцлера
и комп., с передачею ему; но присовокупляет к этому — не
знаю почему — «адрес дадут тебе братья».
0
96. А. М. БАКУНИНУ
<1 августа 1838 г. Москва.)
Милостивый государь,
Александр Михайлович!
За мною Вам старый долг, который тяготит меня: два раза
был я у Вас в доме,1 и только теперь собрался высказать Вам,
как много обязан я Вашему знакомству и как много я благода-
256
рен Вам за него. Это была бы еще не большая беда, если бы де-
ло шло только о соблюдении приличия: приличие должно ува-
жать, но есть нечто и выше и лучше его. Давно уже знаю, что
я худо зарекомендовал себя Вам в мой первый приезд в Пряму-
хино и что не совсем приятное воспоминание о себе оставил
я Вам, и только недавно узнал, что многое, очень многое оправ-
дывало Ваше обо мне понятие и Ваше ко мне чувство.2 Прошед-
шего не воротишь, и я не буду говорить о нем. Жизнь есть ве-
ликая школа, и благо тем, которые умеют понимать ее мудрые,
хотя иногда и жестокие уроки! Старец живет опытом целой
жизни, и потому его завтрашний день есть продолжение вчераш-
него и один год похож на другой. Не такова жизнь молодого
человека: целые веки изживает он в один год и с каждым годом
изменяется. Не удивляйтесь же, почтенный старец, если и во
мне Вы нашли значительную перемену, не видавши меня почти
два года. Верьте моей искренности: я не умею притворяться.
В эти два года я узнал много такого, чего прежде и не подозре-
вал. У меня есть убеждения, за которые я готов отдать жизнь
мою, но чужой образ мыслей возбуждает во мне уже не досаду,
а любопытство, и я уже умею уважать чужие убеждения и лю-
бить людей каждого на его месте и в его сфере. Но довольно
об этом: Вам не надо много слов, чтобы понять меня.
Благодарю Вас за Ваш ласковый, радушный прием: я впол-
не оценил его. Даю полную волю руке моей писать то, чего
никогда не сказал бы Вам мой язык, потому что я чувствую,
что мне так же бы трудно было хвалить Вас в глаза, как и оскор-
бить; но — epistola non rubescit, * слыхал я от латинистов, и
потому спешу Вам сказать, что бесконечно и глубоко люблю
и уважаю я Вас. В мою последнюю поездку в Прямухино Вы
предстали мне во всем своем свете, и я проник в Ваш дух всею
силою понимания, которая есть та же сила любви. Я видел Ваш
дух во bcqm и везде,— и в этом простом и прекрасном саду,
с его аллеями, дорожками и лугами, его величественными огром-
ными деревьями, его прозрачными бассейнами и ручьями, и
в этой простой и прекрасной церкви — этом светлом храме,
где душа радостно трепещет присутствием божества, и в ти-
шине этого мирного сельского кладбища, с его поэтическою
полуразвалившеюся часовнею и унылыми елками, и во всем
этом рае, который создала Ваша живая и возвышенная любовь
к природе и который Вы назвали Прямухиным. Я понял эту
ясную, самодовольную улыбку, с которою Вы, сидя в уголку,
прислушиваетесь к говору других; эту снисходительность,
с которою Вы всякого выслушиваете, это удовольствие, с ка-
ким беседуете с молодым поколением, подаете Ваше мнение,
* бумага не краснеет (латин.).— Ред.
17 Белинский, т. XI £57
никому не навязывая его и не делая из него закона; это ободряю-
щее и лестное любопытство и внимание, с какими Вы выслу-
шиваете мнение всех и каждого. Но довольно: простите за откро-
венность — она от души и сердца.
Я не думаю скоро увидеться с Вами, но увижусь или нет,
скоро или нескоро — во всяком случае воспоминание о Вас
будет для меня одним из лучших даров жизни»
Прошу Вас засвидетельствовать мое душевное уважение,
мою искреннюю преданность милостивой государыне Варваре
Александровне 3 и прошу Вас передать ей мою благодарность
за ласковое приглашение в Прямухино и радушный прием
в нем.
С нетерпением ожидаю обещанных Вами записок о Кавказе и
Ваших стихов «К Осуге».4
Прощайте и не забывайте преданного Вам всею душою и
готового к услугам Вашим
Виссариона Белинского.
М осква.
1838, августа 1 дня.
97. А. П. ЕФРЕМОВУ
Москва. 1838, августа 1 дня.
Душенька Ефремов, тысячу раз благодарю тебя за твое
милое письмо: оно доставило мне несколько сладостных минут.1
Ты всё жалуешься — ободрись! Ты болен — зато есть Петр
Клюшников, который в медицине — собаку съел и о котором,
если он вылечит Любовь Александровну, я хочу написать ста-
тью в «Наблюдатель», чтобы доставить ему бессмертие (т. е.
Ключникову, а не «Наблюдателю»: последний и так уже бес-
смертен, хотя статья Мишеля и ввергла было его в неизлечи-
мую болезнь2). Чтоб быть здоровым душевно — вот ,тебе
рецепт: бери у жизни то малое и бедное, которое она тебе даст
и делай вид, что больше ничего не хочешь: авось надуешь.
Главное дело, бойся фантазий. Оно бы ничего — фантазия кра-
сит жизнь, да мы-то с тобою глупы: судьба хочет нам дать
оплеуху, а мы подставляем рожу, думая, что она хочет поцело-
вать нас. К чорту все мечты... Хорошо только, что под носом,
что можно рукой доставь. Самая ограниченная, самая пошлая
действительность лучше жизни в мечтах. Послушай, Ефремов:
если бы судьба сделала тебя нищим и заставила бы тейя есть
хлеб с водою — ведь у тебя достало бы столько гордости, чтобы
не плакать о соусах (как ты в Новочеркасске плакал об ужи-
не 3),— почему же у тебя недостает гордости, чтоб быть до-
258
вольным тою жизнию, которая тебе дана: ешь ее и не морщись.
Будь всегда весел, иногда и сгрустни для разнообразия — толь-
ко не будь мокрою курицею. Стреляй, ешь, пей, .читай, пере-
води, пиши, гуляй — разве этого мало? Надобно только каж-
дую минуту быть занятым — чем бы то ни было — вот и всё.
Поезжай в Италию: знатная земля, меня и самого так вот и
тянет туда: в одном ухе кричит поезжай, в другом не езди,
пропадешь, как курица. А я поеду, ей-богу, вот так-таки и
поеду. Денег нет, да судьба даст, а не даст — я скажу ей —
не нужно: ей же будет досадно. Ты уведомляешь меня, что тет-
ка Мишеля назвала его за столом, с необыкновенным чувством
и выражением, дураком и что с этим большая часть публики
была согласна; я пристаю к большинству — большинство ни-
когда не обманывается. Поцелуй трижды Петра4 и скажи ему,
что сочиненная им мне настойка ни к чорту не годится: от нее
у меня сделалась постоянная боль под ложечкою, которая те-
перь проходит, как я перестал пить. Нельзя ли придумать дру-
гого пьянства? Все пьют, отчего же я, чорт меня возьми, не
пью, разве они лучше? Пиши ко мне чаще: я теперь совершен-
но один. Я буду тебе отвечать, и каждое письмо мое будет на-
полнено разными остроумными колкостями насчет Мишеля.
Твой В. Б.
98. И. И. ПАНАЕВУ
Москва. 1838 г. Августа 10.
Любезнейший Иван Иванович! Долго ждал я Вашего пись-
ма, но мое долгое ожидание было с избытком вознаграждено:
Ваше письмо показало мне, что я приобрел еще спутника на
пути жизни к одной цели.х Я не умею понимать ни любви, ни
дружбы иначе, как на взаимном ^понимании истины и стремле-
нии к-нёй. Уверен, что когда с Вами увидимся, то возможность
осуществится и стремление к дружбе сделается дружбою. Не
нужно больше слов — пусть всё развивается само собою из
времени и обстоятельств. Для зерна нужна земля, чтоб сделать-
ся деревом; для дружбы, как и для всякого чувства,— возмож-
ность дружбы. Я сказал, что я разумею под возможностию:
для нас эта возможность уже слишком ясна — остальное довер-
шит время.
Вы пишете, что желали бы видеть меня издателем журнала
с 3000 подписчиков, а я бы охотно помирился и на половине:
«Телеграф» никогда не имел больше, а между тем его влияние
было велико. «Библиотека для чтения» издается человеком
умным и способным, и издается им для большинства, и потому
очень понятен ее успех. Журнал с таким направлением, которое
я могу дать, всегда будет для аристократии читающей публики,
а не для толпы, и никогда не может иметь подобного успеха.
Но я не знаю, почему бы мне не иметь 1500 или около 2000
подписчиков. Но видите ли: для этого нужно объявить программу
перед новым годом, а не в марте или в мае, и программу но-
вого журнала с новым названием, потому что воскресить репу-
тацию старого, и еще такого, как «Наблюдатель», так же труд-
но, как восстановить потерянную репутацию женщины. 2 Сверх
того, в Москве издавать журнал не то, что в Петербурге: в нашей
ценсуре (московской) царствует совершенный произвол: вы-
марывают большею частию либеральные мысли, подобные сле-
дующим: 2X2 = 4, зимою холодно,.а летом жарко, в неделе
7 дней, а в году 12 месяцев.3 Но это бы еще ничего — пусть ма-
рают, лишь бы не задерживали. VI №кмог бы выйти назад тому
две недели, но 5 листов пролежали больше недели в кабинете
Г *. 4 Сн<егирев> б и сам мог бы вычеркнуть всё, что ему угод-
но, но он хочет казаться пред издателями добросовестным, а
перед начальством исправным, а мы должны терпеть. В 6 № я по-
местил переводную статью «Языческая и христианская лите-
ратура IV века. Авзонийисв. Паулин»;* языческой и христиан-
ской и святого ценсор нам непропускает,— каково Вам покажет-
ся? Вы знаете, что владелец «Наблюдателя» — Н. С. Степанов;
у него есть все средства, сверх того,— хорошая своя типогра-
фия. Если бы ему позволили объявить себя издателем, как Смир-
дину, начать журнал с нового года и в 12 книжках, как «Библио-
тека для чтения» и «Сын отечества»,— то дело бы пошло на
лад. Эти три обстоятельства: объявление имени издателя, кото-
рый по своим средствам может иметь право на кредит публики,
новый план журнала и настоящее время для его начала — мог-
ли бы дать содержание для программы и из старого журнала
сделать новый. Конечно, если бы к этому еще позволили пере-
менить его название — это было бы еще лучше, но на это плоха
надежда. Еще лучше, если бы ко всему этому мне позволили
выставить свое имя, как редактора, потому что В. П. Андросов
охотно бы отказался от журнала и всех прав на него. Но зачем
говорить о невозможном? По крайней мере, мы хотим попробо-
вать насчет первых трех перемен — имени Степанова, 12 кни-
жек и начала с нового года. 7 Надо сперва прибегнуть к графу
С<троганову>. Пока об этом не говорите решительно никому.
Я уверен, когда придет время, и если Вы что можете тут сделать
чрез свои связи и знакомства, то сделаете всё.
Ваши вкусо-вводители 8 точно люди добросовестные и бла-
гонамеренные— они немножко и дерут, зато уж в рот хмель-
ного не берут.9 Шевырев — это Вагнер. Он на лекции объ-
явил, что любит букву...10 Хочу написать историю русской лите-
260
ратуры для немцев — пошлю в Германию к Аксакову, он пе-
реведет и напечатает. То-то раззадорю наш народ. Уж дам же
я знать суфлеру Кёнига!u
Я понял о каком великом драматическом гении пишете Вы
ко мне: этого гения я разгадал еще в 1834 г. У меня очень верен
инстинкт в литературных явлениях; издалека узнаю птицу по
полету и редко ошибусь...12
Совершенно согласен с Вами насчет философских терминов,
что делать—погорячились.13 Говорите мне правду смело,
только этим Вы можете доказать мне свое дружеское расположе-
ние. Первая Ваша правда мне понравилась, но оговорки были
напрасны. Кланяйтесь от меня Николаю Ивановичу Надежди-
ну. ы Рад, что Вам понравился Аксаков.15 Это душа чистая,
девственная и человек с дарованием. Когда Вы приедете в Мо-
скву, то увидите, что в ней и еще есть юноши. Как жаль, что
Бакунин живет в деревне! Как мне хотелось познакомить Вас
с ним. Но я позпакомлю Вас с В. Боткиным, которого музы-
кальные статейки, вероятно, Вам понравились. Он же перевел
«Дон-Жуапа» Гофмана и переделал статью «Моцарт».16 Еще
я познакомлю Вас с Клюшниковым — очень интересный чело-
век. Элегия в IV № «Опять оно, опять былое» — его. Стихотво-
рение Красова «Не гляди поэту в очи» не относится ни к Пуш-
кину и ни к кому,17 а его «Дума» относится к Жуковскому.
Понравилась ли Вам повесть в 1 №? Она принадлежит Кудряв-
цеву, автору «Катеньки Пылаевой» и «Антонины».18 Это человек
с истинным поэтическим дарованием и чудеснейшею душою.
И с ним я познакомлю Вас. Он дал мне еще прекрасную повесть
«Флейта». Странно, что Вы прочли еще только два № «Наблю-
дателя», когда их вышло уже пять. Роман С<тепано>ва разру-
гаю, потому что это мерзость безнравственная — яд провин-
циальной молодежи, которая всё читает жадно.19 Если бы это
было только плохое литературное произведение, а не гнусное
в нравственном смысле, то я уважал бы пословицу — de mortuis
aut bene, aut nihil. * Благодарю Вас за обещание разного то-
вара— жду его с нетерпением—20 нельзя ли поскорее. Харьков-
ский профессор Кронеберг изъявил свое согласие, на участие.
В 6 № его статья «Письма»; статья очень невинная, но ужаснув-
шая нашего цензора.21 Читали ли Вы в 5 № статью «О музыке»?
Таких статей не много в европейских, не только русских журна-
лах. Серебрянский — друг Кольцова, который и доставил мне
статью.22 Представьте себе, что этот даровитый юноша (Сереб-
рянский) умирает от изнурительной лихорадки. Очень рад, что'
Вам понравилась моя статья о «Гамлете». В 3 № самая лучшая;
я сам ею доволен, хотя она и искажена: Б<улыгин> вымарывал
* о мертвых или хорошо, или. ничего (латин.).— Ред.
261
слово святой и блаженство, а на конце отрезал целые пол-
листа. 23 Напишите, как Вам понравилась моя статья об «Уго-
лино».24 Жаль Полевого, но вольно ж ему на старости из ума
выжить. Что там за гадость такую он издает. «Библиотека для
чтения» во сто раз лучше: для большинства это превосходный
журнал.25 Нет ли слухов о Гоголе? Как я смеялся, прочтя
в «Прибавлениях», что Гоголь, скрепя сердце, рисует своих
оригиналов. Во время оно и я сам то же врал...26 Скажите мне,
что за человек Струговщиков? У него есть талант, он хорошо
переводит Гёте, по крайней мере, получше во 100 раз Губера,
который просто искажает «Фауста». И не мудрено: он понимает
Вагнера — как классика, а Фауста — как романтика. Я хочу
растолковать ему, что он врет.27 Если Вы знакомы с Стругов-
щиковым, то попросите у него чего-нибудь для меня; я с благо-
дарностью (разумеется, невегцественною) поместил бы.28 Уведомь-
те меня, что за человек Вернет? У него есть талант, который
может погибнуть, если он не возьмется за ум заблаговремен-
но. 29 Я желал бы с ним познакомиться. Обещал мне Ф. К<они>
отдать для цензуры г. Корсакову две статьи, но что-то о них ни
духу, вд: слуху.3о Не знаете ли Вы чего-нибудь об этом?
Прощайте. Жду от Вас скорого ответа, и с нетерпением ожидаю
Вас самих в Москву. Я и сам собираюсь в Питер и весною
думаю непременно црбывать, если будут средства. 31
Ваш В. Белинский.
99. В. П. БОТКИНУ
Москва. 1838. Августа 12 дня.
Любезный Васенька — 100 поцелуев тебе в лысину за твое
милое письмо.1 Знаешь ли, что в отсутствии я еще больше полю-
бил тебя, и потому твое письмо, длинное, против твоего обыкно-
вения и лени, подарило меня сладкою минутою. Что нужды,
что ты пишешь мне в нем почти об одной музыке: общее во всем
дает себя знать, где только, есть оно. Жду твоего возвращения
в Москву,2 как светлого праздника, крепко, крепко обниму
тебя, друга, брата души моей!..
Друг, ты несправедлив к себе, да уж, видно, так суждено
богом, чтобы все порядочные люди и хвалили и бранили себя
невпопад. Не отрицаю тех достоинств, которые ты приписываешь
мне, но не хочу говорить о себе, боясь быть или пристрастным,
или несправедливым к себе. Никто из нас не знает самого себя.
Это самосознание есть удел действительности, а мы все идеаль-
ны, пошло идеальны, и, сверх того, отвлеченны. Друг! уедине-
ние — святое дело! Оно подвинуло меня вперед: я еще очень
много глубоко почувствовал то, что недавно выговаривал, как
конечное определение рассудка. Но всё это еще не то, чего надо.
262
А надо действительности, которая бы могла удовлетворить. На
действительность я смотрю практически, как на твердость духа,
вследствие равенства самому себе. Знанию, науке — решитель-
но кланяюсь, но учиться или заниматься для полности духа
готов, и при маленьком интересе готов на принуждение, на
усилие воли. Признаю торжественно элемент воли, но не тот,
против которого недавно так горячо вооружался. Всё дело
в том, чтобы уловить истину в ее целости, в конкретном единстве
всех ее сторон, так, чтобы одна сторона не только не отрицала
другой, но необходимо условливала ее. Работаю тяжко, по
целой неделе не одеваюсь — всё жаль оставить свою любез-
ную комнату и тихий труд, целитель больной души. Но всё
еще много ленюсь, предаваясь фантазиям, часто в лице моем
видны размышление и физиономия. Ох, эти фантазии, чорт бы
их взял! Но как много еще дают они мне. Но я не даю себе рас-
пускаться и иногда умею ловко прибрать себя в ежовые рука-
вицы. Чтобы ни было, а уж сделаю из себя рабочую машину,
хотя бы это стоило чахотки. Видно — кому чины, кому палаты,
а мне всё новые заплаты на старые штаны. Спасибо и за то.
Труд—единственный выход. Нынче разобрал кое-как главу из
«Вильгельма Мейстера». Чудо, прелесть! Мне начинает нра-
виться поискивать в словаре слова и посредством немногих дан-
ных и собственных соображений доискиваться до их таинствен-
ного значения. Надеюсь превзойти Вагнера. Не тужи, Васень-
ка, поживем подольше — будем дураками.
Всего не могу пересказать в коротком письме. Много нового
внешнего, связанного с внутренним, и во внутреннем беспре-
станные новости. Я узнал, что и я люблю и ненавижу вместе.
Да, поверхность озера души моей тиха и светла, а на дне черти.
Всё это высказывается больше непосредственно — чрез физио-
номию и размышление. Например, когда я прочел в твоем пись-
ме, что тебя вывело из дисгармонии воспоминание о «Sonate
pathetique», * где-то разыгрываемой робкими пальцами — то
мне стало неловко, как будто сказал какую глупость или про-
игрался, словом,— не хорошо. О, Васенька, понимаю возмож-
ность лютой к тебе враждебности, если бы ты был счастлив. 3
Я прочел «Клавиго» Гёте — его превозносил Мишель, и еще
некто4 советовал мне прочесть. Только теперь вспомнил я,
что мне хотелось найти пьесу дрянною. Так как я читал ее
духовными очами и еще с таким чувствованьицем против нее,
то и не мудрено, что, может быть, не мог вникнуть. Мне было
весело, теперь только сознаю это, что она не произвела на меня
никакого впечатления. Тотчас разругал ее и Гёте и послал
к Мишке письмо. 5 Вдруг приходит Катков и говорит, что если б
* «Патетической сонате» <Бетховена> (франц.).— Ред.
263
Гёте ничего не написал, кроме «Клавиго», и тогда бы он был
великий гений. Иван Петрович6 говорит почти то же. Видно,
что я срезался — посрамихся окаянный. Мне было то досадно,
то весело, что я срезался: черти возятся на дне озера. Мишель
теперь напишет целую книгу в 12 томах, чтобы доказать мне
мою ошибку, не подозревая того, что ларчик просто открывал-
ся. Пусть пишут — мы прочтем. Прочел я «Майрата», половина
повести (где Серафина),— прелесть; остальное — чистая болез-
ненная субъективность Гофмана. Кудрявцев написал мне но-
вую * повесть «Флейта» — чудную вещь.7 Она вырвала у меня
несколько слез и расшевелила змею воспоминания.8 Целый день
душа моя плавала в музыке, состоявшей немного из диссонан-
сов, но больше из грустной мелодии. (Мои музыкальные сравне-
ния похожи вот на что: блондин или брюнет, нет, больше
шантрет °.) Эту повесть пошлю в Прямухино. Туда поехала
Н. А. Беер; я с нею виделся и вспомнил много, а сердце понес-
лось далече. Да, поверхность озера гладка и чиста, но на дне
кроются тайники бурь. От Мишеля, кроме известного тебе пись-
ма, 10 пока одни обещания писать. Что-то напишет. С Кудряв-
цевым больше и больше схожусь. Он доказывает мне возмож-
ность для меня новой дружеской связи во всей обширности
этого слова. Чудная, глубокая душа!
Друг, ободрись, не думай о себе. Поговорю о тебе. Наши
похвалы друг другу имеют святой смысл. Это не размен компли-
ментов, не задобривание чужого самолюбия в пользу своего.
Нет, это поддержка одного другим, бвятой союз, основанный на
стремлении к истине. Послушай, как я думаю о себе. Глубоко
уважаю Мишеля, потому что глубоко понимаю его. Душа без-
донная, как море! Но это не заставляет меня уже оборачивать
на себя. Я знаю, что если в нем много такого, чего нет во мне,
то и во мне много, чего нет в нем. Каждый из нас есть своего
рода самобытное явление, и нам не должно делать себя аршином
другого, и другим мерить себя: это фальшивая мера. Кто иа
нас больше, кто меньше — этого никто из нас не может знать.
Разумеется, что он кажется мне выше меня, и очень может
статься, что это так в самом деле. Всякий человек с истинным
достоинством меньше всего видит свое собственное достоинство-
и больше всего недостатки, а в отношении к другим наоборот.
Я в тебе вижу (и очень ясно) то, чего не вижу ни в себе, ни
в Мишеле, другими словами, вижу в тебе самобытное явление —
тебя; ни каждый из нас тебя, ни ты каждого из нас заменить
(т. е. сделать ненужным) не можем. Скажу тебе откровенно, что
у нас есть большое перед тобою преимущество — наши воз-
можности (а не действительности, которых ни у кого из нас
* Далее , аачеркнутр: прелесть
264
нет) более определились; каждый из нас яснее, нежели ты?
видит свою дорогу. Но что касается, до элементов — я отка-
зываюсь их мерить. У меня не было ни одной минуты, в ко-
торую бы я сознал свое над тобой превосходство в этом
отношении; а я не перед всеми бываю так скромен. Напротив,
мнохо было минут, в которые я живо сознавал твое иацо мною
преимущество. Не стыжусь сказать, что в последнем случае
я мог ошибаться, т. е. признаю возможность ошибки, но точно
так же и признаю возможность правды.
Друг, кто не обинуясь высказывает такие мнения, тому
можно поверить. Я встретил в жизни только одного человека,
которому безусловно поклонился и теперь кланяюсь и всегда
буду кланяться — ты знаешь о ком я говорю. Потом я встре-
тил еще двух человек, с которыми стать наравне посчитаю за
честь. п Об И<ване> П<етрович>е судить не смею: может быть,
он всех нас лучше. Больше я никому не кланялся и ни с кем
даже не становился вровень. Начинаю думать, что это не обман-
самолюбия, а сознание истины; думаю так потому, что не сты-
жусь высказать этого вслух. Прежде я бывал минутами самона-
деяннее, но скрывал это тщательно, равно как и минуты самого-
жестокого разочарования в себе. Результат всего этого — мои
слова должны иметь для тебя вес. Моя дружба (т. е. мое непо-
средственное чувство к тебе) выдержала важную пробу: вспо-
мни нашу бранную переписку с М<ишелем>. Мне даже смешно,
что я так утешаю тебя. Но я понимаю твое состояние и понимаю-
цену такого утешения, как мое. Я помню, что подобные уте-
шения со стороны моих друзей (и сколько раз от тебя!) выво-
дили меня из отчаяния. Недаром наша дружба так крепка, не-
даром мы так любим друг друга и так нуждаемся один в другом.
Ободрись, ты болен, и скоро выздоровеешь. Ты становишься
на колени перед моими глубокими интересами: я тебе скажу
их — жажда блаженства в любви — вот все мои глубокие ин-
тересы. Знаю, что есть и другие, столь же сильные, но в них
для меня видна какая-то ясность, противоположная таинству
жизни. А ты, разве твое брожение не есть требование жизни?
Разве ты не страдаешь? Радуйся — ты страдаешь, а блаженни
плачущие — тии бо утешатся. Нет, мой глупый Васенька,
в тебе я вижу много, много интересов, больше, чем в себе, и
глубже. Не думай, что это может быть опровергнуто моею же
мыслию, что я к себе неправ, потому что не могу себя знать. Если
я неправ, то кто же поручится за твою правоту, а взаимная
наша неправота в этом случае — добрый знак! В тебе тоже
есть черти, по крайней мере, я знаю одного чертенка, который
стоит доброго чорта и который мне очень не по сердцу. Вот
он-то всё и крутит. Да плюнь на него. Я с своим бился, бился,
а он от рук отбился, и я дал ему волю; Впрочем, от него есть
265
главный ладан — работа. В минуты отдыха можно давать ему
волю крутить, только надо держать его в руках. Пусть бесит-
ся, но с позволения. Вот твое положение относительно кон-
торки и анбара12—не знаю, что и сказать, хоть за Иваном Але-
ксандровичем 13 послать, так в ту же пору. Это уж реши собст-
венным умом, а я только могу сказать, что понимаю всю га-
дость твоего положения. Это хуже, чем мое учительство, кото-
рое ограничивается 9-ю часами в неделю. Без субъективного
интереса всякое дело — наказание божие.
Музыка, музыка, чорт с тобою! Хотел бы любить тебя, но
должен ненавидеть, потому что ты меня не любишь. Меня не
любит всё, что я люблю. Пока, впрочем, я мог бы помириться
с жизнию, если б одно — хоть что-нибудь похожее на чувство.
Это сведет меня с ума. Я теперь понял источник всех моих стра-
даний, всех зол моей жизни, узнал, отчего я так часто и так
низко падал, падаю и буду падать.- Это от ложного удовлетво-
рения истинной потребности. Пока не будет для меня хоть
сколько-нибудь истинного, хоть временного удовлетворения
этой жажды — заперто для меня царство духа. Мишель тотчас
закричит, что не должно ограничивать своей жизни ничем внеш-
ним — да кричи сколько угодно, хоть раздери горло, а я знаю,
что знаю. Законы общего одни, но общее является под условием
индивидуальности. Надо влезть в мою шкуру, чтоб узнать,
чего мне нужно. Только поэтам предоставлена завидная участь
вполне высказывать себя, а нашему брату и то хорошо, коли
удастся намекнуть.
Уведомь меня, скоро ли ты приедешь — буду считать часы
и минуты. Сколько новостей! Ух! Стихи Кольцова дрянь.14
Кстати новость: Нелепый 1б бранит французов хуже меня, на
чем свет стоит: конечный народ, у которого не было искусства,
который не понимает искусства. Каково? И<ван> П<етрович>
•со дня на день становится лучше. Катков — славный малый,
но я всех лучше. К Кронебергу отослал письмо.16 Прощай.
Твой В. Б.
В Москве другой уж день как хорошая погода — право,
не лгу. Скоро 12 часов. Небо мрачно, но звезды блещут ярко.
•С час назад прочел твое письмо, а вот уж готов и ответ. Завтра
пошлется.
Пора спать и мечтать: чертенок начинает возиться, озеро
волнуется.
100. М. А. БАКУНИНУ
<12—13 августа 1838 г. Москва.)
<#. П. Боткин —- Белинскому:>
Неизвестность о Прямухине тяготит меня,— и так, что совершенно
З'била все другие интересы.1 Что Лангер? 2 Приехал ли наконец? Видел
266.
ли ты его? Пиши мне, пиши с первой почтой. И- от Мишеля неужели ни
строчки! Пошли в почтамт узнать, когда из Москвы отходит экстр-почта
в Нижний, и с первой пиши ко мне, хоть две строчки. Я просто мучаюсь.
Адрес мой: В. П. Боткину, в Нижегородской ярмарке.
В. Боткин.
2 августа 1838.
Нижегородская ярмарка.
Тяжелое, мучительное состояние!
Боже, неужели она умерла!
</?. Г, Белинский — М. А. Бакунину:}
Получив <в> ответ на это письмо мое и твое,3 которое я при-
ложил при своем, он успокоился.
Пришли мне назад эту записку.
101. М. А. БАКУНИНУ
<13—15 августа 1838 г. Москва.)
' Москва. 1838. Августа 13.
Друг, Мишель, предчувствия не обманывают: они тайный
голос души нашей. Когда я уезжал из Прямухина, мне силь-
но, очень сильно захотелось в последний раз взглянуть на нее.
«Скоро ли мы увидимся?»— спросила она меня, и я потерялся
при этом вопросе; грудь моя сжалась, а на глазах чуть не по-
казались слезы. Нынешний день я отослал к тебе мое письмо,
вместе с письмом Василья; г после обеда поехал с Катковым
к нему. Душа моя перенеслась в Прямухино и глубоко стра-
дала. С Катковым я поехал к Левашевым, от них пришел в по-
ловине одиннадцатого; увидел на столе твое письмо. Почему-то
я не бросился распечатывать его, хотя давно и жадно ждал от
тебя письма. Я раздевался, ходил по комнате, придумывал себе
разные дела, которыми надо заняться прежде прочтения пись-
ма. Наконец, распечатал, прочел — в глазах у меня потем-
нело, закапали слезы. „2 Я побежал наверх, к моему доброму
князю;3 для меня было счастием, что подле меня был человек,
к которому я мог побежать. «Умерла!»— вскричал я, бросив
ему твое письмо; «письмо из Прямухина! она умерла»,— по-
вторил я. На лице князя изобразилось умиление; он набожно
перекрестился и сказал: «Царство небесное!» Друг, я верю
твоей вере в бессмертие, верю, что ты теперь находишься в со-
стоянии глубокого созерцания истины. Отчаиваться, мучиться
•от ее смерти было бы грехом: тихо грустить, молиться — вот
что надо делать. На этой земле она была вестницею другого
мира, и смерть ее есть не отрицание, но доказательство этой
другой жизни. Смерть знакомого человека всегда наводит на
меня суеверный ужас, так что я вечером и ночью боюсь быть
один. Только гордость помешала мне заставить спать в моей
267
комнате брата, племянника и мальчика, когда я услышал
о смерти Вологжанинова. 4 Но теперь, теперь меня оскорбило бы
присутствие человека. Я чужд страха. Пусть явится она мне
во сне, пусть явится она мне наяву: в том и другом случае я
увижу кроткое, ангельское лицо, услышу небесный голос, ко-
торый даст мне веру и надежду, что не тщетны и не призрачны
мои порывы к блаженству, что оно будет моим, хотя здесь я и
не найду его. Да, ее смерть — это откровение таинства жизни
и смерти. Зачем не был я свидетелем ее последних минут? Нет,
не напрасна была моя последняя поездка в Прямухино: я вижу
в этом волю неба, доказательство, что и я имею отца, который
печется обо мне. Мне надо было усвоить себе это бледное,
кроткое, святое, прекрасное лицо, с выражением страдания,
не победившего силы духа, -силы^ любви благодатной, этот го-
лос, которого нельзя лучше назвать, как голосом с того света...
Да, благодарность небу! я знал, я видел ее,— я знал великое
таинство жизни, не как предчувствие, но как дивное, гармони-
ческое явление. Нет, если несчастие когда-нибудь одолеет меня
и я паду под его бременем, я, который некогда видел ее, еще
здоровую, прекрасную, гармоническую, полную веры в бла-
женство жизни, в осуществление лучших, святейших мечтаний
души своей, а потом, блеДйую, больную, и всё прекрасную, всё
гармоническую,— что я тогда буду? Мишель, слова не клеятся,
хоть душа и полна; кладу перо. Скоро полночь. Буду ходить по
комнате и мечтать о жизни и Смерти. Завтра воскресенье, пись-
ма послать нельзя. Может быть, завтра и еще что-нибудь напишу
тебе. в Б
Нет, Мишель не хочу спать, не хочу ходить — хочу бесе-
довать с тобою, с твоим духом, который невидимо присут-
ствует при мне. Я плачу — слезы льются беспрерывно — и они
святы, эти слезы. Душа моя расширилась, и я причастился таин-
ству жизни. Не страдаю я, а болею, и не за нее — это было бы
грешно, это значило бы оскорблять ее святую тень; пет, мне
представляется этот святой старик, тихо плачущий, кротко
несущий тяжкий крест ужасного испытания. О, в эту минуту,
я стал бы перед ним на колена, как ты пишешь ко мне, я поце-
ловал бы его руку, обнял бы его колена и пролил бы на них
мои слезы. Мне представляется эта бедная мать, которая была
чужда для всего остального и не выходила из комнаты своей
милой, угасающей надежды, любимейшего дитяти своего серд-
ца. Я не сомневаюсь, что Варвара Александровна любит горя-
чо всех своих детей, но в то же время понимаю возможность
этой исключительной, субъективной любви к одной из всех.
Любовь есть связь из тысячи явных, открытых нитей и миллио-
на тайных, невидимых. Надо каким бы то ни было образом ли-т
268
шиться для себя любимого человека, чтобы самому для себя
узнать силу своей любви к нему. Половина сердца оторвана с
кровью, лучшая мечта, самый благоуханный цвет якизни исчез
навсегда. Какая потеря — бедная мать! Передай ей, Мишель,
мои слезы, мои рыдания, которые задушают меня. А та, которая
не видала ее последних минут, которая отделена была от нее
таким пространством, та другая бедная мать, которая с слезами
и рыданиями обоймет своего сына, который с изумлением по-
смотрит на нее и сам заплачет, не зная о чем...^ Я теперь вы-
шел из себя, из этого болезненного созерцания своих утрат,
своих страданий, я вижу всё твое семейство, еще более соеди-
ненное общею потерею, вижу вас всех, грустных, но спокой-
ных,, несчастных, но твердых... Мишель, чувствуешь ли ты
около себя мое незримое присутствие? Мой милый, как беско-
нечно, как глубоко люблю я тебя в эту минуту. Не говори мне,
что мы разошлись с тобою, не верь этому. Мы живем в одном;
нас разделяют частности, призрачности, нас соединяет общее, свя-
тое. Крепка наша связь, неразрывна, пока мы будем расхо-
диться только в болезнях наших индивидуальностей. Неужели
ты поверил мне, моим письмам, когда я себе ни в чем не верю,
когда я беспрестанно перехожу из одного состояния в другое?
Но довольно, у меня охоты нет говорить о себе. До другого вре-
мени. Мишель, если ты в силах это сделать, опиши мне все
подробности ее кончины: после подробностей смерти нашего
божественного Спасителя для меня всего интереснее, всрго свя-
щеннее подробности ее смерти. У меня были утраты в жизни,
и много могил представляется моему воображению в часы груст-
ного раздумья; но истинную, действительную потерю я пе-
ренес только одну — она общая с тобою и со всем твоим се-
мейством.
Августа 14 дня.
Сейчас был у Лангера и принес ему горькую весть — он
принял ее к сердцу. Чудесный человек! Я провел с ним часа
два; не нужно говорить тебе о предмете нашего разговора.
Кроме того, мы говорили об искусстве и жизни. Лангер глу-
бокая душа! Мне стало легче после беседы с ним. Жена его тоже
€ участием приняла известие: за это она показалась мне пре-
красною. Я ужасно люблю Эдку, и потому в болтовне с ним на-
шел какое-то грустное удовольствие.
— Я опять поеду в Прямухино.
— Зачем? к кому?
— К Сасе — к невесте.
— Разве ты любишь ее?
— Люблю — она хорошая.
— Нет, она не хороша.
269
— Нет, она нарядная.
— Нет, не нарядная.
— А ты дурак.
Так ты только к ней поедешь?
Нет, и к Титане.
Бедный Коля страдает золотухою.
А, Мишель, так вот в чем был тот выход, о котором мы так
часто с тобою толковали! Смерть развязала гордиев узел.
Теперь еще остается узел. Бедный Николай!7 Ты говоришьг
чтоб я не писал <к> нему,— мудрено и писать-то! Впрочем,
об этом надо подумать. Ведь он должен же узнать.
Во вторник пишу к Боткину. Впрочем, ты и сам написал
к нему.8 Он будет глубоко огорчен. Но ни Лангер, ни он, не
могут так живо чувствовать этой потери, как я. Они жалеют
о ней больше за живых, они не знали ее самое, как знал ее я.
Для'меня она — святая. Я'не могу и не умею определить моего
к ней чувства. Любить, как сестру — здесь не имеет смысла:
без родства и родственных отношений нет родственной любви.
Всему должно быть свое имя. Сверх того, в моем чувстве слиш-
ком много благоговейного, святого обожания. Она для меня —
святая: лучше не умею выразиться. Но и это не всё выражает.
Без тоски и горя, без ревности и жажды взаимности — нельзя
больше любить женщину. И нет более прекрасного, живого
образа — осталась прекрасная, поэтическая мечта. Не остав-
ляй же меня, прекрасная мечта, будь яркою звездочкою, когда
небо будет облачно, а дорога незаметна и сбивчива!
Досадно, что из писем нельзя дознаться, которого числа
скончалась она. Конечно, тебе было не <до> аккуратности в чис
лах. Как досадно, что письмо можно послать только завтра.
Пиши, Мишель, ко мне, пиши больше и подробнее. Если мои
письма могут доставить тебе какую-нибудь отраду — скажи:
ты часто будешь получать их.. Видно, у вас все хороши, если
Петр нужен как лекарь. Я теперь с маленькою лихорадкою
буду распечатывать твои письма.
Августа 14.
Вот уже в четвертый раз принимаюсь говорить с тобою,
любезный Мишель; и не знаю, о чем говорить, и не могу побе-
дить желания говорить — так и тянет. Значит, что мне хоте-
лось бы видеть тебя, быть вместе с тобою, сидеть и глядеть на
тебя, не говоря ни слова. Воображаю живо твое грустное лицо,
которое я всегда так любил. В грусти особенно являешься ты
мне просветленным и сливаешься духом с моим духом. В гру-
сти ты имеешь для меня особенное значение, которого не умею
выразить. В грусти твое лицо для меня — модель для скульп-
270
тора, для живописца. Если бы кто на портрете твоем уловил бы
это таинственное выражение, столь мне знакомое и любезное,
я был бы счастлив, имея такой портрет. Это был бы истинный
портрет — портрет духа твоего. Бывая в грусти, ты молчишьг
но твое молчание так много, так красноречиво говорит мне,
или поешь — и тогда твое пение для меня лучше всякой музыки
в мире. И таким-то теперь я вижу тебя. Но я знаю, ты теперь
тверже, сильнее, нежели когда-нибудь; ты за всеми смотришь,
читаешь в душе всех, и твое сильное слово готово поддержать
всякого. Ты глубоко веришь в жизнь, я это знаю. И потому-то
ты имеешь над всеми такое влияние. В минуты слабости я ни
к кому бы не обратился, кроме тебя. Да, Мишель, что за дело
до разности мнений: мы разно думаем, но думаем об одном,.
а это одно — бытие в его бесконечности, его глубине. Зачем
нам радоваться, что полемический тон для нас уже невозможен:
это хорошо, как шаг вперед, но это еще бедная сторона на-
шей дружбы. Она дала нам лучший дар: когда удар судьбы отя-
готеет над одним из нас, мы все принимаем его, все чувствуем
его на себе и страдающий не остается один в своем страдании,
непонятый, чуждый участия. И зато удары судьбы не лишают
нас силы, но дают нам новую. Вот самый пышный, самый бла-
гоухающий цвет нашей дружбы. Мы так богаты ее дарами, что
не должны обращать внимание на многое, что других могло бы
обогатить. Что же до разности мнений,— это не должно сму-
щать нас. Теперь, когда я нахожусь в созерцании бесконечного,
теперь я глубоко понимаю, что всякий прав, и никто не вино-
ват, что нет ложных, ошибочных мнений, а есть моменты духа.
Кто развивается, тот интересен каждую минуту, даже во всех
своих уклонениях от истины. Пошлы только те, которых мне-
ния и мысли не есть цветки, плоды их жизни, а грибы, нара-
стающие на деревах. Но и эти люди мне теперь не пошлы, даже
не жалки, в презрительном смысле этого слова. Им не дано
жить в духе; я не скажу, чтобы их должно было жалеть, но
смело скажу, что их не должно ни ненавидеть, ни презирать.
Когда в душе любовь, то и их любишь объективно, как необ-
ходимые явления жизни. Зачем же говорить, как о чем-то гру-
стном и неприятном, о разности понятий с человеком, родным
себе по духу? Я знаю, что должно стремиться к освобождению
от субъективности, к абсолютной истине; но что ж мне делать,
когда для меня истина существует не в знании, не в науке,
а в жизни? Много прошел я курсов, но важнейшим была пер-
вая поездка в Прямухино. С этих пор я подружился с тобою и
с этих пор тебе известна моя жизнь, как своя собственная. Ты
сообщил мне фихтеанский взгляд на жизнь — я уцепился за
него с энергиею, с фанатизмом; но то ли это было для меня, что
для тебя? Для тебя это было переход от Канта, переход естест-
271
венный, логический; а я — мн^ захотелось написать статейку —
рецензию на Дроздова, 9 и для этого запастись идеями. Я хо-
тел, чтобы статья была хороша — и вот вся тут история. По
возвращении с Кавказа я был в переходном состоянии,— дух
утомился отвлеченностию и жаждал * сближения с действи-
тельности). Катков, сколько мог, удовлетворил этой жажде
Гегелем, но тут был нужен ты — и ты снова явился мне про-
возвестником истины.10 Это был второй курс. Он беден резуль-
татами — это всё были семена. Третий мой курс — помнишь
вечер у Б<откин>а? Всё существо мое было потрясено в основа-
нии. В первый раз луч счастия, блаженства расбеял для меня
мрак лжи, в первый раз через счастие узнал я много истины;
но не такова моя натура, чтобы черпать в источнике счастия.
Наступила новая эпоха: я горько, плакал в полночь, когда всё
спало, и узнал много, чего не мог узнать через мое полусчастие,
которое предшествовало этой эпохе. Вчера я опять горько и
вместе сладко плакал, тоже в полночь — и это для меня новый
курс, новый шаг на пути к истине. Видишь ли, как я создан:
каждый мой прогресс в знании есть повесть, прекрасная, поэти-
ческая повесть, та с улыбкой, но больше с слезами и страданием.
Ты скажешь, что и у тебя так же точно; так же, Мишель, но
только и не так. Я слцршом далек от мысли, чтобы ты жил в от-
влеченном мышлении, вне созерцания, вне влияния со стороны
я{изни: так живут Вагнеры; но для тебя жизнь есть поверка
знания, для меня наоборот. Другими словами, ты в жизни ра-
ционалист,— я эмпирик'. Тебя может удовлетворить истина
только в сознании, в философском развитии, в логической не-
обходимости; для меня она существует не столько сама по себе,
сколько по способу, каким она мне представляется: если она
блестит радужным блеском образа — она моя. Ты никогда не
доволен своими определениями; я удовлетворяюсь ими вполне.
Ты всегда хлопочешь, всегда беспокоишься о дальнейшем про-
никновении в истину; я перехожу в новый момент тогда только,
когда старый опошлится, начнет тяготить, мучить меня. В этом
случае ты похож на деятельного купца, который чем богатее,
тем больше хлопочет о приобретении; я бедный лентяй, которого
голод и холод заставляет взяться за дело, но который, пока
есть в кармане грош, не тронется с места. Две разные натуры,
два разные явления. Я теперь делаю, работаю, тружусь; но
что меня заставило приняться так деятельно за занятие? Не
думай, чтобы живое стремление к истине — нет: сознание, что
тйеперъ я погиб без дела — ты знаешь вследствие чего. Я дея-
тельно занимаюсь журналом, но это оттого, что природа дала
мне живую потребность практической деятельности, или, лучше
* Далее зачеркнуто: знания
272
сказать, это от того, чего я не знаю. Это так— мне нравится»
мне хочется — больше ничего. Такова моя индивидуальность»
и другою быть не может. Ты доходишь обстоятельствами жизни
до известного определения и тотчас исследуешь, не субъектив-
ное ли оно, и хлопочешь, как из него выйти; я сижу в нем —
и доволен. Когда ты отдохнешь и будешь в состоянии отвлечься
от*тоски по своей утрате, то перечти снова все мои письма
после отъезда из Прямухина в последний раз: ты увидишь
в них бездну противоречий, которые выразили мое состояние.
У меня все убеждения сильны, потому что я не умею вполовину
предаваться им. Иная мысль живет во мне полчаса, но как жи-
вет?— так, что если сама не оставит меня, то ее надо оторвать
с кровью, с нервами. Нет, друг мой, всякий человек есть явле-
ние самобытное и может жить и развиваться только в своих
формах. Я много раз принимал истины по их логической необ1
ходимости, но они никогда не входили в меня глубоко, а при-
ставали ко мне снаружи и тотчас отваливались. И потом жизпь
меня наводила на них — и тогда я принимал их с убеждением.
Тебя должно удивлять, что я иногда с важностию и многосло-
вием говорю в моих письмах о таких истинах, о которых ты часто
от меня слышал: это значит, что я почувствовал то, что прежде
только знал — а в этом большая разница. Я понимаю, что зна-
чат твои слова, что ты прежде только тал о существовании
нашей дружбы, а теперь чувствуешь это. Тебе логика и диалек-
тика помогает конкретно уловлять истину, а мне для этого
нужно или непосредственное передавание, или влияние внеш-
них обстоятельств, которое бы настроило мой дух к состоянию,
в котором можно принять эту истину. Я совершенно понимаю,
почему ты не хочешь писать в журнале; ты прав, и я глубоко
уважаю тебя за это. Но я — если я соврал — мне это нипо-
чем; меня одно может привести в дисгармонию — это если я хо-
лодно соврал. В этом случае мы с тобою всегда будем расходить-
ся; но это не помешает нам любить и уважать друг друга.
Знаешь ли, что ты для меня особенно интересен именно этою
противоположностию мне? Ты дополняешь меня, и потому я не
умею представить себя без тебя. Между нами слово мы имеет
особенное значение. Наше мы образует какое-то Я. Пора нам
в этом убедиться. Бога ради, прошу тебя остерегаться делать
о мне заключения по моим письмам. Если бы тебе случилось
получить от меня письмо решительно пошлое — не бойся за
меня: я не могу оставаться долго во лжи, и может случиться
так, что в то время, когда ты читаешь мое пошлое письмо,
я пишу прекрасное, которое опровергает первое. Всё дело
в том, что для меня момент есть истина, далее которой я ничего
не могу и не хочу видеть.Такие истории с тобою в отношении
ко мне, думаю, не раз уже случались: одно письмо тебя охолож-
18 Белинский, т. XI оуэ
дало ко мне, оподозривало в твоих глазах всю мою сущность,
а следующее за тем возбуждало ко мне большую любовь,
большее уважение. О человеке нельзя заключать скоро, и я —
могу сказать это без гордости,— я именно из таких людей, ко-
торые не поддаются скорым заключениям. В нашу полемиче-
скую переписку я получил хороший урок в отношении к тебе:
я хотел сделать тебе решительное определение, решительный
приговор — и жестоко срезался, так срезался, как во всю
жизнь не срезался и как никогда уже не срежусь. Я не стыжусь
об этом вспомнись, потому что этот урок мне был нужен.
Вчера вечером, как нарочно, сделалась дурная погода после
прекрасного дня. Весь день нынче небо серо, и дождь падает
мелкими каплями. Я рад этой погоде: она гармонирует с состоя-
нием моего духа, и я желал бы, чтоб она продолжалась,
я желал бы, чтобы вся природа являлась в трауре и сетовала
вместе со мною. Да! вспомнил!
Я знаю, на чем мы разошлись. #Послушай: знание всякой
действительности, чтоб быть истинным, должно быть конкрет-
но; конкретность состоит в единстве всех сторон, всех элемен-
тов предмета, в примирении всех его противоположностей, так
чтобы одна противоположность условливала другую и гармони-
ровала с нею необходимо. То, на чем мы разошлись, кроме
нормальности, о которой речь впереди, того я не понимаю кон-
кретно. Мне вдруг представились новые стороны, которых я
прежде не видел. Эти стороны выдались, отделились от целого —
и одно уж это показывает, что я впал в отвлеченность. Я тем
живее понимаю это, что тут вмешалась моя личность, что тут
говорили раны, глубокие раны моей души. Всё это я знаю, но
в то же время новые стороны действительны; надо примирить
их с прочими, слить, а этого-то я пока и не могу сделать. Я уже
переходил и к старому понятию, но вижу, что оно уже не го-
дится и что к старому не возвращаются, но старое делают но-
вым. Это я понимаю; но в то же время я глубоко убежден, что
и ты в противоречии, в отвлечении, что и ты не схватил дей-
ствительности и колеблешься. Когда-нибудь мы об этом погово-
рим побольше. Предмет наших рассуждений для меня свят,
и ты не можешь опасаться, чтобы я оскорбил твое чувство. Я не
почитаю себя обязанным во имя дружбы выговаривать то, чего
не хочется выговаривать; но когда это потребность души —
то нам стыдно и грешно молчать.
Нынче я вспомнил о билетце ее руки и посмотрел на него.
Отыщу завтра письмо твое, вкотороместь приписка ее руки, п—
всё это было для меня святынею, но теперь получает большее
значение. Вспомнил я многое — все разговоры ее со мною,
274
всё, что было в 36 году. Вспомнил я эти тонкие, посинелые уста,
которые пели:
Не жилица я
На белом свету.
Вспомнил я этот грустный голос, в котором слышно было та-
кое тихое и такое глубокое Sehnsucht * и который, бывало, раз-
давался из круглой комнаты,—
Полетела б я до тебе,
Да крылец не маю,
Чахну, сохну — всё горую,
Всяк час умираю.12
Да, много воспоминаний, но они не рвут души, а грустно
услаждают ее. Одно в них мучительно: хотелось бы еще раз
хоть на минуту возвратить прошедшее. Оно так живо, как буд-
то вчера было, а уже невозвратимо. Не умею высказать тебе
моего ощущения. Странное дело, Мишель, когда я распростра-
нился о себе, на меня напал суеверный страх; я с волнением и
боязнию осматривался, как бы страшась увидеть ее.,, шорох...
шум дождя — всё пугало меня. Теперь я возвратился к ней —
и страх оставляет меня. Скоро полночь. Прощай. Завтра до-
пишу и отошлю письмо. О, Мишель, если мое письмо подарит
тебя хоть каким-нибудь приятным ощущением — скажи мне:
ты сделаешь меня счастливым. Я боюсь,чтоб мое слово не охоло-
дило моего чувства. Это было бы оскорблением ее святой тени.
Мишель — ты прав: она жива, если жизнь не призрак, а жизнь
не призрак!
15 августа.
Погода разгуливается, небо проясняется — утро чудесное,
но для меня оно не изменило своего грустного, траурного
характера. Все мои занятия прерваны, и если у меня в душе
гармония, то внешним образом я в разорванности. Ни за что
не хочется приняться — всё бы думал о ней или писал к тебе.
Только вчера вечером догадался я, что она умерла 6 числа,
в прошлую субботу, и я несколько раз читал записку Петра.
Теперь мне другое пришло на ум: мне представились похо-
роны; она лежала в гробу, как живая, и на ее умершем лице
выражалась та же гармония, то же спокойствие, та же грация,
которые были ее отличительными свойствами при жизни;
но вы все, оставшиеся в живых — твои сестры, Мишель,—
они женщины — у них способность любить так сильна — мне
страшно подумать. Когда опустили гроб в могилу и начали
* тоска (нем.).— Ред.
засыпать его землею и вам всем представилось, что у вас на-
сильно отнимают милое, кровное... Да, всё это мне предста-
вилось теперь в первыйраз и очень живо,и изо всех А<лександра>
А<лександровна> выдалась — и что же?
Там, где я поставил черточку, там остановился, чтобы про-
честь письмо Ефремова, 13 которое вот сию минуту получил.
Из него я узнал, что не ошибся — за кого надо было бояться
больше всех. Но время лучший лекарь душевных болезней —
тихая грусть сменит глубокое страдание, а свободный дух
восторжествует над расстроенностию организма. Теперь пиши
чаще — всякое твое письмо будет пугать меня, но молчание
будет убивать медленною смертию. Посылаю письмо на почту.
102. М. А. БАКУНИНУ
'<16—17 августа 1838 г. Москва.)
Августа 16.
Поутру отослал я свое большое письмо на почту,1 а теперь,
вечером, принимаюсь за другое к тебе, любезный Мишель.
Друг, я ничего не могу делать, как только думать о ней или
писать к тебе. Душа рвется к тебе, к вам. Ведь я твой, ваш, род-
ной всем вам? — Да, теперь я узнал это очень ясно. Ваша по-
теря — моя потеря. Я ^разорван; не могу ничего делать; все
интересы замерли в душе. Письмо Ефремова от мертвой оборо-
тило меня к живым. Я вижу всё твое семейство. Отец тихо пла-
чет,— слезы старца—это'что-то рвущее душу и вместе умиляю-
щее ее. Святой старик! Мать смеялась — это победа горести
над духом, высшее страдание, какое только может быть. А сест-
ры? — одна несколько дней не принимала пищи, была в ка-
ком-то обмороке; другая удивляла своею твердостию. Друг,
я донимаю, вполне понимаю, глубоко понимаю то и другое
явление. Это одна и та же сила — только в различных проявле-
ниях. Сила страдания происходит от силы любви, и от той же
любви происходит и сила терпения. Здесь и слабость, с одной
стороны, и сила, с другой,— были одно и то же явление. Страш-
но подумать, что это может иметь влияние на их здоровье, и
без того слабое и расстроенное. Вот теперь-то, Мишель, употреби
все силы, всё свое влияние на них. Не верь уверениям в спокой-
ствии. Для них долго не будет спокойствия. Боже, какой день,ка-
кая картина! И мне жаль, что я не был там, мне кажется, что я бы
должен был у вас быть эти дни. О, как бы я упился страданием
и с какою бы ненасытимою жаждою пил его! Зачем был на земле
этот светлый божий ангел? Неужели только для того, чтобы
научить людей страдать с терпением? Люди от этого в выигры-
276
ше, а она?—Живет общее, гибнут индивиды.— Но что же та-
кое это общее?— Сатурн, пожирающий собственных детей?
Нет, без личного бессмертия духа жизнь— страшный призрак.
Нет, она жива и блаженна, и мы будем некогда живы и бла-
женны. Мишель, не думай, чтобы я предавался крайности! Нет,
понимаю цену здешней жизни. Жизнь везде : одна и та же. Во-
прос не во времени, не в месте, а в конечности или бесконечно-
сти. Если мое Я вечно — для меня <нет> страданий, нет обма-
нутых надежд; не там, но всегда — вот в чем мое; вознагражде-
ние. Человек и при жизни умирает несколько раз. Разве ты
теперь то самое, чем был назад тому20,10, 5 лет; но разве ты
помнишь переходы из одной эпохи в другую? Т-ы не вйдёй; не
замечал, как ты рос физически, но вырос и очень помнишь,1 даже
и теперь, что был гораздо ниже. Сформировалась организа-
ция — дух начал жить — и бесконечное развитие, без переры-
вов, без переходов, но с изменениями, с переходами; f будет
жизнию.И кто здесь, на земле, исчерпает всю жизнь, по краййей
мере; в той возможности, какая дана ему? А где мера этой'возJ
можности? Бесконечное — бесконечно в буквальной Смйййё.1
Нет старца, который бы взял с жизни полную даш>1. Что ;же
юноша? цветок, еще не распустившийся. И будто его жизнь
кончилась? Кончилась,-^- ничего не кончается, но бесконечно
развивается, бесконечно углубляется в жцзнь. Нет смерти!
Только мертвые хоронят мертвых. Воскресение Христа не есть
же символ чего-нибудь другого, а не воскресения... Наша ко-
нечность боится этих вопросов и оставляет их в стороне. Чего
мы не постигаем, то для нас — темные места в Евангелии. Нет,*
там каждая буква есть мир мысли, и скорее прейдет земля и
небо, нежели одна йота из кдиги жизни! Я верю и верую!
Сколько было мест, которые с торжествующею улыбкою про-
пускала без внимания, как бы из снисхождения, наша конеч-
ная, слепая мудрость и в которых после мы же открыли глубо-
кий смысл. Что мы знаем? Не скажу, что ничего — ничего не
знать, значит ничего не иметь, а мы уже приобрели нечто. Че-
го мы еще не постигли — то должно быть свято: придет время,
прозрим и непонятное будет понятно и' неестественное естест-
венно. Да — жив бог — жива душа моя! Тайны гроба — са-
мые глубокие тайны; их разрешает смерть, и смерть не должна
быть страшна.
Августа 17.
Засыпаю с мыслию о ней и просыпаюсь с тем же. Ин&гда
и сам не знаю, о чем именно думаю, знаю только, что о чём-то
важном, вникаю — и вижу, что всё о том же. Что бы я ни делал,
хотя бы даже, забывшись, засмеялся над шуткою Ивана Пет-
ровича — у меня всегда на сердце какая-то грустная arriere
277
pensee.*IIeTp теперь решительно ближе ко мне, чем его брат.
С Петром у меня теперь есть неисчерпаемое общее. Всю жизнь
будет он мне рассказывать одно, и никогда не расскажет.2
Нынче посылаю письмо к Боткину, где зову его скорее в Мо-
скву и жалуюсь на мое одиночество. 3 Да, я теперь один, со-
вершенно один, и это минутами тяготит меня. Князь4 и Клюш-
ников вчера вздумали доказывать мне, что грусть по милом
умершем есть эгоизм. Чудаки! Я заговариваю с ними о ней,
но не клеится как-то и становится досадно на себя. Ведь они
не знают ее, не знают их, одним словом, не знают Прямухина,
а его содержание, его сущность не передаваемы; надо видеть
само явление, чтобы понять его. Знаешь ли что: мне жалко
тех людей, которые не видели ее. Мне всё представляется, что
яшвых они, может быть, и увидят; но кто же даст им церное
понятие о ней? Явление для меня есть по преимуществу откро-
вение истины; никогда мысль не откроет мне того, что открыли
явления. Кто не видел этих явлений, тот мне представляется
как будто лишенным духовного крещения, и я прощу ему не-
верие в жизнь.
Пушкин как будто знал ее;^тистихи написаны как будто к ней:
Увы, зачем она блистает
Минутной нежной красотой?
Она приметно увядает
Во цвет» юности живой...
Увянет! Жизнью молодою
Не долго ,наслаждаться ей;
Не долго радовать собою
Счастливый круг семьи своей,
Беспечной, милой остротою
Беседы наши оживлять
И тихой, ясною душою
Страдальца душу услаждать.
Спешу в волненьи дум тяжелых,
Сокрыв уныние мое,
Наслушаться речей веселых
И насмотреться на нее.
Смотрю на все ее движенья,
Внимаю каждый звук речей,
И миг единый разлученья
Ужасен для души моей.
Да, в 36 году она напоминала эти стихи: тогда она была
и весела и беспечна и проливала вокруг себя воздух рая.
Бывало, сесть против нее, смотреть на ее ангельское лицо, на ее
* задняя мысль (франц.).— Ред.
278
грациозные движения — значило забыть всякое свое горе и
беспечно, сладко забыться в какой-то поэтической дремоте. А ее
пение, эти тонкие, посинелые уста...
Кстати о стихах. Вот еще стихотворение:
Под небом голубым страны своей родной
Она томилась, увядала...
Увяла наконец, и верно надо мной
Младая тень уже летала;
Но недоступная черта меж нами есть.
Напрасно чувство возбуждал я:
Из равнодушных уст я слышал смерти весть
И равнодушно ей внимал я.
Так вот кого любил я пламенной душой
С таким тяжелым напряженьем,
С такою нежною, томительной тоской,
С таким безумством и мученьем!
Где муки, где любовь? Увы, в душе моей
Для бедной легковерной тени,
Для сладкой памяти невозвратимых дней
Не нахожу ни слез, ни пени.6
Когда он* был болен, Константину7 с чего-то вздумалось
прочесть эти стихи; он содрогнулся и сказал: «Да, *
бывают такие странные охлаждения!»
Боже, не имела ли она всех прав на жизнь, на счастие, на
блаженство? Кто же достоин всего этого, если не она? И что же—
она-то и выпила всю чашу страданий и мук. Где же спра-
ведливость? Ум оскорбляется, сердце возмущается. Нет — не
обманчивы таинственные предчувствия сердца: она живет и
блаженствует. Смерть была для нее не прекращением страда-
ний, но наградою за них, новою, лучшею жизнию.
Восстань с лучом преображенья
В твоих лазоревых очах.
Лети, лети в края отчизны,
Оковы тлена в прах сорви,—
И с ним пребудь в единой жизни,
В единой зиждущей любви!8
Это его стихи! Да, с ним в единой жизни. Я знаю, он не бу-
дет больше любить. Теперь он будет развязан и свободно нач-
нет свою жизнь страдания, которой он всегда так жаждал.
Кто глубок духом — тот откажись заранее от счастия.
* Далее зачеркнуто: есть
279
Глубина духа есть страшный дар — она венец, но терновый.
Такой человек не променяет своего страдания на счастие людей
обыкновенных, но не раз воскликнет:
Ох, тяжела ты шапка Мономаха!9
Ты великую истину сказал: жизнь и прекрасна.и ужасна
вместе.
Как-то легче становится, когда я пишу к тебе. Душа рада
страдать: есть какое-то упоение для нее в страдании; но орга-
низм утомляется, и потому если я не пишу, то впадаю на ми-
нуты в сухость, в скуку; тогда вдруг вспоминаю слово,
движение — и на глазах навертываются слезы, а рука тянется
невольно к перу.
Она вспомнила обо мне накануне смерти; спасибо тебе, что
ты не забыл об этом сказать мне.
Прежде она любила фантазировать о своей смерти, а перед
смертью стала бояться ее, стала бояться даже заснуть. Я по-
нимаю это так: прежде еще была надежда на выздоровление, бес-
сознательная надежда; надежда кончилась — и страх овладел
душою. Этот страх для меня есть доказательство, что неестест-
венно душе помириться с мыслию об уничтожении и любовь
к жизни здесь есть любовь вообще к жизни, к беспрерывному,
нескончаемому существованию. Равнодушие к смерти есть ко-
нец жизни. Бесстрашное спокойствие неестественно. Таинство
гроба ужасно: перед цим содрогается всё живущее, всякая
душа, как бы ни была она огромна, глубока и просветленна.
Великий переход совершается с страданием. В страдании ро
дится человек, в страдании и умирает. Право существования
должно купить дорогою ценою. В этом я вижу доказательство
того, что жизнь есть великое благо. Что достается легко —
то ничего и не стоит. Желание смерти показывает самое лож-
ное и призрачное состояние духа. Те жестоко ошибаются, ко-
торые думают, что умереть легко, когда сильна вера в личное
бессмертие: жизнь должна быть дорога каждую минуту, по-
тому что и там и здесь — жизнь одна, и кто не любит здешней
жизни, тот не найдет и будущей. Отвержение здешней жизни
есть отвержение всякого бытия. Для духа нет места, нет отече-
ства: дух везде равен самому себе. Человеку сродно желать
лучшего; стремление туда понятно как момент; как момент
понятно и охлаждение к здешней жизни. Но кто примет момент
за непреложную истину, за нормальное состояние — тот же-
стоко заблуждается. На краю могилы, занесши одну ногу
в гроб, в страшных мучениях и с полною верою в бессмертие
буду скорбеть о * земной жизни, и смерть не уведет, а оторвет
* Далее зачеркнуто: здешней
280
меня от ней.^Вез-глубокой, страдальческой любви к земной
жизни мне непонятна жизнь по ту сторону гроба. «Жить,
жить — во что бы то ни стало!»— восклицал с страшным дви-
жением умирающий Гофман.10 Во времена бны — это было бы
для меня признаком души слабой и ничтожной, теперь я вижу
в этом силу.
Надо подумать, как поступить с Николаем.11 Ведь ему надо
же всё узнать; ведь он узнает же всё и сам. Приготовлять его
к этому — странно: он всё поймет. Не знаю, написать ли
к Константину Аксакову, который теперь в Люцерне, или
написать в Удеревку, к Санечке.12 Что тут делать?
Боже, что будет с бедною Варварою Александровною,
и как вы уведомите ее об этом? Ей будет тяжелее всех вас:
есть какое-то утешение быть при последних минутах уми-
рающего, по крайней мере, нет ничего мучительнее и ужас-
нее, как мысль — я был тогда далеко —он умер без меня!..
Повесть «Флейта»13 нынче будет переписана, а завтра по-
шлется. Прощай, мой милый. Скажи мне — в каком ты состо-
янии находишься?
103. А. В. КОЛЬЦОВУ
<25 августа или 5 сентября 1838 г. Москва.).
... твоей нет пьески во 2 № «Современника»; она будет
напечатана в 7 № «Наблюдателя» ...] ,
104. М. А. БАКУНИНУ
Москва. 1838. Сентября 10 дня.
Любезный Мишель, чем больше живу, тем глубже сознаю
и постигаю справедливость многих твоих мыслей, от тебя
первого мною услышанных. Я мало принес жертв для мысли,
или, лучше сказать, только одну принес для нее жертву —
готовность лишаться самых задушевных субъективных чувств
для нее. Но я сделал в сфере мысли великое движение (ве-
ликое для меня) — и этим преимущественно обязан тебе. Я брал
мысли готовые, как подарок; но этим не всё оканчивалось, и
при одном этом я ничего бы не выиграл, ничего бы не приобрел:
жизнию моею, ценою слез, воплей души, усвоил я себе эти
мысли, и они вошли глубоко в мое существо и сообщили мне ту
разумную прозрачность, о которой ты говоришь мне в своем
последнем письме.1 Мне скоро тридцать лет — важное обстоя-
тельство! Есть русская пословица: кто в 20 лет не силен,
в 30 не умен, тот ни сильным, ни умным никогда не будет.
281
Великая истина! Замечая важный прогресс мысли в моем разви-
тии, ты упустил из виду это обстоятельство и не дал ему долж-
ного значения. Много, много мыслей услышал я от тебя первого.
Одна из них: «жизнь великая школа»,— и ее-то теперь повто-
ряю я каждый день с грустным раздумьем. Ты первый уничто-
жил в моем понятии цену опыта и действительности, втащив
меня в фихтеанскую отвлеченность, и ты же первый был для меня
благовестником этих двух великих слов. Сначала я их услышал
от тебя с удивлением и остался только при нижайшем почтении
к ним, смутно подозревая в них какой-то таинственный
и важный смысл, но не сознавая его. Такова моя натура: с напря-
жением, горестно и трудно? принимает мой дух в себя и любовь,
и вражду, и знание, и всякую мысль, всякое чувство; но при-
няв, весь проникается ими до сокровенных и глубоких изгибов
своих. Так в горниле моего духа выработалось самобытно зна-
чение великого слова действительность, Я бы сйазал ложь и
глупость, сказав, что я действителен и постиг действительность;
но я скажу правду, сказав, что сделал новый великий шаг
в том и другом. Теперь более, нежели когда-нибудь, ощущаю
в себе недостаток действительности и в жизни и в понятии, и
в то же время теперь больше, нежели когда-нибудь, ощущаю
и великий успех в том и другом и возможность полного и ско-
рого перехода в то и другое (для себя). Я гляжу на действитель-
ность, столь презираемую прежде мною, и трепещу таинствен-
ным восторгом, сознавая «её разумность, видя, что из нее ни-
чего нельзя выкинуть и в ней ничего нельзя похулить и
отвергнуть. Я думаю точно так же о жизни, о браке,
о службе, словом, о всех человеческих и общественных
отношениях, как и все практические люди, столько еще
недавно презираемые и ненавидимые мною, и в то же время
я думаю обо всем этом совершенно не так, как они. Да —
так и не так/ Долг, нравственная точка зрения, самоотверже-
ние, пожертвование собою, благодать, воля, свобода в благо-
дати, прямота действий, политика, брак по любви, брак по рас-
чету, чувство в изящном, вкус в изящном, чувство, приличие,
словом, все самые противоположные понятия получили для
меня какой-то целостный смысл и уже не дерутся между собою,
но образуют целое здание со многими сторонами, одну общую
картину из разных красок, жизнь из бесконечно разнообраз-
ных элементов.* Теперь я понимаю, что искусственное (отвле-
ченное) сознание есть просветление естественного, но что ре-
зультаты их одни и те же, потому что истинное сознание есть
естественное, просветленное искусственным. Часто, часто при-
ходит мне на мысль Александр Михайлович,3 и я думаю, как бы
* Далее зачеркнуто: которые я должен все воспринять в
282
теперь-то мог я с иим сойтись, как бы ещё много принужден я
был сделать ему уступок, но уже как бы много и у него вытор-
говал их. Я бы ему не сказал ничего нового, но примирил бы
некоторые из его созерцаний с его понятиями. Он знает жизнь,
и жизнь знает его; во многом уже оправдала она его перед то-
бою, но еще несравненно в большем оправдает — это ты уви-
дишь и, может быть, очень скоро. Он никогда не был с тобою
недобросовестен, но, сознавая могущественную силу в логике
и диалектике твоих мыслей и решительно не видя ни того, ни
другого в твоей жизни, он принужден был противопоставлять
отвлеченности отвлеченность и часто говорить и действовать
вопреки своих убеждений. Но об этом после, а сперва скажу, что
это мое письмо есть окончание предшествовавшего,4 в котором
я далеко не всё высказал, что хотел высказать. Постараюсь это
сделать как можно полнее, удовлетворительнее, чтобы не ро-
дить недоразумений. Тем более почитаю это нужным сделать,
что не уверен — буду ли по получении от тебя ответа писать
к тебе в этом духе.
Действительность/— твержу я, вставая и ложась спать,
днем и ночью,— и действительность окружает меня, я чув-
ствую ее везде и во всем, даже в себе, в той новой перемене, кото-
рая становится заметнее со дня на день. Давно ли я спорил
с тобою, что не хочу и не обязан терять времени и принуждать
себя с людьми чуждого мне мира? Помнишь наш спор втроем,
при четвертом — каменном госте?5 И что же? Я теперь каждый
день сталкиваюсь с людьми практическими, и мне уже не душно
в их кругу, они уже интересны для меня объективно, и я не
в тягость им. Захочу ли я высказать горькую правду человеку,
мне чуждому, то чем я враждебнее ему по моей натуре и моей
сформировке, чем более заслуживает он горькой и резкой прав-
ды,— тем голос мой тише, трепетней, но от любви к нему на
эту минуту, тем слова мои деликатнее, полнее любви, и потому
действительнее. Есть люди, которые только виною могут про-
будить во мне мгновенную любовь к себе, если только я должен
говорить им правду о их вине. Это перемена — и большая.
Дикость моей натуры со дня на день исчезает: грусть смягчила
и просветлила ее. Я конь рьяный, горячий, но уже выезжен-
ный. Мои сношения с людьми только одно делает еще тягост-
ными, но именно потому, что это одно есть болезнь, от которой
я еще только хочу начать выздоравливать. Это то горькое,
мучительное, как раскаленным железом прожигающее душу
чувство, которое наслано на меня судьбою, как насылаются
бури на засохшую почву, чтобы увлажилась и принесла плод
свой сторицею. Да, я снова начинаю верить, что и моя буря
пройдет мимо, чтобы ярче засияло солнце моего духа, и при
одной этой мысли его лучи, еще слабые и бледные, пробиваются
283
сквозь мглистые тучи, заволокшие его. Но еще надо потерпеть,
пострадать. Будь так! Моя натура крепка, и нужны тяжкие
удары молота судьбы,чтобы пробить ее и дать ей истинную фор-
му. Поступление в институт, сближение с князем 6 имело для
меня бесконечные следствия в постижении действительности.
С ненасытимым любопытством вглядываюсь я в эти пружины,
в эти средства, по наружности столь грубые, пошлые и про-
заические, которыми созидается эта польза, неблестящая, не-
заметная, если не следишь за ее развитием во времени, неуло-
вимая для поверхностного взгляда, но великая и благодатная
своими следствиями для общества.Пока есть сила, я сам решаюсь
на всё, чтобы принести на алтарь общественного блага и свою
лепту. К нам приехал попечитель, 7 назначил у себя в комнатах
экзамены выпускаемым ученикам; я ожидал своего экзамена^
без робости, без беспокойства, сделал его со всем присутствием
духа, смело, хорошо; попечитель меня обласкал, я говорил
с ним и — не узнавал самого, ^себя. Он просил меня, чтобы я
в моих учениках видел больше людей практических и препода-
вал бы им мою науку, применяя ее к жизни, т. е. уча их складно
и ловко писать деловые бумаги по межевой части, приготовив-
шись для этого сам. Я всё Ъбещал искренно и выполню добро-
совестно. Да, действительность вводит в действительность.
Смотря на каждого не по ранее заготовленной теории, а по дан-
ным, им же самим представленным, я начинаю уметь становиться
к нему в настоящих отношениях, и потому мною все довольны,
и я всеми доволен. Я начинаю находить в разговоре общие инте-
ресы с такими людьми, с какими никогда не думал иметь чего-
либо общего. Требуя от каждого именно только того, чего
от него можно требовать, я получаю от него одно хорошее и
ничего худого. Нет ничего идеальнее (т. е. пошлее), как сосре-
доточение в каком-то круге, похожем на тайное общество и не-
похожем ни на что остальное и враждебное всему остальному.
Всякая форма, поражающая людей своею резкостию и стран-
ностию и пробуждающая о себе толки и пересуды,— пошла,
т. е. идеальна. Надо во внешности своей походить на всех.
Кто удивляет своею оригинальностию (разумеется, такою,
которая большинству не нравится), тот похож на человека,
который приехал на бал в платье странного или старинного
покроя для показания своего полного презрения к условиям
общества и приличию. Недаром общество заклеймило таких
людей именем опасных и беспокойных; впрочем, если бы оно
назвало их пустыми, то было бы правее. Теперь единственное
мое старание, чтобы всякий, знающий меня по литературе и
увидевший в первыйи во сто первый раз, сказал: «Это-то Б<елин-
ски>й, да он, как все!» Простота, и если сила и достоинство,
то всё-таки в простоте,— вот главное. Простота, соединенная
284
о внутренним достоинством, если возбуждает толки, то всегда
в пользу человека, потому что она всех располагает к нему; но
возбудить о себе толки чем-то странным, непохожим на ежеднев-
ность, обыкновенность — теперь это для меня хуже, чем про-
славиться пьянством, буйством и тому подобными добродете-
лями. Страсть рисоваться свойственна не одним Хлестаковым:
это болезнь почти всех людей, даже сильных и глубоких ду-
хом, но еще находящихся в состоянии идеальности, еще не по-
нявших значения действительности. По крайней мере, я о себе
скажу, что рисовался не на живот, а на смерть, без всякого же-
лания рисоваться. Так Шиллер в большей части своих произ-
ведений фразер, не будучи фразером. Ложное положение всегда
ставит на ходули, от которых спасает или природное чувство
простоты, или выход в действительность. Недавно узнал я еще
великую истину, бывшую для меня тайною, хотя я и думал по-
нимать ее. Я узнал, что нет людей падших, изменивших своему
призванию. Я теперь не презираю человека, погубившего себя
женитьбою, затершего свой ум и дарования службою, потому
что такой человек нисколько не виноват. Действительность
есть чудовище, вооруженное железными когтями и железными
челюстями: кто охотно не отдается ей, того она насильно схва-
тывает и пожирает. Вот почему прекраснейшие люди, подавав-
шие 6 себе блистательнейшие надежды, часто опошляются.
Иной всю жизнь мечтал о какой-то небесной женщине, а же-
нился на тряпке; иной всю жизнь мечтал о благе обществен-
ном, а потом преспокойно, добившись тепленького местечка,
берет взятки. А между тем оба эти человека могли бы далеко
уйти. Но видишь ли, в чем дело: есть коллизия, род полиции
или смирительного дома судьбы, которая наказывает за отпа-
дение от господствующей идеи общества; она-то женит и выдает
замуж, она-то определяет к службе, потому что общество тре-
бует, чтобы все женились, выходили замуж, служили. Чем
выше были мечты человека, чем важнее был бунт человека
против общества, к которому он принадлежит,— тем ужаснее
смирение и наказание.за это. Да, вместо женщины — тряпка,
вместо подвизания на поприще общего блага — взяточниче-
ство. Действительность мстит за себя насмешливо, ядовито,
и мы беспрестанно встречаем жертвы ее мести. Личное свободное
стремление, не примиренное с внешнею необходимостию, вы-
текающею из жизни общества, производит коллизии. Это для
нас то же, что fatum * древних. Да, живи не как хочется, не
как кажется должным, а как начальство велит, а это началь-
ство — общество гражданское. Там, где женитьба и замуже-
ство есть что-то вроде непременной обязанности — там женись
* рок (латин.).— Ред.
285
и выходи замуж (последнее особенно) или поневоле, и не зная
как и не помня как, стремглав слетишь в эту пропасть. Тоже
и служба в России. Спроси падшего человека — как дошел он
до своего опошления, и увидишь, что оно было неизбежно, не-
обходимо и что он совершил его, как бы с завязанными глаза-
ми. Кроме коллизии, в этом важную роль играет еще и идеаль-
ность. Человек мечтал о небесной женщине, но эта женщина
была идея, а не живой образ, одностороннее отвлечение вроде
шиллеровских женщин. Он мечтал об общем благе и личном
своем участии в нем; но это благо было мечтательное, а не
действительное. Стремление к нему было рисующееся, ходульное,
а не простое, где человек хочет только делать что-нибудь,
чтобы не быть без дела, хочет делать без претензий и делает
добросовестно. Из крайностей переходят в крайности. Есть
факт, что многие самые ужасные, самые фанатические инквизи-
торы испанские смолоду были отчаянными вольнодумцами, не-
верами и кощунами; есть также факты, что из изуверства пере-
ходят в неверие. Идеальный человек, не встречая нигде своей
идеальной женщины, потому что ее нигде нет, приходит в отчая-
ние и уверяется, что грязная и пошлая действительность есть
истинная действительность. Вот тут-то судьба и ставит свою
ловушку или свой капкан, куда идеальный человек и попадает,
как мышь. Обыкновенно ок женится на судомойной тряпке, и
часто еще без всяких выгод для обеспечения жизни; часто его
жена — дурна, глупа, пошла и бедна. И это очень естественно.
Он не понимал действительности, не понимал, что не всем суж-
дено любить (т. е. влюбиться), быть любимыми и жениться по
любви, почувствованной и сознанной прежде, чем вошла в голову
мысль о женитьбе; но он не понимал и того, что выход есть со-
всем не противоположность, что, кроме пошлого расчета, есть
еще расчет человеческий, имеющий в виду удовлетворение луч-
шей стороны своей человеческой природы, что рассудок не
есть единственный выход из состояния чувства, но что то и дру-
гое может действовать в ладу, не мешая одно другому. Боюсь
опошлить мою мысль словами: она у меня в созерцании и еще
не сознана, но я глубоко чувствую ее истинность. Если же он
останется упрямо при своих мечтах, даже не веря им,— тогда
действительность казнит его иначе, но только всё-таки отни-
мая, сокрушая его силу, его достоинство. Обманутый в своих
стремлениях^ он скажет, что здесь юдоль плача и испытания,
но что всё там, и самый лучший его выход будет — мистицизм.
Я начинаю понимать, наконец, Марью Афанасьевну, эту не-
обыкновенную и гениальную женщину.8 Среди проблесков ее
великого ума промелькивает какое-то идиотство — это общая
участь девственной старости, тут действуют причины физиоло- ,
гические. Она на старости лет кокетничает, делает гримаски,
286
приличные только четырнадцатилетней девушке, начинающей
сознавать, что она девушка и прекрасна: желание нравиться
не проходит в женщинах и с сединою и морщинами; из этого
закона не исключена ни одна женщина, как бы ни глубока она
была; такова уж натура женщины, таков уж неизъяснимый за-
кон судеб, и волтерианцы напрасно против этого вооружаются.9
И очень понятно, что болезнь старости, страшно издевающая-
ся над девственницами, делает кокетство так отвратительным.
С пламенною, бесконечною любовию М<арья> А<фанасьевна>
соединяет враждебность и ненависть ко всем женщинам и толь-
ко, с мужчинами может ладить. Н<аталия> А<ндреевна>10 осме-
лилась любить Н<иколая>,и несмотря на то, что Марья Афанась-
евна оставила его за собою,— и она возненавидела эту девушку,
достойную всякой любви, всякого уважения. Восторг мужчины
от твоих сестер есть личная, кровная ей обида, которой она не
простит до гроба. Понятно мне и ее отрицание материнского
чувства, ее отвращение к детям. Все эти противоречия в глазах
моих так конкретно слились, проникну ли и у словили одно
другое, что я скорее бы не понял отсутствия таких диких,
чудовищных противоречий. Это казнь действительности, казнь,
которая лютее с каждым годом, с каждым днем, с каждым но-
вым седым волосом. Казацкая жизнь сделала ее платье чем-то
похожим вместе и на юбку и на штаны. Девическая старость,
как отрицание естественного и самобытного развития женщины,
поселила в ее душе подле любви — эгоизм, подле ума — идиот-
ство; понимая гадость претензий в других, она не видит их
в себе. Всё это должно быть так и не может быть иначе. Но
я говорю это не с тем, чтобы судить и осуждать ее; нет, пусть
отнимется у меня язык, которым я говорю, рука, которою
я пишу, если я тем или другим изреку приговор падшему ближ-
нему. Везде виновата одна необходимость, разумная необходи-
мость. Понимаю мужчин, сделавших пошлую партию, и еще
более понимаю женщин, сделавших пошлую партию; прощаю
тех и других, но женщин особенно, и в обоих случаях — в не-
счастном браке и искажении вследствие девственной старости.
Знаешь ли что? — Женщина холодная, без души и сердца,—
такая женщина менее способна ошибиться в браке и выйти за
пошляка, если она сама умна; но чем женщина глубже, выше,
святее, тем возможнее для нее такой faux pas. * Это противоре-
чит логике, но здесь невольно вспомнишь слова велемудрого
мужа Шевырева—«по логике-то так, да на самом-то деле иначе».12
Развитие женщины по преимуществу — в жизни, в живой дей-
ствительности; мысль для нее имеет гораздо меньшую важ-
ность, хотя также до известной степени необходима и для нее.
* ложный шаг (франц.).— Ред.
287
Для нее брак — единственный разумный опыт жизни и един-
ственная действительность. У нас, в России, это особенно.
Девушка у нас лишена всякой свободы, и на ее свободу общество
смотрит, как на своеволие, которое предосудительно и в мужчине,
а в ней тем более. Ей нельзя идти гулять, нельзя бытьв театре,
в обществе, нельзя предаться свободно никакому чувству,
никакой мысли: эгид матери нужен ей каждую минуту. Брак
для нее есть освобождение, начало самобытности. Как ни пре-
давайся она своим фантазиям, а общество возьмет свое, и рано
или поздно она почувствует на себе его удары, а выходом будет
или ранняя смерть, или искажение и уродливый бр&к. Повто-
ряю: действительность есть чудовище, вооруженное железны-
ми когтями и огромною пастью с железными челюстями. Рано
или поздно, но пожрет она всякого, кто живет с ней в разладе
и идет ей наперекор. Чтобы освободиться от нее и вместо ужас-
ного чудовища увидеть в ней источник блаженства, для этого
одно средство — сознать ее. Вижу, Мишель, торжествующую
улыбку на устах твоих: ты лукаво усмехаешься, видя, что я вы-
даю тебе за новость твои же идеи и развиваю мысль, которая
составляет сущность твоей жизни и прелесть твоих порываний
и усилий. Но погоди улыбаться: до сих пор, за исключением
приложений, в которых я отчаиваюсь когда-нибудь сойтись
с тобою, мы согласны; но отсюда-то, т. е. от заключения и до-
стижения цели, мы и ра&ждемся. Что значит сознать действи-
тельность? Есть два рода людей, совершенно противополож-
ных и заключающих в своем промежутке множество родов,
о которых мне не нужно говорить, как о не идущих к предмету
речи. Первый род — это люди, одаренные от природы инстинк-
том истины, простотою, нормальностию. Иногда, они совсем
не рассуждают о действительности, иногда очень пошло рассуж-
дают, но действуют всегда в духе ее, постигают ее инстинктом и
сами суть не иное что, как олицетворенные действительности.
Но есть люди другого рода: эти превосходно понимает дей-
ствительность в мысли, но живут совершенно вне ее. Я не при-
надлежу ни к той, ни к другой категории, но ближе к первой,
хотя и испорчен идеальностию и ходулями. Ты совершенно,
с ног до головы, есть представитель людей второго рода. Я не
знаю никого равного тебе в силе и могуществе мысли. Ты —
голова светлая, логическая. Ты превосходно мыслишь о дейг
ствительности, и на этом поприще я отказываюсь от всякой
борьбы с тобою, заранее признавая себя побежденным. Твое
мышление не хитросплетения, не слова без содержания, но выго-
варивание широкого и глубокого созерцания. Если бы это было
не так, то в твоих идеях не было бы общности, целости, органи-
ческой соответственности. Ты можешь, как и все мы, не оценить,
не понять истинно художественного произведения, но не мо-
288
жешь восхититься вздором и фразами. . Конечно, увлекаясь
построениями, ты впадаешь иногда в субъективность и в Орле-
анке 13 видишь не фразу на ходулях, но поэзию; но что до
этого—у кого нет субъективных пристрастий, вследствие за-
ранее составленных теорий? Я сам в этом грешен еще больше
тебя. Но что много говорить об этом. Верь, что я искренно ува-
жаю твою мыслительность и почитаю ее выговариванием глу-
бокого созерцания. Итак, что ты ни говоришь о действитель-
ности — всё это любо слушать и всему этому я многим, многим
обязан. Но когда дело дойдет до применения, до осуществле-
ния жизнию своих понятий — ты тут не борись со мною, по-
тому что в этом отношении ты никогда не знал действитель-
ности. Хочешь доказательств? Я буду выбрасывать их тебе
полными горстями, а пока ограничусь одним фактом, очень рез-
ким и вполне тебя характеризующим. Вероятно, ты уже прочел
письмо Б<откин>а,14 из которого и увидел, что восстание Лан-
гера существовало только в твоей мысли, а больше нигде. Не
влечение к нему, вследствие слития твоего духа с его духом,
указало тебе на это мнимое восстание, а логические построе-
ния, вследствие которых оно тебе казалось необходимым. Не
думай, чтобы в этих словах высказывалось отрицание в тебе
чувства; нет, в них высказывается твое недоверие к своему
чувству, вследствие идеальности и отсутствия простоты
в твоей жизни. Это результат добровольного отторжения от
живой действительности в пользу отвлеченной мысли, от жизни
в пользу книги. Добрый Лангер не думал и падать, не только
восставать, а был просто самим собою. Он художник и может
любить сто раз в жизни, и любить вдруг несколько субъектов.
Я понимаю такие натуры: они называются не всегда Красовыми
и Лангерами, но иногда Пушкиными и Гёте. Лангер любит
по-своему у и я ничего не вижу в этом худого, хотя и сознаю себя
решительно неспособным любить мимоходом таких женщин,
как каждая из твоих сестер, а не отдать себя одной всего и на-
всегда. Чувство, внушенное Л<ангер>у В<арварою> Александ-
ровною), было глубже и святее, но и оно носило на себе характер
его страстной, художнической души. Он рассказывал Б<откин>у,
что однажды, оставшись с нею наедине, почувствовал мурашки
по телу от мысли — не будет ли чего?— разумея йРЬд этим по-
жатие руки, поцелуй и подобную тому ласку. Прежде меня это
взбесило бы и навсегда убило бы в глазах моих Л<ангер>а,
но теперь, кладя руку на сердце, признаюсь, что еще я не уве-
рен, чье чувство проще и нормальнее — мое или его, и на которое
взаимность и ответ женщины возможнее — на мое или на его.
Чувство Л<ангер>а к А<лександре> А<лександровне> в Пряму-
хине (в Москве ен был занят Т<атьяною> А<лександровною>)
было еще проще, только уже не в святом значении этого слова,
19 Б&линсний, т. XI под
потому не в святом, что эта девушка кажется мне слишком свя-
тою для возбуждения до такой степени простого чувства; но
Л<ангер> этим нисколько не унизился, а А<лександра> Але-
ксандровна) нисколько этим не унижена в моих глазах, и чем
святее для меня А<лександра> А<лександровна>, тем достолю-
безнее Л<ангер> с своим чувством к ней. Чистое потому и чисто,
что не может замараться ничем чуждым ему и вне его находя-
щимся. Когда А<лександра> А<лександровна> заметила ему,
что он опошлился,— то он и не понял ее даже и воро-
тился в Москву с враждебностию к ней за то, что ее
сентиментальность и романическая чувствительность заставляла
ее искать счастия где-то далеко,тогда как,по его мнению, оно бы-
ло подле нее — в особе Л<ангер>а с селадонскою фризурою. Он
так понял эту глубокую и могучую субстанцию, что не дога-
дался, что ей сентиментальность гораздо несвойственнее, чем ему
селадонство. Но так понял он ее; что делать — у всякого свой
образ мыслей, своя манера понимать действительность, и если
ты режешься на этом по-своему — почему же ему не резаться
по-своему? Когда Б<откин> растолковал ему ее сентименталь-
ность, т. е. как она смотрела на его ухаживания (иначе не умею
выразить его чувства) и что она ему выговорила,— то Л<ангер>
был более удивлен и раздосадован (разумеется, не на себя),
нежели усовещен и уличен^в чем-то не худом, а мелком, и те-
перь утешает себя гризеткою, с которою возобновил свою ин-
тригу. Всё это очень достолюбезно, и за всё это я от души люб-
лю Л<ангер>а. Именно я его полюбил недавно, с. тех пор, как
из этой истории узнал его действительно. Вот тебе и восста-
ние/ Это так мило-смешно, что мысль об этом заставляет меня
добродушно смеяться иногда в самые тяжелые мои минуты.
А вот тебе, кстати, и другой факт, доказывающий твое неприсут-
ствие в действительности: когда они приехали в Москву, ты
прислал с ними письмо к Б<откин>у, в котором, намекая на
меня, говорил, что ни от кого не хочешь земной дружбы, но чув-
ствуешь небесную к Николаю, Б<откин>у и Л<ангер>у;16
Л<ангер> же к тебе никогда,- и особливо в то время, не чувство-
Бал не только никакой дружбы, ни земной, ни небесной, но даже
и ни малейшего расположения. Он этого давно ужей не скрывает.
Ему с его полною, простою и притом нисколько не развитою
природою труднее, чем с кем-нибудь, сойтись с тобою. По-мое-
му, так ошибаться в своих отношениях к людям, и тем более от-
ношениях человеческих в высшем значении этого слова, зна-
чит: не знать действительность, а щелкаться и стукаться об
нее, и во всем этом нет нисколько простоты, но всё это ужасно
мудрено, и всё это вследствие отрешения от простого инстинк-
тивного чувства и стремления решать мыслию и мышлением
то, что понимается просто и легко. Из всего этого я вывожу
290
следствие, что можно превосходно понимать действительность
мыслию и в то же время быть совершенно вне ее. Вся жизнь
твоя — доказательство этого. Я даже готов остановиться на
мысли, что ты будешь философом, профессором, будешь другим
пояснять действительность, будешь другим давать возможность
познавать! жизнь'и пользоваться ею, а сам пропустишь ее ми-
мо носа и только, зажмурив глаза, воскликнешь: какое амбре/1*
В самом деле, ты совсем не жил, ты еще не знаешь того, что
хорошо известно всякому, даже и не бывавшему в семинарии:
акта жизни, который есть таинство даже вне чувства любви.
Это нисколько не согласно с твоею любознательностию. Любо-
знательность смела до торжества над естественным сознанием,
и самое грехопадение ее не только не ужасает, но еще заманчиво
увлекает. От этого тебе чего-то недостает, и этот-то недостаток
ужасно способствует твоей отвлеченности и призрачности. Он
придает тебе что-то странное, чтоб не сказать — нелепое. Этого
нельзя доказать, но это видно. И что вся твоя жизнь? Ты еще *
и не намеревался начать жить. Жизнь есть: в детстве — ша-
лости, резвости; в юности — любовь, упоение, кипение стра-
стей, разгар чувственности (в высоком и в обыкновенном зна-
чении этого слова), в лета возмужалости — потребность чего-то
более глубокого, более существенного. Ты в восторге от В. Мей-
стера, от кутилы Эгмонта — видишь в них откровение жизни,
но сам и не чувствуешь охоты жить хоть сколько-нибудь по-
хоже на них. Твоя субъективность и отвлеченность приходит
в бешенство, замечая в ком-нибудь из друзей минуту подобного
разгула жизни — ты тотчас в этом увидишь падение. Я сам,
обращаясь назад, вижу в своей жизни одни страдания, апатию,
падение, восстание, грех, покаяние, и все это вследствие от-
влеченности, идеальности, пошлого шиллеризма, натянутости,
претензий на гениальность, боязни быть простым добрым ма-
лым. Но я хватился за ум и теперь за поцелуй, за улыбку охот-
но плюну на философию, на науку, журнал, мысль и на всё.
Ощущений, волнования жизни — это главное; а там можно и
пофилософствовать — этак, как выкинется — иногда прозою,
а иногда и стишками.17 Ты как-то не мыслию поверяешь жизнь,
а жизнию меришь мысль и жизнь вечно подводишь под мысль.
У тебя жизнь забота,— и отсюдова эти беспрестанные поверки,
справки, выговаривания каждого своего движения, вникание.
Впрочем, я еще думаю о тебе — и это мне приятнее думать,—
что ты еще не выработался, ты еще слишком молод, слишком
мало знал жизнь, а как она обхватит тебя да начнет теребить,.
так ты и узнаешь, что такое действительность не только в мыс-
ли, но и на деле, а это у тебя как-то слишком резко разделено.
* Далее зачеркнуто: и не жил
Сознание моментов своего духа вне действительного волнова-
ния жизни — не далеко ведет. Кажется, бежишь, а в самом де-
ле ни с места. Ты возразишь, что ты пережил много бурь
семейных; но, во-первых, такая жизнь одностороння, а во-
вторых, ты много обстоятельств создавал, думая бороться
с действительными обстоятельствами. Повторяю еще раз: глу-
боко уважаю"твою мыслительность, твои понятия, твой взгляд
на многие стороны жизни, вижу во всем этом или в большей
части всего этого глубину, истину, как выражение глубокого,
обширного созерцания; но в жизни твоей ничего не вижу, кроме
какого-то фантастического скачка через действительность.
И это-то навело меня на сознание того, что знание действитель-
ности состоит в каком-то инстинкте, такте, вследствие которых
всякий шаг человека вереи, всякое положение истинно, все
отношения к людям безошибочны, ненатянуты. Всякий ко мне
стоит так, как поставила его ко мне действительность, и я ко
всякому так же. Разумеется, кто к этому инстинктуальному
проникновению присоединит сознательное, через мысль, тот
вдвойне овладеет действительностию; но главное — знать ее,
как бы ни знать, а этого знания нельзя достигнуть одною мыс-
лию — надо жить, надо двигаться в живой действительности,
быть естественну, -npocmf, походить на всех,-походя только
на одного себя. Если моя непосредственность произведет на
другого резкое впечатление в мою пользу — это меня порадует;
но если на меня все будут пялить глаза, видя во мне что-то
необыкновенное, не похожее на пошлую ежедневность поря-
дочных людей, что-то странное, то лучше хочу быть пошляком,
нежели чем-нибудь примечательным. Я в первый приезд в Пря-
мухино обратил на себя внимание всех и каждого и сделался
в ваших краях притчею во языцех, пошли толки, что я тебя
порчу, что мы философы и пр. и пр.— всё это вследствие того,
что я был пошл до гадости, рисовался, походил на семинариста,
который, в первый раз вырвавшись из своей бурсы на свет бо-
жий, по своим ученическим тетрадям стал переучивать весь
свет и на всех людей стал смотреть с высоты своего бурсац-
кого величия. Ты скажешь, что это был момент духа: так, я со-
гласен, но всё то же могло б быть иначе, если б не было недобро-^
совестности, ходуль, фразерства, рисования, отсутствия про-
стоты, вследствие претензий быть необыкновенным человеком.
Некогда я очень великодушно и снисходительно снабдил тебя
именем Хлестакова, а теперь вижу, что я * жестоко нарушал
права собственности во вред себе и что, по крайней мере, надо
было бы поделиться без обиды друг другу этим характеристиче-
ским названием.
* Далее зачеркнуто: действовал
292
Да, Мишель, я уже не тот — говорю это смело. Со мною
воспоследовал новый великий переворот. Действительность,
действительность! Жизнь есть великая школа!—* восклицаю
я, вставая и ложась спать, днем и ночью. Эти слова мною были
услышаны от тебя первого. Но у меня есть еще слово, которое
я твержу беспрестанно, и это слово мое собственное, и притом
великое слово. Оно — простота. Боже мой, как глубок его таин-
ственный и простой смысл! Это океан, без дна и берегов, и
в то же время мелкий, светлый ручеек, который насквозь виден.
Кто * снова не приобрел простоты, утраченной идеалыюстию,
тот не живет и не знает жизни, и жизнь того не знает. Вся его
жизнь — парад и рисование; содержание само по себе, а форма
сама по себе. После этого нашему брату не мудрено увидеть во
сне свою отвлеченность. Понимаю Николая, понимаю эту вели-
кую, гениальную душу: он давно тосковал по этой простоте, он
первый объявил гонение претензиям, и в этом отношении я бес-
конечно обязан ему: при нем я всегда был проще. Он чувство-
вал себя не довольно простым, а жаждал простоты: вот почему
он так завидует людям, может быть, не далеким, но действи-
тельным, которые поэтому в самом деле лучше и выше его. Вот
почему он и мне отдавал преимущество перед собою. Если од-
нажды, когда я ему сказал, что сесть подле любимой женщины
и приклониться головою к ее плечу есть блаженство, он отве-
тил мне, что его блаженство выше и я не в состоянии понять
его,— то как часто после он говорил мне чуть не со слезами,
что я нормальнее, простее его в понятиях о любви. Он готов
был всегда и написать и перевести статью для журнала, но не
терпел, чтобы его и в шутку называли литератором. Это озна-
чает глубокое чувство простоты. Я — литератор, потому что
это мое призвание и мое ремесло вместе. Если я в себе замечу
какие-нибудь литературные замашки, даже маленькое литера-
турное кокетство — это меня не огорчит, потому что это не
что иное, как значок цеха. Но разные штучки не литератора,
а человека — бить, чорт возьми, бить их без милосердия. Чув-
ствую, что со дня на день глубже понимаю действительность и
глубже вхожу в нее сам. Когда до нее достигну совершенно—
до этого мне дела нет — сделается само собою, выработается
и вытанцуется из жизни, а я не хочу делать из жизни урока
к сроку, заботы. Но что меня всего более радует — это ка-
кая-то самобытность, спокойная и твердая уверенность в себе,
которая выражается не в одних словах, но и в делах. Начи-
наю — и успеваю: всё выходит так, как думал, потому что ду-
мал верно. Что ненадежно, о том не говорю, что сбудется, а го-
ворю — может быть. С людьми практическими лажу вслед-
* Далее зачеркнуто: не дошел
293
ствие знания их; в каждом из них с интересом изучаю род, тип,
а не индивида. Всё это хорошо. Много еще старинки, оставшейся
но преданию, по воспоминаниям, по привычке; всё это колотит-
ся без пощады, особенно по идеальной части. Каждый день
что-нибудь замечаю и щелкаю. Но и прогресс очевиден: каж-
дый день замечаю что-нибудь новое и хорошее. Одно... но это
болезнь — бог милостив — вылечусь, еще буду жить. Главное
дело — не заноситься, брать, что под руками, и, за неимением
лучшего, пировать чем бог послал.
Чем дальше в лес — тем больше дров,— говорит мудрая
пословица русская. В самом деле так. Мои отношения к ней
и к ним 18 с часу на час поясняются всё более и более. Я давно
всё почувствовал и ощутил, я теперь сознаю — ход естествен-
ный, и тут ошибка, конечно, возможна, потому что невозмож-
ного ничего нет, но более невозможна, нежели возможна. Чув-
ствую, что в прошедшем письме я слишком жестоко напал на
тебя за твое молчание о том, о чем бы мне хотелось знать и о
чем ты несколько раз обещал меня подробно уведомить. Может
быть, ты и в самом деле хочешь быть моим другом во всем, кроме
одной стороны твоей жизни, не почитая меня достойным посвя-
щения в ее таинства, даже уже известные мне и имеющие ко
мне прямое отношение; но еще скорее может быть, что я и оши-
баюсь, но что тебе npocTQ-напросто нечего было писать ко мне
об этом предмете. Что касается до моих вопросов о них вне
отношений ко мне, то я подозреваю, что ты не мог потому отве-
чать на них, что сам растерялся, видя * во всех отношениях про-
тивные твоим идеям и действиям результаты, видя, что дей-
ствительность не лошадь, которою можно управлять по воле,
но кучер, который правит нами и преисправно похлестывает
нас своим бичом. Это должно быть так и не может быть иначе,
и если еще не было, то будет — и очень скоро, что ты с ужасом
остановишься перед развязкою, которую присочинит оскорблен-
ная тобою действительность к сочиненной тобою завязке. Отве-
чать же на вопросы о них и ней по отношению ко мне ты не мог
потому, что нечего было отвечать, и ты, чтобы не остаться в не-
известности насчет действительности, сочинил или вывел из
разума свою, уверяя меня, что «я им родной по духу, и дух
мой стал ближе к их духу, и они заметили и почувствовали это
приближение». Может быть, это и так, только я ничего этого
не заметил и не почувствовал. Слитие духом, какого бы рода
оно ни было, всегда найдет себе форму, в которой и выразится.
Для этого довольно слова, взгляда, движения; но я ничего
этого не видел, а что видел, то и теперь заставляет меня глу-
боко и тяжко страдать. Люди в моем положении часто говорят:
* Далее зачеркнуто: во всех случаях
294
«я не хочу сострадания — оно оскорбило бы меня». Это вопль
души, стон от тяжкой раны, и в этом им никто не должен ве-
рить, тем более, что в этом они и сами себе не верят. Нет! есть
бесконечно мучительное и, вместе с тем, бесконечно отрадное
блаженство узнать, что нас не любят, но тем не менее ценят,
нам сострадают, признают нас достойными любви и, может
быть, в иные минуты, живо созерцая глубину и святость на-
шего чувства, горько страдают от мысли, что не в их воле его
разделить. Да — есть, есть упоение, вместе горькое и сладкое,
грустное и радостное, есть безграничный Wollust * узнать,
что, не имея значения любимого человека, мы тем большее
против прежнего имеем значение просто человека, что к нам
питают не холодное уважение, которое хуже, обиднее презре-
ния, но уважение, в котором есть своего рода живая, трепет-
ная любовь вследствие живого слития с нашим духом, живого
проникновения в нашу сущность и ** даже чувства эгоизма,
столь понятного в таком случае. Такое к нам отношение трепет-
но, свято боготворимого нами предмета особенно важно для нас
и для того, чтобы, пережив эпоху испытания, успокоивши и
уровнявши порывы мучительной страсти, мы могли бы, как ма-
гометанин к Мекке, обращать на этот боготворимый предмет
взоры нашего духа с грустным, но сладостным чувством, и в свя-
тилище своего духа носить его образ светлым, без потемнения,
всегда достойным обожания, во всем лучезарном, поэтическом
блеске его святого значения; чтобы, при воспоминании об нем
в минуту грустного раздумья у нас в душе было светло, легко,
блаженно, а не восставало какое-то жгучее чувство обиды,
оскорбления... Это, Мишель, понятно и без объяснений.
И что же?— мое чувство, *** возбужденное во мне впечатлением
ее непосредственности во отношении ко мне, говорит мне, что
не мой удел даже и эта печальная радость и это грустное утеше-
ние. Как нарочно Б<откин> подкрепил во мне это чувство фак-
том. Ты сказал ему, что она писала к te6e из Москвы, что мой
приход смутил ее и что, зная о моем к ней чувстве, ей неприятно
(или тяжело, может быть) было меня видеть. Понятно! Так
неприятно видеть человеку собаку, которую он изуродовал
пулею, подстрелив ее по ошибке вместо зайца. Б<откин> уте-
шал меня, говоря, что из этого факта еще ничего нельзя вывести
положительного, что он мог переврать слова, которые и ты сам
мог сообщить ему неверно. Всё это так; но мое чувство... я
верю ему; притом же, если б это было не так, если б тебе было
писано и говорено что-нибудь такое, в чем бы высказалось ко
* наслаждение (нем.),— Ред.
* Далее зачеркнуто: этим понятием
!* Далее зачеркнуто: родившееся
295
мне это уважение, в котором есть своего рода живая любовь,
это святое, небесное чувство сострадания женщины, которая
имела несчастие внушить достойному человеку чувство, кото-
рого не может разделить; если бы всё это было,— то неужели,
Мишель, ты, имея человеческую душу, понимая всё человече-
ское, любя и уважая меня, не поспешил бы тотчас же, даже
не дожидаясь моих вопросов, полувопросов и намеков, сооб-
щить мне всё и тем оживить минутою горького счастия бедное,
разбитое и одинокое в своих страданиях сердце и влить в его
зияющие раны этого жгучего и вместе прохлаждающего баль-
зама? Ты бы это и сделал: уважая тебя, я не могу в этом сомне-
ваться, но тебе нельзя было этого сделать по недостатку фактов,,
и чтобы потешить себя и меня, ты вывел из разума слитие духа,
как прежде вывел восстание Л<ангер>а и небесную дружбу
его к тебе. Знаю, Мишель, что это выражение покажется тебе
горько, ядовито, обидно и что я должен бы сказать то же,
да не так: но ведь это выражение сказал не я, а глубокие,
зияющие раны избитого, истерзанного, на тысячи кусков разо-
рванного сердца. Это вопль души, тяжко страждущей. Помню:
мой приход жестоко смутил ее, так жестоко, что я не мог не
заметить этого, хотя мое смущение было еще больше, так что
я едва держался на ногах и мне казалось, что пол подо мною
колеблется и дом валится набок. Это смущение я принял в хо-
рошую сторону; но чувство всегда верно, никогда не обманы-
вает в делах сердца: во мне было только смутное движение ра-
дости, какое-то не вытанцовывающееся ощущение, как будто
мысль не договоренная, прекр'асные ссихи без конца. На дру-
гой день я вспоминал об этом смущении уже без всякого дви-
жения, как о встрече с знакомым — не больше, и выводил из
этого, что моя любовь мелка, пошла и недостойна даже меня
самого. А действительность, ты мудра и премудра — ты знаешь,
что делаешь. На 4 день были они у Л<ангер>а, сидим мы все
в гостиной, кто-то, вошедши из залы, сказал, что приехал
Поль,19— и я очень хорошо заметил смущение, как будто бы
краску в лице — она вышла в другую комнату, откуда явилась
через минуту, но уже без смущения. С этой минуты я всё по-
нял, и с этой минуты началась моя пытка. Да, человеку нельзя
видеть без смущения кошки, собаки, которую он не нарочно
поранил. Ведь это тоже сострадание! Смешно жаловаться, но
я не жалуюсь: я только хочу обогатить тебя фактом действи-
тельности; смешно просить, чего не хотят дать, но я ничего и
не прошу: я только хочу показать тебе, что не всё то бывает,
что бы, казалось, должно быть по всем законам необходимости.20
Всякий чувствует, мыслит и поступает, как знает и как хочет:
смешное на стороне того, кто этим огорчается и хочет для себя
перевернуть действительность. Но я ничего этого не хочу. Я не
296
плакса — я умею страдать и не падать, я много могу вынести,
и в страдании мне изменит скорее организм, нежели дух. В са-
мом теперешнем безотрадном моем положений у меня бывают
минуты светлые, минуты разгула души, и я субъективно умею
читать эти стихи:
Я пил — и думою сердечной
Во дни минувшие летал
И горе жизни скоротечной
И сны любви воспоминал.
Меня смешила их измена,—
И скорбь исчезла предо мной,
Как исчезает в чашах пена
Пред зашипевшею струей!21
Я умею субъективно читать еще и другие стихи:
Когда король комедий не полюбит,
Так он — да просто — он комедии не любит.22
Но я худо бы отрекомендовал себя, если бы умел только
с жгучим чувством оскорбления и ненависти читать эти два
стиха и если бы я умел видеть ее только с одной стороны. Нет,
благодарность ей, благодарность им: она и они возбудили все
силы моего духа, открыли самому мне всё богатство моей при-
роды, привели в движение все тайные, сокровенные родники
заключенной во мне бесконечной силы бесконечной любви и
заставили их бить и разливаться обильными волнами. Она и
они, открыли глазам моим таинство жизни, просветлили,
освятили храм духа моего, через нее и через них я прозрел и
узнал жизнь и возлюбил жизнь, узнал истину и возлюбил
истину. Пусть они меня забудут, вычеркнут мое имя и мой об-
раз из списка своих воспоминаний — что нужды?—
Оно во мне, хотя и не со мной.23
Таинство совершено, великий акт духа свершился — осталь-
ное не так важно. Моего у меня никто не отнимет, потому что
мое в духе. Да, в моём духе, в его неведомых, сокровенных глу-
бинах и она и они, и я буду носить их в душе моей, доколе буду
жить, доколе будет биться и трепетать и пламенеть огнем жизни
горячее сердце. Но, Мишель, я страдаю не за себя, хотя в то же
время и за себя: я хотел бы, чтобы тот образ, который для меня
имеет большее значение, сохранился в душе моей во всей своей
просветленности, во всей бесконечности своего глубокого зна-
чения, без потемнения, без малейшего пятнышка и чтобы его
божественное, святое достоинство ослепляло мои взоры, как
297
сверкающая одежда серафима. ~Я могу о себе думать и меньше,
чем стою, и больше, чем стою, но как бы то ни было, но у меня
душа человеческая, и она стоила бы лучшего отзыва, большего
внимания. Ведь они все для меня — какие-то образы, подсмот-
ренные мною на небе, в пророческом сне. Всё, что я высказал
тебе о них против них — всё то* я высказал по праву, потому
что купил это право дорогою ценою... А она — она имеет для
меня двойное значение, я вижу в ней два предмета: один из них
я называю она, а другой включаю в слове они — не умею лучше
выразить моей мысли. Да, пусть она уважает меня — что мне
за дело до этого —
Оно во мне, хотя и не со мной!
Этот образ, для изображения которого нет слов, нет красок,
нет образов, это. создание, очаровательное и небесное в самых
уклонениях своих от действительности, это лицо, этот голос,
эти волны темных локонов — и всё, и всё— всё это никогда не
оставит меня, потому что я могу еще представить себя счастли-
вым или несчастливым новым чувством, но встретить в жизни
что-нибудь, не высшее, не равное, но подобное — нет, это не-
возможно! Это было откровение тайн бытия, озарившее меня
в живом поэтическом образе. И это относится не к одной ней,
но и к ним. Да, нельзя, невозможно больше, выше ценить их.
Но ценить значит попимать, а понимать значит видеть не при-
зрак, отвлеченный от живого образа, а самый живой образ.
Тебя, верно, изумило мое прошлое письмо и не менее изумит
это: мой язык покажется-тебе нов, неожидан, смел. Ты слышал
от меня одни восторженные похвалы, видел одно восторженное
удивление — сочувствовал моему восторгу и разделял его, не
видя лжи в самой его истинности. Да, теперь-то я вижу и со-
знаю, что неразделенная любовь есть чувство истинное и в то же
время ложное. Любить значит понимать конкретно, действи-
тельно, видеть все стороны любимого предмета, не отделяя их
и не делая из каждой из них отдельного образа, но во всех них
видя один образ. Я боготворил в'них их субстанции, глубокие,
гениальные,- их могучие природы, которые и теперь буду
боготворить до тех пор, пока сохраню мое человеческое достоин-
ство, мою способность понимать и чувствовать прекрасное
жизни. Но я забыл, что, кроме субстанций, еще нужно опре-
деление, что-это определение, особенно у женщин, формируется
жизнию и что чем выше человек, тем бесконечнее в нем возмож-
ность совершенствования и искажения. Я принимал на веру
всякое их слово, всякий поступок. Я ие смел судить — я смел
только удивляться. Моя идеальность и призрачность видела
великое в их идеальности и призрачности, и поэтому меня ча-
298
сто смущало и мне не нравилось то, что действительно было
в них просто, нормально и велико. В<арвара> Л<лександровна>
была особенно камнем преткновения для моей пошлой мудрости.
Я холодно удивлялся ей, когда думал о ней, и глубоко любил
ее, когда смотрел на нее, не думая, в немом созерцании. Да,
и у меця бывали минуты простоты, но я упрекал себя за них,
как за падение, начинал мыслить и — делался ослом. Более
всего смущало меня ее замужество. Теперь я понимаю ясно,что
такая ошибка может быть уделом только двух крайностей —
или пошлой женщины, или великой женщины. Да, В<арвара>
А<лександровна> — великая женщина, и в этом я уже никогда
не переменю моего образа мыслей. Ее ошибка теперь не сму-
щает меня и не только не унижает ее в моих глазах, но беско-
нечно возвышает. Не умею отдать отчета в моей мысли, но для
меня она ясна. Ее письмо ко мне изумило меня: что-то пахнуло
на меня великим, но непонятным мне, а я имел похвальное обык-
новение не уважать, чего не понимаю — поэтому я многого свя-
того и великого в жизни не умел оценить. Я взирал на В<арвару>
А<лександровну> с высоты моего паяснического, шутовского
величия и осмелился осуждать ее за слабость в деле развода
с мужем. Ей попалась мЬя записка. Вот начало ее письма ко
мне: «Она (записка) дала мне то спокойствие, которого давно
уже искала тщетно,— вы отдали мне справедливость — я бла-
годарю вас за это — вы не знаете и не можете знать, какое добро
вы сделали мне этим — давно уважение людей тяготит мне
душу. Да, Б<елинский>, я слабое, падшее творение...» Надо
списать всё письмо от слова до слова, чтоб дать понятие о бес-
конечном величии, бесконечной глубине этой громадной души,
отрицающей в себе всякую истинную сущность. Но письмо
только удивило меня; чудилось мне в нем что-то таинственное,
но я не был в состоянии понять: дело было слишком просто,
и потому показалось мне мудрено. Чтоб понять его, надо было
пройти чрез длинный ряд мучений, пережить целую бурную
эпоху страдания и столкнуться с действительностию. Теперь
мйе понятно это сомнение в себе, эта скромность: это есть му-
чительное стремление к действительности души, еще чувствую-
щей себя вне действительности. Ей не дали силы твои мысли,
она была ими запугана, но не приняла их в себя — от этого ее
спасла ее крепкая, самобытная натура и невольное пребывание
в действительности, а не в мечтах и фантазиях о действитель-
ности. Она мать, и созерцала многое такое, о чем еще и не меч-
тала наша пошлая мудрость. Она чувствовала, что есть узы,
которые развязать совсем не то, что сбросить башмак с ноги.
Я понимаю, почему она чувствовала такое сострадание к Д<ья-
кову> и почитала себя виноватою перед ним. Я теперь многое
понял. Огородник Крылова, точно, умнее философа.24 Прочти
299
эту басню — в ней глубокий смысл. Я хочу сказать,— кто че-
го не испытал, тот может об этом прекрасно рассуждать, но
понять — это другое дело. Передо мной теперь носится образ
В<арвары> А<лександровны>, я вижу это робкое выражение
лица, слышу этот робкий голос — когда она выговаривала
о чем-нибудь свое мнение или спрашивала чужого мнения —
даже моего. Это было дитя, скромное дитя, которое всех почи-
тает умнее себя — даже меня, Белинского 36 года. Я всегда
буду знать мое место при ней, но тогда я при ней был просто
пошляк в буквальном значении этого слова, И. А. Хлестаков,
который самому Загоскину готов сказать, что «10<рий> М<ило-
славский)» его сочинение. Но я понимаю это детство, эту дет-
скую робость. Тогда она была принадлежностию всех их, но
в ней выражалась резче, потому что она всех их выше. Змеиная
мудрость и голубиная простота есть удел величия. Нечто подоб-
ное есть и в Николае, сколько это может быть в мужчине.
36 год, зачем прошел и никогда уже не воротишься! Нет, я верю,
что воротится не только 36, но и 34, который был еще лучпге
(я имею важные причины так думать) — я верю этому. Если
> я не увижу его, то услышу о нем, может быть, и его гармониче-
ское, благоухающее, простое веянье прольет блаженство в мою
душу! Ложь непрочна, и истина должна восторжествовать. Спа-
сение только в сфере истины,
Но туда,выносят волны
Только сильного душой.26
Их души сильны и могучи: Но если это, с одной стороны,
есть ручательство за выход в действительность, то, с другой,
это же может грозить и ужасною коллизиею: сильные души по
недостатку упругости иногда ломаются и находят свой выход
там. Сильная душа имеет свойство железа — закаляться и
делаться булатом; хорошо, если форма истинна, но получивши
ложную, он ломается, а не изменяется. Свинец можно в день
перелить во 100 различных форм. Да, чем глубже душа, тем
бесконечнее в ней возможность и совершенствования и искаже-
ния.
Петр мне говорил, что ощущение запаха ладана и присут-
ствия умершей сестры в груди, как всякое ясновидение, есть при-
знак дурной: дело может кончиться ужасною и скорою ката-
строфою. Возьми свои меры, Мишель. Ты их ввел в царство мыс-
ли и дал им новую жизнь, но я имею сильные причины думать,
что им сильно, сильно хочется туда. Когда еще они не знали
достоинства мысли, их спасало от этого желания простое чув-
ство покорности провидению. Последнее мне лучше нравится.
Такой уж у меня образ мыслей теперь.
300
Т<атьяна> А<лександровна> писала в Москве к Л<ангер>у
письмо, в котором с грустию жаловалась, что ей не дано пони-
мать музыку, потому что она (по ее мнению) не так поняла одно
место из квартета.2е* Это сомнение в себе, выраженное со всем
простодущием и всею силою глубокой души, живо и глубоко
тронуло меня и Б<откин>а. Однажды в Прямухине он сказал
ей, что она напрасно не доверяет своему чувству, что места
в квартете нельзя было понять вернее и глубже, как поняла
она. (Б<откин> забыл, что он еще не так далек в мысли, чтобы
верить своему чувству в деле музыки и оправдывать чужое чув-
ство). Т<атьяна> А<лександровна> отвечала ему: «Что я знаю?—
надо всё знать не чувством, а мыслию». Они оба замолчали.
Я бы сделал то же. По крайней мере, я рад, что не слышал
этого сам, и жалею, что Б<откин> рассказал мне это. Не сер-
дись на меня, Мишель: это мое субъективное мнение — плюнь
на него. Может быть (чего не может быть?—Я всего ожидаю),
может быть, ты скажешь мне, что я мог бы поберечь свои мне-
ния про себя. Не могу — видит бог — не могу! Для меня лю-
бить значит иметь право высказывать всякую мою задушевную
мысль. Все отношения должны основываться на истине. Кто
мне не скажет правды, тот мне не друг, а кто обидится ею от
меня, называя меня другом, тому я буду в состоянии простить
это, не сердясь на него, и решась впредь не подавать ему ни-
каких поводов оскорбляться мною. Великий боже! девушка,
такая глубокая, в такой степени доступная изящному, отказы-
вается добровольно от того, что составляет ее сущность — от
своего чувства, и для чего же? Для какой-то мысли, которая
никогда не будет ее уделом, если она не захочет променять
своего значения прекрасного, поэтического, небесного создания
на значение femme savante! * Стало быть, они уверены, что для
них теперь не существует наслаждения искусством, потому что
они еще далеко не проникли его мыслию, для чего нужно огром-
ное изучение, множество ученых сочинений? Для женщины
искусство не существует во всей полноте и сущности своего
значения; в этом согласны все великие люди, и я и Гегель. Этих
двух авторитетов и для тебя должно быть достаточно. Но жен-
щина может многое в искусстве глубоко понимать непосредствен-
но, своим чувством, особенно такие произведения, которых
субъективное понимание есть в то же время и объективное.
Музыка для женщины доступнее всех искусств, потому что ме-
нее прочих уловимо мыслию, и я понимаю, отчего они музыку
любят больше поэзии. Они, Мишель, многие произведения, осо-
бенно музыкальные, могут чувствовать так, что их ощущение
может перевести на понятие разве какой-нибудь Рётшер.27
* ученой женщины (франц.).— Ред.
301
И.они отрекаются от своего понимания, от своей глубокой, бес-
конечной способности наслаждаться тем, что должно состав-
лять высочайшее их наслаждение!.. Да это значит отрекаться
от самого себя, от своей сущности,от своей действительности!..
Непонятно! Или это блуждание в пустых пространствах, на-
селенных образами без лиц, или я поглупел, опошлился. Не
знаю — голова кружится. Если они правы, то, видно, истина
не для меня и не для истины, и мне надо с нею раскланяться.
Мудредо, не просто... Я помню, как они шутили над словами
субъективный и объективный, почитая их невыговариваемыми
для себя и странными даже в нашем мужском разговоре; я по-
мню, как они шутили над Н<атальей> А<ндреевной>, которая
в своих письмах часто употребляла слово абсолют; в этих шут-
ках, в этом отчуждении от подобных терминов высказалась глу-
бокая, нормальная природа, верное женственное чувство, .а
между тем они вздыхают о знании, о мысли! В ложном положе-
нии человек всегда противоречит себе.
В прошедшем письме я намекал тебе об одном факте, дока-
зывающем их резкую перемену; я не хотел говорить о нем, по-
тому что больно мне вспоминать его; но теперь расскажу и его,
чтобы уже не осталось ничего рассказывать и повторять одного
и того же, если мы еще будем продолжать переписываться об
этом предмете, и чтобы я не мог упрекнуть себя в недосказан-
ности, если это письмо будет последним об этом предмете. Ты
был в Торжке, мы гуляли. Пропускаю хождения по доскам и
бревнам, хождения, оправдываемые авторитетами Беттины я
Гёте, следовательно, не оригинальные и потому, как думаю я,
неуместные. Зашел разговор 6 порыве, который увлекает ле-
тать по звездам. Как-то, не помню, замечено было, что смерть
удовлетворит вполне этому порыву. Я заметил А<лександре>
А<лександровне>, что нельзя определить, как мы будем бессмерт-
ны, хотя и можно верить, что будем бессмертны, и что будем
бессмертны в теле, при условии пространства и времени, и
что, следовательно, летание по звездам есть — мечта, но не
мысль. Вдруг отвечают на мое замечание, но отвечают не мне и
никому, а всякому и каждому, кто бы ни почел это ответом себе.
Ответ, или возражение, состояло в том, что пичего нельзя и
не должно определять, потому что когда что-нибудь опреде-
лишь, то станет самому гадко и пошло, как говорит Мишель.
Этот ответ мне, адресованный безлично, был совсем не возра-
жением} потому что я именно это-то и заметил — но что нужды,
ответ Шш возражение, было тем не менее сказано таким тоном,
в котором высказывались и совершенное уничтожение моей мыс-
ли без всякого уважения к ней, и совершенное убеждение в
справедливости своей мысли, и, наконец, какая-то жалость,
какое-то сострадание к моей слепоте, и что-то вроде наставле-
302
ния мне, и что-то такое, как будто нелепостьмоего мнения оскор-
бительна для слуха других. Но я никогда не сумею выразить
всего, что было лестного для меня, моей личности .и моего са-
молюбия в этом тоне, а в нем было много, много... И, говоря
всё это, были так прекрасны, так очаровательны, что тяжелое
и неприятное впечатление, смутившее и поразившее меня всею
своею силою, было тем тяжелее и неприятнее. Я обвинял себя
в мелком самолюбии и даже согласился, что моя мысль была
нелепа, хотя моя мысль именно была та же самая, которою мне
и возразили так сильно. Я еще тогда только чувствовал пере-
мену, но не сознавал ее: сознание озарило меня в Москве, и уже
давно, но смерть Л<юбови> А<локсандровны> на время закрыла
от меня совершенно эту сторону моей жизни, которая теперь
там в большем свете снова предстала мне. Да, теперь ясно вижу
несомненную пользу в развитии в мысли: оно дает, особенно
женщине, самобытность и уверенность в себе. Прогресс очень
очевиден: простые девушки, которых вся жизнь была любовь
и вера, но любовь и вера простые, вытекавшие из их простых,
святых и глубоких непосредственностей, уже не только чув-
ствуют, но и знают. Конечно, краеугольный камень этого знания
есть два магические слова — «Мишель говорит», но женщины
иначе и не могут знать. Для них слова любимого мужчины не
потому истинны, что в самом деле истинны, но потому, что они
его; для них поступок любимого человека не потому прекра-
сен, что в самом деле прекрасен, но потому, что он его поступок.
Прежде я презирал такую любовь и с состраданием говорил, что
Л<юбовь> А<лександровна> не может любить другою любо-
вию и что ее любовь никогда бы не удовлетворила меня;
а теперь я чувствую и знаю, что только такая любовь женщины
могла бы меня удовлетворить и что всякая другая любовь, осно-
ванная на сознательном понимании любимого субъекта, есть
порождение логических хитросплетений и самолюбивых, эгои-
стических потребностей. Женщина не мужчина, и, чтобы пони-
мать и любить ее, надо понимать и любить ее как женщину,
просто, а не как идеал или героиню. Кто видел в любимой жен-
щине идеал, того любовь могла заключать в себе много глубоко
истинных элементов, но в своей целости была что-то уродливое,
неестественное. Впрочем, в моей природе много нормальности,
и мое сострадание к Л<юбови> А<лександровне> было в мысли,
а чувство мое, назло мысли и к величайшему моему огорчению,
восхищалось ее любовию, простою, тихою, но глубокою и силь-
ною, как это лучше всего доказала трагическая катастрофа...
Да, мысль много глупостей заставляла меня говорить, и теперь,
вспоминая прошедшее, я часто восклицаю:
О философия! ты срезала меня!28
303
И иначе не могло быть, потому что все ощущения были иска-
жены воспитанием. Еще не чувствуя потребности любви,
я, будучи мальчишкою, уже составил себе идеал любви и любил
сообразно инструкции, данной этим идеалом. Прочтя биогра-
фию Александра Македонского, я готов был три дня ходить,
скривя шею, чтобы походить на македонского героя. Прочтя
«Разбойников», я готов был заткнуть за жилет деревянный кин-
жал. Всё это естественно, но ничего бы этого не было,если бвг
мое отрочество и часть юности были проведены в учении, за
грамматиками и словарями, а не за романами, если бы я всё
прочел в свое время. Натура, предоставленная самой себе,
должна исказиться. Воспитание — великое дело. Теперь, раз-
бирая мои чувства, самые святые, самые истинные и которые
есть признак и доказательство, что у меня есть истинная и глу-
бокая сущность, что природа была мне не злою мачехою, но
доброю, нежною матерью,— я нахожу в них еще так много,
ложного, натянутого, пошлого, оставшегося от чтения даже
первых романов, прочтенных мною, и от ощущений, сформиро-
вавшихся еще в детстве и бессознательно, по преданию, живу-
щих во мне. Идеальность есть моя хроническая болезнь, кото-
рая глубже засела в мой организм, чем геморой. Простота
во мне была, когда я забывался, переставал мыслить или даже
когда и мыслил, по сам собою, без влияния авторитетов или под
влиянием бунта против авторитетов. Теперь вдруг настало
время разделки за старые грехи. Я как будто спал и проснулся
от удара грома. Значит — зерно принесло свой плод, и плод
созрел— настало время жатвы.' Всё вышло и выработалось
из жизни. Теперь более, чем когда-^шбо, чувствую свою недей-
ствительность и более, чем когда-либо, чувствую свою к ней
близость. Надо хорошенько рассчесться с прошедшим и совер-
шенно разрушить его для будущего и совершенно освободить
будущее от прошедшего. Надо начать новую жизнь,— жизнь
простоты, жизнь не необыкновенного существа, рожденного
на диво миру, а простого доброго малого, который живет, как
живется, и думает, и мыслит, и* сознает, как умеет, жизнь, но
в то же время знает, где надо последовать простому *
блеск потока, из-за черных кустов, при фантастическом блеске
луны, когда ночью едешь дорогою и душа лелеется, и сладко дрем-
лет на колыбели мечтаний, колокольчик прерывисто и заунывно
побрякивает, а усталые лошади медленно всходят на гору...
Да, все,** все явления жизни, где только слышится душе не-
зримое присутствие бога живого. Они — святые,— им нет
* Далее недостает листка.
** Далее зачеркнуто: во всем, во всех явлениях, где
304
другого имени. Их природы ангельские. Я это знаю, чувствую,
глубоко чувствую, хотя в то же время и вижу, что они уклони-
лись от своей первобытной простоты, которая делалк их так вы-
сокими, так великими от своей святой непосредственности,
которая поражала всех — и умных и глупых, и добрых и злых.
Желаю и надеюсь, что этот докторский плащ мысли, который
так не пристал к ним, скоро спадет с них, и они снова возвра-
тятся к своей первобытной, святой и милой простоте. Их сча-
стие— мое счастие, и я горячо желаю, чтобы судьба усыпала
путь их цветами и дала им то счастие, которого они вполне
достойны.
Вот тебе, Мишель, моя исповедь. Может быть, ты заметишь
в ней враждебность к себе. Эта враждебность, точно, есть, но
она уже не прежняя, не та, что была во время нашей полеми-
ческой переписки: она не к лицу, а ко лжи; она не вследствие
оскорбленного самолюбия, а вследствие любви к истине.
Ложь есть во всяком, но правда для того и говорится, чтобы
убивать ложь и водворять истину. Я не боюсь, не раскаиваюсь,
не упрекаю себя, что высказал то, что думаю о них: отныне я
не стыжусь моих ощущений, боясь нанести оскорбление своему
самолюбию ошибкою. Думай, что хочешь, и пусть думают они,
что хотят о моем теперешнем заблуждении, если оно точно
заблуждение или покажется тебе и им заблуждением. Не долж-
но допускать ложных отношений, а для этого надо быть искрен-
ними и не бояться оскорблять чужое самолюбие. Лучше ника-
кие, чем ложные отношения. Я почел бы себя подлецом, если бы
не высказал всего, что просилось из души с таким напряжением.
Пока я писал к тебе это письмо, а я писал его несколько дней,
я ничего не мог другого делать и ни о чем другом думать
Почему ты не хотел побольше написать ко мне о В<арваре>
А<лександровне/? Что о"на, как она, спокойна ли, счастлива ли
и всё, всё, что может дать понятие о ее положении.
Верно, ты не получил повести Кудрявцева,29 что ничего не
сказал о ней? Для меня прочтение ее было шагом вперед. Такая
глубина в такой простоте!
Катерина Гавриловна30 просила меня передать тебе свой по-
клон и свое участие о твоей потере. Я познакомился с Петром
Яковлевичем.31 Прощай. Рука устала, и дух утомился — не
могу ни писать, ни думать — надо рассеяться, а <после> при-
няться за свою работу, которую запустил вследствие этих двух
огромных писем. Прощай.
Твой В. В.*
* Внизу листа текст: ... тать в душе моей светлым (2 нрзб.>.
20 Белинский, т. XI 305
105. А. II. ЕФРЕМОВУ
<Сентябрь — октябрь 1838 г. Москва.)
Я ждал этого, Ефремов — и дождался, хотя и слишком
поздно. Ты был слишком деликатен, я был слишком подл.
Я надувал тебя и теперь должен делать то же. Я очень понимаю,
чего стоило тебе напомнить мне о деньгах.1 Ефремов! хоть йо-
сади в яму — не могу. Я уж стал откровенно подл и нагл.
106. Н. В. СТАНКЕВИЧУ
Москва. 1838, октября <5—8> дня.
Друг Николай, много и во многом и тяжко виноват я перед
тобою. Я к тебе не писал, но в этом не виню себя: я был в себе,
в своих личных интересах, своих радостях,.своих страданиях,
я пережил великую эпоху моей жизни, получил от судьбы са-
мый важный урок; не мог писать к тебе — мешали и обстоятель-
ства и судьба. Потом я тебя осуждал,1 учил, поучал,— намере-
ние было похвально, исполнение пошло.1 Это обыкновенное след-
ствие добровольного отречения от своей сущности, своей само-
стоятельности по причине разных философских влияний. Кто
пляшет под чужую дудку, тот всегда дурак. Прости, брат —
это последняя глупость.
Наконец, я собрался писать к тебе — ив первый раз письмо
к тебе — для меня тяжелый долг. Я бы и не стал совсем писать,
но вижу, что, кроме меня, этого сделать некому. Приготовься
услышать печальную весть: ее уж больше нет: она умерла, как
умирают святые — спокойно и тихо. Катастрофы не было:
тайна осталась для нее тайною* Болезнь убила ее. За месяц
до смерти П. Клюшников лечил ее. Он говорит, что для спа-
сения ее опоздали пригласить его целым годом. По крайней
мере, он облегчил ее страдания, и она так полюбила его, что
ей становилось легче от его присутствия. Если бы не Ст<анке-
вич> (говорила она ему за день до смерти), я вышла бы за вас
замуж. Умерла она 6 августа. 15 июля я приехал в Москву из
Прямухина, где пробыл 10 дней с Боткиным. В это время три
раза видел я ее: лицо желтое, опухшее от водяной, но всё пре-
красное и гармоническое. С ангельским терпением переносила
она свои страдания.3 Тяжело быть вестником таких новостей...
но бог милостив — и сохранит тебя. Ах, Николай, зачем не
могу я теперь быть подле тебя и вместе с тобою плакать.
Я плакал, много плакал по ней — но один.— Будь тверд.
С Мишелем я совершенно разошелся.4 Уважаю его — но
любить не могу. Много пользы сделало мне его знакомство, но
дружба наша была призрак, потому что не выработалась из
жизни, а вышла из отвлеченных понятий об общем. Сказал бы
306
тебе побольше и об этом, и о себе, и о «Наблюдателе», и о всех
наших общих друзьях, знакомых и обо всем — но тебе теперь
не<до> того. Боюсь оскорбить твою печаль. Если' теперь тебе
нужны мои письма — скажи скорее,— и к тебе полетят тетради.
Друг,— великая перемена произошла во мне: я наконец по-
нял, что ты называешь (и так давно называл) простотою и нор-
мальностию.5 Ты был пошл и идеален не меньше нас, но ты
всегда носил в душе живое сознание своей пошлой идеальности
и идеальной пошлости и живую потребность выхода в простую,
нормальную действительность. Опыт великое дело: он много
растолковал мне. Моя история кончилась не так, как твоя:
на меня просто наплевали, и я благодарю за это судьбу: в про-
тивном случае, со мною повторилась бы твоя история.6
Друг, не предавайся отчаянию. Есть fatum, * который, не
отнимая нашей воли, играет нами. Наша воля должна состоять
в сознании необходимости всего и свободной покорности всему,
чего не миновать.
Прощай. Обнимаю тебя.
Твой В. Белинский.
107. М. А. БАКУНИНУ
<12—24 октября 1838 г. Москва.)
Москва. 1838, октября 12 дня.
Еще одно, последнее сказанье — и летопись
окончена моя!1
Сегодня, Мишель, получил я от Боткина, обедая у него,
письмо" твое;2 теперь уже вечер, а я только что прочел его и
тотчас же засел за ответ. В твоем письме высказано предполо-
жение, что я не буду отвечать на него; и это предположение
вполне бы оправдалось, если б не одно обстоятельство: в твоем
письме я увидел два письма — одно к ненавидимому и прези-
раемому врагу, а другое — к другу. Верь мне, Мишель, хотя
я и жалкий добрый малый, которого ожидает скорая и неизбеж-
ная погибель в пошлой действительности, но я умею (не хуже
всякого, даже лучше многих) отличить живое от мертвого,
гнилое от свежего, слабое от могучего, хитросплетения от выра-
жений души,— и я в последней половине твоего письма увидел
жизнь, движение, душу, любовь. Когда ты начал говорить
о том, к чему ты стремишься, твое письмо из длинной диссерта-
ции о действительности и обо мне, бедном, погибшем добром
малом, превратилось в живую огненную импровизацию, кото-
рая дошла до моей души (потому что, хоть я и добрый малый?
* рок (латин.).— Ред.
307 20*
bon vivant * и bon camarade,** но до меня не может не дойти
ничто задушевное, горячее, чему причиною и то, что, будучи
добрым малым, я еще и чиновник по части ощущений и непосред-
ственного чувства). Да, последняя половина письма твоего при-
мирила меня с тобою, успокоила благотворно, сняла с тебя
проклятие, которое после твоего письма с копиею, которому*нет
приличного имени, приличного эпитета, я холодно и спокойно
изрек на тебя. Я остаюсь при моих убеждениях, выражен-
ных мною в моих трех длинных диссертациях о действитель-
ности^ и твоя длинная диссертация о действительности толь-
ко еще более убедила меня в истинности моих убеждений; но
что касается собственно до тебя, как до лица, то твое письмо
(т. е. остальная половина его) заставило меня почувствовать,
что у меня были против тебя предубеждения и что в чистом эле-
менте моих длинных диссертаций есть и ложные элементы И до
этого сознания — повторяю —меня довела не твоя диссертация,
а та жизнь и энергия, которыми проникнуто каждое слово по-
следней половины твоего письма. Дружба наша, Мишель, кон-
чилась: еще до получения этого твоего письма я сознал уже, что
между нами никогда не было полной, истинной, а следователь-
но, и никакой дружбы, а была какая-то странная связь, потому
что мы любили друг друга объективно, а не субъективно, сколь-
ко вследствие того, что нас связала судьба (и ты знаешь —
чем4), столько и вследствие того, что мы не могли не признать
друг в друге истинного человеческого достоинства. И потому,
Мишель, эти объяснения будут последними; они необходимы:
я хочу оправдаться перед тобою, как перед человеком, если не
как перед другом, хочу самого тебя сделать судьею нашего про-
шедшего. И в то же время, по чувству ли самолюбия, или по
сознанию своей правости, хочу защитить себя от твоих нападок,
которые приписываю тому, что ты умышленно не понял меня.
Начинаю с Петра.5 Не признаю ни неделикатности, mi бес-
сознательного и никакого неблагородства в его поступке. Сделай
это я, поступок мой был бы просто подл и гадок, без всяких
околичностей. Если бы даже твои родители сами предложили
мне посредничество и потребовали моего мнения в семейном
деле,— и тогда даже (вследствие моих новых понятий о дей-
ствительности) я не выразил бы ясно моего убеждения, а поста-
рался бы отделаться так, чтобы не оскорбить обеих сторон.
И это оттого, что я слишком хорошо (для постороннего человека)
знаю ваши семейные отношения, будучи введен в них тобою
(а не самовольно вошедши в них, как наглец) и проживши у вас
в доме три месяца.6 Не умею выразить тебе яснее и лучше моей
* кутила (франц.).— Ред.
** хороший товарищ (франц.).— Ред.
308
мысли, но глубоко чувствую, что подобный поступок с моей
стороны был бы или подл, или глуп. Но что касается до Петра,
то извини, Мишель: в его поступке я ничего не вижу, кроме
благородного, чистого и святого. Петр поступил в этом случае
ни больше, ни меньше, как Петр. В моих длинных диссертациях
я на его счет сделал намек, который может навести тебя на лож-
ное заключение: тогда мне так показалось, потому что тогда
я весь сидел в моей idee fixe; * теперь я вижу всё прямее и яс-
нее, потому что на всё смотрю спокойнее, сверх того, один по-
сторонний факт решительно доказал мне мою ошибку, тог
что объективный восторг я принял за субъективный.7 Но тем
яснее для меня благоговейная любовь, религиозное уважение
Петра к твоим** сестрам. Когда он говорит о них,— его лицо
просветляется. Он даже сознал, что его поездка в (Прямухино
будет иметь решительное влияние на всю его жизнь. Прав ли
он, или ошибается,— но только он сумел соединить удивление
к ним с сожалением о них, с сожалением, которого они, конечно,
от него не требовали и которое могло их оскорбить, но которое
он тем не менее почел себя вправе не только иметь, но и изъ-
явить. Желая им добра по своим понятиям), он почел за священ-
ный долг осуществить это желание (опять-таки сообразно
с своими понятиями, из которых человек не может выйти).
И теперь ни ты, ни твое семейство, ни целый мир не в состоянии
его убедить, что он сделал что-нибудь не только положительно
худое, но даже отрицательно нехорошее. Почему же он почел
себя вправе так фамильярно, так родственно войти в объясне-
ния с В<арварою> А<лександровною>, и на это есть достаточ-
ная причина: она со слезами жаловалась ему на тебя, что ты
лишил ее и А<лександра> Михайловича) любви дочерей (в чем
сами они ему признались — насчет матери — как в вещи очень
обыкновенной). Что же он сделал худого или неприличного?
Сообрази еще то, что он весь, с головы до ног, медик и что для
него нарушение гигиены есть уголовное преступление, смерт-
ный грех, не прощаемый ни здесь, ни там,-* и дело покажется
тебе еще проще. Напрасно ты сердишься на него за нарушение
скромности, составляющей священную обязанность врача: он
прочел мне из своего письма только то, что мог прочесть, не на-
рушив своих медицинских обязанностей, т. е. выпустив всё.
что непосредственно касалось до их здоровья или нездоровья.
Тебе он не отвечал потому, что твое письмо взбесило его:8 он
увидел в нем не дружеское письмо, которого ожидал, а корот-
кую диссертацию о жизни, и всё сбирался ответить тебе, что
ни в чьих советах не нуждается и хочет жить просто, чтоб
* навязчивой идее (франц.).— Ред.
** Далее зачеркнуто: чувствам
.№9
прожить лет со сто. Прибавлю о Петре еще то, что его посред-
ственного влияния на мои длинные диссертации было едва ли
не больше, чем моего посредственного влияния на его взгляд
.на некоторые предметы. О письме же его к В<арваре> Але-
ксандровне) я даже и узнал только тогда, как оно было уже ото=>
слано на почту. Петр до всего дошел собственным умом. Отре-
каюсь от всякого участия в его поступке, хотя — повторяю —
и не уверен, чтобы отсоветовал ему его, если б мог: я боялся
играть судьбою и оставил всё на волю действительности, сде-
лал laissez-aller.* Что я имел с ним частые разговоры (а не
совещания, как ты очень остроумно и очень невпопад выра-
жаешься),— это правда, и мне никаких разговоров, ни о ком
и ни с кем, никто запретить не может. Об этом я даже не хочу и
распространяться. Но вот о чем не могу умолчать — будто бы
они перестали быть для меня святынею. Тем более не могу умол-
чать об этом, что твой упрек сделан мне с грустиюи любовию.
Нет, Мишель, и теперь их имена для меня святы, и я не употреб-
ляю их всуе, не разглашаю о их падении и даже не говорю о них
и с И<ваном> Щетровичем), которому, разумеется, и без меня
многое должно быть известно через брата. Только с одним чело-
веком 9 (кроме Петра) говорю я о них, да это потому, что я го-
ворю с ним обо всем, что составляет главнейшие интересы моей
жизни. Повторяю тебе, Мишель, что несмотря на то, что ты на-
зываешь моими предубеждениями против них, они попреж-
нему остаются для меня святы. Если я приписал им (истинно
или ошибочно) нечто призрачное, недостойное их, то причину
этого нашел в тебе; а всё святое, прекрасное приписал одной
их дивной субстанции и божественной непосредственности.
Непосредственность для меня и в мужчине есть мерка его до-
стоинства, о женщине нечего и говорить: вся ее сущность состоит
в непосредственности. Таких же непосредственностей, какие
составляют сущность твоих сестер,— я еще не встречал, и
с грустию признаюсь, что сомневаюсь и встретить. Да, попреж-
нему они — лучшее видение моей жизни, лучшее чудо ее, пер-
вейший и главнейший интерес, и я люблю, уважаю их и интере
суюсь ими гораздо более, нежели сколько то нужно для моего
счастия и спокойствия. Перечти без предубеждения мои длин-
ные диссертации,— и ты убедишься, что для того, |Чтобы лю-
бить их так, как я люблю их, надо быть именно тем и таким,
чем и каким описал ты меня во второй половине твоего письма,
т. е. надо иметь неиссякаемый, живой источник необъятной,
святой, благородной любви. Да, Мишель, больше любить я не
могу и не умею. У меня на это много доказательств, которые,
разумеется, вполне ясны и убедительны только для меня.
* предоставить вещи самим себе (франц.).— Ред.
310
Смерть твоей сестры на этот счет много пояснила меня самому
мне. Не хочу продолжать спора по предмету моих обвинений
против них, не хочу по многим причинам: я уже вс'ё сказал и
нового ничего не могу сказать; это ни к чему не повело бы;
это и без того оскорбило их и тебя. Но если бы и ты вызывал
меня на новые объяснения — этого мало, если бы (мне нужно
сделать такое нелепое предположение, чтобы яснее выразить,
мою мысль), если бы и сами они вызывали меня на него — то
получили бы один вежливый ответ человека, который, кроме
любви, истины, имеет еще понятие и о приличии. Во мне, Ми-
шель, тоже есть и самолюбие и гордость. Не только с оправда-
ниями и объяснениями, но даже и с любовью, дружбою и даже
простым знакомством ни к кому навязываться не буду. У меня
есть даже и сила — это я недавно узнал: я хоть с кровью, но
могу оторвать начисто от сердца всё, что составляло его жизнь,
оторвать навсегда. Если меня не поняли, если не умели или не
хотели понять моего поступка, или, наконец, не хотели дать
себе труда отделить его от побуждения, если сам по себе он по-
казался дурен,— то жаль, а делать нечего. Тут остается одно—
сказать, махнувши рукой:
Когда король комедий не полюбит,
Так он — да просто — он комедию не любит.10
Так точно, когда человек, введя меня в семейные тайны,
самые святые и неприкосновенные, после скажет мне, что-де
неблагородно ввязываться в чужие дела — и тут один выход:
эти же два прекрасные стиха. И потому я пишу о них в послед-
ний раз, пишу с тем, чтобы оправдаться перед тобою, как перед
человеком, который, как человек, есть для меня и очень, очень
нечто. Я не раскаиваюсь в том, что высказал в моих длинных
диссертациях: я действовал с благородною целию, чуждою вся-
ких личных расчетов, действовал почти в полной уверенности
не выигрыша, а проигрыша, наконец, действовал по глубокому
убеждению. Жалею, если результатом всего этого было только
то, что я их оскорбил. Если бы я это знал, то не написал бы
ни слова. Как человек, я могу, вследствие досады, писать к дру-
гому человеку только с целию оскорбить его; но их — нет!
кто мог хоть на минуту подумать это, тот не знал и не знает
меня, мою сущность, индивидуальность, природу, тот отрицает
во мне все человеческое. Ты, Мишель, почитаешь причиною
моих на них нападок ревность к тебе (да, ревность — будем
называть вещи собственными их именами), и ды обвиняешь
меня в ней с такою любовию, так человечески просишь, чтоб
я не обиделся. Мишель, Мишель, эти твои слова потрясли все
струны моей души, и потрясли их сладостно, отрадно. Нет, я
не сержусь на предположение, хотя и ложное само по себе, но
311
высказанное так человечески, так благородно — жму от души
твою руку и повторяю тебе, что в последней половине твоего
огромного письма нет слова, за которое можно б было обидеть-
ся, потому что нет слова, которое не вышло бы из души, не тре-
петало бы любовию, жизнию, благодатью. Мишель, Мишель!
Напиши мне письмо в сто листов, наполни его клеветами, ло-
жью, обидами, подлостями — но пусть в нем будет 10 строк,
вышедших из души,— и я пойму, оценю эти 10 строк. Не согла-
шаюсь с тобою насчет подозрения в ревности к брату; но скажу,
что твои отношения к ним и их любовь к тебе — нет, словами
не выразишь того, что они производили во мне: они были про-
клятием моей жизни целые два года. Но несмотря на это — не
соглашаюсь насчет ревности,— ее не было и не могло быть; тут
были другие причины, которые я тебе уже высказал. Но —
кто знает? может быть, в твоем предположении и есть часть
истины. Знаешь ли что: полная и совершенная истина не есть
удел человека (исключение остается за одним, но то не человек,
а богочеловек); мои отношения "к твоим сестрам так странно-
интересны для меня самого с психологической стороны, что
я могу смотреть на себя, как на объект. В человеке ложь и
истина так слиты, как составные части киновари, по прекрас-
ному сравнению Марбаха.11 Кто в самых глубоких, самых фа-
натических убеждениях своих не предполагает возможности
ошибки с своей стороны — тот чужд истине и никогда в ней не
будет. Итак, я человек, и могу ошибаться, могу быть неправым
в самой правоте своей. В моих отношениях к твоим сестрам так
много личного, близкого к моему Я, что — бог же знает! мо-
жет быть, что-нибудь как элемент и замешалось в истину,
чтобы подпортить ее. Но, Мишель, это предположение только.
а не сознание.
О твоем предположении о причинах странности и запутан-
ности наших дружеских отношений, столь полных недоразу-
мений и отрицаний, буду говорить в своем месте. Я сознал при-
чину этого явления, вполне сознал. Теперь мне ясно всё в на-
ших отношениях. Ты говоришь, что в моих глазах, по моему
понятию, ты — пошляк, подлец, фразер, логическая натяжка,
мертвый логический скелет, без горячей крови, без жизни, без
движения. Отвечаю: да, Мишель, к несчастию, с одной стороны,
это правда. Ты в моих глазах раздвоился, и в тебе одном я ви-
дел два различные существа: одно прекрасное и высокое, мо-
гучее и глубокое; другое — пошлое донельзя, до невозможности.
Движения и жизни я никогда не отрицал в тебе. Но теперь ви-
жу, что дурная сторона твоя была преувеличена в моих глазах,
а почему — о том узнаешь ниже. Мы были в ложных отноше-
ниях друг к другу, и потому невпопад и хвалили и бранили
один другого. Но об этом в своем месте.
312
^Sl'lvoictfc*;. /M%, <rK*b*£/r*s *Я «k^*
£«^«- afrh**
*-b~jj**t~£»~vt ^n'/m,
**J~ *■***§*
ОС--Д*4Ч ъ+л*&*-> i
^v-»-» '
«r~>-v *» от-»*
^Vl^U v*aJ **
. **-•*>/
Ли»ь
'У--
Автограф первой страницы письма В. Г. Белинского
к М. А. Бакунину от 12 — 24 октября 1838 г.
Государственный Исторический музей (Москва).
В начале твоего письма, проникнутом желчным и бешеным
остроумием, есть фраза, повидимому, очень неважная, но креп-
ко зацепившая меня.
Живая, существующая женщина — не трагедия Шиллера, которая,
окруженная магическою сферою искусства, остается вечно прекрасною,
несмотря на всевозможные нападки не понимающего ее вникания,
Мишель, пора нам оставить эти косвенные и безличные ука-
зания на лица; пора дать волю друг другу думать, как думает-
ся. Верю твоему уважению к Шиллеру, — поверь же и ты мое-
му неуважению к нему. У каждого из нас есть свои причины, и
оба мы правы. Разумеется, истинное мнение, или (вернее) ис-
тинное понимание этого предмета, должно быть,— и, может
быть, кто-нибудь из нас уже и в нем; но пока нет возможности
согласиться — оставим быть делу, как оно есть. Может быть,
я и ошибаюсь (человеку сродно ошибаться, говорит Еванге-
лие — и то же говорит толпа, руководствуемая простым эмпи-
рическим опытом); может быть, я и ошибаюсь, но — право —
слесарша Пошлепкина,12 ,как художественное создание, для
меня выше Теклы,13 этого десятого, последнего, улучшенного,
просмотренного и исправленного издания одной и той же жен-
щины Шиллера. А Орлеанка — что же мне делать с самим
собою! Орлеанка, за исключением нескольких чисто лириче-
ских мест, имеющих особное, свое собственное значение, для
меня — пузырь бараний — не больше! Повторяю: может быть,
я и ошибаюсь и, понимая Шекспира и Пушкина, еще не возвы-
сился до понимания Шиллера, но я не меньше тебя самолюбив
и горд и не меньше тебя доволен и удовлетворен моим непосред-
ственным чувством для воспринятия впечатлений искусства,
без которого невозможно понимание искусства. Когда дело
идет об искусстве и особенно о его непосредственном понима-
нии, или том, что называется эстетическим чувством, или вос-
приемлемостию изящного,— я смел и дерзок, и моя смелость
и дерзость в этом отношении простираются до того, что и авто-
ритет самого Гегеля им не предел. Да — пусть Гегель при-
знает Мольера художником,— я не хочу для него отречься от
здравого смысла и чувства, данного мне богом. Понимаю мисти-
ческое уважение ученика к своему учителю, но не почитаю себя
обязанным, не будучи учеником в полном смысле этого слова,
играть роль Сеида.14 Глубоко уважаю Гегеля и его философию,
но это мне не мешает думать (может быть ошибочно: что до
этого?), что еще не все приговоры во имя ее неприкосновенно
святы и непреложны. Гегель ни слова не сказал о личном бес-
смертии, а ученик его Гёшель15 эту великую задачу, без удовле-
творительного разрешения которой еще далеко не кончено
дело философии, избрал предметом особенного разрешения.
313
Рётшер философски, с абсолютной точки зрения, разобрал
«Лира»,16 а Бауман кинул на это гигантское создание царя по-
этов, Христа искусства, несколько своих собственных взглядов,
уничпгоживших взгляды Рётшера (именно на характер Корде-
лии).17 Следовательно, промахи и непонимание возможны и для
людей абсолютных, граждан спекулятивной области, и, следо-
вательно, всему верить безусловно не годится. Глубоко уважаю
и люблю Марбаха, этого философа-поэта в области мысли;
но его прекрасные объяснения второй части «Фауста» мне ка-
жутся логическими натяжками, "мыслями, взятыми мимо не-
посредственного чувства, без всякого его участия.18 Опять по-
вторяю — понимаю возможность ошибки с моей стороны и
в этом случае; но символы и аллегории для меня — не поэзия,
но совершенное отрицание поэзии, унижение ее. И знаешь ли,
Мишель,— правду говорит пословица: нет глупца, который бы
не нашел глупее себя,— я не один такой еретик. Кудрявцев,
которого эстетическое чувство и художественный .инстинкт
имеют тоже свою цену и которого светлая голова больше
моей доступна мысли, Кудрявцев, недавно прочетший Марбаха
и восхитившийся им,— обрадовался, когда услышал от меня
эту мысль, потому что и сам думал то же. Приятно иметь това-
рищей в резне и ошибках!
Не буду писать возражений на твою антидиссертацию про-
тив моих диссертаций о действительности, не буду потому, что
ты прошел молчанием мои главные и фактические доводы, и
ответил: кое на что, а более всего на то, чего я и не думал го-
ворить или если и говорил, то не так я. не в том смысле. Но
сделаю несколько беглых заметок и возражений.
Совершенно согласен с тобою в определении значения и до-
стоинства действительности: оно так хорошо, что я теперь лучше
понимаю то, что чувствовал и предчувствовал на этот предмет.
Напрасно ты выводишь из моих слов заключение, что «дей-
ствительность легко понять — стоит только смотреть на нее
без всяких предубеждений». Оно и так, да не так. Я разумел
действительность не в ее общем и абсолютном значении, а в от-
ношениях людей между собою. Справься с моими письмами, и
увидишь, что ты не так понял меня. Разумеется, всякий пони-
мает действительность потолику, поколику понимает ее — ни
больше, ни меньше; но много есть задач и поступков, к которым
идет стих Крылова «А ларчик просто открывался»,19 и ничего
нет смешнее, как Хемницеров Метафизик, рассуждающий в яме
о времени и веревке, вместо того, чтобы воспользоваться тем и
другим для своего спасения.20 Много есть вещей, на которые
стоит только взглянуть попростев, чтобы понять их, и особенно
много таких вещей в житейских делах и отношениях. Здесь
должны бы следовать факты, но я уже писал тебе о них; но так
314
как ты об этом умолчал, то и не почитаю себя вправе возобнов-
лять окончившийся спор, который, сверх того, и никогда не
окончится. Без руля и компаса не годится пускаться в море;
но, по моему мнению, лучше пуститься в него совсем без руля и
компаса, нежели, по неведению, вместо руля взять в руки ути-
ное перо, а вместо компаса — оловянные часы. Я уважаю
мысль и знаю ей цену, но только отвлеченная мысль в моих
глазах ниже, бесполезнее, дряннее эмпирического опыта, а не-
допеченный философ хуже доброго малого. Надо развиваться
в мысли, учиться; но, недоучившись, не надо перестроивать
на свой лад действительность и других людей. Здесь
опять должны б следовать факты — да ты уже слышал о них
от меня...
Напрасно ты твердишь беспрестанно, что я отложил мысль
в сторону, отрекся от нее навсегда и пр. и пр. Это доказывает,
что ты, невнимательно читав мои письма, создал себе призрак и
колотишь себе по нем, в полной уверенности, ^то бьешь меня.
Это, наконец, смешно и скучно. Повторяю теб^: уважаю мысль
и ценю ее, но только мысль конкретную, а не отвлеченную, и
уважаю мысль, а не мою мысль; но чувство мое вполне уважаю и
вот почему: мое созерцание всегда было огромнее, истиннее,
мои предощущения и мое непосредственное ощущение всегда
было вернее моей мысли. Однажды навсегда: человек, который
живет чувством в действительности, выше того, кто живет
мыслию в призрачности (т. е. вне действительности); но чело-
век, который живет мыслию (конкретною мыслию) в действи-
тельности, выше того, кто живет в ней только своею непосред-
ственностию. Понятно ли? Ясно ли? Еще пояснение — при-
мером (без примеров и фактов у меня ничего не делается, по-
тому что без них я ровно ничего не понимаю). Петр Великий
(который был очень плохой философ) понимал действитель-
ность больше и лучше, нежели Фихте. Всякий исторический
деятель понимал ее лучше его. По моему мнению, если пони-
мать действительность сознательно, так понимать ее, как пони-
мал Гегель; но много ли так понимают ее? Пятьдесят человек
в целом свете; так неужели же все остальные — не люди?
Мой эмпирический опыт, Мишель, не совсем эмпирический;
ты поторопился немного своим приговором. А всё оттого, что
не понял меня. Я мыслю (сколько в силах), но уже если моя
мысль не подходит под мое созерцание или стукается о факты —
я велю ее мальчику выметать вместе с сором. Объясню это фак-
том: некогда я думал, что поэт не может переменить ни стиха,
ни слова; мне говорили, что черновые тетради Пушкина дока-
зывают противное, а я отвечал: если б сам Пушкин уверял
меня в этом — я бы не поверил. Такой мысли я теперь не хочу
и не ставлю ее ни в грош.
315
Напрасно ты также отрицаешь во мне всякое движение:
желаю всякому так подвигаться, как я двигался от масленицы
(за день или за два до твоего отъезда к Беерам) 21 прошлого
года до минуты, в которую пишу к тебе это письмо. Мои письма
к тебе, которые тебя так восхитили, мой журнал,22 в котором ты
также многим (собственно моим) восхищаешься,— показы-
вают, что моего движения — довольно с меня. Да, Мишель,,
меня не станет, не хватит для большего движения, и если вперед
пойдет так же — я доволен. Не бойся, что я сделаюсь Шевы-
ревым или Погодиным: твое опасение, конечно, внушенное тебе
любовию ко мне, совершенно излишне. Для меня это совер-
шенно невозможно, и вот почему: эти люди опошлились оттого,
что вышли из бесконечной сферы благодатного созерцания в ко-
нечную сферу своей мысли. Нет, Мишель, я не ]буду любителем
буквы, ни книжным спекулянтом. Повторяю: оставь свою мысль,
как ложную и несправедливую, что во мне оканчивается или
когда-нибудь окончится движение: я слишком беспокоен для
этого. Не боюсь за мою будущую участь, потому что знаю, что
буду тем, чем буду, а не тем, совсем не тем, чем бы сам захотел
быть. Есть простая мысль, -принадлежащая бессмысленной
толпе: «Всё в воле божией»; я верю этой мысли, она есть догмат
моей религии. «Воля божия» есть предопределение Востока,
fatum * древних, провидение христианства, необходимость фи-
лософии, наконец, действительность. Я признаю личную, са-
мостоятельную свободу, но признаю и высшую волю. Коллизия
есть результат враждебного столкновения этих двух воль.
Поэтому — всё бывает и будет так, как бывает и будет. Устою —
хорошо; паду — делать нечего. Я солдат у бога: он командует,
я марширую. У меня есть свои желания, свои стремления, ко-
торых он не хочет удовлетворить, как ни кажутся они мне за-
конными; я ропщу, клянусь, что не буду его слушаться, а между
тем слушаюсь, и часто не понимаю, как всё это делается. У меня
нет охоты смотреть на будущее; вся моя забота — что-нибудь
делать, быть полезным членом общества. А я делаю, что могу.
Я много принес жертв этой потребности делать. Для нее я хожу
в рубище, терплю нужду, тогда как всегда в моей возможности
иметь десять тысяч годового дохода с моей деревни — неуто-
мимого пера. Говорю это не для хвастовства, а потому, что ты
задел меня за слишком живую струну, не отдал мне справедли-
вости в том, в чем я имею несомненное и не совсем незначитель-
ное значение. Я уже не кандидат в члены общества, а член
его, чувствую себя в нем и его в себе, прирос к его интересам,
впился в его жизнь, слил с нею мою жизнь и принес ей в дань
всего самого себя. У меня тоже есть дело, которое не ниже и
* рок (латин.).— Ред.
316
не хуже дела всякого другого. Я знаю, что будет со мною,
добрым, несносным и смешным малым, если бог не даст мне
ни хорошей и доброй жены, ни малых детей, ни порядочного
состояния (почетного имени в гражданстве я не желаю, потому
что не сомневаюсь его иметь, и даже теперь имею его в извест-
ной степени); да, я знаю, что будет со мною, добрым, несносным
и смешным малым: для меня не будет в жизни блаженства, и
жизнь не будет блаженством, но всегда будут минуты блажен-
ства — ложка меду да бочка дегтю. И это оттого, что я есть Я,
что мимо этих смешных идиллических и непонятных для вели-
ких людей условий я не понимаю и не желаю никакого бла-
женства. Да, я попрежнему буду делать, буду яшть, чтоб
мыслить и страдать,2* многим, может быть укажу, на возмож-
ность блаженства, многим помогу дойти до него, многих за-
ставлю, не зная меня лично, любить, уважать себя и призна-
вать их обязанными мне своим развитием, минутами своего
блаженства; но сам, кроме минут, буду знать одно страдание.
Так, видно, богу угодно. Не всем одна дорога, не всем одна
участь. В этом случае я позволю себе сделать тебе указание на
собственное твое семейство, потому что это указание не может
быть оскорбительно ни для него, ни для тебя. У тебя четыре
сестры;* все они или каждая из них представляет собою особное
прекрасное явление, но одна отделилась ото всех и отделилась
резко.24 Это та, которой уже нет и которую вы все так справед-
ливо называете святою. О^на пользовалась блаженством жизни,
как своею собственностию: благодать, гармония, мир, любовь
были не качествами, украшавшими ее, но, вместе взятые,
представляли собою живое явление, которое вы все называли
сестрою своею. Страдание вследствие внутренней разорванности
и томительных порываний было чуждо ее натуре; но другие: им
хорошо знакомо страдание, оно есть необходимое условие их
индивидуальностей. Видишь ли,— не все люди на один по-
крой, и часто то, чем один пользуется ежедневно, как пищей и
воздухом, другому дается, как праздничное блюдо,— про вос-
кресный день. Я знаю, что тебя это не приведет в смущение,
ты скажешь, что для всякого есть выход в мысли и всякий мо-
жет достигнуть абсолютного, полного, без перерывов блажен-
ства посредством мысли. На это я не возражаю тебе, потому
что это выше моего понятия, моего созерцания. У меня надежда
на выход не в мысли (исключительно), а в жизни, как в большем
или меньшем участии в действительности, не созерцательно,
а деятельно. Но не об этом дело; обращаюсь к моему сравнению.
Но на земле — блаженство есть исключение, и эта святая,
ътот чистый небесный ангел должен был расплатиться дорогою
* Далее зачеркнуто: одна из них
317
ценою за свое блаженство: то; что должно было упрочить его
блаженство, осуществить его таинственные предчувствия, то
и погубило его — ион в страданиях оставил эту прекрасную, но
бедную землю,— как прекрасно и верно ты выразился в одном
из своих писем ко мне,— и улетел туда, где лучше, чем здесь.
Теперь другое сравнение, которое еще ближе идет к делу. Вот
два характера — Боткин и я. Он всегда в гармонии и всегда
в интересах духа: ко всем внимателен, со всеми ласков, всеми
интересуется; читает Шекспира, немецкие книги, хлопочет
о судьбе и положении книжек «Наблюдателя» часто, больше
меня, покупает очерки к драмам Шекспира, по субботам и вос-
кресеньям задает квартеты, в которых участвует собственною
персоною, с скрыпкою под подбородком, ездит в театр русский
и французский,— словом, живет решительно вне своего конеч-
ного Я, в свободном элементе бытия, всегда веселый, ясный,,
светлый, доступный мысли, чувству, и ежели грустит време-
нем, то всё-таки без подавляющего дух страдания. Смотрю на
него — и дивлюсь. А я — не только мое страдание, самое бла-
женство мое тяжело, трудно и горестно,25 любовь и вражда,
новая мысль, новое обстоятельство — всё это во мне тяжело
и трудно и горестно. Только в немногие минуты и часы, когда
я бываю добрым малым и, чуждый всякой мысли, без видимой
причины, бываю весел, в каком-то музыкальном состоянии —
только тогда и дышу свободно и весело. Недавно сказал он мне,
что грустно было бы ему стоять над моею могилою, потому что
в ней было бы схоронено бедное, разбитое сердце, жаждавшее
жадно блаженства и никогда не знавшее его. Что ж с этим де-
лать? Ему бог дал — мне нет — его воля! Ты скажешь: надо
мыслию достигнуть... а я отвечу... да нет — я ничего не отвечу
тебе. Драма жизни так устроена, что в ней нужны персонажи
всех родов: видно, и моя роль нужна. Если б зависело от меня,
я попросил бы другой, да видишь — этих просьб не уважают —
велят быть, чем им, а не мне, хотелось бы быть. Итак, буду
играть роль, которая мне дана, и буду подвигаться к той развяз-
ке, которая мне предназначена. Что же касается до моего разви-
тия,— если оно было до сих пор, то будет и после, и ты оши-
баешься, думая, что оно остановилось. Нет, оно идет, как шло,
и так же будет идти, если ты не лжешь, что оно шло. Мои отно-
шения к мысли останутся теми же, какими были всегда. По-
прежнему меня будет интересовать всякое явление жизни —
и в истории, и в искусстве, и в действительности; попрежнему
буду я обо всем этой рассуждать, судить, спорить и хлопотать,
как о своих собственных делах. Только уже никогда не буду
предпочитать конечной логики своей своему бесконечному со-
зерцанию, выводов своей конечной логики бесконечным явле-
ниям действительности. Есть для меня всегда будет выше знаю,.
318
а премудрые слова премудрого Шевырева: по логике-то так,
да на деле-то иначе,26 всегда будут для меня премудры.
Только дурное расположение духа, яснее — злость, про-
будившаяся вследствие оскорбленного самолюбия, могли тебя
заставить сказать о Ъоп vivant и Ъоп camarade и религию Бе-
ранже делать моею религиею. Против этого не почитаю за нуж-
ное и оправдываться. Не только моими письмами не подал я по-
вода к подобному заключению, но одной уже моей инстинктуаль-
ной, непосредственной и фанатической ненависти к французам
и всему французскому достаточно для того, чтобы защитить
меня от подобных комментарий.
Ты называешь мой взгляд на действительность механиче-
ским. Я этого не думаю, но возражать тебе не буду. В логике
я не силен, а фактов ты не любишь. Впрочем, я понимаю, как
труден и.невозможен для решения между нами подобный во-
прос. Погодим, посмотрим,— пусть теорию каждого из нас
оправдает наша жизнь. По моему ограниченному понятию дей-
cfвитeльнocть человека состоит в его пребывании в действи-
тельности, которое выражается тождеством его слова и дела,
успехом его в том, в чем он почитает себя необходимым успе-
вать. Я видывал людей, которые таким непосредственным об-
разом успевали не в одних пошлых житейских предприятиях,
но и в том, что составляет человеческую сущность их жизни.
Нападая на меня за то/что я будто бы отвергаю необходи-
мость распадения и отвлеченности, как необходимых моментов
развития,— ты опять колотишь по призраку, тобою же самим
сбзданному, думая бить меня. Но от этаких побой больно не
мне — а ты только устанешь и отколотишь себе руки. Отверг-
нув необходимость распадения и отвлеченности как моментов
развития, я отказался бы от здравого смысла и показал бы себя
человеком, с которым нечего толковать и спорить, жалея вре-
мени, бумаги и чернил. Нет, ты меня не понял, или — что вер-
нее — не хотел понять, потому что это тебе было выгоднее,
нужнее, нежели понять меня. Самый важный период моего
распадения и отвлеченности был во время моего пребывания
в Прямухине, в 1836 году. Но это распадение и эта отвлечен-
ность были ужасным злом и страшною мукою для меня только
в настоящем, а в будущем они принесли благодатные плоды,
заставив меня сурьезно подумать и передумать обо всем, о чем
я прежде думал только слегка, и стремиться дать моему образу
мыслей логическую полноту и целость. Итак, меня нисколько не
мучит мысль, что я был в распадении, в отвлеченности, во время
моего пребывания в Прямухине; но мне горько и обидно вспо-
мнить, что я, будучи в этом распадении, в этой отвлеченности,
был еще в недобросовестности, рисовался, становился на хо-
дули. Ты помнишь, какую фразу отпустил я за столом и как
319
подействовала она на Александра Михайловича; но знаешь ли
что? — я нисколько не раскаиваюсь в этой фразе и нисколько
не смущаюсь воспоминанием о ней: ею выразил я совершенно
добросовестно и со всею полнотою моей неистовой натуры тогдаш-
нее состояние моего духа. Да, я так думал тогда, потому что
фшхтеанизм понял, как робеспьеризм, и в новой теории чуял
запах крови.27 Что было — то должно было быть, и если было
необходимо, то было и хорошо и благо. Повторяю: искренно и
добросовестно выразил я этою фразою напряженное qocTOAHne
моего духа, через которое необходимо должен .был пройти.
Но когда я забыл приличие, за ласку и внимание почтенного и
благородного старца начал платить дерзким и оскорбительным
презрением его убеждений и верований, не почел нужным,
живя в его доме и пользуясь его хлебом-солью, предложенным
мне со всем радушием, не почел нужным, ради приличия и здра-
вого смысла, прибегнуть в некоторых отношениях к неутрали-
тету и внешностию прикрыть мои внутренние отношения к нему;
когда учительским тоном и с некоторою ироническою улыб-
кою говорил с твоими сестрами, которые без мыслей и рассуж-
дений своим глубоким и святьш чувством жили в той истине, ко-
торой я в то время даже и не предчувствовал,—тогда я был недо-
бросовестен, пошл, гадок. Но и это еще ничего бы, если бы всё
это проявлялось непосредственно и бессознательно — тогда
это показало бы дошлое состояние духа; но худо то, что я чув-
ствовал, понимал свои проделки и фигуры; совесть и здравый
смысл (а это было одно из таких обстоятельств, где почтенный
здравый смысл — всё), совесть и здравый смысл громко кричали
мне в оба уха, что я фарсер, фразер, шут, ноя собственноручно
затыкал себе уши хлопчаток) бумагою гаерского величия.
Боже мой! как живо, как глубоко чувствовал я, что чтение вто-
рой статьи было бы самым пошлым, диким, шутовским и мерз-
ким поступком; но... мне надо было блеснуть моим уменьем
пописать и почитать.,, Я бы мог прочесть эту статью одним
им, так что, кроме тебя и их, никто о ней и не знал(бы/, или —
еще лучше, дать им самим прочесть. И что же? — Я в другой
раз читал ее особенно для Т<атьяны> А<лександровны> и Л <юбо-
ви> А<лександровны>, воротившихся из Москвы; я видел, как
трудно было выбрать время для этого проклятого чтения, видел
их нерешительность, чуть ли даже и неохоту, понимал причину
всего этого... но мне надо было поддержать мою глупую роль,
надо было идти наперекор моему непосредственному чувству
и здравому смыслу, чтоб не изменить теории, созданной не
Фихте, а моим фразерством, моею недобросовестностию, моею
охотою рисоваться... Роль была противна моей природе, моей
непосредственности, но я почел долгом натянуться, изнаси-
ловать себя... И вот я читаю во второй раз мою статью — ста-
320
рик ходит из залы в спальню через гостиную (где я оратор-
ствую, с напряженным восторгом за отсутствием свободного,
вследствие сознания пошлости своего поступка), ходит и покря-
кивает,— а потом самым деликатным, самым кротким образом
намекнул мне, что это ему неприятно... мне было гадко от
самого себя,— но я был философ и даже совесть и здравый
смысл принес на жертву философии фразерства (потому что
истинная мыслительность тут была не виновата). Итак, видишь
ли, Мишель, я не упрекаю себя за кровожадный образ мыслей,
потому что он был действительно моим убеждением в то время,
был необходимым моментом моего развития; я прощаю себе
мдого пошлостей и с другой стороны: там, по крайней мере,
важна была причина и могла свести с ума, хотя при большей
добросовестности я избег бы большей части пошлостей и с этой
стороны. Но многого я не могу простить себе (потому что это
многое отнюдь не было моментом, а было просто недобросовест-
ностию, которая оправдывалась логическими натяжками, и
этого многого легко б было совсем избежать, следуя внушениям
непосредственного чувства и здравого смысла. Представь себе
человека, который имеет душу живу, чувство, ум, понимает
пошлость громкихх фраз и живописных положений — вдруг
полюбит девушку и, не позаботясь справиться о ее взаимно-
сти, при всех людях подошел бы к ней с пышным жан-полев-
ским объяснением и клятвами в вечной любви — и всё это от
презрения к обыкновениям и приличию; не похож ли бы он был
на Хлестакова, который говорит о себе, что «хочет заняться
чем-нибудь высоким, а светская чернь его не понимает»?28—
Это я, Мишель, это моя история того времени и причина боль-
шей части тогдашних моих мучений. А всё отчего?— оттого,
что чувство говорило одно, а логика другое, и еще потому, что,
льстя своему самолюбию, я насильно отвлекался от всего, в чем
видел себе щелкушку, и заставлял себя осуществлять пошлые
идеи. Неужели это момент? Если хочешь — момент, но ведь
и пьяное состояние есть тоже момент в этом смысле. Когда я го-
ворил о головах,— у меня чувство и ум были согласны в чудо-
вищном убеждении и отвлеченная мысль была поэтому конкрет-
ною,— и я в этом не раскаиваюсь. Но натягиваться верить
тому, чему не верится, отдаться мысли, которой нет в созерца-
нии и которая в противоречии с созерцанием — это значит
предаться логическим хитросплетениям, Отсюдова до недобросо-
вестности, фразерства и ходули — один шаг, потому что, сде-
лавши раз опыт вертеть по воле своими убеждениями и верова-
ниями через логические выкладки, после уж нипочем играть
истиною, как воланом. Я нисколько не смущаюсь нашею об-
щею охотою обращать всех на путь истины — и Вульфов и Дья-
кова: это даже достолюбезно, и именно потому, что было момен-
21 Белинский, т. XI qqj
том. Воспоминание об этом забавляет меня; но, чувствуя в душе
отсутствие истины, благодати, любви и ощущая в ней пустоту
и убожество, говорить учительским тоном и с чувством своего
превосходства с такими существами, которые были полны лю-
бовию и благодатию и своею святою непосредственностию жили
в истине,— это не момент, а пошлость, шутовство; потом дойти
до забвения приличий, до самых смешных глупостей, оратор-
ствовать в чужом доме и за приязнь, ласку и хлеб-соль платить
дерзостями,— это тоже не момент, а чорт знает что — только
поплевать да бросить.29 К чести моей скажу, что ни Боткин, ни
Клюшников и никто (не говорю уже о Станкевиче, которого не-
посредственное чувство — мистицизм, как мы некогда назы-
вали его, и верный такт * делали решительно неспособным
к такой идеальности), и никто не дошел бы до такого момента.
Момент условливается необходимостию, а призрачность —
случайностшо, и в этом большая разница. Итак, Мишель, я и
не думал нападать на моменты своего развития. Я даже прими-
рился и с католическим** периодом моей жизни, когда я был
убежден от всей души, что у меня нет ни чувства, ни ума, ни та-
ланта, никакой и ни к чему способности, ни жизни, ни огня,
ни горячей крови, ни благородства, ни чести, что хуже меня не
было никого у бога, что я пошлейшее и ничтожнейшее создание
в мире, животное, скот бессмысленный, чувственный и отвра-
тительный. Да, я признал и сознал и необходимость и великую"
пользу для меня этого 'периода: теперешняя моя уверенность
в себе и всё, что теперь есть во мне хорошего, всем этим я обязан
этому периоду, и без него ничего хорошего во мне не было бы.
У И<вана> П Петровича> Клюшникова этот момент был еще ужас-
нее, потому что чуть не довел его до смерти или сумасшествия;
но зато И<ван> П<етрович> теперь олицетворенная гармония, бла-
годать, святость. Фихтеанизм принес мне великую пользу, ной
много сделал зла, может быть, оттого, что я не так его понял:»
он возбудил во мне святотатственное покушение к насилованию
девственной святости чувства и веру в мертвую, абстрактную
мысль. Kfr) понимает действительность отвлеченно, но в то же
время и живо — тому еще не за что клясть своего прошедшего
и даже можно благословлять; но кто, не понимая мысли, увле-
кается только ее логическою необходимостию без внутреннего,
чувственного убеждения в ее истинности, тому есть за что сер-
диться на себя. И опять-таки скажу, твой фихтеанизм имел
другое значение, нежели мой: ты и понимал его глубже и он
для тебя был последовательным переходом из одного момента
в другой; а я прогулялся по нем больше для компании, чтобы
* Далее зачеркнуто: никогда
** Далее зачеркнуто: моментом
322
тебе не скучно было одному. Ты всё твердишь, что ты и не думал
насильно втаскивать меня в него; правда, потому что и не мог
этого сделать, ведь я не ребенок, а ты не сумасшедший, сорвав-
шийся с цепи из желтого дома. Здесь я невольно дошел до дру-
гого вопроса, соприкосновенного с этим, до вопроса о твоем
авторитете надо мною и Боткиным прошлою весною. Ты гово-
ришь, что это обвинение так нелепо, что ты не хочешь и оправ-
дываться. Понимаю твою тайную заднюю мысль: ты хочешь
сказать, что не твоя воля, старание и усилия, а твое превосход-
ство над нами невольно наложило на нас этот авторитет. Если
хочешь, в этом есть своя сторона истины: мы ставили тебя вы-
соко, очень высоко, невольно увлекаясь сильным движением
твоего духа, могуществом твоей мысли, этим тоном непоколеби-
мого убеждения в своем образе мыслей,— и это было хорошо;
но мы подгадили дело унижением самих себя на твой счет, роб-
кою, детскою добросовестностию. Первое было истинно, по-
тому что в тебе всё это есть, и за всё это тебя нельзя не ценить
очень, очень высоко,— и ты по праву пользовался нашим уваже-
нием и почитал его своею собственностию; но второе было лож-
но,— и твоя ошибка состояла в том, что ты никогда не хотел
дать себе труда вывести нас из ложного понятия о нашем ни-
чтожестве перед тобою. Ты об этом пункте, может быть бессоз-
нательно, только умалчивал и только своею непосредственностию
высказывал истинное свое мнение о нас, которое было таково:
«Вы сами по себе люди с весом и достоинством, люди недюжин-
ные, но я знаю свое превосходство над вами». Сверх того, во
всех спорах на твоем лице и в твоей непосредственности выража-
лась (и очень ясно) такая задняя мысль: «Ты можешь мне и не
поверить, можешь со мною и не согласиться,— вольному воля,
спасенному рай, но в таком случае ты пошляк». А нам не хоте-
лось быть пошляками в твоих глазах, потому что это значило
для нас в самом деле быть пошляками,— и мы заставляли себя
убеждаться в непреложной истцнности твоих идей. Разумеется,
это было тяжким игом, которое самостоятельные натуры не
могли долго носить на себе. Так {отчасти, впрочем) принял я
от тебя фихтеанизм; так Б<откин> убедился, что ему надо учить-
ся философии, бросить амбар и не сметь писать статей о музыке.
Отсюда вечная враждебность в наших отношениях к тебе. Я ни-
когда не забуду (есть вещи, которые никогда не забываются),
какую явную холодность и какое явное презрение стал ты мне
оказывать, когда я наотрез объявил тебе, что хочу жить своею
жизнию, своим умом, развиваться самобытно, хочу издавать
журнал и судить и рядить в нем, ничего не зная, ничему не учась.
Я никогда не забуду, как однажды, пришедши домой из бани
и заставши меня у Боткина, ты не хотел сказать мне слова, но
с злою и насмешливо-презрительною улыбкою принялся за
книгу, которую, по моем уходе, тотчас же бросил, по обыкно-
вению, для болтовни с Боткиным. Вот в чем заключалась гад-
кая сторона твоего авторитета (а в нем была и хорошая сторо-
на) над нами, которая заставила нас с таким ожесточением и
остервенением восстать против тебя и произвела первую
полемическую переписку. Я знаю и уверен, что ты всегда обоих
мае и любил и уважал, но объективно и как явления, достойные
внимания, любви и уважения, но низшие в сравнении с тобою.
Это всегда высказывалось в твоей непосредственности и выска-
зывалось так резко, что даже добрый Кетчер, чуждый нашего
круга и отношений, один раз при тебе сказал (под видом шутки),
что ты нас надуваешь. И ты наконец это выговорил, или прого-
ворился — в первый раз по приезде в Москву после полемиче-
ской переписки, обедая с Боткиным вдвоем: «Васенька и* Ви-
сяша вздумали МЕНЯ учить». В самом деле, с нашей стороны это
была непростительная дерзость! Нам надо было только по-
учаться у тебя, а мы вздумали, в свою очередь, поучить тебя!
В другой раз ты это выговорил (или проговорился) мне в Пря-
мухине, у себя в комнате, вечером, в задушевном разговоре о важ-
ном для меня предмете... помнишь?..
Здесь кстати возразить па твою мысль о прозелитизме. Ты
говоришь, что я, вместе с тобою, бесновался этою, впрочем,
очень понятною страстию, что мои письма к тебе и мой журна-
лизм выходят из нее же. Так^но дело часто не в деле, а в мане-
ре, с которою оно делается, или в непосредственности человека,
которая одна дает делу кодорит и характер и условливает
худое или хорошее действие его на других. Потом, во всем есть
мера, и всему есть мера. Пока дело идет об идеях, вне их при1
менеиия к жизни, я был не меньше тебя смел на поприще прозе-
литизма; но когда дело касалось до применения — я имел бла-
горазумие, знаешь, этак немножко в сторону или по крайней
мере не имел никогда ни охоты, ни силы преследовать человека
в качестве ментора и постоянно поддерживать и удерживать
его на указанной ему мною дороге. Нет, Мишель, только в кро-
вавый, безумный период моей отвлеченности, в 1836 году, я
смело давал рецепты от всех душевных болезней и подорожные
на все пути жизни. Но и тогда, если бы попросили моего совета
в важном обстоятельстве жизни и я знал бы, что-мой совет ре-
шит участь человека,— я — нет, страшно подумать, что я дал
бы его; но если бы и дал, то создал бы себе этим жгучий ад. На-
чиная же с моего восстания против тебя еще в великом посту
нынешнего года, я уже сказал себе — ни! Журнал — дело
другое: его действие общее, которое не рассчитывает на извест-
ную индивидуальность известного человека. Что же касается
* Далее ва-черкнуто: Белинский
324
до писем к тебе, то ниже ты увидишь объяснение, почему я ими
срезался, а я ими ужасно срезался...
Я не стану доказывать ложности его (Клюшн<икова>) и твоего мне-
ния насчет сестер и на мой собственный счет; ты, может быть, скажешь,
что это был бы лишний труд и что трудно и невозможно было бы раз-
уверить тебя в мысли, основанной на стольких данных и на мнении толпы,
глупый голос которой, по твоей теперешней философии, есть святой голос
истины; почему знать?— может быть, я нашел бы в своем запасе транс-
ценденталъностей и логических штук такие доказательства, которые
могли бы потрясти даже твою страшную действительность с ее стальными
зубами и когтями.
Мишель, это место в твоем письме так понравилось мне, что
я почел нужным выписать его и на твою лирическую выходку
ответить таковою же. Во-первых: в твоем длинном письме,
первая и большая половина которого, точно, богата транс-
цепденталъносшию и логическими штуками, я не нашел ре-
шительно ничего, ни слова, ни буквы, что бы могло потрясти
мою железную действительность с ее стальными зубами и ког-
тями; но нашел очень много такого, что еще более укрепило
ее. Во-вторых: не хочу и не почитаю себя более вправе подтверж-
дать своего мнения насчет того, что я уважаю не меньше тебя,
но не могу не заметить, что это мнение было основано мною не
на мнении глупой толпы, а на мнении и непосредственном впе-
чатлении моем и таких людей, которые, без всякого сомнения;
далеко глупее и ниже тебя, но которые, тем не менее, в глазах
моих люди, достойные всякого уважения, и не только ничем
не ниже и не хуже меня, но скорее, может быть, что выше и
лучше меня. В-третьих: я никогда и не думал уважать мнение
толпы, которая толпа в салонах и на площадях, и в кабаках
и которая убивает бессмысленным злословием честь женщины,
счастие мужчины, благосостояние семейства. Нет, но я всегда
глубоко уважал и буду уважать тот народ, о котором сказано:
«глас божий — глас народа», и который есть живая, олицетво-
ренная субстанция, которой образованные люди суть определе-
ния, есть резервуар идей, действий, осуществляемых и созна-
ваемых индивидами. Есть разница между толпою, обществом
и народом. Кстати, выпишу тебе мнение Гейне на этот счет:
Масса, народ не любит насмешки. Народ, как гений, как любовь,
как лес, как море, по природе важен; он чуждается остроумного злосло-
вия гостиных и объясняет великие явления глубоким, мистическим об-
разом.30
Но добрый малый никак не должен позабывать, что терпимость,
добродушие и уважение к чужим непосредственностям должны быть его
главными свойствами; в противном случае он из доброго превращается
в несносного малого.
325
Правда, Митель, истинная правда. Это самое я уже давно
хлопочу растолковать тебе, и вижу, наконец, что ты начинаешь
понимать...
Добрый малый никак не должен позабывать, что его непосредствен-
ность но более, как его собственная, частная, ограниченная непосред-
ственность, и потому она не может быть меркою, законом для других непо-
средственностей, которые имеют точно такое же право на свободу и само-
стоятельность, как и она.
И это, Мишель, точно такая же святая и непрелажная исти-
на, как и та, если бы Я сказал: «Никто (добрый малый шш недо-
печенный философ — всё равно) не должен забывать, что его
мышление есть не более, как его собственное, субъективное,
частное и ограниченное мышление и что он не имеет никакого
права наказывать кого бы то ни было своим презрением за пра-
во сметь свое суждение иметь,31 и что, в противном случае, от
него могут отпасть все люди, которые горячо его любили за
его прекрасную, глубокую сущность, и сделать удачную по-
пытку, чтоб не остаться в долгу, померять своею непосредствен-
ностию его непосредственность, для оправдания пословицы
«как аукнется, так и откликнется», и из судьи сделать его под-
судимым, и с судейских кресел, на которых ему было так ловко
и хорошо восседать и произносить свои приговоры, ссадить его
на скамеечку». Что правда, то правда!..
Добрый малый не должен забывать, что, отказавшись от всякого
идеализма, т. е. от всякой претензии узнать истину, и от всякой само-
стоятельной и свободной мысли, он выходит из характера доброго малого
и делается несносным и смешным, когда он позволяет себе изрекать ана-
фему и посылать ватиканские громы на других людей, во имя своей бед-
ной, ограниченной непосредственности.
И это точно такая же святая истина, как и та, если бы Я
сказал: «Никто (т. е. ни добрый, несносный и смешной малый,
ни недопеченный философ) н& должен забывать, что или не
должно умышленно приписывать другим того, чего они не го-
ворили и не делали, или что должно лучше понимать их сло-
ва и поступки, а не мерить их на свой аршин». Да, он (т. е. доб-
рый малый или недопеченный философ) не должен разуметь
под идеализмом стремление к истине, когда этим словом ему
явно и ясно выразили фразерство, ходули, блуждание вне дей-
ствительности, рисование собою, романическое и филбсофское
интересыичаиие, желание своим положением, словами и по-
ступками показывать свое величие над чернию и толпою и каж-
дый день твердить: «хочешь заняться чем-нибудь высоким, а
светская чернь тебя не понимает», словом, то пошлое прекрасно-
душие, которое воспел великий поэт Шиллер в «Разбойниках»,
«Коварстве и любви», «Фиеско» и во многом другом и которое
Жан-Поль выразил, как клятвы друзей при луне и пр. и пр.
326
Он (т. е. добрый малый или недопеченный философ) не должен
обращение к разумной простоте и отсутствие прекраснодушных
претензий толковать обращением к той простоте, которая толь-
ко просто ест и пьет и состоит в невежестве и отсутствии духов-
ных интересов, но, напротив, ему бы следовало (по законам доб-
росовестности) понять эту простоту, как желание, сознавши
(например) необходимость знания немецкого языка, не кричать
о своем намерении скоро приняться за него, но приняться в са-
мом деле, или не кричать совсем; взявшись сделать дело, точно
сделать его, вместо того чтобы явиться к тому, кто дал дело,
с эффектными объяснениями и пр. и пр. Он (т. е. добрый малый
или недопеченный философ) не должен забывать, что, давши
своему другу право писать обо всем, что, получивши от него
первую посылку ватиканских громов, сказавши: «Между нами
является новый предмет полемики — будем спорить»,— ему
бы следовало, хоть из уважения к самому себе не сердиться и
не язвить за эти громы, но если они ему не нравятся, просто
сказать бы, что он их не хочет больше получать.
Итак, вот тебе, Мишель, мои ответные пункты на твои во-
просные пункты. Согласись, что ответы стоят вопросов. Что
делать? — говоря со мною таким языком, надо быть готовым
услышать язык еще резче. Я не люблю уступать, это не в моей
натуре. Построениями и выводами меня не затуманишь и не
запугаешь. Окончание письма твоего, чуждое выводов и по-
строений, но проникнутое силою, жизнщо и любовию, гораздо
больше озадачило меня; но начав писать ответ, я снова принуж-
ден был перечесть 15 листов твоего письма, написанных по
вдохновению злости, возбужденной обиженным самолюбием,
и я сам воодушевился.., твои советы доброму малому очень
хороши, но ты ближе попал бы, куда надо, если бы вместо их
дал следующий:
«Добрый малый имеет право говорить правду только дру-
зьям и своим людям, а с чуждыми и внешними себе, хотя бы то
и прекрасными явлениями жизни, должен только рассуждать
о правах дружбы и только от них принимать правду».
Я не хотел говорить о том, о чем ты не хочешь (по известным
тебе*и не безызвестным мне причинам), т. е. говорить о них,82
но должен еще раз упомянуть. Мои письма их оскорбили —
я не ожидал этого,— потому что был бы подлый и пошлый чело-
век, если б взялся за такое дело, зная вперед, что результатом
его будет только оскорбление. Но кто виноват, что я написал
такие письма и заговорил о них таким тоном? Кто виноват во
всех этих недоразумениях, которые вновь и с такою силою вос-
стали между нами? На этот вопрос легко отвечать: ложность
наших взаимных отношений. В дружбе, как и в любви, нет
страха, потому что дружба, как и любовь, есть гармония двух
327
понимающих друг друга субъектов, соединенных общим в их
частных индивидуальностях, обстоятельствами жизни и са-
мою привычкою. Друг мне тот, кому всё могу говорить. Я его
обвиняю; обвинения эти жестоки, но неосновательны; что ж из
этого?— Мой друг через это еще больше сознает свою,правоту,
свое превосходство передо мною в вопросном деле и выгодность
своего положения передо мною. Чем резче, неприличнее тон
моих писем, тем спокойнее и деликатнее он отвечает; я ругаюсь—
он советует не горячиться напрасно, чтоб после не было стыдно.
Мои нападки становятся всё резче, жесточе, мои выражения не-
сноснее; он советует на время пр£'кратить спор или делает что
яибудь другое, только совсем не т0> что сделал ты со мною.
Мои письма смесь правды с ложью (как это всегда бывает в де-
лах человеческих); мой друг признается в справедливых обви-
нениях, благодарит меня за них и просит впредь не скрывать
от него правды; ложные обвинения отрицает без желчи, злости
и остроумия, именно потому, что они ложны. Я, Мишель, эмпи-
рик, и потому бешенство за обвинения или оскорбления их
толкую простою русскою пословицею — «правда глаза колет».
Нет, не было и нет между нами дружбы: последний твой по-
ступок ясно доказал мне это. Ложные отношения произвели
ложные следствия. Надо, наконец, уяснить дело. Ты догады-
ваешься, что мы не друзья: в'письме ко мне ты намекнул об атом,
в письме к Боткину ты выговорил это. Давно пора! Но я сознал
это тотчас по получении твоей записки с копиею.
Было время, и ты'говорил мне: «Б<елинский>, как любят
тебя сестры: ты вошел в жизнь их». Недавно ты писал ко мне,
что они еще более любят меня теперь, и дух их теперь еще бо-
лее слился с моим духом. Вижу, Мишель, что я* дурно растол-
ковал значение слов твоих, что я худо понял мои отношения
к ним, почтя себя вправе довести через тебя мое мнение о их по-
ложении, которое показалось мне странно; Мишель, прошу
у них прощения в моем поступке, неуместном и пошлом, как
вижу теперь сам; прошу прощения и у тебя за поступок мой
с ними...
Но что касается до тебя,-^- с тобою у меня другие счеты и
другие объяснения. Тут я имел Гфаво ошибиться, опираясь на
твои слова, или — вернее сказать — на твою ошибку того же
рода.
Я познакомился с тобою в ^° ^оду. Твоя непосредственность
не привлекла меня к тебе — 0НЧ даже решительно не нрави-
лась мне; но меня пленило К1*пе1ше жизни, беспокойный дух.
живое стремление к истине, оТч^сти и идеальное твое положе-
ние к своему семейству,— и т# ^ыл для меня явлением инте
* Далее зачерпнуто: не так п 1*ял тебя
328
ресным и прекрасным. Но задушевного, непосредственного,
инстинктуального влечения, повторяю, у меня к тебе не было.
Две другие причины завязали еще более нашу дружбу. Тогда
я думал, что не личность, не непосредственность человека за-
вязывает узел дружбы: я стремился к высокому, ты также, сле-
довательно, ты мне друг: вот тогдашние (недавно, очень недавно
сделались они для меня прошедшими) мои понятия о дружбе.
Сверх того, имя твоих сестер глухо и таинственно носилось
в нашем кружку, как осуществление таинства жизни,— и я,
увидев тебя первый раз, с трепетом и смущением пожал тебе
руку, как их брату. До отъезда твоего в Прямухиноты был за-
нят Веерами, и обстоятельства не сближали нас. Ты стал да-
вать уроки — послал к дядюшке билет визитный «maitre de
mathemathique M. Bacounine»;* так как я тогда любил идеаль-
ность, а не простоту,— этот поступок восхитил меня. В истории
твоей с В. К. Р<жевским>33 мое чутье чуяло больше шуму,
нежели сущности, но понятие восторжествовало над непосред-
ственным чувством — и ты еще выше стал в моих глазах. Я ви»
дел, что ты пристально читал Фихте и был от него в восторге:
это еще более подняло тебя в моих глазах. Ты перевел несколь-
ко лекций Фихте для «Телескопа», 34и в этом переводе я увидел
какое-то инстинктуальное, но сильное знание языка русского,
которому ты никогда не учился, увидел жизнь, силу, энергию,
способность передать другим свои глубокие впечатления.
Я стал смотреть на тебя, как на спутника по одной дороге со мной,
хотя ты шел и своею. Всё это еще более возвысило тебя в моих
глазах, и должно было возвысить,— и я всё более и более смот-
рел на тебя, как на друга. Станкевич уехал.35 Вскоре после
него и ты умчался в Прямухино. Прощаясь со мною, ты звал
меня к себе; от этого приглашения (как теперь помню) у меня
потемнело в глазах и земля загорелась под ногами. Но я не
умел представить себя в этом обществе, в этой святой и таин-
ственной атмосфере; но, тем не менее, твое приглашение было
доказательством твоей любви и уважения ко мне. Это я умел
оценить Ты уехал. У меня уже в то время давно завязалась
история с гризеткою, дорого стоившая мне.36 Финансовые об-
стоятельства мои были гадки донельзя.Ты прислал мне семьдесят
пять рублей своих денег. Здесь, Мишель, я остановлюсь, чтобы
показать тебе, что не только твои худые стороны не закрывают
от меня хороших, как ты думаешь, но что и на самые худые твои
стороны, взятые сами по себе, я смотрю беспристрастно, без
враждебности, и что при исчислении твоих пятен эта мнимая
враждебность есть не что иное, как глубокое, болезненное оскорб-
ление, и оскорбление всё за тебя же. Ты, Мишель, составил себе
* учитель математики М. Бакунин (франц.).— Ред.
329
громкую известность попрошайки и человека, живущего на
чужой счет. В самом деле ты много перебрал и перепросил де-
нег; но я — разве я меньше тебя делал и того и другого?—
думаю, что решительно больше. Я должен даже Марье Афанасьев-
не, 37 князю Голицыну,38 Н. Ф. Павлову, Аксакову-отцу (сыну—
тоже, да это особая статья, которая, однако ж, тем неприятна,
что известна Аксакову-отцу). И что же? на меня никто не смот-
рит, как на попрошайку, как на человека, живущего на чужой
счет, никто, даже и те, на чей счет я действительно живу; а. на
тебя это обвинение пало, как проклятие, даже со стороны твоих
друзей. Отчего это? Тут есть две причины. Первая —.ты про-
сишь и берешь легко и легкомысленно; все видят, каких муче-
ний стоит мне это и какую важность придаю я всякому гри-
веннику, который я беру у других. Вторая — я тружусь, и
тружусь, как вол, с самоотвержением, с презрением собствен-
ных выгод, а между тем бедствую совсем незаслуженно — это
всем известно, й за это мне никто не ставит в вину того, что
в самом деле вина, потому что с большею расчетливостию, стро-
гостию к себе, ограничением себя я бы в подовину мог избежать
ужасной необходимости быть попрошайкою и жить на чужой
счет. Ты, напротив, пальцем о палец не ударил для снискания
себе денег; твои труды неизвестны обществу — ты о них только
трубил и провозглашал. Но я йонимаю самое твое легкомыслие
и легкость в попрошайстве — их источник твое идеальное пре-
краснодушие. Для тебя спросить у другого «нет ли у тебя денег?»—
всё равно, что спросить-«нет ли у тебя щепок?»,— и ты берешь
деньги, как щепки; но зато ты и отдаешь их, как щепки. Я не
помню, чтобы когда-нибудь, имея в кармане десять рублей, ты
не готов был отдать мне пяти, а если я представлял крайнюю
нужду, то и всех за исключением полтины на четверку табаку
или двугривенного на извозчика. Семьдесят пять р. были не
первыми и не последними, как о том ниже следует. Этого мало:
имея деньги, ты и не дожидался, чтобы я у тебя попросил, а
спрашивал: «Висяша, не нужно ли тебе денег?» И ты давал и те,
которые брал у других, и те, которые получал с уроков. Это
я помню и умею этому дать настоящий смысл, прямое значение.
И потому, когда я говорю о тебе с друзьями, с нашими, со сто-
роны попрошайства — то моему красноречию нет пределов —
в нем и филиппики и ватиканские громы; а когда чужой чело-
век нападает на тебя с этой стороны, то я очень понимаю воз-
можность оправдать тебя, и мне и досадно, и больно, и этот чу-
жой человек в моих глазах — гадкий человек. Часто, бывало,
видя, с какою легкостью отдавал ты мне последние деньги, я
спрашивал себя — так ли я готов отдавать тебе свои, и находил,
что нет, и в этом видел свою гадость, а твое величие. Теперь
я смотрю на это истиннее, потому что смотрю простее: всё дело
330
и вся разница была в том, что я понимал цену этого проклятого
металла, трудность доставать его, а ты нет; другими словами,
бессознательно я был действителен в этом отношещга, а ты был
олицетворенное прекраснодушие. Недавно, вчера, узнал я,
как горько и тяжело мне слушать нападки на тебя людей пре-
красных, но не знающих тебя и судящих о тебе по твоей внеш-
ности (которая, точно, очень не хороша), а не по сущности
твоей, которая прекрасна. Ты знаешь Дмитрия Щепкина.89
Он вчера заговорил со мною о тебе, и признался, что ни к кому не
чувствовал в жизни такой враждебности и ненависти, как к
тебе, и мало людей так высоко уважал, как тебя. Это твоя
участь, Мишель, благодаря твоей непосредственности, которой
ты не хочешь сознать. Ты оскорбил Щепкина тем, что в спорах
с ним забывал его Я, что в твоем тоне было что-то гнетущее,
оскорбляющее, какая-то претензия на авторитет, какое-то
презрение к чужой личности, наконец, неделикатный и оскор-
бительный тон и еще что<-то> пошлое, кадетское, отталкиваю-
щее в непосредственности. Это же впечатление производил ты
и на покойника Барсова.40 «Когда Бакунин одушевлялся и го-
ворил, я слушал, заслушивался и не мог наслушаться его,—
говорил Щепкин;— когда батюшка сбирался и поручал мне
пригласить вас всех к себе,— первое мое попечение было,
чтобы Бакунин был у нас, но терпеть его не мог; вызывал его
на споры, чувствовал глубокрсть и истину его доказательств,
и не соглашался, чтоб только досадить ему». Это факт, Ми-
шель,— подумай об этом. Но не о том дело, а дело в том, что
во мне вдруг родилось сильное желание защитить и оправдать
тебя, и я как будто почувствовал возможность этого, и в самом
деле, во многом соглашаясь с ним, я заставил его смотреть на
тебя иначе в этом отношении. Потом он коснулся внешней сто-
роны твоей жизни, о которой много слышал не худого, а гадкого
в Петербурге, в свою весеннюю поездку туда. Тогда мне стало
больно и досадно, и я стал с жаром доказывать ему, что всё
■это совершенная правда только для людей, знающих тебя с од-
ной внешней твоей стороны, а для тех, которые знают твою
внутреннюю жизнь, всё это нисколько не уничтожает твоего
значения, как человека с глубокою и сильною душою, потому
что они хорошо знают источник твоих недостатков. Да, Мишель,
-здесь кстати сказать мне, неужели ты думаешь, что я нападаю
на тебя только из удовольствия нападать на тебя, оскорблять
тебя? Мало же знаешь меня, если так думаешь. Я, Мишель, не
мальчишка и не злой человек — поверь мне. Я хотел только
указать тебе на твои темные стороны и был вправе это сделать
по тем отношениям, которым охотно верил между нами. И не-
ужели все обманываются? Нет, Мишель, это факт: пожить с
тобою в одной комнате — значит разойтись с тобою. Но расхо-
331
дятся двояким образом с человеком: или признавая его не стоя-
щим ни дружбы, ни приязни, ни знакомства, или признавая
в нем даже великое, но в то же время видя в нем что-то чуждое
ему, которое уничтожает возможность связи с ним, не уничто-
жая высокого о нем мнения. Это твоя участь. Петр приехал
из Прям<ухина> с враждебностию к тебе, тщательно скрывая
ее ото всех, кроме брата; от меня особенно. Я хотел узнать его-
мнение о тебе — и хвалил тебя: он холодно соглашался со мною;,
я переменил тактику и заметил ему, что в тебе есть много и не-
хорошего, которое всего резче высказывается в твоих отноше-
ниях к людям и особенно друзьям: Петр встрепенулся тогда
и сказал, что ты гнетешь чужие самостоятельности, оскорбляешь
самолюбие. Чем же?—спросил я его. Он почти не знал чём
и не нашел ни одного важного факта, но отвечал, что — всем..
Из всего этого ты выведешь мудрое заключение, что я силюсь
доказать тебе, что ты подлец, фразер, труп, логический скелет
и пр. и пр.,— не торопись, Миша. Так как после этого письма
я не предполагаю продолжения переписки между нами и так
как я его пишу только потому, что ты обязал меня к этому
второю половиною твоего длинного письма,— то и спешу пояс-
нить тебе мои к тебе отношения, и прошедшие и настоящие,
и определительно и ясно высказать тебе мое о тебе мнение,
так чтобы ты не имел возможности вкось и вкривь толковать
его. Имей терпение прочесть всё это повнимательнее. Обра-
щаюсь к истории нашей дружбы. _
Итак, в то время у меня кипела история с гризеткою. Я от-
крыл тебе ее, и ты принял в ней искреннее участие. Станкевич
тогда был на Кавказе, и переписка с ним шла бы медленно,
% а мои раны требовали скорого лечения. И ты лечил меня, лил
на них отрадный бальзам (сравнение старое, но верное). Тьъ
смотрел на мою историю, как на падение, но иначе тогда-тын
не мог смотреть на нее; ты призывал меня к восстанию, говоря,,
что видишь во мне зародыш великого. Несмотря на то, что ты не
понимал дела, твой голос был мне полезен по ходу и развязке
моей истории; тяжело было бы мне без твоих писем, и если я не
впал или в бешеное, исступленное отчаяние, или в мертвую
апатию — этим тебе я был обязан. Ты начал настоятельно-'
звать меня в Прямухино; от этого зову у меня мучительно и
сладостно содрогалась душа,— она что-то предчувствовала...
Я приехал. Пропускаю все обстоятельства до того дня, как я
отпустил за столом мою резкую фразу, через неделю после про-
чтения моей первой статьи. Скажу только, что мне было хоро-
шо, так хорошо, как и не мечталось до того времени: событие
превзошло меру и глубину моего созерцания и моих предощу-
щений. Это меня всё более и более связывало с тобою. Я видел
твои старания и усилия давать мне средства выказать себя с са-
332
мой лучшей стороны. Но с этого времени (с знаменитой фразы)
начались диссонансы в наших отношениях. Я стал замечать
в тебе и любовь и ненависть ко мне. Первая казалась мне есте-
ственною, потому что я сам искренно любил тебя; второй я и
не подозревал по простоте моей, а видел в ней не больше, как
дурные манеры, вследствие дурных привычек и легкомыслия.
Это было ужасное время, Мишель. Тут вмешалась и моя соб-
ственная пошлость, грубая, дикая и чисто животная непосред-
ственность, фразерство, ходули, хлестаковство, словом, натя-
нутая идеальность, вследствие внутренней пустоты и стремле-
ния заменить ее мишурною внешностию, отсутствие нормаль-
ности, естественности и простоты. Но и этим не всё кончи-
лось: тут еще вмешалась ложность положения, произвольно
{или почти произвольно) себе данная, т. е.. ложное чувство,
в котором истинна была только потребность чувства, наконец
<(что греха таить?), чувство, которое часто, очень часто, я на-
сильственно развивал в себе, насильственно отвлекаясь от всего
прочего, чтобы дать призраку вид действительности. Не виню
себя за это: что было — должно было быть, и, кроме того, по-
требность-то была всё-таки и сильна и истинна. Да, чувство это
не развивалось бессознательно, не закрадывалось в сердце
украдкою, непосредственно, нормально и просто. За это я и
поплатился — и поделом: будь, дурак, простее и добросовест-
нее с собою и самовольно не давай себе того, в чем судьба отка-
зывает. A force de forger on devient forgeron * — правда, и
потому жаль, что правда; но из кузнецов-то выходить тяжело —
и то правда — но не шали бритвою — обрежешься, а иногда и
зарежешься, а коли уж обрезался или зарезался — не жалуй-
ся — не чорт виноват. Я так и хочу делать — и уже успеваю.
Но несмотря на всё — эти три месяца 36 года, все до одного
дня и часа, хотя они и были для меня адом, но и теперь от од-
ного воспоминания о них я чувствую веяние рая. Что делать?—
такова натура человека: есть — проклинает, было — жалеет,
зачем не есть.
Мы уехали торжественно; для нас был от сей стороны гром
и от той стороны гром,41— ну точь-в-точь, как «Угнетенная не-
винность, или Поросенок в мешке».42 В Москве началась новая
.эпоха нашей дружбы, дикая и чудная. Твоя враждебность ко
мне росла не по дням, а по часам, аки пшеничное тесто на опаре.
Ты как будто взял в отношении ко мне в руководство слова зна-
комого тебе капитана: «Быо тебя, когда мне угодно и сколько
мне угодно», и в самом деле бил, когда и сколько угодно, и
-бил с такой стороны, с какой и врагов не бьют. Справедли-
* Игра слов: Привычка ковать делает кузнецом. Здесь в смысле: При-
вычка воображать делает фантазером (франц.).— Ред.
333
вость требует заметить, что с этой же щекотливой стороны ты
в иные минуты лил в мою болеющую душу бальзам сладкого,
искреннего и святого участия и этими минутами выкупал недели
и месяцы. Я жаловался Станкевичу и стал находить особенное
наслаждение осуждать тебя и с другими со стороны неделикат-
ности, самой грубой и дикой. Но я всё-таки был далек от мь1сли
о твоей враждебности и никогда сомнение в действительности
нашей дружбы не тревожило меня ни сознательно, ни бессоз-
нательно: для меня дело шло просто о неделикатности, вслед-
ствие офицерских привычек. Ты в моем понятии стоял высока
и был так выше меня, что твою дружбу я почитал более сни-
схождением ко мне, нежели чем-то таким, на что я имел право,
и я приписывал ее какой-то бессознательной любви ко мне, а
не тому, чтобы ты увидел во мне свое, родное. Наконец, мне
стало невыносимо, -и только квартира В. К. Р<жевског>о сво-
дила меня с тобою, а уже не внутреннее влечение. Николай за-
болел — страшная действительность вытанцовалась,43 и это
поправило наши отношения, заставив тебя обратиться ко мне
и разделить со мною свое тяжкое горе. Мелочи и пошлости
замерли (а не умерли) перед ударом судьбы. То же самое обстоя-
тельство поправило мои отношения и к Николаю: я сделался
необходим для обоих вас. Во мне было маленькое чувствова-
ньице против Николая: я обвинял его в том, в чем все были
равно виноваты и собственно никто не был виноват. Мало-по-
малу обстоятельства перевернулись снова: твоя непосредствен-
ность начала противеть мне уже без всяких личных отношений
с твоей стороны ко мне. Я замечал то же самое чувство (только-
глубже и сильнее) и в Николае. По приезде нашем из Прямухи-
на он назвал тебя Хлестаковым, но добродушно и в шутку;
тут он повторил это название, но только уже совсем не в шут-
ку.* Я с удивлением узнал, что со мною он был к тебе еще очень
милостив, но Клюши<икову> и Каткову отзывался о тебе с пре-
зрением иненавистию.Ты для меня имел глубокое и таинствен-
ное значение с одной стороны (известной тебе), 44 и, сверх
того, мой образ мыслей и некоторые стороны характера были
очень близки с твоими: он это знал и остерегался* меня. Но тем
не менее собственное мое непосредственное чувство против тебя
было подкреплено его враждебностию. Сверх того, еще с самого
возвращения из Прямухина у меня завязывался узел новой
дружбы с Б<откиным>, к которому я старался приходить так,
чтоб нам можно быть только вдвоем, к которому я шел всегда,,
как на свидания любви, с каким-то мистическим волнением.
Я не замечал в нем ни одного поступка, ни одной выходки,
которые бы обнаружили в нем (по тогдашним моим понятиям)
* Далее зачеркнуто: Тогда же я с удивлением заметил
334
огромную и глубокую душу, но в котором я почему-то чувство-
вал ее и был в ней уверен. Эта новая связь была тогда для меня
благодетельным отводом. Наконец, ты поехал в Прямухино —
это снова подмазало скрыпучие вереи нашей дружбы. По обык-
новению моему, от твоего приезда я ожидал чего-то важного
для себя, такого, в чем не мог сознаться самому себе. Всё это
было похоже на связь двух супругов, не любящих друг друга,
но по необходимости соединенных общими выгодами, не в сущ-
ности, а во внешности связи заключенными. Ты возвратился—
и твоя поездка ничего не решила для меня; но ты сказал, что
они любят меня, что я вошел в их жизнь. Это было новым под-
креплением наших дружеских отношений. Наконец, настал
час разлуки. Это было ужасное время для меня: физические
страдания, душевные страдания, потом еще другие, безотрадные
страдания — всё это, вместе взятое, сделало то, что во мне че-
ловек умер — остался один самец. Холоден и ужасен был мой
разврат. Наконец, холодно простился я с тобою, который
скоро должен был ехать в Прямухино, холодно я простился
с Станкевичем, который должен был скоро ехать за границу,—
и я заключил из этого, что я подлец.
До Воронежа мы видели осень, гадкую, холодную и гряз-
ную; за ним мы увидели чистое, безоблачное небо, ощутили
веяние весны. Душа моя растворилась для любви, послышав
зов весны и встрепенувшись от чистого неба и лучезарного солн-
ца. Сидя в бричке, я читал «Годунова», и если теперь почитаю
себя вправе судить о нем, то обязан этим тому непосредственно-
му чувству, которым глубоко воспринял в себя это шекспиров-
ское создание. На Кавказе завязалась у меня с тобою нрав-
ственная переписка. Серные ванны истощили мою жизненность,
и я стал — живой труп; чувство умерло, и душа болела только
сознанием гадости прошедшей жизни. Безотрадная будущность,
стесненность положения — представляли мне возвращение в
Москву путешествием в гроб. Хотелось умереть. Чужие гри-
венники жгли мне руки и душу. Это была разделка за про-
шлое.* Я пишу к тебе о моих мучениях в чаянии утешения от
тебя, приписываю наши страдания дурной жизни, неаккурат-
ности. Знаешь ли, Мишель, что эта нравственная переписка
была началом нынешней и что нынешняя есть ее продолжение
или ее окончание. Да, это так. Жду с нетерпением от тебя отве-
та — и получаю его. С получением этого ответа началась новая
эпоха нашей дружбы. Ты вырвался из душной атмосферы ко-
нечного рассудка, конечного произвола и конечной воли —
и перешел в свободный элемент благодати, и был горд своею
новою жизнию. Но этот переход был не полон, и ты не расчелся
* Далее зачеркнуто: Вдруг я получаю
335
с прошедшим, потому что впоследствии много (хотя и мень-
ше) повторилось прошедшего, и, сверх того, в тоне письма твюе-
го мне показалось много совсем не благодатного. Особенно
поразила меня легкость, с которою ты говорил в нем о своем
намерении расстаться с нами перед нашим разъездом и наме-
кал, что это и всегда будет тебе легко сделать, если мы не будем
понимать друг друга, а это у тебя значило — если не будем
думать одно.45 Меня обдало холодом, и тут в первый раз про-
никло в мою душу сомнение в действительности нашей дружбы.
Я вспомнил, что за разность убеждений ты очень легко разрывал
уже и не такие связи... вспомнил одно письмо... обморок...
удовольствие, с каким ты писал это письмо и читал его мне...
и прочее.46 В первый раз ясно представилось мне, что идея для
тебя дороже человека. На словах я и сам думал часто то же;
но на деле всегда поступал иначе. Я начал мои нравственные
письма к тебе и, по случаю болезни Клюшникова, выразил мои
понятия о том, что человек дороже идеи и что основанием
дружбы, как и всякой любви, должна быть бессознательная
симпатия, влеченье — род недуга.47 Я возвратился в Москву.
Переписка моя с тобою продолжалась. Наконец, я получил от
тебя письмо, из которого увидел* ясно, что и ты умеешь созна-
вать и признавать в себе свои' темные и черные стороны. Из
него же я узнал и причину твоей враждебности ко мне — и
простил тебя. Ты стал велик в глазах моих своим признанием,
и я только тогда убедился, что ты- в самом деле находишься в со-
стоянии благодати. Благодатное состояние духа родит и бла-
годатные действия. Кроме того, я услышал от тебя такие'при-
знания, которые выговариваются только друзьям. Я заплатил
тебе таким же признанием.48 Отношения наши опять пошли
хорошо, и лучше, чем когда-либо, потому что <я> узнал о твоей
ко мне дружбе по фактам, а не по рассуждениям, а ведь эти
две вещи часто разногласят. В своей же дружбе к тебе я никогда
не сомневался. Ты приехал, переехал ко мне, разделил со мною
всё, что у тебя было, и еще так, что большую часть предоста-
вил мне. Я тратил твои деньги,— и это было для меня пыткою,
но не потому, чтобы меня тяготило твое одолжение, а потому,
что меня тяготило твое положение, будущность которого была
очень плоха со стороны внешней жизни, в которой без денег
плохо. Ты предвидел поездку в Прямухино и хотел уберечь
нужную для нее сумму денег. Я тебе сказал, что их нет, что нам
нечем жить,— и ты, вместо того, чтобы сделать хоть какую-
нибудь гримасу, в грустном раздумье стал ходить по комнате и
петь «Без разуму люди», что я очень любил слышать. Никогда
не видал я от тебя столько любви ко мне, в твоей непосредствен-
ности столько благородства, в твоей душе такого широкого
размета, во всей твоей индивидуальности, и внутренней и
336
внешней, такой поэзии, такой лъвообразности, как в этот день.
Воспоминание о нем всегда будет живо во мне, и под этою
формою ты всегда будешь существовать для меня.^ Еще перед
этим у меня были с тобою некоторые объяснения, в которых ты
принял такое участие, что я еще более убедился в твоей любви
ко мне. Словом, никогда наша дружба не была в лучшем состоя-
нии, как тогда. Не говорю уже о том благодетельном влиянии,
которое ты имел на меня уничтожением нравственной точки
зрения во имя благодати, сообщением идей, которых я без тебя
и теперь бы не знал. Поверь, Мишель, что мне не только не
тяжело и не трудно, но даже легко и приятно признаваться
в этом. Одно только подгадило наши тогдашние отношения:
это твоя шутка, в которой выказалась вполне вся дурная и
грязная сторона твоей непосредственности и от которой меня и
теперь тошнит,— это нахождение большого сходства одной
особы с Беттиною 49 и никакого во мне с Гёте. Конечно, это
правда, но зачем же было это говорить, зная мои отношения
к этой особе, как будто бы оно и без того так не стояло? Может
быть, ты, Мишель, и забыл об этом — я и сам забыл было, да
вспомнил по случаю получения от тебя известной записки с ко-
пиею. Переезд мой в институт был новою эпохою нашей дружбы.
Ты оставил меня, не сказавши мне об этом, съехал от меня
к Б<откин>у, как бы украдкою. В этом, конечно, было больше
ребячества, нежели чего-нибудь действительно дурного,* но
я во второй раз содрогнулся за нашу дружбу. Сверх того, я
почувствовал, что против меня образуется сепаратная коали-
ция, что обо мне начинаются толки и пересуды, что моя особа
подвержена анализу. Месяцем раньше — это меня зарезало
бы; но во мне уже совершился великий процесс духа, и я в пер-
вый раз сознал свою силу, самобытность и действительность
(своюу Мишель).** Ты приходишь ко мне и объявляешь, что не
имеем права писать и печататься по недостатку объективного
наполнения и действительности, а главное потому, что ни один
из нас не может определить ни музыки, ни поэзии так, чтобы
после нас никому не осталось об этом сказать ни слова. Но ты
поздно пришел ко мне с этими идеями и не расчел, что они мог-
ли быть истинны только для тебя, как выражение твоего мо-
ментального *** состояния; моя диалектика была слаба перед
твоею, но во мне были уже слишком сильны, глубоки и действи-
тельны некоторые убеждения,— и я делал свое без помехи,
с жаром и энергиею, нимало не чувствуя влияния твоих построе-
ний. Тут я сделал одну ошибку: мне бы, зная превосходство
* Далее зачеркнуто: но мне было тяжело
** Далее зачеркнуто: Я принялся за чувст
*** Далее зачеркнуто: духа
22 Белинский, т. XI ооу
твоей диалектики над моею, не надо было входить с тобою в спо-
ры, но я не остерегся и часто невольно предавался досаде и вы-
ходил из себя, приводимый в бешенство твоими парадоксами
и бессилием поколотить тебя за них. Ты дошел до того, что стал
наказывать меня явным презрением и присоединил к Коалиции
Аксакова. Я всё видел — грустил, но уже не унывал, не пре-
давался апатии, потому что нашел в себе силу опереться на са-
мого себя. Тут я написал письмо к Станкевичу,60 из которого
ты увидел, что немножко поспешил своим заключением обо мне,
что я не такой пошляк, каким ты меня хотел сделать и для себя
и для других, и что, наконец, мое чувство было не так гадко и
отвратительно, чтобы на него можно было плевать. Ты в этом
сознался; сказал мне, что в последнее время твоей жизни со
мною наши отношения опошлились; я дал тебе заметить, что
вольно же тебе было их опошливать. Но вполне ты не мог по-
бедить своей ко мне враждебности. После оратории «Paulus»61
были толки о том — что бы значило, что музыка не производит
на меня никакого впечатления, а так как впечатление от всякого
произведения искусства есть не что иное, как музыкальное
состояние, то и должно быть, что у меня нет эстетического
чувства. Я видел, что уж подбираются к моей сущности и хотят
ее немножко распечатать, чтобы увидеть, не содержится ли
в ней доноса или просто переписки.62 Попрежнему стихи Гёте:
Лишь тот и жизни и любви достоин,
Кто каждый день их с;бою достает,63
читались с припевом: «Белинскому это не нравится» и*вообще
с некоторою ироническою улыбкою на мой счет. Но я был в но-
вом для меня состоянии —.я торжествовал светлый празд-
ник воскресенья, в котором не было ни тени горя и грусти, но
одна чистая, безграничная и святая радость, словом, это было
лучшее время моей жизни, цвет моего бытия,— и был слишком
далек, чтобы обращать внимание на "подобные выходки и сму-
щаться ими. Только ложное положение и мучительное состояние
Боткина минутами огорчало меня, но так как я слишком хо-
рошо понимал источник его страданий и никогда не сомневал-
ся в его дружбе ко мне,— то и сидел у моря да ждал погоды.
Предчувствия и ожидания не обманули меня: с грустию объ-
явил ты мне, что и с Боткиным твои отношения опошлились, что
он питает к тебе какую-то враждебность. Я не обрадовался
этому, но мне стало тебя искренно жаль. Пришел Боткин,—
и на его лице я прочел невыразимое страдание духа, вследствие
ложного положения. Я подошел к нему и сказал, что вылечу
его. Я сделал это с таким движением, которое произвело на
тебя эффект. Боткин послал к тебе свое желчное письмо, в ко-
338
тором довольно удачно и верно объектировал для тебя некото-
рые твои стороны.54 Я послал комментарии к этому письму.
То и другое было для тебя неожиданно, в том и другом было
много правды, но то и другое не испугало тебя за самого себя,
а только взбесило. Ты стал доказывать, что со мною твоя друж-
ба была основана на сродстве наших сущностей, а Б<откин>
к тебе пристал. «Я его хвалил, а он меня»,— писал ты. Как
мне было понимать тебя1? Как мне было понимать твою дружбу
к кому бы то ни было? Тогда я принял этот поступок за подлость:
теперь в нем вижу доказательство, что у тебя с Б<откиным>
в самом деле никогда не было дружбы и что он тебя, а не ты его
любил; жаль только, что эту истину ты выговорил в слишком
пошлой форме. Это обстоятельство накинуло тень и на мои
к тебе дружеские отношения и значительно посбавило с них
цены. Кому легко развязаться с одним — тому не трудно разде-
латься и с другим. Кто играет таким словом, как дружба, тому
ничего не стоит играть и друзьями, а согласись, что быть игруш-
кою очень не лестно.* Наконец, ты приехал в Москву. По тре-
пету, с каким я встречался с тобою, я ** видел, что еще люблю
тебя; но ты только узнал, что нисколько меня не любишь.
В этот-то приезд ты отпустил Боткину свою знаменитую фразу:
«Васенька с Висяшей вздумали МЕНЯ учить»,—фразу, которая
обнаружила, в каких отношениях ты всегда считал себя с нами.
А почему же и не поучить, Мишель, если есть чему поучить?
Ведь мы охотно учились у тебя. Авторитет и дружба — вода и
огонь, вещи разнородные и враждебные; равенство — условие
дружбы. Пока мне нужен был твой авторитет,— я нес его и
не почитал его авторитетом, а восставал только против непосред-
ственности, когда она была несносна. Когда же авторитет более
стал не нужен, тогда он сделался тяжким, обидным и унизи-
тельным игом, и я сбросил, стряхнул его. Авторитет налагает-
ся непосредственно, бессознательно; когда же с ним лезут, то
становятся несносны и смешны. Станкевич никогда и ни на
кого не налагал авторитета, а всегда и для всех был авторите-
том, потому что все добровольно и невольно сознавали превосход-
ство его натуры над своею. В этом смысле авторитет иго благое
и бремя легкое. Вообще, дело в том, чтоб его признали другие
сами; когда же он навязывается, то лопается сам собою. Рав-
ным образом и превосходство человека признается другими,
а ему самому часто (если не всегда) менее всех бывает известно.
Ты уехал, стал писать к Б<откину> — ко мне нет. Наконец
приехало в Москву твое семейство. Увидевшись с ними, я тот-
час отправился к Б (откину) и прочел у него письмо о небесной
* Далее зачеркнуто: Приезд твой
** Далее зачеркнуто: заметил
дружбе, из которой я был выключен.65 Я имею причины и не-
разделенную любовь не почитать действительною; но неразде-
ленная дружба, где один страдает, другой не понимает,
показалась мне чем-то даже смешным и комическим. Но потому
ли, что я всё еще искренно любил тебя, или потому, что мне
(вследствие моей натуры) труднее, нежели кому-нибудь, разры-
вать связи, которые я почитал кровными, или по оскорбленному
самолюбию, или, наконец, по всему этому вместе взятому,—
только выключение тобою меня из числа своих друзей так живо
тронуло и оскорбило, что Б<откин> стал меня утешать всеми
доводами логики. Может быть, меня особенно оскорбило твое
мнение, что со мною можно иметь только земную дружбу, как
есть женщины, к которым можно чувствовать только земную
любовь,— и это тем более могло оскорбить меня, что я чувство-
вал в этих словах выговорение твоего истинного мнения обо
мне, как о явлении. Но, проснувшись на другое утро, я вдруг
ощутил себя в свободном элементе жизни, где исчезают все
мелочности, случайности, где всё понимаешь, всё любишь. Не
знаю, было ли это пробуждением моей прежней любви к тебе,
или объективное созерцание тебя, как чудного и прекрасного
явления жизни, вне всяких отношений ко мне,— только сердце
мое забилось живою, трепетною любовию к тебе, которая впол-
не и выразилась в моем письме к тебе, которое ты получил че-
рез них.66 Я приехал в Прямухинр, не чувствовал к тебе враж-
дебности, но не ощущал и любви; твое присутствие сжимало,
стесняло и смущало меня как-то странно. Вдруг ты уезжаешь
в Торжок дожидаться там Петра. Поездка эта была в тебе по-
рывом, и порывом благородным, святым. Мы с Б<откиным>
получили от тебя по записке.57 Ко мне ты писал коротко,
просто, но многозначительно, энергически и с любоцию. Ты
избавил меня от утешений, поняв, что для человека в моем по-
ложении и с моею душою они излишни; ты избавил меня и от
рассуждений, потому что был в элементе глубокого созерцания
жизни. Ты писал, что, сидя в комнате трактира, обдумываешь
свое предисловие к Беттине,68 поешь, грустишь; понимаешь всю
затруднительность дел, весь ужас будущего — и счастлив.
Я это понял и оценил — и ты предстал мне во всей своей глу-
бокой сущности, во всем свете своего значения, могущий, про-
светленный, львообразный. Твою записку я берегу, как святы-
ню, и такою она останется для меня навсегда. Ты приехал, и
в тот же вечер я имел с тобою разговор, примечательный для
меня по его содержанию и еще потому, что в нем ты проговорил-
ся своим истинным мнением об нас обоих. Мои чувства и поня-
тия в то время были так смешанны и находились в таком хаоти-
ческом брожении, что я был далеко не в состоянии определить
впечатления, произведенного на меня твоею обмолвкою, и
240
вообще мои отношения к тебе превратились в инфузорий. Помню
только, что мне были крайне не по сердцу твои похвалы и осо-
бенно проявления твоих восторгов при виде силы, с которою
я терпел то, что не все терпят с силою. Я чувствовал (но еще
смутно), что любовь к человеку в общем еще не есть любовь, что
сливаться в общем можно со всяким, для кого только существует
общее, но любить можно только некоторых, словом, что истин-
ная любовь есть что-то мистическое, таинственное, и есть лю-
бовь к индивиду, а не его достоинству, к частности, а не к обще-
му, отвлеченно представляемому от частного. Это верно и по-
нятно. Ты знаешь Богданова:69 я до сих пор не знаю, что состав-
ляет сущность жизни этого человека, в чем его общее, но горячо
люблю его, чорт <знает> за что, и уверен, что для нашей друж-
бы, для того чтобы я не скрыл от него никакой задушевной
тайны, недостает только влияния обстоятельств внешних, т. е.
привычки, жизни вместе и т. п. Но я очень хорошо понимаю,
что мог бы не сойтись и с самим Пушкиным как с человеком,
боготворя его как поэта. Это так, а почему — не знаю и не
имею потребности знать. Думаю, что этого и нельзя, да и не
нужно знать. Это таинство, мистерия духа. Наконец, мы стали
собираться в дорогу. В этот день я провел с тобою несколько
сладких минут, которые навсегда останутся для меня памятны.
Но простился с тобою холодно, хотя ты прощался со мною и
горячо. Может быть, в этом ты увидишь противоречие — но
мне что до этого?— я вижу в этом факты и хочу представить их
тебе добросовестно, не искажая; а что этим, может быть, подам
тебе оружие на самого себя — и до этого мне дела нет. Я хочу
добраться истины, а не торжествовать победу — это-то и есть
теперешняя моя действительность с железными когтями.
Перед прощаньем ты как-то странно и загадочно говорил со
мною о Боткине, как бы удивляясь тому, что он всё еще диле-
тант, тогда как мы с тобою уже определились в нашем назначе-
нии. А с ним говорил, что любишь меня объективно. Я понимаю
цену всякой объективной любви,—твоей особенно. Замечу толь-
ко, что во всем этом бездна противоречий, странностей и недо-
разумений, которые все вышли из ложности взаимных наших
отношений. По возвращении в Москву я писал тебе много и ча-
сто, и эти письма были дифирамбами любви. Но в них я был
весь в себе, или в той буре, которая еще была в самом сильном
разгаре своем, и потому уяснение моих отношений не могло
быть их содержанием. Но первая (которую я считаю второю
и продолжением нравственной) наша полемическая переписка
была не кончена, а только прервана внешним образом. Мира
не было, а только перемирие, наскоро сделанное. Поэтому в пер-
вых моих письмах до смерти Л<юбови> А<лександровны> уже
скоплялась эта буря, которая разразилась в длинных диссерта-
341
циях.60 Уже и там я бессознательно, в виде вопросогв, выговорил
многие сомнения, тогда еще неясные для меня, и письма не-
истощимой любви скоро бы превратились в длинные диссертации,
но смерть Л<юбови> А<лександровны>, которая глубоко и
религиозно потрясла меня, снова отвлекла меня и от самого
себя, и от тебя, и от всего прочего. Утихла и эта буря, и вдруг
во мне выговорилось то, что только прежде чувствовалось.
Сухость твоих писем, выразившаяся в обилии рассуждений^
возвращение Боткина из Нижнего и Петра из Прямухина по-
могли процессу совершиться окончательно. Я написал тебе
первую мою длинную диссертацию и получил на нее в ответ
следующие строки: «Любезный Виссарион, сейчас получил твое
письмо. Поверь мне, оно меня не оскорбило: я принял его, как
письмо человека, любящего меня и не имеющего от меня ника-
ких тайн. Ответ мой будет доказательством истины моих слов...
Письмо твое требует длинного, отчетливого ответа,— и я буду
отвечать тебе, буду говорить с тобою, как с самим собою. Вы-
скажу ссё, что сумею высказать. Между нами явился новый
предмет для полемики; да, для полемики: будем называть вещи
их именами». Предчувствуя темно ложность наших отноше-
ний, я еще в первой длинной диссертации намекал, что ты мне
друг не во всем, что у тебя есть стороны жизни, закрытые для
меня, что ты не примешь моей правды, оскорбишься ею и пр.;
но несмотря на то послал тебе вторую длинную диссертацию,
которую скорее можно назвать импровизациею, мгновенно и
без перерывов вырвавшеюся из взволнованной, потрясенной
души. Благодаря неистовству моей натуры, я весь сидел в пред-
мете моих диссертаций, забыв всё остальное, как чуждое мне,
отрешившись от всех интересов, составляющих сущность моей
жизни, — и мои диссертации были написаны, как бы беъ моего
ведома, по какому-то вдохновению. И вдруг я получаю от тебя
уверение, что ты понимаешь источник и побудительные причи-
ны моего поступка, что ты видишь во мне человека, который
тебя любит и который не имеет от тебя никаких тайн. Тогда
я написал третью длинную диссертацию, которую и начал
похвалами тебе, что второе отрицание ты выдерживаешь твер-
же, благороднее. В самом деле, кроме прочих и многих причин,
побудивших меня па подобную откровенность, было еще и же-
лание узнать, сделать последний и удовлетворительный опыт:
-друзья ли мы, или только играем комедию и фразами заменяем
дело, а комедии и фразы мне уже крайне надоели и опротивели.
И что же?— вдруг я получаю ругательную, насмешливую за-
писку, написанную вместо чернил слюною бешеной собаки,61
упитанную желчью, злостью, всеми гадостями, до которых
в состоянии унизиться дух человеческий. В этой записке всё
прошедшее было отринуто, сознано комедией, фарсом, обманом.
342
Положим, * что мой поступок был бы подл, если бы я научил
Петра написать его письмо к В<арваре> А<лександровне>
(я не боюсь, как ты, слов подлый и подлец: все люди подлецы, и
истинная подлость состоит не в том, чтобы делать подлости,
а в том, чтобы, делая их, не сознаваться; только нравственно-
французская точка зрения может из подлеца делать такое ужас-
ное слово, которое навсегда клеймит человека и не оставляет ему
выхода ни в любви, ни в благодати); положим, говорю я, что
мой поступок (если бы он был моим) был и подл; не должен ли
бы он был оскорбить тебя вдвойне, втройне — и за себя, и за
меня, и за нашу дружбу — и не должно ли бы в твоем ответе быть
больше грусти, страдания, скорби, нежели злости и яду? Нет,
Мишель, если бы ты любил меня хоть немного, то никогда не
■был бы в состоянии сбросить связь со мною, как изношен-
ный сапог или истасканный галстух; нет, ты написал бы мне
так: «Л<юбезный>В<иссарион>, не ожидал я от тебя такого по-
ступка: глубоко оскорбил он меня — я не заслужил его — бог
с тобою. Не могу признать всего прошедшего за призрак, не могу
легко расстаться с тобою; но, бога ради, оставь меня со сто-
роны моего семейства; думая и рассуждая о нем так, ты прав
в отношении к себе, но не к нему». И что же?— вместо этого бе-
шенство, злоба; толкование о том, что сестры для тебя слишком
святой предмет, чтобы ты мог говорить о них со всяким. Как
эти слова гармонируют с теми, которые выписал я из прошлого
письма! Злой человек, скажи мне: что я сделал худого, в чем
мое преступление? Неужели в том, что я не хотел от тебя иметь
никаких тайнипочиталзаподлость не сказать тебе и таких истин,
которые могли для тебя быть жестоки, но как истины (по край-
нему моему разумению) были для тебя необходимы? Не говорю
о них: они никогда не понимали меня, поэтому неудивительно,
что не поняли и теперь. Я, может быть, и виноват перед ними
тем, что не понял моих отношений к ним, тем более, что они
никогда не говорили мне, чтобы между мною и ими существо-
вало какое-нибудь родство и дружеские отношения. Они оскор-
бились — и этим открыли мне глаза на действительные отно-
шения между мною <и> ими: быть так!— но я всё-таки перед
ними чист и прав и, кроме ошибки в понятии отношений, ни
в чем не виноват перед ними. Но и это вина не большая, если
вообразить, что, во-первых, ты ввел меня в эту ошибку, а во-
вторых, что я писал к тебе и говорил тебе, а не им. Но ты —
куда девалась твоя философия, твоя вера в могущество истины
и мысли? Ты, три года твердивший нам, что истинно только то,
что действительно, а действительно то, что выдерживает вся-
кое отрицание и не боится истины, но в ней находит свое оправ-
дание и опору; что в дружбе должны быть только истинные от-
ношения и полная откровенность, что недобросовестно и подло
Я43
нам иметь друг о друге затаенные и скрываемые понятия; ты,
позволявший себе говорить нам всякую правду, всякую истину!
И это дружба? И ты еще не догадался, что никогда и никому не
был ты другом, а следовательно, и не имел друзей? Ты хотел
смотреть на нас сверху вниз — и называл себя нашим другом?
Вот тебе полная и подробная история нашей дружбы. Даю тебе
факты — выводи результаты. А я скажу только то, что никогда
не был ты мне другом, но я тебе был им, потому что ничего за-
ветного не было у меня от тебя и ничто не могло оскорбить меня
в тебе до желания разорвать связь, и что если я обвинял тебя
во многом дурном, то с целью открыть тебе глаза, а не для раз-
рыва, не для того, чтобы наслаждаться созерцанием твоих чер-
ных сторон. Ты пишешь к Боткину, что я считаю тебя пошля-
ком и только мажу тебя по губам твоею субстанциею. Мишель,
Мишель! горько мне слышать это,— горько, как новое дока-
зательство, что не было между нами дружбы и что не понимал
и не понимаешь ты меня. Нет, всегда признавал и теперь при-
знаю я в тебе благородную львиную природу, дух могущий и глу-
бокий, необыкновенное движение духа, превосходные дарова-
ния, бесконечное чувство, огромный ум; но в то же время
признавал и признаю: чудовищное самолюбие, мелкость в отно-
шениях с друзьями, ребячество, легкость, недостаток задушев-
ности и нежности, высокое мнение о себе насчет других, жела-
ние покорять, властвовать, охоту говорить другим правду и
отвращение слушать ее от других. Для меня эти противоречия
представляют единое целое, одного человека. Ты — богатое
соединение самых прекрасных элементов, которые еще находят-
ся в брожении и требуют большой разработки. Не мертвый
абстракт, не логический труп, а олицетворенная философия
Спинозы: ты пламенеешь неистощимою любовию к богу, но
богу как субстанции всего сущего, как к общему, оторванному
от частных явлений, и еще никогда не любил ты субъекты и об-
разы индивидуальные. Как в индийском пантеизме живет один
Брама, всё рождающий и всё пожирающий, и частное есть жерт-
ва и игрушка Брамы — тени преходящие, так и для тебя идея
выше человека, его образ мыслей выше его непосредствен-
ности,— и ты приносишь его на жертву всерождающему и
всепожирающему Браме своему. Вот мое мнение о тебе, и мне-
ние искреннее. Не скрою от тебя, что не раз ты глубоко падал
в моем понятии, и именно во время первой полемической пере-
писки и по получении записки с копиею; но и тогда представлял-
ся ты мне не мелким и ничтожным человеком, пошляком без
души, сердца и силы, а демоном человеческой природы, пад-
шим ангелом,— и тогда, в часы вечера, являлся мне твой образ,
бледный, искаженный, в виде вампира, по синим устам кото-
рого струится теплая кровь,— и я чувствовал тот фантастичен
344
ский ужас, который проникает душу, когда слышишь во «Фрей-
шюце»62 заклинания Каспара и адские подземные хоры, глу-
хо-режущими диссонансами вторящие им. Никогда не почту
я цошляком человека, которого называл своим другом и кото-
рому признаю себя много обязанным в моем развитии; мне
дико, странно и больно уверять тебя в этом. Эти уверения дав-
но бы должны быть лишними между нами. Я верю, что теперь
и ты высоко меня ценишь и глубоко понимаешь (вне отношений
к себе), так верю, что если бы ты стал уверять меня в против-
ном самыми оскорбительными словами и поступками, я бы уже
не поверил тебе. Я уверен, что мое письмо к тебе последнее,
потому что если бы ты и стал отвечать мне (чего я, впрочем, не
ожидаю), то у меня недостало бы больше ни желания, ни охоты
продолжать спор, исполненный умышленных недоразумений;
но несмотря на то, я чувствую, что хоть мы и расстаемся, но
ты всегда будешь ко мне близок, потому что так или сяк, но
ты глубоко вошел в мою жизнь, и я не могу отрицать какого-то
сродства с тобою, основанного не только на сродстве субстан-
ций, но и на каком-то сходстве индивидуальностей, при всем
их несходстве. Еще замечание, которое со всяким другим было
бы излишне, но с тобою необходимо: твое прекраснодушие,
страсть к авторитету и прозелитизму, словом, все твои темные
стороны, не исключая и чудовищного самолюбия, в моих гла-
зах имеют один источник с твоими человеческими сторонами, но
всё дело в том, что материалы требуют еще большой переработ-
ки — что и заставило меня говорить тебе правду. Кстати, о
сродстве. В самом деле, между нами есть что-то общее — это
разрушительный элемент; и в то же время в нас есть что-то
противоположное, враждебное: что для меня составляет сущ-
ность, значение жизни, то для тебя — хорошо между прочим;
основа и цель твоей жизни для меня — хорошо между прочим.
С обеих сторон — отчаянная субъективность, и много диссонан-
сов производила враждебная противоположность наших субъек-
тивностей. Сила, дикая мощь, беспокойное, тревожное и глубо-
кое движение духа, беспрестанное стремление вдаль, без удовле-
творения настоящим моментом, даже ненависть и к настоя-
щему моменту и к себе самому в настоящем моменте, порывание
к общему от частных явлений — вот твоя характеристика;
к этому надо еще присовокупить недостаток задушевности
(Gemuthlichkeit), нежности, если можно так выразиться, в отно-
шениях с людьми, близкими к тебе. От этого-то тебе так легко
было всегда говорить и повторять: «ну расстанемся, так расста-
немся» или «коли не так, так и не нужно» и тому подобное; от
этого-то так ты давил собою всех и любовь к тебе всех и всякого
была каким-то трудом. По крайней мере я не умею иначе выра-
зить моего чувства к тебе, как любовью, которая похожа на
345
ненависть, и ненавистью, которая похожа на любовь. Так как ты,
Мишель, имеешь необыкновенную способность вкривь и вкось
толковать чужие речи и мысли, то почитаю нужною следующую
оговорку: не подумай, чтобы я отрицал в тебе любовь; нет, я
знаю, в сокровенной глубине твоего духа скрыт неиссякаемый
источник любови; но эта любовь пока еще устремлена на абсо-
лют, как на субстанцию, а не на явления. Твоя кровь горяча
и жива, но она (если можно употребить такое сравнение) течет /
у тебя не в жилах, а в духе твоем; у меня дух живет в крови, горя-
чей и кипучей, и он тогда действует во мне, когда кипит моя
кровь, и моя кровь часто закрывает собою, и от глаз других и
от меня самого, мой дух. Поэтому я или весь трепетная, страст-
ная, томительная любовь, или просто ничто, дрянь такая, что
только поплевать, да и бросить, а так как любовь живет во мне
минутами, то, Мишель, я очень хорошо знаю себе цену в осталь-
ное время...; от этого же я ревнив в дружбе, и всякая попытка
любить для меня — ад; от этого страстность скрывает и закры-
вает мою глубокость, и я понимаю, как ты мог весною ошибить-
ся на мой счет с известной стороны моей жизни. Но дело в деле,
и все эти параллели между мною и тобою есть не что иное, как
попытка уяснить странность наших отношений. Из этой же про-
тивоположности с тобою вытекает и то, что отвлечение — не
моя сфера, и мне душно и гадко в этой сфере, и в мысли, как
мысли собственно, я играю роль слишком не блестящую; моя
сфера — огненные слова и живые образы — тут только мне и
просторно и хорошо. Моя сила,эМОЩь — в моем непосредствен-
ном чувстве, и потому никогда не откажусь я от него, потому
что не имею охоты отказаться от самого себя и объявить себя
призраком. Но я понимаю достоинство мысли и, сколько могу,
служил и служу ей. Чувство—огонь, мысль — масло. Знаю, что
в моих длинных диссертациях к тебе есть, и непременно должны
быть, свои ложные стороны, вследствие быстрого перехода
моего в новый момент, в новую сторону жизни; субъективность
тоже должна была взять свое; но в tq же .время знаю, что ничего
не вышло из-под моего пера вследствие пристрастия, умышлен-
ного и сознательного искажения истины, и — повторяю — мои
диссертации должны были взволновать, огорчить тебя, но не
могли и не должны были оскорбить тебя. Если они произвели
такой эффект на тебя — этому причина та, что в них много,
много истины, которую тебе помешали принять и признать
только одно из двух обстоятельств: или твое чудовищное само-
любие, или то, что эта истина услышана тобою от человека, ко-
торого ты никогда не любил и которому никогда не был другом.
Ты спросишь, может быть, как позволил я себе, отрицая твою
дружбу, написать в этом письме столько злого, оскорбитель-
ного для тебя? Отвечаю: мне надобно бы отвечать тебе, если не
346
с любовию, то с хладнокровием, чтобы иметь совершенный верх
над тобою; но на этот раз у меня недостало ни того, ни другого.
На твою ругательную записку с копиею я отвечал тебе в начале
письма с хладнокровием, а в конце — с любовию, и точно так
же ответил бы тебе и на последнее огромное письмо твое, если
бы оно всё состояло из одной злости, желчи и оскорблений; но
так как в остальной половине его я увидел силу, любовь, бла-
годать, то на злость и ответил злостью. На это я имею свои при-
чины, которые скрываются в моем характере: с кем я ругаюсь,
€ тем у меня еще не всё кончено; но как скоро с кем у меня всё
кончено, тот не услышит от меня обидного слова. По получении
твоей записки с копиею я решил, что у меня с тобою уже всё
кончено, и твое большое письмо крайне удивило меня. Первая
половина его не бесила и даже не сердила меня, а только давала
мне какую-то дикую силу — ответить на злость злостью и дока-
зать тебе, что в бешенстве и ядовитом остроумии я никому
в свете не уступлю; вторая половина твоего письма привела
меня в умиление, и я начал мой ответ тебе с любовию; но когда
стал вновь перечитывать твое письмо, чтобы возразить на глав-,
ные пункты — я снова вознеистовствовал.
Кончено ли между нами всё или нет — суди сам. Ты легко
можешь решить это по действию, которое произведет на тебя это
письмо: если, несмотря на него, увидишь возможность дружбы,
полной, истинной, как взаимного права говорить друг другу всё,
не спрашивая себя, как это подействует и что из этого выйдет,—
давай руку — моя с тобою. Если увидишь, что нет — скажи
коротко и кротко — и ты будешь прав; в таком случае, не за-
бывай меня, а я никогда не забуду тебя, благословляю твой
путь и желаю тебе всего благого в жизни... В обоих случаях
выполни мою самую искреннюю и задушевную просьбу: при-
шли мне копию с письма, которое ты получил от меня перед моим
приездом в Прямухино, это мне нужно. Но, бога ради, не взду-
май Ьозвратить мне его: это до глубины души оскорбило бы
меня, потому что, если бы ты с ножом в руках потребовал от
меня своих писем, я бы не отдал их тебе. Прошедшее свято.
С лишком две недели назад я написал к Станкевичу письмо,
в котором уведомил его о ее смерти...63—Что-то будет? Он пишет
к брату, что его обижают, если хотят щадить; впрочем, кроме
болезни, он ничего не предполагает.
Пришли мне два письма Боткина ко мне из Нижнего.64 Да,
бога ради, пришли часть сочинений Жуковского, где «Овсяный
кисель», при моем отъезде из Прямухина ее не могли найти,
и из-за нее я перенес маленькую неприятность — книга чужая
и требуется.
347
В 8 № «Наблюдателя», в статье «Петровский театр» у меня
есть выходка против людей, которые в французском языке не
уступают французам, а русской орфографии не знают:66 Чадаев
принял ее на свой счет и взбесился. Теперь самому стыдно
стало. Он же говорил, что слышал от кого-то или сам читал, что
в одной немецкой газете пишут о тебе, Мишель, как о един-
ственном человеке в России, который с ревностию занимается
немецкою философиею. Дай-то бог, я этому рад. Желал бы и
о себе что-нибудь прочесть, хоть по-английски (для этого вы-
учился бы). Да — чорт возьми, очень хочется быть генералом,
повесят тебе кавалерию через плечо.66
Вышла книга какого-то Гофмейстера «Жизнь Шиллера»—в7
Боткин от нее в восторге. Гофмейстер умный и теплый человек,
кажется, немного понюхал Гегеля. Жизнь Шиллера лучше вся-
кого романа, и в жизни его нельзя не полюбить. Гофмейстер
говорит о нем с любовию, но сочинения его щелкает без милосер-
дия; «Дон-Карлоса» ставит ниже «Разбойников», а «Фиеско»
называет аллегорическими представлениями отвлеченных идей.
Об «Орлеанке» и «Валленштейне» будет говорить в 3 и 4 томе,
которые еще не вышли — что-то скажет — интересно. О Гёте
я узнал штучку — в молодости он учинил святотатственный и
безбожный поступок: исказил «Ромео и Юлию», т. е. переделал.
Но раскаялся и не напечатал, не так, как Шиллер, который,
исказив «Макбета», напечатал свое искаженье.
Прощай. Так или сяк, но навсегда твой.
В. Белинский.
Октября 24.
Пока писал это письмо, сделался болен, по начинаю оправ-
ляться.
108. С. Т. АКСАКОВУ
<22 октября 1838 г. Москва.)
Милостивый государь Сергей Тимофеевич!
Непредвиденные обстоятельства лишают меня возможности
продолжать мои уроки в классах Межевого института, почему
и прошу Вас покорнейше дать мне от них увольнение.
348
4 С истинным почтением и преданностию имею честь остаться
Вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою
Виссарион Белинский.
109. Н. В. СТАНКЕВИЧУ
Москва. 1838, ноября 8 дня.
Друг мой Николенька, я не сомневался, что мое письмо
подействует на тебя так, как оно подействовало, и только
эта уверенность и могла решить меня написать его. Тяжело
твое положение, но оно уже лучше прежнего — теперь стра-
дание для тебя жизнь, а не смерть. Понимаю твои слова: «но
вины не снимаю с тебя».1 Было время, когда я назвал бы тебя
за это мистиком, но теперь я уже не тот, и твой мистицизм для
меня есть не слабость ума, испугавшегося истины, а трепетное
ощущение таинства жизни, жизнь в любви. Если бы ты знал,
как подействовали на меня слова Вердера, переданные тобою
в письме! Как глубоко понял я их! Новый свет, новое открове-
ние озарило меня при чтении их. Вот такую философию я
уважаю, хоть и никогда философом не буду. Она не отрицает
мистических верований сердца, но разумом оправдывает их,
она не превращает жизни в сухое понятие, в мертвый скелет.
Меня напугали философиею, во имя ее меня хотели уверить,
что я пошляк, ничтожный человек, потому только, что моя
кровь горяча, а сердце требует любви и сочувствия. И. я по-
верил добродушно. Но есть русская пословица: кто в двадцать
лет не силен, а в 30 не умен, тот ни силен, ни умен никогда не
будет. Мне 28 лет, и я узнал, что буду умен, и узнал, что или
философия вздор, или ее не понимают. Разумеется, философия
отстояла себя в душе моей,а некоторые авторитеты шлепнулись.2
Теперь дышу свободнее. Слова Вердера озарили меня еще боль-
ше "и еще более утвердили мою веру в философию. Какой это
должен быть человек! И как много должно значить его участие
к тебе! «В ее письмах, говорил он, веял ему дух другой жиз-
ни» — не умею объяснить тебе, что веет мне в этих словах: тут
и мысль глубокая, и музыка, и поэтический образ.3 Есть же
на свете такие люди, которые одним выражением умеют пе-
редать весь благоухающий букет своей непосредственности,
всю сущность свою. Вер дер для меня теперь не понятие, но
живой образ — я как будто видел его где-то и когда-то. Он
не отстает от меня. Чудный, святой человек! О, если бы я узнал
еще, что он с грустцою от каких-нибудь воспоминаний, сер-
дечных мистерий, что мир божий хотя и так хорош для него,
что он не находит в нем ничего, что бы требовало его поправ-
ки, а между тем собственно для себя желал бы поправить что-
349
нибудь, в то же время сознавая разумную необходимость всего
и так, как оно есть... Прекраснодушие! Но к чему философские
маски — будь всякий тем, что есть.
Благодарю Грановского за письмо. Отвечать ему буду,
а теперь некогда. И это письмо пишу для того больше, что
завтра почта, а мне хочется, чтобы ты получил от меня что-
нибудь поскорей. Спасибо ему за его может быть; однако,
попроси его осуществить это может быть. Нельзя ли ему
написать что-нибудь вроде беглого очерка всех новых сочине-
ний в Германии по части истории? Уж то-то бы поклонился
ему!4
Ну, Станкевич, право, что-то не пишется — я не совсем
здоров, и одна мысль, что должно написать к завтрему — ли-
шает меня силы писать. В пошлых утешениях ты не*нуждаешь-
ся, а любви во мне на эту минуту что-то нет: должно быть,
она побеждена болью в животе, легкою тошнотою и головокру-
жением — обыкновенными моими болезнями по вечерам. Фраа
писать рука не поднимается. Буду лучше исподволь готовить
тебе большое письмо.5
С Мишелем я расстался. Чудесный человек, глубокая,
самобытная, львиная природа — этого у него нельзя отнять;
но его претензии, мальчишество, офицерство, бессовестность
и недобросовестность — всё это делает невозможным дружбу
с ним. Он любит идеи, а не людей, хочет властвовать своим
авторитетом, а не любить. С весны я пробудился для новой
жизни, решил, что каков бы я ни был, но я — сам по себег
что ругать себя и кланяться другим на свой счет — глупо
и смешно, что у всякого свое призвание, своя дорога в жизни
и пр. Ему это крайне не понравилось, и он с удивлением увидел,
что во мне самостоятельность, сила и что на мне верхом ездить
опасно — сшибу да еще копытом лягну. Началась борьба —
перепискою. Он был изранен, выслушал горькие истины, вы-
раженные энергическим языком. Примирился. После этого-
то я был в Прямухине. После опять война. Он опять с миром,
а я пишу ему, что прекраснодушные и идеальные комедии мне
надоели. Спор о простоте играл тут важную роль. Я ему го-
ворил, что о боге, об искусстве можно рассуждать с философ-
ской точки зрения, но о достоинстве холодной телятины долж-
но говорить просто. Он мне ответил, что бунт против идеаль-
ности есть бунт против бога, что я погибаю, делаюсь добрым
малым, в смысле bon vivant et bon camarade * и пр. А я только
хочу бросить претензии быть великим человеком, а хочу со
всеми быть, как все. Но это тебе непонятно. Я изложу тебе
подробно всю кампанию — пришлю даже планы сражений.
* кутила и хороший товарищ (франц.).— Ред.
350
Ты услышишь чудеса. Пока скажу немножко: те чудные суще-
ства высшей человеческой и женственной природы — они
теперь хлопочут об мысли, не доверяют своему непосредствен-
ному впечатлению в наслаждении музыкою и поэзиею, со-
ветуют всем молодым людям заниматься объективным напол-
нением, преимущественно философиею... Что? Как тебе это
покажется:
О философия, ты срезала меня!6
Да, Николай, простое, живое чувство, задушевность, пре-
данность человеческим интересам там уже не много значат
и мало ценятся: там требуют мысли, знания и вздыхают о мыс-
ли и знании, без которых (для них!!!) нет любви, нет жизни.
Я Мишеньке всё и расписал откровенно и энергически; он
взбесился и прислал мне в ответ анафему; я не струсил и повел
дело так, что он растерялся, стал противоречить себе и запро-
сил мира. Действительность вытанцовалась и колотит его не-
щадно. От всех, даже от Петра Клюшникова, он услышал то
же, что от меня. Бог с ним. А я тебе всё подробно изложу, ты
ведь любишь прочесть иногда что-нибудь забавное. Это будет
поэма, в которой побивается Улисс самым нехитрым (но здо-
ровым) витязем.
Помнишь ли, Николенька, мои дикие вопли против скульп-
туры и вообще греческого искусства? Порадуйся — я поумнел.
Новый свет озарил меня, и греки предстали мне в лучезарном
блеске, как народ, который больше евреев имеет право на
название божиего народа. Скульптура для меня теперь —
божественное искусство. С Шиллером я совсем рассорился.
Бог с- ним — потешился он надо мною, а теперь я не под за-
коном, а под благодатию. Женщин его — очень не жалую.
Вообще, как поэт — он потерял для Меня всякое значение.7
Может быть, тут проявляется дикость моей натуры,— так и
быть — буду сам по себе. Читал ли ты * статью Рётшера
«О критике худож. произведения»? Она переведена в «На-
блюдателе» Катковым, переведена чудесно, и мы кое-что ура-
зумели из нее. Статья важная — и я таких не писывал; только
трудна для пониманья.8 Но обо всем об этом — после, и очень
скоро.
Посылаю тебе письма Ефремова ко мне. В то время он был
там. и всё видел. Возврати мне их, также и записку Петра.9
Прощай, мой милый. Уведомь меня, долго ли ты намерен про-
быть в Берлине, не вздумаешь ли летом к нам. Нельзя ли тебе
Далее зачеркнуто: в «Jahrbucher»
351
прислать нам твоего портрета — это общее желание всех нас,
и ты бы несказанно обрадовал нас, исполнив его. Прощай.
Прилагается при сем письмо Мишеля.10 Теперь он пишет к тебе
уже не свысока, а очень скромно. Чтобы не оставалось пустой
бумаги — вот тебе стихотворение Кольцова:
Жарко в небе солнце летнее,
Да не греет оно молодца:
Сердце замерло от холода,
От измены моей суженой.
Пала грусть-тоска глубокая
На кручинную головушку,
Мучит душу мука смертная,
Вон из тела душа просится.
Я пошел к людям за помочью—
Люди с смехом отверну лися;
На могилу к отцу, матери —
Не встают они на голос мой!
Замутился свет в глазах моих —
Я упал в траву без памяти.
В ночь глухую буря страшная
На могиле подняла меня.
В ночь, под бурей, я коня седлал,
Без дороги в путь отправился —
Горе мыкать, жизнью тешиться,
С злою долей переведаться!11
НО. А. П. ЕФРЕМОВУ
<22—24 декабря? 1838 г. Москва.)
Любезный Ефремов, если любишь меня — одолжи меня
бесконечно: на приложенные деньги возьми два дамских би-
лета * на первый имеющий быть маскерад.2 Сделай это поско-
рее и, взявши, тотчас пришли ко мне; если меня не будет дома,
вели отдать моему мальчику. Бога ради, душа моя. Меня
просили дамы, я дал слово, так не хочется срезаться.
(Адрес:} Ефремову.
В. Б.
111. В. П. БОТКИНУ
<1—5 февраля 1839 г. Москва.>
Васенька, бога ради, приезжай ко мне поскорей; часов
в девять вчера вечером я был у тебя. Жалею о Каткове, но
отнюдь не почитаю себя столько виноватым, как ты и он ду-
маете. Но об этом переговорю с тобою лично, а пока скажу,
что отъезд в Прямухино ужасно удивил меня — думаю, что и
ты скоро сознаешь всю его несообразность. Бога ради, приез-
жай ко мне скорее — сейчас же — по крайней мере, прежде
отъезда — поговорим вместе — может быть, ты посоветуешь
ему решиться иначе.
В. Б.
112. В. П. БОТКИНУ
<10—16 февраля 1839 г. Москва./
Нет, я не могу, я не в силах молчать. Чувствую и вижу, что,
кажется, настает для меня время, в которое я должен буду
сосредоточиться, запереться, замкнуться в самом себе и, за-
быть навсегда, что такое участие людей, что такое участие
дружбы.. Пусть настает это время, если надо ему настать; но
пока я еще не вполне убедился, что оно настало — хочу, Ва-
сенька, поговорить с тобою, как с другом, как другу, открыть
тебе истинные мои страдания, истинные раны моей души, ко-
торых ты не знаешь, но о которых ты, может быть, только
догадываешься, если еще догадываешься... Друг Василий,
великая и страшная тайна — личность человека; я узнал это
~ по себе в последнее время. Цель христианской религии есть —
возведение личности до общего, возвышение субъекта до суб-
станции.—«Приидите ко мне все обремененнииитруждающиеся,
и аз упокою вы» — говорит она, и в этих словах заключается
23 Белинский, т. XI З&З
вся важность, какую христианство дает личности. Потому-то
прощение, и неосуждение предписывает оно, как одно из глав-
ных своих оснований. Да, пока человек в сфере общего —
я сужу его, я претендую знать его; но как скоро из сферы об-
щего уходит он в сокровенные тайники своей индивидуаль-
ности — я могу о нем только скорбеть и молиться, могу его
только прощать... Так предписывает абсолютная религия...
Последнее событие особенно познакомило меня с самим
собою, решило для меня множество вопросов насчет моей
субъективности и решило несколько вопросов о жизни, вопро-
сов глубоких, религиозных. Да, до сих пор, я еще и сам себя
не знал: могу ли жаловаться, что другие меня не знали- Аменя
никто из вас не знал, и ты не больше других, друг Ваоилий.
Все вы любили меня искренно, видели во мне много хорошего,,
даже гораздо более, нежели сколько во мне его было — и в то
же время не видели многого такого хорошего, что действительно
во мне есть, что составляет мою сущность, и за что вы бессо-
знательно любили и любите меня. Потом, вы же видите во мне
много худого, которым действительно наделен в соразмерном
количестве; но истинные раны моего духа едва ли кому-нибудь
известны из вас. Три года был я дружен с Бакуниным, исписал
к нему бездну почтовой бумаги, сходился, расходился с ним.
И что ж — знали ль мы друг друга? — Нет, я первый говорю,
что не знал и не знаю его: знание другого совершается в акте
любви, и потому однажды навсегда отрекаюсь от всех суждений
о его сущности, которая может быть бесконечно глубока, но
тем не менее и совершенно чужда мбей. Знал ли он меня? —
Письмо его к тебе х лучше всего отвечает на этот вопрос. Чув-
ственность и животность почитает он черною стороною моей
жизни, главным моим пороком и причиною всех несообразно-
стей и нелепости моей непосредственности. Правда ли это? —'
Нет, это такая же ложь, как и та, если бы мне приписали сре-
бролюбие, алчность и хищничество. Я решительно неспособен
к страсти, и <в; поре страсти никогда не знал ее; я всегда стре
милея к чувству — и вот здесь-то моя болячка, в этом слове
стремился. A force de forger я делался forgeron *— и непосред-
ственность моя искажалась от неестественного положения;
но в таких случаях я был далек от чувственности — самые
сны мои были чисты, как чисты были мои стремления. И вот
как понимает меня этот человек, этот мой закадычный друг
трех лет! Неудивительно, мы сошлись с ним не по потребности,
а разошлись без уважения друг к другу. Моя дружба к нему
было — стремление, натяжка, и я был бы очень рад уверить
* Игра слов: Привычка ковать делает кузнецом. Здесь в смысле: При
вычка воображать делает фантазером (франц.).— Ред.
354
его, что если в ней было много дикости, зато не было нисколь-
ко ни чувственности, ни животности. Да, Васенька, тяжко
виноват я перед двумя великими и святыми слбвами — лю-
бовь и дружба: перед первою согрешил я в лице двух прекрас-
ных, святых созданий,2 но не чувственностью и не животностью,
а тем, что объективный интерес силился превратить в субъек-
тивный; перед второю я согрешил в лице М. А. Бакунина,
называя насильственную связь дружбою. Дики и нелепы были
прдявления того и другого греха, но — повторяю — не от
чувственности и животности, а оттого, что жажда блаженства
захотела удовлетворить себя чрез посредство бедной, конечной
воли, мимо благодати.
Есть еще человек — но этого я глубоко уважаю, дорого
ценю — который также никогда меня не знал.8 Клюшников
знаком со мною с «Литературных мечтаний», хотя знал меня
за год прежде них. Мы с ним столкнулись не вотще: долго он
был для меня авторитетом, а я (это узнал я от него в твоей ма-
ленькой комнатке) для него— значит, так или сяк, но только
мы вошли в жизнь один другого. Но между нами замешалась
ложь, особенно с моей стороны: это опять был грех перед друж-
бою, хотя и гораздо меньший,— объективную дружбу я си-
лился превратить в субъективную. Проявления были дики
и нелепы по необходимости,— и я не удивляюсь, что И ван;
П<етрович> почитает меня чувственным и животным человеком
и адресует ко мне такие послания, которых я, по зрелом сооб'
ражении, вполне не могу принять на свой счет.4
Теперь дело доходит до тебя. В твоем лице я не согрешил
против дружбы, потому что сблизился с тобою по самой глу-
бокой потребности, с первого разу полюбил тебя страстно.
Больше любить я не могу и не умею. С твоей стороны я всегда
видел к себе глубокую привязанность. Весна прошлого года,
с помощию философии и одного великого философа,5 развела
бмло нас на время, но только для того, чтоб после теснее све-
сти. Всё последовавшее за тем еще более укрепляло наши отно-
шения. Я был свидетелем и первым доверенным твоей новой
жизни, и важнейшее ее событие так тесно связано со мною,
что всякая малейшая подробность напомнит тебе меня неволь-
но.6 Ты, наконец, принял живое участие в моей борьбе с Ба-
куниным, и твое чувство стояло за меня. За месяц до отъезда
в Харьков ты начал питать ко мне ужасную враждебность.
Торжественно признаюсь, что враждебность твоя имела глу-
бокую и верную причину, и если бы проявления ее иногда не
* были чересчур животны (в собачьем смысле), то слишком тя-
жело было бы мне воспоминать о ней. Но всё это прошедшее —
теперь о настоящем. В прошлый четверток ты сказал мне, что
чувствуешь, как будто вновь нашел ты меня. Да, эти слова были
искренни — мне самому было легко и отрадно с тобою, я сам
как будто вновь нашел тебя для себя. С любовию судил ты
меня и суд был легок: как целебный нож, отрезывал он от
тела зараженные части. Но нынешний день, Васенька, поразил
меня глубокою скорбию: я увидел ясно, что или старая враж-
дебность твоя ко мне снова возвратилась, или родилась но-
вая. Ты явно сторожишь за собою — но ты еще плохой актер',
когда тебе надо скрыть свою враждебность к кому-нибудь.
Давеча, за столом, ты грубо, неделикатно, варварски оскор-
бил меня, что мне тем прискорбнее, во-первых, потому, что
Аксаков7 был свидетелем этого, а во-вторых, что я теперь на-
хожусь в таком состоянии, которое требует пощады, снисхож-
дения, участия, деликатности, в котором безделица убивает
и воскрешает меня. Я вспыхнул — во мне всё оцепенело; но •
когда ты, желая или замазать свой грубый поступок, или,
может быть, и в самом деле восхитившись моими выходками,
начал показывать свой восторг ко мне,— то я чуть не зарыдал.
Боже мой, к чему всё это! Как будто я не стою и того, чтобы
указать мне дверь, без комедий, прямо?.. Остальное твое обра-
щение со мною было крайне внимательно и дружелюбно,—
но, признаюсь, в нем я еще более увидел что-то неприятное „
для себя, какую-то затаенную мысль с твоей стороны. Не по-
нимаю, что это значит. Или ты меня не понимаешь (потому ли,
что никогда не понимал, или с некоторого времени разучился
понимать), или в самом деле в моей непосредственности есть
<что>-нибудь непреодолимо отталкивающее. Во всяком слу-
чае — к чорту комедии — надоели они мне! До сих пор я
говорил: лучше хоть немножко чего-нибудь, чем совсем ни-
чего; теперь я говорю: лучше совсем ничего, нежели немножко
чего-нибудь. Да, я теперь ясно вижу, что я не понимал себя,
не был к себе справедлив—нет, что-нибудь никогда не удовле-
творит требований моего духа. Нагибаясь до чего-нибудь,
я сам всегда делался ничем. И потому, Васенька, всякие отно-
шения хороши, кроме ложных. Если, почему бы то ни было,
я уже далек от твоего сердца — что ж делать — пожалеем
об этом оба — и покоримся необходимости, которая смеется
над нашею волею. Ты понимаешь меня? Что делать? — я из-
мучен, избит, изранен, в моем сердце нет места живого, душа
разрывается, и глаза сухи — только нынче, благодаря тебе,
я выжал из них несколько слезинок, которые освежили мою
душу, как кропинки дождя засохшую ниву... Не могу больше
и дольше терпеть... Давай всё за один прием, а по капелькам —
невыносимо. Ты дорог мне — ты один можешь мне быть дру-
гом. Причина этого — твоя чудесная, богатая душа, твое лю-
бящее сердце, твоя нормальность, действительность (чего
нет во мне), твои лета, наши общие воспоминания. Когда ты
356
был в Харькове, когда я поверял Константину свои <. . . >
ощущения, а тот, закрывая глаза, в восторге кричал — какое
амбре!8— я думал всё о тебе, темное чувство говорило мне,
что ты поступил бы со мною жестоко, но тем бы самым и спас
меня. Когда вместе с Костею я нападал на тебя, отыскивая на
тебе и пятна и крапинки,— в глубине души моей я думал и
чувствовал другое насчет тебя и, уверяя Костю в своей дружбе,
против своей воли, слышал в себе слова: скоро ли то приедет
Боткин? — Нет, никто не заменит мне тебя, но если так
надо — я на всё готов, кроме ложных отношений. Может быть,
я поступаю в этом случае слишком прекраснодушно; может
быть, мне надо б было затаить в себе мои чувства, мои подо-
зрения и неприметно отдаляться от тебя... Может быть, но я
не могу, я человек эксцентрический, я часто выходил из ужас-
нейшего состояния только тем, что выговаривал его другому.
Крик облегчает боль. Вот и теперь, чем больше пишу это пись-
мо,— тем легче становится мне. Уж такая натура! Кроме того,
я почел бы преступлением с своей стороны разойтись с тобою,
не объяснившись, не употребивши всех средств к отвращению
подобного случая.
Васенька, прежде ты знал меня — знал, потому что лю-
бил, и любил, потому что знал. Никогда не забуду я твоих
слов обо мне, что «грустно было бы стоять тебе над моей мо-
гилою».9 Этими немногими словами, как поэтическим образом,
характеризовал ты всю жизнь мою,— и одних этих слов слиш-
ком достаточно для того, чтобы я вечно любил и помнил тебя.
Да, грустно стоять на могиле человека, которому природа,
как проклятие, дала слишком большие требования на жизнь,
чтобы их могло удовлетворить что-нибудь легко получаемое,
и который изо всех сил рвался к счастию — и знал одно горе,
одно страдание. Это история моей жизни. Ты же недавно ска-
зал обо мне, что любишь меня в грусти, а не в радости, потому
что (прибавил ты) радость моя всегда была ложная. Правда!
исключая редких минут откровения таинства жизни,— вся
жизнь моя — или глубокое страдание, поэтическая грусть, или
глупая, дикая радость. Неужели же мой удел — только стра-
дание, и никогда не узнаю я радости?.. Может быть... согласен
и на то, если нельзя взять лучшего решения,— но во всяком
случае — прощайте, о, навсегда прощайте, претензии на сча-
стие, заботы и хлопоты устроить его себе, прощайте, ходуль-
ки и все фокус-покусы фантазии!.. Грустно расстаться мне и
с вами, потому что вы всё же тешили меня хоть призраками
счастия... Жалко, ничтожно было ваше счастие, но всё же без
вас я не знал бы никакого... Поклон вам — больше мы не уви-
димся... Да, не буду уж делать я амбре из воли, чувств, из
ощущеньиц... Еще раз, прощайте!.. Дух вечной истины, мо-
357
люсь и поклоняюсь тебе, и с трепетом, с слезами на глазах,
отныне предаю тебе судьбу мою — устрой ее по разумной воле
своей,— и если суждено мне на земле высшее блаженство —
от тебя приму я его или никогда не узнаю его!..
В самом деле, может быть, мое последнее Werdeii * было
так сильно и велико, что ты, Васенька, поневоле перестал по-
нимать меня. В таком случае постараюсь, сколько это возможно,
вновь познакомить меня с тобою. Для этого я должен высказать
тебе кое-что о последней истории. Знаешь ли что — каким-то
откровением понял я для себя необходимость этой истории,
и если б мне можно было снова пережить это время, чтобы
избежать всех сделанных глупостей, я не согласился бы на
это. Всё было необходимо. Эта история — мое спасение,
искупление.
Начну с того, что ты не подозреваешь того, что вытерпел
я эти дни и что терплю теперь. Это истинный ад. Во всю жизнь
мою не страдал я тяжелее. Да, этот пост ужасен,— каким-то
праздником разрешится он? А у меня есть предчувствие, что
праздник близко и что вся эта цепь страданий есть приго-
товление к нему — очищение. Но прежде я должен сказать
тебе о моих внутренних отношениях к Каткову.10 Как из моих
слов, так и из моего письма к нему, ты не мог заключить, чтобы
я считал себя слишком виноватым перед ним и слишком раскаи-
вался перед ним. Действительно, перед ним я нисколько не
виноват, а если виноват, то перед самим собою; но и перед
самим собою меня совершенно оправдывает разум, и оправды-
вает свободно, без всяких натяжек. Но я глубоко понял слова
Вердера — разум оправдывает, а любовь всё-таки производит
сознание вины.11 И в этом смысле глубоко чувствую я мои вины
перед Катковым, и уже не раз мысленно лежал я, рыдая,
у ног его и, как раб, вымаливал себе его прощение, не почитая
себя достойным взглянуть на него... Я был перед ним пошл,
низок, подл, гадок; темно чувствуя его превосходство над
собою, я находил мою защиту от его могущества, неотрази-
мо преследовавшего меня, в гнилых, онанистических построе-
ниях. Я сам не понимал почему, но он беспокоил меня, он был
мне страшен, и я готов был спастись от его благородной не-
посредственности куда ни попало, хотя бы в нужник или под
подол первой попавшейся бабы, чтобы оттуда подразнить его
языком, зная, что он слишком свят и благороден, чтобы пре-
следовать меня в таком гнусном убежище. Доволен ли ты,
Василий? Может быть, я не в силах буду <сказать/ всего этого
в глаза Каткову — я напишу к нему это. Во мне много гор-
* становление (нем.).— Ред.
358
дости и самолюбия, но я умею и быть нецеремонным с собою,
когда дело идет об оскорбленной истине.
Три истории было со мною: конец первой был началом вто-
рой, или — вернее — начало второй было концом первой,
начало третьей — концом второй.12 До сих пор не понимаю,
что я чувствовал к гризетке; но — право — что-то чувствовал.
Должно быть, что это была страсть, а не чувство, но в этой
страсти — я помню — было много святого, тихого, грустного,
трепетного, благоговейного. Моя натура во всем сказывается.
Неуспех и дикость оной гистории произошли оттого, что когда
я чувствовал страсть — то хотел возбудить чувство, а когда
находил в себе это чувство — хотел возбудить страсть. Поэтому
в моих отношениях к ней не было ровности и единства. К са-
мым резким воспоминаниям этой истории принадлежат два
факта — первый: когда, увлеченная страстию, чувством, или
чувственностию, она отдавалась мне вся,— я, при всей моей
чувственности и животности, так хорошо известных некото-
рым философам, нашел в себе довольно силы, чтобы не опро-
фанировать наслаждецием того, что я почитал в себе святым
чувством,— и я вырвался из обаятельных объятий сирены
и почти вытолкал ее от себя (в эту минуту я без ненависти
вспоминаю об этом прекраснодушном поступке). Второй:
когда я прощался с моею родственницею,13 бывшею свидетель-
ницею этой истории, я шутил, смеялся, паясничал — и вдруг,
упавши на стул, громко зарыдал... Это для меня служит еще
убедительнейшим доказательством, что моя душа жаждет от
женщины чего-то другого, нежели чувственность и животность.
Я поехал в Прямухино. Эту историю всю знаешь ты хо-
рошо. Я не любил, но заставил себя любить, в чем и успел.
Сердце жаждало блаженства, а рассудок указал путь к его
достижению — изо всего этого вышел ужасный вздор. Пре-
пятствия раздражили чувство, и без того ложное и напряжен-
ное. Мишенькино 14 участие подожгло — остальное ты по-
мнишь. На Кавказе я видел сон—ты и это знаешь. Глубокое и
таинственное значение имел этот сон: я ощутил таинство люб-
ви — сои превзошел действительность — мне должно б было
понять, что это откровение, что наяву я даже не подозревал
и возможности подобного ощущения... Но я ничего не понял...
Осенью жажда любви превратилась во мне в какую-то
томительную хроническую болезнь. Грудь была истерзана,
глаза всегда влажны — всегда готовы для рыданий. Я не по-
мню подобного состояния в жизни моей. В это-то время я уви-
дал ее и — ничего не почувствовал, а надувать себя уже не
имел сил после второй истории. Я стал мечтать о разумном бра-
ке, забывши, что — как бы ни был он разумен, а для него
нужны средства и средства. Ну, ты читал мое письмо — q
359
Д<митрием> Щ<епкиным>. В самом деле, проявлений было мно-
го, и мое прекраснодушие попало в западню, самим же себе
устроенную. Я разделился: во мне было два убеждения,
совершенно равносильные — люблю и не люблю. Теперь бы
я сказал что-нибудь одно, а оба вместе равны плюсу с мину-
сом; но для того-то и должен я был так жестоко срезаться,
чтобы так дельно рассуждать теперь. Надежды было мало —
это подстрекало. Наконец мне сказали несколько слов, на ме-
ня бросили несколько взглядов, которых я не смел еще реши-
тельно растолковать в свою пользу, но от которых я ощутил
в душе бесконечное блаженство и провел божественный дань.16
Васенька, будь человеком и суди человечески: меня всегда
томила жажда любви, мне натолковали, что моя рожа так
отвратительна, что нет...
(Окончание допишется и вам доставится).
ИЗ. В. П. БОТКИНУ
<15—20 февраля 1839 г. Москва.)
Друг Васенька, спасибо за извещение. Вполне понимаю
твое состояние и необходимость быть одному — не требую
никаких объяснений. Бога ради, отошли к Каткову мою за-
писку. Мне не с кем. Мальчик услан, а мне бы непременно хо-
телось, чтобы он получил ее как можно скорее.
Твой В. Б.
114. И. И. ПАНАЕВУ
Москва. 1839. Февраля 18 дня.
Я так много виноват перед Вами, любезнейший Иван Ива-
нович, что нельзя и оправдываться. Впрочем, в моем столе
и еще теперь лежит письмо к Вам от ноября 10 прошедшего
года, но — увы! недоконченное.1 Право, не до писем было.
В письме к Вам мне хотелось бы означить определительно
мое журнальное состояние, но это было невозможнее, чем озна-
чить погоду. И теперь пишу к Вам коротко, но зато опре-
деленно. Вот в чем дело: я не могу издавать «Наблюдателя».
Далеко бы завело меня объяснение причин, и потому вместо
всех этих объяснений снова повторяю Вам — я не могу изда-
вать «Наблюдателя» и нахожу себя принужденным ныне от-
казаться от него.2 Но между тем — мне надо чем-нибудь жить,
чтоб не умереть с голоду — в Москве нечем мне жить — в ней,
кроме любви, дружбы, добросовестности, нищеты и подобных
360
тому непитательных блюд, ничего не готовится. Мне надо4
ехать в Питер, и чем скорей, тем лучше. Прибегаю к Вашему
ко мне расположению, к Вашей ко мне дружбе —^похлопочите
об устроении моей судьбы. Г-н Краевский завален теперь
делом — два журнала на руках,— думаю, что сотрудник, ко-
торый в состоянии ежемесячно поставлять около десяти ли-
стов оригинального писанья или маранья — будет ему не ма-
лою подмогою.3 Я бы желал взять на себя разбор всех книг
чисто литературных и даже некоторых других,— в таком слу-
чае в каждую книжку «Отечественных записок» я бы аккуратно
поставлял от двух до пяти листов. Критика своим чередом —
смесь тоже.— Коротко и ясно: почем с листа? Но главное вот
в чем: без 2000 мне нельзя даже и пешком пройти заставу;
около этой суммы на мне самого важного долгу, а сверх того,
я хожу, как нищий, врубищо.4Кроме г. Краевского, поговорите и
с другими, сами от себя или через кого-нибудь; я продаю себя
всем и каждому, от Сенкоиского до (тьфу ты, гадость какая!)
Б<улгари>на,—кто больше даст, не стесняя при том моего образа
мыслей, выражения, слоном, моей литературной совести,
которая для меня так дорога, что во всем Петербурге нет и
приблизительной суммы для ее купли. Если дел!о; дойдет до
того, что мне скажут: независимость и самобытность убежде-
ний или голодная смерть — у меня достанет силы скорее издох-
нуть, как собаке, нежели живому отдаться на позорное съеде-
ние псам... Что делать — я так создан.
Не замедлите ответом. Жду его с нетерпением.
Ваш В. Белинский.
Кроме того, в «Отечественных записках» я готов взять на
себя даже и черновую работу,'корректуру и тому подобное,
если только за всё это будет платиться соразмерно трудам;.
Денег! денег! А работать я могу, если только мне дадут mow
работу. Итак, скорей ответ. Главное, чтобы при Вашем письме
получил (если кто пожелает взять меня в работники) подроб-
ные условия.
Еще раз, — не замедлите ответом и — прощайте.
115. И. И. ПАНАЕВУ
Москва. 1839, февраля 22 дня1.
Вот Вам и еще письмо, любезнейший Иван Иванович.1
Предмет его всё тот же — просьба о скорейшем решении
моей участи. Я уверен, что Вы, с своей стороны, сделаете всё,
что можно, и прошу Вас только о скорейшем ответе, Дело для
меня-очень важное. Мне надо-переехать в Петербург, хоть на
год, хоть на два, только непременно надо: этого требуют и
361
/внешние и внутренние мои обстоятельства. Быть сотрудником
журнала или даже и журналов и получать за свои труды до-
статочное вознаграждение, конечно, не бог знает какая важ-
ность и какая трудность; но дело в двух тысячах, без которых
мне невозможно и думать о поездке — вот в чем трудность, и
вот что меня беспокоит.2 Без этого обстоятельства, я давно бы
уж сел в дилижанс и был в Питере. Вместе с получением этого
письма Вы увидитесь с Н. В. Савельевым,3 который, по своему
ко мне расположению и дружбе, сам вызвался хлопотать
о моем деле у Смирдина, Полевого, Греча, даже у Сенков-
-ского. Что делать, пришло такое время, что кто ни поп, тот
и батька. Жалею только об одном, что не раньше хватился
за ум.
Трудно оставить мне Москву, где много милого любил,4
где совершилось столько важных переворотов и процессов
моего духа; оставить круг, подобного которому для меня уже
не будет в жизни. Но судьба этого хочет — должно повино-
ваться. Она иногда дает отсрочки, но на своем всегда поставит.
Так было и со мною. Я долго отнекивался, а теперь вижу, что
стену лбом не прошибешь, а только разве лоб расшибешь.
Петербург представляется мне пустынею безлюдною. Камен-
ский, Гребенка,5 Якубович, Тимофеев и пр. и пр.— боже мой,
что за люди!.. Если бы не Вы, я бы скорее умер, чем бы поехал
в Питер. Надеюсь еще сойтись с г. Струговщиковым. Я не знаю
его как человека, ничего не слышал о нем с этой стороны; но
кто так, как он, умеет понимать Гёте, тот тысячу раз человек,
и где еще есть такие люди, там можно жить. Кстати: его эле-
гии, пересланные ко мне через Вас,— я обязан им такими
минутами, каких не много бывает в жизни. В этих прекрасных
гекзаметрах душа моя купалась, как в волнах океана жизни.'6
Жалкий г. Губер, двукратно жалкий — и по своему переводу,
-или искажению «Фауста», и по пакостной своей философской
статье, которая ужасно воняет гнилью и плесенью безмыслия
и бессмыслия!7 Право, ограниченные люди хуже, т. е. вреднее
подлецов: ведь если бы не г. Струговщиков, то Губер еще на
несколько лет зарезал бы на Руси Гёте. Впрочем, чорт с ними,
с этими бездарными Губерами — начхать им на голову, как
говорит один из героев Гоголя.8
Если я буду крепко участвовать в «Отечественных запис-
ках», то — уговор лучше денег — Полевой — да не прикоснет-
ся к нему никто, кроме меня! Это моя собственность, собствен-
ность по праву. Я, и никто другой, должен спихнуть его с син-
теза и анализа и со всего этого хламу пошлых, устарелых
мненьиц и чувствованьиц, на которых он думает выезжать и
которыми думает запугать новое поколение. Особенно, если
выйдет окончание его «Аббаддонны» — это мой пир — как
362
ворон на падалище, спущусь я на это нещечко литературного
прекраснодушия и исклюю и истерзаю его. У меня уже готова
в голове статья. Люблю и уважаю Полевого, высоко ценю
заслуги его, почитаю его лицом историческим; но тем не менее
постараюсь сказать и доказать, что он отстал от века, не по-
нимает современности и сделался тем Каченовским, которого
он застал при своем выступлении на литературное поприще.
Ужасное несчастие пережить самого себя — это всё равно,
что сойти с ума.9
Если я перееду в Питер, то к тому году хочу издать альма-
нах, и потому считаю за Вами повесть, аза г. Струговщиковым
несколько переводов из Гёте. Сам напишу огромное «Обозре-
ние», которое — я уверен в этом — все прочтут. Будут стихи
Красова, Кольцова,— 0 —, переводы из Шекспира, Гёте,
Гейне, Рюкерта — Каткова, Аксакова.
Кланяйтесь от меня г. Владиславлеву. Я получил от него
подарок и письмо — за то и за другое от души благодарю, но
отвечать, по обстоятельствам, не мог. Извините меня перед
ним.10
Представьте себе — какая досада: в Межевом институте
один ученик украл у меня тетрадь стихов Красова и переслал
ее к Сенковскому, а тот себе печатает да печатает. Нельзя ли
об этом пустить слух в «Литературных прибавлениях» и даже
перепечатать все эти стихотворения, а я немедленно выхлопо-
чу от автора право на эту перепечатку.11 Жду от Вас ответа.
Не замедлите.
Ваш В.Белинский.
116. И. И. ПАНАЕВУ
Москва. 1839 г. февраля 25.
Я остаюсь в Москве, любезнейший Иван Иванович, и по-
тому прошу Вас оставить хлопоты обо мне и извинить меня
за ложную тревогу.1 Различные затруднения до такой степени
взбесили меня, что я твердо решился перебраться в Питер;
но дело кое-как переделалось — и я опять москвич. Пока не
могу много писать к Вам: я еще болен от этих передряг. По-
жмите от меня руку г. Струговщикову... Не умею благодарить
его за присланные элегии Гёте: несколько времени я обжирался
ими: как в волнах океана жизни, купался я в этих гекзаметрах.
Прошу у г. Струговщикова извинения в том, что я имел глу-
пость две элегии поместить в 11 № за прошлый год, который
только на днях явится, хотя уже является четвертый месяц.
Перевод «Прометея» — чудо! Прошу и умоляю г. Струговщи-
кова не оставить меня и вперед своими трудами.2
363
Равным образом прошу Вас засвидетельствовать мое ува-
жение г. Владиславлеву. Очень благодарен ему за его милый
подарок. Не отвечал ему на письмо по двум причинам: не до
того было, а сверх того, я и не знаю имени и отчества г. Влади-
славлева. Попросите его засвидетельствовать мое почтение
М. М. Попову, моему бывшему учителю, который во время
оно много сделал для меня, и живая память о котором никогда
не изгладится из моего сердца.3
Представьте себе — какое горе: у меня украдена учеником
Межевого института, некиим М., тетрадь стихов Красова
и попала в руки Сенковского, который и распоряжается ею,
как своею собственностью. Нельзя ли об этом намекнуть в «Ли-
тературных прибавлениях»?4
Не стыдно ли К<раевскому> воскурять фимиамы таким
людям, каков Каменский, Гр<ебенка> и т. п.?5 Статья Г<уб>ера
о философии обличает в своем авторе ограниченнейшего че-
ловека, у которого в голове только посвистывает.6 Какая
прекрасная повесть «История двух калош» гр. Соллогуба.
Чудо! прелесть! Сколько душевной теплоты, сколько просто-
ты, везде мысль!7
Бью Вам челом — нижайше кланяюсь, любезнейший
Ив<ан/ Ив(анович/: пока хоть чего-нибудь, а хорошего и от-
личного, когда будет у Вас досуг.8 Право, если Вы для 4 № не
дадите своей повести — я рассорюсь с Вами.
Кланяйтесь от меня Савельеву и скажите ему, чтобы он
уже не хлопотал.9 До будущего 1840 года я — москвич, а там —
что бог даст. Прощайте. -
Ваш В. Белинский.
117. К. С. АКСАКОВУ
<Март — апрель 1839 г. Москва.)
О Константин вероломный, коварный друзей забыватель*
Зевса молю: да Кронион, могучий перунов метатель,
Молний браздами тучное тело твое избичует!
И владычицу Геру молю: да камнем тяжелым
В жирную выю тебя поразит, как скотину Арея,
Коему столько подобен скотскою силой дурацкой,
Тела слоновьей посадкой и разума скудною долей!
Муж псообразный * и лживый, меня ты забвению предал,
Светлопространный мой дом, что создал мне Гефест-небожитель,,
Сын Геры богини, хромоногий художник великий —
Дом мой забыл ты, гордящийся силой телесною смертный!
Что за причина забвенью сему — поведай ты мне без медленья!!
* По-русски — сукин сын.
364
Древнего старца Омира днесь я чту * — и, мне, благодарный,
Оный божественный старец гекзаметр — дар сребролукого Феба,
Мне завещал — и оным цыдулку к тебе написал^ я,
Ждущий ответа, а паче тебя самого, о нескладный!
Новостей много поведать тебе я имею...
118. Н. В. СТАНКЕВИЧУ
Москва. 1839 года, апреля 19 дня.
Мой милый Станкевич, много и много виноват я перед то-
бою, больше, нежели кто-нибудь из твоих друзей и знакомых.
Не много написал я к тебе писем, и в каждом из них обещал
написать другое — уж большое, а не писал и малого.1 Но не
приписывай этого (боже сохрани!) моей к тебе холодности
(чорта ли хорошего было бы во мне, если бы я охолодел к тебе?),
даже не приписывай и лености, хотя она тут немного и вино-
вата. Дело в том, в каждом моем большом письме мне хочется
познакомить тебя и с моим настоящим моментом и с обстоятель-
ствами, бывшими его источником или следствиями; но я те-
перь мчусь на почтовых по дороге (пока всё еще по проселоч-
ной) жизни, и настоящий мой момент едва ли продолжается
месяц. Перейдя же в другое состояние духа, я уже не сержусь
на прежнее (как это всегда бывало со мною прежде), потому
что понимаю его необходимость и еще потому, что я станов-
люсь всё менее и менее неистов. Процессы моего духа всегда
осуществляются в жизни и отражаются в обстоятельствах,
большею частию потрясающих и ужасных. Например, недавно
(месяца два назад) со мною повторилась было твоя история,
да так, что я хватился за голову, боясь — уж не сошел ли
я с ума, и подходил беспрестанно к зеркалу, чтобы посмотреть—
не поседели ли мои волосы. Слава богу, всё кончилось хоро-
шо, и я за глупую фантазию поплатился только месяцами двумя
глупостей и пошлостей да неделями двумя-тремя адских мук.2
Не думай, чтобы дело шло об известной тебе фантазии 3 —
то уж дело конченое, и я успел наделать еще новых глупо-
стей, которые продолжались меньшее время, но стоили до-
роже. В последнем письме моем я обещал тебе описать подроб-
но всю мою ссору с Б<акуниным>.4 Я было и думал приняться
за него, но каково было мое изумление, когда, взявшись за
перо, увидел, что ссоры не было, что я не знаю, за что я ссо-
рился и за что сердился на этого человека. Всё дело было
в том, что у нас никогда не было дружбы, потому что природы
* Каламбур, т. е. двоесмыслие — читаю и почитаю.
365
наши враждебно противоположны. «Ты стремишься к высо-
кому и я стремлюсь к высокому — будем же друзьями» — вот
начало нашей дружбы. К этому еще присоединилось призрач-
ное чувство, прекрасная, но бесплодная фантазия: ее брат
непременно должен быть моим задушевным другом. Время
есть поверка всех склонностей, всех чувств, всех связей —
действительность стала вытанцовываться,б а мы принялись
грызться, а когда перегрызлись, то увидели, что совсем не
ив чего было грызться, и, как умные люди, теперь разошлись
мирно, с уважением друг к другу. В Б;акунин>е много дур-
ных сторон: дружба простила бы его за них, но я не был его
другом, и потому теперь считаю себя вправе говорить только
о хороших его сторонах, которых он тоже очень не чу#<д.
Из остальных друзей один, нл которого я больше всех пола-
гался, потому что более всех любил его, поступил со мною
предательски, но так как он это сделал по слабости характера,
то я и простил его в душе моей.6 Клюшгшкоп из напряженного
экстаза перешел опять в ужаснейшую хандру, — и ему не
до других.7 Из старых друзей только добрый, благородный,
любящий Аксаков всё так же хорош со мною, как и прежде.8
Он давно уже стал выходить из призрачного мира Гофмана
и Шиллера, знакомиться с действительностию, и в числе мно-
гих причин особенно обязан этому здоровой и нормальной
поэзии Гёте. Из новых меня особенно интересует Кудрявцев,
и я с ним всё более и более схожусь. Это автор «Катенькц Пы-
лаевой», который теперь .уже автор нескольких превосходных
повестей, обличающих в* нем глубокую художественную на-
туру.9
Да, брат, наконец пришлось расчесться за всякую ложь —
и в любви и в дружбе. Диалектика жизни довела до сознания
многих истин, казавшихся прежде неразрешимыми. Я те-
перь понимаю, что такое любовь и что такое дружба: то и дру-
гое есть воспринятие в себя одним существом другого существа
вследствие необъяснимого, мистического сродства их натур.
То и другое дается человеку богом,— и если человек, наску-
чивши ждать, вздумает взять это сам, то жестоко срежется.
Да, всё это теперь я понимаю, и по тому самому обо всем этом
у меня прошла охота рассуждать,— и я повторяю мудрое изре-
чение твоего благородного, доброго и глубокого Вердера:
«Если человек задаот себе вопрос — значит, что он еще не со-
зрел для ответа».10 Но, разочаровавшись в предметах любви
и дружбы, я тем больше еще верю в любовь и дружбу, и еще
тем в большем свете представляются мне эти два великие чув-
ства. Я много страдал и много страдаю, но жить мне вообще
лучше, чем прежде. Я ужасаюсь моей прошлой жизни, так
хорошо тебе известной, сравнивая ее с нынешнею. Больше
366
всего дает мне счастия и внутренней жизни расширение моей
способности восприемлемости изящного. Пушкин предстал,
мне в новом свете, как один из мировых исполинов искусства,
как Гомер, Шекспир и Гёте. Тебе, знающему только его «Цы-
ган», «Полтаву» и «Онегина», но не знающему его посмертных
сочинений, может показаться мое мнение странным, экзаль-
тированным.11 «Илиада», переведенная Гнедичем, для меня
есть второй источник такого наслаждения, от силы которого
я иногда изнемогаю в каком<-то> сладостном мучении.12 О гре-
ках (разумеется, древних) не могу думать без слез на глазах.
Мне доступна и сфера религии, но более родная мне сфера —
искусство,— и хороший гипсовый снимок с Венеры Медицей-
ской стоит в глазах моих больше того глупого счастия, которо-
го я некогда искал в решении нравственных вопросов. Боже
мой, какая это была ужасная жизнь! Нравственная точка зре-
ния погубила было для меня весь цвет жизни, всю ее поэзик>
и прелесть.
Что ты, как ты? Скоро ли увижу, обойму я тебя? То-то
бы порассказал я тебе о твоем Виссарионе неистовом! То-то*
бы посмеялся ты! То-то бы послушал я тебя! О, если бы ты
опять стал жить в Москве, и мы, разрозненные птенцы без-
матери, снова слетелись бы в родимое гнездо! Скоро ли —
скажи.
Письмо это тебе доставит молодой человек, некто Ховрин,.
мать которого очень желает с тобою познакомиться. Это пре-
милая и преумная женщина, в которой мне особенно нравит-
ся то, что у ней есть живое чувство изящного: она понимает
Пушкина и Гоголя. Я познакомился с ней недели за полторы
до ее отъезда за границу.13 Посылаю тебе с ними листки из^
«Наблюдателя»,14 стихи и «Флейту», повесть Кудрявцева.
Пожалуйста познакомься с Марьею Дмитриевною Ховриною.
Кланяйся Грановскому и Неверову. Прощай.
В. Б.
Хотел тебе послать несколько стихотворений из «Наблю-
дателя», да как стал разбирать, так и решился выбрать из
него всю «сущность и поступки»15— это вместо длинного письма.
119. М. А. БАКУНИНУ
<15—23 мая? 1839 г. Москва.)
Оставь, Мишель, этот смешной тон — он не к лицу ни тебе,
ни мне. Я знаю причину его и сознаюсь, что в этом случае я
виноватее тебя, но это в последний раз. Все наши сплетни кон-
чились — уверяю тебя, и не хочу пояснять тебе последней.1
Верь одному, что я без причины не могу злиться на человека
367
|И говорить о нем худо (делая Это, я плачу злом, равным злу),
л теперь я сознал вполне, что все эти причины ужасно как
вздорны. Беру бога в свидетели моей искренности. Да, забудем
прошедшее,— и пусть оно останется для нас не больше, как.
уроком для настоящего и будущего. Наши с тобою отношения
не должны так детски разорваться — они должны продолжить-
ся с той минуты, в которую мы с тобою обнялись и поцеловались
в доме Беер, в твой последний приезд. Мы не друзья и даже не
близкие приятели, но нам не за что ненавидеть друг друга и
дичиться и смешно говорить Вы. В нашем прошедшем много
хорошего,— и теперь я не люблю твой образ мыслей (во мно-
гих отношениях), но не тебя. Если примирение Боткина со
мною не было фразою или комедиею, то он пояснит тебе мои
чувства, которые для него будут ясны из этой записки. Письма ,
твои, относящиеся к последней * полемической перебранке,
я давно отдал Боткину — прочих не отдам, потому что они мне
напоминают примечательную эпоху в моей жизни и много
хорошего в прошедшем: другого употребления я не, намерен
из них делать. Вот всё. Верь моей искренности и верь тому, что
мне уже надоело прекраснодушное кружение в пустых кругах
ложных отношений, ложной дружбы, ложной любви и ложной
ненависти. Благословим прошедшее, оставим друг друга в по-
кое и будем встречаться без ненависти и холодности. Теперь
я чувствую себя совершенно готовым для этого. Записку твою
возвращаю к тебе. Коли почтешь нужным написать другую,
то пиши без Вы, а всего лучше скажи прямо в глаза, если что
имеешь сказать мне. Готов" встретить тебя с удовольствием
везде — у тебя, у себя, у Боткина.
В. Белинский.
(Адрес:У Бакунину.
120. А. А. КРАЕВСКОМУ
<5 июля 1839 г. Москва >
Милостивый государь
Андрей Александрович!
Благодарю Вас за расположение, с которым Вы принимаете
мое предложение трудиться для Ваших журналов. Теперь
от Вас самих зависит назначить мне работу, кроме той, на ко-
торую я сам вызвался.1 За мною статья о Менделе и — если Вам
будет угодно — о «Горе от ума»; нынеппшй день оканчиваю
довольно обширное «похвальное слово» другу моему, Николаю
* Далее зачеркнуто: эпохе
S68
Алексеевичу Полевому.2 Не нужно ли Вам чего по части
библиографии — в таком случае распорядитесь, чтобы мне
были доставлены книги — вот и всё. Что касается до платы
за статьи, то не нужно никаких особенных условий, и я предо-
ставляю этот пункт на Ваше решение, в полной уверенности,
что Вы не поставите меня ниже других, но будете руковод-
ствоваться однажды принятыми Вами правилами по этому
предмету. По приезде в Петербург я желал бы принять подея-
тельнее участие в «Литературных прибавлениях», чтобы спо-
собствовать их оживлению, а теперь готов делать, что можно
деллть, находясь в Москве. Что касается до «Отечественных
записок», то они могут желать участия всех порядочных ли-
тераторов, но не нуждаются ни в чьей помощи. Право, мне
кажется, они были бы еще сильнее, если бы легкая-то кавале-
рия лучше им служила. Уж я бы похлопотал для легкой-то
кавалерии, по приезде в Петербург! По крайней мере, я снаб-
жал бы их преогромною библиографиею и преизобильною по-
лемикою. Сверх того, я мог бы быть Вам полезным и со стороны
черновой работы — корректуры, прочтения рукописных ста-
тей и пр. Но всё это в Петербурге, а пока давайте такой работы,
какою можно заняться в Москве.3
Примите мое искреннее уверение, что будете иметь во мне
не работника, но самого усердного участника, душою и сердцем
преданного Вашим журналам и не отделяющего от их интере-
сов своих.
Готовый к услугам Вашим
Виссарион Белинский.
Москва.
1839, июля 5 дня.
121. А. А. КРАЕВСКОМУ
Москва. 1839. Августа 19 дня.
Милостивый государь
Андрей Александрович!
Благодарю Вас за Ваше обязательное, милое письмо,1
и спешу ответить на него. Ие смейтесь над моим «спешу»: я
был очень болен и только недавно выздоровел. Меня постигла
самая поносная болезнь, в которой была и кровь, и спазмы,
или судороги, и слизь, и стоны, словом, самое богатое содер-
жание для повести Каменского.2 Теперь я оправился; но
болезнь задержала мои работы. Насчет статьи оМенцеле я с Ва-
ми совершенно согласен: критикой она быть не может, а должна
идти в отделении наук — я так сделаю. Что касается до статьи
24 Белинский, т. XI
369
о «Горе от ума» — в голове она у меня вся готова, но вот беда —
нигде не могу найти книги,3 равно как и Алексей Дмитрие-
вич.4 Вы не можете себе представить, как мы бедны средства-
ми. У вас в Питере есть дух общительности, и книгопродавец
с литератором как-то связаны: у нас всё развязано и всё косо смо-
трит друг на друга. Хотел уже купить, но, благодаря быстрому •
обращению нашей книжной торговли, «Горя от ума», которое
уже больше месяца как вышло в Петербурге, у нас еще нет;
а я ходил и к Смирдину. Теперь я еду на дачу к Щепкиным,
чтобы на свободе кончить о Менцеле, написать о «Горе от ума»,
разделаться с «Галатеею»,6 написать для г. Владиславлева
о «Каменном госте»6 (кстати, уведомьте меня о последнем
сроке доставления этой статьи) и покончить другие не столь
важные дела. К 15 сентября уверен, что покончу всё это.
«Отечественные записки» и «Литературные прибавле-
ния»— наше общее дело: отныне я их и душою и телом, их *
интересы — мои интересы. По приезде в Питер докажу Вам
это на деле. Приеду я с Панаевым (от которого недавно
получил из Казани письмо7— обещается быть в Москву к
концу сентября, пробудет в Москве еще с месяц, а там мы
и к Вам).
Статья Каткова прекрасна по содержанию и не совсем
удовлетворительна- по форме: он в ней похож на одного из
тех богатырей, осиленных и заброшенных собственною силою,
о которых он говорит в своей статье.8 Словом, его статье не-
достает прозрачности; много повторений и растянутостей; но
содержание так богато, так сочно, мест поэтических так много,
что статья всё-таки прекрасна," несмотря на все недостатки.
«Пан Халявский» для первого чтения потешен и забавен, но
при втором чтении с него немного тошнит.9 Это не творчество,
а штучная работа, сбор анекдотов, словом, возведение идеи
малороссийской жизни до идеала, если под идеалом должно
разуметь, вместе с французами, собрание воедино всех черт,
рассеянных в природе и относящихся к одному предмету.
Впрочем, для журнала «Халявский» — клад: он найдет себе
больше читателей и хвалителей, чем творческие произведения
Гоголя.
Бога ради, Андрей Александрович, какими судьбами попа-
ла в «Отечественные записки» гнусная статья пошляка, пе-
данта и школяра Давыдова?10 Помилуйте, если журнал —
поле, то он удобряется хорошим, а не навозом ослиным, как
обыкновенные поля. Извините за откровенность, но во мне
кровь заговорила. «Отечественные записки» журнал те-
перь единственный в России по внутреннему достоинству:
зачем же пятнать его такими нечистотами?
Что моя статья о Полевом?11 Боюсь, что не пропущена.
370
Благодарю Вас за перепечатку моей статьи из «Наблюдателя»:
еще в первый раз меня будет читать большая публика.12
Прошу Вас поклониться от меня Бакунину, с которым Вы
верно уже познакомились.13 Также и Межевичумой поклон,
хоть я и сердит на него за «Литературные прибавления».14
Прощайте, Андрей Александрович. Желаю Вам не охла-
девать в усердии к журналу и работать, как Вы всегда рабо-
таете, а для того да подаст Вам бог терпения и доброго здо-
ровья.
Ваш В. Белинский.
122. И. И. ПАНАЕВУ
Москва. 1839. Августа 19 дня..
Ну, Иван Иванович, насилу-то дождался я от Вас весточки;1
ваше молчание заставило было меня живо беспокоиться насчет
и Вашего переезда через Волгу, и Ваших новых отно-
шений к делящимся (чего доброго — думал я,— пожалуй,
зарежут). По сему резону Вы выходите не благодетельный по-
мещик, как изволите величать себя, а разве злокачественный
дворянин и разбойник, как резко выразился Иван Иванович/
о Иване Никифоровиче. Вот А<вдотья> Я<ковлевна>2— дело*
другое: она очень похожа на благодетельную помещицу: по-
пробуйте отдать деревню в полное ее распоряжение — и уви-
дите, что чрез полгода, благодаря ее доброте и благодетельно-
сти, благодарные ваши крестьяне — сии брадатые Меналки,
Даметы, а наипаче Титиры3— сделаются сами господами,
а господа сделаются их крестьянами.
Записка Ваша ко мне отличается удивительною пустотою
содержания. Однако ж спасибо Вам и за нее. Рад, что Вы
обещаете приехать к концу сентября, но боюсь, чтобы Ваш
приезд — как это часто бывает в сем непрочном мире — не
отодвинулся до конца октября.4 Знаю, что Вы рветесь оттуда
всей душою, да боюсь, что дела задержат. Пожалуйста, почтен-
нейший, приезжайте скорее: право, я жду Вас с нетерпением.
Признаюсь, почему-то и с Москвою мне уж поскорее хотелось
бы разделаться.
После Вашего отъезда со мной произошла бездна перемен
и разных разностей. Во-первых, я был болен... Убедительное
письмо Ваше к Н<иколаю> Филипповичу)6 не произвело
никакого эффекта, потому, вероятно, что нужда убедительнее
красноречия. Но мне досадно только, что он не давал никакого
ответа. Около трех недель я и надеялся и отчаивался (самое
гнусное состояние); наконец заболел и увидел необходимость
не выходить из дому, но вдруг пстчему-то решился выйти в по-
следний раз, повидаться с Б<откиным>. Иду — вдруг едет
навстречу Н<иколай> Ф<илиппович>. А, подумал я, вот зачем
тянуло меня из дому! — вскакивает с дрожек и начинает на
тротуаре беседу. О том, о сем, между прочим и о Вас — имею
ли я от Вас известия, наконец — к делу. Щ<епкии> (М. С.)
должен ему 115 р., так он предлагал мне поделикатнее попро-
сить их у него себе. В моем положении и это было благодея-
нием божиим; а Н<иколай> Ф<илиппович> уверял, что у него
нет ни копейки и что сам нуждается. Тотчас я увиделся на уни-
верситетских экзаменах с Барсовым6 и попросил его передать
М<ихаилу> Семеновичу) о сем. На другой день спокойно
жду денег, но не тут-то было. К. Аксаков дал 10 р.,7 а то бы
лекарства не на что было взять, а еще нужны были пьявки
и другие подобные мерзости, требующие денег. Я было и нос
повесил, но вдруг является И. Е. Великопольский, осведом-
ляется' о здоровье и просит меня быть с ним без церемоний и
сказать, нужны ли мне деньги. Я попросил 50 р., но он заста-
вил меня взять 100. Вот так благодетельный помещик!8 На дру-
гой день, перед самым отъездом своим в деревню, опять на-
вестил меня. От Щ<епкина> я получил деньги, когда уже
выздоровел.
Я помирился с Бо<ткиным> и К<атковым>.9 Между нами всё
опять попрежнему, как будто ничего не было. Да, всё попреж-
нему, кроме прежних пошлостей. Сперва я сошелся с Бот-
киным) и без всяких объяснений, прекраснодушных и экста-
тических выходок и порывов, но благоразумно, хладнокровно,
хотя и тепло, а следовательно, и действительно. Теперь вижу
ясно, что ссора была необходима, как бывает необходима гроза
для очищения воздуха: эта ссора уничтожила бездну пошлого
в наших отношениях. Причины ссоры, несколько Вам извест-
ные, были только предлогом, а истинные и внутренние при-
чины только теперь обозначились и стали ясны. Бо<ткин>
много был виноват передо мною, но и я в этом случае не усту-
плю ему.Надо быть беспристрастным и справедливым. Впрочем—
странно: я, который не находил удовлетворительного мщения
Бо<ткину>, я теперь не могу себе ясно представить, за что я
на него так неистовствовал. Вообще в нашей ссоре много
семейного, только для нас понятного. Бо<ткин> — чудесный
человек — теперь я могу это сказать, потому что говорю без
пылу, в котором, если много пламени, за то много и дыму и
чаду, но с теплотою и благоразумно. К<атков> имеет один не-
достаток — он очень молод, а кроме этого, он один из лучших
людей, каких только встречал я в жизни. Я рад без памяти,
что наши дрязги кончились и что вы-таки увидите нас так, как
хотели и думали увидеть нас, когда отправлялись из Питера
в Москву.*
372
К. А<ксако)в со мной как нельзя лучше.10 Его участие
ко мне иногда трогает меня до слез. Невозможно быть рас-
положеннее и деликатнее, как он со мною. Славный, чудный
человек! Но молод так, что даже К<атков> годится ему в де-
душки. В нем есть всё — и сила, и энергия, и глубокость духа,
но в нем есть один недостаток, который меня глубоко огорчает.
Это — не прекраснодушие, которое пройдет с летами, но ка-
кой-то китайский элемент, который примешался к прекрас-
ным элементам его духа. Коли он во что засядет, так, во-пер-
вых, зас'ядет по уши, а во-вторых — во сто лет не вытащите
его и за уши из того ощущеньица или того понятьица, которое
от праздности забредет в его, впрочем, необыкновенно умную
голову. Вот и теперь сидит он в глупой мысли, что Гёте (дале-
ко кулику до Петрова дня!) выше Шекспира. Но пока он сидел
да посиживал в этой мысли, если только нелепость можно на-
звать мыслию, случилось происшествие, от которого на лице
А<ксако>ва совершилось страшное aplatissement, * ибо это
происшествие накормило его грязью, как говорят безмозглые
персиане. Грязь эту разделили с ним Бак<унии/> и Бот<кин>..
Еще давно, прошлою осенью, узнавши нечто из содержа-
ния 2 ч. «Фауста», я с свойственною мне откровенностию и
громогласностию провозгласил, что оная 2 ч. не поэзия, а сухая,
мертвая, гнилая символистика и аллегорика. Сперва на меня
смотрели, как на богохульника, а потом, как на безумца, ко-
торый врет, что ему взбредется в праздную голову.11 Новое
поколение гегелистов основало журнал в pendant** к бер-
линскому «Jahrbucher», *** основанному Гегелем — «Halli-
sche Jahrbucher,****12 и в этом журнале появилась статья
некоего гегелиста Фишера о Гёте, в которой он доказывает,
что 2 ч. «Фауста» мертвая, пошлая символистика, а не поэзия,
но что 1ч. — великое произведение, хотя и в ней есть непонят-
ные, а потому и непоэтические места, ибо (это же самое говорил
и я) поэзия доступна непосредственному эстетическому чув-
ству, и отнюдь не требуется для уразумения художественных
произведений посвящения в таинства философии, и что всё*
непонятное в ней принадлежит к области символизма и алле-
гории. Фишер разбирает все разборы «Фауста» и нещадно изде-
вается над ними; достается от него и первому поколению гегели-
стов, которые, говорит, ослепленные ярким светом Гегелевой
философии, пустились сгоряча всё подводить под нее и во 2 ч.
«Фауста» особенно мнили видеть полное осуществление систе-
* сплющивание (франц.).— Ред.
** подобно (франц.).— Ред.
*** «Ежегоднику» (нем.).— Ред.
**** «Галльскому ежегоднику» (нем.).— Ред.
87*
^мы Гегеля в сферу искусства.13 Больше всех срезался Мар-
бах, который в своей действительно прекрасной популярной
книге напорол о 2 л. «Фауста» такой дичи, что Б<откин>, пре-
красно переведший из нее большой отрывок, ничего не понял,
ж когда хотел поместить этот отрывок в «Наблюдателе», то
принужден был вычеркнуть большую часть того, что сказано
там о 2 ч. «Фауста», которую Марбах называет «Книгою
с семью печатями» для непосвященных.14 Каково срезались
ребята-то? И каков я молодец! Не правда ли, что необыкновен-
но умный человек... А?.. Как вы думаете?., (спросите и
А<вдотыо> Я<ковлевну>, как она о сем разумеет — я думаю,
дивится моей скромности).
В этом же «Hallische Jahrbucher» есть статья о Данте, в ко-
торой доказывается, что сей муж совсем не поэт, а его «Divina
'comedia» * — просто символистика. Я то же и давно думал
и говорил, ну, и после этого Вы еще не станете на колени перед
гмоим эстетическим гением?..16
Вот каким длинным письмом заплатил^ за Вашу записку.
Получил я письмо на Ваше имя и прилагаю его при сем. Также
лрилагаю и письмо А<ндрея> Александровича) ко мне —
юно очень интересно.16 Пожалуйста, пишите ко мне.
Константину (Аксакову) еще не отдавал Вашего письма,
не видался с ним. А как он будет рад ему — как дитя! Да, слав-
ное дитя Константин; жаль только, что движения в нем мало-
вато. Я и теперь почти каждый день рассчитываюсь с каким-
нибудь своим прежним убеждением и постукиваю его, а прежде
так у меня — что ни день, то новое убеждение. Вот уж не в моей
яатуре засесть в какое-нибудь узенькое определеньице и бла-
женствовать в нем. Кстати, после етатей о 2-й ч. «Фауста»
и Данте, я стал еще упрямее, и теперь мне пусть лучше и не
говорят о драмах Шиллера; я давно уже узнал, что они слабо-
ваты.17 Пушкин меня с ума сводит. Какой великий гений, ка-
кая поэтическая натура! Да, он не мог по своей натуре напи-
сать ничего вроде 2-й ч. «Фауста». Я обещал Владиславлеву
в альманах статью о «Каменном госте»18 в форме письма к дру-
гу. Хочется попытаться на нечто похожее на философскую
критику а 1а Рётшер.19 У меня теперь три бога искусства, от
которых я почти каждый день неистовствую и свирепствую:
Гомер, Шекспир и Пушкин...
Поблагодарите от меня А<вдотыо> Я<ковлевиу) за память
обо мне и ударьте ей за меня низко челом.
Прощайте. В «Литературных прибавлениях» перепечатана
моя статья о Полевом, а новая еще не напечатана.20
Ваш В. Белинский.
* «Божественная комедия» (итал.).— Ред.
374
123. А. А. КРАЕВСКОМУ
Москва. 1839. Августа 24 дня.
Милостивый государь
Андрей Александрович.
Посылаю Вам тетрадь рецензий и прошу Вас обратить вни-
мание на первую рецензию о речах университетских: я писал
ее с задором.1 Прошу Вас, напечатайте в «Литературных при-
бавлениях» литературное известие, что в Москве составилось
общество для издания «Библиотеки романов», не имеющей
ничего общего с Глазуновскою.2 Сперва будут переведены
(с английского) Вальтер Скотт и Купер, от первого романа до
последнего, все — и переведенные, и не переведенные; Гофман
весь (с немецкого), словом, всё, что найдется истинно художе-
ственного у англичан и немцев и истинно хорошего у фран-
цузов. Главные переводчики (это известие не для печати, а для
Вас) — Катков и Кетчер.3 У последнего уже готовы два романа
Купера, а первый принимается за «Степи». Печатать берется
на свой счет один богатый человек (г. Высотский4). Если пред-
приятие будет неудачно, переводчики рискуют ничего не
получить за большой и тяжкий труд: согласитесь, что только
в Москве возможно такое бескорыстие. Пожалуйста возвестите
о нем погромче и попышнее, чтобы расшевелить внимание публи-
ки и накричать, натвердить ей, что это предприятие (как оно
и в самом деле) великое, полезное и пр. и пр.
Теперь перелистываю 8 № «Отечественных записок». По-
вести Корфа боюсь, а прочту.5 Стихотворение Лермонтова
«Три пальмы» чудесно, божественно. Боже мой! Какой роскош-
ный талант! Право, в нем таится что-то* великое.6 Перевод
Аксакоца из «Фауста» на этот раз прекрасен.7 Песни народ-
ные интересны.8 Современная библиографическая хроника вся,
от лервой до последней страницы, жива и интересна. Ученые
и по части искусств статьи, смесь — всё это возбуждает жи-
вейшее любопытство одним уже оглавлением. Славный №!
Славный Ваш журнал, дай ему бог здоровья! 8 № «Отечествен-
ных записок» и 6 № «Сына отечества» — боже мой, какая
чудовищная разница!
С удовольствием пересмотрел мои статейки в «Литератур-
ных прибавлениях» и «Отечественных записках». Небольшие
изменения, сделанные Вами в них, очень хороши, и я вполне
доволен ими.0 Вообще я всё больше и больше убеждаюсь, что
мы с Вами поладим, как нельзя лучше.
Что Вы раздумали к нам в белокаменную? А мы было Вас
ждали, ждали, ждали.10 Бог с Вами!
375
Скажите Межевичу спасибо за его письмецо ко мне — буду
отвечать ему, как только удосужусь.11
Заключаю мое послание просьбою к Вам, которая, может
быть,, покажется Вам странною. Доставитель моей тетради
и этого письма — наборщик из типографии Степанова, при-
бывший к Вам в Питер искать счастия, которого для худож-
ников, как и для литераторов, в Москве пет. Вы коротко зна-
комы с Гутенберговою типографиею,12 почему и решаюсь
утруждать Вас моею покорнейшею просьбою — помочь сему
юноше определиться в оную, на выгодных для него условиях,
для чего, я думаю, достаточно одной Вашей рекомендации,
одного слова, и чем Вы меня премного обяжете. А я ручаюсь
Вам за него, как за человека, отлично знающего свое дело,
усердного, прилежного, и притом прекраснейшего поведения.
Я от души желаю ему счастия: он добрый малый, а сверх того,
он окрестил меня в печать, набирая мои «Литературные мечта-
ния», да и конкрергно-прекраснодугиные статьи он же набирал*
Прошу о нем и Межевича, да возьмет он его под свое покрови-
тельство. Сделайте милость — похлопочите.
Трепещу за участь моей статьи о Полевом.13 Я писал ее
долго и с задором, одна переписка замучила меня: досадно
будет, если не пропустят или слишком исказят. Уведомьте
меня (или попросите сделать это Межевича) тотчас о ее судьбе.
Прощайте.
Ваш В. Белинский.
«Горя от ума» всё еще нет в Москве. Бога ради, пришлите
мне его, чрез А. Д. Галахова, в счет платы за статьи — я уже
решился купить его.14
124. Н. В. СТАНКЕВИЧУ
<29 сентября — 8 октября 1839 г. Москва.)
Москва. 1839, сентября 29 дня.
Наконец-то я собрался писать к тебе, мой милый, мой лю-
безный Николай! Приезд Грановского и письмо твое наполнили
меня тобою — с неделю я был не что иное, как воплощенная
мысль о тебе.1 Я воображал тебя во всевозможных положениях—
и как ты слушаешь лекции и читаешь «Логику» или «Феноме-
нологию» Гегеля, и как ты пьешь шампанское и глотаешь устер-
сы, и как, в рубашке и подштанниках (о вид, угодный небе-
сам!), при созерцающей тебя Берте,2 принимаешь позы то
Аполлона Бельведерского, то Венеры Медичейской. Последнее
твое положение решительно восхитительнее всех прочих — я
смеялся до слез, но в моем смехе было умиление: передо мною
376
носился букет твоей непосредственности, и ты предстал мне
во всей своей целости, и я вспомнил тебя всего, ^от первой ми-
нуты, когда увидел тебя впервые, до сего часу. Ах, Николай,
Николай, когда я увижу тебя, мне это представляется чем-то
невозможным, фантастическим. Не сердись на меня, что редко
и мало 'пишу к тебе. Я сам было осердился на себя за это, и
даже испугался, подумав, как редко я бываю занят тобою, мне
показалось, что я перестал любить тебя, а убедиться в этом
для меня всё равно, что убедиться в том, что я не человек,
а скотина. Но я скоро вышел из своего прекраснодушного опа-
сения: я понял, что у всякого человека своя жизнь и свои
личные интересы, а я, сверх того, во всё это время находился
в ужасных внутренних переделках, в мучительных процессах
выхода из детства в мужество, со всеми переругался, был истер-
зан, исколесован так, что на душе моей не осталось ни одной
целой струны, ни одного здорового места. И лишь только я
начал выходить из этого экзамена жизни и выходить, (говорю
без самолюбия) немножко с честию для себя, как вдруг —
Грановский и твое письмо: тут я вполне убедился, что мне не-
чего опасаться за мою любовь к тебе. Вот тебе, прежде всего,
самый обстоятельный и подробный ответ на твое послание.
Способ, каким ты рекомендуешь мне Грановского, заста-
вил меня смеяться до слез: аромат твоей милой, непостижимо-
чудной непосредственности так и веял вокруг меня. Портрет
Грановского верен, как нельзя больше: ты великий живописец!
Но опасение, что мы не сойдемся, которое невольно высказы-
вается в твоих словах, оказалось совершенно ложным: мы
сошлись, как нельзя лучше и ближе, и без всяких прекрасно-
душных восторгов и натяжек, а совершенно свободно. Гранов-
ский есть первый и единственный человек, которого я полюбил
от всей души, несмотря на то, что сферы нашей действитель-
ности, наши убеждения (самые кровные) — диаметрально
противоположны,.так что — белое для него — черно для меня,
и наоборот. Ух, каким он идиотом воротился! Стоило зачем
ездить на три года в Берлин, да еще на казенный кошт: поглу-
петь до такой степени можно б было и в Москве, на собственном
иждивении! (Какова острота — Грановский инда зашипел и
выставил вперед ногу — что, действительно, очень не хорошо,
как ты сам это справедливо замечаешь в письме своем.) А по-
любил я его вот за что: во-первых, за его милую, младенчески-
простодушную, девственную непосредственность, за теплоту
души, которая электрически сообщается другой душе; во-вто-
рых, за то, что он любит тебя до обожания и, как ни глуп, но
глубоко понимает и верно ценит тебя. После этого, что бы я
был за скотина, если бы до смерти не полюбил его! Да, это
один из тех людей, с которыми мне всегда и тепло и светло и ко-
377
торые никогда не могут прийти ко мне не во-время, но всегда —
дорогие гости. Но, боже мой! можно ли быть противоположнее
в своих убеждениях, как мы и он! Что за суждения об искус-
стве, что за вкус — верх идиотства! Уланд выше Гейне, Шил-
лер... но погоди — за Шиллера я задам ему вытаску вместе
с тобою, а пока расправлюсь с ним с одним.3 На Руси явилось
новое могучее дарование — Лермонтов; вот одно из его сти-
хотворений:
Три пальмы
(Восточное сказание)
В песчаных степях аравийской земли
Три гордые пальмы высоко росли.
Родник между ними из почвы бесплодной,
Журча, пробивался волною холодной,
Хранимый, под сенью зеленых листов,
От знойных лучей и летучих песков.
И многие годы неслышно прошли;
Но странник усталый из чуждой земли
Пылающей грудью ко влаге студеной
Еще не склонялся под кущей зеленой,
И стали уж сохнуть от знойных лучей
Роскошные листья и звучный ручей.
И стали три пальмы на бога роптать:
«На то ль мы родились,'чтоб здесь увядать?
Без пользы в пустыне росли и цвели мы,
Колеблемы вихрем и зноем палимы,
Ничей благосклонный не радуя взор?..
Не прав твой, о небо, святой приговор!..»
И только замолкли — в дали голубой
Столбом уж крутился песок золотой,
Звонков раздавались нестройные звуки,
Пестрели коврами покрытые вьюки,
И шел, колыхаясь, как в море челнок,
Верблюд' за верблюдом, взрывая песок.
Мотаясь, висели меж твердых горбов
Узорные полы походных шатров;
Их смуглые ручки порой подымали,
И черные' очи оттуда сверкали...
И, стаи худощавый к луке наклоня,
Араб горячил вороного коня.
И конь на дыбы подымался порой,
И прыгал, как барс, пораженный стрелой;
378
И белой одежды красивые складки
По плечам фариса вились в беспорядке;
И, с криком и свистом несясь по песку,
Бросал и ловил он копье на скаку.
Вот к пальмам подходит, шумя, караван;
В тени их веселый раскинулся стан.
Кувшины, звуча, налилися водою,
И, гордо кивая махровой главою,
Приветствуют пальмы нежданных гостей,
И щедро поит их студеный ручей.
Но только что сумрак на землю упал,
По корням упругим топор застучал,—
И пали без жизни питомцы столетий!
Одежду их сорвали малые дети,
Изрублены были тела их потом,
И медленно жгли их до утра огнем.
Когда же на запад умчался туман,
Урочный свой путь продолжал караван;
И следом песчаным на почве бесплодной
Виднелся лишь пепел седой и холодный;
И солнце остатки сухие дожгло,
А ветром их в степи потом разнесло.
И ныне всё дико и пусто кругом —
Не шепчутся листья с гремучим ключом.
Напрасно пророка о тени он просит:
Его лишь песок раскаленный заносит,
Да коршун хохлатый, степной нелюдим,
Добычу терзает и щиплет над ним. 4
Какая образность! — так всё и видишь перед собою, а
увидев раз, никогда уж не забудешь! Дивная картина — так
и блестит всею яркостию восточных красок! Какая живопис-
ность, музыкальность, сила и крепость в каждом стихе, от-
дельно взятом! Идя к Грановскому, нарочно захватываю новый
№ «Отечественных записок», чтобы поделиться с ним наслаж-
дением — и что же? — он предупредил меня: «Какой чудак
Лермонтов — стихи гладкие, а в стихах чорт знает что — вот
хоть его „Три пальмы"—что за дичь!» — Что на это было
отвечать? Спорить? — но я уже потерял охоту спорить, когда
нет точек соприкосновения с человеком. Я не спорил, но, как
майор Ковалев частному приставу, сказал Грановскому, рас-
ставив руки: «Признаюсь, после таких с вашей стороны по-
ступков, я ничего не нахожу»5— и вышел вон. А между тем
379
этот человек со слезами восторга на глазах слушал «О царе
И<ване> Васильевиче), молодом опричнике и удалом купце
Калашникове».6 Не значит ли это того, что у него для искус-
ства есть только непосредственное чувство, не развившееся
и не возвысившееся до вкуса? А как он понимает Пушкина —
да здравствует идиотизм! Куда Пушкину до Шиллера! А по-
нашему, так Шиллеру до Пушкина — далеко кулику до Петро-
ва дня. Какая полная художественная натура!7 Небось, он
не впал бы в аллегорию, не написал бы галиматьи аллегорико-
символической, известной под именем 2-й части «Фауста»,8 и не
был способен писать рефлектированных романов вроде «Вертера»
или «Вильгельма Мейстера». Куда ему! Его натура художе-
ственная была так полна, что в произведениях искусства
казнила беспощадно его же рефлексию: в лице Алеко, который
враждует против условий общества, а между тем хочет их же
наложить на бедных детей дикой вольности, и вносит к ним
убийство и мщение, торжественно обличенный потом глубоким
старцем цыганом (ты для себя лишь хочешь воли),— Пушкин
бессознательно бичевал самого себя, свой образ мыслей и,
как поэт, чрез это художественное объектирование, освободился
от него навсегда. Какое мировое создание! А «Моцарт и Салье-
ри», «Полтава», «Борис Годунов», «Скупой рыцарь» и наконец —
перл всемирно-человеческой литературы — «Каменный гость»!
Нет, приятели, убирайтесь к чорту с вашими немцами — тут
пахнет Шекспиром нового мира!.. А между тем, не забудь, что
он умер с небольшим каких-нибудь 35 лет, в самой поре своего
созревшего гения: что бы он еще4 сделал?..
Теперь о «Наблюдателе». Ты прав, сказавши, что стихотвор-
ное отделение в нем — хорошо,9 но чтобы оно было лучше не
по количеству превосходных пьес, а по качеству — ты ешь
грязь. Аксаковские переводы из Гёте («Бог и баядера»,
«Утренние жалобы», «Перемена», «Лежу я в потоке на камнях»,
«Тишина на море») — больше, нежели хороши — превосход-
ны; но из Шиллера — дрянь, кроме одного — «Вечер», худо-
жественного в оригинале и художественно переведенного. Пе-
реводы Каткова из Гейне — еще выше: из «Ромео и Юлии» ты
знаешь не лучшие места; драму эту он перевел всю, и перевел
превосходно, но всё еще недоволен своим переводом.10 Песни
Кольцова — чудеса творит, братцы, чудо-богатырь!11 Клюш-
никова пьесы прекрасны, особенно «Я не люблю тебя»—до
сих пор ты судил по-человечески; но отсель начинаются плоды
твоего пребывания в Берлине, в котором хотя ты живешь и
на собственном иждивении, но достиг (очень успешно) тех
же результатов, как и Грановский. Я вас обоих поздравляю
и низко вам кланяюсь. Как! — бенедиктовское, риторическое,
не только лишенное целости, которую дает пьесе идея, но даже
380
и внешней связи здравого смысла, стихотворение Клюшнико-
ва к Петру — превосходно,12 а «Флейта», это дивно-яг/доже-
ствениое произведение, в котором вполне исчерпана вся его
идея и воспроизведена в таких чудных, грациозных формах,13—
так — ни то, ни се?.. Признаюсь—после таких идиотских
с вашей стороны поступков, я ничего не нахожу! Нет, брат
Николай, видно ты читал «Флейту» вместе с Бертою,* потчуя
ее пилюлями, и потому не заметил, что это одно из тех худо-
жественно-конкретных созданий, которые легки только на
взгляд, но не даются тому, кто их перелистывает, а не читает.
Вещица действительно легонькая, но ведь и «Цыганы» Пушки-
на легки, а «Россияда» Хераскова — тяжела. Ведь есть же
люди, которые о «Цыганах» отзываются еще с уважением,
а в мелких стихотворениях Пушкина видят не больше, как ле-
гонькие стишки. Но потому-то они ц тяжелы для ** уразуме-
ния, что слишком легки. Простота содержания при художе-
ственной форме — камень преткновения для многих, и пото-
му-то для Грановского Уланд выше Гейне, а для наших мо-
сковских Грановских—Жуковский выше Пушкина. Нет, брат
Николай, ты на сей раз срезался, наелся грязи. Что ты врешь
о людях с поэтическим чувством без творческого дара, у ко-
торых всегда остается что-нибудь из сказанного ими, которые
не могут отдать всей идеи во внешность и в личности которых
близкий человек находит то, что в них осталось недосказан-
ного? Это правда, но только это совсем невпопад применил ты
к Кудрявцеву. Я знаю таких людей с поэтическою душою,
но без творческого дара, но от их сочинений я не могу прихо-
дить в восторг. Мне ужасно смешны отношения Вердера к Дев-
риенту,14 которыми ты хотел вывести меня из заблуждения.
Актер может мне сказать, как он понимает роль, но мне от этого
легче не будет, потому что дело актера не сказать, а показать,
и для выражения одной и той же идеи вдохновение дает ему
неисчислимо разные способы и формы. Вообще, твое указание
на Вердера показало только, что его созерцание драматиче-
ского искусства не слишком-то широко. Потом, ты ошибаешься
насчет моих отношений к Кудрявцеву. Этот человек вообще
очень неразговорчив, и ни о чем не говорит с такою неохотою,
краткостию и так отрывисто, как о своих сочинениях, потому
что очень мало дает им цены, и уже после, когда общие отзывы
убедили его, что он не ошибся, он сказал однажды: «Да, „Флей-
та" вытанцоваласьь. Он не открывал мне своих тайн, и если я
открыл ему некоторые, то больше потому, что меня восхищал
его художественно-объективный интерес, с каким он слушал
* Далее зачеркнуто: предоставляя ей
* Далее зачеркнуто: проникновения-
381
мои рассказы, как будто чтение повести. Мы сошлись с ним
хорошо только на искусстве: что ему кажется художественным,
то и мне, и наоборот — разногласие между нами поэтому не-
возможно, если исключить его собственные произведения, как
я уже говорил. Надобно тебе сказать, что у этого * человека
чудная непосредственность, а в отношении к болтливости
он — живая противоположность мне. Наш разговор состоит
всегда из потока моих речей, изредка перерываемых его ко-
роткими фразами. Для <меня> высочайшее наслаждение прочесть
ему новую песню Кольцова, новый перевод Каткова, новое
стихотворение Клюшникова; прочтя, я не спрашиваю его —
«каково?», но молча взгляну на него, он улыбнется, и мне вполне
понятно это юпитеровское осклабление. Если ему что не нра-
вится, он молчит, не улыбаясь, и, что хочешь делай, спорить
не станет, а только раз скажет, что или «он не понимает», или
«ему не нравится». Вообще, он совершенно не способен к внеш-
нему выражению восторга, и его наслаждения можно прочесть
только на просиявшем лице и довольной улыбке; но когда я
читал с ним «Илиаду», он закрывал руками лицо и стонал,
если только этим словом можно выразить то, что я хочу сказать.
Никогда не забуду я той минуты, когда я прочел с ним «Боро-,
динскую годовщину» Пушкина, или той, когда я (сам в первый
раз) прочел вот эти стихи:
(Из Ксенофана Колофонского)
Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают;
Все уж увенчаны гости; иной обоняет, зажмурясь,
Ладана сладостный дым; другой открывает амфору,
Запах веселый вина разливая далеие; сосуды
Светлой, студеной воды, золотистые хлебы, янтарный
Мед и сыр молодой — всё готово; весь убран цветами
Жертвенник. Хоры поют. Но в начале трапезы, о други,
Должно творить возлиянья, вещать благовещие речи,
Должно бессмертных молить, да сподобят нас чистой душой
Правду блюсти: ведь оно ж и легче. Теперь мы приступим:
Каждый в меру свою напивайся. Беда не велика
В ночь, возвращаясь домой, на раба опираться; но слава
Гостю, который за чашей беседует мудро и тихо!15
Чтобы окончательно характеризовать тебе Кудрявцева,
а вместе показать и мою теперешнюю точку зрения на искус-
ство, скажу тебе, что для него было предметом бесконечно
глубокого наслаждения, эстетического блаженства вот это
стихотворение Пушкина:
* Далее зачеркнуто: чудака
382
В крови горит огонь желанья,
Душа тобой уязвлена,
Лобзай меня: твои лобзанья
Мне слаще мирра и вина.
Склонись ко мне главою нежной,
И да почию, безмятежный,
Пока дохнет веселый день,
И двигнется ночная тень.16
Последний стих, по-нашему, дает художественный колорит
всей пьеске и принадлежит к немногому числу таких стихов,
которые, повидимому, ничего не заключая в себе,— заключают
в себе целые миры. Шекспира и всё прочее для меня наслажде-
ние читать со всяким; но Гомера и Пушкина — высочайшее
наслаждение читать с Кудрявцевым. Пластическая красота
древних, особливо Гомера, с его простодушными, упоитель-
ными до опьянения эпитетами, в высшей степени родственна
художническому духу Кудрявцева. Из Пушкина с ним особен-
но приятно читать мелкие стихотворения и «Каменного го-
стя», а из мелких — чуждые завлекающей прелести содер-
жания, но обаяющие художественною формою. Да, люблю,
глубоко люблю этого человека, за его художественную натуру,
за его в высшей степени художественный такт, который в нем
доходит даже до крайности, так что самое обаятельное могу-
щество содержания, возвышающегося до поэтического патоса,
но чуждое или недостаточное по художественной форме, почти
не трогает его. Впрочем, собственно дружеских отношений
между нами нет, потому что дружеские отношения разви-
ваются исторически, а он чужд всем событиям моей жиз-
ни, с которыми так неразрывно переплетен ты, Боткин {те-
перь Катков), а по тебе Грановский. Следовательно, дополнить
своего создания собою он мне никак не может. И если его
«Флейта» — художественное произведение, в высшем и глубо-
чайшем значении этого слова, для всех нас, то я и все мы
дошли до этого собственным умом. А ежели она для меня
выше всех рефлектированных драм Шиллера, то на это
у меня свои причины, о которых смотри ниже.
Октября 2.
«Наконец, в твоих статьях, о Висяша, прежние достоинства
и недостатки: в прежних ты резонируешь перед публикою, как
у себя с друзьями за трубкою, и при всяком теоретическом
положении приводишь длинные примеры и выписки, хочешь
в нескольких словах Гоголя привести образцы творчества...
это только странно; но...» Хоть это говоришь и ты, но не могу
согласиться с тобою — вот по какой причине: во-первых, между
383
моим резонерством с публикою было несколько и такого, что
выходило из полноты натуры и возвещало ей (публике) такие
истины, которые для нее были очень новы, потому что она слы-
шала их в первый раз и от первого человека. Что за дело, если
эти истины читала она в куче вранья и резонерства? Что за
дело, <если> эти истины говорил ей выгнанный из университета
за леность студент, с трубкою во рту, неумытый,— они для
нее остались всё-таки истинами, задушевно, горячо и понятно
для нее высказанными? Неужели она (захочет) променять на
такого чудака какого-нибудь идиота Шевырева за то только,
что, (тот/ без трубки во рту, которая так оскорбляет твое ува-
жение к приличиям, в белых перчатках и с графином засаха-
ренной воды, порол ей приличную дичь и кормил ее гнилью
и пылью своего скопечества? Э, брат Николай! мне очень гру-
стно, что резонерство и трубка (вероятно облака дыма — я то-
гда затягивался насмерть) закрыли от тебя частичку истины,
которой присутствия в моих писаниях ты, по крайней мере
тогда, не отрицал. Не думай, Николай, чтобы я не видел
смешных сторон моего телескопского ратования, но я никак
не могу понять, чтобы они могли заслонять его истинную,
его действительную сторону. Истина как золото: для одного
зернышка возятся с пудом песку. Мне сладко думать, что я,
лишенный не только наукообразного, но и всякого образова-
ния, сказал первый несколько истин, тогда как премудрый уни-
верситетский синедрион порол дичь. Истина не презирает ни-
каких путей и пробирается всякими. Что же касается до смеш-
ной стороны, то не только в «Телескопе», я давно уже вижу ее
и в «Наблюдателе». Я довольно непосиден и не долго сижу на
одном месте, и потому я давно уже дальше «Наблюдателя».
Смешная и детская сторона его совсем не в нападках на Шил-
лера, а в этом обилии философских терминов (очень поверх-
ностно понятых), которые и в самой Германии, в популярных
сочинениях, употребляются с большою экономиею. Мы забыли,
что русская публика не немецкая, и, нападая на прекрасно-
душие, сами служили самым забавным примером его. Статья
Бакунина погубила «Наблюдатель» не тем, что бы она была
слишком дурна, а тем, что увлекла нас (особенно меня — за
что я и зол на нее), дала дурное направление журналу и на
первых порах оттолкнула от него публику и погубила его без-
возвратно в ее мнении.17 Что же до достоинства этой статьи,
которая тебе показалась лучшею в журнале, так же как сти-
хотворение Клюшн(икова) к Петру превосходным,— я опять
не согласен с тобою: о содержании не спорю, но форма весьма
неблагообразна, и ее непосредственное впечатление очень
невыгодно и для философии и для личности автора. Человек
хотел говорить о таком важном предмете, как философия
384
Гегеля, в значении сознания разумной действительности, а не
произвольного и фантазерского построения своей действитель-
ности — и начал говорить размашисто, хвастливо и нагло,
как в кругу своих друзей, с трубкою во рту и в халате — не
выкупив этих достолюбезностей ни популярностию, ни пред-
ставительною образностию изложения. Вместо представле-
ний—»в статье одни понятия, вместо живого изложения —
одна сухая и крикливая отвлеченность. Вот почему эта статья
возбудила в публике не холодность, а ненависть и презрение,
как будто бы она была личным оскорблением каждому чита-
телю. В моих нападках на Шиллера видно если не ожесточение,
то несколько дикая радость, что я могу законно колотить его.
Тут вмешались личности — Шиллер тогда был мой личный
враг, и мне стоило труда обуздывать мою к нему ненависть и
держаться в пределах возможного для меня приличия. За что
эта ненависть?— За субъективно-нравственную точку зрения,
за страшную идею долга, за абстрактный героизм, за прекрас-
нодушную войну с действительностию — за всё за это, от чего
страдал я во имя его. Ты скажешь, что не вина Шиллера, если
я ложно, конечно и односторонне понял великого гения и взял
от него только его темные стороны, не постигши разумных:
так, да и не моя вина, что я не мог понять его лучше. Его «Раз-
бойники» и «Коварство и любовь» вкупе с «Фиеско» — этим
произведением немецкого Гюго, наложили на меня дикую
вражду с общественным порядком, во имя абстрактного идеала
общества, оторванного от географических и исторических усло-
вий развития, построенного на воздухе. Его «Дон-Карлос» —
эта бледная фантасмагория образов без лиц и риторических
олицетворений, эта апотеоза абстрактной любви к человече-
ству без всякого содержания — бросила меня в абстрактный
героизм, вне которого я всё презирал, всё ненавидел (и если б
ты знал, как дико и болезненно!) и в котором я очень хорошо,
несмотря на свой неестественный и напряженный восторг,
сознавал себя — нулем. Его «Орлеанская девственница» —
эта драма с двумя элементами, резко отделившимися один
от другого, как отделяется вода от масла, налитые в один
сосуд,— с элементом мистическим и католическим (а я теперь
поохолодел к первому и всегда дико ненавидел второй, с чем
и умру) — и потом с элементом плохой и бледной драмы (где
является Анна д'Арк — там мистицизм и католицизм и —
признаюсь — могучая романтическая поэзия; где являются
другие лица — там скука, бледность и мелочность, вследствие
бессилия Шиллера возвыситься до объективной обрисовки
характеров и драматического действия),— «Орлеанская дева»
ринула меня в тот же абстрактный героизм, в то же пустое,
безличное, субстанциальное, без всякого индивидуального
25 Белинский, т. XI оое
определения — Общее. Его Текла — это десятое, улучшенное
и исправленное издание шиллеровской женщины—дало мне
идеал женщины, вне которого для меня не было женщины
(теперь для меня твоя Берта в 100 000 раз выше, цотому что
живое, действительное лицо, а не абстрактная идея).18 До чего
довел меня Шиллер! Помнишь ли, Николай, как для всех нас
было решено, что подло и бесчестно завести связь con amore *
с девушкою, ибо-де, если оная девица невинна, то лишить
ее невинности — злодейство, а если не невинна, то может
родить (новое злодейство!), может надоесть, и надо будет ее
бросить (еще злодейство!); а как человеку нельзя жить без
жинки и все порядочные люди — падки до скоромного^— то
мы логически дошли до примирения и выхода — в<. . .) и со
всеми их меркуриальными последствиями. Видишь, куда за-
вел нас идеальный Шиллер! И куда сам он заходил, запутываясь
своими противоречиями! Влюбившись в девушку и женившись
на ней, он скоро охладел к ней, дурно с нею обращался и на-
писал свои «Die Ideale»,** где распрощался со всеми призра-
ками жизни — поэзиею, знанием, славою, любовию, и остался
только с дружбою и трудом. В «Resignation» *** он принес
в жертву общему всё частное — и вышел в пустоту, потому
что его общее было Молохом, пожирающим собственных чад
своих, а не вечною любовию, которая открывает себя во всем,
в чем только есть жизнь. В своем «Der Kampf» **** он про-
щается с гнетущею его добродетелью, посылает ее к чорту и
в диком исступлении говорит — «Хочу грешить!» 19 Что это
за жизнь, где рефлексия отравляет всякую блаженную минуту,
вышедшую из полноты жизни, где общее велит смотреть, как
на грех, на всякое человеческое наслаждение, где религия
является католицизмом средних веков, стоицизм катоновский
искуплением! Я теперь понимаю фразу Гейне, что христиан-
ская религия отдает всё духу и что надо ее аболировать, чтобы
тело вступило в свои права; 20 помню, эта фраза привела тебя
в бешенство против Гейне, а чудак был прав с своей точки зре-
ния, потому что христианская религия представлялась ему
в абстрактной форме средних веков. Вот почему я возненавидел
Шиллера: чаша переполнилась — дух рвался на свободу из
душной тесноты. Приезжаю в Москву с Кавказа, приезжает
Бакунин — мы живем вместе. Летом просмотрел он филосо-
фию религии и права Гегеля. Новый мир нам открылся. Сила
есть право, и право есть сила,— нет, не могу описать тебе,
с каким чувством услышал эти слова — это было освобожде-
* любви (латин.).— Ред.
** «Идеалы» (нем.).—Ред.
*** «Покорность судьбе» (франц.).— Ред.
**** «Сражение» (нем.).— Ред.
886
ние. Я понял идею падения царств, законность завоевателей,
я понял, что нет дикой материальной силы, hqt владычества
штыка и меча, нет произвола, нет случайности,— и кончилась
моя тяжкая опека над родом человеческим, и значение моего
отечества предстало мне в новом виде. Я раскланялся с фран-
цузами. Перед этим еще Катков передал мне, как умел, а я
принял в себя, как мог, несколько результатов «Эстетики».21—
Боже мой! Какой новый, светлый, бесконечный мир! Я вспо-
мнил тогда твое недовольство собою, твои хлопоты о побиении
фантазий, твою тоску о нормальности. Слово «действитель-
ность» сделалось для меня равнозначительно слову «бог».
И ты напрасно советуешь мне чаще смотреть на синее небо —
образ бесконечного, чтобы не впасть в кухонную действи-
тельность: друг, блажен, кто может видеть в образе неба сим-
вол бесконечного, но ведь небо часто застилается серыми ту-
чами, и потому тот блаженнее, кто и кухню умеет просветлить
мыслию бесконечного. Бесконечное должно быть в душе,
а когда оно в душе — человеку и в кухне хорошо. Есть люди,
которые говорят, что в Шеллинге больше гениальности и ве-
личия, чем в Гегеле, в католицизме, чем в лютеранизме, в ми-
стицизме, чем в рациональности (разумности), в битвах Го-
мера, с их колесницами, щитами, копьями и стрелами, чем
в Бородинской битве, с ее куцыми мундирами и прозаическими
штыками и пулями — отчего это? Оттого, что в простом труд-
нее разгадать бесконечную действительность, чем в поражаю-
щей внешнею грандиозностию|формё, оттого, что в небе легче
увидеть образ бесконечного, чем в кухне... Но буду продол-
жать тебе мою внутреннюю историю. Бакунин первый (тогда
же) провозгласил, что истина только в объективности и что
в поэзии — субъективность есть отрицание поэзии, что беско-
нечного должно искать в каждой точке, что в искусстве оно
* открывается через форму, а не чрез содержание, потому что
само содержание высказывается через форму, а где наоборот—
там нет искусства. Я освирепел, опьянел от этих идей—и
неистовые проклятия посыпались на благородного адвоката
человечества у людей — Шиллера. Учитель мой возмутился
духом, увидев слишком скорые и слишком обильные и сочные
плоды своего учения, хотел меня остановить, но поздно, я уже
сорвался с цепи и побежал благим матом. Известно, что Шил-
лер советовал Гёте поставить в углу герцога Альбу, когда его
сын говорил с Эгмонтом, дабы оный злодей или умилился и
покаялся, или востерзался от своего неистовства — верх пре-
краснодушия, образец драматического бессилия! Мишель хо-
тел от меня скрыть этот факт и, по обыкновению, сам же про-
болтал мне его — я взревел от радости. В это же время нача-
лись гонения на прекраснодушие во имя действительности.
В это же время пошли толки о Гёте — и что со мною стало,
когда я прочел «Утренние жалобы», а потом —
Лежу я в потоке на камнях... как рад я!
Идущей волне простираю объятья и пр.22
Новый мир! новая жизнь! Долой ярмо долга, к дьяволу
гнилой морализм и идеальное резонерство! Человек может
жить — всё его, всякий момент жизни велик, истинен и свят!
Тут подоспели для меня переводы милого Гейне, и скоро мы
прочли «Ромео и Юлию», чтобы узнать, что такое женщина...
Бедный Шиллер!.. Тут началась моя война с Мишелем, война
насмерть, продолжавшаяся с лишком год и кончившаяся со-
вершенно месяца с три назад. Дело было вот в чем: мы очень
плохо поняли «действительность», а думали, что очень хорошо
ее поняли. В самом деле, мы рассуждали о ней для начала очень
недурно, даже изрядненько, и пописывали, но ужасно недей-
ствительно осуществляли ее в действительности.23 Мишель —
это абстрактный герой. Он владеет могуществом мысли, силь-
ною диалектикою, в душе его есть глубокЬсть, созерцание его
широко, у него есть жажда движения, он ищет бурь и борь-
бы — это мое теперешнее, совершенно свободное и беспристра-
стное о нем мнение. Но я же думаю о нем, что, когда у него
дело доходит до осуществления своих идей, он — совершенный
абстракт, потому что лишен всякого такта действительно-
сти — и что ни шаг сделает, то споткнется. Желая эманци-
пировать сестер своих от непосредственного повиновения роди-
тельской власти, простирающегося до пожертвования своим
счастием, он довел их до крайности, потому что точкою отправ-
ления его трудов по сей части было больше жажда какой-ни-
будь деятельности, желание рисоваться героем, чем любовь
к ним и их счастие. Поэтому он делал то же, да не так: где мож-
но было тихо, там с треском, а где просто, там с блеском, и
очень часто у него выходило много шуму из пустяков, а ме-
жду тем результаты этого шума были, к несчастию, очень не
пустяшны. Не говоря уже о поколебленном до основания се-
мейственном счастии и гармонии, он привел своих прозелиток
в какое-то напряженное и несвойственное их святым женствен-
ным непосредственностям состояние геройства и беттинства;24
он повлек их по всем моментам, или, лучше сказать, мытар-
ствам развития своего духа, забыв, что они женщины и что им
это совсем не нужно. На покойницу 2б он всегда смотрел с не-,
которою ироническою улыбкою, потому что ее простота и дей-
ствительность были слишком не под силу его разумению —
и разъединил ее с ними. Я всё это сметил, сообразил прошедшее
с настоящим, да и давай его тузить. Надобно тебе сказать, что
388
весною 1838 года он опрокинулся на меня за то, что я издаю
журнал, а не занимаюсь объективным наполнением; я его не
послушался — он стал меня ругать заочно, подкапываться
под мою сущность, чтобы объявить ее конечною, наконец не
стал скрывать от меня своего презрения. Сначала мне было
досадно и больно, а потом я пришел в какое-то экстатическое
состояние, в каком и написал к тебе письмо, где врал о каком-
то своем небе, на что ты отвечал мне — керата таурис.2?) Пись-
мо это заставило его признать меня святым человеком — на
письме. В это время он жил у Боткина и своею непосредствен-
ностию и абстрактностию успел довести его до враждебности
к себе. Тут он уехал в Прямухино, и между нами завязалась
первая полемическая переписка — мы с Боткиным сражались
с ним остервененно, он защищался недобросовестно, Боткин
стал утихать, а я всё больше и больше ярился. Вдруг приез-
жает в Москву его мать с Т<атьяной> и А<лександрой>. Боже
мой! Тут целая прекраснодушная история с действительно
тяжелыми страданиями и кровавыми слезами с моей стороны.
Мы миримся с Мишелем.27 Он зовет нас в Прямухино. Вдруг
весть, что Л<юбовь> — опасна, что у него одна надежда на
Петра Клюшникова, который в то время служил в Тульской
губ., в г. Веневе — я еду туда, Боткин, через несколько дней,
в Прямухино, куда и я приехал.28 Что тут было — это длинная
история, от которой я пощажу тебя. Мишель смотрел торже-
ственно. Мы окончательно экстатически примирились, и я
уехал другом его, но вскоре затеял новую войну, которую,
признаюсь, вел слишком бесчеловечно. Разумеется, верх был
на моей стороне, потому что на моей стороне была правда, но
также на моей стороне были и крайности, без которых я не
умею обходиться. Мишель пришел в ужас от моих нападок и
в первый раз испугался за себя. Снова мир, снова война —
опять мир, опять война; наконец решили, что наши натуры
враждебны друг другу и что нам надо разойтись. Весною было
опять примирение и опять война, но в которой я уже играл
жалкую роль, в чем и сознался перед ним. Тецерь мои отно-
шения к нему ясны и определенны: я его уважаю, я к нему
расположен, общие воспоминания делают необходимым при-
ятельство между нами; что же до задушевности и дружбы —
неужели вне дружбы между людьми не может быть никаких
отношений? Не обширные, но действительные отношения луч-
ше самых нежных и горячих, но призрачных.29 Мы оттого так
часто и ссорились с ним, что не понимали этой истины. Итак,
когда моя с ним брань кончилась, я ощутил в себе бесконечную
пустоту, тем более, что и вопрос о прекраснодушном чувстве,
которое я питал к его сестре, был окончательно решен для меня
с известной стороны. Предмета для призрачной деятельности
389
не стало — и внутренние силы пожирали сами себя. Представь
себе только то, что я каждую неделю посылал к Мишелю по
тетрадище — и вдруг не с кем грызться до остервенения.
Журнал шел плохо — и это была не моя (редактора), а изда-
теля (Степанова) вина — я стал к нему охладевать. Устремить
свою деятельность в мир знания,— но я не был для этого спо-
собен по внешним обстоятельствам, которые с своей стороны
гнели меня жестоко, и не был готов для этого, потому что нуж-
но было сперва разыграть еще несколько драм, чтобы оправда-
лись слова Вердера: «Когда человек делает себе вопрос, зна-
чит — он не созрел для ответа».30 Я впал в какое-то состояние,
больше похожее на отчаяние, чем на апатию. Меня пресле-
довала мысль, что природа заклеймила лицо мое проклятием
безобразия и что потому меня не может полюбить ни одна жен-
щина, так <как> для меня вне любви женщины нет жизни, нет
счастия, нет смысла в жизни. Внутри меня был ад, потому что
внутри меня было пусто — ни одного объективного'ийтереса —
одни субъективные фантазии. Мои отношения к Боткину стали
портиться. Целый день, с 10 часов утра до 6 вечера, сидит он
в своем амбаре и вращается с отвращением в совершенно чуж-
дой ему сфере. Это одна из тех натур, которые созданы, чтобы
жить внутри себя, а между тем судьба велит ему большую часть
его времени жить вне себя. Поэтому, естественно, он дорожит
своими вечерами, чтоб побыть наедине с своим горем, с своею
радостию или поделать что-нибудь, ибо он человек образован-
ный и любит почитать и пописать что-нибудь — когда прозою,
когда стишками, как выкинется.31 И вдруг к нему, измучен-
ному днем и только что начинающему отдыхать в тиши вечера
за тихою работою, входит человек и по какому-то абстрактному
праву дружбы начинает в 1001-й раз говорить, что ему нет
счастия в мире, что закон бытия несправедлив и жесток, или
толковать о своем прекраснодушном чувстве и тому подобное.
Естественно, это должно было становиться Боткину тяжело
и несносно. К этому еще присоединилось то, что я жил почти
на его счет: я привык брать, он привык давать, так что в на-
ших отношениях осуществилось сен-симонистское общество.
Конечно, он давал по доброй воле и охотно, но невозможно,
чтобы беспрестанные лишения себя вследствие абстрактных
понятий о дружбе временами не тяготили его сильно. Ко всему
этому присоединилось и его собственное горе, его собственные
страдания, которые — так как они были действительны —
требовали его постоянного пребывания в самом себе. Сверх
того, разумеется, он очень не чужд и своих темных сторон.
И вот возникает у него против меня сильная враждебность —
он часто оскорбляет меня очень чувствительно и без видимых
поводов с моей стороны; заметивши это, хочет поправиться
390
и из одной крайности переходит в другую. Тут я сочинил себе
новую гисторию. Ты сам поймешь, что такой любящей и идеаль-
ной (несмотря на свою quasi-действительность) душе, как моя,
невозможно не иметь предмета обожания,— о, Николай,
понимаешь? (Эти слова надо прочесть несколько в нос). Ба-
рышня нашлась,32 Я стараюсь возбудить в себе чувство к ней,
а между тем рефлектирую днем и ночью о разумном браке и
семейственном счастии. A force de forger on devient forgeron * —
во мне начало рождаться какое-то тяжелое чувство, пробу-
дились ревность, тоска, пошли соображения, толкования слов,
взглядов, жестов. Боткину пришлось пить горькую чашу во
имя дружбы. Барышня любила другого, а этот другой любил
ее, но вел себя так действительно, что она думала, что он ее
не любит, и, заключая по моим дикостям, что я ее обожаю,
решилась полюбить меня, в той мысли, что если я женюсь
на ней, то со мною, как с человеком благородным и любящим
ее, она может быть счастлива, сколько можно быть счастливою
в браке без любви. Драматическое положение! Всё это еще куда
бы ни шло, но вот горе — барышня, из уважения ко мне, ста-
ла возбуждать в себе чувство ко мне и, по той же мудрой фран-
цузской пословице, успевала на несколько минут надувать и
себя и меня, так что в ее взглядах на меня я видел нечто такое,
от чего мне казалось, что внутри меня совершилось наконец
свободно великое таинство. Но когда она почти ясно выгово-
рила мне, что любит меня, завеса спала с глаз моих, и я узнал,
что такое ад и что такое истинное страдание, страдание без
грусти, без всякой влажности, но с одним сухим, жгучим от-
чаянием. Я был в хороших отношениях с ее братом — чело-
веком необыкновенно глубоким, энергическим и, несмотря
на свою молодость, удивительно чуждым эксцентрического
прекраснодушия — я решился ему открыть дело; он принял
это, как умный и благородный человек, выспросил сестру, и
она сказала ему, что ей невыразимо приятно, когда она видит
меня, но, как скоро я ухожу, она тщетно напрягается удер-
живать меня в своей мысли. Ну, слава богу — спасен; однако
я выслушал это с ужасною досадою. При свидании (которого
невозможно было избежать) я заметил, что мною грустно-
оскорблены и что в отношении ко мне прибегают к искусствен-
ной гордости, худо выдерживаемой. Чорт знает как, но опять
вышла история, и дело дошло даже до переписки. Тут снова
повязка с глаз упала — и я снова в аду, еще ужаснейшем, чем
прежде. Вдруг получаю от Боткина записку, где он уведомляет
меня, что мой неистовый соперник, понявши всё, вчера валял-
ся в судорогах по дивану и что была сцена ужасная, которая
* Игра слов: Привычка ковать делает кузнецом. Здесь в смысле:
Привычка воображать делает фантазером (франц.).— Ред.
391
измучила его, что, глядя на него, он плакал. Это была любовь
юношеская, романтическая и экстатическая, но, как момент,
действительная. Боткин принял в юноше возможное участие,
которое усиливала его враждебность ко мне и чрез которое
она еще более усилилась. Еще и перед этим он в отношении
ко мне доходил до крайности, то унижал и язвил меня желчно
и ядовито, отнимал у меня всякую высшую действительность,
то со слезами говорил о своей ко мне любви и моих высоких
качествах. Развязка моей трогательной гистории с барышнею
воспоследовала очень неприятно для меня. Конечно, я ничего
не сделал подлого — ты сам знаепть, что я человек необыкновен-
но благородный и до всего уншкусь, только не до подлости,
но я был изрядным пошлячком — надо сказать правду. Ба-
рышня наша — девушка страстная, и потому, что я не мог быть
беспрестанно вместе с нею и приходить, когда она прикажет,—
я был свидетелем обмороков. Боже! спаси и помилуй от подоб-
ных зрелищ всякого православного христианина. Ты сам знаешь,
что мы не греки и не римляне,33 но мы также и не итальянцы
и не испанцы. Представь себе положение человека, который
боится отойти на шаг от девушки, чтобы она не усумнилась
в его пламенной любви и не сомлела (не упала в обморок),
и который не догадывается о том, что у оной подобные выход-
ки не более, как минутные напряженные порывы, и что, не
отходя от нее, он тяготит и компрометирует*ее, а сам или реф-
лектирует на свое чувство, или заботится скрыть свою зевоту и,
почитая необходимым занимать любезным разговором милую
воровку своего покоя,34 врет пошлости, которых в то же (время)
ему самому стыдно и гадко: адское положение! Таковая моя
молодецкая поведенция возбудила в сердце брата ее болезнен-
ную ко мне ненависть и презрение, а свирепому моему соперни-
ку открыла глаза на ее ко мне отношения, вследствие чего
оный злополучный любовник и начал свирепствовать. Тогда
болезненная ненависть Боткина ко мне дошла до крайних
своих пределов. Юношу (это Катков) он выпроводил в Пря-
мухино, чтобы утишить его свирепство, а сам позвал брата
барышни, чтобы узнать достовернее, точно ли она отдала мне
навеки свое страстное сердце, ибо юноша, несмотря на очевид-
ность, никак не умел поверить, чтобы она его не любила. Брат
объяснился с сестрою и допытался истины; тогда Боткин,
против своей воли увлекаемый своею враждебностию против
меня, позволил себе в разговоре с братом так плюнуть во свя-
тая святых души моей и так отринуть во мне мое, неотъемле-
мое от меня, что брат из истца сделался моим адвокатом.
Я ничего этого не знал, объяснился с барышнею и после, при-
ехавши к Боткину, горько плакал о заблуждениях своего празд-
ного сердца и весьма если не пустой, то опустелой головы,
392
на лбу которой было крупно и четко написано: «свободен от
постоя».35 Нет, никогда не забыть мне этого ужасного вре-
мени в моей жизни: лишенный всякого истинного содер-
жания, я был полон хотя призраками — и вдруг — совер-
шенная пустота! Осталось бы, воспользовавшись уроком,
засесть за дело, но я еще не был к этому готов: гистория
еще далеко не кончилась. Притом же, разве я семинарист
какой-нибудь, чтобы . учиться; я даже не швабский не-
мец — я русский дворянин (неслужащий, следовательно, не-
доросль — в 30 лет). Катков возвратился, я запискою ему
в ноги, он этого не понял и покаяние перед истиною принял
за унижение перед ним (я и в отношении к себе так же увле-
каюсь крайностями, как и в отношении к другим, и бью себя
так же беспощадно, как и других) — и не отвечал; я другую,
в которой гордо намекнул, что не перед ним, а перед истиною
смиряюсь, тогда он ответил патетической запиской, которой,
разумеется, не осуществил, потому что не мог победить своей
ко мне враждебности, хотя его отношения с барышнею и уста-
новились, как должно. Понимаю теперь, как всё это детски,
но тогда — нет, во мне слишком много силы, если эти духовные
истязания не раздавили меня. С Ботк<иным> у меня, повиди-
мому, установились прежние отношения, но что-то всё было
не так, не ловко. Дело было в великом посту, в это всегда
грустно-поэтическое для меня время; нестерпимые муки оскорб-
ленного самолюбия и сознания прошлой пошлости своей по-
веденции стали превращаться в какую-то глубокую, болезнен-
ную, но и сладостную грусть — я походил, на медленно выздо-
равливающего от тяжкой болезни. Тут приехал Мишель
с Т<атьяной>; с ним мы вели себя холодно, но прилично,
с Т<атьяной> А<лександровной> тотчас как-то установился
у меня дружественный тон (не забудь, что они читали мои пись-
ма к Мишелю, где я неистово и с свойственней) только одному
мне откровенностию и умеренностию нападал на них). Это
было мне истинною отрадою. С братом барышни мои отноше-
ния пришли в прежний вид, как будто между нами ничего не
.было. Я говорю ему раз о Боткине с любовию и экстазом;
он пересказывает мне бывший у него с Б<откиным> обо мне
разговор — я обомлел. Конечно, самая дурная сторона по-
ступка Б<откина> была та, что он чужого человека хотел по-
ставить судьею семейной ссоры, и тот юноша имел полное
право взглянуть на его поступок, как чужой человек, т. е. при-
знать его бесчестным, тем более, что он, по своим летам,
находится еще в рыцарском периоде понятий о чести. Я был
раздавлен и чувствовал в груди физическую боль; повел себя
с Б<откиным> холодно и грустно-прилично. До сих пор он
был передо мною виноват, я вел себя в отношении к нему
393
благородно, потому что тяжело страдал, но не позволял себе
ни малейшей выходки против него. Так я долго еще крепился;
но накануне отъезда Мишеля, благодаря святому влиянию на
меня сестры его, я пришел в умиление, у нас произошло объяс-
нение, объятия, поцелуи,— и я не мог удержаться, ч^обы ми-
моходом не бросить несколько язвительных выражений о ха-
рактере Б<откина>. Теперь я должен воротиться несколько
назад и вывести ра сцену новые действующие лица (по-фран-
цузски персонажи) этой трагикомедии с водевильными ку-
плетами. Первый из них — Аксаков.36Ты его знаешь; он, коли
хочешь, много переменился, но, впрочем, всё тот же. В нем
есть и сила, и глубокость, и энергия, он человек даровитый,
теплый, в высшей степени благородный, но, благодаря своему
китайскому элементу, лишающему его движения вперед" путем
отрицаний, он всё еще обретается в мире призраков и фантазий
и даже и не понюхал до сих пор действительности. Давно уже
решился он расстаться с своею невинностию, но сколько ни
представлялось случаев и в Германии и в России, его идеальное
прекраснодушие, на зло его воле, решимости и страшной охоте,
не дает ему столкнуться с действительностию хотя в (из
уважения к приличию заменяю слово точками). В Германии
он отыскивал следов Шиллера, и в восторге, что пил кофе из
той самой чашки, из которой пил творец Теплы. Б<откин>
был с ним очень хорош, но внутренних отношений у него
с ним не было, а Акс<аков> приязнь принял за дружбу, т. е. за
право отнимать у Б<откина> вечера, толкуя о том, что Пушкин
и Гоголь — великие поэты, а Каролина Карловна Павлова
(жена Н. Ф., урожденная Яниш) превосходно переводит
Пушкина на немецкий язык. Это восстановило Б<откина>
на Акс<акова>, и Б<откин> в спорах с ним часто выказывал
досаду, похожую на злость, и имел неосторожность выказы-
вать при нем свою враждебность ко мне. Акс<аков> был по-
веренным моего обожания барышни, принимал в нем живей-
шее участие и целые вечера проводил со мною в болтовне об
этих пошлостях, так что мне самому от этого становилось гадко
самого себя. После объяснения с братом Аксаков начал го-,
ворить со мной о Б<откине> и новыми фактами о его пред-
убеждениях против меня и выходках еще более раздул огонь
моего остервенения протир него. Надо тебе сказать, что, ра-
зошедшись с Бакуниным, он ужасно возгордился тем, что
освободился от всех авторитетов и сознал свою самостоятель-
ность, и его радость очень похожа на радость школьника,
который, освободившись от ферулы, может безнаказанно
высовывать язык своему бывшему наставнику. Он начал до-
казывать, что Б<откин> человек без характера, без способ-
ности самостоятельного и самодеятельного убеждения, что
394
v нем всё чужое. Мне того и нужно было, и скоро в наших
глазах на Б<откине> не осталось ни одной нитки своей и ничего,
кроме срамной наготы. Сделавши определение, Акс<аков>
умрет и не расстанется с ним, боясь упасть в собственных
глазах: он и- теперь того же мнения о Б<откине>; оставляю
его сидеть там, заметив, что во всё продолжение ссоры он
играл одну и ту же роль. Теперь о другом персонаже — это
И. П. Клюшников, so genannte * феос. Этот человек — оли-
цетворенная двойственность глубокой и богатой натуры и
•самой пошлой рефлексии.37 Сверх того, он всегда был чужд
объективного мира и человеческих субъективных интересов,
поэтому ни один из нас не поверял ему своих тайн. И как от-
крыть ему свои задушевные обстоятельства, когда он, бывало,
или опрофанирует их ледяно-ядовитою насмешкою, или со-
здаст из них свою фантазию, которая на то, что ты открыл ему,
столько же похожа, как хлопчатая бумага на вареную репу?
Летом 1837 года, когда я был на Кавказе, он впал в ужасную
психическую болезнь, так что был близок к сумасшествию;
осень всю рефлектировал и путался в противоречиях своих,
даже не рассудочных, но каких-то произвольных и случайных
до бессмыслия положений, между которыми проискривали и
светлые идеи, странно перемешанные со вздорами. Весною
прошлого года он пришел в религиозный экстаз — стал здо-
ров, светел, остер до невозможности, начал писать прекрас-
ные стихи. Летом остроты кончились, экстаз возрос до чудо-
вищности: он не мог ни о чем говорить, как о высоком и пре-
красном, и всё с религиозно-мистической точки зрения, и не
мог говорить без трепета и слез исступления на глазах. Бетти-
на и Марья Афанасьевна 38 не годились даже в тени ему8 На-
писавши стихотворение, он разъезжал с ним и читал его всем
своим знакомым, и если они слушали его без восторга, то сер-
дился. Я сказал ему, что его стихотворение к Петру не то, что
пакость, а только не художественное произведение — вышла
история, с объяснениями, экстазами; результат ее был тот,
что он почел себя глубоко оскорбленным мною, и с тех пор
начал питать ко мне враждебность. Он написал еще «Поэта»
и думал определить его вполне — я и этого стихотворения не
признал художественным по отсутствию тоталитета, хотя и
признал превосходными частности: И<ван/> П<етрович> готов
был воскресить мертвых, чтобы судить на меня. Наконец
он стал очень откровенно поговаривать, что он выше Пушки-
на (sic!..), ибо-де Пушкин поэт распадения, а он (Клюшни-
ков!..) поэт примирения. Я молчал, но делал страшные гри-
масы, которых он не мог не заметить. Не скрою и того, что
* так называемый (нем.).— Ред.
395
я иногда не брал в соображение его экстаза и оскорблял его
грубою моею непосредственностию. Напечатав несколько его
стихотворений, я не досмотрел небольших типографских опе-
чаток и даже наделал небольшие ошибки; боже великий! крик,
вопль — можно было подумать, что я сожег Москву, нару-
гался над святынею. Кончилось тем, что отказался давать
в «Наблюдатель» стихотворения. Катков был лично мною
оскорблен с известной стороны, и вообще он имел право не-
годовать на меня со многих сторон, потому что он держал себя
в отношении ко мне благороднейшим образом, а я в отношении
к нему дичил. Итак, всё на меня восстало. В то время, как у меня
была первая гистория с барышнею, И<ван)> П<етрович> вдруг
начал ко мне часто ходить и стараться обратить меня на путь
истинный. «Смотри,— говорил он,— все оскорблены тобою, все
в негодовании на тебя — первый Б<откин>: согласись, что
он выше, глубже тебя — ведь ты человек конечный, чувствен-
ный, с грубо-животною непосредственностию, ты не понимаешь
ни религии, ни любви» и пр. и пр. Хоть я был и убит моими
обстоятельствами, но эта милая наивность не оскорбила меня:
я смеялся над нею от души, как над достолюбезностию. Вдруг
И<ван> П<етрович>, со слезами исступления на глазах, от-
дает мне огромное письмо, прося, чтобы я, прочтя его, вник-
нул в себя беспристрастно. Сцена была патетическая — я сам
был тронут до слез — сумасшествие заразительно. Читай?
письмо — и что же? Это была длинная обвинительная пропо-
ведь против меня, написанная в религиозно-сатирическом
духе;39 в ней объяснялись причины общего против меня не-
годования, исчислены были мои вины и преступления, из ко-
торых ни одного истинного — ты знаешь сам, как умеет
И<ван> П<етрович> попадать в цель. Мало этого, он взвел на
меня такие вины, гнусные по своей сущности и никогда не
бывалые. Вот образчик одной: еще в 1837 году я взялся пра-
вить корректуру «Деяний Петра Великого» Голикова, изда-
ваемых Кс. Полевым, по 50 р. за том, и он дал мне 500 р. впе-
ред; корректура мне смертельно надоела — я же стал к тому
издавать «Наблюдатель»,— я предложил моему родственнику
Иванову взять на себя эту корректуру с тем, чтобы он даром
выправил три или четыре тома, а за последующие томов во-
семь брал деньги; любя меня, будучи одолжен мною и видя
в будущем от этой работы выгоду себе, он охотно взялся, но
однажды, в минуту досады, сказал при Клюшникове, что эта
работа иногда бывает ему тяжка. И вот И<ван> П<етрович>
пишет в своем послании, что я надул бедного человека и род-
ственника своего, навязав ему работу, за которую деньги,
взятые мною вперед, давно все снесены в <. . .> к Марье Иванов-
не. Из этого ты можешь заключить, каким слогом было написано
396
всё послание. В самом деле, оно состояла из язвительнейших
сарказмов, самоосклабления, мистицизма, текстов из еван-
гелия и стихов Клюшникова; в числе преступлений было по-
ставлено и то, что я не понял конкретной идеи ни одного сти-
хотворения Клюшникова, а что он разумел под конкретною
идеею — этого никто тогда же не разумел. Я тогда ратовал
против нравственной точки зрения в искусстве и истории в поль-
зу объективного понимания — И<ван> П<етрович> сказал, что
я проповедую безнравственность и азиатский материализм;
я говорил, что в поэзии составляет всё художественный образ—
он сказал, что это азиатский взгляд на искусство, потому что
на Востоке одни символы. Наконец он ясно выговорил, что
только один он понимал тебя так же, как и ты только его це-
нил, а <на> нас всех смотрел с некоторою ироническою улыб-
кою, как на добрых пошляков, особенно на меня, что ты ему
всё открывал, от нас таился и пр. В заключение повторил,
что он совершенно примирился с богом, живет духом в духе,
что для него нет ничего тайного ни на земле, ни на небе, в под-
тверждение чего приводил свои стишки; наконец просил, чтобы
я понял его поступок и не оскорбился резкостию тона. Я отве-
чал ему, что люблю резкий тон, что, говоря с другими энерги-
чески, должен любить, когда и со мною так же говорят; что не
признаю ни одного из его обвинений, кроме мелочей о грубо-
сти моей дикой непосредственности, но что сознаюсь в спра-
ведливости общего на меня восстания. Тогда И<ван> Петро-
вич) принял со мною тон спасителя, и — признаюсь — я
немножко поддался ему, потому что это было в эпоху ужас-
нейшего испытания, когда я очевидно увидел свою пустоту,
призрачность и пошлость. Б<откин> в это время был в Харько-
ве, откуда прислал ко мне письмо, полное дружбы и доверен-
ности. И что же? недели через две после религиозно-сатири-
ческого послания ко мне И<ван> П<етрович> однажды лег
спать в экстазе, а проснулся трезвым и с страшною головною
болью от хмеля. Страдания его были ужасны; вместе с экста-
зом, продолжавшимся с лишком полгода, от него отлетела и
поэзия, а он начал проклинать то и другое. Прежде всего его
поразило письмо ко мне — и он ужаснулся его. Экстаз свой
стал он называть помешательством, чисто нервною болезнию;
стихотворения свои — уж чорт знает <чем>, не упуская,
впрочем, случая прочитывать их тем, кому бранил их. При-
ходит к Б (откину) и просит его, ради дружбы и всего святого,
чтобы тот позволил ему ходить к себе и на время перелома
отяготился им. Суди сам, каково было нянчиться с челове-
ком, уже не распавшимся, а расклеившимся, и который искал
выхода вне себя. Он резонерствует — надо с ним спорить;
ты разгорячаешься, доказывая ему истину, а он перебивает
397
тебя вопросом, сколько раз ты ходишь на двор или почем ты
брал сукно на штаны; ты начинаешь говорить в этом тоне, а он
снова делает вопрос, над решением которого ты уже десять раз
надрывал грудь. Так прошел весь великий пост — тяжкое для
меня время. Надобно * тебе сказать, что в это время у меня
был еще источник страдания. Я питал к барышне чувство глу-
бокого религиозного уважения, которое уже по одному тому
было ложно, что носило характер экстаза. Я мучился прекрас-
нодушным желанием что-нибудь да значить для нее и устано-
вить с нею дружественные отношения. Страстная, она была
беспокойно ревнива, и когда юноша долго не являлся, то **
мучилась мыслию, что он любит другую (именно Т<атьяну>
Б<акуни>ну, которая в то время была в Москве с М<ишелем>).
Она высказала мне свои опасения — я старался силою мысли
дать лучшее направление ее дико-страстному чувству, нападал
на его характер, как недостойный ее высокой души и пр.—
и рад до смерти был, что наконец с нею в дружбе и могу быть
полезен для ее внутреннего развития. Брат узнал о новом по-
двиге моей прекрасной души, понял его неуместность, дал се-
стрице нагоняя; барышня подумала, что я рассказал ее брату
мой разговор с нею, надула губки и стала держать себя в отно-
шении ко мне гордо и холодно, а я взбесился и сам не говорил
с нею ни слова. Новое детское несчастие, но сила, 'с какою*
я его чувствовал, была, к несчастию, слишком мужеская!
Я не мог видеть беспокойства и тревоги, с какими она поджидала
своего юношу, как, почувствовав его приход, она выбегала иа
комнаты, чтобы скрыть свое волнение, как потом они говорили
друг с другом с лицами, сияющими блаженством. Мне казалось,,
что моя истерзанная грудь не выдержит этой пытки; но то была
не ревность и не зависть — я очень хорошо сознавал, что
если бы она и любила меня, мне от этого не легче бы было,
я обоим желал им счастия, обоих любил их — и всё-таки
тяжко страдал и между тем упивался моим страданием, как
пьяница в запое, потому что в нем много было человеческого.
И потому какая-то сила непреодолимая влекла меня в этот
дом, чтобы насладиться страданием. Так шло время. Душа
моя была в раздраженном состоянии — восприемлемость впе-
чатлений доходила до высочайшей степени,— и я знал минуты
безграничного блаженства, читая с Кудрявдевым «Илиаду»
и Пушкина. Прошел праздник; барышня уехала на время иа
Москвы с своим семейством, Катков уехал на время в Петер-
бург.*** Еще в посту я вздумал бросить «Наблюдатель», кото-
* Далее зачеркнуто: могу
** Далее зачеркнуто: воображала
*** Далее зачеркнуто: До сих пор
398
рый давал мне слишком мало выгод, брал всё мое время и был
причиною ужаснейших огорчений.40 Во-первых, владелец его,
Степанов, хотел угодить и нашим и вашим, т. е. ^получать при-
быль от журнала и не лишить свою типографию других ра-
бот, дававших ему верную выгоду,— и погубил то и другое.
Поэтому журнал тянулся медленно, отставал книжками, и я
был редактором двух журналов (за 1838 год я выдал только
10 №№). Участие приятелей моих прекратилось — я остался
один; цензура теснила. Во 2 № запретили статью Варигагена
о Пушкине и еще одну оригинальную статью; 2-м № кончилось
участие Каткова, перешедшего в «Отечественные записки».
Я совершенно оправдывал поступок Каткова, потому что бед-
ному человеку не для чего тратить труды и время без всякого
вознаграждения для себя и, сверх того, видеть свои труды
искаженными не цензурою, а пристрастием и невежеством
цензора, и, написавши статью в генваре, увидеть ее в печати
в мае; но Каткову следовало бы сделать это по-человечески,
объяснившись со мною и изъявивши свое сожаление, что не-
обходимость заставляет его оставить меня, но он сделал это
как будто предательски, что было новою раною на мое и без
того страшно истерзанное сердце. Это решительно ожесто-
чило меня против Каткова. Но когда я сказал Степанову,
что отказываюсь от журнала — он пришел просто в отчаяние,
говоря, что он остается подлецом перед публикою и что он
для журнала заложил дом и вошел в долги. Короче, они с Андро-
совым дали мне тысячу р., чтобы я остался — я имел глупость
согласиться, тогда как Панаев приготовил мне в Петербурге
2000, чтобы я мог расплатиться в Москве с долгами.41 С Бот-
киным) хотя и холодно, но всё еще поддерживались мои от-
ношения, и он искренно обрадовался, что я развязался с бес-
плодным предприятием и с Москвою, в которой мне решитель-
но нечего было делать, и очень огорчился, узнавши, что я
порыцарствовал и из великодушия снова закабалил себя на
иксионовскую работу. Вообще, я вел себя с Б<откиным> хо-
лодно, но благородно. Тут приехал Панаев, которого не буду
тебе ни описывать, ни хвалить, как абстрактное для тебя лицо,
а скажу только, что это один из тех людей, которых, узнавши
раз, не захочешь никогда расстаться и которые глубокость
души умеют соединить с нормальиостию и тактом действитель-
ности. Мы сошлись с ним, и это было не малым утешением в моем
болезненном состоянии.42 Но между тем я бессознательно глу-
боко чувствовал мою связь с Б<откиным>; его хулы на меня
брату барышни казались мне предательством, и мысль, что
он забыл об этом предательстве или считает его слишком не-
важным, чтобы сохранить со мною дружественные отношения,
не признавшись и не покаявшись в нем,— терзала меня до
399
того, что я стонал, думая об этом наедине с собою. Наконец
я решился объясниться, и почел для этого нужною пошлую
форму обвинительного письма в религиозно-сатирическом роде
а 1а И<ван> П<етрович>. В нем я излил всю свою желчь, и как
у меня против Б<откина> было столько же фактов (и истинных
и мнимых), сколько и у него против меня, то письмо вышло
оскорбительно в высшей степени.43 О его разговоре с братом
барышни я только намекал, как о предательстве. Он мне ско-
ро отвечал, и его письмо было исполнено противоречий: то он
говорил, что ни в чем не виноват передо мною, то говорил, что
жестоко оскорбил меня, и я вправе плевать на него и топтать
его в грязь. Этому противоречию была глубокая причина:
чувствуя свою враждебность ко мне, он спрашивал себя о ее
причине — и не находил никакой причины. Но я принял это,
как доказательство слабости и ничтожности его характера,
и еще больше возъярился. Тут И<ван> Щетрович) начал но-
вую роль. Он ходил к Б<откину>, чтобы наблюдать за ним,
и мне известно было каждое слово Б<откина>, каждый его жест,
которые мы с Щваном) П<етровичем> * подводили под одну
точку зрения. Однажды мне Б<откин> сказал, что у него
с Щваном) П<етровичем> нет никаких внутренних отношений
и что, вероятно, Щван) Щетрович) полюбил его за то, что
он хвалил его стихи. Так как И<ван> Щетрович) в продол-
жение целых месяцев снабжал меня фактами прошедшей враж-
дебности ко мне Б<откина>, то и я его одолжил этим фактом.
Сверх того, И<ван> Щетрович) вину своего экстаза свалил на
Б<откина), говоря, что он своими похвалами его стихов питал
в нем самообольщение. Короче: Щван) Щетрович) бессозна-
тельно сплетничал и служил мне, как личный враг Б<откина/.
Он пошел еще дальше меня: я лишил Б<откина> силы характе-
ра и самодеятельности духовного движения; он открыл в нем
еще низкую зависть ко всякому достоинству, ко всякому пре-
восходству, забывши, что Б<откин) носился с его стихами,
как он сам, и не знал пределов их достоинства. Впрочем, мы
оба путались в противоречиях, потому что, как ни натяги-
вались, но факты в пользу Б<откина) были не менее действи-
тельны, как и против него. Ответ Б(откина) на письмо мое
взбесил меня — и я дошел до того, что начал намеками, впро-
чем, очень ясными, ругать Б<откина) Бееровым. Наталья
пересказала Ефремову, сей — Б<откину). Встретясь с Ефре-
мовым > на бульваре, я открыто начал ему изливать мою йселчь
против Б<откина> и рассказал ему о разговоре его с братом
барышни. На другой день, получаю от ЕЕфремова) записку,44
в которой он просит у меня позволения объясниться с Б<от-
* Далее зачеркнуто: толковали
400
киным>, говоря, что ему тяжело думать, как о подлеце, о че-
ловеке, которого он любит. Хотя я и взял с Е<фремова> честное
слово в молчании, но это была бессознательная штука с моей
стороны: хоть я и уверял себя, что от всей души презираю
Б<откина>, но внутри меня жила страстно-мучительная жажда
сближения с ним, что могло, по моему мнению, произойти
только чрез полное объяснение. Итак, я позволил Е<фремов>у.
В это время опять приехал Мишель, которого я ругал Бееро-
вым еще с большим ожесточением, как человека, который всех
нас испортил своею абстракт<ной> философ<ией> (что было не
совсем неправда) и в особенности развратил Б<откина>. Вдруг
я получаю записку от Мишеля, в которой он говорит мне Вы
и просит, чтобы возвратил ему все его письма, так как он не
знает, какое я сделаю из них употребление. Эта записка по-
разила меня хуже грому: я расстался с Мишелем примирен-
ный, он ничего не сделал мне худого, а я ругал его, как школь-
ник. Я, вместо ответа, искренно извинился перед ним, просил
у него прощения и примирения.45 Надобно тебе сказать еще,
что я показал И<вану> ППетровичу) письмо, полученное мною
от Б<откина> из Харькова и содержавшее в себе святые тайны,
которым я ни в каком случае не имел права изменять.46
И(ван> П(етрович/, и без того знавший кое-что об этом, сде-
лал из этого свойственное его характеру употребление. Его
нравственная болезнь в это время дошла до своего крайнего
предела. Ему казалось, что все мы призраки, что в нас от при-
роды нет ничего действительного, что мы безвозвратно погуби-
ли себя стремлением к небывалому миру идеалов вместо того,
чтобы жить, как все, и пр. и пр. Едва познакомившись с Па-
наевым, он уже стал его выспрашивать—не было <ли> с ним та-
кого-то и этакого-то состояния, чтобы чрез это объяснить себе
свое и выйти из него. «Зачем,— говорил он ему,— мы отреши-
лись от простой веры отцов наших — не держим постов по
середам и пятницам» и пр. Впоследствии он пошел дальше:
стал ездить по монастырям, советоваться с попами, монахами
о том, что такое хула на духа, в которой он обвинял себя, ду-
мая, что ему нет прощения пи здесь, ни там. К одному только
Каткову он питал еще некоторое уважение и со слезами умолял
его не сбиться с пути, как все мы; узнавши, еще во время экста-
за своего, о его истории, доказывал ему, что его чувство —
ложь, потому что он питал ко мне ненависть, не совместную
с ним. Я забыл сказать тебе, что в письме к Боткину; я обле-
вал моею желчью и Каткова, и, желая набросить на их очень
простые и нисколько не натянутые отношения черную тень,
я сказал, что прежде на Б<откине^ ездил Бакунин, а теперь
ездит Катков. Естественно, что Катков еще более остервенился
против меня и отплатил мне тою же монетою, т. е. стал выска-
26 Белинский, т. XI ^gj
зывать обо мне такое мнение, которому сам не верил и которое
было так явно вздорно, что я, хотя и сказал: «Признаюсь, после
таких с вашей стороны поступков, я ничего не нахожу»,47 но
уже не рассердился. По приезде его из Питера мы встретились
в том доме, где каждый по своему отличились,48— дико взгля-
нули друг на друга, и с тех пор стали оборачиваться друг
к другу <. . .>.Впрочем, у меня к нему уже не было не только
враждебности, но и неудовольствия—я любил его, готов был
сделать умилительную сцену; после оказалось, что и он тоже.49
А между тем мы встречались у Панаева, не говоря друг с дру-
гом ни слова и не узнавая в лицо, что мне было крайне огор-
чительно, потому что я уже был всё-таки выше этих смешных
и детских комедий и чрез И<вана> П<етровича> не раз намекал,
что не худо б было из уважения к приличию оставаться хоть
в формах прежних отношений. Обращаюсь к нашей слезной
комедии. В таком-то состоянии И<ван> П<етрович> приходит
к М<ишелю>, который жил у Б<откина>, и начинает ему объяс-
нять свой взгляд и на Б<откина> и на него (М<ишеля>), вслед-
ствие которого оба они — были пошляки и скоты, и — что
всего достолюбезнее — И<ван> Щетрович) был убежден, что
они должны были согласиться с ним и не имели права оскор- •
биться его откровенностию. Мало этого: он сказал М<^ишел>ю
о письме Б<откина> ко мне из Харькова, о котором М<ишел>ю
больше нежели кому-нибудь не следовало говорить. Б<откин>
узнал и, разумеется, взбесился. И<ван> П<етрович> приезжает
ко мне ночью, рассказывает и спрашивает — что он сделал
худого. Я ему ответил, что он совершенно прав, высказавши
о Б<откине> свой образ мнения, если он почитал нужным его
высказать, но что он не имел никакого права касаться до его
личных тайн. На другой день он отправился обедать к Б<от-
кин>у и очень удивился, когда тот сказал ему: «Не могу по-
нять, И<ван> П<етрович>, как ты после вчерашнего мог при-
ехать ко мне». Да,— что И<ван> П<етрович> человек глубокий,
что в нем много святого — нет спору; но другом он никому не
может <быть>: своею бабьею болтовнёю или своею оскорбляю-
щею человеческое чувство объективностию он легко может
разрушить даже семейное счастие, и не будет никакой возмож-
ности убедить его, что он сделал гнусное дело. Мой поступок
против Б<откина> был гнусен, но он выходил из личного оскорб-
ления, из жажды мщения и желания оправдать себя; его же —
из неспособности понять никаких субъективных таинств души
человеческой. Во время этой-то каши, я получаю от Ботки-
на) записку, где он вежливо, через Вы, просит меня возвратить
его письма.50 Я оцепенел: мысль, что мы навсегда разошлись,
в первый раз поразила меня — сперва я вспыхнул, а потом
почувствовал на лице холодный пот. Всё прошлое воскресло —
402
и Б(откии> во всей целости своей предстал передо мною. Не
теряя минуты, я пишу к нему письмо, где, высчитывая его про-
тив меня несправедливости, приписываю их тому, что мы вошли
в ложные отношения, что наша дружба была — невытанцо-
вавшаяся попытка; но что нам можно и должно остаться в от-
ношениях хороших знакомых, добрых приятелей. Он отвечал
мне,, что это письмо раскрыло ему глаза и что он со мною согла-
сен. Приезжает Мишель — объяснения с ним кончились, как
нельзя лучше — я даже впал в крайность, из которой — слава
богу! — после вышел без объяснений, ссор и прекраснодуш-
ных примирений. Но вражда моя против Б<откина> не кончи-
лась — приятелем или хорошим знакомым ему быть я не
мог — против этого мучительно восставала вся полнота моей
натуры. Мне казалось, что письмо мое к нему было искренно,
но я оскорбился, против своей воли и сознания, его согласием
с ним. Я позволил себе несколько выходок против него Мишелю,
который, однако, остановил меня, сказавши притом, что
Б<откин> просит меня до времени не ходить к нему, потому что
ему нужно отдохнуть от этих потрясений, войти в себя. Это
снова взбесило меня, но я уже решился вести себя умненько
и не говорил о нем ничего худого. Более всего меня мучили
отношения к Б<откину> и Каткову: все знали, что мы друзья
неразрывные, а между тем с первым я виделся только раз
у Панаева, и от других узнал потом, что он уехал в Пряму-
хино, со вторым встречался, как со врагом, что было тем не-
сноснее, что я к этому второму не питал никакой неприязни
и хорошо понимал всё мальчишество подобных комедий.
Однажды * я ходил с Панаевым смотреть Москву, и он вдруг
предложил мне зайти к Б<откин>у — что мне было сказать —
я сказал правду. Когда Б<откин> возвратился из Прямухина,
я послал к нему за книгою, и вместе с книгою получил от него
записку, в которой он уверял меня, что он уверен, что мы не
разошлись, й уверен в этом по себе, что он очень любит меня,
а как я тогда снова отказался от «Наблюдателя» и сбирался
в Питер, то просил уведомить, чтобы проститься со мною или
зайти к нему. Эта записка снова возбудила во мне ярость, при-
чина которой заключалась в том, что я хотел от Б<откина>
всего или ничего. Он приглашал меня проститься, но не изъяв-
лял желания видеть меня у себя или быть у меня. И<ван/
Щетрович) снова явился толкователем, и бедному Б<откину>
снова порядочно досталось в сем двухголосном мудром сине-
дрионе. Конечно, оно немного прекраснодупшо было поступлено
со стороны Б<откина>, но основа его поступка была искренна
* Далее зачеркнуто: гулял
и свята. Но вот мы уже приближаемся к концу длинной исто-
рии. Панаев уехал в Казань, откуда, воротившись в Москву
и поживши в ней несколько времени, должен был возвратиться
в Питер и взять меня с собою. Я остался один; мне было тяже-
ло, потому что с Аксаковым я уже всё переговорил, и больше
не о чем было говорить. Помню, как однажды он сказал мне
с грустию: ты сошелся с Бакуниным — сойдешься и с Ботки-
ным). Я отвечал ему, что скорее реки двинутся вспять, и был
от всей души убежден в искренности моего ответа. Между тем,
выходя из ворот и видя закрытые окна квартиры Панаева,
я инстинктивно направлял шаги к Маросейке, думая, что надо
увидеться с Б<откиным>, и потом вдруг останавливался, изры-
тая хулы и против него и против себя. В это время приехало*
в Москву всё семейство Бакуниных, кроме Мишеля, который
уехал в Питер, чтобы хлопотать о разводе Д<ьяковы>х. (Едва
ли он успеет в этом: в.се его надежды основаны на фантазиях,
а отец как бы против воли дал свое согласие). Б<акунин>ы
приехали для определения трех юношей в университет, куда
они уже и поступили, а семейство пробыло в Москве едва ли
не около двух месяцев. Я начал отдыхать душою, потому что
увидел с их стороны самую родственную, самую дружественную
ласку и увидел себя наконец в истинных отношениях к ним.
Раз сижу у Ржевского 61 в кабинете — входит Б<откин> и
без всяких вычур начинает со мною дружески разговаривать
о прочитанной им недавно драме Шекспира «Ричард II». Не-
смотря на всё мое желание держать камень за пазухой и быть
как можно холоднее, я с досадою замечал, что увлекся разго-
вором до одушевления и никак не мог удержаться от спокойно-
дружественного тона. Мы пошли ходить, Б<откин> заговорил
о ссоре с таким спокойствием, как будто бы дело шло о чьей-то
чужой ссоре — я невольно впал в тот же тон, и Б<откин>
заключил, что мы, наконец, так поносили друг друга, что сквер-
нее друг о друге говорить уже не можем, следовательно, новой
ссоры опасаться нечего,— и оба начали смеяться. Вражда
пожрала самое себя — и кончилась; всё гадкое и детское в преж-
них отношениях всплыло наверх. Оно-то и было причиною
вражды, а то, что казалось причиною, было только при-
диркою, потому что надо же было объяснять ее чем-нибудь,
когда истинной причины понять не могли. Мы помири-
лись с прошедшим и благословили его, потому что и теперь
каждый день видим новые доказательства его разумной необ-
ходимости. Форма была гадка, но идея делает нам честь, как
доказательство, что наши отношения основаны на одной исти-
не и что только в истине мы можем любить друг друга, а как
скоро вмешается ложь — следует взрыв, как отрицание ее.
Идея драмы видна только по окончании пятого акта, и объек-
404
тивный взгляд есть ступень для ее уразумения. Мы сошлись
с Б<откиным> без сурьезных объяснений, которые могли бы
повести к новым неудовольствиям или охлаждению, простили
друг друга без всяких патетических и прекраснодушных объяс-
нений, без всякого экстаза, в основании которого всегда лежит
зерно будущего разрыва. Мало того: всё сделалось как бы само
собою, без нашей воли, без нашего сознания: процесс совер-
шился динамически.62 Б<откин> уехал в Нижний — через ме-
сяц приехал назад. Я был в дурных внешних обстоятель-
ствах — племянника я давно уже сбыл с рук его брату, ко-
торый, наконец, взял и моего брата, а я занимал большую
квартиру, держал кухарку и мальчика, попусту тратился,
входил всё глубже и глубже в тину долгов; мне надо было на-
нять какую-нибудь комнатку и жить скромно до отъезда в Пи-
тер, но для этого надо было расплатиться с долгами, а у меня
не было ни копейки. Б^откин) помог, предложил у себя ком-
нату, где я и пишу это длинное послание. Живем мы тихо,
и хотя в лавочку не должны ни копейки, по причине осени
носим суконные штаны, но к нам идет, по мелодии стихов своих,
вот эта песенка:
Тихо жили они,
В лавочку были должны,
И ходили в штанах
Трикотонных и тонких.53
Теперь о прочих персонажах драмы. Долго с Катковым
вели мы себя прилично, хотя и были расположены друг к дру-
гу как нельзя лучше; наконец и с ним переговорили о старине.
Любовь его была — религиозный экстаз; барышня наша ока-
залась существом, в объективном смысле прекрасным, стра-
стное и, под характером страсти, глубокое, но совсем не на-
шего мира, и мы оба увидели, что были дураки, грязоеды.
Он это узнал первый — сперва осердился на себя, ругал свое
чувство на чем свет стоит, теперь смеется. Ах, брат, что это
за человек!. Ты знал его каким-то эмбрионом. Он сердится на
свое чувство и всю сию гисторию, но это перевернуло его,
пробило его грубую массу лучами света, и теперь это прекрас-
ный юноша* (хотел сострить, да не вытанцовалось).Он еще дитя,
но его детство обещает скорое и могучее мужество. Какая да-
ровитость, какая глубокость, сколько огня душевного, какая
неистощимая, плодотворная и мужественная деятельность! Во
всем, что ни пишет он, видно такое присутствие мысли, его первые
опыты гораздо мужественнее моих теперешних.64 Насчет силы
и энергии мы не уступим (особенно по части красноречия),
* Далее зачеркнуто: <5 нрзб.у имел <?> сильную надежду, что
вздохи мои не останутся тщетны
405
но мысль, но глубокость — подлец, сукин сын — оби-
ждательство терпим совсем понапрасну.66 В этом отношении
его статьи для русск<ого>журн<ала> потому именно даже не хо-
роши, что уж слишком хорошо —им место в «Jahrbiicher».*
И вместе с тем, сколько задушевности в этом юноше, какая
прекрасная непосредственность! Когда ему говорят, что он
еще дитя, он не сердится на это, как Аксаков, но улыбается
и отшучивается, как человек, который понимает сущность и
поступки.***
С Акс<аковым> мои отношения хороши. Я вижусь с ним
с удовольствием и, когда увижу его, то люблю, а когда не
вижу, то чувствую к нему род какой-то враждебности. Чуд-
ный, прекрасный человек, богатая и сильная натура, но я не
знаю, когда он выйдет из китайской стены своих ощущеньиц
и чувств, своей детскости, в которых с таким упорством и с тат-
кою неподвижностию так мандарински пребывает. Чудак!
Он мечтает о себе, как о человеке возмужалом!
И<ван> П<етрович> вышел, назад тому с месяц, из своей
нравственной болезни, которую он называет хандрою и ко-
торая продолжалась едва ли не с лишком семь месяцев; теперь
он страждет физически, и Дядьковский посылает его на Кав-
каз. Мы все этому очень рады, желаем ему всего хорошего;
живо чувствуем его глубокость, его прекрасные человеческий
стороны, с удовольствием с ним видимся, но видимся редко,
потому что не чувствуем внутреннего стремления видеться даже
и редко, словом, чужой вмешался он в семейную ссору и чужим
остался, когда она кончилась. Он в этом не виноват, но и мы
правы: чувство не в воле человека, и я не могу сказать — он
стоит всей моей любви, следовательно, я должен его любить;
но я могу сказать — он стоит всей моей любви, а я ему чужд,
следовательно, так должно быть. Простая философия! Многих
глупостей избежал бы каждый из нас, если бы раньше узнал
ее, но видно, что одному (как, например, тебе) дается, как
непосредственность, как природный такт, то другие должны
приобретать путем резни, страданий и глупостей. Скажем же
спасибо своей натуре, что она хоть поздно, но пробуждается.
Боже мой, если б я так долго был в таких отношениях с Гра-
новским, как с И<ваном> Петровичем)', да я сросся бы с ним
«семи корнями души моей!
Глупа вся эта история, но велики для меня ее результаты —
я вырос и возмужал ею, навсегда отрешился от многих темных
сторон своей личности, срезал с себя много мозолей, которые
наросли на мне, благодаря моей пустой и праздной жизни.
Во-первых, я понял теперь, что дружеские отношения не толь-
* «Ежегодник» (нем.).— Ред.
406
ко не отрицают деликатности, как лишней для себя вещи, но
более, нежели какие-нибудь другие, требуют ее; что они долж-
ны быть совершенно свободны в своем развитии и своих проявле-
ниях, что им меркою должна быть действительность, а не
построения. Вследствие этого, я вправе скрыть от друга вся-
кую тайну, если не почитаю ее нужным открыть ему, я не имею
права сердиться за охлаждение его ко мне дружбы, ни на себя,
если нет никакой видимой и предосудительной для той или
другой стороны причины. Хорош он ко мне — спасибо, хо-
рош я к нему — очень рад; не клеятся наши отношения —
значит, они вышли не из субстанциального зерна, а извне, и,
значит, их не нужно. Нет ничего гнуснее имальчишественнее,
как этих определений степени моей любви к тому или другому,
и наоборот — дружеские отношения должны быть непосред-
ственным явлением, должны чувствоваться, а не сознаваться.
Слова и определения собственного чувства, в минуту его при-
сутствия, профанируют его. Всякое чувство свято и требует
уважения к себе; как милая шалость, как грациозная шутка
девушки, оно не терпит угрюмого надсмотрщика; как цветок,
оно не терпит прикосновения грубых рук и вянет от него. Ко-
гда две души понимают себя в мысли или прекрасном образе,
или чувствуют свое родство чрез какое бы то ни было обстоя-
тельство,— внезапно встретившиеся взоры их скажут больше
всяких слов, и их молчание будет священно. Всякое чувство
должно быть свободно, иначе оно обращается в долг. Я полон
драмою Шекспира, а ко мне приходит человек, погруженный
в эгоистическое созерцание своих скор бей, и во имя дружбы
требует, чтобы я вышел из мира общего в мир пошлых частно-
стей,— по какому праву? Не справедливее ли будет ему уважить
редкую минуту блаженства и подождать, чтобы я сам дога-
дался о его горе и принял в нем участие или совсем затаить
его? О боже мой! сколько эгоизма в наших жалобах на несча-
стие— и как мало заслуживают участия те, щедрые и обильные
на них, которые носятся с ними, как курица с яйцом, и как бла-
городен тот, кто всё свое личное молча заключает в себе, как
домашнее обстоятельство, которое никого не может интере-
совать, и какого святого, глубокого участия достоин он, когда
о его горе догадываются из его непосредственности, а не из
слов, когда его усматривает внимательный глаз дружбы, как
ни глубоко схоронено оно! Какое право имеет человек навязы-
вать мне свое горе, когда у меня много своего и когда я молчу
о своем-то? Что за идиотская мысль — требовать того, что толь-
ко свободно дается? Во мне не принимают участия —и правы,
так же как правы, если оказывают его. Только мелочной эгоизм
ставит себя центром всего и думает, что только ему знакомы
страдания. Я иду к другу отнять у него время — но чувствую
407
ли я, что вознагражу его за эту потерю, принеся ему полную
интересов душу, богатый содержанием разговор? *— Теперь
другое обстоятельство: какое имею я право не уважать субъек-
тивных убеждений моего друга и навязывать ему насильно
свои, хотя бы и истинные? Разве для убеждения достаточны
одни доказательства, и разве до истины всякий не доходит
своим путем, своим развитием? Какое я имею право ругаться
над заблуждением, даже над падением друга? Конечно, по
святому праву дружбы, я должен заметить ему его уклонение
от прямого пути, но для этого нужна деликатность, манера,
такт, но для этого нужна одна любовь, сострадание, участие,
а не гордость собою, не холодная верность долгу, словом,
нужны тихие, нежные убеждения, мольбы и слезы, а не анафе-
мы, не проповеди. Перестали понимать друг друга — разой-
дитесь, господа; вам прискорбно, вы страдаете от потери дру-и
га — вам же лучше: ваша скорбь свята, а необходимости всё-
таки должно покориться и бить в стену лбом и смешно и боль-
но. Вот где скрывались истинные причины нашей ссоры:
каждый по-своему, один больше, другой меньше, но все не по-
нимали этих простых истин, именно потому, что они просты.
Спасибо вражде: она открыла нам глаза, мы простили друг
друга и благословили ее. Я теперь не стану просить у Б<от-
кина> помощи в затруднительном обстоятельстве; если он ви-
дит его, может и хочет помочь — он сам поможет, не может —•
чем же мне огорчаться на него; не хочет — он опять прав,
и я не имею права требовать, чтобы он для меня становился
на ходули и приносил мне жертву не любви, а долга, или, луч-
ше сказать, самолюбия и эгоизма, или пошлых, прекраснодуш-.
ных понятий о дружбе. И в самом деле, если он не только не
может, но просто не хочет — деликатно ли с моей стороны
подвергнуть его неприятности отказа! ** Деликатность и свобо-
да — вот основания истинных дружеских отношений. Может
быть, тебе это покажется смешно, но для меня (да и для всех
nous autre ***) решилась великая задача.
Потом я узнал, что любовь, братец ты мой, вещица очень
заманчивая,— это, впрочем, я и всегда знал, к несчастию,
слишком хорошо; но я не знал, <что> в любви действительное
есть возможность чувства, лежащая во святая святых духа
нашего,**** это сродство двух душ — тайна сия велика есть,
но что осуществление возможности любить, встреча с родною
* Далее зачеркнуто: Да, теперь всё это хорошо понятно, и только
теперь уверен, что могу быть другом и <нрзб.у другой
** Далее зачеркнуто: Он хочет поделиться со мною горем или ра-
достью — спасибо за откровенность.
*** нас (франц.).— Ред.
**** Далее зачеркнуто: что ее сущность
408
душою есть чистейшая случайность, и что. от этой случайности
блаженство не только не ниже, но еще выше, потому что, в про-
тивном случае, это была бы мертвящая душу невольническая
неизбежность. Кто не хочет дожидаться свершения таийства,
потому ли, что не желает ожиданием большого счастия лишить-
ся какого-нибудь, но верного, или потому, что не верит в таин-
ство и хочет жениться на девушке, которой не любит в идеаль-
ном и мистическом значении этого слова, но которая ему нра-
вится, тот пусть спросит себя, позволяют ли ему сделать этот
важный шаг его внешние обстоятельства и может ли ,он со-
вершить его из полноты натуры, без рефлексии: ответ благо-
приятен — женись; нет — откажись от незаконного счастия,
которое должно сделаться несчастием и отравить жизнь. Та-
ким точно образом, встретил — бери, хватай, не упускай, исто-
щи все силы, всю энергию для достижения блаженства; ба-
рышня еще не показывается — не трать жизни в пустых жа-
лобах, идеальных ожиданиях при луне и сальных свечах.
Нашел — твое; не нашел — и не ищи. Вообще, я только те-
перь — странное дело! и ведь, кажись, малый очень не глу-
пый — понял, что только тот достоин блаженства, кто доволь-
но силен духом, чтобы отказаться от него (resignation),* когда
его нет или когда это велит не детский экстаз, не идеальная
выспренность, не резонерство, но разумность. Я всё это и
прежде еще и думал и даже говорил, но не верил этому, а по-
верил только тогда, когда наделал тьму глупостей, от которых
сердце то судорожно сжималось, то хотело разорваться, и
текли слезы и бешенства, и отчаяния, и оскорбленного само-
любия, и чорт знает еще чего. Что делать — у всякого свой
путь к истине и свое развитие. Выход в мысли хорош, но я
лучше люблю, когда человек уже не делает себе вопроса, по-
тому что созрел для ответа на него. В самом деле, у меня со-
вершенно пропала охота болтать о любви, допытываться ее
значения и путаться в своих построениях. Я не могу презирать
человека, который только и делает, что хнычет о том, что он
не знал любви, что его не любила ни одна женщина и т. п.—
не могу презирать, потому что бог смирил мою гордость в этом
отношении кровавым унижением; но я уже и не могу принять
в таком человеке слишком сильного участия. Если бы я за-
метил, что он слаб и дальше чувствительных элегий идти не
в состоянии — я бы стал молчать; но если бы заметил в нем
мощь и силу — то насмешка, сарказм, ругательство,— словом,
все средства позволил бы себе, чтобы вытащить его из этого
болота на свежий воздух. Да, Николай, это великий, великий
для меня шаг. Весною 1836 года началась моя история^с гри-
* покорность судьбе (франц.).— Ред.
409
зеткою б7 и развязка ее заставила меня горько рыдать, как
ребенка; летом началась другая история, развязка которой
воспоследовала летом 1838 года — и я опять горько рыдал;
последняя история не стоила мне ни одной слезы, но, боже мой,
сколько мук, подавляющих страданий, наконец, отчаяния,
ужаса и унижения в собственных глазах! Три года беспрерыв-
ных терзаний и несколько дней не действительного счастия,
а экстаза. Сколько сил потрачено в пустой борьбе! Да — гад-
кое дело большею частию лежать на кровати и думать об испан-
ских делах.58 По крайней мере, теперь я не только освободил-
ся — отрезался от подобных глупостей. Конечно, и теперь —•
хорошие виды или
... легкий шум пленительных движений
И музыка чарующих речей —б0
да — не могу не вспыхнуть, не задрожать сладким и тревож-
ным трепетом — но — вот тебе честное слово — это на ми-
нуту, пока еще на глазах туман, а в голове посвистывает —
на одну минуту, а там закричим про себя «святители», да и
за книгу или хоть за карты, только уже не дурачиться.
Недели через две после отправления этого письма еду в Пи-
тер на житье. Зачем?
Горе мыкать, жизнью тешиться,
С злою долей переведаться.60
Без фраз — я узнал теперь, что не годится порядочному
человеку отдавать свою жизнь и свое счастие на волю случай-
ностей, что для того и другого надо побороться, поработать.
Если бы я приобрел невозмущаемую ни в горести, ни в радости
ровность духа, совершенное забвение самого себя, как частное,
и — чего больше всего мне недостает — доброжелательство,
участие и ласку не к одним слишком близким мне людям, но
и ко всякому человеческому явлению — я бы это назвал своим
царством небесным, а всё остальное охотно отдал бы на волю
божию. Знаешь ли, Николай, я много изменился даже и во
внешности: стучанье по столу кулаком — уж анахронизм в
твоем передразнивании меня — шутка ли!.— а внутри меня
всё переродилось: умерились дикие порывы; нападая на дур-
ную или ложную, по моему мнению, сторону предмета, я уже
умею не потерять из виду хорошей и истинной; чувство мое
уже не огненно, но тепло,* и тем глубже, чем тише; я уже
не ** боюсь разочарования и охлаждения, не боюсь ибтоще-
* Далее зачеркнуто: уже не внешне
** Далее зачеркнуто: отчаиваюсь за
410
ния духовных сил (о физических нечего и говорить — частию
порастрясены, частию подгнили, а частию плохи от природы
•столько же, как и от свободных искусств — ну^да чорт с ни-
ми, что с возу упало, то пропало), но знаю, что только теперь
наступила пора их полного развития и что еще долго они будут
идти возрастая, и хоть я не могу похвалиться кудрями, но
часто твержу про себя эти чудные стихи Кольцова—
По летам и кудрям
Не старик еще я:
Много дум в голове,
Много в сердце огня!61
Да, я в тысячу раз счастливее прежнего, глубже и сильнее
чувствую блаженство жизни, как жизни, достоинство человека,
доступнее впечатлениям искусства, словом — любящее, но
всё это неровно. Ты знаешь мое образование, знаешь, сколько
потрачено времени, знаешь,* что работа для меня — вдохно-
вение, порыв или железная нужда, а не фундамент жизни, не
'источник сил. Да, я не ** приучил ума своего к дисциплине
системы, не подвергал его гимнастике учения, и не приучил
себя к работе, как к чему-то постоянному и систематическому.
Я люблю искусство выше всего, и много мировых интересов
живет в душе моей, но всё это дилетантизм и добрая натура.
Мишель весною 38 года даже оскорбил меня излишним усер-
дием *** притащить меня за волосы к объективному наполне-
нию, но я слышал слова, видел внешнюю логическую очевид-
ность,**** видел также, что мой наставник походил на дорожный
-столб — и только теперь, всё благодаря оной же гистории,
увидел, что мне или надо примириться с жизнию кое на чем,
или приняться за себя и развить оставленный в совершенном
небрежении ***** элемент воли. Тебе смешон покажется тон,
эта важность, с какою я рассуждаю о том, что 2x2 = 4. Ви-
дишь ли, в чем дело: я уже много раз давал себе обещание
исправиться, приняться за дело, с полною уверенностию, что
только стоит захотеть, а теперь увидел, что нет — с виду и
легко, а как подойдешь поближе — нет, послать за Ива-
ном Александровичем.62 И потому мне страшно самому себе
выговорить мои намерения, не только другому. Чтобы при-
вести их в исполнение, мне надо оторваться от своего родного
круга, мне — робкой, запертой в самой себе натуре —
* Далее зачеркнуто: как я люблю работу
** Далее зачеркнуто: боролся с
*** Далее зачеркнуто: обратить
**** Далее зачеркнуто: тем более
***** Далее зачеркнуто: орган
411
перенестись в* сферу чуждую, враждебную—страшно подумать,
а время близко! Это последний опыт — не удастся, все надежды
к чорту. Москва погубила меня, в ней нечем жить и нечего
делать, и нельзя делать, а расстаться с нею — тяжелый опыт..
фу, чорт возьми! устал — мочи нет — уходила проклятая?
гистория, а между тем и половины не рассказал. Если встре-
тишься с Ефремовым и если это тебя интересует — он попол-
нит. Канва дана мною, а он разукрасит ее прекрасными узо-
рами.
Октября 8L
Обращаюсь к Шиллеру, от которого отвлекла меня гисто-
рия. Я сказал тебе, что когда я принялся за «Набл<юдатель/»„
я был помешан на идее объективности, как необходимого усло-
вия в творчестве, и идее искусства, понимаемого не в романти-
ческом смысле со стороны содержания, а в первобытном в
чистом значении классической формы. Разумеется, я неистово
бросился в новую открывшуюся мне сферу мысли и ** на Шил-»
лере вымещал досаду на свою прошедшую слепоту. Но я вы-
мещал ее...
125. А. А. и Т. А. БАКУНИНЫМ
<14—16 ноября 1839 г. Петербурге
<Л/. А, Бакунин:}
Добрые сестры, какие вы только милые, вы сами этому не поверите,,
я виноват, что вам так долго не пишу, а Титана1 просит у меня прощения►
Но вот я скоро надеюсь быть у вас, и тогда браните меня хорошенько,,
я буду только говорить: «Виноват, виноват, я не стою таких добрых в*
милых сестер». Но вот до моего приезда едет к вам посол, он будет у вас
просить за меня прощения, я уверен, что для него вы меня простите, ов
такой милый, вот вы сами его увидите, а мне напишите непременно всё,
простите ли вы меня, т. е. понравился ли он вам или, да другого и пред-
полагать не хочу, да и не могу.
Я давно ничего не знаю о Вареньке, и на днях напишу к ней, а вы
пришлите мне последнее ее письмо — мне так хочется хоть что-нибудь
от нее услышать. Я ей непременно напишу на днях.2
Через месяц надеюсь вас увидеть, мои милые девочки.
(В.Г.Белинский:)
Позвольте при сей верной оказии напомнить вам о старою
знакомом, который так много вас любит и так часто о <вас>
* Далее зачеркнуто: круг того '
** Далее зачеркнуто: сердца
412
вспоминает, или, лучше сказать, у которого в памяти после
нас, кроме еще Боткина да нескольких хороших и добрых
людей, нет ничего хорошего и дорогого. Брат^ ваш 3 хоть и
офицер, а чудесный человек — такая теплая, благородная и
могучая душа, такое вместе с тем чистое и девственное сердце!
Бога ради, когда будете писать к В<арваре> А<лександровне>,
же забывайте упоминать обо мне: я так бесконечно, так свято
люблю ее, так часто и с такою бесконечною грустию думаю
о ней и ее милом Саше, моем прежнем «ах!» Прощайте, будьте
счастливы и спокойны, как вы того стоите, и вспоминайте
иногда о добром Белинском, если только он стоит от вас этого
названия.
126. В. П. БОТКИНУ
Петербург. 1839, ноябрь 22 дня.
Виноват, друг Василий! Ты писал ко мне, спрашивал,
беспокоился г— одно мое слово — и ты был бы спокоен...
Что делать! Я нахожусь в какой-то апатии, в которой, впрочем,
^сть всё, кроме участия ко всему тому, что не я. Я и чувствую,
и мыслю, порою даже и страдаю; но ни до тебя и ни до кого
•из вас мне дела нет, как будто вы все не существуете и никогда
не существовали. Или, видно, настало время расчета с самим
•собою, или чорт знает что — но вот вам факт: понимайте и
толкуйте его, как хотите. Бог да благословит вас, а я не ви-
новат.2
Питер город знатный,3 Нева — река преболыпущая, а пе-
тербургские литераторы — прекраснейшие люди после чи-
новников и господ офицеров. Мне очень, очень весело: о чем
ни заговоришь — столько сочувствия. Одним словом: Петер-
бург молодой, молодой человек, но говорит совсем так, как
старик.4 Да ну, к чорту — лучше о деле.
Я увиделся с Мишелем на третий день приезда. С первых
слов я увидел, что комедий ломать с ним не для чего, потому
что он очень поумнел и очеловечился в последнее время и
сам заговорило твоем деле б таким языком, каким мы говорили.
Правда, тут есть пункт, в котором мы с тобою ближе друг к дру-
гу и в котором он едва ли когда сойдется с нами, но этот пункт
ее относится к вопросу о твоем счастии, и мне кажется, что он
не совсем не прав в нем так же, как и мы не совсем не правы,
следовательно, обе стороны и правы и не правы. Вообще Пи-
тер — славное исправительное место и очень исправил Мишеля.
Я думал увидеться с М<ишелем>, как с хорошим знакомым,
но расстался с ним, как с другом и братом души моей. Это,
Васенька, человек в полном значении этого слова. В -нем
413
сущность свята, но процессы её развития и определений дики и
нелепы; но за это винить его — по крайней мере не мне. На
лучше расскажу всё, как было. На другой день М(ишель>
был у меня и смертельно надоел и опротивел мне,. так что
я радовался мысли, что он скоро уедет. Врет, шутит, машет
неуклюжими руками — и всё невпопад. Тут был и Панаев.
Решились идти к нему наверх;6 они оба пошли, а я замешкался.
Прихожу наверх — М(ишель> бросает мне твое письмо и го-
ворит при П анаеве) о твоем деле, как будто бы мы были
вдвоем — прочтя письмо, он тотчас дал и ему его прочесть,
с предисловною фразою: «Б откин> любит мою сестру». Потом
начались выходки против батюшки и матушки, изъявления
радости о войне и пр.— ты сам дополнишь. Приятно увидеть
чувство в лице и непосредственности человека — и в М и-
шеле> точно было чувство; но приятно видеть чувство, которсГе
сдерживается волею и прорывается избытком собственной
силы,— вот этого-то и не было. За сим пошла болтовня, шутки
некстати, достолюбезности невытанцовывающиеся и т. п.
Когда, наконец, М<ишель> ушел — с меня словно камень,
свалился. Всё тот же, подумал я, а П анаев) сказал: «Теперь
я понимаю, почему Б<акунин>, будучи прекрасным человеком,,
имеет столько ожесточенных врагов». Я с горя лег спать и
проспал часов до одиннадцати утра. М(ишель> приглашал
меня обедать к Заикину7 и вообще обнаруживал большое же-
лание сблизить меня с ним, чем самым и возбудил во мне страш-
ное нежелание этого сближения; к тому же я решился было
избегать всяких знакомств и жить схимником. Но делать было
нечего — прихожу, пообедали, подпили, начали беседовать —
и М(ишель; явился мне с самой лицевой, передней стороны.
Сколько задушевности, теплоты, благородства, человечестно-
сти1 Самые манеры его изменились — не было уже нелепых
шуток и натяжных достолюбезностей, трубка уже не падала
из рук его. Он спорил со мною, но так кротко, с такою любовию
и уважением ко мне, хотя меня какой-то бес словно подталки-
вал наполовину говорить против себя. Одним словом, я провел
московский вечер и ушел с новым, удивившим самого меня чув-
ством к М(ишелю>. Потом он был у меня — прочел мне свою
статью: статья сонная, крепкая, чуждая всякого нахальства,,
размахиванья длинными руками, простая и целомудренная
в своей энергической крепости!8 Пошли потом толки. Я до-
вольно резко (моим слогом) высказал ему свое мнение об уча-
стии, которое принимала в твоей истории Татьяна; Але-
ксандровна), и даже о самой ней. Он ее во многом обвинил,
но во многом и оправдывал, и показал мне резко, но и кротко,
что он о ней думает совершенно иначе. Это уже был, не тот
М(ишель), который некогда на замечание, что в письме
414
Т<атьяны> А<лександровны> есть одна фраза, отвечал мне
с царственно-геройским и наглым видом: моя сестра не может
писать фраз; но это был брат, который нежно и глубоко любит
и уважает сестру и в то <же> время уважает в <других> права
дружбы и свободы мыслить. Потом, в другой раз, он показал
мне, что героизм его самому ему теперь смешон и пошл; что он
боролся с отцом по праву, но худо делал, что фанфаронил
этою борьбою и даже отчасти привил это фанфаронство и к се-
страм своим,— и во всем этом он сознавался не как прежде —
с хвастовством или равнодушием, но с внутренним страданием.
Это меня глубоко тронуло и совершенно помирило с ним.
И могло ли быть иначе? Если сознание вины вошло в плоть
и кровь человека, возродило его духом — его прощает сам бог,
а человеку надо отречься от своей человечестности, чтобы
не простить его. Я тем более не мог этого не сделать, что caivf
не меньше М<ишеля> нуждаюсь в прощении — и его первого,
и тех, кто меня хорошо знает, и тех, которые едва знают меня.
Однажды, при его брате,0 я высказал ему кое-что о его бол-
товне и претензии на достолюбезность — после он сказал мне,
что сначала ему ужасно было досадно на меня, а потом он согла-
сился, что так.. Не знаю, покажешь ли ты ему это письмо, но
я желал бы этого, только сделай это кстати, в хорошую минуту
М<ишеля>. Надо избегать крайностей: для нас прошла пора
требований отчета в поведении и образе мыслей друг у друга,
и это хорошо; но не будем же лишать дружбы ее прав. Кто
мне скажет правду обо мне, если не друг, а слышать о себе
правду от другого — необходимо. Помнишь ли, ты дал мне
урок насчет моих народных патриотических острот и милых
достолюбезностей насчет Лангера? Ведь мне казалось, что я
в самом деле очень любезен, и если бы ты не подставил мне
зеркала — я до сих пор находился бы в этой уверенности.
Друзья мои — будем бояться крайностей, как зла: оставим
каждого жить, как он хочет, не будем читать друг другу поуче-
ний, посылать буллы, требовать отчета, но не побоимся же
и замечать друг другу то, чего каждый в себе не хочет или не
может замечать, только будем это делать с уважением к лич-
ности, деликатно, с любовию. Вразуми же, Б<откин>, М<и-
шел>я, что природа создала его быть теплым и важным и только
под этим условием светлым, а когда он не таков — то молча-
ливым и важным, но никогда достолюбезным в смысле Стан-
кевича. Заставь его почувствовать иногда важность, иногда
пользу, а иногда и святость молчания и возмутительность вы-
говаривания того, что понимается само собою и профанирует-
ся выговариванием. Во всяком человеке — два рода недо-
статков — природные и налипные; нападать на первые и бес-
полезно, и бесчеловечно, и грешно; нападать на наросты —
415
и можно и должно, потому что от них можно и должно осво-
бождаться.
Мы обвиняли М<ишеля> в недостатке задушевности, в не-
способности принять участие в личности другого,— и мы
были правы, но правы внешним образом. Я больше всех кри-
чал против М<йшеля> в этом отношении за то, что он не при-
нимал участия в моих сердечных похождениях; но ты сам
знаешь,- до какой степени были достойны они участия, ты сам
знаешь, что действительно в них было только мучительное
стремление, мучительная жажда любви и сочувствия, а проявле-
ния были призрачны и пошлы. М<ишель> сам обвинял себя,
что не принял истинного участия в истории Каткова,10 но ты
сам знаешь действительность этой истории, в которой истин-
ное было опять в источнике, а не в осуществлении. Кто не поле*-
зен себе, тот'не полезен и другим: над М<ишелем> больше, чем
над кем-нибудь, сбылась истина этих слов. В нем так много
дикостей, угловатостей и нелепостей, он сам очень хорошо
их видит и борется с ними; процессы его духа совершаются так
трудно, как процесс деторождения для женщины; сверх того,
у него так мало такту и всего того, что дается счастливою
непосредственностию и полнотою натуры, он цсё должен при-
обрести борьбою и успехами в мысли,— что ему, право, пока
совсем не до других, а только до себя. Я теперь собственным
опытом узнал возможность такого состояния. Мне теперь ни
до кого нет дела, я никого не люблю, ни в ком не принимай
участия,— потому что для меня настало такое время, когда
я увидел ясно, что или мне надо стать тем, чем я должен быть,
или отказаться от претензии на всякую жизнь, на всякое сча-
стие. Для меня один выход — ты знаешь какой; для меня нет
выхода в Jenseits,* в мистицизме и во всем том, что составляет
выход для полубогатых натур и полупавших душ. Я теперь
еще больше понимаю, отчего на святой Руси так много пьяниц
и почему у нас спиваются с кругу все умные, по обществен-
ному мнению, люди; но я не могу и спиться, хотя и каждый
день раза по два пью-водку и тяну то красное, то рейнвейн.
Мне остается одно: или сделаться действительным, или до
тех пор, пока жизнь не погаснет в теле, петь вот эту песенку
Я увял и увял
Навсегда, навсегда,
И блаженства не знал
Никогда, никогда!
Всем постылый, чужой,
Никого не любя,
потустороннем (нем.).— Ред.
416
В мире странствую я,
Как вамиир гробовой.
Мне противно смотреть
На блаженство других,
И в мучениях злых
Не сгораючи тлеть.11
Обращаюсь к Мишелю. Вот причина, почему мы отрицали
в нем задушевность и теплоту. И в самом деле, т^о и другое
не всегда присутствует в нем, потому что возня его с самим
собою, как и следует, захватывает большую часть его времени.
Но когда он бывает ровен с самим собою,— это человек на-
сквозь теплый, насквозь светлый, в высшей степени задушевный,
любящий, готовый принять в другом всё участие, какого только
можно желать. А что он умеет любить глубоко и горячо, этому
лучшее доказательство — я: кто больше меня ругал и оскор-
блял его, к кому больше меня бывал он несправедливее — и
что же?— где бы он ни явился, с кем бы ни познакомился,
там и тот уже знает Белинского. Заикин и все прочие сто раз
уж говорили мне — как он любит вас! И изо всего видно, что
он любит меня, часто вопреки себе, именно за то, за что напа-
дал на меня, что составляет нашу противоположность. Погладь
его за это по курчавой голове — право, он очень не глуп,
как я начинаю уверяться. А сколько глубины, сколько ин-
стинкта истины, какое сильное движение духа в этом шуте!
Я немного побыл с ним в Питере, но много узнал от него нового,
много уяснились мне и собственные мои идеи. Это один человек,
с которым побыть вместе значит для меня — сделать большой
шаг вперед в мысли — дьявольская способность передавать!
Да, я вновь познакомился с М<ишелем> и от души, как друга
и брата, обнимаю его на новую жизнь и новые отношения.
Ну, да довольно о нем — не всё говорить о пустяках, надо
и дела не забывать. Брат Мишеля, Николай,— славный ма-
лый: глубокая и здоровая натура и прекрасная непосредствен-
ность. В душе его пыл и разгул буйной молодости, но вместе
с этим соединяется и какая-то кротость, напоминающая по-
койницу Любовь. После отъезда М<ишеля> я еще только раз
виделся с ним — обедал у Заикина, много говорил с ним и
поближе рассмотрел его — славный человек! Заикин — чу-
деснейший человек — совершенно внутренний, религиозный,
субъективный, но ужасно мало развитой. Во всяком случае,
я предвижу с ним скорое и тесное сближение. Я видаюсь с ним
4 раза в неделю — мы учимся по-немецкому у немца — гм!.;
Заикин сперва очень было не взлюбил нашего урода, но потом,
когда узнал его невинность, то крепко привязался к нему и
теперь тоскует по нем. Вот человек, который <понял> М<и-
27 Белинский, т. XI л77
шеля>, как должно: рассмотрел и его дико-нелепую сторону,
да не просмотрел и его истинной стороны. Художник Сте-
яв-анов — прекрасный человек и доставитель сего послания,12
прошу принять его по-человечески и по-московски. Каткова
об этом не прошу: он моложе и здоровше нас, у него всегда
больше отзыва на всякое доброе явление жизни — его надо
просить только о том, чтобы не слишком пылал.
Несмотря на мое решение избегать всяких знакомств, я
завел их бездну. Разумеется, прежде всего я познакомился
с Краевским. Чрезвычайно добрый, теплый и умный человек!
В нем есть даже и чувство изящного, но оно не развито,— и
потому живую, энергическую статейку о Цурикове писал он,
о Булгарине тож (№ 11 «Отечественных записок»), но и о по-
вестях Н. Ф. Павлова писал всё он же, всё Краежский же.13
Плетнев добрый и простой человек, но он теперь на покое
у жизни.14 Князь Одоевский принял и обласкал меня, как
нельзя лучше. Он очень добрый и простой человек, но повы-
терся светом и жизнью и потому бесцветен, как изношенный
платок. Теперь его больше всего интересует мистицизм и маг-
нетизм.15 Очень также хорошо отзывался он и о моем «Пяти-
десятилетнем дядюшке». У Панаева есть закадычный друг,
Языков — это, брат, московский человек, и я выключаю его
из числа знакомых.16 Брат его, полковник и человек уже не
молодой — тоже московская душа: 17 трудно и в молодом че-
ловеке встретить столько интереса к истине, столько заду-
шевности и жизни. Да, и в Питере есть люди, но это всё мо-
сквичи, хотя бы они и в глаза не видали белокаменной. Соб-
ственно Питеру принадлежит всё половинчатое, полуцвет-
ное, серенькое, как его небо, истершееся и гладкое, как его
прекрасные тротуары. В Питере только поймешь, что религия
есть основа всего и что без нее человек — ничто, ибо Питер
имеет необыкновенное свойство оскорбить в человеке всё святое
и заставить в нем выйти наружу всё сокровенное. Только
в Питере человек может узнать себя — человек он, получеловек
или скотина: если будет страдать в нем — человек; если Пи-
тер полюбится ему — будет или богат, или действительным
статским советником. Сам город красив, но основан на плос-
кости и потому Москва — красавица перед ним. В театре
я был два раза (т. е. в Александрийском) и в третий страх
не хочется идти, а в первый пришел в восторг и написал пре-
глупую статью, которую прочтете в 21 № «Литературных при-
бавлений».18 Вообще, характер театра, как и самого Питера,
плоскость. В Москве театр горист, угловат и неровен: Мочалов,
Щепкин, Репина, Живокини, Самарин, Потанчиков, Сте-
панов,10 Орлов (Осип),20 даже Никифоров, Шумский, даже
Орлова — это всё или горы или холмы, между которыми ле-
418
жат плоские долины Козловских 21 и прочих, а в Питере
всё ровно, всё в гармонии, всё плоско. Впрочем, Мартынов22—
истинный талант. Асенкова возмутительно-отвратительна:23
Орлова гений перед нею. Видел Тальонову 24— хорошо, пре-
восходно, но что-то нет охоты еще видеть. Публика — господа
офицеры и чиновники — зверинец из орангутангов и марты-
шек — позор #и оскорбление человечества и общества. <. • •)
Славный город Питер! Софья Астафьевна — mauvais genre;*
но собою очень интересна — с усами и бородою — словно ведь-
ма из «Макбета».
У Краевского я встретился с Срезневским — необычайно
острый муж:25 очень хорошо рассуждает о Гоголе и Основья-
ненке,— говорит, что что есть в одном, того недостает другому,
что Гоголь берет формою, а Основьяиенко изобретением, но
что «Ревизор» — отвратительный фарс, «Старосветские поме-
щики»— превосходное, гениальное создание, а «Тарас Буль-
ба» — дрянь и прочее в этом роде. «Признаюсь вам откровен-
но, когда другие восхищались вашими статьями, я говорил,
что Белинский — ничего, но когда прочел вашу драму, то
увидел, что нет — это огромный талант». Я его спросил, что
выше — «Макбет» или моя драма,— и он холодно ответил,
что не понимает «Макбета», т. е. что ничего не видит в нем
хорошего. Вот это понял меня — не то, что вы — дураки.
Вот бы кого в Питер-то, именно в университет, тоже основан-
ный на плоскости. Впрочем, там есть молодой профессор
Куторга,26 товарищ Редькина,27 гегелианец и умный человек,
хотя в искусстве и еще больше идиот, чем Грановский. (Зри
его ст<атыо> в 10 № «Отечественных записок», «Исторические
воспоминания путешественника»). Срезневский презирает
Кульчицкого 28 и весь этот кружок и тебя, понеже ты в этом
кружке вращался в Харькове. Экая скотина! Прощаясь, рас-
целовался со мною, и вообще он убежден, что мы поняли друг
друга.
Кланяйся всем нашим, Каткову, которому стыдно не пи-
сать ко мне, если он писывал к Савельеву 20 (вот скотина-то,
Краев<ский> уж хочет от него и двери на запор — и я бегаю
от него, <как> от чумы и говорю ему грубости). Скажи Кат-
кову, что, по неотступным просьбам Краевского, я уступил
ему «Гренадеров» для 1 № «Отечественных записок»,30 и чтобы
он скорее высылал их. Кудрявцеву мое слезное и кровноз ло-
бызание — без него мне не хочется читать ни «Илиады», ни
Пушкина; жду от него повести;31 уведомь меня, взял ли он мой
стол, да скажи ему, чтобы написал ко мне хоть строчку да при-
слал свой адрес, по которому надо выслать к нему «Отечествеи-
* дурной тон (франц.).— Ред.
ные записки» и «Литературныеприбавления».Милому Грановско-
му братский поклон. Скажи, чтобы скорее присылал статью,38
да и Редькина подталкивал,33 да чтобы писал ко мне. Кланяйся
Ивану Петровичу и уведомь меня — как и что он. Петру Пе-
тровичу— поклон до земли и лобызание.34 Передай поклон
Щепкину, коли кого увидишь из них, а я жду письма от Дми-
трия 35 и буду отвечать. Пашеньку Бакунина 36#поцелуй в лоб
и погладь по головке. Бееру 37 скажи, что я его люблю от ду-
ши за то, что он добрый малый, чуждый всяких претензий,
и еще кое за что, чего не скажу, чтобы он не загордился. Лан-
геру — кстати: Одоевский, проиграв его пушкинскую пьесу,38
остался недоволен однообразием мелодии, а «Примирением»
остался очень доволен — «Заутрени» мы еще не показывали
ему. Кого забыл, тем сам поклонись.
Насчет денег, брат,— нет: сидим с Панаевым без гроша,
но он скоро получит — и тогда не беспокойся, а пока потерпи.
Он тебе кланяется и будет скоро писать. Питер на него, после
Москвы, начинает наводить уныние, да объективная терпи-
мость его к людям очень колеблется, и бездейственная жизнь
тяготит — это всё хорошо — из него будет прок. Булгарин,
встретясь с ним на Невском, на другой день после выхода
11 № «Отечественных записок» <сказал>: «Почтеннейший,
почтеннейший — бульдога-то это вы привезли меня травить?»39
Скажи Грановскому, что чем больше живу и думаю, тем
■больше, кровнее люблю Русь, но начинаю сознавать, что это
«с ее субстанциальной стороны, но ее определение, ее действи-
тельность настоящая начинают приводить меня в отчаяние —
грязно, мерзко, возмутительно, нечеловечески,— я понимаю
Фроловых...40
Твой перевод «Ряса монаха»41 я читал и перечитывал, упи-
вался сам и упоевал других — теперь он в руках у кн. Одоев-
ского. Гоголя видел два раза,42 во второй обедал с ним у Одо-
евского. Хандрит, да есть от чего, и всё с ироническою улыб-
кою спрашивает меня, как мне понравился Петербург. Нев-
ский проспект — чудо, так что перенес бы его да Неву, да
несколько человек в Москву.
Бога ради, о моих отзывах о Питере и его литераторах —
лшкому ни гу-гу, особенно об Од<оевском>. Каковоя отделал
Загоскина? Статейки о Зотове, «Повесе», «Илиаде»—тоже мои —
очень хорошие статейки.43
Прощай. Желаю тебе всего, чего ты желаешь. Хорош наш
«старец-то44— нечего сказать. Хоть бы со мною — принимал
меня в Москве, как нельзя лучше, а в письме к Мишелю руг-
нул. Ну, да бог с ним — со всем этим народом, только бы
дело-то хорошо кончилось.
Твой В. Белинский.
420
127. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1839,*ноября 30 дня
Мой милый, добрый и бедный Василий, письмо твое к Па-
наеву г поразило меня странным впечатлением. Как? Неужели
дело приняло такой дурной оборот? Я никак не ожидал этого»
что ты можешь заметить и из письма йоего к тебе,2 которое
я думал послать с художником Стефановым, но, не найдя его
квартиры, попросил П. Ф. Заикина переслать к тебе через
своего брата, А. Ф. Заикина.3 Но страннее всего то, что не
имеешь никакого известия о М<ишеле>, который выехал из
Петербурга ровно за две недели до означенного на этом письме
числа, получив через Панаева посланные тобою 400 р. денег.
Чувствую вину свою перед тобою, несмотря на нелепость
твоего подозрения меня в желании мстить тебе за старое, в ко-
тором мы оба равно виноваты, и сознаюсь, что заслужил его.
Чорт знает, словно какой демон овладел мною: не мог руки
поднять, не мог приневолить себя написать к тебе хоть две
строки, хотя и чувствовал, что в твоем положении мои две
строки для тебя бесценны, потому что могли бы избавить тебя
от мучительных беспокойств. Несмотря на всю мою неохоту
говорить о себе и на твое несостояние думать обо мне, не могу
не повторить, что нахожусь в странном состоянии духа: и чув-
ствую, и мыслю, и страдаю, даже тяжело страдаю, пишу много
для журнала, и пишу с жаром, интересом; но не могу ни писать
к друзьям, ни заниматься ими даже в мыслях и принимать
в них задушевное участие. Это так же относится и к новым
моим друзьям, как и к старым. Думай об этом, что хочешь.
Со стороны внешних обстоятельств терплю крайнюю нужду —
весь обносился, денег ни копейки, даже на извозчиков; к до-
вершению всего и у Панаева тоже. Когда М<ишель> уехалу
я поуспокоился насчет моего молчания, думая, что как он
приедет в Торжок, то еще прежде отъезда в Прям<ухино>
пошлет к тебе письмо. Сверх того, почему-то я был уверен
в хорошей развязке твоей драмы. Но вдруг. Панаев получает
от тебя письмо с вопросом о М<ишеле>, потом Краевский
(которому я дал слово ответить за пего, по его недосугам —
и не исполнил), наконец вчера Пан<аев> получает еще письмо—
и какое?.. Боже мой! Какие подлецы! Какой гнусный ста-
ричишка, бездушный и пакостный! Вот всё, что могу сказать
в твое утешение. Дай бог, чтобы факты утешили тебя — а люди
не утешат. Пусть это будет фразой, но почитаю себя обязан-
ным написать ее к тебе: будь тверд и не падай, если только это
можно... а можно ли, этого я не знаю. Но верно ты преувели-
чиваешь свои страхиг и главная причина их — неизвестность
и Мишелево молчание.
421
Что Катков? Он что-то молчит. Страшно и за него, если наши
предположения не были ложны.4 Если сможешь, уведомь.
Кирюше б поклон, Билибину 6 также. Если видишься с Ога-
ревым, кланяйся ему и Марье Львовне. Что Кетчер. не шлет
«Маленького Цахеса»?7 Николай Бакунин — славный малый,
с чудесною душою. Надо уведомить его обо всем. Прощай.
Посылаю к тебе твое письмо к Мишелю. Прощай — храни
тебя господь. Панаев всё сбирается писать к тебе, но тоже
малый аккуратный.
128. К. С. АКСАКОВУ
</?. Г. Белинский:}
Не вслух.
<#. И. Панаев:>
С.-Петербург. 8 декабря 1839.
Много кое о чем, любезнейший "Константин Сергеевич, надобно нам
поговорить с Вами. Если бы какая-нибудь благодетельная фея могла
в сию минуту перенести Вас в кабинет мой,— боже мой! я бы часа четыре
говорил с Вами без умолку...1 Прежде всего — это письмо между нами,
ибо я высказать хочу вам разные такие вещи, кои я очень немногим
могу высказать. Вы знаете, что я человек галантерейного обращения,2
повидимому никогда ничем не возмущающийся, со всеми соглашающийся
и редко входящий в споры. Я сознал, что такого рода объективность вещь
очень полезная в сем мире.— Итак, прежде всего позвольте мне крепко-
накрепко пожать Вашу руку: Вы Н<иколая> Филипповича)3 как по-
вествователя разнюхали гораздо прежде меня, и никогда не забуду я
Ваших разговоров о нем у Вас в саду... В первых двух повестях его,
в «Именинах» и в «Ятагане», было много одушевления и жизни... Это
были задушевные, субъективные произведения автора — и это одушев-
ление и жизнь, совершенно случайные, сбили меня с толку,— в двух
последних повестях Н<иколай> Ф<илиппович> (которого впрочем я очень
уважаю и люблю, как человека) обнаружил себя вполне — и решительно
заставил говорить о себе не в свою пользу. «Демон» по натянутости со-
держания должен был и высказаться наинатянутейгиим образом, об-
наружив при этом самый неприятный взгляд автора на жизнь... «Мил-
лион», но об этой повести или говорить много, или не сказать ничего,
за недостатком места я не скажу Вам ничего, замечу только вскользь,
что она произвела на меня самое неприятное впечатление. Вся эта
повесть состоит из мыльных пузырей, которые надуваются, надуваются —
и <в> ту же минуту лопаются. Содержание этой повести, по моему мнению,
фарс и фарс оскорбительный... Но довольно. Мне, хотя и третьестепен-
ному повествователю, не следовало бы так искренно высказывать свое
мнение о первостатейных,— но ведь я это говорю с Вами, а Вы, верно,
не подумаете, что зависть и неудовлетворенное самолюбие заставляют
меня говорить так. Вообще успех повестей Н<иколая> Филипповича)
сомнителен и в массе. Отзывы людей и с смыслом и без смысла об них
невыгодны. Впрочем некоторые аристократки ими восхищаются.*
* Статья в «Отечественных записках», между нами, нелепа и возму-
тительна.4
422
Когда мы отправились вдаль из второй . станции Черной Грязи
в Подсолнечную,* уже смерклось, разговоры смолкли,— и я прислонился
к подушке в намерении вздремнуть, мне стало так грустно, так грустно,
что я и пересказать Вам этого не могу. Отрываясь от Москвы, я будто
отрывался от родного и близкого мне, будто ехал в незнакомый город.
Странное и неприятное впечатление произвел на -меня Петербург,—
опять эти вечные лицы Невского проспекта, которые к счастию уже начи-
нали изглаживаться из моей памяти — и мне так захотелось в Москву,
что если бы не обстоятельства — сейчас бы вон из благочинного и чинов-
ного города, в котором только те и люди, что имеют чин действительного
статского советника, тайных и генерал-майоров и т. д.
Дик показался мне Петербург, так дик, что я и не ожидал этого..
Свиньи в апельсинах знают более, нежели здешние господа чиновники
в искусстве... О сем Вам засвидетельствует Сергий Тимофеевич.6
Титир Иванович (дяденька)7 говорит такие прелести, что и пере-
сказать невозможно. Между прочим изъявляет свое удивление, как Сер-
гий Тимофеевич не обратит внимание на то, что Вы губите себя, зани-
маясь немецкой философией, а то, что Вы занимаетесь таким непотреб-
ством, он заметил из статьи Вашей о грамматике Белинского, которую он
прочел!!8
Белинский здесь в сильном ходу. Краевский от него в восторге,
кн. Одоев<ский> за ним ухаживает... Я вожу его всем показывать — и
беру со всех за это по полтиннику, чем и хочу составить себе состояние.
В 12 книжке его статья о Ф. Н. Глинке—прелесть! Уведомьте, какое она
произведет впечатление на Вас.0 Да пишите пам чаще, подувайте на нас
Москвой, а то мы совсем здесь сделаемся действительными статскими
советниками.
Гоголя хотя и редко, но я видал. Один раз мы втроем (я, Белинский
и он) обедали у князя.10 Князь совсем из ума выживает и пишет такую
гадость, что читать тошно11 (зри альманах Вл<адиславлева> на 1840 г.
и «Отечественные записки» 10 №). Низко поклонитесь от меня Москве,
и поровну ее любезнейшим людям: Н. Ф. Павлову с супругой (к нему
я с первой почтой буду писать, да не сердится он на меня); Верстовскому;
М. Н. Загоскину,*'которого ласки и расположения ко мне я всегда буду
ценить; Ф. Н. Глинке, А<вдотье> П<авловне>, Ивану Ермолаевичу
(о подвигах которого всё знаю).13 До сто любезнейший из людей!.. Щеп-
киным отцу и сыну (последнему книжку вышлю на днях).
Краевский убедительно просит меня, чтобы Вы прислали в «Отече-
ственные записки» «Песнь радости» из Шиллера и другие пиесы, а я Вам
тоже о сем низко кланяюсь. Засвидетельствуйте мое и жены моей глубокое
почтение Ольге Семеновне — и напомните ей о существовании людей,
которые в ее доме проводили приятнейшие минуты. Всем Вашим поклон.
Ради бога, чуть было не забыл, пришлите мне о ноздренном дыхании гос-
пода нашего Иисуса Христа.и Белинский сказал, что эта книга у Вас
и князь Од<оевский> теперь с ума сходит и умоляет меня просить Вас
о присылке ему этой книги.
Вас обнимает Ваш И. Панаев*
<J3. Г. Белинский:*)
Я говорю тебе, что Панаев глуп, как сивый мерин.
* Досадно мне, что в «Отечественных записках» напечатано об его
романе с такою усмешкою...12 Уж я кричал и с редактором и с сочинителем
статьи,— да с этими упрямыми и тупыми башками нечего делать.
423
129. В. П., БОТКИНУ
<16 декабря 1839 г.—10 февраля 1840 г. Петербург.)
СПб. 1839 г., декабря 16 дня.
Спасибо, друг Василий, за письмо твое от 30-го ноября:1
оно доставило мне много сладостных ощущений и возбудило
во мне желание писать к тебе, но, по множеству работы, не
мог я до сих пор собраться. Не можешь представить, как уди-
вило меня известие о нашем юноше: нечего сказать — «странно
себя аттестует». Это мне не нравится, и субъективного участия
я не могу в этом принять; скажу более, это набрасывает в моих
глазах какой-то неприятный свет на тоталитет юноши. Если бы
это была сильная и дикая натура, лишенная всякого духов-
ного развития, не умеющая различить <. . .>; но юноша далек
в сфере идей; но, видно, и в самом деле, можно думать одно
и жить другим, видно, абстрактность есть условие юного воз-
раста, и наука книги еще не полна без науки жизни. Но всё бы
это ничего; одно гнусно и возмутительно <. ..> И какая цель?—
Одна минута чувственного упоения, потому что другой не
станет сил победить отвращение. А между тем, муж, благо-
родный человек, доверчивый не по слабости, а по благородству
души. О абстракты! О седовласый мистик! Как они глупы!
Нет, хоть мы и не путем идеальничали, хоть и ошибались иногда,
но в такой женщине неспособны были найти что-нибудь, кроме
<...> резонерства. И что ж?— один из наших... Нет, на эту
минуту, он не наш,— не Маросейка, а Арбат его сторона.2
И со всем тем, Боткин, я завидую ему — да я завидую, му-
чительно завидую этой дурацкой способности предаться вполне,
без рефлексии, хотя бы и пошлому чувству. Отчего же я ни-
когда не мог предаться весь и вполне никакому чувству, хотя
последняя из моих глупостей была разумнее и человечнее
теперешней юноши. Я знаю, чтр пораженный благородством
и нравственностию моего слога, Мишель 3 выронит из длинных
рук трубку, рассыпет на пол табак и, нелепо махая и загре-
бая ими, заревет: «Это оттого, что у Б<елинского> глубокая
натура, которая может удовлетвориться только истинным
чувством и любить только раз в жизни!»— Если он это сделает,
Боткин, наплюй ему, пожалуйста, в рожу и скажи, что он —
дурак; оно будет и эффектно, и справедливо, и истинно. Нет,
это вздор: в каждом моменте человека есть современные этому
моменту потребности и полное их удовлетворение.
Блажен, кто с молоду был молод!
Блажен, кто во время созрел!4
424
Я понимаю необходимость, разу\*Н0СТь, а следовательно,
и достоинство рефлексии как момента самого разума, как дви-
жителя жизни, не дающего человеку убаюкаться на какой-
нибудь низенькой ступеньке жизни; но дело в T0Mj что есть
две рефлексии — нормальная и болезненная. Первая есть
условие глубокой натуры; вторая — результат аналистического
развития. Что такое аналитическое развитие? Резонерство,
которое есть несвоевременное мышление о том, чего еще нет
и не было в созерцании. Это резонерство есть гниль сер-
дечная, в которой заводится червя *<, отравляющий всякое
полное наслаждение жизнию, а это^ червяк болезненная
рефлексия. Вот такая участь ждет брата Мишеля Алешу,6
который резонерствует «с ученым вцдом знатока»6 о любви,
о браке, о Шиллере, о Гёте, которых не понимает, которых
надо сперва перечувствовать, чтобы потом понять мыслию.
Да, если в этом ребенке есть глубокость души, его ждет моя
участь — печальнейшая и горестне^шая из всех участей.
Счастие существует только для здоровых натур, а не для таких
огаженных и оскверненных, каковы моя и К. А<ксакова>,
например. Я недавно догадался, что есть два рода идеальности —
здоровая и резонерская, и теперь понимаю ожесточение
против идеальности. Что делать? Кругом себя я видел всё
резонерскую идеальность и сам преб*лвал в ней. Только три
здоровые натуры встретил я в жизни своей, не поняв ни одной.
Чем особенно восхищался я в Станкевцче? Тем, что он ненави-
дел в себе. Ты знаешь, как хорошо у^ел я оценить покойную
Л<юбовь> А<лександровну>7 в то время, как узнал ее. Что ка-
сается до тебя, я тебя всех лучше поцял и оценил; но, связав-
шись с нами, т. е. со мною и Мишелем, и ты заболел было.
Болезненная рефлексия закрывает гл^3а на действительность
и создает свою — небывалую и абстра^ТНуЮ# раз по ошибке
или невзначай — судьба послала быд0 мне минуту жизни и
радости: прекрасная девушка, возбуДИВ1пая во мне что-То
похожее на страсть, млела в моих о()ЪЯТИЯх и звала в свои
роскошные объятия, полные неги, трепетного упоения;
во мне кипела кровь, и изнывала душа в сладостной тоске',
а я в это время рефлектировал и хлоцотал 0 том, чтобы посту-
пить сообразно с выдуманною мною и небывалою действитель-
ностию, а главное — не отступить от хорошо обдуманного и
начертанного плана высшей жизни, Которого масштабом была
духовная онания... На кого же жаловцться? уж конечно не на
жизнь. 8 Непременно напишу огромцую статью об онании,
или резонерской идеальности, которця из жизни делает тя-
желый сон, из радостей призраки. Известный нам полковник9
больше, в тысячу раз больше человек, чем я: он живет,с своею
Анною Ларионовною, чем бог послал; эта жизнь вполне удо-
425
влетворяет его (пока или безусловно :— это вопрос, которого
я не берусь решать), и он наслаждается ею вполне, без рефле-
ксии и без претензий. Он живет, а я не жил и не живу; он
что-то, а я меньше, чем ничто. <. . .>
Боткин, Боткин! не сердись и не презирай, но пойми...
Под этими похабностями скрывается нечто похожее на судо-
рожное сжатие сердца, на глубоко болезненное стеснение
груди, в которых простая глубокая потребность любви и со-
чувствия. Нет, никогда не страдал я так глубоко — сил недо-
стает. Внутри меня что-то глубоко оскорблено. Я уже не му-
чусь апатиею, но страдаю целые дни какою-то тяжелою болез-
нию. Ну, да что об этом говорить! Ты и без слов поймешь
меня — ведь не даром же так глубоко и братски, с такою бес-
конечною силою люблю я тебя.
Кто говорит, что надо стремиться к общему, надо страдать
и трудиться и бороться, чтобы почитать себя в праве на личное
блаженство,— того я буду слушать, перед тем я обвиню себя
в тяжких грехах, в совершенном не достоинстве; но кто бы стал
доказывать мне, что жить должно только в общем, презирая
личное и субъективное — я сказал бы тому, что он поросенок,
которого мне, старому борову, слушать неприлично и смешно,
а для показания действительности и прочности подобной фи-
лософии указал бы ему на юношу, который теперь «так странно
себя аттестует».
Всякая односторонность уже не бесит, а глубоко оскорб-
ляет меня. Один кричит о высоком, прекрасном и идеальном;
другой с ироническою усмешкою человека, постигшего муд-
рость мудрости, говорит о паровых, машинах и конфорте;
один уважает общее и презирает личное; другой не верит об-
щему и лакомится только частным: всё это ограниченности
и односторонности. Мир древний жил в истории и искусстве
и пускал в трагедию только царей, героев и богов; а новый
мир начался словами: приидите ко мне все страждущие и
обремененные, и тот, кто сказал их, возлежал с мытарями и
грешниками, бога назвал отцом людей, а людей братьями друг
другу. Оттого в новую трагедию вошли и плебеи и шуты, ибо
героем ее стал человек, как субъективная личность. Смешно
и досадно: любовь Ромео и Юлии есть общее, а потребность
любви или любовь читателя есть частное и призрачное. Жизнь
в книгах, а в жизни ничто! Вот тут Грановский улыбнется
и скажет, что я поумнел; а я ему скажу на это, что он дурак:
не хочу немецкой жизни в книге, но французской, которая бы
параллельна была немецким книгам, или совсем никакой,
и в особенности — сохрани боже — французской. Все эти
аллегории и «придворные экивоки» клонятся к тому, что права
личного человека; так же священны, как и мирового гражда-
не
еина, и что кто на вопль и судорожное сжатие личности смотри
•свысока, как на отпадение от общего, тот или мальчик, или
эгоист, или дурак,— а мне тот и другой и третий равно не-
сносны. Говорить о себе да о себе или всё о моих да своих стра-
даниях, забывши, что и другой также думает о себе и также
богат страданиями,— не хорошо и не умно; но тяжело и да-
вить в себе всё и не иметь никого, кто бы дружески отклик-
нулся на наши стоны и, сжавши нам руку, сказал бы — я это
понимаю, друг, и жалею о тебе. Ах, мой добрый Василий, так
тяжело, как еще никогда не бывало! Моя одинокость в мире
терзает меня: никогда так мучительно не жаждала душа груди,
которая ответила бы вздохом на ее вздох, которая с любовию
приняла бы на себяусталую от горя голову, с сердцем которой мое
хоть минуту побилось бы в такт, движимое одним родственным
чувством и — пожалуй, хоть бы и умереть в такой минуте...
Великое благо в сей жизни дружба, и особенно великое для
меня, потому что оно одно, которое я вполне вкусил; но —
знаешь ли что? мужская грудь и холодна и жестка, а по-
жатие грубой мужской руки, хотя бы и дружеской, дает только
жизнь, а не смерть, ту сладкую и блаженную смерть, о которой
говорит Гёте в своем божественном «Прометее». А мне хотелось
бы хоть <на> мгновение умереть от избытка жизни, а после
этого, пожалуй, хоть и умереть в буквальном смысле. И что же?
каждый новый день говорит мне: это не для тебя — пиши
•статьи и толкуй о литературе, да еще о русской литературе...
Это выше сил — глубоко оскорбленная натура ожесточается —
внутри что-то ревет зверем — и хочет оргий, оргий и оргий,
самых буйных, самых бесчинных, самых гнусных.
Ведь нигде на наш вопль нету отзыва!..]0Грудь физически
здорова — против обыкновения, я даже не кашляю; но она
вся истерзана — в ней нет места живого. Да, земля вспахана
и обработана—каковы-то плоды будут?.. Да, плоды, может
•быть и вкусные, и сочные, и ароматные: прекрасная статья,
которая усладит досуг автора и займет праздность читателя,
а этот читатель скажет — сколько души, сколько любви в этом
человеке! Лестная награда! Может быть, и прекрасная чита-
тельница мне скажет то же, да еще со вздохом прибавит:
какое счастие любить такого человека; а поставь перед нею
этого человека рядом с каким-нибудь молодцом-офицером и
заставь, под условием смертной казни, непременно выбрать
одного из двух, она скажет: не хочу ни того, ни другого, но
если уж нельзя иначе, то вот этого — и подаст руку г-ну офи-
церу, а меня попросит написать еще что-нибудь с душою...
пойдешь же <. ..>к Эмилии, %к Шарлотте, Амалии... но вот
беда — денег нету, штаны того и гляди спадут, а новых и не
предвидится скоро. Другие хоть ужинать могут, а я отказы-
427
ваюсь от хорошего ужина, чтобы от него Дня три не страдать
животом. Умереть ужасно не хочется — жизнь никогда так
не манила, а жить страшно. Иметь отца и мать для того, чтобы
смерть их считать моим освобождением, следовательно, не
утратою, а скорее приобретением, хотя я горестным; иметь
брата и сестру, чтобы не понимать, почему и для чего они мне-
брат и сестра, и еще брата, чтоб быть привязанным к:
нему каким-то чувством сострадания — усё это не слишком
утешительно. Жизнь богато наделила меня дружбою. В
Москве у меня было родство; но теперь нет и вас со мною, а при-
еДУ—Уж много будет непонятного для обеих сторон. Я ска-
жу — чудесный человек Языков, прекрасный человек Панаев —
и ты о последнем скажешь: да, я помню — прекрасный чело-
век, о первом — расскажи-ка, что это за человек,— а что
я тебе расскажу? — тоже и ты мне. Разлука вещь ужасная
для дружбы: только любовь вечна, только в любви свидание-
совершенно уничтожает интервал разлуки, потому что каждый
из друзей принадлежит себе, потом многим другим, кроме
друга, но любящиеся принадлежат только друг другу и больше
никому. Ну, да будет уже петь элегии-то заунывным голосом.
Питер принял меня хорошо и ласково, но мне от этого толь-
ко грустнее. А впрочем, душа моя Тряпичкин,11 я жуирую,
отпускаю в «Отечественных записках» и «Литературных при-
бавлениях» Ьоп mots,* и в хорошеньких актрис влюбляюсь,
только <не> в российских, ибо это — mauvais genre,** а во
французских. Объясняться с ними не хочу: жду, чтоб сами
догадались, а не то — как раз окритикую в своей литературе...
Гм! У князя Одоевского по субботам встречаюсь с посланни-
ками, и у нас уже составился вист впятером: я, немецкий,
французский, итальянский и турецкий посланники.12 Впрочем,
видел я одного — шведского, графа Пальментиерна: преза-
мечательный старик, выучился цо-русски, любит со всеми го-
ворить по-нашенскому-то, добр и прост, как какой-нибудь
русский немец, учитель немецкого языка. Видел И. А. Кры-
лова и, признаюсь, с умилением посмотрел на этого милого и.
достолюбезного старца.
30 декабря
Вот, друг Василий, какой промежуток в моем письме —
почти половина месяца! А в эту половину много во мне изме-
нилось, хотя и всё то же осталось, что и было — мучительное
и безотрадное страдание. Не хочу и перечесть написанного —
стыдно будет. Боже мой! Скоро ли настцнет время, когда я
* острые слова (франц.).— Ред.
** дурной тон (франц.).— Ред.
428
перестану стыдиться написанного или сказанного мною, пере-
стану переходить от одной детскости к другой, от одного маль-
чишества к другому? Скоро ли мое слово будет мыслию, а не
фразою, скоро ли ощущения, производимые на меня объектив-
ным миром, будут формироваться во мне мыслями, а не слу-
чайными порывами. Право, стыдно писать — ведь завтра же
покажется глупо.
Поведенция юноши произвела во мне неприятное впечат-
ление только на минуту, и не сама собою, а сущностию мира
jh аксессуаров, в которых он пребывает. С одним я виделся
в Питере — умный, добрый, прекрасный человек, но если б
•йог привел больше не видеться — хорошо бы.13 Обыкновенная
терпимость разумна только в отношении к низшей действитель-
ности, а не к высшей призрачности. Клыкова 14 можно уважать
и любить до известной степени, ибо он есть то, что он есть;
но избави бог от резонеров, живущих будто бы для искусства
ш мысли. Очень хороший тоже человек и И. В. С-ъ,16 когда
тешит: как хочешь, а своего рода действительность если не
достопочтенная, то по крайней мере достолюбезная; но когда
юн пускается в, или, лучше сказать, напускается на Бетхо-
вена, Шекспира, Гёте и вмешивается в споры людей, которые
частенько и врут о том, что говорят, но которые всегда говорят
о том, что живет в них и составляет насущный хлеб их жизни —
юн мой личный враг тогда. Ты правду говоришь, что кружок,
к которому так странно приклеился наш юноша,— не твой;
и не мой, ей-богу, не мой, брат. Знакомься — нешто, раз,
другой в месяц сойтись с ними (и то в толпе) не мешает —
люди честные, благородные, но не разумные и даже не рассу-
дочные. Я уважаю людей с сильным рассудком — это народ
дельный, полезный, без претензий, словом — действительный.
Вот хоть бы Владимир Константинович:16 я первый, которого
юн и лучше и достойнее, хотя я и без самолюбия могу сказать,
что моя натура поглубже и пошире. Будь каждый из этих лю-
дей — математик, статистик, агроном — каждый из них был
•бы лучше и меня и тебя. Но они глубоко оскорбляют дух, о ко-
тором хлопочут и которому они не родня ни спереди ни сзади.
Я теперь в таком состоянии, что оскорбление духа грубым
непониманием при поползновении резонерствовать о нем —
приводит меня в остервенение. Герцен был восторжен и упоен
Каратыгиным в роли Гамлета.17 Эх, заняться бы статистикой-то—
■славная наука! Знаешь ли что: в ком сильный рассудок, тот
не может быть призраком и попасть в чуждую себе сферу.
Право, мы оскорбляем рассудок, приписывая его резонерам.
Да, возмутила меня новая дружеская сфера нашего юноши.
Но теперь я и с этим примирился. Не должно судить человека
«снаружи, как говорит Мишель (поцелуй его — он умник).
429
Я помню, как вы все нападали на меня с прошлой осени до
весны и как невпопад вы нападали. Я был виноват, может быть,
даже и много виноват, но не перед кем из вас (даже перед юно-
шею), а перед собою. А между тем я понимаю, что должен был
казаться вам виноватым даже перед вашими сапогами. Про-
цессы духа иногда бывают некрасивы, хотя их результаты
и всегда прекрасны. Как бы ни была...
10 февраля*.
Эта чепуха посылается к тебе без конца, который не мог
вытанцоваться, потому что начало слишком глупо. Пожа-
луйста, Боткин, пиши ко мне, если можешь. Буду ждать
твоего письма со всем страхом и трепетом ожидания. Словно
гора с плеч спала, когда нынче кончил это бесконечное посла-
ние. Что твоя статья о Риме 18— отсылай скорее — крайне
нужна. Еще нет ли чего? Писать нечего — а белой бумаги
жаль. Ну, да так уж и быть, прощай. Здесь все тебе низко
кланяются — Панаев, Заикин, Н. Бакунин и даже Языков, заочно^
в тебя влюбленный.
130. Д. П. ИВАНОВУ
СПб. 1839. Декабря 30 дня-..
Жестоко виноват я перед тобою, любезный мой Дмитрий.
Впрочем, я не писал к тебе по особенному расположению духа,,
которое делало меня равнодушным ко всему и ко всем — даже
к себе, и которое рождало непобедимое отвращение при одной,
мысли о письме к кому бы то ни было. И в самом деле, Боткин*
написал ко мне писем десять, очень важных и требовавших
немедленного ответа, а я ответил ему одним, и то уже с лишком
через месяц по прибытии в Питер,1 который навел на меня
апатию, уныние и чорт знает что. Счастлив, кто может жить
в Москве, и особенно может не жить в Петербурге!
Внешние дела мои пока еще плохи, но скоро (недели череа
две или через месяц много) должны непременно поправиться.
Отчасти и это было причиною моего молчания: хотелось по-
слать письмецо со вложением. Ну, брат,— что и как у вас?—
не худо бы и тебе писнуть ко мне да побольше. Что и как ты,
Леонора Яковлевна и маленькая Зинаида?2 Все ли вы здоровы
и счастливы? Что и как Никанор?3— Вот уже прошло шесть-
месяцев, т. е. ровно полгода, со времени его неудачного экза-
мена. В это время много бы можно было сделать: сделал ли он
хоть сколько-нибудь? Новый год на дворе, а от него до Пасхи
уже не столько можно сделать, а от Пасхи до экзаменов —
и того меньше. Не мешало бы ему порадовать меня чем-нибудь..
430
Ведь он столько времени и так тяжко печалил меня. Пора мне
узнать — есть ли у меня брат, или нет его. Как он ведет себя?
Доволен ли ты им, довольна ли им Леонора Яковлевна? Бога
самого ради — не оставь меня в тяжелом неведении насчет
всего этого, и если худо — то скажи всё прямо и откровенно;
если хорошо, то и Никанору будет хорошо. Скоро у меня будут
средства — и я уже не допущу его терпеть никакой нужды.
Если поступит в университет, то побывает и в Петербурге.
Что Петя?4 Если всё таков же, то худо. А вы его губите, не
беря мер против того, в чем мы его подозревали и в чем я со-
вершенно уверен. Спасите его и для него, и для себя, и для отца
с матерью.
Кланяйся Алеше и поцелуй его. Скажи ему, что письмо
его я получил и что стыдно-де ему писать ко мне с оговорками,
как к чужому.6 Я всегда любил его и буду любить за его благо-
родный характер и доброе сердце и всегда готов ему служить
всем, чем могу, как и он мни служил. С Исаевым 6 я недели
с две не видался и на днях увижусь. Он, кажется, едва ли
в состоянии разведать о деле; но он к Алеше очень расположен.
Кстати: я напишу к Агаше письмо о петербургских подвигах
Алеши, как он ночью крался к хозяйской девчонке и щекотал
ей ноги. Какова досада: мы с ним жили в Питере несколько
времени, и не знали об этом. Поцелуй его — да хорошенько.
Поклонись Дарье Титовне 7 и скажи ей, что надеюсь к лету
начисто с нею разделаться и через месяц рублей полсотни,
а может и больше, прислать. (В то же время пришлю и к тебе
особо). Кланяйся Ване,8 уведомь меня и о нем, как он и что.
К стати: как я был в последний раз в бане, то отдал ему обра-
зо к с шеи, а он, по своему обыкновению, забыл его мне отдать.
Это меня мучило всю дорогу, да и теперь мучит: образок этот
мне дорог; бога самого ради, постарайся поскорее переслать
ко мне его. Коли сам не можешь, отдай его Боткину, объяснив
ему мою просьбу. Скажи Никанору, чтобы низко и усердно
поклонился от меня Анне Максимовне Петровой и всему ее
семейству, присутствующим и отсутствующим.9 А ты поклонись
от меня доброму Павлу Дмитриевичу Савельеву 1о и всем,
кто меня помнит и мною интересуется.
Познакомился я почти со всеми литераторами, и все меня
очень хорошо приняли. Со всем тем, хоть бы сейчас в Москву,
чтобы и не возвращаться в Петербург. Коли будешь писать
в# Пензенскую губернию — кланяйся от меня всем пренизко,
низко. Сбираюсь ко всем писать, да дела пропасть, хлопот
бездна, знакомства не перечтешь. Однако соберусь же.
Прощай, мой милый. Крепко, крепко жму твою руку. По-
верь мне, что я тебя знаю и ценю и люблю. Будь тем, что ты
есть, и не старайся быть чем-нибудь другим — при этом усло-
431
вии тебя нельзя не любить. Что касается до твоей ко мне люб-
ви — я знаю ее, и ты об этом — ни слова. Зачем слова, когда
ясно дело. Пожалуйста, пиши ко мне больше, больше и ско-
рее. Еще раз жму твою руку и целую тебя.
Твой В. Белинский.
Вот мой адрес:
В контору «Отечественных записок», на Невском проспекте,
у Полицейского моста, в доме голландской церкви, В. Г. Белин-
скому. Больше ничего.
\
131. К. С. АКСАКОВУ
СПб. 1840, генваря 10.
Любезный Константин, Панаев сию минуту прочел мне
твое письмо к нему. Прошу тебя дружески извинить меня за
мое к тебе письмо, грязное и не эстетическое, которое так глу-
боко оскорбило твое чувство.1 Поверь мне, что я не имел ни-
какого намерения оскорблять тебя, а признаюсь в грехе —
хотел только шутя намекнуть тебе на некоторые истины. Вижу,
что поступил неловко. Я забыл, что не ко всем можно являться
в халате, а к одним во фраке, другим в сертуке, смотря по отно-
шениям. Вижу — и мне это горько — что главная ошибка
моего письма — в адресе. Еще раз прости меня и будь уве-
рен, что вперед личность моя будет являться к тебе для тебя,
а не для себя и тебя вместе. В самом деле, странно требовать,
чтобы состояние нашего духа равно интересовало всех, осо-
бенно, когда мы уверены, что некоторых оно интересует всегда
и во всяком виде. Еще раз — прости!
Благодарю тебя, любезный Константин, за твое внимание
и ласки моему брату: я смотрю на них, как на благодеяние
для него и право на вечную мою благодарность. Если он тебе
бывает иногда в тягость — не церемонься с ним, а главное,
говори ему всегда правду без прикрас, и, как мальчику, а не
взрослому, удерживай от резонерства и самолюбия, к которым
он удивительно как наклонен. Будь уверен, милый Констан-
тин, что несмотря на всё, я люблю тебя. Не знаю, до какой
степени простирается моя любовь к тебе, но знаю, что всё,
что я услышу о тебе такого, чего бы не желал о тебе слышать—
искренно огорчит меня, а всё, что желал бы слышать о тебе —
искренно порадует меня. Я уверен, что, долго не видавшись,
при свидании, каждый из нас удивится, что обрадовался дру-
гому больше, чем думал...2 Крепко, крепко жму твою руку,
мой добрый и благородный Константин, и не прошу тебя о
любви и дружбе, будучи в них так уверен, что не поверил бы
28 Белинский, т. XI jqq
самому тебе, если бы ты вздумал меня разуверять <в н>их. Если
тебе покажется так -г- не верь себе, а я давно уже не верю
себе в подобные минуты. Для меня враждебность стала лю-
бовью, и только равнодушие к человеку есть необманчивый
признак, что я его не люблю. А к тебе я очень неравнодушен,
потому что часто остервеняюсь против тебя. Что делать! — Я
люблю по-своему.
Уведомь меня подробнее о впечатлении, которое произ-
вела моя статья об «Очерках» Ф. Н. Глинки.3 Твое известие
о неблагоприятности этого впечатления обеспокоило меня,
как опасение за успех подписки на журнал, во всех других
отношениях порадовало. Лишь бы не смотрели равнодушно,
а бранить — с богом: это доказательство действительности
идеи и некоторым образом моего служения ей. Сперва посер-
дятся, а там и помирятся: это всегда так бывает. Как моя статья
кажется тебе? Бога ради — правду без оговорок. Приехавши
в Питер, я увидел, что еще не умею писать — надо переучи-
ваться, и я переучиваюсь. Никогда не сознавал я так ясно
поверхности и недостатков своих писаний, как теперь.4 Пребы-
вание в Питере для меня тяжело — никогда я не страдал так,
никогда жизнь не была мне таким мучением, но оно для меня
•необходимо. Я бы желал и тебе пожить в этой отрицательно-
полезной сфере. Какова Боткина статья о музыке?6 Когда
я прочел ее, мне стало грустно за свои статьи. Панаев от нее
без ума, читал ее другим раз пять и выучил наизусть. 1 №
«Отечественных записок» интересен. Стихотворения все зна-
комые тебе, кроме Лермонтова. Каков его «Терек»?6 Дьяволь-
ский талант! Присылай нам своего, только с условием sine
qua non* — отдавай переписывать. Я привез с собою в Питер
твою статью о Шиллере и отдал Краевскому.7 Так как для
«Литературной газеты» она велика и серьезна, под отделы «Оте-
чественных записок» не подходит, то Кр<аевский> и хотел ее
поместить в «Смеси» 1 № и отослал в типографию, но получил
обратно с уведомлением, что ни один наборщик не в состоянии
разобрать в ней ни единой буквы. В 1 № «Отечественных за-
писок» моих две статьи — о «Горе от ума» и о Менцеле (эта
поизуродована цензурою, а в начале ее NB первая оплеуха
Сенковскому, 2-я Надеждину, а третья Гречу, который на
своих публичных чтениях тешил публику фразами из моей
статьи, как образчиками галиматьи).8 Рецензии почти все
мои, и одна из них, о «Критических очерках» Полевого, почти
в 1V2 листа.9 Если пропустят, то уверен, что последняя не
только понравится тебе, но и приведет тебя в восторг. Бога
самого ради, уведомь меня тотчас же, какое произведет впе-
* без рассуждений (латин.). Ред.
434
чатление статья о «Горе от ума» на Гоголя. Я что-то и почему-то
не ожидаю хорошего,— но во всяком случае не церемонься:
надо всё знать.10
Радуюсь твоей повой классификации — Гомер, Шекспир
и Гоголь, но и дивлюсь ей. Куда же девался Гёте? О юноша!
пылка душа твоя, и я люблю ее прекраснодушную пылкость!
Вот мы и сошлись с тобою; только у меня на месте Гоголя
стоит Пушкин, который всего поглотил меня и которого чем
более узнаю, тем более не надеюсь узнать. Это Россия и един-
ственный русский национальный поэт, полный представитель
жизни своего народа. Да, велик Гоголь, поэт мировой: это для
меня ясно, как 2x2 = 4; но... Пушкин... Впрочем, надо еще
подождать. Эти вещи трудны для выговаривания. Впрочем,
личное знакомство с поэтом лучше знакомит с его творениями
или, по крайней мере, усугубляет наслаждение превозносить его.
Интересно мне знать, что ты скажешь о Ломоносове. Уж
верно не то, что говорят и что не стоит быть говоримым. По
крайней мере со стороны его влияния на словесность я крепко
усумнился. Говорят, что он в литературе — Петр, а мне ка-
жется, что даже и не Меншиков.11
Видел Крылова 12 и, признаюсь, с умилением смотрел на
этого старца-младенца, о котором можно сказать: «сей осталь-
ной из стаи славной».13 Видел Жуковского в тот вечер, как на
него все напали за намерение продать Гоголя Смирдину.1*
Жуковский — это воплощенное прекраснодушие. В делах жиз-
ни он даже и не юноша, а меньше, чем ребенок. Во внутренней
жизни он юноша, и я глубоко уважаю его юношество.
Портрет кн. Одоевского во «Сто литераторов» — еще под
сомнением. По крайней мере, он отрекся при мне от согласия.
Чуть ли это не штучка подлеца Полевого.15 Успокой Н<ико-
лая> Филипповича), которому, кстати, и поклонись от меня.
Да, пожалуйста, дай ему знать, что в «Литературных прибав-
лениях» писал о его повестях не я, а Межевич. Я таких пошло-
стей не писывал. Уж если бы лукавый дернул сподличать, то
всё не так глупо.10
Мой искренний поклон Сергею Тимофеевичу.17 Верь, Кон-
стантин, что я уважаю твоего отца искренно, хотя он, как
мне кажется, и предубежден против меня. Что нужды! Я рад,
что мои предубеждения против него кончились. Наши лета
и понятия разнят и рознят нас, но я тем не менее уважаю его
за верное чувство поэзии и за добрый и благородный характер.
Да, в Петербурге таких людей не много. Поклонись от меня
Гоголю и скажи ему, что я так люблю его, и как поэта и как
человека, что те немногие минуты, в которые я встречался
с ним в Питере, были для меня отрадою и отдыхом. В самом
деле, мне даже не хотелось и говорить с ним, но его присутствие
давало полноту моей душе, и в ту субботу, как я не увидел его
у Одоевского, мне было душно среди этих лиц и пустынно
среди множества.18
М. С. Щепкину, подлецу Митьке, храбрым капитанам,
Платонику и Старику, словом всему запорожскому семей-
ству, правь челобитье великое и не жалей лба.19 Если бы ты
был сильнее Митьки, я бы попросил тебя прибить его за то,
что не пишет ко мне. Кланяйся всем, кто помнит меня. Жму
твою руку и обнимаю тебя.
Твой неистовый Виссарион.
Панаев * из рук вон: глуп — мочи нет. Да ты сам это
знаешь. Книга о ноздренном вдыхании у князя есть своя —
и потому не хлопочи.21 Отвечай мне поскорее — буду с не-
терпением ждать ответа, да пиши поразборчивее. Лажечников
очень доволен твоим знакомством: он очень тебя поправил.22
132. М. Н. КАТКОВУ
СПб. 1840. <1—31> геываря.
Спасибо, любезный Катков, за письма ко мне:1 они тронули
меня до слез, хотя они и сущие гиероглифы, в которых я мог
разобрать только то, что ты натура глубокая, но пока еще и
дикая и кипучая^ Ты в страшном переделе, и, признаюсь,
твоя нервность заставляет меня бояться за тебя. Что скажу
я тебе на всё это? Обвинять тебя не могу, потому что мне по-
нятны твои дикости, и я еще больше люблю тебя за них;
* (J/1. И. Панаев:}
Не простится Виссариону Белинскому ни в том свете," ни в буду-
щем,— ибо сказано в священном писании, что хула на духа не прощается.
Жаль мне его, т. е. Белинского... Совершенно сделался внешним, практи-
ческим человеком, пустейшим. Кто бы мог подумать это?
(В. Г. Белинский:У
(Ей-богу, врет, скотина, по глупости).
<#. И. Панаев:}
Вот что значит мелкая натура и ограниченность...
</?. Г. Белинский:}
(Это зависть,— ей-богу, он глуп).
<Д. И. Панаев:}
Целую Вас 1000 раз и буду писать к Вам и Сер<гею> Тимофеевичу)
на днях. Поблагодарите его за статью.
«Отечественные записки» вышлются Вам, да ради же бога пришлите
«Песнь радости». 2°
436
утешать тоже не могу, потому что никто не может дать другого
момента твоему духу, если он сам не переходит в него. В подоб-
ных случаях все советы и утешения — резонерство. Причина
твоего страшного состояния в твоей сущности, в ней же и
возможность и средства к выходу из него, вот всё, что могу
я сказать тебе, за неимением лучшего.2
133. В. П. БОТКИНУ
<3—10 февраля 1840 г. Петербург.)
СПб. 1840, февраля 3.
Не только давно сбираюсь и сбирался я писать к тебе,
мой милый и бесценный Боткин, но уже давно писал и пишу,
как покажет это куча вздору, приложенного к сему посланию,
и выставленные на ней числа.1 Причина моего молчания —
состояние моего духа, страждущее, рефлектирующее, резо-
нерствующее. Да, я не знаю светлых минут, самое страдание
посещает меня в редкие, очень редкие минуты. В душе моей
сухость, досада, злость, желчь, апатия, бешенство и пр. и пр.
Вера в жизнь, в духа, в действительность отложена на неопре-
деленный срок — до лучшего времени, а пока в ней — безверие
и отчаяние. Не могу завидовать блаженству пошляков —
ненавижу и презираю его всеми силами моей дико-страстной
натуры, но, право, часто жалею, зачем я не рожден одним из
этих господ: по крайней мере знал бы хоть какое-нибудь до-
вольство и удовлетворение, А теперь не знаю никакого и по-
терял надежду узнать когда-нибудь. В душе моей отчаяние
и ожесточение. Тяжело мне было во время нашей ссоры, когда,
заснувши в кругу друзей, я проснулся один, оставленный
и презренный кровными, да, ужасно было это состояние,
но оно — рай, блаженство в сравнении с теперешним. 2 Тогда
я еще знал грусть и слезы, был полон надежды на жизнь;
теперь... И между тем мое мучение нисколько не однообразно:
каждая минута дает мне новое, и потому я не могу кончить
к тебе ни одного письма: начав вчера, нынче вижу, что не то.
Петербург был для меня страшною скалою, о которую больно
стукнулось мое прекраснодушие. Это было необходимо, и лишь
бы после стало лучше, я буду благословлять судьбу, загнавшую
меня на эти гнусные финские болота. Но пока это невыносимо,
выше всякой меры терпения. Знаешь ли что, друг! Мы не так
прекраснодушны, как и теперь еще думаем о себе: нас губил
китаизм, а не прекраснодушие. Мы весь божий свет видели
в своем кружке. Появилось стихотворение, повесть — восхи-
тили тебя, меня, Каткова и црочих чудаков, а мы и говорим,
437
что публика поняла это сочинение. Чтоб узнать, что такое
русская читающая публика, надо пожить в Петербурге). Пред-
ставь себе, что двое литераторов приняли мою ругательную,
наглую статью о романе Каменского за преувеличенную по-
хвалу и наглую лесть Каменскому и упрекали за то Краевского.3
Вот вам и публика! Что же сказать о моих дельных статьях?
Для кого они пишутся? Что же сказать о моем нелепейшем
и натянутом вступлении в разбор брошюрок о Бородинской
битве, которым все восхитились? 4 Дорого дал бы я, что<бы>
истребить его. Китаизм хуже прекраснодушия. Клюшн<иков>
когда-то сказал, что дельная статья должна научить незнаю-
щего и удовлетворить знающего. Учить я вас никогда не мог,
но сам многим вам обязан, но иногда удовлетворял вас: те.перь
и этого не ждите. Со 2 № «Отечественных записок», т. е. с статьи
о Марлинском, пишу не для вас и не для себя, а для публики.6
Собственное удовлетворение и ваш восторг отныне — доказа-
тельство, что статья неудачна. Тебе жестоко не понравилась
моя статья о Лажечникове в «Наблюдателе»; 6 вот такие-то
статьи и буду писать. Их будут читать, и они будут полезны;
а я чувствую, что совсем не автор для не многих. Вообще,
если бы я побывал у вас, вам показалось бы, что нюхнул пе-
тербургского душку и захватил его холодку, но вы ошиблись
бы: я только поумнел, хотя от этого стал не счастливее, а не-
счастнее. Самая убивающая истина лучше радостной лжи:
я глубоко сознаю, что не способен быть счастливым через
ложь, какую бы ни было, и лучше хочу, чтобы сердце мое
разорвалось в куски от истины, нежели блаженствовало ложью.
Жаль, что я прежде не знал этого: многих глупостей, о которых
тяжело вспомнить, не сделал бы я.
Боткин, я расстался с тобой ледовито-холодно, и в Питере
ты долго был для меня абстрактным понятием и холодным
воспоминанием. Много ты сделал для меня — я это видел;
но до всего этого мне не было, никакого дела, как будто и не
относилось ко мне. Для меня было всё равно — ехать и не
ехать, умереть и жить, похоронить тебя или видеть живым.
Мне кажется, что я и не помирился с тобою, что оскорбление
только было парализировано во мне, но не умерло. Дружба
мне представлялась чувством холодным — обменом тщеславия,
результатом привычки, пустоты, праздности и эгоизма. Мало
того: дружба сделалась мне ненавистна, и я не мог затаить
от себя чувства удовольствия, что ни тебя и никого из наших
не увижу. Да, мой Василий, есть раны глубокие, после которых
долго остаются шрамы. Но вот 15 декабря я обедал с Пана-
евым) и Я<зыковым> у 3<аикина>, и так как я только что по-
лучил 12 № «Отечественных записок», то и захватил его с со-
бою. После обеда П<анаев> прочел вслух твою статью 7 —
43S
и всё во мне воскресло, и я вновь принял тебя в себя, и как
будто кора спала с меня, мне стало и легко и больно, как
выздоравливающему. П<анаев> читал с неистовым восторгом
{дня в два после он перечитал ее человекам десяти и знает
наизусть), а 3<аикин>, слушая, плакал. В самом деле, какая
глубокость мысли и как поэтически и определенно выразилась
она! Вот как надо писать! Мне было и больно и стыдно за мои
бедные статьи — сии инфузории, никогда не возвышающиеся
до выразительного определения. Но чорт с ними; дело в том,
что с той минуты и до сей не было дня, чтобы душа моя не чув-
ствовала тебя в себе и что ни просится из нее во-вне — всё
просится к тебе. Может быть, тут много значит и мой эгоизм,
но как бы то ни было, только я ясно сознаю, никого я так
не любил, как тебя, и ни к кому ближе не хочется мне
быть. Уж сколько раз сбирался я писать к тебе, но неопре-
деленность моего положения, множество работы и душевный
ад, при апатии и лености, мешали. Ах, Боткин, Боткин, по-
летел бы к тебе хоть на минуту, поговорил бы хоть часок —
легче было бы жить в Питере после того. Бога ради, что твои
дела? Ни слуху, ни духу. О старике8 не хочу говорить ни слова.
Решение А<лександры> А<лександровны> благородно, и я
за него только больше уважаю ее, но еще стал бы больше
уважать, если бы оно переменилось на другое, новое. Что
смотреть на комедии этих людей, не стоящих ни любви, ни
доверия, ни уважения, ни сострадания, ни даже — презрения.
Это меня убьет — пустая фраза из мещанской мелодрамы:
живущи, их чорт не убьет. И П<анаев>а мать грозилась умереть,
однако ж живет и верно переживет и сына и невестку. Виделся
я с 1\ерценом>: хороший человек, но в Питере ему не так будет
скучно, как мне. Кланяйся ему.9 Ты познакомился с С. — Кланяй-
ся ему да выпроси у него мои глупые письма, если он не сделал из
них приличного употребления, боясь жесткости бумаги.10 Кла-
няйся им всем. Да что ты, шут куриный, прислал мне недокончен-
ную поэму и стихи на Нелепого п (коего облобызай с подобаю-
щим чувством— в Питере таких чудаков нет); ты знаешь, какой
я охотник до таких штук. Высылай мне статью о Риме12— очень
нужна, да нет ли чего для «Отечественных записок»? Кланяйся
милому Грановскому. Нельзя ли и ему утешить меня друже-
ским посланием строк в двадцать? А что ж его статья для
«Отечественных записок»? Стыдно ему не принять участия
хотя и в глупом, но благом деле! А что Редькина посул? Хоро-
шенько за бока шепелявого профессора: он обещал, а Краев-
ский низко бьет челом.13 Нет ли чего от Станк<евича> и о
Станкевиче? Перестал ли дичить Катков? Умоляй его делать
для «Отечественных записок», да и делать не для немногих.
Вот навязал же чорт страстишку. Будь я богаче Ротшильда —
439
не перестану писать не только больших критик, даже рецен-
зий. Как мне ни тяжело, но работаю даже и без рефлексии —
худо ли, хорошо ли — но перо трещит, чернил не успеваю
подливать, бумаги исходит гибель. Видно уж так бог уродил,
и потому вышел урод — физический и моральный. Статья моя
о Менцеле искажена цензурою, особенно место о различий нрав-
ственности и морали — недостает почти страницы, и смысл
выпущен весь.14 Ах, други, други, вы в Москве, а я чорт
знает где. Если б и приехал я в Москву, то убежал бы только
от Петербурга, а не от себя. Один, один! Ни угла в мире, ни
сердца родного — страшно. Если умереть легко значит ни
с чем не расстаться, расставаясь с жизнию — нигде так не
легко умереть, как в Питере. Ах, если бы деньги — уехал
бы за границу, чтобы поскучать и там для разнообразия.
Кстати о деньгах: мне перед тобою крайне совестно, но это
вина обстоятельств и Питера.* Вероятно, я скоро получу
от Кр<аевского> мои 2000 за прошлый год — тогда с тобою
с первым расквитаюсь.
И в Питере есть люди, но они слывут дураками, и мне
кажутся колонистами. Истинное мое утешение — Языков.16
Дивная натура, каких мало не только в Питере, но и в божьем
мире. По развитию он решительный нуль передо мною, но
перед его натурою я уничтожаюсь меньше, чем до нуля. Впро-
чем, о нем нельзя писать — ив разговоре немного скажешь —
йадо его видеть. Чудак единственный, один из тех людей,
которые и в глупостях велики, сами того не зная. Без него
мне хоть умирать — и только с ним я знаю иногда божествен-
ные минуты. Я для него был истинным откровением, как тол-
чок к пробуждению; он для меня — непосредственное откро-
вение. Почему-то ужасно любит тебя и мечтает о знакомстве
с тобою, как бог знает о чем. А когда прочел твою статью,—
бредит тобою. У него душа музыкальная, слух дьявольски
верный — споет тебе, что угодно, только бы раз услышать;
а между тем для музыки сделал он меньше, чем я для немецкого
языка. П<анаев> прекраснодушничает — Москва была для
него откровением. В его душе много сил, натура богата эле-
ментами, но пока он чорт знает что — инфузорий. Плохо
было наше развитие и воспитание, но его во 100 раз хуже.
3<аикин> — вот человек, который оказался таким, каким
его и подозревать нельзя: глубокая натура, душа музыкаль-
ная, нежная, способность страдать бесконечная, скромность
донельзя. Жаль, что я не узнал его прежде, жаль, что и ты
не знал его. Кстати: я живу у него. Чудак зовет меня в Берлин,
предлагая всё, что для этого нужно: сверх души и сердца,
* Далее одно слово отрезано.
440
необходимое обеспечение на время пребывания. Но мне нельзя
и думать об этом. *
Брат Мишеля 16 чудный малый. Вот такого прекраснодушия
нельзя не любить: в нем всё — и до женственности милая
непосредственность, и огненная душа, кипящая избытком
мужеских сил, и деятельное стремление к истине, и скромность,
отсутствие всяких претензий. Разумеется, что наши лета и по-
ложения не могут допустить дружбы и даже близкой приязни —
я уж взрослый, хотя и искаженный человек, он дитя, хотя
и обещающее дивное мужество, но мне с ним приятно проводить
время, и он никогда не бывает мне в тягость. Я говорю с ним
о Прямухине и о всем принадлежащем к нему: в душе возни-
кают образы, прошедшее оживает — и душе и больно и сла-
достно. Б<откин>, что они, как они, они, вечно живые и незабвен-
ные для меня? 17 — Что В<арвара> А<лександровна>? Нет,
чорт возьми, и мне жизнь дала кое-что: кто знал их, тот не
напрасно жил.
Кстати. Мысли мои об Unsterblichkeit ** снова переверну-
лись: П<етербург> имеет необыкновенное свойство обращать
к христианству. Мишель — погладь его по курчавой голове —
много тут участвовал. Нет, объективный мир — страшен, и мы
с тобою скоренько порешили важный вопрос. Но об этом зри
письмо к Каткову, которое сей странно аттестующий себя юноша
получит вскоре после сего послания к тебе, равно как Куд-
рявцев) и Клюшн<иков>, о каковой радости и извести.18 Письмо
мое покажи Кудрявцеву. Страстно люблю сего поэтического
юношу, и мою любовь он делит с Кольцовым, хотя та и другая
не похожи друг на друга. Ей-богу, мочи нет, как люблю обоих.
К последнему тоже скоро пишу. Богатырь, да и только —
каков его «Хуторок»? 19 А каковы Лермонтова)... ***
Февраля 9.
Вот тебе, Б<откин>, и интервал — с 3 числа скачок па 9.
Это очень верно характеризует мою жизнь и состояние моего
духа (впрочем, теперь во мне духа нет ни на грош). По крайней
мере, ты и из этих скачков увидишь, что я не писал к тебе не по
равнодушию к тебе и беседовал с тобою чаще, нежели ты пред-
полагал. Итак, о Лермонтове. Каков его «Терек»? Чорт знает —
страшно сказать, а мне кажется, что в этом юноше готовится
третий русский поэт и что Пушкин умер не без наследника.
* Далее отрезано несколько слов в конце листка и половина сле-
дующего листка.
** бессмертии (нем.).— Ред.
*** Далее текст отрезан.
441
Во 2 № «Отечественных записок» ты прочтешь его «Колыбельную
песню казачки» — чудо! А это:
В минуту жизни трудную,
Теснится ль в сердце грусть,
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых.
И дышит непонятная
Святая прелесть в них.
С души как бремя скатится,
Сомненье далеко —
И верится, и плачется,
И так легко, легко!
Как безумный, твердил я и дни и ночи эту чудную молитву,—
но теперь я твержу, как безумный, другую молитву:
И скучно, и грустно!.. И некому руку подать
В минуту душевной невзгоды!..
Желанья!.. Что пользы напрасно и вечно желать?
А годы проходят — все лучшие годы!
Любить... но кого же?.. На время не стоит труда,
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь?— там прошлого нет и следа:
И радость, и мука, и всё там ничтожно...
Что страсти?—Ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг,—
Такая пустая и глупая шутка...
Эту молитву твержу я теперь потому, что она есть полное
выражение моего моментального состояния. 2о Поверишь ли,
друг Василий,— все желания уснули, ничто не манит, не
интересует, даже чувственность молчит и ничего не просит.
А дня через два надо приниматься за статью о детских книж-
ках, где я буду говорить о любви, о благодати, о блаженстве
жизни, как полноте ее ощущения, словом, обо всем, чего
и тени и призрака нет теперь в пустой душе моей. 21 Полнота,
полнота! Чудное, великое слово! Блаженство не в абсолюте,
а в полноте, как отсутствие рефлексии при живом ощущении
в себе того участка абсолютной жизни, какой дан тому или
другому человеку. Что моя абсолютность: я отдал бы ее, еще
с придачею последнего сертука, за полноту, с какою иной
442
офицер спешит на бал, где много барышень, и скачет штандарт.
Скучно, друг Тряпичкин,— ей-богу, хоть бы умереть. 22
Вчера я провел приятно вечер с Н. Бакуниным — вот,
брат, человек-то — ай, ай! Какое глубокое, бесконечно
глубокое чувство — нет, не простое чувство, а вкус изящного!
Я читал ему и то, и другое—наконец «Илиаду» — каждое
слово, каждый стих отражается у него на лице. Мало на свете
людей с таким глубоким чувством изящного — он создан для
искусства, а между тем страстно любит и математику, всем
интересуется и всем занимается — вот полная-то натура!
Я с ним очень хорошо сошелся, и он всегда у меня — гость
во-время. Я не налюбуюсь его прекраснодушием — оно в тысячу
раз выше нашего <. . . > болезненного и мальчишеского
прекраснодушия и даже нашей жалкой действительности —
в нем сила, могущество, жизнь, деятельность, оно полно, цело-
стно, в нем слово и дело — одно и то же, оно не кричит и не
говорит о себе, не вытаскивает из себя ощущеньиц, чтобы,
лежа, большею частию, на кровати и думая об испанских
делах,23 рассматривать его и копаться в этой дряни. Да,
брат, мы так искажены и исказнены, что страшно подумать.
Ты всех меньше — я всех больше, у тебя оправдание в семей-
ных обстоятельствах, в зависимости от аршинного взгляда на
воспитание и жизнь, от амбара — у меня ни в чем или чорт
знает в, чем. Мишель еще счастлив пока — у него пресчастли-
вая способность по воле своей давать цвет и смысл действитель-
ности, он забрал себе в голову, что его спасение не деятельность,
не мир с действительностью, а Берлин, и скачет туда уже
лет пять по воздушной почте, ни разу не подумавши в это время
о приобретении средств службою или уроками. Точь-в-точь,
как я, с тою только разницею, что я давно уже перестал ожидать
перемены в судьбе от чуда, а в действительности вижу — гибель
свою:
Не расцвел и отцвел
В утре пасмурных дней...
Я увял, и увял
Навсегда, навсегда,
И блаженства не знал
Никогда, никогда.24
Да, он настал — грозный расчет с действительностию —
завеса с глаз спадает, леность сделалась второю натурою,
апатия — нормальным состоянием, а восторг, проникновение
истиною — болезненным состоянием. Внешние обстоятельства
443
ужасны, и мысль о них жалит душу, а поправить их нет воз-
можности: чуда не свершается, а обыкновенным образом —
надо сперва переродиться. Что ж в будущем? Одно: слезы
и грусть о потерянном рае, и то минутами, и всегдашнее со-
знание своего падения насмерть, на вечность. «Жизнь — Ловушка,
а мы — мыши, иным удается сорвать приманку и выйти из
западни, но большая часть гибнет в ней, а приманку разве
понюхает. Говорят — и мы с тобою это порешили перед моим
отъездом в Питер,— что она — einmal, * глупая комедия —
чорт возьми. Будем же пить и веселиться, если можем, нынеш-
ний день наш — ведь нигде на наш вопль нету отзыва! 25
Живет одно общее, а мы — китайские тени, волны океана —
океан один, а волн много было, много есть и много будет,
и кому дело до той или другой? Да, жизнь — игра в банк —
сорвал — твое, сорвали — бросайся в реку, если боишься
быть нищим. В жизни одно мгновение — пропустил его —
и поезжац в Берлин по воздуху или живи в Питере да глотай
кровавые слезы, или просто зевай протяжно и с чувством.
С Н. Б<акуниным> ничего этого не будет — другая натура.,
чем у нас, и со мной и братом он сошелся, когда уже мы
не опасны для него, а только полезны, как гибельный пример.
Наше общее прекраснодушие, и в особенности Клюшн<икова>
и Акс<акова>, произвели во мне бешенство, болезненную
ненависть против прекраснодушия, но пример Н. Б<акунина>
мирит меня с прекраснодушием, как с великим моментом души,
без которого жизнь — офицерство или чиновничество. А между
тем Н. Б<акунин> любит свое офицерство, любит военную
службу и хочет навсегда остаться в ней. Разумеется, я это
одобряю и поддерживаю его в благородном решении. Горе
человеку, если он ограничивается быть только человеком,
не присовокупляя к этому абстрактному и громкому званию
звания ни купца, ни помещика, ни офицера, ни чиновника,
ни артиста, ни учителя. Общество покарает его. Эту кару
я уже чувствую на себе. Если можно будет приткнуться к ка-
кому-нибудь официальному журналу, непременно сделаю это.
Оно даст и имя в обществе, без которого человек — при-
зрак, и обеспечит на случай болезни и на другие случаи.
Ах, Б<откин>, всею силою любви^ которой так много дала
тебе твоя благодатная природа, действуй на Каткова: он лучше
всех нас, но в нем много нашего, т. е. лени и мечтательности,
рефлексии и фразерства. Да не погибнет он, подобно мне и
другим, от недостатка деятельности, от развычки от работы,
которая есть альфа и омега человеческой мудрости, камень
спасения и условие действительности. Кто не может быть
* во-первых (нем.).— Ред.
444
без дела, для кого день есть задача — сделать то-то и столько-
то,— только тот имеет право сказать, что как ни мерзка жизнь,
но и в ней есть много прекрасного: в напгах тке устах — это
фраза.
Что Мишель? Что его воздушный Берлин? Я слышал, что
он (не Берлин, а Мишель), наконец, разделался с своею глу-
пою невшшостию, с которою носился, как курица с яйцом.
Я этому несказанно обрадовался. Это первый шаг его в дей-
ствительность, и это, верно, придаст ему мягкости и челове-
честности, отняв сухость и жесткость. Сущность и поступки26—
великое дело! На дне их <. . .>, на дне их — мудрость. Автор
«Ундины» 27 — девственник, и потому в делах жизни он глуп,
как сивый мерин, и в лице его есть оттенок идиотства, похо-
жий на Ал. Карташевского. 28 Плетнев (человек, который
живет, чтоб шутить и острить, и шутит и острит, чтоб жить) 29
говорил ему при мне о Софье Астафьевне, но он ничего не по-
нял. Когда же при Ж<уковском> острят насчет <. . .> — он
это любит и идиотски ухмыляется.
Скажи Мишелю, что Кр<аевский> уж не раз спрашивал
о его статье — что ж она? 30 Что он ее не шлет, и кончил ли
он прочие, без которых она не имеет целости? Выручили ль
вы от Мочалова «Ричарда II»? 31 Торопи Кронеберга выправить
V акт. Если только цензура пропустит, «Ричард II» непременно
будет напечатан или в «Отечественных записках», или в «Пан-
теоне», и переводчик получит следующее ему. Нет ли у него
еще чего шекспировского — в Питере всё можно сбыть и пу-
стить в ход. Питерская цензура очень добра, но и глупа —
из рук вон. В статье о Менцеле место о нравственности pi морали
лишено смысла. Стихи Лермонтова и Красова не пропущены
в «Отечественных записках», а в «Литературной газете», у ко-
торой другие цензора, пропущены.32 В 2 № «Отечественных
записок» стихи Клюшникова «Знаете ль ее?» напечатаны под
названием «Поэзия», ибо без этого условия цензура их не
пропускала, а как они были уже набраны, то и нельзя было
их выкинуть, ибо для Кр<аевского> минута замедления для
журнала — гибель.
Я видел «Роберта». 83 Постановка — чудо, смешно и вспо-
мнить о московском «Роберте». Петров (Бертрам) великий ак-
тер, он сыграл передо мной роль свою, как гениальный актер.
Но голоса у него для нее не хватает — это уж и я тотчас понял.
Если б ему голос дурака Лаврова, я не пропустил бы «Роберта»
ни разу. 34 Сам Роберт (Леонов) скверный певец и гнусный
445
актер — тоже и Изабелла (Соловьева). Обо всем этом я было
написал в 4 письме к вам, да Волконский (министр и цензор
рецензий о театре) зачеркнул.35 Видел «Стрелка» на немец-
ком театре. 36 Славно! Певцы вместе и актеры. Стрелка выпол-
няет Ферзинг, Каспара — Брейтинг. Когда последний только
готовился петь, мне становилось страшно — какая могучесть
и энергия! Заикин прежде был против Бр<ейтинга>, но теперь
без ума от него. Я его познакомил с «Стрелком» — и он с ума
было сошел. Агату выполняла Куыт — хорошая певица, но
гнусная актриса, с манерами и штуками во всей отвратитель-
ности своей кухонной и колбаснической национальности.
Постановка умная. Чорт очень хорош — он в красном плащег
без всяких московских штук, прост и хорош. Хоры недоста-
точны, по малочисленности хористов. Вообще я немножко
подвинулся к музыке, в «Роберте» не дремал, но от многого
был в удовольствии, сам не зная почему. Тут много виноват
Заикин — эта музыкальная душа. Бывают минуты, когда душа
моя жаждет звуков. Дорого бы я дал, чтобы послушать в твоей
комнате «Leiermann»; 37 мне кажется, я зарыдал бы, если бы,
проходя по улице, услышал под окном его чудные, грациоз-
ные звуки, которые глубоко запали в мою душу. Когда Одо-
евский при мне заиграл Лангерову «С богом в дальнюю дорогу»—
во мне душа заболела тоскою и радостью, услышав знакомые
и милые звуки. 38 Пожми руку доброму Лангеру. Я часто
вспоминаю об нем. Хотя между нами и мало общего, но я всё-
таки считаю его в числе людей, за встречу с которыми на жиз-
ненном пути должен благодарить бога. Расцелуй его мальчи-
ков, да кстати уж и девочку. Купи им гостинца и скажи, что
это Белинский прислал им из Петербурга. Что Кирюша? 30 Что
его поездка в Питер? Вообще, что и как он?
Тальони |видел раз — в «Хитане», и больше видеть нет
ни охоты, ни сил. 40 Да, хорошо, лучше Санковской; 41 много
грации, но, выходя из театра, ничего не вынесешь. Только,
Петербург может сходить с ума от подобной невидали.
Милому Грановскому поклон и поклонение. Это человек
с волею, и наш брат должен ему кланяться. Захотел и сделал
и теперь знает, что и кто он, для чего живет и для чего нужен;
Его не испугала зависимость от казны, которая пугает только
слабовольных мечтателей. Каким бы образом ни достигнуть
цели, лишь бы достигнуть, и кто рожден для науки, тот най-
дет средства. Вот и Н. Б<акунин> будет в Берлине на казенный
счет — и прекрасно. А уж поеду с тобою, Б<откин>, только
не в Берлин (на кой мне его чорт! пропадай он), а в Италию —
446
там чудное небо, чудная земля, великие создания древнего-
языческого искусства, чудные женщины и прекрасный виноград—
туда, туда!
Ах, Б<откин>, Б<откин>! с какою бы радостию побыл
я хоть минутку в милой Москве, послушал бы царственного
гула ее колоколов, взглянул бы на святой Кремль и на бодрых
московских людей с бородками. В Питере и простой народ не
лучше, чухон, офицеров и чиновников. Извозчики идиоты,
погоняют лошадей кнутьями, те бросаются в сторону — ни
ловкости, ни удальства — рожи гнусные. А если б часок
посидеть в твоей комнате — святители! Но увы! Мне долго
не видать Москвы4 ради долгов — каково встретиться с одним
Андросовым — скоро ли я буду в состоянии возвратить ему
его тысячу. 42
Кланяйся всем, кто помнит меня. Поклонись Петру Коно-
новичу и Анне Ивановне 43 и поблагодари их за ласку и радушие
ко мне. В Питере, брат, этого не встретишь и научишься
ценить. Равным образом засвидетельствуй мое глубочайшее
почтение a mademoiselle Marie Botkinne 44 и поцелуй у нее —
ручку, а о большем, по свойственной мне деликатности и стыд-
ливости, просить не дерзаю, но предоставляю исполнить
твоей догадливости. Какая милая девочка — я часто вспоми-
наю о ней. Кстати: я, брат, влюблен в — Ревекку 4б Вальтера
Скотта, которой изображение смотрит на меня с моей стены,,
кроткое, святое, девственное, прекрасное, как сама красота
и красота романтическая. Боже мой, что если бы увидеть
в натуре такое божественное лицо — ай, ай, святители.
Непременно куплю и пришлю тебе. Не шутя, не могу смотреть
на нее без грусти, любви и почти без слез. Но это всё вздоры,
я уж больше не мечтаю — потребность жизни, не находя себе
исхода и удовлетворения, пожрала сама себя — и я пуст,
как распитая бутылка, и в утешение себе повторяю:
Любить? но кого же? на время не стоит труда,
А вечно любить невозможно.46
Да, хорош виноград, да зелен...47
Посылаю тебе письмо это, не перечитавши. Особенно стыдно
и подумать о перечтении старого, а в нем наговоренного резо-
нерства о Каткове. Дай бог, чтобы это было последним резонер-
ством на чужой счет. Всё, что выходит из жизни, всему тому
я способнее завидовать, нежели осуждать. Глупости Каткова.
447-
выходят из его богатой, кипящей силами натуры. Он будет
человек — это так же верно, как и то, что я уже не буду че-
ловеком. У Панаева родилась дочь, и я при сем случае сказал
с тоскою следующую остроту: вот и Панаев уже отец, а я всё
еще святой дух.
Твой горемыщный Виссарион.
10 февраля
Завтра письмо пойдет к тебе.
Бога ради, пиши ко мне поскорее и побольше, ты этим
дашь мне несколько блаженных минут.
134. В. П. БОТКИНУ
<18—20 февраля 1840 г. Петербург.)
СПб. 1840, февраля 18 дня.
Вдали, чуть слышньщ для вниманья,
День озабоченный шумит,
Сквозь смутный гул и восклицанья
Тяжелый молоток стучит.
Там человек так постоянно
С суровой борется судьбой,—
И вдру? с небес к нему нежданно
Слетает счастие порой.*
Так нежданно, мой добрый и милый Василий, слетела и
ко мне минута счастия вместе с письмом твоим! О, тысячу раз
благодарю тебя за него: оно несколько вывело меня из мучи-
тельнейшей животной апатии, цз душевной апоплексии, оно
даже несколько пробудило во мне грусть и страдание, и су-
хие и высохшие глаза вновь познакомило с слезами, источник
которых давно уже был окаменей ожесточением. Ах, милый
и подлый Василий — ты знаешь меня, хорошо знаешь, и уме-
ешь играть на расстроенной балалайке прекрасной души моей.
Фантазия и фантазии — подлые, они опять проснулись, чтобы
сладкою отравою своею мучить искаженную; болезненную
натуру... А всё ты, чтоб тебе во сне приснился чорт или Бул-
гарин! Еще раз благодарю тебя, мой милый и мой мерзкий
Б<откин>! Твое письмо, полное тобою, благоухающее буке-
том твоей чудной натуры, всей составленной из любви, цветов
и звуков, всколыхало толстую кору льда на тинистом и мутном
болоте души моей — льдина прорвалась в некоторых местах,
и скрытые под нею волны радостно зашумели навстречу живи-
тельным лучам весеннего солнца. Какова аллегория! — уж
и видно, что г. «сочинитель» риторике учился. Не шутя, Б<от-
кин>, я ужасно сердит на тебя за твое письмо и желал бы с то-
бою увидеться, чтобы больно прибить тебя за него, однако ж
448
с условием, что ты меня не побоишься и впредь таких подлых
писем писать не откажешься. Выписываю лучшее место из
твоего послания (я заучил его наизусть — чорт знает, откуда
и память взялась), а в скобках делаю приличные остроумные
замечания. «Ну, дражайший и чудовищный (оно не совсем
вежливо и не совсем совместно с моим достоинством, а приятно
и усладительно) Виссарион (отчего же отчество пропущено —
есди б я был чиновником и наслаждался удовольствием видеть
тонкое обращение с собою начальника отделения — то осер-
дился бы насмерть и рассорился с тобою), был я в Харькове
(хорошо! продолжайте — нам приятно), видел Кронеберговых
(ай! ай! ничего! ничего! молчание, молчание!)—а что? ты красне-
ешь? (в точности исполнено)' или потерял, ты наконец и способ-
ность краснеть при имени Софьи (врешь, подлец, не расточил,
а приумножил, и смело крайнею от всех венских имен, какие
только можно найти в московских и киевских святцах, в ме-
сяцослове, т. е. в'календаре, и во всех возможных «оракулах»,
т. е.-гадательных книгах), как во время оно (в этом отношении
для меня нет времени: дураком родился, дураком и умру) —
другие образы смзнили в воображении твоем добродушную,
умненькую девушку (вот, брат, и не угадал: за неимением но-
вых, я верен старым, даже и не виданным мною). А она? (свя-
тители!) Видишь ли (еще спрашивает подлец — ну как не ви-
деть: на что другое, а на глупости я очень зряч), хорошее сердце
женское (слогане хорош) лучше сердца мужчины, оно долее
хранит в себе память о людях (ей-богу, еще покраснел). Хотя
Софья (какое прзкрасное имя — оно возбуждает, во, мне осо-
бенное стремление к любомудрию) и никогда не видела тебя
(впрочем, это очень выгодно для нее и для меня: благодаря
этому обстоятельству, она не перестанет читать моих статей
и временем , думать об авторе, а я вновь не пройду сквозь
уже неоднократно» пройденные мытарства * оскорбленного
самолюбия), но она тебя хорошо знает (т. е. с адоей лучшей
стороны и притом заочно), любит расспрашивать о тебе (Боткин,
о подлая, предательская душа! Где же честь, где ще совесть!).
Ей-богу, Б<откин>, последние волосы повстреплю из твоей
-лысины (кстати о лысине — возрадуйся: Панаев скоро будет
тебе братом), я у ice не говорю о том, как она любит читать
статьи твои (ну уж, брат, тут и не знаю, что сказать тебе:
просто подлец, да и.только!). Вообще имя твое в Харькове,
право, лучше известно, нежели, в Москве, а всё через добрую
Софью и Кульчицкого (спасибо .и ему, но ей... молчание, мол-
чание!), и «Наблюдатель» считает Софья просто своим жур-
налом, журналом своих близких людей, и не может без грусти
* Далее зачеркнуто: поруганного
29 Белинский, т. XI ^д
вспомнить, что больше уж . нет «Наблюдателя».2 (Б<откин>,
Б<откин>, ей, замолчи, а то ей-богу, прибью; ну, сам посуди, „
к чему такая болтливость — мы с тобою люди солидные).
Видишь (да вижу, вижу, хоть, право, лучше бы не видеть),
тебе не даром хотелось ехать в Харьков (о чорт возьми! еще
нужно повторять, как будто оно и без того там не стоит так!),
и я уверен, время, которое бы там провел (о если бы! крыльев,
Б<откин>, крыльев!), было бы одним из приятнейших и вместе
из простейших в твоей жизни (верю, подлец, верю! Но зато,
и сколько бы резни-то, резни!).
От Кульчицкого письма не получал, и ты напрасно упра-
шиваешь меня отвечать ему: да что я за лошадь такая, чтобы
не отвечать человеку, живущему у Харькови?.. 3 Ты, я думаю,
знаешь меня — когда я прочь от глупостей! Напротив, я бегу
к ним, напрашиваюсь на них. Что же мне делать, если только
одни они еще и дают мне чувствовать, что в жизни не одни
гадости, но есть, и даже для меня могло б быть, кое-что и хо-
рошего. Решено! С Кульчицким у меня начинается отчаянная
переписка. Разве это не наслаждение — сидеть в кругу людей,
даже и не знающих о существовании С<офьи> Кр<онеберг>,
и краснеть до ушей, как школьнику, при имени какой-нибудь
Софьи, а тем наипаче при имени покойного профессора Кро-
иеберга. Вот тебе мое честное слово, Б<откин>, что через три
месяца у Кульчицкого столько будет моих писем, что надолго
будет обеспечен дровами. Я готов первый писать к нему. При-
шли поскорее его адрес.
Б<откин>, что ты со мной сделал — я просто в экстазе —
всё кружится в глазах моих, внутри тревога, и такая приятная!
Дитя, дитя, бедное счастием дитя, которое радуется не тому,
что у него много игрушек, атому, что узнало, что есть на свете
вещи, котогых называют игрушками. Преглупое сравнение —
не вытанцовелось.
Не утерпел и прочел твое письмо Зайкину — он был удив-
лен и посмотрел на меня с некоторым родом уважения, что
мое имя известно такой девушке, и начал с восторгом описы-
вать ее мне. Да отвяжитесь, господа, что вы ко мне пристали!
Я и без того одурел... Боткин, а Боткин — нельзя ли — зна-
ешь — еще несколько строчек — т. е. о чем именно расспраши-
вали и как, и прочее — понимаешь — мне больше сущность
и поступки, а я ничего... 4 А? — пожалуйста. Да смотри,
никому не показывай моего письма,— слышишь ли?
Тебе не понравилась моя статья в XII № «Отечественных
записок» — я это знал. В самом деле, не вытанцовалась. б
А странное дело, писал с таким увлечением, с такою полнотою,
что и сказать нельзя — напишу страницу, да и прочту Пана-
еву и Языкову. В разбить-то они больно восхищались, а как
450
потом прочли в целом, так не понравилась. Я сам думал о ней,
как о лучшей моей статье, а как напечаталась, так не мог и
перечесть. Как нарочно, это случилось тотчас после прочтения
твоей статьи. Признаюсь в грехе — я было крепко приуныл-
Хотелось мне в ней, главное, намекнуть пояснее на субстан-?
циальное значение идеи общества, но, как я писал к сроку
и к спеху, сочиняя и пиша в одно и то же время, и как хотел
непременно сказать и о том и о другом,— то и не вытанпо-
валось. Теперь я ту же бы песенку, да не так бы спел. Что она
тебе не понравилась — это так и должно быть: ты понимаешь
дело и смотришь на него не снизу вверх; но досадно, что и люд-
то божий ей недоволен. Зарылись, свиньи, как будто у нас
хороших статей -— ешь не хочу; а где они, в каких журналах?
Для них и эта должна быть объедением. Очень рад, что
тебе понравилась статья о Менцеле.6 В самом деле, в ней
есть целость, и если бы осел» Фрейганг не наделал в ней выпу-
сков и не лишил ее смысла на странице 53 и 54 (заметь это),—
она была бы очень и очень недурна. Во многих местах Фрей-
ганг зачеркнул «всеобъемлющий Гёте», говоря, что этот эпитет
божий, а не человеческий. Вот тут и пиши. С твоим мнением
о статье о «Горе от ума» я совершенно согласен: много хорошею
в ней, но в целом — урод. Из нее можно сделать три хорошие
статьи, но как одна — она уродлива. Что ж ты не сказал мне
ни слова о моей статейке об «Очерках» Полевого? 7 Ею я больше
всех доволен; право, знатная штука. Поверишь ли, Боткин,
что Полевой сделался гнуснее Булгарина. Это человек, го-
товый на всё гнусное и мерзкое, ядовитая гадина, для раздав-
ления которой я обрекаю себя, как на служение истине. Стрелы
мои доходят до него, и он бесится. Во 2 № «Отечественных
записок» я его опять отделал. В «Литературной газете» тоже
не даю ему покоя.8 Если увидишься с ним в Москве, наплюй
ему в рожу и скажи ему, что он подлец и пакостный писака.
Питер в восторге от его драматического навозу, и только
«Ужасного незнакомца» 9 ошикал. Статья о Марлинском тебе
. не понравится, но именно такие-то статьи я и буду отныне
писать, потому что только такие статьи и доступны и полезны
для нашей публики. Но статья о детских книжках — надеюсь —
будет так недурна, что понравится и тебе: и ты смело можешь
сказать, что ты виноват в ней.10 В самом деле, если она будет
хороша, то потому, что твое письмо воззвало меня от смерти
к жизни и что, пиша статью, я перечитывал его, особенно одно
место... Смейся, Б<откин>, оно в самом деле смешно...
Февраля 19!
Вчера получил письмо Кульч<ицкого> —милое письмецо*.
я от души хохотал. Непременно буду отвечать. Адреса не
нужно: я к тебе буду пересылать, а ты будешь приписывать
свои этакие разные остроумные примечания. Что касается
до твоей записки п и напоминовения о деньгах,— то не бес-
покойся более: вместе с письмом к тебе я отправил письмо
к родственнику моему Иванову,12 со вложением письма Кра-
ёвского к Ширяеву, по которому он, Иванов, имеет получить
от него, Ширяева, 1300 р. асе., из которых отдаст тебе 700, Волог-
жанинову 300, П. В. Нащокину 200. Совестно, брат, мне
перед тобою, да делать-то нечего. Впрочем, всему виною не я,
а безалаберный Панаев. Да скажи Мишелю, что ты получил от
меня все свои деньги (700) и что поэтому Панаев уже не обя-
зан отдавать Заикину 100 р., которые М<ишель> должен
3<аикин>у, который теперь крайне нуждается в деньгах.
О «Ричарде» Кронебёрга я писал к тебе (огромное письмо
на имя Грановского—уведомь поскорее, получил ли ты
его):13 он будет напечатан или в «Отечественных записках»
или в «Пантеоне». А что тебе не хочется его видеть в журнале,
а особою книгою, это, душа моя Тряпичкин, 14 даже и не пре-
краснодушие, а нечто еще сквернейшее, именно—москводу-
шие. Ведь ты, верно, для того желаешь видеть «Ричарда» в пе-
чати, чтобы его читали и прочли? Знаешь ли ты, что «Макбета»
переведенного известным литератором — Вронченко, разо-
шлось ровно ПЯТЬ экземпляров. 15 Потчевать нашу россий-
скую публику Шекспиром — о милое,1 о наивное москводу-
гиие! Да это всё равно, что в салоне, танцуя галопад, говорить
Ъ своей дамою о религии; всё равно, что в кабаке с пьяными
мужиками рассуждать о гегелевской философии! Я того и гляжу,
что премудрый синедриой, состоящий из московских душ,
вздумает перевести всего Шекспира и великолепно издать
его для удовольствия российской публики. Смотрите же, гос-
пода, печатайте больше — экземпляров 100 000: российская
публика просветится, а вы настроите себе каменных домов
и накупите деревень. 1в В Питер бы вас, дураков,— там бы вы
поумнели, там бы вы узнали, что такое российская действитель-
ность и российская публика. В журнале она прочтет и Шекс1
пира: за журнал она платит деньги, и за свои деньги читает
Ьсё сплошь. Русский человек, заплатив за журнал денежки,
поступает с ним <. . .>, чтоб деньги не пропадали. Так и
в трактирах действует он. Не назови моего сравнения
тривиальным:1 гоборя об эстетическом вкусе и литературной
образованности российской публики, нельзя быть тривиаль-
ным, и каких похабств не наговори о ней,— ее имя всё оста-
нется самым похабным словом. Кого она поддерживает, кого
любит? Или людей йо ш1ёчу себе, или плутов и мошенников,
452
которые ее надувают. Чем больше всего; взял «Телеграф»? —-
Либеральным душком. Чем взял Сенковский? *— Основною
мыслию своей деятельности, что учиться не надо и что на всё
в мире надо смотреть шутя. Русский человек любит жить на
шаромыгу. Но главная страсть его — ко всему запрещенному
цензурой. Если бы, например, после суда над Надежд<ииым> 17
«Телескоп» продолжался — у него было бы верных 3000 под-
писчиков. Пушкин однажды сказал, что вместе с прекращением
его запрещенных стихов прекратилась и его слава. 1ь И между
тем все наши либералы ужасные подлецы: они не умеют быть
подданными, они холопы: за углом любят побранить прави-
тельство, а в лицо подличают, не по нужде, а, по собственной
охоте^ Так холоп за глаза только и делает, что ругает барина,
а при нем не смеет взглянуть смело. Потом, кого любит наша
публика? Греча, Булгарина — да, они, особенно первый,
в Питере, даже при жизни Пушкина, были важнее его и доселе
сохраняют свой авторитет. О публичных лекциях Греча и те-
перь говорят, как о чуде, с восторгом и благоговением. Вот
наша публика: давайте ж, о невинные московские души, скорее
давайте ей Шекспира — она жаждет его. Нет, переведите-ко
лучше всего В. Гюго с братиею, да всего Поль де Кока, да
и издайте великолепно с романами Булг<арина> и Греча, с по1
вестями ^рамбеуса и драмами Полевого: тут успех несомни-
телен; а бедного Шекспира печатайте в Журналах — только
в них и прочтут его. Сенковский на эти вещи — гений, он
не даром первый начал печатать в журнале романы и драмы.
Он не ошибся в расчете. У кого есть хоть капля ума в голове,
тот должен в этом подражать ему.
Вообще у тебя, Б<откин>, есть какая-то прекраснодушная
враждебность и ни на чем не основанное презрение к литераг
туре и журналу. Если добродушный юноша мучил тебя лшт
тературньш враньем, 10 из этого еще не следует, чтобы лите-
ратура была вздор. Никто так пошло не врет о религии и своим
поведением и непосредствеиностию не оскорбляет ее, как
русские попы,— и однако ж из этого не следует, чтобы рели-
гия была вздор. Литература имеет великое значение: это
гувернантка общества. Журналистика в наше время всё:
и Пушкин, и Гёте, и сам Гегель были журналисты. Журнал
стоит кафедры. За что ж на них сердиться? Разве за Греча
и Булгарина? Но это так же нелепо, как сердиться на поэзию
и презирать ее за Сумарокова или Бенедиктова.
Я очень рад за Кирюшу, что он так хорошо познакомился
с Гоголем. 2о Тем не менее, его надежды на Брюллова едва
ли сбыточны. Вы ждете Брюллова на (днях в Москву, а он
463
и не думает ехать и, говорят, дьет мертвую. Это обыкновенное
явление в Питере, не как в Москве: Кукольник пьяница,
Глинка пьяница, Брюллов тоже. После развода с женою он,
говорят, ничего не делает и только пьет.
О подписи имен под статьями я с тобою совершенно согла-
сен; но не только настаивать, и говорить бесполезно об этом,
Кр<аевский> человек теплый, благородный и умный, но он.
в некоторых своих убеждениях, упрям, как чорт, а характер
у него — железный. 21 Кстати: он низко бьет тебе челом и про-
сит чего-нибудь. Не поленись, Василий. Если такие люди,
как ты, не будут ничего делать, так нечего и жаловаться на
гнусное состояние нашей литературы. Ну-ко, об Риме-то...
Ты не получил 1 № «Отечественных записок», на которые под-
писался, а Кр<аевский> выслал тебе даровой экземпляр:
неужели ты и того не получил? Уведомь — вышлем оба.
Ты пишешь, что не знаешь звезд моего полушария и что
у меня уж верно есть звезда, к которой я порываюсь... Может
,быть, ты намекаешь на... я помню — как-то говорил тебе
перед отъездом в Питер; но, увы! —
Не сбылись, мой друг, фантазии
Глупой праздности моей...22
Сначала, было, лукавый подбивал; но, во-первых, я не
сделал ни малейшего движения, которое могло бы обратить
внимание и показаться хоть несколько странный; во-вторых,
я скоро сказал себе «полно» и теперь имею полное право по-
читать себя raisonnable.* Видишь ли, я хорошо воспользовался
кровавыми уроками... Но несмотря на то, по болезненности
ли и искаженности моей натуры, или по неистовой потребности
хоть какой-нибудь любви (для меня лучше чего-нибудь нежели
ничего)у но только я не лишился надежды когда-нибудь настро-
ить глупостей. Уж, видно, таким родился. Впрочем, об этом
ты получишь от меня особое письмо, в котором не будет ничего,
чего бы ты уже не слышал от меня, но общность и результат
которого будет для тебя грустен, если ты любишь меня. 23
Это письмо будет ответом на твои слова: «с некоторого времени
во мне утвердилась крепкая вера, что ты непременно найдешь
себе сочувствующее существо». Ах, Б<откин>, Б<откин>, за
эту веру я бы сто раз умер за тебя — в ней живое свидетельство,
что ты глубоко любишь меня; но, друг мой, вера — верою,
* разумным (франц.).— Ред.
454
а действительность — действительности!©; а у. меня на этот
счет совсем другая вера...
Ты говоришь, что я мало развил в себе Entsagung.* Может
быть, его и совсем нет во мне. Так как я понимаю его в других
и высоко ценю, то недостаток его в себе и считаю ограничен-
ностию, в которой однако ж не стыжусь признаться. Кажется,
что для меня настает время таких простых признаний. По
крайней мере, теперь они для меня очень не трудны. Я этому
рад. Вообще я уже много посбавил себе цены в собственном
мнении и надеюсь, что скоро сознаю себя тем, что я есть —
без пошлого смирения и пошлой гордости. А может быть, во
мне и кроется возможность этого таинственного Entsagung;
но как это мне узнать? Вообрази себе мужика, который всю
жизнь свою не едал ничего, кроме хлеба, пополам с песком
и мякиною, и, пришед в большой город, увидел горы и кала-
чей, и кондитерских изделий, и плодов,— можно сказать, что
у него нет самообладания и человеческой воздержности, если
он на эти вещи будет смотреть глазами тигра, с пеною у. рта,
а захвативши что-нибудь, начнет пожирать с зверскою***жад-
ностию, а когда у него станут отнимать, он в бешенстве ра-
зобьет себе череп? Как же от него требовать Entsagung? У вся-
кого есть своя история, мой добрый Василий... Ты меня
знаешь, и потому не удивишься, что я был в экстазе целый
день от мысли, что прекрасное женское существо, где-то да-
леко живущее, никогда мною не виданное и меня не видавшее,
читает излияния моей души, заинтересовывается через них
писавшим и расспрашивает о нем... Но, увы! экстаз уже про-
шел, в душе грусть, в груди страдание, тяжелое и глубокое
страдание; но спасибо тебе и за него — оно всё же лучше жи-
вотной апатии.
Статью Кр<онеберга> о «Ричарде» присылай. Когда
«Ричард» напечатается, и ее можно будет пс?сле него напеча-
тать.24 Комедию Шекспира мне очень интересно прочесть, а мо-
жет, и ее тиснем. 25 (Разумеется, не даром для переводчика).
Круг, в котором я живу,— Панаев, Языков, Заикин —
люди, которые любят меня искренно, которых и я люблю
искренно; но дружба — вещь великая* и историческое разви-
тие — ее непременное условие. Да, много у меня людей, и лю-
* отречение (нем.),— Ред.
** Далее зачеркнуто: радостию
465
Дей чудесных, из которых многие далеко лучше меня; но ты
один у меня на свете-, одна связь с жизнию, без тебя я хуже,
чем сирота — труп между живыми. Умри ты,— я махну ру-
кою, и доживу свой век без вопросов, без ожиданий, и интере-
сов. Разве... но о том нечего и говорить. Кроме же того, тебя
мне никто не заменит. Я чувствую это в каждой капле моей
крови.
Грановский — человек чудесный. Я понимаю и ценю его
вполне. Мало можно встретить таких любящих, задушевных,
святых и чистых натур. Я понимаю, что там он ближе всех ♦
к тебе. Катков для нас слишком молод, и потому, будучи
нашим, он не наш.
Февраля 20.
Б<откин>, пйложи себе за правило никому не читать моих
писем и даже никому не говорить о их получении, пока прежде
сам не прочтешь. Может быть, ты так и делаешь, но на вся-
кий случай мне всё-таки хотелось предупредить тебя.
Твое известие, что Мишель живет уж.не у тебя, нисколько
менй не удивило: за два дня до получения твоего письма я го-
ворил Заикину, что уж, верно, вы разъезжаетесь, если не
разъехались. Ты приглашаешь меня порадоваться, что разум-
ность берет верх и что ты прямо высказал М<ишел>ю, что и пр.26
Признаюсь тебе, что для меня тут мало причин к радости.
Я знаю, что М<ишель> с тобою согласился, может быть, даже
лучше и глубже тебя развил головою высказанное тобою
из души, обещался действовать сообразно с этим; но поверь,
что, как бы он ни действовал, результаты будут всё те же.
Он всё тот же и умрет всё тем же, чем был в 37 и 38 годах.
Зачем он поехал в Питер?* Ни за чем. С чем? — ни с чем. При-
глашая к себе, Муравьевы27 сделали кислую мину, которую
Ник<олай>28 тотчас заметил'. Надоел ему Муравьев,—он к 12 ч.
ночи приезжает в Дсмутов трактир и посылает к Мур<авьеву>
за чемоданом. Разумеется, ' тот сказал, что это можно будет
сделать лучше завтра, чем в полночь — и лег на постель, с ко-
торой его подняли. Переехав к Демуту, М<ишель> не имел
ни копейки денег и ни надежды получить их откуда-нибудь.
А между тем это один из самых дорогих трактиров. Нынче
познакомившись с 3<аикиным>, завтра просит у него денег,
берет их и раз и два и т. д. Что же он делает с этими деньгами?
Льет рейнвейн, в котором отказывает себе 3<аикин>, человек,
Получающий 15 000 годового дохода. Об извозчиках нечего
й говорить: пока М<ишель> был в Питере, они были в страшном
разгоне. В спорах он беспрестанно оскорблял 3<аикина>,
•Рак что тот уже и не скрывал от него своей к нему ненависти. в
456
К 3<аикину> ходил музыкант Болле,29 который превосходна
знает генерал-бас и контрапункт, но плохой компонист —
бывало начнет играть что-нибудь свое, а М<ишель> кричит
ему: «Стукотня, стукотня!» Разумеется, теперь этот человек,
имеющий огромный круг знакомства, не упускает случая хо-
рошо поговорить о М<ишеле>. В театр он ходил беспрестанно,
а Заикин беспрестанно брал для него билеты. Этот человек
так кроток, что против наглости стоять не может и позволит
себя ограбить; но он всё понимал и только качал головою
и пожимал плечами. Живя у Раевского, 3о М<ишель> изде-
вался над его благоговением к Вронскому 31 — этому я сам
был свидетелем. 3<аикин> говорит, что он увлек и брата и что,
когда он уехал, Николая снова нельзя узнать. Однажды,
в излиянии самоосклабляющейся откровенности, М<ишель>
сказал 3<аикин>у: «Я в Москве был авторитетом». Да, Бот-
кин), всё тот же он. Мне до этого нет дела. Я знаю и ценю его
истинную сторону, я радушно встретился с ним в Питере,
приятно проводил с ним время. Личной враждебности против
него у меня теперь нет, как тебе известно; но этот человек му-
тит мою душу, когда я подумаю о том, чем создала их природа,
что они 32 были, и что теперь суть, благодаря ему. Дивные,
роскошные откровения женственного мира, что они теперь,
Б<откин)? Страшно выговорить — искаженные натуры, вы-
шедшие из своей непосредственности, потонувшие в рефлексии.
Довольно тебе одного факта: в Питере он, не заикаясь, и даже
не за тайну открыл мне, что она хотела бы выйти за тебя с
условием, чтобы не быть с тобою в брачных отношениях. Меня
морозом по коже подрало. Вот до чего дошло: где же полнота
женственной натуры, где же вера любви, которая впереди
ничего страшного и гадкого не допускает. Такая девушка
копается в таких смрадных рефлексиях!. Все чувства обрати-
лись у них в понятия, и все понятия в чувства, и трудно от-
личить, что у них чувство и что понятие. А всё он, непризван-
ный воспитатель женщин. С его дикою непосредственностию,
с его грубою натурою, с его абстрактностию действовать на
женщин, налагать на них магнетический и фанатический
авторитет! Да после этого я гожусь им в гувернантки. Когда
он начал на них действовать, он сам был уверен, что у него
нет эстетического чувства, что искусство чуждо ему: это ли
воспитатель женщин! Да, Б<откин>, он мутит мою душу,
во мне сильная враждебность к нему. Я их так хорошо понимаю,
так дорого ценю, так глубоко люблю; они вошли в меня, живут
во мне, их судьба неразрывно связана с моею. Поверишь ли,
я захочу поговорить об них с Н<иколаем> десять минут, и
вечер незаметно проходит — на душе и грустно и радостно,
минувшее воскресает, на глазах слезы,— и я рассказываю-
457
ему всё, до малейшей подробности, даже все свои глупости.
И что же, Б<откин>? — совершенно понимая великость, бес-
конечность твоего блаженства,— я ему нисколько не завидую,
мне грустно и страшно за тебя. Часто я отгоняю мысль о тебе,
в этом отношении. Кто всему этому причиною? — он. Конечно,
он это всё делал без умысла, и все его намерения чисты и пре-
красны; но что мне за дело —разбойник ли зарежет меня из
денег, или раскольник для спасения души моей, следовательно,
из любви ко мне — результат один и тот же: я зарезан. Это
несчастный человек: он рожден на горе себе и другим.
И мимо всех условий света
Стремится до утраты сил,
Как беззаконная комета
В кругу расчисленных светил.33
Он никогда не выходил и не выйдет из своей непосредствен-
ности, он не может отделаться от себя и видеть себя объективно.
Наделавши в Питере столько глупостей, он столько наговорил
мне о себе хорошего и нового, т. е*. о своих изменениях к луч-
шему, что я и рот разинул. Уж после узнал я о всех его про-
делках, которые таковы, что люди, не знающие его так хорошо,
как ты и я, имеют полное право смотреть на него, как на шар-
латана и chevalier d'industrie.* Я еще тебе не всё рассказал.
Изо всех людей, в кругу которых он вертелся, только 3<аикин>
понял его, но и тот говорит, что он лучше издалека, чем вблизи,
и что у него нет особенного желания где-нибудь встретиться
с ним. М<ишель> при нем не раз заговаривал, что ему негде
жить,—и 3<аикин> говорит, что у него не поворачивался язык
пригласить его к себе и что его ужасала одна мысль жить
вместе с таким человеком. Признаюсь тебе, Б<откин>, его
Берлин мне кажется претензиею: он стремится туда не к фи-
лософии, а от самого себя. Любовь к науке, как и всякая лю-
бовь, должна осуществиться в действительности и требует
отречения и жертв. А что он сделал? Он мог бы в эти пять лет
приобрести деньги уроками, мог бы выдержать экзамен на кан-
дидата и магистра и отправиться, как Грановский, на казенный
кошт. Нет, он обманывает себя: кто ничего не сделал для науки
в России, тот ничего не сделает и в Берлине; кто в Питере,
не имея денег, чужие деньги тратил на рейнвейн, тот и в Берлине
не откажет себе ни в чем. Но он слишком много накричал
о себе, и ему трудно воротиться, тяжело отступить. Твердить
о наукообразном изучении великой науки наук — и перели-
стать несколько немецких, книжек — большая разница.
* пройдоху (франц.).— Ред.
45*
%
Да. бедный мой Б<откин>, я слишком хорошо понимаю
всю горестность твоего положения. Николай Б<акунин> также
хорошо понимает ее, и это его просто мучит. Он знает, что такое
женщина, и смотрит на вещи просто. Ты не наговорился бы
с ним. Еще ребенок, но обо многом ты стал бы говорить с ним,
как со мною. Ты ужился бы с ним не только в комнате, но и
в клетке. Ах, как он понимает всё, какой у него чудесный
инстинкт истины. Я ему рассказал всё, даже дал прочесть
письма мои к М<ишзлю>, которые он мне возвратил (т. е. всю
перепалку после возвращения из Прямухина в 1838 г.,
когда мы были там вместе). Бога ради, чтоб это письмо не по-
палось М<ишелю>. Ему бесполезно знать его: оно его оскор-
бит, а пользы не сделает: он неисправим.
В 1 № «Отечественных записок» статья Неверова о герман-
ской литературе очень хороша, но<во> 2-м он натрёс чорт знает
чего. Суждение Маргграффа о Беттине — превосходно, я со-
вершенно с ним согласен. 34
Здоровье мое зимою было так и сяк, но теперь одышка
мучит и вообще плох. Отказался начисто от трубки, водки
и даже вина, которого употребляю за столом не больше рюмки.
И в пище стал гораздо умереннее. Что-то скажет весна! Про-
щай.
135. Д. П. ИВАНОВУ
СПб. 1840, февраля 21 дня.
Еще задолго до получения твоего письма ко мне от 1-го
января г я писал к тебе, любезный Дмитрий, и в этом письме
на коленях просил у тебя прощения за мое молчание. Но ты
перемзнил квартиру, не уведомив меня об этом, как это делают
все порядочные люди, и-потому мое письмо не дошло до тебя.2
Не можешь себе вообразить, как это огорчило меня. У меня
мало времени, да и кроме того, я всё это время нахожусь в
таком тяжелом состоянии духа, что для меня писать письма —
истинное мучение. А теперь я должен повторять то, о чем уже
писал к тебе. Ужасно досадно — так бы и съел тебя.
Вот тебе поручение. С приложенным здесь письмом Кра-
евского к Ширяеву 3 явись к сему последнему и получи от
него 1300 рубл. асе, из которых 700 отдай Боткину, 300 —
Вологжанинову, 200 — Павлу Воиновичу Нащокину, 4 а из
остальных ста рублей, 50 — Дарье Титовне, а 50 употреби
459
на уплату мелких долгов, которые я перевел на тебя. От Во-
логжанинова возьми расписку в получении, которую и перешли
ко мне. Да у него же возьми старую мою расписку и изорви ее.
Скажи ему, что мне очень совестно, что я так долго не мог
с ним разделаться, но что виною этому не я, а обстоятельства.
Я ему очень благодарен, и если он считает на мне что-нибудь
за просрочку, то пусть скажет тебе, а я вышлю через тебя.
О жительстве Нащокина узнай через Щепкиных и деньги:
(200 р.) сам отнеси. Скажи ему, что прошу у него извинения
за просрочку и что, как скоро узнаю от тебя о получении им
денег, то буду тотчас же писать к нему. Да скажи ему, что
я жду от него сочинений графини Сарры Толстой. 6 Нельзя
ли тебе их переслать? Нащокин доб[ый и прекрасный человек,,
он примет тебя ласково. Деньги от Ширяева принимай осторож-
нее — перечти и дай расписку в получении.
В прошлом письме моем, которое теперь приходится по-
вторить, благодаря твоей аккуратности, я писал, во-первых,
о том, чтобы ты как-нибудь постарался переслать мне крестик,,
который я, сняв с себя в бане, отдал Ване, а он, по своему
ротозейству, забыл мне его отдать. Этот крестик мне дорог,
и если он пропал, мне будет очень грустно: я получил его от
Н. Я. Петровой, которая дала мне его с таким искренним
желанием мне добра и счастья, какого можно ожидать только
от людей родных и близких. Бога ради, похлопочи переслать
его по почте. Потом я писал о письме Алеши ко мне, в котором
он делает разные изкузации, приступая к своей просьбе,
которую мне легко было выполнить и без этих околичностей.
Он много для меня делал — и я этого никогда не забуду;
я знаю, что он искренно меня любит и готов мне на всякую
услугу, которая в его силе и возможности: попроси его (если
он сам не хочет) и на меня смотреть, как на своего родственника
и доброго приятеля, который всегда почтет за удовольствие
для себя доказать это делом. А если он будет смотреть на меня
иначе, то я напишу к Агаше, как он в Питере щекотал пятки
спавшей девчонки, дочери хозяина, которая приняла его за
домового. Выведу наружу все его шашни и проделки. А впро-
чем поцелуй его за меня в переносицу и погладь по головке.
Что Никанор, а главное, — что его учение, подвигается ли
вперед? Ведь .уж и экзамен на дворе, и важнейшее время уже
прошло. Надеюсь, что он много сделал. Равным образом, на-
деюсь, что ты им доволен и что он смотрит на тебя, как на че-
ловека, которому он обязан тем, чему нет цены, за что нельзя
заплатить и золотом—любовью к себе. Надеюсь, что он столько
же любит, сколько и уважает тебя, следует твоим советам и на
забывает, что ты в друзья ему не годишься, но что ты его руко-
водитель и покровитель. Признательность есть первый при-
460
знак благородной души и чистого сердца,— и потому сохрани
меня боже узнать, что его душа не благородна и сердце не чисто.
Прошу его сходить к Петровым, отнести им мой усердный по-
клон и родственное приветствие и сказать им, что петербургский
воздух мне не по душе, что в Питере мне тяжело и скучно и что
душа моя тоскует по Москве. Прошу его не забывать моих
советов насчет посещений — держаться середины, не чуждаться
ласки, но и избегать быть в тягость. Чтоб он непременно уве-
домил меня о своих занятиях и успехах. Он пишет ко мне, что
обносился. Что делать — теперь никак не могу помочь, а к Пас-
хе непременно пришлю ему два сюртука, трое панталон и дру-
гой дряни, также и деньжонок.
О себе тебе ничего не скажу, кроме того, что Питер мне нена-
вистен и жить мне в нем тяжело и мучительно. Впрочем, и кроме
него, много причин для моих страданий. Недостает воли, лень,
беспорядочный образ жизни, разные огорчения, и внутренние
и внешние,-- всё это делает мне жизнь не слишком-то веселою.
Люди в Питере не те, что в Москве, образованность лаковая,
внешняя, а внутреннего одно — корысть, мелкодушие и не-
вежество. Впрочем, везде не без добрых людей, и в Питере
есть хорошие люди, которых я называю московскими коло-
листами, хотя иные из них и в глаза не видали Москвы.
Живу я теперь с москвичом Павлом Федоровичем Заикиным,
прекраснейшим человеком. В Краевском я нашел человека
в высшей степени честного и благородного, и мои с ним отно-
шения самые приятельские. В его семействе я скоро стал
своим человеком. Внешние мои обстоятельства пока еще ни
то ни се, и больше худы, чем хороши, но всё во сто раз лучше,
чем когда я жил в Москве. Улучшение их зависит от участи
«Отечественных записок», которая обозначится не прежде
мая месяца. Если увидишь К. А. Полевого, скажи ему от
меня поклон и уверь его, что я его глубоко уважаю, как чело-
века умного, честного и благородного, что я дорожу его ува-
жением, с удовольствием вспоминаю о времени, которое про-
водил у него в доме, люблю всё его семейство, никогда не забуду
-ото милых детей. Также я всегда буду помнить, что был обязан
многим его ко мне расположению. Оставил я его вот почему:
он слишком любит своего брата, которого я от всей моей души
и ненавижу и презираю, как подлеца, негодяя и мерзавца,
наперсника Греча, друга Булгарина, издателя глупого и под-
лого журнала и пр. и пр.: посуди же сам, каково мне было
бывать у К<сенофонта> Алексеевича), как мне было смотреть
ва него, когда бы зашел разговор о его брате?0 Степанов под-
лец в полной форме. Скажу тебе за тайну, которой никому
не открывай: он должен Боткину 2000 р. и начисто отказался
заплатить, потому что, надеясь на его мнимую честность, мы
461
не взялц с него векселя. Он обманывал и меня и Андросова;
ему хотелось издавать пакостный журналишко, который бы
ничего ему не стоил, а давал бы работу его типографии; а меня
хотел сделать, как дурачка, своим орудием в этом честном
деле. По его милости «Наблюдатель» отставал не днями, а
месяцами и трехмесячиями. Свинья, сукин сын — он не стоит,
чтобы и бумагу сквернить его именем.7
Очень рад, что Федосья Степановна поступила так, как
должно было ожидать от ее доброго и любящего материнского
сердца. О старике твоем не хочу говорить.8 Бог с ним. Кла-
няюсь низко твоей хозяйке, целую ее белые ручки и — с тво-
его позволения — сахарные уста. Уведомь меня, довольна
ли Леонора Яковлевна Никанором. Это меня очень беспокоит.
От ответа на этот вопрос зависит решение задачи — есть ли
у меня брат, или нет его? Внучке своей я свидетельствую мое
нижайшее почтение и советую ей поменьше и потише кричать
и вообще вести себя, как следует благовоспитанной девице..
В противном же случае я ей не дедушка, а она мне не внучка —
так-таки и скажи ей. А на всякий случай поцелуй ее за меня
хорошенько и попроси и Леонору Яковлевну то же сделать.
Поздравляю тебя с хорошею квартирою. Это, брат, важное,,
даже первое дело во внешней жизни. Постарайся устроить
свои делишки, сверстать расход с приходом, если можно,
последний повысить перед первым и разделаться с долгами.
Да что.это у тебя за мещанская манера справлять именины?
Право, ты делаешься настоящим филистером. Напрасно ты
отказываешься от вечеров К<сенофонта) Алексеевича).
Тебе не мешает приглядываться к этому миру, благо есть слу-
чай. Главное дело в том, чтобы на этих вечерах вести себя лов-
чее: говорить, а не рассуждать, быть смелее и сочетать вежли-
вость с простотою, развязностию и смелостию.
Странно поразило меня известие о покраже твоих 50 р.
Растолкуй, как это сделалось и что значит? Да бога ради,
что Никанор насчет — помнишь чего? Обрати на это всё свое
внимание. Если можно/нельзя ли, чтоб кухарка или нянька —
что ли... Без этого он погиб, и это одно средство для спасения
его. Смотри за ним в оба, и выдерживай характер. Мне хоте-
лось бы, чтобы, имея к тебе полную доверенность и располо-
жение, он и побаивался тебя; чтобы ты был его совестью. Прошу
тебя, ради самого бога, ничего не скрывать от меня, касающе-
гося его отношений к тебе, и вообще относящегося до него.
Прощай, мой добрый и милый Дмитрий, крепко, крепко
жму твою руку. Бога ради, не старайся определять наших
отношений и, не рассуждая, верь, что я тебя люблю, искренно
люблю. Было время, когда мы с тобою Hei сходились, и ты
обвинял меня в незаслуженной холодности. Тогда и я был
462
понелепее; а в тебе былочмного претензий на то и на другое.
Но когда ты отказался от всяких претензий и стал добрым
и простым человеком, словом, стал самим собою,— мои от-
ношения с тобою тотчас переменились к лучшему. Да, будь
самим собою — и ты будешь умным, честным, благородным
и простым человеком, с теплою душою и благою деятельно-
сти»). А это много значит. Я люблю многих, но со всяким
из этих многих у меня особенные отношения. Так и с тобою.
Будь уверен, что в моем сердце всегда будет уголок, в кото-
рый ты всегда можешь войти, не стучась и не спрашиваясь,
как в свою комнату. Что мне за дело, что ты не ученый, не поэт,
не литератор, — ты человек, а это — поверь мне — стоит того
и часто бывает еще лучше. Тебе нечего стыдиться себя: ты
полезен и себе и обществу, а это, повторяю, много значит.
Я же в твоей ко мне любви никогда не сомневался и умею
ценить ее и дорожить ею.
Что твоя служба? Пиши мне обо всем, не бойся наскучить
мне подробностями: я ленив писать, но читать люблю, и ничем
меня нельзя так разодолжить, как большим письмом. Кланяйся
всем, кто меня помнит. Доброму Павлу Дмитриевичу Савель-
еву поклон.9 Алеше с семейством такожде, да поздравь его
от меня с пряжкою. Доброй Дарье Титовне пять поклонов;
скажи ей, что я никогда ее не забуду. О деньгах пусть не беспо-
коится: это самый священный мой долг. Что Ваня, как ведет
себя? Уведомь тотчас же о получении денег от Ширяева и о
всей этой комиссии. Письма и посылки адресуй ко мне так:
В С.-Петербург, в контору редакции «Отечественных записок»,
на Невском проспекте, против Гостиного двора, в доме Лукина,
№ 47, для передачи В. Г. Белинскому.
Непременно адресуй в контору редакции «Отечественных
записок»: это избавит меня от необходимости ходить в
почтамт.
136. В. П. БОТКИНУ
<Около 22 февраля 1840 г. Петербург.)
. . . Чудак (тганк<евич> — сердится за Шиллера. Не понимаю,
как можно сердиться за убеждения. Я люблю Шекспира,
право, не меньше, чем он Шиллера, но если бы ты не понимал
его, как я не понимаю Шиллера,— за что ж сердиться? Спорить
можно—и горячо, но сердиться... верно это берлинодугиие?.. х
Что же вы с Грановским не переслали ко мне его письма?
Ах вы, шуты. Мои письма, ко ли хочешь, пошли к нему. Немножко
стыдно мне за то письмо, что пошло к нему перед моим отъез-
дом из Москвы: ужасно <...>, и детства в нем — без-
463
дна. а Право, у меня даже нетохбты и спорить с Ст<анкевичем>
о Шиллере, не только сердиться. Дело ясно: кто-нибудь из нас
не понимает дела; понять же его зависит от средств духовные
и времени, следовательно, сердиться смешно. Уважаю Шил-
лера за его дух, но драмы его, в художественном отношении,
для меня — хоть бы их и не было. Вру я, режусь, не понимаю:
положим так, но моя ли то вина? Говорю, как вижу, а вижу,
как говорю.
Желал бы что-нибудь знать о Гоголе, да К. Аксаков не
отвечает на мои письма— видно, сердится на меня — что ж
делать. 3 Вполне понимаю страдания Г<оголя> и сочувствую
им. Понимаю и его Sehnsucht * к Италии. Родная действитель-
ность ужасна. Будь у меня средства, я надолго бы раскла-
нялся с нею. Это мой идеал счастия теперь. Кажется, что бы
лучше, как имея деревню и семейство, уйти в сферу природы
и семейного блаженства, но и там найдет тебя предводитель,
исправник, земский суд, русский поп, окончивший курс бо-
гословия, пьяный лакей, которого непременно надо бить по
роя{е, чтоб он тебя не бил по роже. А там еще чорт дернет
подписаться на журналы — будешь видеть, как ерничает
Сенковский и как <. . .> Полевой. Страшная и гадкая действи-
тельность!
Что ж ни слова не написал мне о стихах Лермонтова —
«Дары Терека» и «На смерть Одоевского»? А какова его «Ко-
лыбельная песенка»? 4 Я от нее без ума. Клюшникова «Соби-
рателям моих элегий» — хорошая вещь; но «Знаете ль ее?» —
бог знает что, тотчас видно, что он тут в чужой сфере.5
Прилагаю письмо Н. Б<акунина> к тебе.6 Вот, брат, юно-
ша-то! Девственность, кротость, любовность, задушевность,
скромность покойной сестры, и при этом мужественный дух,
сильный и гордый, жаждущий жизни для жизни, кипящий
деятельностию, а не фантазиями и не хорошими намерениями
в будущем. Он всё понимает — инстинкт действительности
в нем дивцый. Магнетические и фантастические отношения его
поразили прошлого года, безусловная фанатическая вера
в М<ишеля> тоже. Скажи М<ишелю>, что его письмо к тебе
есть следствие твоих строк «муж или брат». Я боюсь, чтобы
он не понял дела по-своему и построил из него своей действи-
тельности.7 Брат его любит и понимает его хорошие стороны;
но в магнетизме, фанатизме и фантазме почитает святым долгом
делать ему всевозможную оппозицию. Он понимает вещи
* страстное желание (нем.).— Ред.
464
просто, и его глубоко огорчает в сестрах то, что ты, в письме
своем, называешь в них «странными, фантастическими, фана-
тическими, отвлеченными, дикими и рабскими понятиями
об отношениях к братьям». Он совершенно согласен с тобою
и в том, что голова у М<ишеля> чудесная, что он всё истинно
понимает, но что она у него часто идет *врозь с чувствами. На
Н<иколая> ты можешь положиться; успеет ли он что сделать —
это вопрос; но что он будет делать и что он понимает вещи не
по-книжному, а как надо, т. е. просто,— это не вопрос, а факт.
Прощай, мой милый. Твой Б.
137. В. П. БОТКИНУ
<24 февраля — 1 марта 1840 г. Петербургу
СПб. 1840, февраля 24.
Вчера — о день приснопамятный! — вчера получил я твое
письмо. г
День был прекрасен, и солнце сияло над Невским проспек-
том (хотел было тряхнуть гекзаметрами — да не вытанцовы-
вается, и потому снова обращаюсь к прозе). Я, Панаев, Язы-
ков и Краевский условились в пятницу идти есть блины к Пал-
кину 2 (вчетвером скушали на восьмнадцать рублей), а местом
сходки назначили контору редакции «Отечественных записок».
Там П<анаев> отдал мне твое письмо — я начал читать — то
хочется плакать — а при всех стыдно, то смеяться — глупо;
кое-как пробежал,— и безоблачное небо, ясная погода отра-
зились в душе моей. Ел за пятерых, но не от обжорства, а от
того, что был в каком-то помешанном состоянии и почти не
помнил, что делал, помня только, что от чего-то мне хорошо,
так хорошо. Сегодня поутру перечел с чувством, с толком,
с расстановкою,3 схватился за перо, но что-то не пишется:
вероятно, оттого, что небо чисто, солнце' сияет. Такая погода
всегда приводит меня в состоявшие какого-то созерцательно-
бессознательного, чуждого всякой рефлексии и всякой дея-
тельности (активности) блаженства. На душе много, а с души
ничто нейдет. Ну да к чорту красноречие: мы и без него знаем
и понимаем друг друга. Да, Б<откин>, только теперь я,имею
и знаю, что я имею: спасибо Питеру, без него я не знал бы
этого. Разлука—великий акт жизни—она пробный камень
всех душевных связей. Много отнимая, она гораздо больше
дает, она делает действительности!©, очевидностию возмож-
ность, предчувствие, надежду. О, Б<откин>, Б<откин> —
но нет, не нужно слов, хотя Они и просятся и готовы, вместе
с моими слезами,- хлынуть обильным огненным потоком.
30 БеЛИНСКИЙ, Т. XI лое
Довольно! Большего от дружбы невозможно требовать: оне
мне всё дала, всё, чего так давно алкала жадная сочувствия
душа моя и чем так давно наслаждалась она, сама того не зная!
Да, спасибо Питеру,— он на многое открыл мне глаза. Только
в нем догадался я, чем ты для меня жертвовал, какие жертвы
приносил ты мне. Живя в Москве — признаюсь — я не умел
их ценить. О, когда настанет то время, когда у вас будет на-
ходить себе теплый уголок мое растерзанное пыткою жизни
сердце,4 когда буду я к вам являться, чтоб
...день другой роскошно отдохнуть,
Вздохнуть о пристани и вновь пуститься в путь!..5
О, как люблю я ее, и за нее и за тебя! Вчера прихожу
домой — на столе моем лежат знакомые милые почерки (Ни-
колай) оставил мне только что полученные от них письма) —
беру и в одном письме читаю вот эти строки: «Хорошо ли тебе
в Петербурге, часто ли видишься с Б<елинским>? Скажи
ему, что я часто, часто вспоминаю время, которое провела
с ним в Москве — те вечера, в доме Ржевского — я долгог
всегда буду помнить — я с ним в первый раз без боязни —
от души говорила — и он был такой добрый — поклонись
ему. Твоя Александра». Б<откин>,кажется, слово «без боязни»
должно б было глубоко оскорбить меня, напомнив мне мои
страдальческие глупости; но оскорбления не было, а снова
ангел жизни прошумел над моей головою своими лазоревыми
крыльями, словно серебряцые колокольчики прозвенели в душе
моей. О чистое, святое, ангелоподобное существо, да если
тебе хотя одну минуту было со мною хоть не тяжело, если не
приятно — и тогда я счастлив, блажен, и моя бесконечная
любовь к тебе вполне вознаграждена. Б<откин>, скажи:
можно ль любить больше? И моя любовь истинна: она дает
мне счастие. Да, только счастие есть мерка и поверка любви.
И так-то я всех их люблю. Я об них или совсем не думаю, или,
если думаю,— это какой-то экстаз, в котором всё блаженство
и всё страдание любви. Моя страстная, дикая натура не умеет
иначе любить. И потому с моей любовью так близко граничит
и моя ненависть. Скажу тебе прямо, коротко и ясно: я нена-
вижу Мишеля не для него и за него, а за них, за его к ним от-
ношение, за искажение их божественных натур. Я уважаю
его, удивляюсь ему, но не как солнцу, всё оживляющему,
всё согревающему, всё освещающему, а как великолепному
северному сиянию. Бывают даже минуты, когда и его индиви-
дуальность бывает для меня если не мила, то достолюбезна;
но лишь вспомню о них — и я болен ненавистию, о которой
не знаю, можно ли кому дать понятие. Да, это нечто выше
466
враждебности: это ненависть. Что мне делать с этим? Я не могу
победить в себе этого чувства. Я сознаю ясно, что личных
отношений никаких нет: ни мое самолюбие, ни мой эгоизм
нисколько не оскорблены этим человеком, скорее даже польще-
ны; но тем не менее: чувствую, что не встречал еще натуры,
более враждебной моей. Я ни при ком не скажу о нем дурного
слова, даже всегда заступлюсь за него—чувствую, что неча-
янная встреча с ним всегда будет мне приятна, чувствую, что,
видя его в беде, помог бы ему со всею охотою, нисколько не
вникая в причину беды; но этим всё и оканчивается; а за этим
начинается враждебность. Надувши самого себя, он славно
надул и меня в Питере: я сдуру поверил, что для этого чело-
века есть возможность примирения с действительностию.
Он" так радушно во всем соглашался со мною насчет своих
отношений к ним и ее к тебе, и твоих к ней; а приехав в Москву,
написал к ней письмо, дышащее/ враждебностию к тебе, сове-
товал ей вникнуть в свое чувство и пр.6 Что это такое? Лю-
бит ли он тебя хоть сколько-нибудь? Подумал ли он тут о тебе
хоть минуту? Понимает ли он твое чувство, верит ли ему,
ценит ли его? Нет, Б<откин>,кто кого любит, тот того и пони-
мает. У меня всегда была уверенность, что она тебя любит,
потому что всегда была вера в твое чувство. Но когда я узнал
это, как факт,— то твое чувство сделалось для меня ручатель-
ством действительности ее чувства, а ее — твоего. Ты пишешь,
что он любит одно общее. О, пропадай это ненавистное общее,
этот молох, пожирающий жизнь, эта гремушка эгоизма, само-
осклабляющегося в нем! Лучше самая пошлая жизнь, чем
такое общее, чтоб чорт его побрал! Пусть лучше дан будет
моему разумению маленький уголок живой действительности,
чем это пустое, лишенное всякого содержания, всякой дей-
ствительности, сухое и эгоистическое. Ты пишешь, что у.меня
такая же Способность отвлечения, как у М<ишеля>: так да
не так, я резонер и рефлектировщик, правда-—но зато, как
скоро представали перед меня дивные явления действитель-
ности, в искусстве и жизни, я посылал* к чорту свою рефле-
ксию и никогда не менял человека на книгу. Понимаю, Бот-
кин), глубоко понимаю твое выражение о Sophie Kr<oneberg>:
простодушная, умненькая девушка;* 7 теперь я и на тебя
смотрю, как на простодушного и умного юношу, и желаю,
чтобы и ты смотрел на меня так же,— и дай бог, чтобы мы оба
были достойны таких эпитетов. К чорту героизм и ходули.
Я уверен,что и великие люди казались себе совсем не великими,—
так нам ли.смотреть на себя свысока, прикидываться героями
и искать для своих знакомств и дружбы только героев. Для
* Далее зачеркнуто: постарайся и ты возвыситься ДО прост<одушия>
меня поэт и герой выше человека, но объективно, а когда он
захочет со мною сблизиться, я попрошу его сбросить с себя
поэзию и героизм и прежде всего быть просто человеком. Святое
и великое титло! Для М<ишеля> оно ничего. Он, как говоришь
ты, себе на уме. Это прекрасно сказано. Мне что-то крепко
кажется, что этот человек, кроме себя, еще никого не любил.
Он любит, например, сестер, но для них или для себя? — вот
вопрос, на который ответа должно искать в его письме к сестре,
во время твоей харьковской поездки. Он ей ни слова не сказал,
что если она обманывается в своем чувстве, то погубит этим
д себя и тебя, и потому бы вникнула; но он сказал, что ты
отнимаешь ее у братьев. Мне кажется, главнейшая причина
тут та, что она его не будет уже слушать, как оракула, как бога.
Ты, Б<откин>, радуешься его письму, потому что оно произ-
вело прекрасный для тебя результат — уничтожило твои
сомнения; но в отношении к нему оно очень не радостно: этот
человек смотрит на тебя всё теми же глазами, как смотрел во
время твоего первого посещения Прямухина. Ты дилетант
в его внутреннем сознании, которое обнаруживает себя делом,
часто вопреки слову. Твоя глубокая, гармоническая, музыкаль-
ная субстанция закрыта от него: у него нет органа в душе,,
чтоб почувствовать ее. Хотя он и на меня смотрит с высоты
своего геройственного величия, но захоти я ломать с ним ко-
ме дь,-^- я всегда стану в его понятии выше тебя. Это тем легче
мне сделать, что он побаивается меня, ибо я ему пришелся
солоненек. Бедный мой Василий, ты силишься надуть самого
себя, но меня не надуешь: я за 700 верст всё вижу так ясно,
как за два шага. Я понимаю всю тяжесть твоих с ним отношений:
«отказать ему в уважении ты не .можешь, любить его не можешь,
играть с-ним комедии не можешь, и, будучи врагом тебе (по его
отношению к твоему Чувству), Он всё-таки остается и останется
ее братом. Это своего рода трагическая коллизия. О, я знаю
этого человека: я берусь написать его биографию со дня его
рождения до сей 'минуты и от сей минуты до смерти, хотя бы
-он прожил еще 100 лет,— и он сам принужден будет подписать
под нею «с подлинным верно». И надо ему отдать честь: он
хорошо чувствует свои отношения ко мне: немногие и, повиди-
мому, незначащие слова мои об нем в письме к тебе вырвались
,из тайника души моей под влиянием сильной ненависти.8
•Он не обманулся. И как смешно и пошло он мстит мне в письме
к брату Николаю — комедия да и только! То нападает на ме-
ня, то похваливает — и то и другое -делает очень неловко,'
так что письмо на Н<иколая> произвело действие совершенно
противное тому, которого он ожидал.9 Забавнее всего выходка
его против моей статьи о «Горе от ума». Видишь, в чем дело:
Пашенька,10 дескать, читает ее и местами подсмеивается надо
468
мною и что это именно те места, где я говорю о своей несчаст-
ной действительности. Ты знаешь Павла: я не раз видел, как
он, читая Шиллера и Гёте, подсмеивался над ^ними, а вместе
и над собою; так, верно, он подсмеивался и надо мною, а Ми-
шель) принял это за то, что моя статья смешна даже для
детей. И если бы П<авел> подсмеивался над нею не шутя:
что тут за радость для М<ишеля>? Может ли мальчик смеяться
над тем, чего не в состоянии понять иначе, как абстрактно?
Ведь он же подсмеивался над моею статьею о детских книжках
в «Наблюдателе», именно над моею мыслию, что в детях
не должно развивать рефлексию, но, напротив, поддерживать
полноту и непосредственность их понимания природы и жизни?11
Скажу тебе откровенно, что это .взбесило меня, потому что это
низко и пошло. Человек не может напасть на меня прямо,
так смеется над покроем моего сертука. Ты сказал мне, что
моя статья в 12 № «Отечественных записок» так скучна, что
у тебя не было сил и дочесть ее, 12 — и я с тобою согласился,
и это против тебя не возбудило во мне ни тени неудовольствия,
потому что сказано и справедливо и прямо. Далее нападает
на меня за Алешу,13 который-де так хорош, что он. (М<ишель>)
восхищается им (должно быть хорош/). Что ж — я не сужу о че-'
ловеке по мальчику, но что он оскорблял и меня и тебя, разыг-
рывая роль взрослого и. необыкновенно умного человека,—
это правда. Мою несправедливость против Алеши^он опять
приписывает моей несчастной действительности. Где же,
о Мишенька! счастливая-то действительность: уж не в счастли-
вой ли статье, которою началась 1 книжка «Наблюдателя»?14
Или уж не в похождениях ли М<ишел>я? Потом ой радуется'
за Николая, что я полюбил его, но всё это так неловко, так
пошло и глупо. Я знаю, что он взбешен против меня моим . со-
мнением в действительности его стремления к знанию и его
поездки в Берлин. Он прав — есть за что сердиться: когда я на-
клепал на себя чувство к А<лександре> А<лександровне>, 1б —
для меня не было жесточайшей обиды со стороны М<ишел>я
и т^оей, как сомнения в действительности моего чувства.
Если это и не совсем несомненно, то очень вероятно. И как
поверить? Что он сделал для науки? — nichts * — нуль —
перелистывал книжки, кричал о них, шумел о философии и
о себе, о себе и о философии. Кто ж виноват, что теперь в его
призвание к философии (кроме, может быть, одного тебя)
никто не верит. А поездка в Берлин: да разве по воздуху ездят
и воздухом питаются? 2000 — да ему мало 20000, хоть
в Берлине рейнвейн и дешев. Этот человек не в силах отказать
себе в медовом прянике. Он пропадет там. Что он будет делать?
* ничего (нем.).— Ред.
469
Учить немцев русскому языку, которого сам не знает? Нет,
я знаю, на что и на кого он п&деется — на Ст<анкевича> и на
3<аикина>. Открою тебе за великую тайну, что к 3<аикину>
пишет его брат, 16 что М<ишель> был у него, говорил о стеснен-
ности своего семейства, о своей необходимости ехать в Берлин,
а в заключение — попросил денег. Тот добряк (благородная
и любящая душа!) растаял и о сем с умилением пишет к брату;
но этот в бешенстве разорвал письмо в клочки и разругал
брата. Он только то и твердит: мне не жаль денег, никому не
откажу — только не Б<акунин>у. Поверишь ли, Б<откин>,
М<ишель> умел так глубоко оскорбить эту кроткую, любящую,
мелодическую душу, что она больна к нему ненавистию. Этот
человек всё позволит с собою делать, всё снесет, а кого полюбит,
сам предложит последнюю рубашку,— но М<ишель> умел
и этого человека так восстановить против себя. Теперь суди
же, каковы его отношения к 3<аикину> и как основательны
надежды на этого человека. А между тем, повторяю, этот
человек пригласил меня жить к себе и приглашает ехать с со-
бою за границу на свой счет: кажется, он не скуп? М<ишель>
вечно кричал о воле, видя в себе гения воли, а во мне идеал
слабости воли,— но где же у него воля? Ее нет в нем ни тени,
ни призрака. Мне приятно (или по крайней мере легко) ничего
не делать,— и я ничего не делаю: неужели это воля? Ему было
приятно авторитетствовать, воевать с родителями и фанфаро-
нить этою войною—он это и делал,—неужели это воля? Я че-
ловек без воли — это правда; но когда за 2 недели до выхода
«Отечественных записок» Краевский говорит мне — что ж
статья и статейки, а у меня в душе и апатия, и отчаяние, и
чорт знает что,— и я говорю — будут готовы, а сам не прини-
маюсь, а между тем № журнала не задержал и все обещанные
статьи напечатаны,— это похоже на волю. Ты по вечерам
(украдкою и урывками от амбара и друзей) выучился по-не-
мецки — и это похоже на волю. Б<откин>, скажи же мне хоть
один факт, где бы видна была его воля?
Бога ради, чтобы мои письма оставались для него тайною.
Сохрани тебя бог объявить ему их — наша переписка в таком '
случае если не кончится, то надолго прервется. Зачем мне
бесплодно оскорблять этого человека? Уж не опять ли пере-
писываться с ним — нет, уж на это я не намерен больше
тратить ни времени, ни желчи моей, а мне и без него тяжело
жить на свете. К тому же и то правда: какое имею я право
учить его и говорить ему правду? По крайней мере я не по-
зволю делать этого со мною. Да, Б<откин>, не люблю я этой
блуждающей кометы; и твои письма еще более взбунтовали
против него всю мою натуру. Не буду больше об нем говорить.
Еще раз: всё сказанное об нем — тайна для него,
470
Твое новое известие о Каткове поразило меня. 17 Ведь ты
же писал мне, что он уже образумился? Я прлучил от него
два письма, в которых видны грусть и страдание. Эта история
начинает возмущать меня:в ней нет никакой поэзии—одна грязь,
животность и, наконец, подлость. Знаешь ли что: не брякнуть
ли мне к нему, не прямо, а намеками, но пбнятно? Отвечай;
без твоего совета ничего не сделаю. Добрый, благородный
К<(атков>! О, если бы он чаще был в грустном состоянии духа!
Февраля^27.
Письмо к М<ишелю> отвлекло меня от письма к тебе.18
Ты пишешь, что его письмо ко мне вытекло из благородного
источника,— может быть, только большая часть его навела
на меня апатическую скуку, а конец, написанный милым и
шутливым тоном, пренеприятно подействовал на меня —
точь-в-точь, как ласки или гримасы... не доканчиваю. Стран-
ный этот человек! Как, при всем своем уме, он не может понять
самых простых вещей, как например: что логикой ничего
доказать нельзя, что повторять одно и то же скучно, что
диссертации хороши в книгах и отвратительны в письмах,
что сухое резонерство возмущает душу и пр. и пр. — всё
в таком же роде- Еще: как не может он понять, что ему совсем
не к лицу шутливый и милый тон, что его фразы из Гоголя
мутят душу и пр. и пр.— опять всё в таком же <роде>...*
Марта 1.
Видно, этому письму не суждено кончиться порядком. Дел
у меня бездна: надо написать листа полтора рецензий и крити-
ческую статью: 3 № «Отечественных записок» должен вый-
ти 15, теперь 1, а еще ни одной строки не написано, а Языков
грозится уехать завтра. 19 В голове хаос — в сердце тоже.
Обращаюсь к Мишелю. Сейчас получил от Николая письмо 20
и не знаю, что с ним делать. Мишель снова увидит во мне оже-
сточенного врага и конспиратора,— они21—тоже. Но скажи,
бога ради: виноват ли я, что сошелся с Николаем, как нельзя
лучше, от души полюбил его? Кажется, тут нет ни вины, ни
конспирации против Мишеля? Потом, виноват ли я, что, го-
воря с ним о его сестрах, я не мог играть комедии и высказал
всё, как вижу, понимаю и чувствую? Виноват ли я, что иначе
ни видеть, ни понимать, ни чувствовать не могу? Далее:
виноват ли я, что всё, высказанное мною Николаю, показалось
ему подтверждением его собственных чувств, мыслей и впе-
чатлений, произведенных на него и сестрами и Мишелем?
Виноват ли я, что твои письма ко мне возмутили снова мою
* Далее текст обрывается.
471
душу против Мишеля и так глубоко огорчили благородную
юную душу, не испорченную никакими предубеждениями?
Если бы я с Николаем не сошелся, я ничего и не сказал бы
ему, потому что я не ищу себе прозелитов (но бегаю от людей)
и еще менее ищу заговорщиков против Мишеля. Николай меня
полюбил. Всё, что я ни говорю ему, гармонирует с его чувством,
и он мне потому и верит. Но он совсем не мальчик и чужими
глазами смотреть не способен. Лучшее этому доказательство
то, что лишь только Мишель уехал из Питера, как всё его
влияние тотчас же спало с Николая, хотя в то время он ко
мне и не ходил, жил большею частию на заводах (сблизился
он со мною не больше, как с месяц назад). Например, Мишель
старался в нем произвести любовь и уважение к философии,
а Николай (с месяц назад — с этой-то минуты особенно и по-
любил я его) вдруг развоевался против философии, говоря,
что жить значит кутить. Что с ним будешь*делать? Я улыбался,
но утолить его командирского сердца не хотел. Абстрактность
Мишеля слишком поразила его, чтобы он понял всю
. дурную сторону его влияния на сестер. Да наконец — конец
концов! — разве я не имею права иметь друзей, а с ними^быть
вполне откровенным? Я почел за святой долг откровенно
рассказать ему не только* много о Мишеле, но и о себе и о тебе:
он свеж, здоров, нормален — надо же его предохранить нашим
опытом от многого, от чего некому было предохранить нас.
Когда я ему говорил — он почти со слезами обнимал меня
и благодарил. Мишель показывался ему только спереди,
в апотеозе, а я, начиная с себя, повернул всех вас задками
к нему. Неблагообразно — что делать — сами виноваты.
У меня с М<ишелем> борьба, но теперь это уже не борьба лич-
ностей, а борьба идей: он прав — истина возьмет свое; не прав—
терпи. Да и чему терпеть? — не ему, а его самолюбию; но по
его же теории, истина выше не только самолюбия, но и всего
человека. Вот что, мой Василий: так как ты тут играешь важ-
ную роль, то я и боюсь, чтобы от этого не потерпели твои отно-
шения к Мишелю, а от них не потерпело бы твое счастие. По-
этому прочти письма (и Николаево и мое) сперва сам, а потом,
найдешь возможным—'отдай их Мишелю, найдешь нужным
не давать ему знать о них — удержи у себя, но во всяком слу-
чае тотчас же дай знать о своем решении*
Пиши ко мне, Боткин, пиши всё и обо всем. Может быть,
иное будет и не понято мною, но верь мне, мой Василий, всё,
малейшая подробность, будет принята к сердцу, перечувство-
вана им, доставит мне минуту счастия. Да, больше, больше
о себе и о ней — тебе грешно думать, чтобы ты taor наскучить
472
мне подробностями о своей конечной личности: я, брат, общим
занят, не во гнев будь сказано М<ихаилу> Александровичу),
но занят^им по-своему. Что мне твоя философия — давай мне
свою лысину. Впрочем, о чем бы ты ни писал — для меня всё
это мило, прекрасно, умно, глубоко, одушевлено, согрето.
Я не знаю музыки, Гебе ль 22 для меня не существует, но когда
я читаю о них в твоем письме, мне кажется, я сам музыкант,
что мне вот только стоит присесть, чтобы навалять квинтету.
Ах, Б<откин>, каждое письмо твое — светлый праздник для
меня, день счастия и даже полноты, по колику она для меня
возможна. А о Пушкине ты врешь, хотя, по своему обыкнове-
нию, и мило врешь. Шекспир не знал новейшей германской
рефлексии, но миросозерцание его от того не пострадало, не
сузилось, равно как и обилие нравственных идей. У Пушкина
то и другое бесконечно, только труднее в то и другое проник-
нуть, чем у немцев. Вспомни, что ты сам так глубоко и верно
подметил в «Онегине»—какое бесконечное миросозерцание,
какой великий нравственный урок — ив чем же — в нашей
частной жизни, $ среди помещиков! А там еще «Цыганы»,
«Борис Годунов», «Русалка» (обрати на нее внимание), «Ску-
пой рыцарь», «Каменный гость». В последнее время мне от-
крылся «Бахч. Сарай»: мне кажется, я в состоянии написать
об этой крошечной пьеске целую книгу — великое, мировое
создание! Присовокупи ко всему этому, что Пушкин умер
во цвете лет, в поре возмужалости своего гения, умер, когда
великий мирообъемлющий Пушкин уже кончился, и начинался
в нем великий мирообъемлющий Шекспир. Да, мир увидел
бы в нем нового Шекспира. Несмотря на недостаток рефлексиит.
он сам понимал это. Владиславлев выпросил у опеки для сво-
его альманаха стихотворение Пушкина. Ты знаешь Державина
«Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный»: это одно из са-
мых могучих проявлений его богатырской силы. Пушкин,,
написал то же: Я, говорит он в светлую минуту самосознания,
я воздвиг себе памятник, который выше Наполеонова столба —
Народная тропа к нему не зарастет!23
Меня будет знать и узкоглазый калмык, и ленивый финнг
и черкес; и пока на земле останется имя хотя одного поэта,—
мое не умрет. О, как действуют на меня подобные самосознания
в таких простых, целостных людях, как Пушкин! Нет, Б<от-
кин>, надо радоваться, что ядовитое дыхание рефлексии (ядо-
витое для поэзии) не коснулось Пушкина и тем не отняло
у человечества великого художника. Я понимаю цену, значе-
ние и необходимость рефлектированной поэзии — я сам без
ума от символического «Прометея» Гёте; но, во-первых, я
настаиваю на том, что когда говорится об истинной (непо-
473
средственной) поэзии,— о рефлектироваиной можно и помол-
чать; а во-вторых,— я вижу нравственную идею только в не-
рукотворных, явленных образах, которые одни есть абсолют-
ная действительность, а не те, где хитрила человеческая муд-
рость. Воля твоя, а после «Вертера» и «Вильгельма Мейстера» —
твое удивление к «Wahlverwandschaften»* мне очень подоз-
рительно. 24 Я уверен, что это то же, что «Вильгельм М<ей-
стер>»: вина пополам с водою. Такие произведения, много
давая в частях, целым своим только усиливают болезненность
духа и рефлексию, а не выводят из них в полноту созерцания.
А что Егор Федорыч26 восхищается рефлектированностию
поэзии Шиллера — брешет собачий сын: 2б в его лице здесь
философия самоосклабляется в поэзии. Шиллер заплатил реф-
лексиею дань духу времени—и это достоинство, а не недо-
статок. Прекрасно! Но ведь и Вольтер конечною рассудочностию
и ядовитым кощунством не только заплатил дань духу времени,
но и вполне его выразил: однако ж из этого еще не следует,
чтобы он был равен.или выше Гомера, Шекспира, Пушкина.
Еще раз — счастие наше, что натура Пушкина не поддалась
рефлексии: оттого он и великий поэт. Ты не поверишь, как
и рад, видя, что у Лермонтова столько же сродства с рефле-
ксиею, сколько у меня с полнотою жизни, с трудом, с музыкою,
а у Сенковского с религиозностию: есть надежда, что будет
поэт! А его детство обещает дивное мужество. Каковы его «1 г'ен-
варя» и «Казачья колыбельная песенка»? Пиши мне о каждом
стихотворении Лермонтова — иначе я не хочу с тобою знать-
ся. Как, мой добрый и лысый Василий,— «На смерть Одоев-
ского» тебе больше нравится, чем «Терек»? 27 Сие мнение, о
Боткин! — если бы ты его напечатал,— я бы печатно отрекся
даже от того, что когда-либо где встречал тебя. Неужели на
святой Руси только одному мне суждено было добраться (с гре-
хом пополам) до тайны поэзии и носиться с нею среди вас,
подобно Кассандре с ее зловещею тайною, осуждавшею ее
на отчуждение и одиночество среди ликующего народа в* свет-
лом Илионе! Нет,— Кудрявцеву, верно, «Терек» лучше нра-
вится, чем «На смерть Одоевского» — ведь не даром же
я так люблю его, что вот сейчас бы расцеловал бы его до
•смерти. 28 Спроси его и тотчас же уведомь или заставь его при
себе же написать несколько слов об этом — буду ждать этого
•с таким нетерпением, как будто и бог знает чего.
Торопи Кронеберга выправить 5 акт «Ричарда» и прислать
к нам переписанный поразборчивее: лишь бы цензура пропу-
«Избирательное сродство» (нем.).— Ред.
474
^тила, а уж будет напечатан, и 400 р. получит переводчик.29
Красову и всем кланяйся. К Клюшн<икову>, Каткову и Куд-
рявцеву) никак не соберусь написать, а уж напишу, ей-богу,
напишу. А пока не умилосердятся ли они ко мне бедному
и горемычному прислать по писульке? Эх, хорошо бы! Да,
6<откин>, сто раз сбирался написать, и всё забываю: образ
свой, образ шли скорее. Садись, сажай Кирюшу — и шли.
Да нельзя ли уж и Кудрявцева>, Каткова (сего для лучшего
эффекта с отпечатком на физиономии грешков его) и спокойно-
тихую физиономию профессора истории, странного плода
Демиурга небесного — одним словом, милого Грановского.
Пожалуйста, похлопочи. Какая для меня будет отрада смотреть
иа эти знакомые образы людей, братец, людей, 30
Да, кстати: что с тобою, о лысый, деется? Ты без меня по-
терял всякое чутье к поэзии. Новогреческие песни я заметил —
они превосходны, и перевод хорош.31 Но, ради аллаха, с чего
ты взял, что переводы Аксакова положительно хороши, а не
положительно дурны? Неужели это Гёте? — чем же он выше
'Семена Егоровича Раича? А Венцелевского стихотворения —
я не понимаю: должно быть, рефлектированное. 32 Стругов-
щ<икова> перевод тоже не из лучших его переводов. 33 И во-
обще, стихотворная часть в «Одесском альманахе» — пло-
ховата. Стихи Лермонтова недостойны его имени, они едва
ли и войдут в издание его сочинений (которое выйдет к празд-
нику), и я их ругну. 34 Впрочем, они случайно и попали
в печать, чтоб отвязаться от альманачников.
Сон
Когда ложится тень прозрачными клубами
На нивы спелые, покрытые скирдами,
На синие леса, на влажный злак лугов,
Когда над озером белеет столп паров,
И, в редком тростнике медлительно качаясь,
Сном чутким лебедь спит, на влаге отражаясь,—
Иду я под родной соломенный свой кров,
Раскинутый в тени акаций и дубов,
И там с улыбкою в устах своих приветных,
В венке из ярких звезд и маков темноцветных
И с грудью белою под черной кисеей,
Богиня мирная, являясь предо мной,
Сияньем палевым главу мне обливает
И очи тихою рукою закрывает,
И, кудри подобрав, главой склонясь ко мне,
Лобзает мне уста и очи в тишине.
М.
475
Вот лучшее стихотворение в «Одесском альманахе», стихо-
творение, достойное имени Пушкина, 36 и, кроме меня да Па-
наева (у этого человека бесконечно глубокое чувство изящ-
ного, и если бы его религиозное чувство было таково же, о нем,
как о Языкове, можно б было сказать: ессе homo! *), никем
не замеченное. Прочти его Кудрявцеву.
Что, друг? ты уж говоришь, что лучше пиетизм, чем пан-
теистические построения о бессмертии? Я сам то же думаю.
Для меня евангелие — абсолютная истина, а бессмертие
индивидуального духа есть основной его камень. Временем
тепло верится:
С души как бремя скатится,
Сомненье далеко,
И верится, и плачется,
И так легко, легко.36
Да, надо читать чаще евангелие — только от него и можно>
ожидать полного утешения. Но об этом или всё, или ничего.
Ах, Б<откин>, мой лысый Боткин! Сколько блаженных
минут доставили мне твои, полные любви, полные тобою письмаГ
Смешны и глупы прекраснодушные излияния, но не могу
удержаться, чтобы не сказать тебе, что твоя дружба — для
меня незаслуженный дар неба — я не стою ни ее, ни тебя.
Знаешь ли, какая между нами разница? В тебе много желчи,
злости, есть и другие, может быть, грешки, но гораздо больше
всего этого любви и свободы духа. Во мне много любви, но
гораздо больше самолюбия, эгоизма, ограниченности и разных
пакостей, а о свободе духа я умею только фантазиро-
вать, но никогда не наслаждался ею. Чтобы мне прийти
в дом, я должен сказать лакею: «скажи, мол, барину, что-
де пришел вот такой-то, он, мол, пишет статьи, которые хвалил
вот тот-то и этот-то»; а ты, Б<откин>, ты всюду можешь войти
без докладу — и ты весь, от лысины и до пяток, от обаятельной
женственной улыбки до широких разметов твоей гармониче-
ской души—лучшая твоя рекомендация. Кто меня не поймет,—
еще может остаться человеком, даже лучшим, чем я; кто тебя-
не поймет, тот или дитя, или скотина. Но вот посылаю к тебе*
сына моего единородного,** М. А. Языкова: этот человек ближе
и родственнее к тебе, чем я; он весь—гармония, музыка, любовь,.
* это человек! (Латин.).— Ред.
** Вот тебе доказательство, что и от скверного дерева родится иногда
прекрасный плод.
476
вера, чувства, безжелчен, как голубь, добр, как агнец, и раз-
вратен <. . .>, как козел. Впрочем, он не подходит под общую
мерку — он и в разврате свят и чист. А уж нечего сказать —
настоящий петух <. . .>. Заставь его петь: что это за любовный,
за полный души голос! Я не могу слышать его без восхищения
и умиления. Да смотри — не слишком уж сливайся с ним —
я приревную и вызову его на дуэль. Ах, как я ему завидую —
он едет в Москву — к тебе, к вам. Для него это будет новым
миром. Сведи его со всеми нашими — с Гр<ановским>, с Ку-
дрявцевым), с Катк<овым>, Клюшн<иковым> и пр. С Лан-
гером он сойдется — у него душа дьявольски музыкальная.
Он заочно влюблен в тебя. Я дал ему прочесть твое письмо —
прочел — подходит ко мне с просветленным лицом (а какое
у него лицо — сам посмотри!), с слезами на глазах и голосом,
который можно выразить разве музыкою, и то на арфе, говорит:
«Какой же это человек — ты прав, говоря, что большего и не-
чего и невозможно требовать!» Я обоим советую вам быть
проще друг с другом, а то вы будете друг друга бояться, он
уже и теперь трусит предстать пред твои светлые очи.
Ах, Б<откин>, Б<откин>, спасибо тебе, друг, спасибо!
Полетел бы я до тебе, да крылец не маю, чахну, сохну, всё
горую, всяк час умираю.37 Пожил бы с тобою недельку-другую—
вот и запас на полгода жизни. Но больше не захотел бы с то-
бою жить: знаю, что скоро стал бы тяготить тебя. Это сказано
не в упрек тебе. Я знаю себя, эх, знаю, чорт возьми! Может
быть, когда-нибудь я и сделаюсь пошире и свободнее (только
уж верно не от писем Мишеля) — и тогда готов всю жизнь
прожить в твоей маленькой комнатке — мир ей и благослове-
ние!
С чего ты вздумал подписываться на «Отечественные запи-
ски»: тебе давно высылаются они от Краевского —сходи
в лавку Кс. Полевого и возьми. А что тебе твоя статья (хорош
переход) не нравится — ты дурак, страждущий рефлексиею
москводушия. Полно, глубоко, всё высказано ясно, опреде-
ленно — дурак ты, лысый! Этаких статей еще не бывало. 38
А что тебе'не хочется приняться за «Рим» — опять москводуш-
ная рефлексия.
Заикин (П. Ф.) тебе всякий раз низко кланяется,
да я забываю прописывать. Чудная, богатая натура,
человек глубоко религиозный и гармонический. Борзо учится
477
до-немецкому и успевает, рассучии сын, как ни стараюсь-
я ему мешать и разные пакости чинить. От Берлина ожидает
воскресения для новой и лучшей жизни. Ну, да обо всем этом,
и обо многом другом порасскажет тебе Языков. Рука устала —
не могу писать, а день потерян, о статьях нет и помину,— да
чорт с ними — зато с тобою вдоволь набеседовался. Получил
ли ты мое письмо в ответ на первое твое (где ты пишешь о So-
phie Кр<онеберг>)?39 Жди скоро нового послания. К Кульчиц-
кому буду писать, только не теперь — дела пропасть. 4о
Твой неистовый Виссарион.
138. М. А. БАКУНИНУ
СПб. 1840, 26 февраля.
Письмо твое, любезный М<ишель>, произвело на меня имен-
но такое действие, которое ты предсказал в письме 3<аикин>у.
Оно еще на несколько лет отдалило меня от знания (если пред-
положить — хоть для шутки,— что знание когда-нибудь долж-
но быть моим уделом), усилив во мне мою ненависть к знанию,
как сушильне жизни. От души пожалел о так много потерян-
ном времени и потерянном труде. Я прочел в твоем письме то
же самое, что привык читать в твоих письмах с 1836 года и
что и тогда так мало убеждало меня, а теперь еще менее способ-
но убедить. 1 Вообще, теперешнее время чрезвычайно трудно
для убеждения — всякий хочет жить своим умом и требует
любви, сочувствия и сострадания, а не советов. Сколько пере-
писал к тебе я писем: за истину моей последней и самой от-
чаянной полемической переписки 2 с тобою я и теперь стою,
как за то, что 2x2=4, а не 5, и эти письма были писаны моею
кровью — свежею и горячею кровью,— а между тем ты сам
знаешь, до какой степени убедили они тебя. Мне и теперь жаль
потерянного времени, потерянной желчи, потерянной крови
и потерянной души: из всех них только желчь еще не совсем
была потеряна, потому что ты осердился — бедный результат!
С тех пор я отказался от права учить других — особенно на
письмах,— и очень жалею, что несколько неосторожных выра-
жений в письме к Б<откину>, враждебно сорвавшихся с пера
моего, зацепили твое самолюбие и заставили тебя так бесплод-
но потерять несколько часов на твое длинное и сухое письмо.8
Оно на несколько дней повергло бы меня в жесточайшую апатию
и усилило бы дряблость и болезненность моего искаженного
и исказненного духа, если бы я до сих пор не был полон письмами
Б<откина>, живыми, любовными, елейными и — что всего для
меня бесценнее —чуждыми ненавистной мне философии, говоря.
478
поэтическим языком, и резонерства, выражаясь смиренною»
прозою.
Да, М<ишель>, пора нам убедиться в том, что мы плохо пони-
маем друг друга и что пора нам оставить друг друга в покое.
Слияние невозможно для нас, действовать один на другого мы
уже не можем ни положительно, ни отрицательно. Я уважаю
тебя: говорю тебе это искренно, но я не люблю тебя, ибо мне
ненавистен образ твоих мыслей и еще ненавистнее его осущест-
вление. Это странное признание имеет целию не оскорбление
тебя: прими его, как знак моего уважения к тебе: во всяком
случае, ты человек благородный, я не могу играть с тобою ко-
медии и хочу, чтоб ты не обманывался насчет твоих ко мне от-
ношений. Я всегда и везде встречу тебя с удовольствием, и ми-
молетная встреча с тобою всегда будет мне отрадна; мне будет
о чем от души поговорить с тобою: у нас так много общих вос-
поминаний и общих предметов любви. Увидя тебя в беде, я не
отдам тебе последней рубашки, как ты мне, но охотно (не по
долгу, а по влечению сердца) поделюсь с тобою возможным,
не спрашивая тебя о причине беды и даже зная, что она — имен-
но то, что с особенною яростию ненавижу я в тебе. Но здесь
и конец. Я знаю в тебе много хорошего и подозреваю теперь,
что еще многого не знаю такого, чего ты не можешь выговорить,
и что заставляют от меня твои дурные стороны. Поэтому ты
прав, говоря, что я тебя не знаю, но и я буду совершенно прав,
сказавши тебе, что. и ты не знаешь меня. Да, ты не знаешь меня,
ни моих требований, ни моих истинных ран, ни моих истинных
радостей. Ты знаешь во мне человека А, В, С, D и т. д.; но ты не
знаешь человека Виссариона,— и Виссарион никогда не при-
мет от тебя ни совета, ни утешения, и никогда не даст тебе ни
того, ни другого. Так говорит моя несчастная действительность:
надо покориться ей. Представляю тебе несколько доказательств
того, что ты жестоко заблуждаешься, думая, что хоть сколько-
нибудь знаешь и понимаешь меня.
С чего ты взял, что до отъезда в Прямухино я бредил...*,
служить, но не для статского советника, не для денег,
а для того, чтобы на вопрос ундера на заставе не ответить ему:
homo sum!**, а сказать, что я чиновник 14 или 12 класса и служу
там-то. Не худо при этом иметь и маленькое обеспечение, ко-
торое не допустило бы меня умереть, как собаке, во время бо-
лезни. Стыдно, М<ишель>, прибегать ко лжи для поддержания
своей истины. Или истина-то не совсем истинна?.. А что я ска-
зал, что время для службы ушло — и то правда, ибо, благода-
ря идеальности, я уже не способен ни к какому делу, ни к каким
* Далее не хватает листка.
** я — человек!* (Латин.). — Ред.
4Z9
объективным обязанностям. А ты еще спрашиваешь, выучился
ли я по-немецки. Выучился!..
С чего ты взял, что я рожден для знания? Кто для чего
Рожден, то того и достигает. Наука не для меня. Я дилетант.
У меня есть нечто общего, родного с немцами и даже с их реф-
лектированною поэзиею; но греческий и английский языки
(осли б их можно было как-нибудь, не учась, узнать) дали бы
мне кое-что посущественнее немецкого: я бы читал Гомера и
Шекспира.*
С чего ты взял, что моя действительность — пошлая, по-
вседневная,9 грязная и до того несчастная, что над нею даже
мальчики подсмеиваются?4 Правда, моя действительность —
не твоя, но из этого еще не следует, чтоб она была такая, какою
ты ее описываешь. Раны моего сердца, истекающего живою,
горячею кровью, свидетельствуют, что ты лжесвидетельствуешь
на ближнего. Ты хоть бы спросил у Б<откина>: он сказал бы
тебе, до какой степени я примирился с повседневною действи-
тельностию. Если восставать на претензии, на ходули, на на-
клепанную на себя любовь и другие наклепанные чувства,
на благородную привычку жить на чужой счет, бросать бисер
перед свиньями и толками о философии возбуждать во всех
ненависть и отвращение к философии; если нападать на выход
женщин из непосредственности женственной в мужскую рефле-
ксию, нападать на неестественные, магнетические и сомнамбу-
лические связи и отношения, нападать на возвещение о благих,
но никогда не выполняемых намерениях (как, например, об изу-
чении немецкого языка), словом, если нападать на леность
и бездействие, утешающие себя звонкими фразами ^духовных
моментов, высшей цели, высшего назначения, на дряблость,
болезненность, гнилую рефлексию, и пр., и пр., если нападать
на всё это,— значит^нападать на идеальность,— я нападаю на
нее и предпочитаю ей самую ограниченную действительность
и полезность в обществе. Чацкие всегда будут смешны для меня,
и я буду делать их смешными для многих, не заботясь, что мой
приятель примет эти нападки за личность и оскорбится ими. Что
такое Чацкий? Человек, который мечтает о высшей любви, а лю-
бит <. . .>, который всех ругает за бездействие, а сам ничего
не делает, который сердится на действительность, которая в его
глазах скверна тем, что русские XIX века бреют бороды и хо-
дят во фраках, что они не подражают китайцам в незнании ино-
земщины, который говорит о прекрасном и высоком со скотами
и пр. и пр. Как же на таких шутов не нападать? Они первые
враги всякой разумности, всякой истины.5 Но скоты всегда
останутся для меня скотами, и у меня с ними никогда общего
* Далее зачеркнуто: А для меня однако ж ,
480
ничего не будет. Если они без претензий, я стараюсь быть
к ним по возможности терпимым; если они с претензиями (как,
например, семинарист-Хлестаков, дурак, осел и скот Благо-
сердов или Добронравов, о котором ты, в письме к 3<аикину>,
отзываешься чуть-чуть как не о человеке), они возмущают ме-
ня. Вы оба, ты и Б<откин>, не поняли моей зависти к скотам:
я завидую не офицеру, который идет на бал к барышням, но
офицеру, который без рефлексии, в полноте глупой натуры
своей спешит на бал, где проведет вечер в самозабвении,—
и я завидую, почему у меня нет способности не на бал ехать,
а хоть стихотворение Пушкина прочесть без рефлексии, с
самозабвением. Ты говоришь, что я ищу в оргиях выхода. Тут
две неправды: в оргиях я ищу невыхода, а минутного самозаб-
вения, ищу отрешения не от страданий, а ит отчаяния, от сухой,
мертвящей апатии. Потом — я не способен возвыситься даже
и до оргии — судьба и в этом отказала мне. Разве это оргия
<. . .> и преблагоразумно рассуждать о том, как предатель-
ски обманчива чувственность: сулит много, а дает — ничего?
Против прекраснодушия я уж не воюю. Питер и твой брат
Николай заставили меня помириться с ним и полюбить его.
Я увидел ясно, что я ниже прекраснодушия и не имею права
нападать на то, до чего возвыситься никогда не был в состоянии.
Прекраснодушие — великое, святое состояние духа и в 1000
раз выше моей <. . .> действительности. Я вижу, что, нападая
на Шиллера за его прекраснодушие, я смешивал с Шиллером
себя, тебя и Аксакова, с которыми у великого германского ду-
ха ничего общего не было и нет. И И. П. Кл<юшников> прекрас-
нодушен был,— однако он, так же, как и мы, не Шиллер:
прекраснодушие и призрачность не одно и то же. Однажды
твой "брат сказал мне, что он зарезал бы свою любовницу,
если б она изменила ему. Я ему ответил, что если б мне из-
менила страстно и глубоко любимая мною жена,— я и ту бы
не только не зарезал, но не оскорбил бы ее ни одним грубым сло-
вом, а кротко сказал бы ей, чтобы она выбирала между долгом
и любовью и что в первом случае я обещаю ей мое уважение,
дружбу и сострадание, а во втором — мы должны расстаться,
чтобы уж не встречаться в сей жизни. Если бы, продолжал
я, она избрала последнее, я сам помог бы ей соединиться с тем,
кого она любит, и отдал бы ей не только ее, но и свое. Он выпялил
глаза и вскричал: как же так? А так (отвечал я), что она не
виновата в чувстве, которым повелевать никто не в состоянии;
она была бы виновата, если б таила от меня это чувство и была
бы в преступной связи; но если б сказала мне о чувстве — посту-
пила бы comme il faut.* Такой образ мыслей показался
* как должно (франц.).— Ред.
31 Белинский, т. XI ggj
Н<икола>ю результатом отсутствия глубокого пламенного
чувства. Я начал ему толковать, что глубокое чувство спокой-
но, просветлено, теплится, а не пылает, греет, а не жжет и пр.
Результатом этого разговора были его слова: абстрактно я
понимаю вас и согласен с вами, но люблю больше горячее,
жгучее чувство,— и надобно было видеть, как мило-юношески
признался он в этом! Увы! я не имел духа к таким признаниям
и бесстыдно наклепывал на себя глубокие чувства и высокие
мысли, которые абстрактно понимал, и бесстыдно отрицался,
как от сатаны, от чувств и мыслей, менее глубоких и высоких,
но вполне доступных и милых мне в то время. Не правда ли,
что мое прекраснодушие было самолюбиво, ходульно, полно
претензии, а прекраснодушие Н<иколая> здорово, крепко,
НОРМАЛЬНО (ненавистное для тебя слово!). Боже мой, ка-
кая глубокая, широкая, могучая натура у твоего брата! И сколь-
ко здоровости, нормальности, деятельности! Сколько, вместе
с тем, задушевности, мягкости, скромности, стыдливости, це-
ломудренности! Какая милая, женственная непосредственность!
Это мужчина-лев, гордый, пламенный, могучий, и в то же вре-
мя, это родной брат твоей покойной сестры.6 О, какое глубокое,
какое бесконечно глубокое в нем чувство изящного! Я первый
открыл в нем этот глубокий, светлый самородный родник аб-
солютной жизни, я развиваю его — и любуюсь, наслаждаюсь
моим делом, я, Мишель, человек, примирившийся с пошлою,
повседневною действительностию. Теперь он у меня почти
каждый день — не идет — шлю за ним. Он мне необходимее
всех в Питере. Может быть, я буду и жить с ним. Я знаю, что
я полезен ему, но едва ли он мне не полезнее еще. Мне, т. е.
моей дряблости, растленности и болезненности, необходимо
присутствие такой юной, свежей, простой, нормальной и мо-
гучей натуры. Я беспрестанно читаю ему то Гомера, то Шекс-
пира, то Пушкина — и каждый стих отпечатлевается у него
на лице. Это меня подстрекает,— и потому для меня наслажде-
ние читать ему, и я всегда читаю ему с необыкновенным одушев-
лением. Ему понравился парадокс Боткина, будто бы недоста-
ток образования и рефлексии, сохранив полноту и природную
целомудренность гения Пушкина, сжал его миросозерцание
и лишил обилия нравственных идей. Я ему сказал, что это,
дескать, вздор и чепуха. Миросозерцание Пушкина трепещет
в каждом стихе, в каждом стихе слышно рыдание мирового
страдания, а обилие нравственных идей у него бесконечно, да
не всякому всё это дается и труднее открывается, потому
что в мир пушкинской поэзии нельзя входить с готовыми идей-
ками, как в мир" рефлектированной поэзии, и что когда Б<от-
кии> будет поздоровее духом, то увидит это сам. Не только Шил-
лер, сам Гёте доступнее и толпе и абстрактным головам, кото-
482
рые всегда найдут в них много доступного себе; но Пушкин
доступен только глубокому чувству конкретной действитель-
ности. И потому петербургские чиновники и' офицеры еще
понимают, почему Шиллер и Гёте велики, но Шекспира назы-
вают великим только из приличия, боясь прослыть невеждами,
а в Пушкине ровно ничего великого не видят. Для меня в этом
факте глубокая мысль. Чтобы мою проповедь сделать действи-
тельною, я схватил «Онегина» и прочел дуэль Ленского, на-
чало 7 и конец 8 главы. Никогда я так не читал: меня посетило
откровение, и слезы почти мешали мне читать. Слушатель по-
нимал чтеца, и оба они понимали Пушкина. Я обратил его вни-
мание на эту бесконечную грусть, как основной элемент поэзии
Пушкина, на этот гармонический вопль мирового страдания,
поднятого на себя русским Атлантом; потом я обратил его вни-
мание на эти переливы и быстрые переходы ощущений, на эти
беспрестанные и торжественные выходы из грусти в широкие
разметы души могучей, здоровой и нормальной, а от них снова
переходы в неумолкающее гармоническое рыдание мирового
страдания. Но лишь толкну Ник<олая> на мысль, как он уже
бежит вперед, угадывает, узнает ее во всяком стихе, развивает
его так полно и непосредственно, так вдохновенно и чуждо
всякой рефлексии, что, право, я ему тут сделал столько же,
сколько и он мне. Вот, М<ишель>, прекраснодушие, перед ко-
торым я благоговею, вот идеальность, которая есть залог
будущей богатой и роскошной действительности! Он понимает
действительность, которою окружен, знает цену господам
офицерам, но он не смешивает с ними идеи военной службы,
любит ее всею душою. Он понимает, что гнусная действитель-
ность вне его, а не в нем, и что не она его огадит, а он ее обла-
городит,^ границах круга своей деятельности и своего влияния;
Что может быть гнуснее нашей литературы и журналистики,
герои которой — Сенковские, Гречи, Полевые, Булгарины,
Раичи и подобные им герои; так неужели, например, я должен
поэтому отказаться'от литературной деятельности и сложа руки
сидеть в идеальной войне с нею? Нет, пока рука держит перо,
пока в душе еще не остыли ни благородное, негодование, ни
горячая любовь к истине и благу,— не прятаться, а идти на-
встречу этой гнусной действительности буду я. У твоего брата
удивительно верный инстинкт и такт действительности: его
понятия о ней возвышенны, благородны, пламенны, но и про-
сты и нормальны. Например, он бесконечно глубоко любит
своих сестер, для него отрада говорить о них,— и я проводил
с ним целые вечера в разговорах о них, и мы не видели, как
летело время... Но он никогда не определяет ни меры, ни идеи
их достоинства, не рассыпается в похвалах, но скажет только:
они такие добрые, такие милые девочки,— и на лице его
изобразится умиление, а глаза засветятся тихою слезою...
Он любит их не для себя, а для них, и Б<откин>, отнимающий
у него сестру, для него так же мил, как и сама сестра. Он не
требует от сестер больше того, сколько позволяют требовать
вечные и простые законы действительности,— и если б он уви-
дел от них больше, т. е. что-нибудь фантастическое и фанати-
ческое, это глубоко огорчило бы его и заставило бы страдать.
Если бы он увидел, что его сестра, любя его, гораздо больше
любит своего мужа,— он за это еще больше б полюбил ее, и
это сделало бы его счастливее; если же бы он заметил, что его
сестра как бы колеблется между мужем и братом,— это заста-
вило бы его тяжело страдать. И потому его глубоко огорчили,
в письме Б<откина>, слова, что ты писал к А<лександре>
А<лександровне> письмо, полное враждебности к Б (откину>,
и советовал ей вникнуть в свое чувство, ибо-де Боткин отни-
мет ее от братьев и пр.7 Его радует то, что тебя огорчает, а
меня, М<ишель>, радует эта диаметральная противополож-
ность его чувства с твоим. Да,1 он не в состоянии понять этой
идеальности, самолюбивой, эгоистической, холодной, враждую-
щей с вечными законами истинной идеальности, которой дей-
ствительность есть осуществление. Он тебя любит — это знаю,
но от этого он вдвойне страдает. Твои противоречия приводят
его в недоумение. Живя с ним, ты толковал ему о действитель-
ности, а расставшись, пишешь к нему против действитель-
ности. Ты возразишь, что восстаешь против моей действитель-
ности^ но он знает, что я называю действительностию, так хо-
рошо знает, что уж не поверит тебе. Я не выдаю ему себя за
действительного человека, нет: я не скрываю, как ты, от него
своих дурных сторон, я говорю ему не о моей действительности,
но о той, которой я желал бы для себя. Да, он лучше знает меня,
чем ты, и если любить — значит ^понимать,— о, он любит меня
так, как ты никогда не любил меня. Он знает, что я не хочу
быть статским советником и нажиться службою или взятками.
Не раз случалось, что я останавливал его удивление ко мне,
тотчас обнажая ему задняя славы моея, и очень невыгодно
для себя сравнивал себя с ним: надо видеть эту мину какого-то
изумления, в которое его это приводило. Чем более узнаю я
его, тем более люблю и тем более уверяюсь, что порешь дикий
и бессмысленный вздор, говоря, что простота, нормальность
и полнота натуры свойственны только скотам и пошлякам.
Не худо бы и нам с тобой, М<ишель>, походить на этих скотов
и пошляков: право, мы были бы лучше. Меня, М<ишель>, не
умаслишь похвалами моей глубокой субстанции и прочих
вздоров, меня не уверишь, что я страдаю от того, что теперь
всё человечество страдает: что общего между мною и челове-
чеством? Я не сын века, а сукин сын. Я понимаю страдания
484
какого-нибудь Страуса, которого всякое мгновение было жиз-
пию в общем (не в абстрактном и мертвом, а в .конкретном) и
было жизнию деятельною: это человек великий, гениальный, 8
моей ли роже тянуться до него — высоко, не достанешь. Я стра-
даю от гнусного воспитания, от того, что резонерствовал в
то время, когда только чувствуют, был безбожником и кощу-
ном, не бывши еще религиозным, толковал о любви, когда еще
<. . .>, сочинял, не умея писать по линейкам, мечтал и фан-
тазировал, когда другие учили вокабулы; не был приучен
к труду, как к святой объективной обязанности, к порядку,
как единственному условию не бесплодного труда, а сделавшись
сам себе господин, не приучал себя ни к тому, ни к другому,
не развил в себе элемента воли. Ко всему этому присоединилась
несправедливость судьбы, глубоко оскорбившая во мне самые
священные права индивидуального человека; к довершению
всего, рефлексия отравляет даже и те немногие минуты свято-
го самозабвения в живой и полной любви, блаженства и страда-
ния Allgemeinheit,* которые еще посещают меня при наслаж-
дении искусством, при чтении евангелия и в полете фантазии^
В людях я вижу или друзей, или враждебные моей субъектив-
ности внешние явления,— и робок с ними, сжимаюсь, боюсь
их, даже тех, которых нечего бояться, даже тех, которые жмут-
ся и боятся меня. Да, мне ничего не остается, кроме участия
хоть одного человека, который выслушает любовно и елейно
мои конечные и 'частные страдания и ответит на них ласковым
словом, без диссертаций и рецептов для выхода. Логикой не-
много возьмешь, М<ишель>. Я это давно уже знаю по бесплод-
ным усилиям растолковать тебе, что" 2x2 = 4.
И ты приглашаешь меня помириться с таким состоянием и
смотреть с презрением на всех здоровых и нормальных духом?
И ты это называешь идеальностию? Нет, М<ишель>, человек
не машина — рычаг его движения в нем, а не вне: пусть себе
всякий идет своим путем — кто спасается — спасайся, кто по-
гибает — не мешай ему погибать. Может быть, и я еще про-
снусь и воскресну для жизни; да, может быть, только уже
верно не вследствие логически написанного письма.
Твоя идеальность выключила всю материальную сторону
жизни: ты ни минутой не хочешь пожертвовать для денег.
Моя действительность этого не допускает: она велит мне читать
пакостные книжонки досужей бездарности, писать об них, для
пользы и удовольствия почтеннейшей расейской публики,
отчеты, а при этом чтении и писании не до знания и не до не-
мецкого языка. А там еще геморой — голова болит, поясницу
ломит, тошнит, руки и ноги трясутся. Ты знаешь два языка,т
* всеобщности (нем.).— Ред.
485
основания которых узнал в детстве, ты моложе меня, у тебя
железное здоровье — перед тобою широкая дорога, в душе
у тебя, как говорит Б<откин>, много полету — иди и лети
к своей дели; но только помни, что — достигнешь, я. первый
с жаром буду тебе аплодировать, срежешься — громко за-
свищу.
Ты упрекаешь меня в нападках на наш кружок, говоря,
что прежде он был лучше и что теперь его уже нет. Я рад это-
му. Всякое теперь есть осуществившееся прежде. Мы не друзья
теперь, говоришь ты с грустью, а только приятели: но были
ли мы и тогда друзьями? Основа нашей связи была духовцая
родственность — правда; но не вмешивалось ли сюда и обмена
безделья, лени, похвал, т. е. взаимнохваления и т. п.? По край-
ней мере я очень хорошо помню, что с тобою мы разъехались
с того самого времени, как начали стряхивать с себя твой
гнетущий авторитет и осмелились, в свою очередь, и говорить
тебе правду и учить тебя. Тебе не понравилась эта метода взаим-
ного обучения — ты всегда хотел быть прав и никогда вино-
ват, ты как на дерзость смотрел на то, что прежде делал с нами.
Кто ж виноват, М<ишель>? Но я — от души рад, что нет уже
этого кружка, в котором много было прекрасного, но мало проч-
ного; в котором несколько человек взаимно делали счастие
друг друга и взаимно мучили друг друга. Наконец дети выросли,
поумнели, жизнь их начала учить уму-разуму. Вот и я с
Б<откиным> переругался,— и теперь благодарю судьбу за эту
жестокую ссору. Донее я наБ<откина> смотрел, как на абстракт-
ное совершенство, но она показала мне, что и он человек и
в нем много дурного. Я на это рассердился, как будто владел
монополией иметь много дурного. Я ощутил к Б (откину)
жесточайшую ненависть, какой ни к кому не питал, к какой
даже и не подозревал себя быть способным, хотя и давно знал
себя, как зверя. Мы наделали друг другу пакостей — это была
дань духу нашего кружка; пакостнейшая из этих пакостей
была та, что в тайны семейной ссоры мы посвятили чужих лю-
дей.9 Но что ж? Всё это послужило только к тому, чтобы дока-
зать нам, что мы не просто приятели, а нечто побольше, и что
связь наша только более скрепилась от того, от чего все связи
разрываются. Я уехал в Питер. Внутренние страдания мои
обратились в какое-то сухое ожесточение: для меня никто не
существовал, ибо я и сам для себя был мертв. Наконец Бот-
кин) снова воскрес для меня. Полтора месяца писал я к нему,
полтора месяца душа моя рвалась к нему и всякая сколько-
нибудь теплая минута неразрывно связывалась с тоскливою
думою о нем. Я ощущал его в себе, мне казалось, что каждая
капля крови моей полна им. И что же? посылаю к нему письмо;
а дня через два получаю от него:10 мы сошлись в потребности
486
говорить друг с другом, сошлись, не сговариваясь. В каждой
строке его, в каждом слове я видел, чувствовал, что такое для
меня этот человек и что я для него. Получаю от него ответ на
письмо мое — начинаю читать — нет, у меня нет слов, чтобы
выразить это впечатление. Я был и взволнован, и восторжен,
и умилен, и вместе с тем — поражен и изумлен: я никогда не
мог предполагать в человеке столько любви и такой любви,—
и что ж? Эта любовь ко мне. Я тотчас же сказал Языкову, что
после этого стоит жить и страдать, и что большего требовать
от дружбы невозможно. Действительность победила фантазию.
Да, М<ишель>, скажи — ты ведь читал это письмо — что
же это такое, если не дружба, если не святое и великое таин-
ство дружбы? Чего же еще желать, чего требовать? Тут передо
мною воскресли все жертвы этого человека для меня, всё, что
он для меня делал и что я так мало ценил. Скажи же мне,
есть ли мне причина жалеть о прежнем кружке, где я столько
имел, не зная, что столько имею? А теперь я знаю, что не оди-
нок я в мире, что есть у меня с жизнию живая, кровная связь —
есть пламенное, высокое и благородное сердце, где я всегда
безвыходный гость, куда я всегда смело могу постучаться,
чтобы получить утешение в страдании, сложить тяжелое бре-
мя мук жизни и снова полюбить жизнь. Если в этом частном
явлении есть общее,— то я благоговею пред этим общим и
поклоняюсь ему. Апостол Иоанн сказал: «Кто говорит: я люб-
лю бога, а брата своего ненавижу,— тот лжец: ибо не любящий
брата своего, которого видит, как может любить бога, которого
не видит?» Я чувствую, что могу любить невидимого бога толь-
ко в видимых явлениях. К этому, у меня есть убеждение, что
я не могу не увидеть бога ни в одном явлении, где только он
является. Вся жизнь моя есть оправдание этого убеждения:
я увидел Ст<анкевича> и полюбил бога, увидел твоих сестер и
полюбил бога; я люблю его и в любви Б<откина>к твоей сестре
и жалею, что ты еще так неясно видишь его в этом явлении.
Но довольно. Письмо мое, сверх ожидания, вышло гораздо
длиннее, чем предполагал я, начав его. Не сердись, М<ишель>,
за жестки^ тон: ты сам вызвал меня, забыв прошедшие опыты.
Кто же виноват, что ты так мало меня знаешь, хотя и давно
со мною знаком. Повторяю тебе, если бы я и рожден был для
знания, если бы мне и суждено было выучиться по-немецки,—
то писем, подобных твоему, достаточно, чтобы отвратить меня
от того и другого. Так уж я создан — такая моя натура: рас-
суждение никогда и ничего мне не доказывает. Я же от тебя
давно уж это слышал. Все твои письма — одно и то же, и это
«одно и то же» превратилось у тебя в общие места. Это произ-
водит пренеприятное впечатление. Брат твой говорил мне, что
он всегда с жадностию хватался за твои письма, но прочтя,
487
ничего не понимал и вместо радости ощущал какое-то неудоволь-
ствие. Жизнь — враг книги. Книга хороша в книге. Притом же,
тащить за собою — система самая ложная. Иди своей дорогою,
оставляя других идти своею. Мне кажется, главнейшая ошибка
всей твоей жизни, ошибка, которая делает тебя так тяжелым
для других,— есть та, что ты нисколько не призван действо-
вать на других своею индивидуальностию, а между тем считаешь
себя призванным именно на это. Тебе не терпится, что другой
думает и делает не по-твоему. Ты начинаешь читать «Ричарда II»
с тем, чтобы раскрыть святая святых этого великого создания
другим; но читать ты не умеешь—поэзия мрет в устах твоих—
«Ричарда» не понимают — ты бесишься и оскорбляешь
человека так, что он никогда этого уже не забывает. Поверь
мне, что такая идеальность хуже всякой действительности:
она профанирует, губит самое себя в глазах других. Что я перед
тобою в мысли?— ничто, а если и есть что-нибудь, то благодаря
тебе же. И что же? Я говорю — меня слушают, понимают, мне
верят, и я во многих успел возбудить уважение к философии,
которой не понимаю,— и слышавшие тебя с какою-то радостию
уверяют меня, что лучше тебя это понимаю.
Прощай, М<ишель>. Еще раз, не сердись. Желаю тебе уехать
в Берлин, желаю от всего сердца, чтобы ты сумел овладеть
собою и прожить на 2000 р. в год, чтобы ты вполне достиг своей
цели. Но только тогда и поверю действительности твоего стре-
мления. Что делать? С тех пор, как я увидал свою нищету, ничто-
жество, дряблость, бессилие,— я уж не верю словам, а верю
только делам, фактам. Только слово, осуществляющееся в жиз-
ни,— для меня живое и истинное слово. Сбудется то, к чему
ты стремишься, будущее сделается настоящим,— может быть,
тогда твой пример будет для меня полезен, .а пока...
В ожидании — жму твою руку.
Белинский.
139..Д. П. ИВАНОВУ ъ ч
СПб. 1840, февраля 26.
Пишу наскоро письмо это, любезный и добрый мой Дмит-
рий. Его доставит тебе один из лучших моих петербургских
друзей, Михаил Александрович Языков. Познакомься с ним—
он чудеснейший человек. Нынче получил я твое письмо с по-
сылкою (крестика) и с приложением письма Кольцова,1 за
что всенижайше тебе кланяюсь. Письмо твое прочел с особен-
ным удовольствием: в нем так отсвечивается твоя добрая,
488
тихая, чистая и благородная душа. От всего сердца жму твою
учительственную длань. Известия о Никаноре с одной стороны
очень опечалили, как такие, каких я ожидал, а с другой обра-
довали, ибо ты не таишь от меня правды, чего я больше всего
боялся. Вообще, за Никанора я сердит на тебя: ты не хочешь,
для его же пользы, употребить данных мною тебе над ним прав.
С ним надо поступать, как с ребенком: не слушается советов,
так приказывай. Повинуясь тебе, он будет повиноваться мне,
а мне он не смеет не повиноваться, пока ко мне, а не к другому
кому, будет писать о своих нуждах. Бога самого ради, тотчас
же уведомляй меня обо всем, касающемся до него, ничего не
скрывая. Умоляю тебя об этом. Да будь с ним попростев: при-
казывай, брани, запрещай.
Обстоятельства твои меня беспокоят. Старайся в пансио-
нах-то распространяться, чтоб тебя во все приглашали. Всё, что
ты пишешь о женщинах в отношении к учению, справедливо.
Избегай всеми мерами отвлеченностей и определений, на кото-
рые особенно должно напирать с мальчиками. Девушки лишь
бы знали что и как, а почему — это для них не столь важно
и недоступно. Пусть они узнают от тебя разделение частей
речи, хорошо будут делать этимологический разбор да правиль-
но выучатся писать, а тонкости им и не нужны. Синтаксисом
тоже не мучь их, а больше практикой, упражнениями при-
учай их писать гладенько, ровненько, без галлицизмов. Вообще
с ними теория дело третьестепенное — как можно меньше ее
и проще; главное — практика.
Я рад, что первое мое письмо не затерялось. Жаль только,
что ты не поспешил меня об этом тотчас же уведомить. Получил
ли ты мое второе письмо с комиссией) — получить от Ширяе-
ва 1300 р. и раздать их, кому я должен?2 Об этом, бога ради,
не замедли меня уведомить. Адрес мой: В СПб., в контору ре-
дакции «Отечественных записок», на Невском проспекте,
против Гостиного ряда, в доме Лукина, № 47, для передачи
В. Г. Белинскому.
Если в Москве твои дела уж больно будут плохи — нельзя
ли будет в Питер? Через Краевского можно будет в какое-ни-
будь военно-учебное заведение, а лиха-беда одно место полу-
чить — будет и пять мест и больше. В петербургских военно-
учебных заведениях только математике и военным наукам —
учат военные, а словесности и истории — всё наш брат. Ста-
райся жить поаккуратнее, по-немецки — чтоб не было празд-
ников, ни именин, ни прочих глупостей.
Прочти мое письмо к Никанору 3 и недели через две дай
мне отчет в его поведении. Да, бога самого ради, приведи
в исполнение то, о чем мы порешили с тобою перед моим объ-
ездом, вследствие его признания. Я уверен, что он изредка про-
489
должает. Притом же, ты бы имел над ним и больше власти
тогда.
Что Петя?4 Всё такой же медведь, дикий, уродливый и не-
приятный? <. . •> Спаси его—ведь ты ему брат...
Кусакову и Савельеву мой нижайший поклон и благодар-
ность.6 Спасибо им — без них плохо бы.
Мое почтение Леоноре Яковлевне.6 Кланяйся всем знако-
мым и помнящим меня. Твой
В. Белинский.
Приложенное письмо к Никанору сперва сам прочти, а
потом ему отдай и после наблюдай за неукоснительным вы-
полнением всех моих советов и приказаний ему.
Что, брат, Петя-то поправляется ли нравственно-то? По-
клонись ему от меня да поусовести его от моего имени.
140. А. А. и Т. А. БАКУНИНЫМ
<Около 1 марта 1840 г. Петербург.)
<Я. А. Бакунин:>
Я не знаю, когда приеду к вам, где вас найду, в нашем ли Прямухине,
или в Твери, как бы мне хотелось, чтобы случилось первое, в Твери нам
будут посторонние мешать; приедут летом (?), верно, братия, то-то будет
славно. Мы с вами теперь опять мало друг друга знаем, по крайней мере
вы меня; ошибся, когда сказал, что я вас не знаю, — нет, я вас знаю, мои
добрые, вы всегда те же, которых нельзя не любить. Я теперь кажется не
то,что был прежде: в 1-й мой приезд был у вас Николай 1-ый, потом 2-ой
и, наконец, будет иметь честь явиться к Вам
4 Ваш всегда и навсегда
Николай III.
<5. Г. Белинский:}
Прошу вас принять моего друга Михаила Александровича
Языкова *■ с достодолжным его человеческим достоинствам вни-
манием. Вы и мне в нем не отказывали, а я недостоин разрешить
ремня у сандалий его. Без шуток — это душа благодатная,
глубокая, тихая и гармоническая, чуждая всяких неистовых
порывов, какими суждено отличаться всю жизнь свою вашему
покорному слуге. Он (т. е. Языков, а не покорный слуга)
очень, очень интересуется вашим знакомством и будет счаст-
лив даже малейшим вниманием с вашей стороны.
В. Б.
490
141. В. П. БОТКИНУ
<14—15 марта 1840 г. Петербург.)
СПб. 1840, марта 14.
Мне, видно, уж назначено судьбою не переставать делать
глупости, любезный мой Василий! Говорю о моем прекрасно-
душном и москводушном послании к Мишелю,1 которое ты уж
верно получил от Языкова. Стыдно и досадно вспомнить, что
я, вместо коротенькой записочки с некоторою ироническою
улыбкою, вздумал, в целой тетрадище, диспутовать с ним о
том, что 2 х 2 = 4, и показывать ему гнойные раны моей души,
на которые он, с высоты своего величия, философски наплюет.
Еще слава богу, что промедление в отъезде Языкова дало мне
возможность и время спохватиться в глупости и сказать тебе,
чтобы ты ни под каким видом не показывал Мишелю моего глу-
пого письма. Не дурачество ли, в самом деле?— Я толкую
М<ишел>ю, что логикой не заставишь человека измениться,—
а сам хочу изменить его — бранью. Нет! кто чем родился, тот
тем и умрет, и если человек не по моей натуре, прочь от него,
да и дело с концом, вместо того, чтобы тратить попусту бумагу
и время. Не отрицаю в М<ишел>е действительной стороны,
даже чего-то великого, но, со всем тем, он в моих глазах сухой
человек, олицетворенный дьявольский эгоизм,— и пора мне
перестать о нем и говорить и думать! Много н наделал в жизнь
свою глупостей, о которых и больно и стыдно вспомнить, но —
знаешь ли что? — для меня они и благороднее, и чище, и свя-
тее, и разумнее всех дел М<ишел>я, потому что источник
их — сердечность, которой у него столько же, сколько у ме-
ня спекулятивности. Его отношения к тебе возмутительны и
отвратительны. Бедный Николай2 глубоко страждет от них и
говорит, что он отца ни в чем не винит, прощает ему даже все
«го хитрости и кривды и что его отец вправе всеми силами про-
тивоборствовать всякому делу, в котором имеет участие Ми-
шель) и дух его. Понимаешь ли, Боткин! Вероятно, ты не имел
глупости отдать М<ишел>ю письма Николая. План действий
переменяется и — что меня особенно радует — совсем не по
моему совету. Меня не было дома, и Н<иколай> без мен^прочел
твои письма и ко мне и к нему и решил, что и как надо делать.
План этот очень прост: цель его — счастие ваше, а средство —
прямота в действиях и характер действий — непосредствен-
ность личного влияния. Он не будет спорить ни с М<ишелем>,
ни с сестрами, но будет просто (без поганой философии) и пря-
мо говорить, что это он понимает так, а это—этак, а почему?—
по простому чувству и простому здравому смыслу, но что вся-
кий может думать и делать по-своему. Вот и всё! Если отец бу-
491
дет ему говорить о поступках и философской поведенции М<и-
шел>я, он не будет с ним спорить, но прямо скажет, как он на это
смотрит, а где тяжело будет сказать, там красноречиво промол-
чит. Отец скажет ему, что он не может отдать дочери за купца—
он ответит ему, что он совершенно прав, что его права,
как отца, священны и неоспоримы и что ему самому было бы
приятнее, если бы ты был дворянин, а не купец; но что со всем
этим он от всей души желает, чтобы брак состоялся и что он те-
бя любит, как родного брата, не видавши, за то только, что ты
любишь его сестру, и что его сестра любит тебя; и что он, если
поедет в Москву, остановится прямо у тебя, как у друга и брата.
Другими словами: отец прав, делая по-своему, но и он прав,
делая по-своему же. Само собою разумеется, что он будет де-
лать уклонения от этого плана по указанию обстоятельств.
Положись на него: в нем глубокое чувство действительности
и чрезвычайно верный такт. Если его уволят не на две недели,
а на 28 дней, он приедет к тебе. Для этого хочет отказать себе
во всем, чтоб сберечь деньжонки, но я ему сказал, что это уж
твое дело. Он и руками и ногами — весь вспыхнул, но я ему
всё-таки сказал, что это вздор и что из ложного стыда глупо
жертвовать, может быть, участью двух человек, и что не он
попросит у тебя денег, а ты предложишь их ему. А хорошо, как
бы он приехал к тебе! Не говоря уже о том, что ты познакомился
бы с братом своим, он мог бы, может быть, сказать тебе много
такого, чего не выговоришь в письме. Ах, Василий, как грубо
все они 3 не поняли и не оценили этого человека, который выше
всех их! Когда он входил к ним — они прерывали разговор и
вообще смотрели на него, как еще на несозревшего или, может
быть, недостойного и неспособного к полному посвящению
в их магнетические таинства. О Мишенька! горе тебе, если хоть
на минутку откроются твои глаза — ты не захочешь жить!
Нынче (15 марта) получил твое письмо.4 Эпитет милого,
прилагаемый к Языкову, очень меня обрадовал. Я боялся,
что исключительная сосредоточенность в личном интересе не
допустит тебя узнать этого человека. Но теперь я уверен, что
ты уже оценил его, а он, Боткин, дорого стоит — это алмаз
самородок! Что ты мне поешь о том, что не надо отдавать моего
письма Мишелю? Верно, Языков отличился: я просил и закли-
нал его 100 раз, чтобы он тотчас же сказал тебе, чтобы ты ни
под каким видом не показывал моего письма Мишелю. По
моей натуре я создан делать глупости и, сделавши, тотчас созна-
вать их. Равным образом превеликую сделал бы ты глупость,
за которую стоило бы вырвать из твоей лысины последние
волоса — сие, как пишешь ты к Панаеву, суетное украшение
и излишнюю тяжесть — если бы отдал Мишелю и Николаеве
письмо, в чем совершенно согласен со мною и сам красноречи-
492
вый автор оного. Нет, с Мишенькой надо делаться иначе: ведь
с эгоизмом опаснее вести борьбу, чем с прекраснодушием.
Тяжело пали на мое сердце две твои строки по поводу
«Ричарда II». Отвяжись! — пишешь ты. Ах, Боткин! Боткин!
не будем говорить друг другу этого слова, но будем входить
в интересы друг друга и участием облегчать взаимные страдания.
Выходка моя была не против тебя и кружка нашего — вы были
тут только предлогом; она была против расейской публики.6
Знаю, Б<откин>, что тебе до нее нет дела — для тебя самое
слово «литература» огажено и пошло. Но я — мой другой удел:
расейская публика высосала из меня всю свежую кровь, сосет
теперь остатки, но я уже не чувствую — притерпелся. Не у всех
такие счастливые и благодатные натуры, как, например у тебя
и Языкова: ваша жизнь внутри вас — мир объективный для
ъас, предмет созерцания и наслаждения; если вы берете в руки
журнал, хороша статья — прочтете, глупа — посмеетесь или
•бросите, не дочитав. Но для меня объективный мир — страшный
мир; я зацепил его только маленький уголок, но вросся в него
всеми корнями души моей, и потому внутреннее счастие для ме-
ня невозможно. Если бы я получил воспитание, учился и поехал
учиться в Берлин, я был бы поклонником Ганса: • теперь
для меня это ясно. Котерия7 —сфера моей жизни, а общее для
меня только в искусстве. Каково же, Б<откин>, сосредоточить
всю жизнь свою, все свои страдания в двух-трех вопросах и
услышать на них «отвяжись»? Зачем же вопль человека должен
умирать в пустыне никем не услышанный? Или и в самом деле —
ведь нигде на наш вопль нету отзыва?8 Тяжело, ей-богу, тяжело!
Хотел, скрепя сердце и сжавши зубы, промолчать, но прекрас-
нодушие преодолело — и я хочу всё высказать тебе. Для этого
я должен познакомить тебя с домашними тайнами «Отечествен-
ных записок». Письмо это пойдет к тебе не по почте, и ты никому
его не покажешь. Слушай же и пойми, если не для себя, когда
это чуждо тебя, то для меня, или хоть притворись, что понял
и принял к сердцу. Прошлого года «Отечественные записки»
имели около 1200 подписчиков, нынешний — 1375; за прошлый
год на них долгу с лишком 50 000, за нынешний будет около
40 000, итак, к декабрю будет на них 90 000 долгу да в придачу
плохая надежда на 2250 подписчиков. Между тем, сделано
всё, что можно, даже больше, что можно было сделать: почти
без денег основан был журнал, Кр<аевский> трудился и тру-
дится4 до кровавого поту, аранжировано у него всё необыкно-
венно хорошо, наконец, порядочные люди пристали к нему,
дали ему направление, характер и единство (которые есть толь-
ко в одной похабной «Библиотеке для чтения»), мысль,
жизнь, одушевление (которых нет ни в одном журнале); пове-
стей и стихов таких тоже нигде нет, отделения разнообразны,—
493
чего бы еще? А между тем, хоть тресни. И добро бы Сенковский
мешал? — нет, Греч с Булгариным — хвала и честь расейской
публике <. . •> это подлое баранье стадо! Живя в Москве,
я даже стыдился много и говорить о Грече, считая его при-
зраком; но в Питере он авторитет больше Сенковского. Лекции
свои он начал читать, чтобы уронить «Отечественные за-
писки» — он говорит это публично. Вот тебе и действительность!
Придется давать уроки! Но если бы и не это, если бы у меня и
были деньги, мне всё не легче: я теперь понимаю саркастиче-
скую желчность, с какою Гофман нападал на идиотов и филисте-
ров, я связан с расейскою публикою страшными узами, как
с постылою женою — хоть и <. . .>, а развестись нельзя;
Пойми это, Боткин! О, я теперь лучше бы сошелся с Грановским,
лучше бы понял и оценил эту чистую, благородную душу, эту
здоровую и нормальную натуру, для которой слово и дело —
одно и то же. Да, попрежнему брезгаю французами, как
<. . .>, но идея общества обхватила меня крепче,—и пока в душе
останется хоть искорка, а в руках держится перо,— я действую^
Мочи нет, куда ни взглянешь — душа возмущается, чувства
оскорбляются. Что мне за дело до кружка — во всякой стене,
хотя бы и не китайской, плохое убежище. Вот уже наш кружок
и рассыпался и еще больше рассыплется, а куда прилепить
голову, где сочувствие, где понимание, где человечность?
Нет, к чорту все высшие стремления и цели! Мы живем в страш-
ное время, судьба налагает на нас схиму, мы должны страдать,
чтобы нашим внукам было легче жить. Делай всякий не что
хочет и что бы должно, а что можно. Чорта ли дожидаться мар-
шальского жезла — хватай ружье, нет его — берись за лопа-
ту да счищай с расейской публики <...>. Умру на журнале
и в гроб велю положить под голову книжку «Отечественных:
записок». Я литератор — говорю это с болезненным и вместе-
радостным и гордым убеждением. Литературе расейской моя
жизнь и моя кровь. Теперь стараюсь поглупеть, чтобы расей-
ская публика лучше понимала меня: благодаря одуряющему
влиянию финских болот и гнусной плоскости, на которой ос-
нован Питер, надеюсь вполне успеть в этом. (Я боюсь в Ни-
колая) Александровича) влюбиться — право, природа хотела
им изъявить свое раскаяние за произведение Мишеля. Ах, как
полюбишь ты его, какого человека узнаешь ты в нем!).
Насчет Краевского ты ошибаешься. Не то дурно, что он
наврал о <. . .> повестях Павлова, а то дурно, что он взялся
писать о том, о чем не следовало бы ему писать.9 Это человек
дела, а не мысли. Я его люблю и уважаю, как все, кто его знает
лично. Ему большую делает честь, что он бросил блестящую
карьеру, которая открылась ему чрез археологическую экспе-
дицию, и бескорыстно предался журналу. Ему 30 лет, а волосы
494
у него зело с проседью, вследствие тяжкого и постоянного
труда до кровавого поту и героической борьбы с страшною
действительностию. Мне нравится в нем и то, что'теперь только
порядочные люди имеют на него влияние, а вся дрянь отстает.
Он уже начинает посмеиваться над повестями Павлова, и, когда
Пан<аев> сказал ему, что ты называешь их <...>, он захохотал.
На письмо Павлова о вредности моего влияния на журнал он
отвечал коротко и ясно: за дружеские советы благодарю, а
намеков не понимаю.10 Это, брат, человек с характером желез-
ным, ему стоит раз напасть на дорожку, а там уж его железным
воротом не сдвинешь. Лишь бы «Отечественные записки»
пошли, а то следующие три повести Павл<ова>, если он их
<...>, буду разбирать я, да и по-своему. Я Кр<аевскому>
не даю советов, а он мне ни слова не говорит ни о достоинстве
моих статей и об истинности моих идей, ни о своем ко мне ува-
жении (он не любит говорить), но в «Отечественных запис-
ках» я у себя дома. Этому много причиною родство и единство
моих убеждений и писаний с Катковыми и твоими: у Кр<аев-
ского есть чутье. Кроме того, когда он в своей тарелке, он че-
ловек с дарованием и энергиею: прочти его катки Цурикову,
Булгарину, Гречу.11 Тебя такие вещи мало интересуют, но для
меня они важнее и дороже всех немецких книг,— и тяжело мне
было бы, если бы ты этого не понял.
Кстати: с чего ты взял отказываться от экземпляра «Оте-
чественных записок» и «Литературной газеты» Краев-
ского? Человек тебе кланяется, а ты плюешь.ему в рожу да еще
поручаешь эту комиссию Панаеву. Воля твоя, а это та сторона
нашего кружкаj которая мне так не нравится. Ты дал две статьи
и не взял за них денег: уже из одной вежливости Кр<аевский>
мог послать тебе свои журналы. Но кроме этого, он уважает
тебя за твои статьи, от которых в восторге, уважает тебя за то,
что тебя уважаю я и Катков. Зачем же грубостию платить за
внимание и плевать на протянутую для пожатия руку? Что за
несчастие, что у тебя 2 экземпляра «Отечественных записок»?
Один будет у тебя, другой наверху, у твоей сестры и брата.
Если же не так, ну сожги, брось в нужник, если большего не
стоит.
Беспокоит меня ответ Кульчицкому — приличие требует
его, а странность отношений этих делает трудным.12 Два дня
я был, как сумасшедший, но на третий я забыл, как будто это-
го нб было.13 Постоянна и неизменно пребываема для меня
только гнусная действительность, а прекрасные мечты минут-
ны и пропадают без следа. Однако ж'напишу как-нибудь, хоть,
право, не знаю, как и о чем писать: поневоле придется написать
вздору о том, что Харьков мне давно не чужд по покойному
Кронебергу и мистическому уважению ко всему его семейству.
495
Ты сердишься, что я тебя хвалю. Б самом деле, глупо. Но
что ж делать, если это невольно вырвалось из души и было для
меня так отрадно? Не бойся, чтобы я видел в тебе одно хорошее:
я знаю тебя вдоль и поперек и за бранью дело у меня не станет.
Покуда будет с тебя и этого.
Познакомился ли Языков с Бакуниными? Н<иколай> Але-
ксандрович) дал ему письма к отцу и к сестрам. Это меня дья-
вольски интересует. Бога ради, уведомь. В 3 № «Отечественных
записок» славная повесть Соллогуба: чудесный беллетриче-
ский талант.14 Это поглубже всех Бальзаков и Гюгов, хотя
сущность его таланта и родственна с ними. Лермонтов под
арестом за дуэль с сыном Баранта. Государь сказал, что если
бы Л<ермонтов> подрался с русским, он знал бы, что с ним
сделать, но когда с французом, то три четверти вины сла-
гается. Дрались на саблях. Л<ермонтов> слегка ранен и в во-
сторге от этого случая, как маленького движения в одно-
образной жизни. Читает Гофмана, переводит Зейдлица и не
унывает.15 Если, говорит, переведут в армию, буду проситься
на Кавказ. Душа его жаждет впечатлений и жизни.
Скажи Кетчеру, что он не шлет «Цахеса»?16 Да пусть пере-
ведет «Мейстера Фло»,17 — всё напечатается, и за всё он полу-
чит деньги. Он много обещал, а ничего не делает. А что Гранов-
ский с своей статьей, что Редькин — сукины дети — только
обещаются. Катков очень достолюбезен с своими обещаниями.
Зарежет он К<раевского>, если к 1 числу не пришлет статьи
о Сарре Толстой.18 Я уж устал — одних критических статей
навалял 10 листов дьявольской печати, кроме рецензий. Скажи
Каткову, чтобы он попросил Галахова повидаться с Вельтманом,
который дал для альманаха Владисл<авлеву> статейку «Лихо-
манка»; Влад<иславлев>еене берет, так Кр<аевский> просит для
«Литературной газеты».19 Катков прислал к Кр<аевскому>
стихи Сатина — <. . .> — воняет!20 О, как слепа дружба!
Кр<аевский> их бросил, а я и не видал. Видишь ли, как «Оте-
чественные записки» начинают чуждаться всего <...>!
Прощай, некогда писать, а по почте этого письма не хочется
посылать. Гоголь доволен моею статьею о «Ревизоре» —говорит—
многое подмечено верно.21 Это меня обрадовало. Всё сбираюсь
писать к Кудр<явцеву> и Каткову, да апатия мешает. Кр<а-
евский) в восторге от рецензий Кудр<явцева>.22 В самом деле,
прекрасны. Советуй ему продолжать, оно и скучновато, а ведь
уроки еще скучнее.
Твой В. Б.
Нельзя ли переслать ко мне письмо Станк<евича>,23 да
похлопочи поскорее о своей, Каткова и Кудрявцева физио-
номии. 24 Кирюше поклон, эх, как бы ему в Питер!
496
Что Паша Бакунин от тебя отшатнулся — это меня нисколь-
ко не удивило: у меня удивительно верное чутье... Николай —
другое дело: он больше брат своим сестрам, чем братьям. Чуд-
ный малый!
Пожалуйста, пиши ко мне вот по этому адресу слово в слово.
Его благородию В. Г. Б<елинскому> в . СПб., в контору
редакции «Отечественных записок», на Невском пр., в до-
ме Лукина, № 47; а то письма распечатывает Краев<ский> и
бесится за это на меня.
142. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1840, марта 19, утро, 12 часов.
Сейчас, милый мой Василий, хожу по комнате и думаю о
тебе — вдруг отворяется дверь и'входит Кирюша.1 Представь
себе мою радость! Читаю твое письмо — сердце мое облилось
кровью и исполнилось негодования и ненависти к подлецу,
Ихменем которого не хочу сквернить моего письма.2 Бедный
мой друг, о если бы ты знал, как пало мне на сердце твое горе,
как понимаю я тебя и сочувствую тебе в эту минуту. Если мож-
но тут помочь слезами — возьми мои горячие слезы. Сейчас
пойду к Николаю Александровичу 3— Боткин, не всё еще по-
гибло — верь сердцу Николая — в нем столько же энергии,
сколько и любви. На весах ее души, ее сердца, ее любви — он
много будет значить — может быть, он перетянет,— не только
уравновесит. Если бы в эту минуту я увидел дьявола — чув^
ствую, нет, это не фраза!— чувствую, что готов был бы стре-
ляться с ним. Он убьет ее — отказавшись от тебя, она умрет,
ибо ничто, кроме призраков, не вознаградит ее за жертву; то-
гда как, отказавшись от них, она бы воскресла, ибо увидела бы
тотчас, что за отречение от призраков вступила бы в мир бла-
женной действительности. О гнусный, подлый эгоист, фразер,
дьявол в философских перьях! Меня теперь радует, что я напи-
сал к нему такое письмецо, от которого его покоробит.4 Дай
ему денег — обещай еще больше, благоговей пред его глубокою
натурою и великим духом — за такую выгодную плату он
сторгуется. Боткин, крепись, будь мужчиною в великий час
великой борьбы — будь достоин победы! Не теряй духа, ты
не без друзей — у меня для тебя есть открытое любящее серд-
це и слезы, а <у> Н<иколая> Александровича) при этом —
и средства и влияние, чтобы действовать. На шестой неделе
он отправляется домой — и я уверен, что эта поездка решит
твое дело в твою пользу.
Тысячу спасибо тебе за Степаыовскую расписку — еще од-
ной горой меньше на душе моей, и ворота в Москву отворены.6
32 Белинский , т. XI ^ду
Боткин, если тебе будет тяжело невыносимо и нужна будет
душа, которая на время отреклась бы от всех своих интересов
и жила бы только тобою и для тебя,— одно слово, и я с тобою,
несмотря ни на какие препятствия. Прощай. Сейчас прочел
Гофманова «Мастера Мартина»6— великий поэт! Шиллер, Гёте
и Гофман: сии три едино суть — глубокий, внутренний и мно-
госторонний германский дух! Теперь, Б<откин>, пиши ко мне
чаще — каждый день: это нужно и для тебя — чтоб Н<иколаю>
Александровичу) всё было известно. Прощай, мой бедный
Василий — до нового письма§
Твой В. Б|
143. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
СПб. 1840, апреля 9.
Любезный брат Константин, напрасно ты думаешь, что я
сердит на тебя.1 Ей-богу, и не думал сердиться. Причина моего
молчания — беспрерывные хлопоты, заботы, труды, беспокой-
ства, развлечения, лень и пр. Судьба занесла меня в Питер —
что делать?—мой удел носиться туда и сюда по волнам жизни
и не знать никогда пристани, у которой ты так счастливо при-
укрылся и пригрелся. Всякому свой путь в жизни, и надо идти,
а не жаловаться. Что со мною было и как — этого не переска-
жешь и в ста письмах, да по разности наших дорог в жизни,
это и не совсем было бы для тебя понятно. Бог даст, увидимся —
потолкуем, а пока позволь мне тебя уверить, что я искренно
к тебе расположен, от всего сердца желаю тебе всякого счастия
и всегда с радостью с тобою увижусь, если бог приведет. Что
за дело, что я редко пишу — будто любовь в переписке, а не
в душе? Итак, обнимаю и целую тебя по-братски и прошу пе-
редать мой братский поцелуй Александре Капитоновне,2
и расцелуй до слез Мишу и Сашу.3 Если будет у тебя еще сын
или дочь — бери меня в кумовья, я уж пришлю славный го-
стинец. Сестре кланяйся, и с мужем (не знаю, почему послед-
ний как будто дичится меня),4 и поцелуй их. Кстати: что
касается до ваших ссор, то мне крайне неприятно и тяжело
и слышать о них; мне лучше хочется думать, что вы живете
мирно, дружески, родственно, словом — по-человечески. Что же
до поступка сестры с девкою Авдотьею,— то в этом поступке
я не узнаю и не признаю своей сестры.5 Если у ней нет чело-
веческого чувства, то хоть бы из уважения к памяти матери
выполнила ее волю. Впрочем, я думаю, что ты не так передал
мне это дело: мне приятно думать, что моя сестра не способна
к такому черному делу. Свидетельствую мое искреннее почте-
ние Капитону Андреевичу и усердно благодарю его за внимание
498
ко мне, о чем я знаю из его письма к Д<митрию> К<апитоно-
вичу>. Равным образом передай мой поклон и всему его почтен-
ному семейству. Славный человек Д<митрий> К<апитонович>!
Такая бодрая и здоровая душа — везде найдется и нигде не-
потеряется.6
' Уведомь меня, что Федосья Степановна с Верою Петровною.7
Я их помню и люблю попрежнему и крепко желал бы с ними-
повидаться. Кланяйся Надежде Николаевне Щетининой.8
Кланяйся всем, кто помнит меня, а кто забыл, тем и не напоми-
най.
Твой брат В. Белинский.
Если будешь писать ко мне, то вот мой адрес: Его бла-
городию В. Г. Б<елинскому>. В СПб., в контору редакции
«Отечественных записок», на Невском проспекте, против Го-
стиного ряду, в доме Лукина, № 47,
144, М. А. БАКУНИНУ
<14—18 апреля 1840 г. Петербург^
Любезный Мишель, вид твоего письма произвел во мне
такое впечатление, как будто* бы у меня по телу поползли мок-
рицы;1 долго я боролся между долгом прочесть его и желанием
разорвать, не прочтя. Мысль о полемике, о прекраснодушных
и москводушных проделках, за которые мало драть за упш
и пороть розгами,— эта мысль была для меня кислее уксусу,
вонючее . . . (забыл по латыни) чортова <. . .>, горше и от-
вратительнее самой гнусной микстуры. Но когда я прочел твое-
письмо, то вельми возрадовался. Спасибо тебе за него, сто раз-
спасибо тебе. Ты поступил на этот раз по-человечески, преодо-
лев чувства досады и враждебности, которые должно было воз-
будить в тебе мое письмо.2 В твоем письме нет ненавистной для
меня философии (т. е. резонерства), но зато есть человечность,
и от него веет духом. Знаешь ли ты, что только оно, это пись-
мо, еще в первый раз, убедило меня, что твое стремление в
Берлин не пустая мечта праздного самолюбия, а действитель-
ная потребность. Прежде я не мог без чувства отвращения слы-
шать от тебя о Берлине (в который ты, правду сказать, сбирал-
ся по воздушной почте), но теперь я принимаю это дело к серд-
цу,— й верь мне, если б я имел средства, то делом доказал бы
мое участие. Ты подавил в себе ложный стыд, заглушил голос
одураченного самолюбия и обратился к прямому и единствен-
но истинному и действительному средству для поездки в Бер-
лин — к отцу.3 Поздравляю тебя, Мишель; ты одержал вели-
кую победу над своим лютейшим и опаснейшим врагом — над
самим собою, над своим самолюбием. Искренно и любовно желаю,
чтобы это обращение было искренно и действительно, а не
минутный порыв, и чтобы ты вошел с отцом в прямые и чистые
от всякие скверны отношения, т. е. для ного самого, а не для
Берлина только. Николай чуть не плакал от твоего письма:
он говорит, что это еще первое человеческое письмо, написанное
твоею рукою, которое он прочел. Он говорит, что отец будет
рад и охотно даст тебе не только 1500, но 2000 р.; но что, вместе
с тем, он поступит тут не по-детски, а по-старчески, и, чтобы
испытать, для него ли самого, или только для Берлина ты обра-
щаешься к нему, потребует, чтобы ты ехал в Прямухино и
занялся хозяйством и продержит тебя с год времени. Николай
говорит еще, что ты поступил бы очень дурно и неразумно,
если бы со всем самоотвержением и со всею искренностию не
подвергся этому испытанию. Я совершенно с ним согласен.
У всякого есть свои священные права, и без взаимных уступок
нельзя ладить людям друг с другом.
Также чрезвычайно меня обрадовало твое признание, что
ты без поездки в Берлин обратишься в ничтожество. Я вспомнил
твои упреки мне, что я ограничиваю свою жизнь конечными усло-
виями, зависящими от слепого случая. Итак, моя несчастная
действительность одержала над тобою великую победу. Да,
М<ишель>, владычество разумной действительности не подвер-
жено никакому сомнению, но и случай, в свою очередь, царит
над людьми самовластно. Без владычества случая жизнь была
бы не свободною, а машинальною, не было бы в ней борьбы,
а при борьбе падение так же необходимо, как и победа.
Теперь ты, верно, лучше поймешь, как иной может в сочувствии
женщины видеть условие своего искупления и примирения,—
и по станешь давать благоразумных советов о необходимости
Entsagung.* Всякому свое, и дело дружбы — участие в своем
каждого, а не советы, которые только оскорбляют и охлаждают
дружеские отношения. Прекрасно сказал ты, что «жизнь вся-
кого обусловливается совершенно особенными, чисто индиви-
дуальными обстоятельствами, которые не могут и не должны
улетучиваться во всеобщем и которые доступны только для
непосредственно и таинственно созерцающей любви».
Если ты проживешь год в Прямухине, это время не может
попусту пропасть и для приготовлений к Берлину; можно
устроить так, что оно не будет для тебя потеряно и со стороны
хоть какого-нибудь обеспечения чрез «Отечественные записки»,
особенно, если ты возьмешь что-нибудь поделать и по части
истории, и что-нибудь переводить с немецкого. Я готов хлопо-
тать тут со всем усердием и думаю, что мое участие не будет для
* отречения (нем.).— 'Ред.
о(Ю
тебя бесполезно. Теперь о твоих статьях. Начну с того, что твоя
статья уже напечатана и что она привела Кр<аевского> в вос-
торг своею ясностию, последовательностию и простотою; осо-
бенно его восхищает твоя катка эмпиризму. Из статьи твоей
вышло 1V2 листа с небольшим, т. е. 150 р. с небольшим.4
Ты спрашиваешь, будут ли твои статьи считаться за одну или
за две — смешной и детский вопрос! Тебе до этого нет дела:
дело в числе листов, а не в числе статей. Раздроби целую книгу
на сто статей или считай ее за одну статью — число листов
в ней будет одно, а следовательно, и одна плата; Кр<аевский>
не ограничивает твоей деятельности двумя статьями — их
может быть и пять и больше, да только с разными условиями
и ограничениями. Если ты напи<шешь>...
145. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1840, апреля 16<—21> дня.
Давно уже сбираюсь писать к тебе, мой дражайший и лы-
сейший Василий, но всё не мог собраться. Не поверишь, что
за апатия, что за лень овладели мною — истинное замерзание
души и тела. Да, и тела, ибо и оно ничего не просит, и если
исправно ест, то больше для порядка, чем для удовольствия.
А душа совсем расклеилась и похожа на разбитую скрипку —
одни щепки, собери и склей — скрипка опять заиграет, и,
может быть, еще лучше, но пока — одни щепки. Большею
частию лежу иа кровати и думаю об испанских делах.1 Если
день дурен, то свинцовое небо давит меня,— и я лежу, уже ни
о чем не думая, как живой труп. Но, как нарочно, погода стоит
божественная — на небе ни облачка, всё облито золотом лучей
солнца, и только местами лед на улицах, да ледяная кора на
Неве и Фонтанке давят душу. В такие дни у меня <в> душе пу-
сто, но как-то весело: взгляну на окно, пойду шляться по Нев-
скому — и хорошо, а в душе, всё-таки, фай — посвистывает.2
Только фантазия и жива, но это к моему горю, ибо фантазия
первый мой враг и губит меня. Ложусь спать с твердым решением
поутру приняться за дело; проснусь — и до 12 часов пролежу,
а там гулять до 4, а там обедать, пить чай и снова ложиться
с мыслию о том, что завтра надо начать работать.
Николай 3 не едет на праздник. Он переходит в армию и
месяца через полтора совсем переедет в Тверь. Следователь-
но, ты тогда и увидишься с ним. Потерпи немного для своей
же пользы. Он не много хлопотал, но уже много сделал: он
писал к ней 4— письмо его полно любви и убеждения, задушев-
но и просто: чуть ли то, которое ты получил от нее и которое
так тебя обрадовало, чуть ли оно не было результатом письма
501
"Николая к ней. Прекрасное письмо — хоть в нем Н<иколай>
и явился в форме природным русским дворянином, т. е. хоть
в нем нет ни складу, ни ладу, ни знаков препинания, ни орфо-
графии, но оно полно энергии и любви и не могло не подей-
ствовать. Из него она узнала, что у ней есть брат совсем другого
рода, чем те. Он тоже получил от нее два письма на двух оборо-
тах одного и того же листика — хорошо, но только я ровно ни-
чего не понял. То говорит она, что ее участь неразрывно связа-
нна с твоею, то, что не может сносить мысли, что ты потеряешь
.какую-то свою свободу (в самом деле, ужасная потеря!). При-
знаюсь тебе, мой Василий: люблю тебя, понимаю твое чувство,
сколько потому, что понимаю тебя, столько и потому, что
изучил твое чувство, принимаю в нем величайший интерес; но—
знаешь ли что?— извини за откровенность — от избытка чувств
уста глаголят: люблю и ценю ее, но не понимаю ни ее, ни ее
чувства. Может быть, причина этого — моя ограниченность;
но ведь я понимаю же другое, а притом я твердо уверен и глу-
боко убежден, что всё глубокое и великое — просто, хоть и
.не всё простое глубоко и велико. Она представляется мне
в форме спящей красавицы, которую злой волшебник (назо-
вем его хоть Алъбаноъ) околдовал непробудным сном. Чудо
должно прервать сон, но чудо совершилось, а сон еще продол-
жается... Или это уж не сон, а медленное пробуждение от
магнетического сна, пробуждение с тяжкою зевотою и непонят-
ным лепетом бреда!.. Может быть, дай бог!.. А я всё-таки ска-
жу тебе, что мне жаль тебя, очень жаль, и что я лучше хочу
влачить мое апатическое существование и не знать никакого
.счастия, нежели узнать твое счастие.
Напрасно ты просишь Ник<олая) действовать — верь, что
твои просьбы тут совершенно излишни. Ручаюсь тебе за этого
малого смелее, чем за себя (ибо за себя я только в одном могу
поручиться, что я дрянь). Твое дело — его дело. Он сделает
всё. Я уверен, что старик любит и уважает его больше, чем
М<ишеля>, и, следовательно, он может иметь на него влияние.
Ах, Б<откин>, как нетерпеливо желаю я, чтобы ты с ним уви-
делся, узнал и полюбил его. Он так сущей, что за него можно
простить природе и судьбе за произведение четырех москов-
ских Б<акунины>х.6
Очень мне неприятно и досадно, что ты не получил моего
маленького письмеца в ответ на твое маленькое письмецо, по-
лученное мною от Кирюши.7 Ты должен был получить мой ответ
в пятницу, т. е. на другой день после получения моего письма
от управителя 3<аикина>. Но, видно, оно пропало—жаль, очень
жаль! Оно было коротко, но полно любви к тебе — я писал его
502
к тебе со слезами. В эту минуту мне показалось, что я не трус,
не дрянь, не <...>, и только бы увидел М<ишеля>, как
попросил бы его или убить меня, или позволить йне убить его.
Бывают минуты, когда и зайцы делаются львами. Бедный Ни-
колай был убит этою твоею запискою и страшно свирепствовал,
хоть и ничего не говорил. Этот человек вообще мало говорит —
москводушия в нем — ни тени. 1000 поклонов тебе за то, что
ты развязал меня с Андросовым и Степановым. О, если бы ты
знал, что ты этим для меня сделал! — ты был бы счастлив це-
лый день, а это не шутка — иметь в жизни целый день чистого
счастия! Бог даст, я возвращу тебе эти деньги, а не даст —
всё же лучше — от Степанова> ты никогда бы не получил их.8
Спасибо — я теперь легче сплю, и меня уж не так жжет, когда
я ложусь спать.
Спасибо тебе за объяснение по случаю «отвяжись»: оно мно-
го сняло с меня и много дало мне.9 Говорю не шутя: я рад моей
ошибке. Знаешь ли, Б<откин>, что это такое для меня? Я нако-
нец вижу, что, как человек, я — дрянь, о моих знаниях и содер-
жании того, что и о чем я пишу, не стоит и говорить; мне остает-
ся одно: объективный интерес моей литературной деятельности.
Только тут я сам уважаю себя и сознаю не дрянью, потому
что вижу в себе бесконечную любовь и готовность на все жертвы;
только тут я и страдаю, и радуюсь не о себе и не за себя, только
тут моя деятельность торжествует над ленью и апатиею.
И потому я больше горжусь, больше счастлив какою-нибудь
удачною выходкою против Булг<ариыа>, Гр<еча> и подобных
сквернавцев, нежели дельною критическою статьею. Каково
же мне было думать, что близкие ко мне не ценят меня именно
в том, в чем я еще имею какую-нибудь цену, а ценят в том, в чем
я ни гроша не стою? Это условие sine qua поп* моих искренних
и прямых отношений с кем бы то ни было,— и потому я рад воз-
никшему между нами недоразумению — теперь с меня свалилась
гора, и только теперь я знаю, что ты понимаешь меня. Мне
заперты все пути к человеческому счастию — это вопрос решен-
ный для меня—я уж об этом не могу рассуждать, спорить и много
говорить — иногда только вырвется из растерзанной груди
горькое слово, да тут же и проглочу его — и больше ни слова.
Итак,4только одно и остается мне — сфера моей литературной
деятельности, какова бы она ни была. Видно и в самом деле
я нужен судьбе, как орудие (хоть такое, как помело, лопата
или заступ), а потому должен отказаться от всякого счастия,
потому что судьба жестока к своим орудиям — велит им быть
* непременное условие (латин.).— Ред.
503
довольными и счастливыми тем, что они-орудия, а больше ни-
чем, и употребляет, пока не изломаются, а там бросает. Так
и я: в жизни ни <. . .>, помучусь, поколочусь, как собака,
а там издохну, т. е. погружусь в мировую субстанцию и
в ней заживу на славу. Лестная перспектива впереди! И пото-
му еще раз спасибо тебе, Б<откин>. Теперь мои отношения
с тобою еще прямее, а я больше тебя люблю и больше в тебя верю.
Теперь приложи весь слух и всё твое внимание к сим стро-
кам и выполни мою просьбу с усердием и точностию, хотя бы
из этого и ничего не вышло. Слушай. Дела «Отечественных за-
писок» худы донельзя. Еще за прошлый год они должны много,
теперь же издаются опять почти в долг. Начались они, как
обыкновенно начинаются теперь такие предприятия на Руси —
обществом на акциях. Но акционеры дали едва ли по половине
и по четверти того, что хотели дать; некоторые ничего не далрь
Лютейшие из них — Враский10 и Владислав лев.11 Первый
печатает их в своей типографии, берет с Кр<аёвского> 14Q р. за
лист, т. е. ровно вдвое против того, что взял бы всякий другой
типографщик. И это во имя любви к русской литературе. Вра-
ский— чиновник и родственник'Одоевского, доселе и Кр<а-
евский) считал его честным и благородным человеком. Вдруг
он требует денег, Кр<аевский> говоюит, что их нет, и посылает
ему счета. Вр<аский> отвечает, что не выпустит № (IV), и в са-
мом деле удержал последние листы, которые должны были пой-
ти к переплетчику. Кр<аевский> дал ему доверенность на полу-
чение из почтамта 2000, Вр<аский> потребовал всех (а всех-то
7000), и Кр<аевский> принужден был дать ему доверенность
на все 7000 — последнюю надежду свою, потому что без них
он сам должен жить с семейством, чем хочет — хоть воздухом,
а обо мне нечего и говорить. Сверх того, Вр<аский>, как вклад-
чик и акционер, вмешивается всегда в дела редакции, изъявлял
Кр<аевскому> свое неудовольствие за полноту книжек, за по-
мещение некоторых моих статей и пр. Всё это, разумеется,
терзало Кр<аевского>, хотя он всё-таки делал по-своему.
Владиславлев (ужасная скотина!) тоже как вкладчик (а вло-
жил он 2000) мучает его своими дикими претензиями. Вот ка-
ковы дела! Какое нужно тут терпение, какая сила характера,
сколько самоотвержения — суди сам! Недавно Кр<аевский>
выдержал порядочную лихорадку и недели полторы не выходил
из дому; проседь его черных полос с каждым днем всё пышнее
расцветает. Дары объективного мира! Но он тверд и не хочет
бросать святого дела. Я знаю его хорошо: в нем нет ни на волос
корыстолюбия, и он действует и страдает для того, чтобы в ли-
тературе нашей не водворилась мерзость запустения, чтобы не
Ш
восторжествовали сквернавцы и плюгавцы (Греч, Булг<арин>
и Полевой), которых дерзость еще ограничивается «Отечествен-
ными записками» и «Литературной газетой». Боже'мой! Что это
за мир! Берут взятки открыто. Приехала гнусная певица Гесс,
и Греч заранее провозгласил ее новою Каталани, за 20 билетов,
и доставил ей блестящий сбор.12 Греч владычествует в русской
публике — он могучее Сенковского: «Библиотека для чтения»
расхвалит книгу, а «Пчела» разругает — книга не идет; «Биб-
лиотека» разругает, «Пчела» расхвалит — книга идет. Без
«Пчелы» «Отечественные записки» имели бы верных 3000 под-
писчиков. Вот что значит Греч! Портрет Панаева и все выходки
в «Литературной газете» против Греча производят сильный
эффект 13 — он рвет волосы и неистовствует. Но если бы ты
знал, чего, какой борьбы, каких усилий стоят нам эти выходки!
Кн. Волконский (сын министра) — помощник Дундука, при-
ятель Одоевского,14—и только благодаря этому обстоятель-
ству цензура еще наполовину пропускает наши выходки, но
при этом всегда бывает целая история. Обращаюсь к Кр<(а-
евско>му. Брось он журнал — и у него будет прекрасное место,
деньги, чины. Но его, как и меня, бог наказал страстью к журна-
листике. Страшное наказание! Но Кр<аевский> твердо решился
или поставить «Отечественные записки» на ноги, или пасть на
их развалинах. Это железный характер! Кроме того, мы еще
не без надежд. Несмотря на промахи Каткова (статья о снах),15
на мои (глупая статейка о брошюрках Жук<овского> и Глин-
<ки>, над которою смеялся весь Питер и публично тешился
Греч), на Кр<аевского> (рецензия о повестях Павлова, на ко-
торую роптал весь Питер) 16 и пр. и пр.; несмотря на новое и не-
переваримое для нашей публики направление «Отечественных
записок», нынешний год, вместо того, чтоб убавиться стам
трем подписчиков, их прибавилось сотни три, следовательно,
на тот год смело можно ожидать прибавки еще по крайней
мере 500 против нынешнего года. Это тем вероятнее, что конкрет-
ности и рефлексии исключаются решительно, кроме ученых ста-
тей, какова Бакунина,17 и вообще нынешний год популярнее
и живее, а между тем публика уже и привыкает к новости, и то,
что ей казалось диким, становится уже обыкновенным. «Биб-
лиотека для чтения» падает, См<ирдин> ее продает с публич-
ного торгу, и едва ли не купит ее Высоцкий.18 «Сын отечества»
во всеобщем презрении и позоре; есть надежда, что к концу года
опять запоздает книжками, — и теперь у него подписчиков
вдвое меньше, чем у нас, и на тот год, вероятно, и еще на полови-
ну уменьшится. Всё это для нас хорошо и обещает много. Следо-
вательно, теперь вопрос в том, чтобы дотянуть до октября
месяца и отделаться от участия подлецов, особенно Враского,
и перенести журнал в другую типографию. Если бы Кр<аев-
505
ский>:мог достать 25 000 денег,— то всё пошло бы как нельзя
лучше. Но для отделания от Вр<аскогоДостаточно и 15, даже
10 с грехом пополам. Итак, слушай. Прочтя зто письмо, скачи
к Огареву. Прежде всего возьми с него честное слово не говорить
никому о том, что услышит от тебя, во всяком случае, чем
бы ни кончились его с тобою переговоры — успехом или отка-
зом. Дай ему приблизительное понятие об обстоятельствах
«Отечественных записок» и проси, не может ли он дать Кр<а-
евском>у взаймы 15 или хоть 10 000. Если подписка на тот
год будет слишком обильна (что может и не быть, однако мо-
жет и быть), он получит сполна свои деньги, в противном же
случае — по частям и по срокам. Если захочет — Кр<аевский>
даст вексель. Если откажет, то хоть 5000 проси: по крайней
мере, мы с Кр<аевским> будем обеспечены этою суммою, без
чего «Отечественным запискам» нельзя существовать, а если
0<гарев> и в 5000 откажет, то я до новой подписки не получу
ни копейки, и хоть заживо в гроб ложись. Если почтешь за
нужное, открой всё это Кетчеру и вместе с ним действуй, только
возьми с него честное слово хранить- это в тайне. Кто-то писал
ко мне (уж не ты ли?) или от кого-то слышал я, что «Наблюда-
тель» воскресает и хочет блистать ученостию московских
профессоров, а Ог<арев> будто бы дает деньги Степанову на
печатание. Вздорное предприятие! Толку не будет никакого!
Для журнала, хотя бы и ученого, нужен редактор, а редактора
нигде нельзя найти— в Москве особенно. Да и все эти господа
только горячатся покуда и скоро охладеют.19 Единства не
будет и не может быть. Подписчиков больше пятнадцати
и ожидать смешно. Ей-богу, досадно, если 0<гарев> напрасно
бросит деньги. Лучше бы употребить их на «Отечественные
записки»: тут будет толк. Итак, душа моя, похлопочи. Что бу-
дет, то и будет,—а ты сделай свое дело и употреби всё, что от
тебя зависит, для успеха в нем. Я и сам нисколько не надеюсь,
но отчего же не попробовать? Авось — великое дело! Кстати:
скажи Кудрявцеву, чтобы прежде генваря будущего года он
и не ждал денег. Оно не совсем приятно, но имеет и свою хорошую
сторону — пусть понакопится, а тогда веселее будет полу-
чить побольше. Рецензии его прекрасны, я их не начитаюсь,
а Кр<аевский> не ухвалится ими.20 Проси его писать, писать и
писать. Что ж делать — потягнем, братия. Что же будет
с нашею литературою, если мы бросим ее на жертву разбойни-
кам? Да скажи Грановскому, что он — сукин сын. Обещал
статью, да и надул. От Редькина нечего и ждать: это чужой
человек, да ему, вероятно, и не нравятся «Отечественные за-
писки». А Грановскому, если и не нравятся,— нужды нет, он
всё должен писать.21 Одну статью даровую, за кою получит он
экземпляр «Отечественных записок», а прочие за деньги, с усло-
506
вием платы вначале будущего года5 Скажи Кетчеру, чтобы не-
медленно слал к нам «Цахеса»22 да переводил бы «Мсйстера Фло»23
и всё, что еще не переведено из Гофмана. Вот еще человек:
обещал трудиться для «Отечественных записок» и «Литератур-
ной газеты» и надул. А мы нуждаемся и в смеси и в мелких по-
вестях, рассказах. Его труды не пропали бы — каждая строка
будет заплачена. Бога ради, подвигни его нелепость. Да и сам
ты,— о лысый и вдобавок не берущий денег — и потому дважды
.любезный!— что-нибудь сделай. Давай «Рим» — это будет
превосходною беллетрическою статьею. Кланяюсь тебе в ноги
и умоляю тебя с плачем и рыданием многим. Да! Кстати: при-
шла нам с Пан<аевым) мысль — перевести «Вильгельма Мей-
*стера», да и хлопнуть в «Отечественных записках». Он уместится
в 2 <-х> №№,и хорошо б было в летние—в июньский и июльский.
Наша публика в рефлектированной поэзии больше нуждается,чем
в художественной: последнюю она будет понимать, перешедши
только через первую. Об идеях без рефлектированной поэзии
тоже хоть не говори. Надо сделать так, чтобы и в отделе изящ-
ной словесности публика находила бы нечто гармонирующее
«с направлением и духом критики журнала. Понимаешь? Право,
славная мысль, и я уверен, что «Вильгельм Мейстер»
произвел бы эффект. ч А там бы и «Wahlverwandschaften».*
Но мы вздумали переводить с Пан<аевым> не сами: нам принад-
лежит только мысль гениальная, а гениальное исполнение
не вздумает ли принять на себя Катков?24 Поговори-ко с ним.
Всю ли ты тогда перевел «Креслериану»? 2б Если не всю, то при-
'Сядь-ко: это было бы предлогом перепечатать из «Наблюдателя»
твой перевод. Нет ли и еще чего у Гофм<ана> музыкально-
повествовательного? В Питере много музыкантов, и твоя статья
об итальянской и германской музыке произвела на них не-
который эффект.26 Не вздумает ли Бакунин перевести записки
Гёте, переписку Гёте с Шиллером? 27 Это были бы и уче-
ные и вместе журнальные статьи. Обшарь всего Гофм<ана>—
нет ли чего непереведенного — коли что найдешь, отдай
Кетчеру перевести. Спроси Каткова, что такое «Петер Шлемиль»
;Шамиссо — нельзя ли его перемахнуть?28 Вообще немец-
ких повестей как можно больше. Кр<аевский> в отчаянии
от необходимости помещать скверные французские повести, а
немегСких нет, да если б и было, некому дать перевести. Потяг-
,:нему братцы/ Обо всем этом как можно скорее дай ответ, как
можно скорее. Особенно об экспедиции при Ог<арев>е.
Всё читал «Серапионовых братьев» Гофмана. Чудный и ве-
^ликий гений этот Гофман! В первый еще раз понял я мыслию
* «Избирательное сродство» (нем.).— Ред.
507
его фантастическое. Оно — поэтическое олицетворение таин-
ственных враждебных сил, скрывающихся в недрах нашего
духа. С этой точки зрения болезненность Г<офмана> у меня
исчезла — осталась одна поэзия. Много объяснил я себе и
самого себя чрез это чтение. Вспомни повесть о трех друзьях —
это злая сатира на меня, и именно в лице того, которому отец
мнимо возлюбленной его явился в колпаке, с букетом, читая
его письмо. Вообще Серапионовский круг напомнил мне наш
московский — и много сладких и грустных ощущений прошло
по моей душе. Что за чудесная вещь — синьор Формика! Да
всё хорошо, даже и любовь свеклы к дочери астронома — пре-
лесть. Это не художественная поэзия, как Шексп<ира>, Валь-
т<ер> Ск<отта>, Купера, Пушкина, Гоголя, но и не совсем
рефлектированная, а что-то среднее между ними, и Г<офман>
прекрасно вздумал сделать из нее новейшую «Тысячу и одну
ночь», заставив друзей читать друг другу свои повести и рас-
суждать о них. Хочется перечесть его «Что пена в вине, то
сны в голове».29— Альбано не фантасмагория, а действитель-
ность: теперь я это знаю.30 Но об этом после, а ты сперва скажи,
как тебе кажется мое мнение. Вообще я страстно полюбил
Гоф<мана>, не расстался бы с ним, а о драмах Шиллера так и
вспомнить тошно. *
Смешно вспомнить, какие мы были (и отчасти есть и теперь)
дети и какими словами мы злоупотребляли. Более всего доста-
лось от нас художественному. Конст<антин> Акс<аков> на-
врал нам о божественных переводах К. К. Павловой — и вот.
мы развопились: я прокричал в «Наблюдателе», Катков проре-
вел в «Отечественных записках», а К<онстантин> А<ксаков>
пропел амольным тоном то же в «Отечественных записках».31
Славный стих, славные переводы — только перечесть их нет
силы. Молодец Кудрявцев! Как ни распевал я ему на разные
голоса эти дивные переводы, он ничего в них не видел. Теперь
я вполне сознал, что слово художественный — великое слово
и что с ним надо обращаться осторожно и вежливо даже в при-
ложении и к Пушкину с Гоголем и в их творениях отличать
поэтическое от художественного и даже беллетрического.
Например, «Капитанская дочка» Пушкина, по-моему, есть не
больше, как беллетрическое произведение, в котором много
поэзии и только местами пробивается художественный элемент.
Прочие повести его — решительная беллетристика. Кстати:
вышли повести Лермонтова.32 Дьявольский талант! Молодо-
зелено, но художественный элемент так и пробивается сквозь
пену молодой поэзии, сквозь ограниченность субъективно-
салонного взгляда на жизнь. Недавно был я у него в затечении
и в первый раз поразговорился с ним от души. Глубокий и мо-
508
гучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий
и чисто непосредственный вкус изящного! О, это будет русский
поэт с Ивана Великого! Чудная натура! Я был без памяти рад,
когда он сказал мне, что Купер выше В<альтер> Скотта, что
в его романах больше глубины и больше художественной цело-
сти. Я давно так думал и еще первого человека встретил, ду-
мающего так же. Перед Пушкиным он благоговеет и больше
всего, любит «Онегина». Женщин ругает: одних за то, что
<. . .>; других за то, что не <. . .>. Пока для него женщина и
<. . .> — одно и то же. Мужчин он также презирает, но лю-
бит одних женщин и в жизни только их и видит. Взгляд чисто
онегинский. Печорин — это он сам, как есть. Я с ним спорил,
и мне отрадно было видеть в его рассудочном, охлажденном и
озлобленном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры
в достоинство того и другого. Я это сказал ему — он улыбнул-
ся и сказал: «Дай бог!» Боже мой, как он ниже меня по своим
понятиям, и как я бесконечно ниже его в моем перед ним пре-
восходстве. Каждое его слово — он сам, вся его натура, во
всей глубине и целости своей. Я с ним робок,— меня давят
такие целостные, полные натуры, я перед ними благоговею
и смиряюсь в сознании своего ничтожества. Понимаешь ли ты
меня, о лысая и московская душа!..33
Что это делается с Катковым? Он в восторге от «Одесского
альманаха», стихов Ог<арева> и Сат<ина> — недостает ему
приходить в восторг от повестей П. Ф. Павлова. Нет, этот ма-
лый еще долго не перебесится и не перекипит. Он полон дивных
и диких сил, и ему предстоит еще много, много наделать глу-
постей. Я его люблю, хотя и не знаю, как и до какой степени.
Я вижу в нем великую надежду науки и русской литературы. Он
далеко пойдет, далеко, куда наш брат и носу не показывал и не
покажет. Славная его статья о книжке Максимовича—прекрасная
статья: мысль так и светится в каждом слове.34 Вообще преобла-
дание мысли в определенном и ярком слове есть отличительный
характер его статей и высокое их достоинство; а отсутствие сосре-
доточенной непосредственной теплоты сердечной — недостаток,
но это недостаток не его натуры, а его лет. Общее поглощает
его дух и, так сказать, обезличивает его индивидуальность.
Это чудное начало — оно всегда останется с ним, укрепляясь
наукою, а когда он перестанет пылить и из скверного поросен-
ка сделается почтенным боровом, как ты да я,— то и недостаток,
о котором я говорил и которого определенно не умею назвать,
исчезнет. Я читаю его статьи с особенным уважением — наслаж-
даюсь ими и учусь мыслить. Да, брат, этот скверный поросенок,
-'чтоб чорт его побрал, так и смотрит в наставники иным боровьям,
от них же первый есмь аз.
509
Статья Бакунина прекрасна, так прекрасна, как гадка
наблюдательская:36 выше этой похвалы я ничего не знаю.
Этот человек может и должен писать — он много сделает для
успехов мысли в.своем отечестве. О, зачем в нем так мало чело-
веческого — мне кажется, я бы его очень любил... К повести
Соллогуба ты чересчур строг: прекрасная беллетричёская по-
весть — вот и всё.36 Много верного и истинного в положении,
прекрасный рассказ, нет никакой глубокости, мало чувства,
много чувствительности, еще больше блеску. Только Сафьев —
ложное лицо. А впрочем, славная вещь, бог с нею! Лермон-
тов) думает так же. Хоть и салонный человек, а его не надуешь —
себе на уме. Да, он в образовании-то подальше Пушкина, и
его не надует не только какой-нибудь идиот, осел и глупец.
Катенин (в котором Пушк<ин> видел великого критика и по
совету которого выбросил 8 главу «Онегина»),37 но и наш брат.
Вот это-то и хорошо. Он славно знает по-немецки и Гёте почти
всего наизусть дует. Байрона режет тоже в подлиннике. Кстати:
дуэль его — просто вздор, Барант (салонный Хлестаков)
слегка царапнул его по руке, и царапина давно уже зажила.
Суд над ним кончен и пошел на конфирмацию к царю. Вероятно,
переведут молодца в армию. В таком случае хочет проситься на
Кавказ, где приготовляется какая-то важная экспедиция про-
тив черкес. Эта русская разудалая голова так и рвется на нож.
Большой .свет ему надоел, давит его, тем более, что он любит его
не для него самого, а для женщин, для интриг <. . .> себе
вдруг по три, по четыре аристократки и не наивно и пресерьез-
но говорит Кр<аевском>у, что он уж и в <. . .> не ходит,
потому-де что уж незачем. Ну, от света еще можно бы ото-
рваться, а от женщин—другое дело. Так он и рад, что этот слу-
чай отрывает его от Питера. Что ты, Б<откин>, не скажешь
мне ничего о его «Колыбельной казачьей песне»?38 Ведь чудо!
Ну, о себе что-нибудь — нельзярке не занять тебя таким
милым предметом. Плохо, брат, плохо, так плохо, что неза-
чем бы и жить. В душе|холод, апатия, лень непобедимая —
всё валяюсь по постели или гуляю, но ничего не делаю. Это
письмо писано с неделю, да сбирался приняться за него око-
ло месяца. И не люблю и не страдаю. Однако ж внутри что-то
деется само собою. Всё смотрю на себя, и чем больше смотрю,
тем больше совлекаюсь с своего мишурного величия и шутов-
ских ходуль, вижу, что я просто — дрянь, дрянь и дрянь,
чуть ли не кандидат в Шевыревы. И чем хуже вижу себя, тем
лучше7 понимаю действительность, вижу вещи простее, а сле-
довательно, и истиннее. Не подумай, чтобы опять бросился
в крайность самоунижения. Нет, я вижу <себя> не столько
510
гадким, сколько обыкновенным, каков я есть в самом деле,
но каким я себе еще не представлялся. Лучшее, что есть во мне —
от природы наклонное к добру сердце, которое не может не бить-
ся для всего человеческого, но которое бьется для всего дей-
ствительного пе ровно, не постоянно, а вспышками. Я привязал-
ся к литературе, отдал ей всего себя, т. е. сделал ее главным
интересом своей жизни, мучусь, страдаю, лишаюсь для нее,
но учиться, набираться сил, запасаться содержанием, словом,
делать из себя сильное и действительное орудие для ее служе-
ния — этого она от меня не дождется, и я об этом перестал уже
даже и мечтать. Одним словом, я вижу, что я — добрый малый,
с добрым, горячим (т. е. способным к вспышкам) сердцем,
с неглупою головою, с хорошими способностями, даже не без
дарованияуно тут и всё. В герои решительно не гожусь, и не-
обыкновенного во мне нет ничего, а необыкновенным я мог
казаться себе и даже другим потому только, что современная
русская действительность уж чересчур отличается обыкновен-
ностию. Дюжинная действительность! А на безлюдьи и Фома —
дворянин! Вследствие всего сказанного я не почитаю себя
ни к чему обязанным, ни к чему призванным. Сначала бывает
больно, самолюбие страждет от такого убеждения; но скоро
становится легко, свободно, душа делается доступнее благим
впечатлениям, на труде лежит меньше блеску, но больше за-
душевности и хоть небольшого, но истинного достоинства.
Да, не герой, а просто — добрый малый, как вы да я! — как
прекрасно сказал Пушкин.39 Еще много предстоит возни с со-
бою — москводушие, как застарелая французская болезнь,
еще ломом и тоскою дает знать о своем присутствии в костях,
но—спасибо Петербургу!— это не долго продолжится. Надежды
на счастие—нет, уж и не мечтается о нем! не для меня.счастие,
©т него отказалась уж и услужливая моя фантазия. Еще толь-
ко едкое, горькое и болезненно подступающее к сердцу'чувство,
как острый пламещ>, мгновенно пронзающее грудь, да вспышки
какого-то ожесточения и отчаяния дают еще знать, что не ото
всего еще отрешился я; но и то сказать, что бы я был за человек,
если бы во мне умерли человеческие потребности. Я не могу
и не умею хвастаться своими подвигами (впрочем, по робости
моего характера, не очень блестящими) по части чувственных
наслаждений, молчу о них, но уже и не постыжусь заговорить
о них, когда другие заговорят, не считаю их ни своим падением,
ни развратом, предаюсь им часто и с спокойною совестью, с
твердым убеждением в их необходимости, законности и в моем
на них неотъемлемом праве. Что ж? Ведь мне одно только и
осталось! И потому, надоест — брошу, а пока не надоело —
давай сюда: откажу себе в книге, в платье, но в этом никогда,
и не почитаю денег погибшими, как будто бы они шли на пищу.
511
Одно меня ужасно терзает: робость моя и конфузливость не
ослабевают, а возрастают в чудовищной прогрессии. Нельзя
в люди показаться: рожа так и вспыхивает, голос дрожит, руки
и ноги трясутся, я боюсь упасть. Истинное божие наказание! Это
доводит меня до смертельного отчаяния. Что это за дикая стран-
ность? Вспомнил я рассказ матери моей. Она была охотница
рыскать по кумушкам, чтобы чесать язычок; я, грудной ре-
бенок, оставался с нянькою, нанятою девкою: чтоб я не беспо-
коил ее своим криком, она меня душила и била. Может быть —
нот причина. Впрочем, я не был грудным: родился я больным
при смерти, груди не брал и не знал ее (зато теперь люблю ее
вдвое), сосал я рожок, и то, если молоко было прокислое и гни-
лое — свежего не мог брать. Потом: отец меня терпеть не мог,
ругал, унижал, придирался, бил нещадно и площадно — вечная
ему память! Я в семействе был чужой. Может быть — в этом
разгадка дикого явления. Я просто боюсь людей; общество
ужасает меня.Но если я вижу хорошее женское лицо: я умираю—
на глаза падает туман, нервы опадают, как при виде удава
или гремучей змеи, дыхание прерывается, я в огне. Я испытываю
тут всё, что испытывает человек, долго волочившийся за жен-
щиною, возбудившею в нем страсть, и делающий последнюю
атаку на нее. Если бы я очутился (предположим это хоть для
шутки) в подобном положении, мне кажется — у меня хлынула
бы кровь изо рту, из носу и из ушей, и, как труп, упал бы я на
ее грудь. Если при мне называют по имени не только знакомую
мне женщину, но и такую, имя которой я слышу в первый раз
в жизни и которая живет за тридевять земель в тридесятом
царстве, мне уж кажется, что я ее люблю и что все, смотрящие
на меня, как сквозь щели, видят мою тайну, и я краснею,
дрожу, . изнемогаю... Адское состояние!.. Мне кажется, . я
влюблен страстно во всё, что носит юбку. Когда я слышу рас-
сказ о счастии любви или вижу перед собою любовь —
Сердцу грустно, сердцу больно,
Камнем на сердце тоска,
Ы к глазам тогда невольно
IIодыимается рука.40
Нет, не к глазам, а к груди, как бы для того, чтобы поддержать
ее, чтоб она не разорвалась или не изошла кровью. Знаешь ли
что, Б<откиы>? Если любишь меня, если дорожишь моею к тебе
любовию, бога ради, чтобы в твоих письмах ни слова не было об
Entsagung* 41 и о подобных вздорах... Я болен, друг, страшною
болезиию — пожалей меня. В последний раз я говорю об этом,
невольно увлекшись, больше не буду, право, 'не буду...
* отречении (нем.).—"Ред.
512
Да, я болен, недоверчив и подозрителен. Надо щадить ме-
ня и обращаться со мною осторожно. Не получая долго ответа
от тебя на то письмецо, которое, как оказывается, затерялось,
я уж и бог знает чего не передумал.42 В это же время получил
я письмо от Кл<юшникова>, наполненное его субъективным
вздором, неделикатными выражениями о моих статьях, как-
то: это темна вода во облацех, а это ты сказал глупость.43
Следовало бы засмеяться и отвечать ему общими местами, чтоб
ничем отделаться от него. Но моя болезненная раздражитель-
ность вспыхнула — на меня повеяло лютейшим врагом моим —
москводушием, и во мне вспыхнуло москводушие, и я вдался
в нечто вроде полемической переписки. Ты знаешь этого чело-
века, знаешь, как он не умеет ничего понять просто и понос
или <...>, другого человека объясняет созданиями Гёте,
Шиллера и религиозными моментами. Получив ответ на мой
ответ, я не знал, куда деваться от самого ребя, мною овладело
почти отчаяние. Я ему говорю о том, что имеет право сказать
свое мнение о моей статье, что она ему нравится или не нравится,
но что он не имеет права говорить, что я пишу глупости и т. п.,—
а он несет мне дичь о Гёте и Шиллере, которых преглупо по-
нимает, пустился в старые сплетни. Он жаловался мне на то,
что старые приятели его как-то оставили; я очень деликатно
намекнул ему, что у него их и не было и что у всех у вас есть за-
душевные тайны, и что при таком положении всякому весело
только с тем, с кем он может их делить, а что с И<ваном> Пет-
ровичем), благодаря его удивительной способности видеть все
факты вверх ногами и разбалтывать поверенные ему тайны,
никто делиться ими не захочет. Это, верно, его зацепило за
живое,— и он пишет, что презирает тайны, о которых сами
владельцы их болтают, и сослался на Каткова, который ругает
публично Щ<епки>ну, за которую некогда хотел отвалять
мне бока. Можешь представить, как это на меня подействовало?
Что это делает К<атков>? Подобное москводушие отвратитель-
но и возмутительно. Во-1-х, Щ<епкина> совсем не так пошла,
как он воображает, точно так же, как некогда (и еще очень
недавно) она была совсем не так велика и свята, как он вооб-
ражал; во-2-х, низко на других вымещать досаду оскорбленного
собственными дурачествами самолюбия; в-3-х, подло мстить
женщине, а тем более девушке, какова бы она ни была; в-4-х,
стыдно забывать хлеб-соль и ласку, чернить дом, где был при-
нят, как родной, и притом, чем виноват М<ихаил> С<еменович>,
который любил и уважал К<аткова> и, право, сам стоит того
же; в-5-х, как К<атков> не подумает о том, что если это дойдет
до брата, то шутки будут плохи. Боюсь, чтобы и мое имя тут
не вмешалось и то, что говорил я о ней друзьям, тебе и К<ат-
ко>ву, как взрослому человеку, а не как школьнику, не провоз-
33 Белинский, т. XI г /з
гласилось во всеуслышание, как факт для доказательства.
Люблю и уважаю К<атков>а, и ничто на свете не переменит
моего понятия о нем, но, право, нисколько не удивлюсь,
если услышу, что К<атков> меня ругает наповал: ведь еще по-
росенок! Я ему ни о чем этом не пишу, и ты ему от моего имени
ничего не говори, но от себя сделай всё, чтобы образумить его,
сколько можно. Можешь представить, как подействовала на
меня фраза отвалять бока, напомнивши грустное и тяжелое
для меня время.44 Не знаю, говорил ли это К<атков>, но в ре-
лигиозном экстазе чего невозможно! Когда всё это шло таким
образом, Кр<аевский> прочел мне письмо К<аткова> к себе,
в котором сей неистовый юноша горько жалуется на чью-то
руку, исказившую его экстатическую статейку о <. . .>
«Одесском альманахе», хотя он и знает, что эта чья-то рука
не чья иная, как Кр<аевского>;45 далее изъявляет свое неудо-
вольствие (против) некоторых стихотворений Красова, буд-
то бы не стоящих помещения46 (ох, уж эти мне поэты с своими
большими претензиями по случаю маленьких вещей — самый
мелкий, несносный и раздражительный народ!), и удивляется,
как они к нему попали, хотя и знает, что я их ему доставил.
Прежде в письмах Кр<аевскому> он всё изъявлял детское неудо-
вольствие на меня, что я не отвечаю ему (а это именно и отби-
вало у меня последнюю силу отвечать ему), а тут уж и имени
моего не упоминает. Вот и еще капля яду в мою и без того отрав-
ленную кровь! Вдруг получаю записку от Кетчера,47 очень
милую, но которой начало очень дурно на меня подействовало:
с голоса Бакунина издевается он над моею действительностию
и острит над какою-то моею Мильхен, из чего я и заключил, что
ты читал ему мои письма, и это окончательно дорезало меня,
положило в лоск, как говорится. Б<откин>, я знаю, что ты
прочел мое письмо К<етчер>у из чистого желания разделить
с другим волнение, произведенное моим письмом на тебя, ко-
роче, я знаю, что причиною неосторожного поступка была лю-
бовь ко мне; но заклинаю тебя всем, что тебе дорого и свято
в жизни, не показывай моих писем никому,48 кроме Кудрявцева
и Грановского да местами и отрывками — Каткова. Довольно
наделали мы глупостей и подурачили себя, допуская чужих
в свои тайны. Пора положить конец этой профанации. Я знаю
хорошую сторону Кет<'чер>а, но знаю и начало и конец ее, знаю
и его неделикатность и никогда не забуду, как терзал он меня
своим мужичеством на даче у Щ<епкиных>. Что, если я приеду
в Москву и буду у кого-нибудь из знакомых обедать с К<ет-
чером), и он, при женщинах, начнет плоско шутить о Миль-
хен? А от него это станется.
5-14
Вот тебе и весь я в настоящем моем положении. Одно надо
еще прибавить: российская действительность ужасно гнетет
меня. Я теперь понимаю раздражительность Гофмана при суж-
дении глупцов об искусстве, его готовность язвить их сарказ-
мами. Но язвить я не умею, а в иные минуты хотелось бы пото-
нуть в их крови, наслать на них чуму и тешиться их муками.
Ей-богу, это не фраза — бывают такие минуты. Что же ка-
сается до Полевого, Греча и Булгарина—бывают минуты, хо-
телось бы быть их палачом. С другой стороны, становлюсь
как-то терпимее к слабости, ничтожеству и ограниченности
людей. Нет сил сердиться на человека, который ради денег
ковыляет по проселочным дорожкам жизни. Часто бешусь
на себя, сознавая свою неспособность хоть что-нибудь делать
для денег. Ах, деньги!.. Когда читаю в газетах, что такой-то
действительный статский советник в преклонных летах атыде
к праотцам — мне становится отрадно и весело. Всех стариков
перевешал <бы>!
Известие твое об обращении твоего брата49 очень подейство-
вало на меня, хотя, разумеется, и объективно. Впрочем, оно
особенно и не удивило меня: несмотря на пошлость его внеш-
ности и то, что я знал о нем от тебя, мне всегда в нем что-то
виделось, и он всегда казался мне хоть и пустым, но умным
малым.
Нева прошла в пятницу на страстной. Я уж катался на лод-
ке. Весна и лето, безлунные фантастические ночи, море, острова
сулят мне много сладких минут — чего-то жду, и бывают ми-
нуты, когда я с какою-то верою твержу про себя:
, Всё, что отнято зимою,
Возвратит тебе весна! б0
Кирюша редко у меня бывает — не может расстаться ни
на минуту с Брюлловым, который очень полюбил его. Да,
кстати: о каком ты пишешь к нему «Сне», о котором будто бы
я писал к тебе? И знать не знаю и ведать не ведаю. Или у тебя
отсохла бы рука приписать имя автора? Ломаю голову и му-
чаюсь — бога ради, уведомь.51
Поцелуй за меня милого Языкова. Впрочем, я сердит на
него: Н<иколай> Александрович) б2 дал ему письма в Тверь,
к своим, а он и не зашел, и знаешь ли по какой причине? Вот
тебе отрывок из его письма ко мне — да нет!63 лень выписью
цать прилагаю всё письмо — перешли ко мне поскорее.
Экой шут!
Прочти мою статейку о «Репертуаре» в 4 № «Отечественных
записок», не для своего удовольствия, но в мое воспоминание
творите сие. Представь себе, выписал из статьи Кронеберга
английские фразы — у меня есть словарь, копался и перевел.
Ей-богу, переведи что-нибудь Полевой хоть с китайского —
лыучусь по-китайски в один вечер, чтоб только уличить этого
сквернавца в невежестве, ограниченности и подлости мелкой,
скаредной душонки.54
Будь здоров и счастлив. Кланяйся всем, в особенности
Кудрявцеву. А затем, прощай. Твой и прочая.
Отвечай мне как можно скорей на главный пункт письма.
Панаев тебе низко кланяется, Заикин тоже. Что же до
Н<иколая> Бакунина — он заочно влюблен в тебя и страдает
в разлуке. Я уж ему говорю о твоей лысине, но ничего не хо-
чет и слышать — кричит себе — влюблен, да и только. О пись-
ме к Кульчицкому страшно и вспомнить—лень страшная,
я интересу никакого.56
146. Н. X. КЕТЧЕРУ
СПб. 1840, апреля 16.
Спасибо тебе, друг Кетчер, за письмо твое.1 Странны толь-
ко показались мне твои нападки на мою действительность,
которой ты, как я вижу, совсем не знаешь; тем более
странны, что они пропеты тобою с чужого голоса, по камер-
тону М. А. Бакунина. Это не к лицу тебе, Кетчер, и мне
приятнее видеть в тебе — тебя, который хорош так, как есть.
Я никогда не был и не буду защитником пошлой действитель-
ности: моя жизнь и все мои действия доказывают это; но также
и никогда не перестану смеяться и ругаться над ходульною
идеальностию, которой противоречат дела и поступки. Многим
это неприятно, но что делать? Это уж не моя, а их вина. Но это
в сторону, поговорим о деле. Рад, что ты принялся за Шекспира.
Понемногу можно будет печатать в «Пантеоне» и в «Отечествен-
ных записках».2 Но что же ты, о Нелепый!— не шлешь «Ца-
хеса»?3 Кр<аевский> беспрестанно спрашивает, скоро <ли>,
516
а я ему отвечаю: «Что будешь делать с Нелепым?» Обещался
ты переводить и смесь и повести — да и надул. Бога ради, при-
мись. Работы вдоволь, и она не пропадет у тебя, следовательно,
о потере времени нечего думать. Проси у Боткина и у Каткова
немецких повестей больших и малых, а французских сам ищи,
да и переводи, благословясь.4
Брата твоего не видал и письмо твое получил в конторе
«Отечественных записок». Мой усердный поклон Николаю
Платонову, который улыбается (вероятно, молча и медленно),
Николаю Михайловичу — да исправит господь пути его!
Александру Ивановичу — да омрачит всевышний его память,
чтоб он не говорил больше латинских пословиц, которых я
терпеть не могу, как и всего на чуждых мне языках (ну, Кетчер,
вот развостришься).6
Прощай, о Нелепый, желаю тебе не отмахать своих рук и
ног и спасть с голоса, которого только в Петербурге не слыш-
но, за шумом мостовых. Обнимаю тебя и прошу не забывать
твоего злополучного
В. Белинского.
Краевский тебе кланяется и просит тебя об участии в жур-
нале. Пожалуйста, «Цахеса» присылай скорее, да принимайся
за «Блоху». 6
147. М. А. ЯЗЫКОВУ
СПб. 1840, апреля 16 дня.
Милый мой Языков, спасибо тебе за милое письмо твое —
оно меня очень порадовало, исключая только того, что не был
у Бакуниных.1 Глупо, сударь, глупо! Познакомившись и со-
шедшись с нами, и вы заразились глупою, бессильною рефле-
ксиею. Конечно, если пойдет на»правду, я тебя еще больше люб-
лю за эту смешную рефлексию, но, ей-богу, ты был бы лучше
без нее. Полнота жизни и здоровость в действиях — да чорт
возьми, хоть бы для редкости, для курьёзу увидеть их где-
нибудь. Экие мы молодцы, как посмотришь! Только хорошо
рассуждаем о жизни, стоя у прага ее храма, и боимся загля-
нуть за его таинственный занавес. Вечно оставаться нам сторо-
жами и будочниками и никогда не быть офицерами. Так дворцо-
вый лакей показывает любопытным сокровища Эрмитажа,
не наслаждаясь ими сам. А я было надеялся на тебя, но и ты
такой же, как и все мы. Теперь у меня одна надежда — Николай
Бакунин.2 Этот, кажется, не струсит, когда надо будет встре-
титься с жизнию лицом к лицу и посмотреть ей прямо в глаза.
517
Смотри mci на возвратном пути непременно заезжай к ним.
Без того иО смей мне и глаз показать — сгоню тебя с белого
света, изъом, как ржа железо.
Читал Я письмо твое к Панаеву — милый ты, .Мишка...
Панаев исправляется и улучшается видимо, растет не по дням,
а по часам, аки пшеничное тесто на опаре. Отрешается от своих
предрассудков и излечается от своего прекраснодушия. Он будет
человеком, потому что хочет быть им — это доказывает его
благородная решимость слышать иногда очень горькие для
самолюбия истины и сознаваться в их справедливости. Я за-
мечаю большой прогресс в его стремлении к действительности.
Теперь он сидит дома и пишет большую повесть — читал мне
отрывки — видна зрелость и очень интересно.3 Как воротишься
к нам, не показывай ему этого письма — пожалуйста, а то как-
то неловко. (Сейчас узнал я, что И. Бакунин едет в Тверь не
через полтора месяца, а через три недели — скажи Боткину.)
Прочти мое большое послание к Боткину.4
Межевич <. . .> и, кажется, душою и телом предался
Полевому, Гречу и Булгарину. С богом! Давно бы так!5
Тебе весело — я рад за тебя. Когда-то мне придется пора-
доваться за себя? Прощай. Торопись к нам, если не для себя,
то для нас.
Твой В. Б.
Заикин тебе кланяется и нетерпеливо ждет тебя. Попрежие-
му он трясет головою и часто хандрит.0
148. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1840, апреля 24.
Какое-то действие произвело на тебя мое послание, *
о лысый мой друг! Но как хочешь, а только насчет главного
пункта (Ог(арева>) употреби все старания — не забывай, что
для меня тут решение страшного вопроса — быть или не быть.
Твоя записка ко мне (доставленная мне Кирюшею) словно
обухом по голове ошеломила меня. Пусть г. Герц<ен> меня не
жалует — я плюю на него; пусть г. Б<акунип> защищает меня
перед ним так, что Каткову хочется плюнуть ему в философ-
скую физиономию — это меня даже радует, ибо оправдывает
мое чувство к этому человеку, которого я прежде всех вас
разгадал;2 нет, не это всё, а то, что ты и с Ог<аревым> хочешь
разъехаться. Но — бога ради — несмотря на всё, ты таки
употреби всё — пусть это будет жертвою мне от тебя, если для
тебя тут не будет личного интереса (чего я не думаю). Еще
просьба: если что тебя неприятно поразит в моих письмах —
518
не обращай никакого внимания, плюй на это, помни, что я бо-
лей, тяжко болен, только сам будь со мною поосторожнее —
по той же причине. Впрочем, я и физически очень плох —
одышка доводит меня до отчаяния — не дает ничего делать.
Ну, да это в сторону. Представь себе, какое горе: вечером в пят-
ницу приехал Языков, в субботу пробыл у меня с полчаса и
объявил, что в ночь едет в Ригу, куда его откомандировали.
Вечером сошлись у Панаева (я, Н<иколай> Б<акунин>, Заикин
и Кирюша), а в воскресенье вечером я его проводил. Не успел
порядком и поговорить, а воротится не прежде месяца. Досада,
да и только! Вы весело провели время, и я даже и не завидую —
у меня притупился инстинкт зависти, ибо притупился инстинкт
желать лучшего—я труп. А славная твоя дуэль с Гр<ановским>—
о лысый, ты ли это так раскутился! О пришептывающий
профессор, откуда такая прыть! Целую вас обоих — молодцы,
даром что старики. Языков в восторге от тебя, от Гр<ановского>
и от Каткова,3 очень ему понравился еще Клыков.4 Кандидат
в Шевыревы ему зело не понравился.6 А кстати: ты познако-
мился с Гоголем — вот так поздравляю и даже завидую. Чер-
товски досадно, что он едет не через Питер и что я его не увижу—
хоть бы из окна в улицу посмотреть на него.6 Н. Б<акунин>
едет в Тверь недели через две — я много, много теряю в нем.
Кстати: он ужасно похож лицом на Александру> Александ-
ровну) — чудесное, прекрасное лицо у этого юноши. О, как
ты полюбишь его! Заикин уезжает за границу одиннадцатого
мая — ив этом человеке я много теряю — в нем много прекрас-
ного, а лучше всего благородная человеческая натура, и я так
привык к нему.7 О, если бы бог сжалился надо мшцр, и я обнял
бы в Петербурге Кудрявцева и Каткова! Право, это кажется
должно б оживить меня. Прощай, мой милый — всех благ тебе,
а от тебя сострадания и памяти к твоему отверженному жизнию
В. Белинскому.
149. П. Н. КУДРЯВЦЕВУ
СПб. 1840, апреля 24.
Стыдно было бы мне, любезнейший Петр Николаевич,
читать Ваши извинения передо мною в молчании. Вот уже
второе письмо от Вас ко мне,1 а от меня к Вам — ни одного.
По оставим это. Мы любим друг друга и знаем это без вся-
ких доказательств. Что письма — письма вздор — помнить
и думать о милом человеке легче, чем писать к нему — ей-богу!
А я стражду такою леностью, что иногда мне лень дойти до
519
стола обеденного, хоть есть и хочется. Зато, если бы Вы знали,
с какою деятельностию и жизнию читаю и перечитываю я
Ваши милые письма, где Вы так и стоите передо мною в каждой
строке, в каждом слове, в Вашем студенческом сертуке, с труб-
кою в руках и с невозмущаемым спокойствием в лице. О, мой
чериокудрявый и молчаливо-созерцающий поэт, если бы Ваше
обещание приехать в Питер сбылось и я бы обнял Вас в своей
комнате и торжественно усадил на свои мягкие кресла, как бы
нарочно для вас купленные! Какая бы это была для меня ра-
дость! Что Вы не пишете, долго ли пробудете в Питере? Если
бы подольше — да нет! — во всяком случае — Вы должны
приехать прямо ко мне на квартиру и жить со мною — и тогда
да благословен Ваш путь, а в противном случае — чорт с Вами.
Впрочем, что за вздоры — ведь Вам надо же будет иметь квар-
тиру, так почему же Вам не жить со мною? Хозяйством я не
завожусь, а как уедет Заикин и я ст^еду на свою квартиру, то
буду брать кушанье у кухмейстера по порциям, следовательно,
Вам всё равно.2 Вот запируем-то вместе с Вами и с Катковым —
на острова, на море, в Кронштадт — загуляем. Как жаль, что
Вы не столкнулись с моим милым Языковым — чудесный
человек! В Питере познакомитесь с ним. Панаев Вам низко
бьет челом. Перечел Вашу повесть, окрещенную в «Недоуме-
ние» — прекрасная повесть.3 Перечел «Катеньку Пылаеву»
и «Флейту» — всё хорошо и прекрасно, как и было. Привезите
«Антонину» — у меня ее нет, а я хочу непременно иметь всё
Ваше.4Батюшка, что Вы это творите с Вашим Сулье? Господь
с Вами! «Влюбленный лев» прекрасная беллетрическая повесть,
а «Призрак любви» чорт знает что такое — насилу я дочел, и не
рад, что прочел. Право, Вы заставите меня перечесть эту сказ-
ку.5 Ну, да об этом мыс Вами потолкуем и поспорим в Питере.
Вас посылают за границу — доброе дело!6 Вижу, что универ-
ситет московский начинает умнеть, если выбирает таких
людей. А Вы отбросьте-ко пустую совестливость и недоверчи-
вость к себе. Посмотрите на себя не безусловно, а сравнительно
с окружающею Вас российскою действительностию, и Вы,
при всей своей девственной скромности, увидите, что, посылая
Вас за границу, Вам отдают только должное и делают пользу
университету столько же, как и Вам. Вы рождены для каби-
нетной жизни — Ваша тихая, девственная натура только и го-
дится, что для кафедры; Вы не для треволнений жизни, не для
уроков и не для службы. О, мой милый будущий профессор,
если б бог привел меня послушать Вас и поучиться у Вас!
Подвизайтесь, друзья мои, идите вперед, все к одной возвы-
шенной цели! А я, старый инвалид, которому судьба не дает
сделаться даже и филистером, я буду смотреть на вас, благо-
словлять вас, гордиться и радоваться, смотря на ваш гордый
520
полет, мои юные, благородные орлы! Судьба сделала меня мок-
рою курицею — я принадлежу к несчастному поколению, на
котором отяжелело проклятие времени, дурного времени!
Жалки все переходные поколения — они отдуваются не за себя,
а за общество. Вы и Катков, слава богу, принадлежите к друго-
му, лучшему поколению, и от вас многого должно ожидать.
Да, меня радует новое поколение — в нем полнота жизни и
отсутствие гнилой рефлексии. Вот я в Питере сошелся с Нико-
лаем Бакуниным — то-то юноша-то!7
Бога ради, уведомьте меня обстоятельно — приедете ли,
когда, надолго ли, как и проч. Если Вам лень или некогда,
скажите Боткину — он напишет ко мне. Жду Вашего приезда,
как праздника.8 Шутка ли — Вы и Катков — да это Москва
целая. Если бы судьба как-нибудь еще занесла лысого Бот-
кина,— но нет, с тем мне долго не видаться!
Пишу к Вам, а Вы так созерцательно смотрите на меня со
стенки, подле Вас Лажечников, а подле него Гегель, а над
вами М. С. Щепкин и Кольцов, против Пушкин и две Ревекки.9
Вы как будто хотите мне что сказать. Прощайте, милый мой
Петр Николаевич.
Ваш В. Белинский.
150. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1840, мая 16.
Сто раз спасибо тебе, милый мой Василий, за письмо твое
от 27 апреля:1 это одно из тех писем, из числа полученных
мною из Москвы, которые наполняли меня чистою радостию
и тихим грустным утешением, без всякой рефлексии и неопре-
деленных, но тем более мучительных ощущений. Ты поймешь
и без объяснения, что хочу я этим сказать. Простые, но вылив-
шиеся прямо из души слова утешения пали на мое сердце, как-
теплый весенний дождь на засохшую землю. Дай бог, чтобы
хотя одна моя строка могла произвести на тебя такое благо-
датное действие: тогда бы ты понял цену твоих немногих, но
дорогих строк.
s В субботу (И мая) проводил я до Кронштадта П. Ф. Заики-
на. Вот страдальческая-то душа! Воистину, достойный брат
нашего жалкого поколения, которое так дивно-верно охаракте-
ризовано Лермонтовым:
И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови!2
521
Ко всему этому, еще страшный ипохоидр, словом, человек,
который, при всей глубокости своей натуры, при религиозно-
субъективном духе, есть истинная мука и для себя и для дру-
гих. Жаль мне его! Авось лучи новой лучшей жизни осветят
и согреют его душу. Даже страшно подумать, какие мы все
дряни, какое жалкое, несчастное, проклятое и отверженное
поколение. Изо всех нас только на Каткове останавливаешься
с радостиюигордостию. Да вот скоро ты еще увидишься с здо-
ровым юношею, с Н. Б<акуниным>, с которым я тоже в субботу
простился. Уведомь меня об этом поскорее. Хвалить его
больше не буду: устал, а притом ты сам лучше увидишь. Жаль
только, что безграмотен, ну да от г. офицера и русского дворя-
нина как же и требовать грамотности? (Непременно покажи
ему это письмо, равно как и все, кроме тех, которых сам не
почтешь за нужное почему-либо показывать). Славный глуздырь!
Кстати: настоящая фамилия его — Глуздырь.
Конечно, дела твои в Прямухине плохи, но еще не совсем.
Угрозы — признак колеблющейся или слабой воли. Пусть
едут в Козицыно.3 Ты bourgeois-gentilhomme,*4 а они кто? —
gentilshommes-bourgeois,** т. е. обнищавшие дворянишки, у ко-
торых осталась только дворянская спесь да несколько. пар пор-
ток. Кровь кипит от негодования—так и хлопнул <бы> по дворян-
ским физиономиям плебейским кулаком. Я понимаю силу пред-
рассудков, да они имеют значение у людей с силою воли и с
характером, а это чорт знает что — дрянь. Ну да чорт с ними!
Они мне гадки до того, что и думать о них нет мочи; Скажу луч-
ше, что теперь есть надежда, что дела твои могут пойти успеш-
нее, ибо новый адвокат имеет действительную силу: любовь,
совесть, человечность и уважение со стороны отца, словом,
всё, чего нет у прежнего.6 Я уверен, что этот прежний и своим
усердием так же вредил тебе, как и'враждою. Такой уж чело-
век, бог с ним! Кстати: бога ради, не хвали мне его и не защи-
щай — он для меня решенная загадка. Абстрактный герой,
рожденный на свою и на чужую гибель, человек с чудесной
головою, но решительно без сердца и притом с кровью протух-
лой соленой трески. Да, природа поправила страшную ошибку
за произведение этого чудища, произведя глуздыря. Боже мой,
какая бесконечная разница, какая диаметральная противо-
положность! Глуздырь вкусил от древа познания добра и зла,
т. е. добрался до сущности и поступков ° в таком засохшем
и вместе грязном вертограде, и притом чрез такое гнилое яблоко,
что только поплевать да бросить7— и что ж?У него лицо просвет-
лилось, он словно преобразился. А тот неделю мучил хорошень-
кую девочку, ничего не мог сделать да еще написал, по сему
* мещанин-дворянин (франц.),— Ред.
** дворяне-мещане (франц.).— Ред.
522
случаю, увидя в нем прекрасное a propos,* к сестре о гадости
брачных отношений и чрез то испугал бедную девушку, опога-
нил, осквернил ее воображение тем, что ей должно узнать на
деле, а не в мысли, что для нее должно выйти из полноты свя-
тейшего чувства... о боже мой, боже мой, какая грубая, не эсте-
тическая, грязная, подлая натура! И этот человек некогда пре-
следовал меня, как чувственного, грязного человека, оскорбил-
ся моим выражением: слать с женою, тогда как мое чувство,
уже по самой своей ложности, было детски идеально, и имя
каждой из его сестер я произносил с благоговением, как имя
бога!.. Я понимаю твое чувство к нему — оно высоко и свято, ты
купил его страданиями, которые он же причинил тебе; но —
берегись его: он самый опасный твой враг: за тень оскорбления
малейшей из его эгоистических мелких претензий он не заду-
мается навеки погубить тебя и ее, если это будет в его возмож-
ности. Он уж не раз доказывал тебе это. Я<зыков> говорил
мне, что <он> питает сильную враждебность к Каткову: расце-
луй за меня Каткова, я вдвое больше люблю его за это! Это
новое доказательство, что он — человек.
Не могу выразить тебе всей радости, какую возбудили во
мне строки твои по случаю «Сеп-Ронанских вод» В<альтер>
С<котта>'.8 Что — не прав ли я? Ты не хотел мне и отвечать
на мою филиппику против твоего парадокса о Пушкине.9
О, вы всё те же, о московские души! Кто не согласен с вами да
с немецкими книжками, с тем нечего и толковать — тот ничего
не понимает. Ты, Б<откин>, тебе всех стыднее: ты судил об
искусстве, не зная его, ибо, к стыду и сраму твоему, «Сен-
Ронанские воды» В<альтер> Скотта для тебя — новость. Ты
видел искусство в немецких рефлектировщиках, и только
Шекспир еще производил в тебе разумную рефлексию и не
давал тебе твердо стать в ложном убеждении. Ты жалеешь,
что я не могу прочесть «Wahlverwandschaften»,** а я так очень
рад этому, ибо, и не читавши, знаю, что это за нещечко такое:
не только не художественное, но даже не поэтическое, а пре-
восходное беллетрическое произведение с поэтическими ме-
стами и художественными замашками.10 И если когда я буду
в состоянии прочесть его, прочту, но не для себя, а для тебя,
точно так же, как пойду для приятеля смотреть игру Караты-
гина. Я убедился теперь, что Кар<атыгин> дивный актер, а
видеть его всё-таки не могу. Что В<альтер> С<котт> в обри-
совке характеров и еще в чем-то бог знает как выше Гёте —
не согласен: как между романистами, между ними ничего нет
общего—один великий художник, другой—беллетрист. Можно
* кстати (франц.).— Ред.
** «Избирательное сродство» (нем.).— Ред.
523
сказать, что Гёте бог знает как выше В<иктора> Гюго, потому
что, несмотря на всё их неравенство, как романисты они при-
надлежат к одному роду. Что не от бога, то от рук человека:
паровая машина есть торжество человеческого ума, но как же
ее сравнивать или подводить под один разряд с растущим дере-
вом? Не думай, чтобы я отрицал необходимость и достоинство
рефлектированной поэзии: напротив, я теперь почитаю ее для
нашей дикой публики необходимее произведений истинного
творчества. Она скорее ввела бы в сознание нашего общества
идею искусства, ибо рефлексия для толпы доступнее, чем истин-
ное искусство,— и сам Булгарин драмы Шиллера ставит выше
Шекспировских. Не согласен с тобою в нападке на дядю в «Сен-
Роианских водах»: по моему мнению, классические комедии
тут нисколько не виноваты. И у Шекспира есть вестники и
наперсники, как у Корнеля и Расина с братнею, однако ж его
вестники и наперсники не напоминают их. Я давно читал
«Сен-Ронанские воды» и не говорю утвердительно о Тир-
реле, но тогда он показался мне<. . .>немножко. Клару и теперь
как перед собою вижу. На днях я перечел «Прттскую краса-
вицу» и «Ниджели». Героиня первого — глубокая сосредото-
ченная девушка, которая глубоко хранит тайну своего сердца
и только при известии о мнимой смерти своего любезного обна-
руживает <ее>, выбегая на улицу с открытою грудью, с распу-
щенными волосами. Героиня второго — девушка, которую
любовь из ветреной, капризной девочки делает сосредоточен-
ною, глубокою, словом, женщиною-героинею; она вдруг вырас-
тает и приносит великие жертвы, на какие только способна
любящая женщина. И всё это так глубоко, грациозно, истинно,
непосредственно!11 Дивный гений! А ты еще не знаешь Купера,
который если не равен В<альтер> С<котт>у, то уж непременно
выше его, как художник. Досадный человек, так бы и прибил
тебя. Совестно и говорить с тобою об искусстве. Я было уж
и махнул рукою и замолчал, да последнее письмо твЪе расше-
велило. И это ты, с которым с одним изо всех мне так отрадно
было говорить о Шекспире, и — помнишь — кажется, мы пони-
мали друг друга. По крайней мере я причисляю эти разговоры
к блаженнейшим минутам моей жизни. А всё немцы сбили тебя
с толку. Хорошие люди — говорят об искусстве превосходно,
но понимают его плохо. Я бы желал прочесть в критике Рёт-
шера всё общее — бездна глубоких философских идей; но что
собственно относится к роману («Wahlverwandschaften»),
я не интересуюсь и знать. После немцев, не верь двум челове-
кам — М. Б<акунину> и Каткову. Первому потому, что ему
природа отказала в эстетическом чувстве, он понимает искус-
ство, но головою, без участия сердца, а это немногим больше,
как если бы понимать его ногами. Что касается до второго, у не-
524
го голова если не светлее, то и не темнее, чем у первого; а
сердце — неисчерпаемый источник небесного огня. Пока он еще
глуп, но лет через пяток будет так умен, как умны мы с тобою
никогда не были, и — что всего хуже для нас — с того дня,
как он начнет умнеть, мы начнем глупеть и с последними воло-
сами растеряем последний ум (начинаю замечать, что у меня
порядочно лезут проклятые). Но теперь он не больше, как
глуздырь, или, что всё равно, поросенок, и нам, почтенным
боровьям,, говоря с ним, иной раз надо быть себе на уме. Он
больше нас знает, больше развит, здоровее душою, но ему не-
достает развития в жизни, в которую он сделал первый шаг не
с идеальной истории, в которой и я так грациозно подвизался,
но с той минуты, как начал страдать и как сказал, что блаженно
общее, а мелкая тварь страждет чорт знает за что.12 Б<откин>,
если любишь меня, заведем ругательскую переписку по сему
предмету: скучно, душа моя, хочешь заняться чем-нибудь высо-
ким, а светская чернь не понимает.13 Если не согласишься со
мною до последней запятой — на коленях прошу тебя — сце-
пимся—право, мне веселее будет жить, ведь без войны скучно,
да и силы слабеют.
Прочти в 5# № «Отечественных записок» мою рецензию на
«Пантеон» о «Буре» Шекспира: в ней есть ругачка на тебя и всех
вас, немецких спиритуалистов-идеалистов.14 Статья Каткова —
прелесть: глубоко, последовательно, энергически и вместе спо-
койно, всё так мужественно, ни одной детской черты.15 Необъ-
ятные силы в этом поросенке! Если он так только еще визжит,
то как же захрюкает-то?
Нет ли каких слухов о Кольцове? В 5 № «Отечественных
записок» стихи Лермонтова) (он уж должен быть на Кавказе) —
прелесть, но у нас есть в запасе еще лучше;16 песня Кольцова17—
объедение. Стихи Красова мне решительно не нравятся, осо-
бенно «К Дездемоне» — чорт знает, что такое.18 Огарева «Ста-
рый дом» очень понравился и Сатина — водевильные куплеты
на манер Requiem.19 Прочти повесть Панаева «Белая горячка»—
славная вещь; обрати всё свое внимание на лицо Рябинина —
это живой, во весь рост, портрет Кукольника. Что мое пред-
ложение насчет перевода для «Отечественных записок» «Виль-
гельма Мейстера» — хоть плюньте в ответ мне. Что «Ричард II»?
{{р<аевский> хотел было его в 6 №, да увидел пропуски. Что же
это? Не стыдно ли Кронебергу? «Цахеса» нельзя и подавать
в цензуру: еще с год назад он был прихлопнут целым комите-
том.20 Премудрый синедрион решил, что не прежде 10 лет можно
его разрешить, ибо-де много насмешек над звездами и чинов-
никами. Уговори и умоли Нелепого перемахнуть «Блоху».21
Нечего печатать по части переводных повестей, а оригинальных
лет во всей расейской quasi-литературе. Нет ли еще чего немец-
625
кого? Выручите. Мой дружеский поклон Грановскому и недру-
жеская благодарность за статью в «Отечественные записки»,
которую он мне обещал.22 Гони Каткова вон — нечего ему
делать в Москве. Я это лучше понимаю, ибо сам уехал из Москвы,
если не в таких обстоятельствах, то в таком же состоянии
духа. Скучно тебе будет, бедный мой Василий! Да что делать —
жизнь издевается над нами, а наше дело терпеть и повиноваться.
Прощай. Пиши ко мне. Не унывай духом и хладнокровней
играй в азартную игру на счастие жизни — авось выиграешь.
1000 раз твой
В. Белинский.
Бога ради, возврати мне письмо Языкова. Да поторопись
с своей статьей.23
151. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1840, июня 13 дня.
Письмо твое от 21 мая, любезный Боткин, и обрадовало
и глубоко тронуло меня.1 Я хотел было разразиться на него
ответом листов в пятнадцать, даже уже начал было, но статья
о Лермонтове отвлекла меня.2 Не могу делать вдруг двух дел,
потому что или ничего не делаю (и это главное дело в моей
жизни), или уж весь отдаюсь делу, которое меня занимает.
Друг, понимаю твое состояние, и не виню тебя за то, что
ты тяготишься людьми и требуешь уединения и природы.
Понимаю и твою радость об отъезде Грановского.3 От пошлых
людей легко отделываться; но от порядочных трудно, и когда
страждущий дух ищет спасения в самом себе, а случай осво-
бождает тебя именно от тех, которые более других имеют права
на твою любовь, уважение и внимание,— то так легко взды-
хаешь, как будто бы гора с плеч свалилась. Страдание твое
болезненно, в нем много слабости и бессилия, но не вини в этом
ни себя, ни свою натуру. Мы в этом отношении все — как
две капли, воды: по жизни ужасные дряни, хотя по натурам
и очень не пошлые люди. Видишь ли: на нас обрушилось бе-
залаберное состояние общества, в нас отразился один из самых
тяжелых моментов общества, силою отторгнутого от своей не-
посредственности и принужденного тернистым путем идти к при-
обретению разумной непосредственности, к очеловечению.
Положение истинно трагическое! Н нем заключается причина
того, что наши души походят на дома, построенные из кокор —
везде щели. Мы не можем шагу сделать без рефлексии, беремся
за кушанье с нерешимостью, боясь, что оно вредно. Что делать?
Гибель частного в пользу общего — мировой закон. В утешение
526
наше (хоть это и плохое утешение) мы можем сказать, что хоть
Гамлет (как характер) и ужасная дрянь, однако ж он воз-
буждает во всех еще больше участия к себе, чем могущий
Отелло и другие герои шекспировских драм. Он слаб и самому
себе кажется гадок, однако только пошляки могут называть
его пошляком и не видеть проблесков великого в его ничтож-
ности J/Воспитание лишило нас религии, обстоятельства жизни
(причина которых в состоянии общества) не дали нам положи-
тельного образования и лишили всякой возможности срод-
ниться с наукою; с деиствительностию мы в ссоре и по праву
ненавидим и презираем ее, как и она по праву ненавидит и
презирает насП Где ж убежище нам? на необитаемом острове,
которым и был наш кружок. Ио последние наши ссоры показали
нам, что для призраков нет спасения и на необитаемом острове.
Я расстался с тобою холодно (дело прошлое!), без ненависти
и презрения, но и без любви и уважения, ибо потерял всякую
веру в самого себя. В Петербурге, с необитаемого острова
я очутился в столице, журнал поставил меня лицом к лицу
с обществом,— и богу известно, как много перенес я! Для
тебя еще не совсем понятна моя вражда к москводушию, но ты
смотришь на одну сторону медали, а я вижу обе. Меня убило
это зрелище общества, в котором действуют и играют роли
подлецы и дюжинные посредственности, а все благородное
и даровитое лежит в позорном бездействии на необитаемом
острове. Вот, например, ты: что бы мог ты делать и что делаешь?
Маленький пример: ты хотел написать о концертах в Москве,
но состояние духа не позволило тебе. Б<откин>, не прими моих
слов за детский упрек или за москводушное обвинение. Нет,
не тебя, а целое поколение обвиняю я в твоем лице. Отчего же
европеец в страдании бросается в общественную деятельность
и находит в ней выход из самого отчаяния? О горе, горе нам—
И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.4
Должно быть, по этой причине, я не знаю по-немецки,
хотя и толкую об искусстве, Гёте и Шиллере. Жалкое поколе-
ние! А кстати: я не согласен с твоим мнением о натянутости
и изысканности (местами) Печорина, они разумно-необходимы.
Герой нашего времени должен быть таков. Его характер —
или решительное бездействие, или пустая деятельность. В самой
его силе и величии должны проглядывать ходули, натяну-
тость и изысканность. Лермонтов великий поэт: он объекти-
ровал современное общество и его представителей. Это навело
527
меня на мысль на разницу между Пушкиным и Гоголем, как
национальными поэтами. Гоголь велик, как Вальтер Скотт,
Купер; может быть, последующие его создания докажут, что
й выше их; но тодько Пушкин есть такой наш поэт, в раны кото-
рого мы можем влагать персты, чтобы чувствовать боль своих
и врачевать их. Лермонтов обещает то же.5
Да, наше поколение — израильтяне, блуждающие по степи,
и которым никогда не суждено узреть обетованной земли.
И все наши вожди — Моисеи, а не Навины. Скоро ли явится
сей вождь?..в
Кажется, мы, Б<откин>, начинаем, наконец, понимать
друг друга. По крайней мере, есть у меня на душе многое, чего
я никому не скажу и никому не имею охоты сказать, кроме тебя.
Не говоря уже о моих внутренних скорбях и терзаниях, кото-
рые, кроме тебя, никому не понятны, у меня и об искусстве как-
то мало охоты говорить с кем бы то ни было, кроме тебя. Осо-
бенно о Шекспире. Тут у нас с тобою есть какие-то взгляды,,
какие-то тоны голоса, только нам с тобою понятные и много
говорящие. Вот, например, Кудрявцев: я не встречал человека
с более художественным тактом, но ему недостает чести быть
почтенным боровом, как ты да я, ему недостает боровъиного
элемента; то же можно сказать и о Каткове. Говоря об искус-
стве, мы с тобою говорим вместе и о жизни и хорошо понимаем
друг друга. Я вижу, что мы теперь в равных с тобою отноше-
ниях. Ты сбирался в Питер, о лысый! Боже мой, да от одной
мысли об этом свидании выступают у меня слезы на глазах.
Неделя, проведенная с тобою, была бы вознаграждением за
восемь месяцев тяжелого страдания. Сколько бы надо было
сказать друг другу, как бы каждое слово было полно души и
значения, каждый разговор жив, спор интересен! Ах, В<откин>,
зачем ты написал мне об этом несбывшемся намерении, лучше
бы мне было не знать о нем!
Начало письма твоего обмануло меня: я затрепетал, думая
поздравить тебя совсем не с переселением в беседку, а с чем-
нибудь лучшим... Тиой переговор с отцом об обеспечении и
фраза: «женатому на произвольность любви родительской
полагаться нельзя»-- опять заставили меня ожидать уведом-
ления, что твоя история подвинулась'. Что ты об этом мало
пишешь? Слушай, Б<откин>: сохрани тебя бог, если у тебя есть
задняя мысль, что мое участие в твоей истории не так горячо
и сильно, чтобы ты мог уведомлять меня обо всякой мелочи,
не боясь, что я холодно приму это! Большей обиды ты не мо-
жешь мне сделать. Богу известно, чего стоит мне твоя история,
скольких апатических минут, скольких сомнений и в любви,
и в женщине, и во всем святом жизни! Право, и на мою долю
досталась некоторая часть твоих страданий. Слышишь ли —
52S
жду с нетерпением всякой новости. От Ник<олая> Баку-
нина) получил я письмо, пребестолковое, из которого я мог
понять, что <он> без ума от свидания с семейством и что
Миш<ель> обнял его, как поросенка, и уверил его, что он прав
и чист, как солнце, и что ты сам это признал. Если увидишься
с Н. Б<акуниным>,— будь верен своему правилу идти прямою
дорогою и говори ему всё, что чувствуешь и как понимаешь.
Получил письмо йот М<ише ля >,7 он не знает моего настоящего
к нему расположения, относится ко мне дружелюбно и, сколько
для него возможно, искренно; но я знаю, что знаю — меня не
надует так легко, как надувает себя *и других. Увидимся —
потолкуем, и я не думаю, чтобы мои толки были ему слишком
приятны. Спекулятивной натуры не видал, слава богу; она
справлялась в конторе о моей квартире, но не была — и хорошо
сделала: я бы прицел ее слишком теоретически и даже эмпи-
рически.8
Живу я ни хорошо, ни слишком худо. К Питеру притерпел-
ся. Спасибо ему. Я уже не узнаю себя и вижу ясно, что надо
в себе бить: это его дело. В письме нельзя высказать этого.
Больше всего меня радует, что я узнал, наконец, что чужие
мысли, как бы ни противоречили нашим, должно выслушивать
с уважениеми любопытством, если только говорящий их понимает
сам себя. Недавно я поймал себя в двух или трех случаях,
принявши за явную нелепость чужое мнение (потому только,
что оно противоречило моему) и потом, увидев* что оно имело
основание и заставляло меня отступиться от кровного убежде-
ния, приняв в него новую сторону, новый элемент. Всякая инди-
видуальность есть столько же и ложь, сколько и истина —
человек ли то, народ ли, и только ознакомляясь с другими
индивидуальностями, они выходят из своей индивидуальной
ограниченности. Но об этом после. С французами я помирился
совершенно: не люблю их, но уважаю. Их всемирно-историче-
ское значение велико. Они не понимают абсолютного и конкрет-
ного, но живут и действуют в их сфере. Любовь моя к родному,
к русскому стала грустнее: это уже не прекраснодушный энту-
зиазм, но страдальческое чувство. Всё субстанциальное в нашем
народе велико, необъятно, но определение гнусно, грязно,
подло.
Состояние моего духа похоже на апатию. Ясный день —
я счастлив, но счастлив животно, без мысли, без трепета любви,
без страдания. Природа радует мой организм, но не дух.<. . .)
судьба дала на мою долю только бедные, но верные блага.
Что делать! Всякому своя дорога. При мысли о высших благах
грудь стесняется, сердце замирает и мною овладевает что-то
похожее на бешеное отчаяние. Духовные потребности всё
сильнее и сильнее, но они, как огонь под снегом. Я притерпелся.
34 Белинский, т. XI
629
Поздравь меня! Читаю В<альтер> Ск<отта> и Купера,—
искусство много дает мне — легче становится нести жизнь.
Какие художники! Бога ради, прочти «Красного морского раз-
бойника» Купера — глубоко и необъятно, как море, просто,
как жизнь петербургского чиновника, грандиозно, как — при-
ищи сам приличное сравнение.9 Велики, но когда читаешь
Шекспира, об них и думать не хочется — малы и обыкновенны.
Недавно опять прочел вслух «Ричарда II». У!.. Нет, брат, что
ни говори, а насчет Шиллера кто-нибудь из нас грубо не по-
нимает одного. Всё, что ты о нем пишешь — правда, да только
трагедий-то его читать дет мочи. Но об этом после (я не дам
тебе покою), а теперь некогда.
Ну, брат, твоя мнительность о своих правах на наследство
от отца — воля твоя — доходит до смешного. Должны быть
всему границы. Если у сына с отцом есть духовная связь—он
его законный наследник; если нет ее — опять то же. В послед-
нем случае это штраф за то, что, не спросясь тебя, произвел
тебя на свет. Вместо того, чтобы его бить батоги и весьма живота
лишить, ты берешь с него деньги и имение. Сверх того, ты
имеешь и другие права — ты служил ему. Стыдно, брат. Пере-
стань дурачиться.
Доставитель этого письма, г. Анненков, мой добрый при-
ятель, хоть я виделся с ним счетом не больше десяти раз.10
В каком бы ты ни был состоянии духа, ты должен принять его
радушно — для "меня. Если же ты будешь хоть сколько-нибудь
в состоянии выйти из себя хоть на минуту, ты увидишь, что
это бесценный человек, и полюбишь его искренно. От него ты
услышишь многое обо мне интересное, о чем не хочу писать.
О том же, о чем он скажет тебе никому не говорить, действитель-
но не говори. Катков узнает сам. Анненков тебе сообщит и о
моих новых знакомствах, особенно о Комарове. Я вошел в их
кружок и каждую субботу бываю на их сходках. Моя натура
требует таких дней. Раз в неделю мне надо быть в многолюд-
стве, молодом и шумном.
Каково? статья о «Герое нашего времени» не поспела и будет
напечатана в 2 №. Досадно, а всё московская лень!
Ах, кстати: вот тебе стихи:
Как не к толстой-то <\ . .)>
Подбираются клопики —
Придираются к нам
Черногузые попики.
И у них есть фискал
Негодующий,
И к тому ж грамотей,
Н*. российских певцов
Им перстом указующий:
530
Муравьев фарисеи
Монахующий.11
Это написал Якубович!11 Вот уж подлинно — удалось <...>!
Просвещения маяк
Издает большой дурак,
По прозванию Корсак.
Помогает дурачок,
По прозванью Бурачок.18
Это эпиграмма Соболевского, а как в «Маяке» участвует
еще какой-то г. Зеленый, то наш Языков и прибавил от себя
еще два стишка:
Тут вмешался <. . .> вареный,
По прозванию Зеленый.14
Кольцов прислал мне чудесную песню — вот она:
1.
Так и рвется душа
Из груди молодой,
Хочет воли она,
Просит жизни другой.
То ли дело вдвоем
Над рекою сидеть,
На зеленую степь,
На цветочки глядеть\
3.
То ли дело вдвоем
Зимню ночь коротать,
Друга жаркой рукой
Ко груди прижимать.
По утру, на заре,
Обнимать, провожать,
Вечерком у ворот
Его вновь поджидать!1*
531
34*
Прочти ее Кудрявцеву. Что ж он не пишет ко мне — ведь
он уже отделался от экзамена. Скоро ли он в Питер — я жду
его к себе на квартиру. О Каткове тоже. ни духу, ни слуху,
словно пропал.16
Прощай, мой бесценный Василий! Дай бог, чтобы ты скоро
мог порадовать меня доброю весточкою, и, если это не поме-
шает добрым вестям,— вдруг отворяется дверь — и лысый
входит... Какие дни! На несколько-то дней у нас стало бы жиз-
ни — в месяцы мы бы надоели друг другу, но не по недостатку
любви, а потому, что у людей недействительных всё в минутах
и днях. Но я опять заговариваюсь, а Анненков ждет. Прими
его, как человека, и как человека, от меня пришедшего к тебе.
Кирюша17 ко мне ходит — он тебе кланяется и с тоскою ждет
московских. Панаев и Языков тебе кланяются. Прощай.
Пиши пожалуйста.
Твой В. Б.
152. К.С.АКСАКОВУ
СПб. 1840, июня 14.
Переписка наша, любезный Константин, производится до-
вольно недеятельно; но, как ее живости мешают обстоятельства,
равно извиняющие обоих нас, то об этом нечего и говорить,—
и вот тебе <ответ) на твое письмо, в котором, по обыкновению
всех безалаберных людей, не выставлено года и числа, но кото-
рое я получил уже несколько месяцев назад.1 Ты пишешь, что
письмо мое удивило тебя искренностию тона, доказывающего
прямоту наших отношений, которых (замечаешь ты) не должно
смешивать с дружбою. Скажу тебе на это, что меня очень
удивило твое удивление, равно как и опасение, чтобы я обыкно-
венных приятельских отношений, скрепленных взаимным ува-
жением и долговременным знакомством, не смешал с друж-
бою. В самом деле, то и другое довольно странно с твоей стороны.
Я всегда был с тобою прям и искренен, даже гораздо больше
иногда, нежели сколько позволяли сущность наших отношений
и деликатность. Как бы ни любил я тебя, но я любил тебя для
тебя, а не для себя, как пишешь. Сколько ни мало я заслужи-
ваю уважения и любви, но я слишком привык видеть людей,
добивавшихся моего знакомства и приязни, и если эти люди
сами по себе не были для меня интересны, мое самолюбие мол-
чало, а громко говорила моя нетерпимость. Во мне много поро-
ков, особенно мелйого самолюбия, но сердце мое, право, лучше
всего меня и никому не сделало бы стыда. Во всех отношениях
с людьми я искал любви и дружбы, и если перед многими возвы-
шался, то — как тебе известно — перед многими и умалялся,
632
возвышая их на свой счет. Нет, если к чему я всего менее спо-
собен, по натуре моей, так это к поддержке каких бы то ни было
отношений из расчетов самолюбия и всяких других расчетов;
тогда как, если б я был способен к этому, то мог бы выиграть
слишком много. Что же касается до тебя, ты больше, нежели
кто-нибудь другой, не имел права на подобное подозрение, пото-
му что самые мои несправедливости (если они были) и недели-
катность (которая точно была) происходили из моего чересчур
прямого и откровенного характера.2 Любезный Константин),
перейти из безотчетной веры в людей в безотчетное сомнение
значит сделать большой шаг к сознанию, но в смысле момента—
не больше. Действительного же приобретения тут нет, это про-
мен 0 на 0, а из 0 + 0 = 0. Ты пишешь мне о новых своих
друзьях (о которых я не могу сказать ни худого, ни доброго,
исключая Д. Щ<епкина>, ибо не знаю их), пишешь, как тебе
с ними приятно, но изо всего тона письма твоего я вижу, что
ты их нисколько не любишь, и во всех твоих отношениях про-
глядывает горькая и мучащая тебя мысль: не очаровывайся и
разочарования не будет. Равным образом, еще не значит вырвать-
ся из пустого кружка (к которому я за честь почитаю и теперь
принадлежать) и совершенно забыть его, когда беспрестанно
обращаешься к нему, чтобы поносить его перед человеком,
который — как тебе известно — принадлежит к нему безраз-
дельно и почитает лучшим и драгоценнейшим, что дала ему
жизнь. В переводе на здравый смысл, всё это значит—молодо—
зелено. Но я понимаю это, хоть и стою далеко выше этого, и не
виню тебя. Твоя врожденная деликатность не допустит, после
этого объяснения, говорить худо мне о лучших моих друзьях,
и ты можешь забыть об этом, как забываю я, дописывая послед-
нее слово этой страницы.
Но я не думаю оскорбить тебя или выйти из границ наших
отношений, сказавши тебе, что тон твоего письма, как выраже-
ние состояния твоего духа, наводит на меня мрачную тоску.
Не могу себе вообразить более ужасного состояния. Ты пишешь,
что живешь хорошо, доволен собою, понимаешь Гегеля, видишь
свое место в науке; и в то же время говоришь, что тебе не выйти
из твоей односторонности, и что действительность закрыта
и недоступна для тебя. Если ты прав, то должен бояться науки,
ибо действительность знания есть действительность жизни,
но без последней она порождает (в науке) Тредьяковских и
Шевыревых. Говорю тебе это смело, не имея желания оскорбить
тебя, но желая показать тебе собственное твое противоречие
с самим собою. Сказать правду, оно столько же радует меня,
сколько и трогает: я вижу в нем начало благодетельного пере-
лома, первый шаг выхода из непосредственности. Тебе еще
страшно взглянуть на свое положение прямыми глазами и
533
назвать вещь ее настоящим именем; но ты уже много приятных
мечтаний принес в жертву истине. Я надеюсь, что скоро кончатся
и твои другие предубеждения и ты убедишься, что ни с моей
и с других сторон тебе не было никаких гонений, и что если в тебе
что-нибудь было оскорбляемо мною или кем другим,' так это
твое самолюбие, а не твое человеческое достоинство. Странно
обвинять тебе меня в том, что я не хотел и не мог делить с тобою
мечтаний и называть их действительностию, а я знаю, что это
и называешь ты гонениями, Я способен принимать мечты за
действительность, но я всегда жестоко наказывал себя за подоб-
ные заблуждениями всегда имел силу плевать на свои пошлень-
кие чувствованьица. Теперь, слава богу, кажется, я потерял
навсегда способность к детским увлечениям. Я решил, что самая
мертвая, самая животная апатия лучше, выше, благороднее
мечтаний и ложных чувств. Зато теперь я или в апатии, или
если чувствую, то не имею причины стыдиться своего чувства.
У меня теперь много ложных мыслей и рефлексий, но нет уж
пошлых чувств. Вот, любезный Константин, истинная причина
того, что ты называешь оскорблениями и гонениями тебя с моей
стороны: это разность наших направлений. Я так думаю, хотя и
могу ошибаться. Во всяком случае, тебе не за что сердиться
на меня: это ответ*на твое письмо.
Теперь о Гоголе. Он великий художник, о том слова нет.
Я и теперь не вижу, чтобы он был ниже В<альтер> Ск<отта>
и Купера, и не почитаю невозможным, чтобы последующие
его создания не доказали, что он выше их. Сверх того, он и
ближе их к нам, следовательно, понятнее для нас. Но он не
русский поэт в том смысле, как Пушкин, который выразил и
исчерпал собою всю глубину русской жизни и в раны которого
мы можем влагать персты., чтобы чувствовать боль своих
и врачевать ее. Пушкинская поэзия — наше искупление,
а в созданиях Гоголя я вижу только «Тараса Бульбу», которого
можно равнять с «Бахчисарайским фонтаном», «Цыганами»,
«Борисом Годуновым», «Сальери и Моцартом», «Скупым
рыцарем», «Русалкой», «Египетскими ночами», «Каменным
гостем». В форме все художественные произведения равны, но
содержание дает различную ценность: «Ричард II», «Отелло»,
«Гамлет», «Макбет», «Лир», «Ромео и Юлия» всегда будут выше
«Венецианского купца», а «Тарас Бульба» выше всего осталь-
ного, что напечатано из сочинений Гоголя.3
Познакомился я с твоим братом, Иваном Сергеевичем.
Славный юноша! В нем много идеальных элементов, которые
делают человека человеком, но натура у него здоровая, а на-
правление действительное, крепкое и мужественное.4 Я очень
полюбил его. Молодое поколение лучше нас; оно много
обещает. i
534
Засвидетельствуй мое искреннее почтение Сергею Тимо-
феевичу, Ольге Семеновне5 и всему твоему семейству. Будь
здоров и счастлив да поскорее приезжай в Питерi Панаев тебе
кланяется, Языков также. Прощай.
Твой В. Белинский.
153. Д. П. ИВАНОВУ
СПб. 1840, июня 17 дня.
Действительно, мой милый Дмитрий, я сердился и горько
жаловался на твое молчание, забыв о твоих экзаменах; но те-
перь вижу, что был не прав. Пожалуйста, не хлопочи больше
и даже не упоминай и имени Вологжанинова: эта скотина не
стоит того, чтобы думать о нем.1 Тридцати рублей я, разумеется,
не отдам ему, письма его буду рвать, не читая и не отвечая ему.
Я всё думая, что это не его деньги, и почитал себя премного
обязанным ему, рассыпался в благодарности, при просрочке
кланялся ему, унижался перед ним, как перед человеком, кото-
рый, желая услужить мне, навлек на себя бездну неприятностей.
Теперь вижу ясно, что он — подлый и гнусный ростовщик.
Недаром с первого взгляду мне не понравилась его холопская
рожа и холопские манеры. Ну, да чорт с ним — он не стоит,
чтобы тратить для него время, бумагу и чернила.
Известие твое о Дарье Титовне поразило меня ужасом: я
никак не воображал, чтобы она была в такой ужасной нужде.2
Вольно же было тебе не уведомить меня! Ты пишешь, что я не
хорошо поступил, назначив лето сроком уплаты: но кто же мо-
жет знать будущее, и разве я виноват, что сам бьюсь, как
рыба об лед? Теперь я ничего не могу сделать, но недели через
две надеюсь прислать ей рублей пятьдесят. Не можешь ли ты
пока призанять для нее? Скажи ей, что я очень огорчился,
узнав о ее бедственном положении, которого сам я причиною,
но что теперь ничего не могу сделать, кроме как прислать
недели через две 50 р. да через месяц другие 50 р.; но чтобы
в получении всего долга к новому году она нисколько не со-
мневалась. Ее долг для меня священ, ибо я помню, что она для
меня делала и чем я ей обязан, да и кроме того, я буду иметь
в декабре средства, так что мне ничего не будет стоить уплата
каких-нибудь 200 рублей. Для Никанора тоже пришлю недели
через две рублей 50. Видишь ли в чем дело, любезный Дмитрий:
теперь лето, самое ужасное время для книгопродавцев, литера-
торов, журналистов. Это время для них настоящая засуха.
Я рад и тому, что могу еще брать из конторы по 25 да по 50 руб-
лей, чтобы кое-как пробиваться ими. Но начало зимы должно
меня очень и очень поправить — с нею кончится мое нищен-
ство, хотя еще богатство и не начнется.
535
Письмо Никанора меня порадовало: оно грустно и искрен-
но.3 Есть надежда, что он очнется. Тогда кончится и мое к нему
равнодушие. Смотри за ним, чтобы он изо всех сил готовился
к экзамену, но чтобы не отчаивался, если не выдержит. Не го-
вори ему этого, но вот какое мое решение: если не выдержит,
еще год куда ни шел. В декабре возьму его к себе в Питер
и продержу до половины июня, а там опять пошлю к тебе.
В это время он позаймется под моим личным надзором, посмот-
рит Петербург и на свет божий, а то ведь он медведь настоящий.
Смотри же, не сказывай ему этого, а то он обрадуется, да и
ничего не будет делать. Молодому воображению льстит пере-
мена места и обстоятельств, и от них-то, а не от своей силы и
воли, ждут молодые люди спасения. Когда он не выдержит
экзамена, ты прочтешь ему это место письма, чтобы он не при-
ходил в отчаяние. С ним надо осторожно поступать. Бога самого
ради, пристань к нему и не отстань до тех пор, пока он не сде-
лается опрятен. Ужасная неопрятность, до которой он дошел,
есть свидетельство ужасного упадка его духа. Белье бельем,
а попечение о своей внешности своим чередом. Есть вода и гре-
бень — можно поправить зло, если не истребить его в корне.
Пусть купается на дню два, три раза, входит в реку в рубашке,
потом выжимает ее и просушивает слегка: от этого две пользы —
и белье чище, и испарина слабее. Смотри за его нравственно-
стию: с кротостию выговаривай ему за всякую грубость, невеж-
ливость, особенно перед Леонорою Яковлевною.4 Ах, Дмитрий,
ты так много для меня делаешь, что мне совестно. Ни от кого
не видел я столько самой бескорыстной преданности, как от
тебя. Дай бог, чтобы я мог когда-нибудь расплатиться с тобою.
Дорого яичко к светлому дню,— говорит лословица: дорога
услуга во-время, а ты всегда услуживал мне слишком во-
время. Потерпи еще немного. Мой горизонт начинает прочи-
щаться, и с началом зимы мои обстоятельства будут так хороши,
как еще никогда не бывали.
Желаю тебе получить в институте инспекторское место.
Надо пробовать свои силы и браться за всё. Ты правду говоришь,
что Алексей5 — худой пример и что на его коне не далеко уска-
чешь. Экая досада: вдруг получил я писем с десяток (от твоих
стариков и В<асилия>П<етровича>, от сестры, от тебя и Ника-
нора и из-за границы)6 и не знаю, обронил что ли, только письма
Алеши не нахожу, а я не успел и прочесть его.
О каком это ты пишешь Николае Зотовиче Зотове? Неужели
это тот, что был у меня от Алеши? Я счел его за господского
человека, и мне не о чем было толковать с ним. Вольно же было
Алеше прислать его ко мне без письма и без рекомендации.7
Сделать я для него ничего не могу. В. П. Боткин в дела такого
рода решительно не входит. Я бы для тебя готов кому угодно
536
всё сделать; но больше возможности никто ничего не делает,
а если нет возможности, то и толковать нечего. •
Прощай, мой добрый Дмитрий. Низко кланяюсь твоей хо-
зяйке и целую ее беленькую ручку, а внучку, забывши всякое
приличие, прямо в уста сахарные. Кланяйся всем знакомым.
Твой навсегда В. Белинский.
Вот мой адрес слово в слово:
В С.-Петербург.
В контору редакции «Отечественных записок», на Невском
проспекте, против Гостиного ряду, в доме Лукина, № 47.
В. Г. Белинскому.
Не переменяй ни слова в этом адресе — и будет так. И вы-
пиши этот адрес Алеше, коему от меня поклон и лобызание.
154. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1840, августа 12 дня.
Любезный мой Боткин, ты просишь меня писать к тебе,
на ярмарку,1 говоря, что я люблю писать, а ты любишь читать
мои письма. Вот я и исполняю твое желание, но письмо мое
доставит тебе не радость и утешение, а горесть и страдание.
Ни слова больше об утешении и радости — это слова обман-
чивые и бессмысленные, понятия отрицательные, а не поло-
жительные! Я всё думал, что горе и страдание даны человеку
для того, чтобы он лучше знал радость и блаженство; но теперь,
как.опыт заставил меня глубже заглянуть в жизнь, я вижу,
что радость и блаженство даны, человеку для того, чтобы он
сильнее страдал, жесточае мучился,— и жалок тот, кто ищет
в жизни не минут счастия, а прочного счастия, кто видит в
жизни не ряд бивуаков, а постоянный дом, с филистерским
халатом! Еще есть в нем смысл, если он чувствует в себе бла-
городную решимость и божественную способность сделаться
филистером во всем значении этого слова, т. е. скотиною впол-
не,— тогда счастие может быть постоянным гостем и на его
кровати, где потеет и пыхтит он с своею сожительницею, и за
столом, где упитывается он бедными, но верными благами
жизни, которые уже стали для него и богатыми и верными. Но
если он неспособен сойтись с прозою жизни и довольствоваться
пресною водою с несколькими каплями вина, — нет ему сча-
стия на земле, хотя он и более,чем кто другой,и желает счастия,
и стремится к нему, и достоин его!..
Знаешь ли, Боткин,— ну да что за эффектные предисловия —;
к чорту их и прямее к делу. Боткин, — Станкевич умер!2
Боже мой! Кто ждал этого? Не был <ли> бы, напротив,
537
каждый из нас убежден в невозможности такой развязки столь
богатой, столь чудной жизни? Да, каждому из нас казалось
невозможным, чтобы смерть осмелилась подойти безвременно
к такой божественной личности и обратить ее в ничтожество.
В ничтожество, Боткин! После нее ничего не осталось, кроме
костей и мяса, в которых теперь кишат черви. Он живет, ска-
жешь ты, в памяти друзей, в сердцах, в которых он раздувал
и поддерживал искры божественной любви. Так, но долго ли
проживут эти друзья, долго ли пробьются эти сердца? Увы!
ни вера, ни знание, ни жизнь, ни талант, ни гений не бессмерт-
ны! Бессмертна одна смерть: ее колоссальный, победоносный
образ гордо возвышается на престоле из костей человеческих
и смеется над надеждами, любовию, стремлениями!..
О горе нам, рожденным в свет!
сказал старик Державин.
Сын роскоши, прохлад и нег,
Куда, Мещерский, ты сокрылся?
Оставил ты сей жизни брег,
К брегам ты мертвых удалился!
Здесь персть твоя, а духа нет.
Где ж он?— он там!— Где там?— Не знаем!
Мы только плачем и взываем:
О горе нам, рожденным в свет!8
Видишь ли, какая разница между прошлым и настоящим
веком? Тогда еще употребляли слова там и туда, обозначая
ими какую-то terrain incognitam,* которой существованию
сами не верили; теперь и не верят никакому там и туда, как
бессмыслице, отвергаемой разумом, и не употребляют даже
в шутку этих пустых слов. Тогда еще плакали и взывали;
а теперь, молча и гордо, твердым шагом идут в ненасытимое
жерло смерти и с улыбкою отрывают от сердца лучшие его
стремления и чистейшие привязанности. «Трагическое поло-
жение!»— воскликнешь ты с улыбкою торжества. Дитя, полно
тебе играть в понятия, как в куклы! Твое трагическое — бес-
смыслица, злая насмешка судьбы над бедным человечеством.
Трагическое заключается в коллизии страсти с долгом, для
осуществления нравственного закона. Для этого избирается
герой, благороднейший сосуд духа, как самый жирный баран
для заклания. Прекрасно, но дальше еще смешнее. Герой,
например, любит замужнюю женщину: естественное влечение
* неизвестную землю (латин.).— Ред.
538
сердца стремит его к ней, к обладанию ею, а долг велит от нее
оторваться. Если он последует естественному влечению сердца,
его блаженство будет неполно, ибо будет отравлено бедствием
мужа, раскаянием любовницы, укорами совести и, наконец,
возможностию трагической катастрофы; оторвется он от нее —
его удел — страдание, болезненное чувство по вечном покое,
т. е. по вечном ничтожестве в лоне материи. Стоит ли жить
в том и другом случае! Я, Боткин, я не герой, но люблю героев,
,и в иные минуты мне кажется, что я пожертвовал бы тысячью
жизнями в ознаменование моей бесконечной любви и бесконеч-
ного умиления к благородной жертве долга, всегда предпочту
ее безмолвное страдание беззаконному, хотя и божественному,
блаженству; но закон-то, осуждающий на страдание повиную-
щегося ему так же, как и неповинующегося, закон-то этот,
о Боткин! я и ненавижу и презираю. Общее — это палач чело-
веческой индивидуальности. Оно опутало ее страшными узами:
проклиная е*о, служишь ему невольно.
Смерть Ст<анкевича> не произвела на меня никакого осо-
бенного впечатления. Я принял известие о ней довольно равно-
душно. Думаю, что причина этого отчасти и долговременная
разлука: Ст<анкевич> оставил меня совсем не> тем, чем я стал
теперь и был без него. Он поехал в Европу, я в Азию — на
Кавказ.4 Духовную жизнь мою я считаю с возвращенья с. Кав-
каза, — и всё это развитие до сей минуты (лучшее, по крайней
мере, примечательнейшее время моей жизни) совершалось без
него. Разлука — ужасная вещь: с нею, как и со смертию,
часто всё оканчивается; как и смерть, она смеется над слабо-
стию нашей натуры. Но это не главное. Главная причина—состоя-
ние моего духа, апатическое, сухое, безотрадное, причины кото-
рого и во внешних обстоятельствах и внутри. Внешние мои
обстоятельства худы донельзя, до последней крайности.
А внутри — не умею и сказать. Мысль о тщете жизни убила
во мне даже самое страдание. Я не понимаю, к чему всё это и
зачем: ведь все умрем и сгнием— для чего ж любить, верить,
надеяться, страдать, стремиться, страшиться? Умирают люди,
умирают народы, — умрет и планета наша, — Шекспир и
Гегель будут ничто. Известие о смерти Ст<аыкевича> только
утвердило меня в этом состоянии. Смерть Ст<анкевича> пока-
залась мне тем более естественна и необходима, чем святее,
выше, гениальнее его личность.
Всё великое земное
Разлетается, как дым:
Ныне жребий выпал Трое,
Завтра выпадет другим.5
639
Всё вздор — калейдоскопическая игра китайских теней.
О чем же жалеть!..
Ст<анкевич> умер в Нови, между Миланом и Генуею, в
ночь с 24 на 25 июня; тело его временно положено в Генуе.
Меня уведомляет Ефремов, который, счастливец! был свидете-
л м смерти его, вместе с В. А. Дьяковою, которая (о сем никому
ни слова, ибо это ее тайна) теперь в Берлине. Ефр<емов> не
сообщает никаких подробностей, но обещает сделать это вперед.6
Напрасно ты завидуешь нам—"тебе, кажется, лучше нас,
судя по твоему последнему письму к Каткову.7 К<атков> хан-
дрит — для него исчезла всякая достоверность в жизни и зна-
нии. Он читал мне отрывки из Фрауенштета — молодец Фрауен-
штет!8 После его брошюрки пропадет охота не только резонер-
ствовать или мыслить, но и что-нибудь утверждать. Очень рад,
что тебе понравилась 2-я статья моя о Лерм<онтове>.9 Кроткий
тон ее—результат моего состояния духа: я не могу ничего ни
утверждать, ни отрицать и поневоле стараюсь держаться сере-
дины. Впрочем, будущие мои статьи должны б!ать лучше преж-
них: 2-я статья о Лермонтове> есть начало их. От теорий об
искусстве я снова хочу обратиться к жизни и говорить о жизни.
В «Наблюдателе» и «Отечественных записках» я доселе коло-
бродил, но это колобродство полезно: благодаря ему, в моих
статьях будет какое-нибудь содержание не так^ как в телескоп-
ских. Но об этом после или когда-нибудь. Да скажи, ради самого
бога, или ты не получил моего письма с Анненковым^ что ни слова
не упоминаешь ни о первом, ни о (что всего интереснее для
меня) втором?10 Ты спрашиваешь, как я увиделся с Бакуни-
ным)? О сем, как и о многом прочем, что всё составит ответ на
твои последние два письма, я пишу нынче же, а пошлю завтра
или послезавтра в Москву, с Межевичем, который по приезде
отдаст его твоему брату.11 Это письмо будет ждать тебя в Мос-
кве — оно очень интересно. Прощай, Боткин. Скучно на этом
свете, а другого нет!
Твой В. Белинский.
Прочел три акта «Антония и Клеопатры». Творец небесный,
неужели и Шекспир сгнил — и только? Бога ради, Боткин,
скажи мне, есть ли у Шекспира хоть что-нибудь, не говорю
дрянное, а не великое, не божественное? Вальтера Скотта
читаю запоем: фу ты, какой пышный! Прочел пять трагедий
Софокла — новый мир искусства открылся передо мною. Вижу,
что одно сознание законов искусства без знания произведений
его — суета сует. Катк<ов> много заставил меня двинуться,
сам того не зная. Я сбираюсь писать историю русской лите-
ратуры с пиитикою, для книгопродавца Полякова, за 4000 р. асе.
(это пока еще тайна).12 Статью Рётшера, переведенную тобою,
540
знаю по отрывкам — интересная статья, а перевод несколько
наскоро сделан.13 Боткин, прочти роман Купера «Последний из
могикан»: в следующем № «Отечественных записок» помещаем
две части нового романа Купера, служащего продолжением
«Могикан». Перевод Каткова, Панаева и Языкова. Глубокое,
дивное создание.14 Катков говорит, что многие места этого рома-
на украсили бы драму Шекспира.
155. В. П. БОТКИНУ
<12—16 августа 1840 г. Петербург.)
СПб. 1840, августа 12 дня.
В письме твоем от 24 июля, любезнейший Василий, спраши-
ваешь ты меня о моем свидании с Бакуниным).1 Тут целая
история, или, лучше сказать, целая драма. Постараюсь изло-
жить ее тебе как можно обстоятельнее. Не скрою от тебя, что
я ждал Б<акунина> с некоторым беспокойством. Н<иколай>
Б<акунин) пш&л ко мне, что М<ишель> хочет со мною обстоя-
тельно и насчет всего переговорить и объясниться, а я чув-
ствовал, что это объяснение с моей стороны будет бранью и
ругательством, и потому, зная о своей храбрости, я несколько
беспокоился предстоящим свиданием. Вдруг, в одно прекрасное
утро, является ко мне Катков в каком-то необыкновенно и стран-
но-одушевленном состоянии и с разными штуками и мистифи-
кациями объявил наконец мне, что Б<акунин> приехал, что
вчера, с заднего крыльца, часов в И ночи явился он к Панаеву,
что Панаев не мог скрыть своей к нему холодности, от чего
Б<акунин> конфузился, смотрел на него исподлобья подозри-
тельными глазами, а К<атков> не выходил из своей комнаты.
Кстати: в разговоре с Панаевым Б<акунин> между прочим
возвестил ему, с умиленною гримасою, что отец его — святой
старик, что он сам теперь остановился в гостинице, платит за
большую комнату 4 р. в сутки, но что он переменит квартиру,
ибо ему должно беречь деньги и пр. Беседа Панаева с Баку-
ниным) была самая тяжелая, ибо Б<акунин> не понравился
Панаеву с первого взгляда, а как я постоянно уведомлял его
об участии, которое принимал он в твоей истории,2 то Б<аку-
нин> был ему просто омерзителен. Катков пришел ко мне
поутру—я встал поздно, и вот мы ждем, ждемБ<акунина>, а его
всё нет, как нет. Вот уж скоро и 12 часов. Мы уже решились
было идти к Панаеву в чаянии там обрести нашего абстрактного
героя. Но вдруг гляжу в окно—на дворе длинная уродливая фи-
гура, в филистерском прегнусном картузе, спрашивает меня.
Диким голосом закричал я ему в окно: «Б<акунин>, сюда!»
Кровь прилила у меня к сердцу. Наконец он вошел, я поспешил
выйти в переднюю, чтобы подать ему руку и не допустить его
броситься ко мне на шею; однако ж он прикоснулся своими
541
жесткими губами к моим и, через спаленку, прошел в мой
кабинет, где и встретился с Катк<овым> лицом к лицу. К<атков>
начал благодарить его за его участие в его истории.3 Бакунин,
как внезапно опаленный огнем небесным, попятился назад и за-
дом вошел в спальню и сел на диван, говоря с изменившимся
лицом и голосом и с притворным равнодушием: «Фактецов,
фактецов, я желал бы фактецов, милостивый государь!» —
«Какие тут факты! Вы продавали меня по мелочи — вы под-
лец, сударь!» — Б<акунин> вскочил. «Сам ты подлец!» —
«СкопецЬ — это подействовало на него сильнее подлеца: он
вздрогнул, как от электрического удара. К<атков> толкнул его
с явным намерением затеять драку. Б<акунин> бросился к пал-
ке, завязалась борьба. Я не помню, что со мною было — кричу
только: «Господа, господа, что вы, перестаньте»,— а сам
стою на пороге и ни с места. Б<акунин> отворачивает лицо
и действует руками, не глядя на Каткова; улучив минуту, он
поражает К<атко>ва поперек спины подаренным ему тобою
бамбуком, но с этим порывом силы и храбрости его оставили та
и другая,— и К<атков> дал ему две оплеухи. Положение
Б<акунина> было позорно: К<атков> лез к нему прямо с своим
лицом, а Б<акунин> изогнулся в дугу, чтобы спрятать свою
рожу. Во время борьбы он вскричал: «Если так, мы будем
стреляться с вами!» Достигши своей цели, т. е. давши две
оплеухи Б<акунин>у, К<атков> наконец согласился на мои
представления и вышел в кабинет. Я затворил двери. На полу
кабинета валялась шапка Б<акунин>а, спаленка*моя обсыпана
известкою, которая слетела с потолка1 от возни. Вообрази себе
мое положение. Я был весь на стороне К<атков>а; но было жаль
Б<акунин>а, хотя мое сожаление было для него оскорбительнее
всякой обиды; к тому же он был моим гостем и у меня в доме
подвергся позорным побоям. Равным образом, мое положение
было затруднительно и в отношении к Каткову: мне было за
него досадно, что он мою квартиру избрал театром <такого>
рода объяснения, а между тем я в то же время чувствовал, что
есть такие положения в жизни, когда только одни филистеры
думают о приличиях и отношениях. Однако ж я вышел в комна-
ту, где был Катков: я не имел силы быть' с глазу на глаз с опо-
зоренным Б<акуниным>. Мне было жаль его, но мое сожаление
оскорбило бы его, если б я ему его высказал. Вдруг К<атков>
снова бросился к нему. Я думал, что это начало новой баталии,
схватил его за руку и стал уговаривать. «Одно только слово!»—
сказал он, подошел к Б<акунину>, который сидел, и, нагнув-
шись к его физиономии, грозя пальцем (как будто намере-
ваясь отдуть им по носу), сказал ровным, сосредоточенным
голосом: «Послушайте, милостивый государь, если в вас
есть хоть капля теплой крови, не забудьте же, что вы сказали».
542
Засим, внявши моим просьбам, он ушел. Ну, брат Василий,
не забыть мне этого дня. Я сыграл тут роль мокрой курицы.
Мне бы следовало или молча, с ученым видом знатЬка,4 смотреть
на занимательный спектакль, или броситься между витязями,
чтобы разнять их, но я стоял твердо на пороге комнаты, словно
прикованный к нему; и только руки мои свободно простирались
к бойцам, не доставая, впрочем, до них. Да, Б<откин>, в первый
раз увидел я жизнь лицом к лицу, в первый раз еще узнал,
что такое мужчина, достойный любви женщины.
16-го августа.
Я остался один с Б<акуниным>; он сидел, а я ходил по двум
комнатам. Оба мы тяжело дышали, я просто задыхался. Его
лицо было бледно, однако два неприятно-багровые пятна укра-
шали его ланиты, а его и без того отвратительные уста просто
превратились в параллелограм. Я давно уже подозревал его
безобразие, но тут вполне убедился, что он решительно безо-
бразен. Трудно представить, чтобы какая-нибудь женщина
могла полюбить его, и, право, не понимаю, как могут его цело-
вать его сестры. Однако он мне был и жалок. Чтобы заговорить
с ним, я стал уверять его, что я не виноват в этой сцене, ибо и не
предвидел ее. Он стал уверять, что и не думал подозревать
меня. Затем я выпил несколько стаканов воды и начал от-
дыхать. Он едва мог пропустить глоток. «Не задерживаю ли
я тебя?» — спросил он.— «О, нет!»—отвечал я. Но видя, что
разговор не клеится, что нам тяжело быть вместе, я сказал ему,
что надо идти — и мы пошли. Перед выходом, я сказал ему,
что решительно отказываюсь от всякого участия в их истории,
кроме примирительного. Приезжаю к П<анаев>у, — там
Я<зыко>в. Ну — расспросы — я им поведал. Начали толко-
вать о предстоящей дуэли, — и К<атков> предлагает мне быть
его секундантом. О боги! Я — секундант!.. Бог вас да благо-
словит, а я не виноват!6 Я отказался. К<атков> обратился к
П<анаев>у — тот кивнул головою в знак согласия. Я начал
толковать К<атков>у, что вместо того, чтобы хладнокровно
распоряжаться с секундантами противника его, я скоропостиж-
но <. . .). Так как мы еще накануне условились ехать к Кр<аев-
ском>у на дачу, то и поехали — П<анаев> с К<атковым>,
а я с Я<зыковым>. Сей юноша начал мне говорить, что хотя он
участием в дуэли и повергнет своих родных в крайнее огорче-
ние, однако не допустит П<анаев>а, как мужа и отца, риско-
вать попасть в солдаты — и что, по всем правам, божеским
и человеческим, мне должно быть секундантом К<атков>а.
Что ж ты думаешь, Б<откин>? Я расхрабрился. Иду на войну,
643
Да и только! Ну что твой Афанасий Иванович, когда он пугал
Пульхерию Ивановну.ё Во-первых, этот случай лучше всех
теорий вразумил меня, что иногда дуэли бывают необходимы;
а во-вторых — жизни, хоть раз в жизни, захотелось отведать.
Много тут участвовало и участие к К<атков>у, и желание
отвести горькую участь от П<анаев>а и Я<зыков>а, и, наконец,
отвращение к моей бесцветной, апатической жизни. Короче:
приехав на дачу, я дал К<атков>у решительное слово. По воз-
вращении с оной, вечером, я отправился к Б<акунину>. Он
встретил меня просьбою отдать К<атков>у записку и уверениями,
что хотя он и чужд предрассудков, однако есть в жизни случаи,
и прочая. Я поспешил с ним согласиться (что, казалось, заста-
вило его опешиться) и прочел записку. Онанистическим и
скопеческим слогом рассказано в ней было на двух почти стра-
ничках то, что можно был сказать в двух словах, а именно:
что так как по русским законам оставшийся от дуэли в живых
должен быть солдатом, то и лучше им стреляться в Берлине.
Но теперь, в письме Ефр<емова>, которым он уведомляет меня
о смерти Ст<анкевича>, находится ко мне просьба, чтобы я уго-
ворил К<аткова> отложить дело на неопределенный срок, ибо
в Берлине В. А. Д<ьяков>а, для которой М<ишель> единствен-
ная подпора и пр.7 Кажется, молодец хочет отделаться, а наш
горячится тем пуще — говорит — надо подлеца стереть с лица
земли. Впрочем, я подозреваю, что он прикнучивает себя, ибо
дуэль хороша тотчас же, когда оскорбление живо и сильно
еще.8
Пока прощай. Скоро получишь ты от меня ответ на свои
письма, а с ним вместе письма к Кульчицкому, к Кронебергу
и Красову, которые и разошлешьираздашь по принадлежности.9
В оном же письме будут разные подробности об истории
Б<акунина> с П<анаевым>.
Фу, какая дрянь И. Клюшников! Не знаю, когда бог при-
ведет мне с ним разделаться — надоел до смерти. Стишонки
его тоже мне начинают противеть, а об его «Бабочке» не могу
вспомнить без омерзения — такая дрянь. О диалектика жиз-
ни! ты выше всех наук в мире!10
Б<откин>, смертельно хочется видеться с тобой — просто —
томительное стремление; и не верится возможности — приезжай
ради всех святых и возрадуй твоего
В. Белинского.
Щанаев) и Я<зыков> тебе кланяются.
t
544
156. Н. X. КЕТЧЕРУ
СПб. 1840, августа 16 дня.
Достолгобезнейший Кетчер, спасибо тебе, тысячу раз спа-
сибо за «Мейстера Фло».1 Явись к Ширяеву и получи «Отече-
ственные записки». А «Цахеса» к тебе не посылаю — нечего ему
делать ни у тебя, ни у Боткина; а пусть он полежит у нас —
посидит у моря, да пождет погоды — авось и в печать попадет,
а Кр<аевский> хочет употребить для этого всевозможные меры.2
Желал бы я прочесть «Ричарда II», 8а особливо «Эгмонта»,4 потому
что его-то я совсем не читал,— нельзя ли прислать, а я бы похло-
потал, нельзя ли тиснуть — ведь цензура наша глупа — за-
прещает иной раз утверждать, что 2x2 = 4, и позволяет
* утверждать, что цари и мещане делаются из одного материала,—
как в «Коте Мурре». Кстати: скажи спасибо Межевичу за кор-
ректуру6— черное напечатано белым, а белое черным — где
говорится о дне, читатель должен подразумевать ночь, и наобо-
рот, — уж&с да и только! Бедный Гофман! Бессомыкин исказил
его «Серапионов», так что теперь их нельзя вновь перевести, а
Межевич доехал корректурою хороший перевод, так что его
нельзя читать!6 Экая апатическая, чуждая всякого интереса
натура! Он и Гофманом-то не хотел заняться как следует.
Изленился, стал барином. «Полицейскую газету» и «Литера-
турную газету» у него издает наборщик Анемподист, который
в образованности, уме и талантах не уступит не только Меже-
вичу, но и самому коту Мурру, но который всё-таки — набор-
щик, отчего я в «Литературной газете» не мог без ужаса
прочесть ни одной статьи своей. В одной, например, вместо
Щепкина напечатано Шекспир — как тебе это покажется? Непре-
менно приложи к «Мурру» опечатки — хоть их наберется целая
книжка, которая и составит пятую часть. Пожалуйста, хоро-
шенько поругай Межевича, да в кофейной, —при Калмыке7
и Артемове. Кстати: читал ли ты в «Репертуаре» «Петра Ивано-
вича Злослова», куплет г-на Артемовского? — Кланяйся от
меня П. И. Артемову — прекраснейший человек!8
Боже мой! Станкевич умер!9 Ты его видел, помнишь, Кетчер!
Артемов жив, а Ст<анкевич> умер!
Нет великого Патрокла,
Жив презрительный Тирсит!10
Прощай, Кетчер. Будь здоров — и трудись. Краевский
хочет прислать к тебе роман Диккенса (на английском) для
перевода в «Отечественные записки» — перемахыи-ко с богом.11
Твой В* Белинский.
36 Белинский, т. XI
54$
157. К. С. АКСАКОВУ
СПб. 1840, августа 23.
Я совершенно соглассп с тобою, любезный Константин, что
все заочные объяснения ужасно глупы, особенно письменные,—
итак, к чорту их.1 В самом деле, пора нам перестать быть деть-
ми и понимать взаимные наши отношения просто, не натягивая
их ни на какие мерки.
Что тебе сказать мне о самом себе? И много хотелось бы,
а не говорится ничего. Увидимся — потолкуем. Худо, брат,
худо: мне всё кажется, что жизнь слишком ничтожна для того,
чтобы стоило труда жить; а между тем и живешь, и страдаешь,
и любишь, и стремишься, и желаешь. Станкевич умор, — и что
после него осталось? — труп с червями. Одним словом, так или
иначе, только результат всё один и тот же:
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг,
Такая пустая и глупая шутка.2
Да и какая наша жизнь-то еще? В чем она, где опа? Мы
люди вне общества, потому что Россия не есть общество. У нас
нет пи политической, ни религиозной, ни ученой, ни литератур-
ной жизни. Скука, апатия, томление в бесплодных порывах —
вот паша жизнь. Что за жизнь для человека вне общества?
Мы водь ие монахи средних веков. Гадкое государство Китай,
но еще гаже государство, в котором есть богатые элементы для
жизни, но которое спелепаио в тисках железных ц представ-
ляет собою образ младенца в английской болезни. Гадко,
гнусно, ужасно! Нет больше сил, нет терпенья!
Славный юноша твой брат — я всё больше и больше люблю
его.3 13 нем так много внутренней жизни, что даже жаль его,
ибо на Руси пока еще только практическим людям хорошо, осо-
бенно, если они при этом и мерзавцы.
Спасибо тебе за внимание к моему брату.4 Пожалуйста, не
оставляй его.
Я слышал, что Сергей Тимофеевич скоро будет в Питере6 —
очень приятно будет мне увидеться с ним. Ольге Семеновне8
мое почтение.
Прощай. Твой В. Белинский.
Да, скажи9 увидимся ли мы с тобою и когда именно?7
158. А. П. ЕФРЕМОВУ
СПб. 1840, августа 23.
Страипуто роль назначено тебе, любезный Ефремов, играть
в отношении ко мне: вот уже в другой раз уведомляешь ты меня
646
г
об ужасной утрате, о смерти, которой ты был свидетелем.ъ
Станкевича ист, и я уже не увижу его никогДа, и никто ни-
когда не увидит его — странная, дикая, неестественная идея!:
Мне всё не верится, всё кажется, что смерть не посмела бы
разрушить такой божественной личности. Разлука много от-
няла у меня: ты знаешь, как мы все были глупы, когда оставил
он нас. Он не был свидетелем самого важного периода моего^
развития, он давно уже существовал для меня в прошедшем,,
как воспоминание, как живое представление лучшего, пре-:
красиейшего, что знал я в жизни. О, если бы ты знал, Ефремов,'
как я завидую тебе: ты жил с ним целый год, ты присутствовал
при его последних минутах, ты навсегда сохранишь живую
память его просиявшего по смерти лица. Я ничего не знаю, что
бы могло сравниться с твоим счастием. Конечно, тебе чувстви-
тельнее всех нас его потеря — твоя рана и теперь еще сочится
теплою кровью, но — боже мой! — что жизнь и все ее радости,,
всё блаженство в*сравнении с счастием — вечно носить в душе'
такую рану! Да, Ефр<емов>, я завидую твоей святой скорби,
твоему святому страданию, завидую — потому что сам чужд
их. Странное дело! Как глубоко страдал я, и как религиозно-
было мое страдание, когда умерла она, которая была совер-
шенно чуждое мне, хотя и прекрасное явление! Для меня было
величайшим счастием знать ее, видеть и слышать, — и я так
хорошо знал ее, так много видел и слышал ее; но большего для
меня и не могло быть; тогда как он называл меня своим другом,
ему обязан я всем, что есть во мне человеческого,— и его смерть
произвола на меня такое не глубокое впечатление! Может быть,,
тут много значит, что я хоть миг, но видел ее незадолго до-
смерти.2 Но я думаю, что главная причина — мое теперешнее
состояние, которое можно характеризовать так: веры нет, зна-
ния и не бывало, а сомнения превратились в убеждения. Мысль
о том, что всё живет одно мгновение, что после самого Наполеона
осталось только несколько костей да слава, в которой ему
теперь ни чорта нет толку и.которая хотя и не скоро, по всё же
погибнет вместе с нашею планетою, — эта мысль превратила
для меня жизнь в мертвую пустыню, в безотрадное царство
страдания и смерти. Смерть, смерть! вот истинный бог мира!
Ее владычество для всех равно несомненно — ей слава вечная,
ей поклонение! Что такое общее (для познания которого
Ст<анкевич> жил и умер вдали от нас)? Молох, пожирающий
собственные* создания, Сатурн, пожирающий собственных чад.
Зачем родился, зачем жил Станкевич? Что осталось от его
жизни, что дала ему она? Нет, ему надо было умереть, потому
что чем скорее, тем лучше. И мы, знавшие его, все умрем,—
и тогда даже и памяти на земле не останется об нем. Вот в та-
ких-то мыслях застало меня письмо твое. Право, мне кажется,
что надо мною уже бессильна всякая утрата, всякое бедствие,
кроме нужды и физического страдания. Но и к ним можно
привыкнуть.
Бога ради, Ефремов, уведомь меня как можно подробнее
обо всем, до малейшей подробности,— и как он жил и как
умирал. Не поленись, душа моя,— помни, что то, что ты знаешь
о нем, есть общее наше достояние. О, как жажду я видеться
с тобою! Будет ли это когда-нибудь, или и ты скоро же умрешь?
Собери все мои письма к Станкевичу для доставления ко мне,3
если воротишься или найдешь случай. Для меня священна
собственная моя строка, которую читали его глаза. Пожалуй-
ста.
А вот тебе и выговор. В твоем письме есть что-то, как будто
тебе неловко говорить со мною, да и начинается оно словом
«почтеннейший» (так что я думал, что это письмо шуточное,
веселое). Стыдно тебе! Неужели ты думаешь, что я способен
помнить старые глупости и сердиться за них?4 Поверь, что они
мне даже и не смешны. Жизнь наша так коротка, так ничтожна,
что и на великое в ней надо смотреть в уменьшительное стекло,
а не делать из мелочей великого. Слушай, Ефремов, если ты
не считаешь меня тем, чем считал некогда в отношении к себе,—
то бог с тобой — ребенок ты после этого. Но нет, этого не может
быть, особенно теперь, когда чувство общей великой утраты,
общего сиротства должно еще более сблизить и сроднить нас
друг с другом.
Катков хандрит. Он кланяется тебе и сбирается скоро
ехать. Кстати: я ничего не могу тебе сказать насчет его отно-
шения к М<ишелю>. Я показал ему твое письмо — он ничего
не сказал. Ведь это дело не шуточное, и требование отсрочки
в нем очень справедливо и основательно может быть принято
за желание оставить дело нерешенным.6 Если М<ишель> хочет
его покончить (что всего лучше, особенно для него, когда он
явно виноват, что должен сознавать, если он человек), то ему
лучше и прямее всего написать к К<аткову> нечто вроде той
записки, какую он вытребовал себе от В. К. Р<жевского>. 6
Я не могу отвечать за К<аткова>, но если ты обратишься ко
мне с вопросом по этому делу, то, сколько я могу судить по
чувству К<аткова> к М<ишелю> и по взгляду его на сущность
дела,— это дело едва ли может кончиться иначе, как так,
как было условлено между ними, или, как я говорю, т. е.
запискою, от которой постраждет самолюбие М<ишеля>, но
оправдается его человеческое достоинство (которое теперь в
сильном подозрении у всех благородно мыслящих людей).
Кланяйся от меня В. А. Д<ьяков>ой. Мне бы очень хотелось
написать к ней, да останавливает мысль -т- что же я напишу
к ней, когда у меня и в голове и в сердце — только фай посвит
548
стывает.7 Поблагодари ее за память обо мне и попроси подольше
не умирать, если можно. Она принадлежит к тем явлениям,
которым смерть больше всех грозит; она то же, что он,—
пусть же спешит сюда, к нам, чтобы все, знавшие и любившие
ее, еще раз увидели ее. Что ее Саша? Боже мой! сколько пере-
мен в такое малое время! Ефремов, помнишь ли осень 1836 го-
да — еще нет и полных четырех лет, а между тем... Право, мне
кажется, что я начинаю умнеть,— и немудрено: жизнь есть та-
кая школа, которая лучше всех университетов и философий
дает знать, что она — «дар напрасный и случайный»...8 Есть
из чего и биться... О пребывании в Берлине В<арвары> Але-
ксандровны) никому из чужих не скажу. Скоро ли она в Рос-
сию — и через Петербург ли — о, боже мой, какая грустная
радость для меня!
Для журнала, прежде всего — новостей, ученых, художе-
ственных и литературных. Нет ли хороших сказок—пожалуйста.9
Долго не отвечал тебе на письмо — не на что было послать.
Прощай, обнимаю тебя.
Твой В. Белинский.
159. А. Я. КУЛЬЧИЦКОМУ
<3 сентября 1840 г. Петербург.)
Милостивый государь,
Александр Яковлевич!
Благодарю Вас за милое письмо Ваше ко мне от 28 генваря
истекающего года,1 — и спешу Вам отвечать на него, пока еще
1840-й год совсем не истек, чтобы Вы не имели права упрекать
меня, что я отвечал Вам не в том же году, а ровно через год.
Бога ради, не приписывайте этого беспутного замедления
моим будто бы чрезвычайным занятиям: честью уверяю Вас,
что ко мне не скачут со всех сторон, крича: «Виссарион Гри-
горьевич, пожалуйте департаментом управлять!»2 Мне бывает
и больно и совестно, когда порядочные люди оправдывают мое
невежество множеством занятий, будто бы поглощающих всё
мое время. Право, ларчик открывается проще: делаю я очень
немного, или — лучше сказать — почти ничего не делаю,
и время у меня проходит в одних мечтах и фантазиях о том, что
и как я буду делать. Не шутя: это мое главное занятие. Причины
этого также не следует искать ни на небе, ни в облаках, а просто
в моей лености и еще в том, что у меня в голове ив сердце ча-
стенько— только фай посвистывает.3 Конечно, иногда бывает
и действительно тяжело на душе, и от внешних и от внутренних
549
причин; но всё-таки беспорядочность в жизни — главная при-
чина моего небрежения о приличии и вежливости в сношениях
'С людьми, даже искренно мною любимыми и уважаемыми.
-И между тем, по попорите, как всегда беспокоят и даже терзают
меня подобные с моей стороны упущения. Ответ на письмо все-
гда лежит на мне, как тяжкий и страшный долг. Я уверен, что
после этого искреннего признания Вы охотно простите мне за
мое долгое и невежливое молчание.
Я давно полюбил Вас искренно, по рассказам Василия Пет-
ровича и Вашим к нему письмам (которые, N3., читая, всегда
хохотал до слез). Поверьте, что я очень дорожу Вашим знаком-
ством,—и позвольте упрекнуть Вас в излишней церемонности, с
которою Вы приступили к знакомству со мною, как будто к долу
'Великой важности. А всё мысль о моих занятиях, которые не
-оставляют мне свободной минуты даже для обеда! Сделайте
милость, адресуйтесь ко мне как можно чаще, и не как только
что не к чужому, но как к своему человеку.4 В Ваших письмах
столько юмору, столько неподдельного, милого и добродушного
остроумия, что день получения от Вас письма для всякого
был бы счастливым днем. По крайней мере, я бы желал иметь
в году 360 таких счастливых дней.
Напрасно думаете Вы, что, кроме Боткина, в Харькове всё
чуждо мне: нет, Харьков давно уже представляется мне в ми-
стическом свете. Кроме уже Вас, которого я считаю одним из
самых коротких моих знакомых, меня давно интересовало
семейство Кропобсргов.6 Вам должно быть известно, что я
лично знаком с Андреем Ивановичдм, равно как и то, что по-
койный его родитель, незадолго до смерти своей, почтил меня
перепискою со мною. Память этого незабвенного для всех чело-
века священна мне; храню с умилением, как святыню, его
лисьма ко мне и горжусь его вниманием ко мне, хотя оно и было
снисхождением к молодому человеку за доброе направление его
>натуры (к тому же слишком расхваленной усердным при-
ятелем), а не заслуженная дань его достоинствам. Мне не нужно
уверять Вас, что заочное знакомство с отцом и личное с сыном
представили мне всё семейство в каком-то идеальном, таин-
ственном свете и возбудили во мне живейшее желание (Боткин
ска?ал бы—Sehnsucht*) узнать его,— тем более, что оный часто
упоминаемый Боткин наговорил мне о нем так много поэти-
чески-прекрасного. Право, мне кажется, если бы Иван Яков-
левич не умер, а я не переехал из Москвы в Питер (что стоит
смс[ти во многих отношениях),— я решился бы сделать Бот-
кину компанию в его зимнем путешествии в Харьков, и вместе
с ним и с Вами прожил бы там целый месяц.
* страстное желание (нем.).— Ред.
550
Сейчас перечел Ваше второе письмо (от 4 июня),— и по-
краснел до ушей. Каким Хлестаковым должен я казаться псом
порядочным людям: мне кадят, а я, как Юпитер Олимпийский
(тот, на котором Нерон ездил верхом, держась за уши), обо-
няю сладостную вошо. Но это может только казаться так,
а в самом-то деле — лень, лень, лень и больше ничего! Вполне
понимаю Ваше благородное негодование на успех Григорьева.
Живая Ваша статейка, как Вам уже и известно, была тотчас же
напечатана.0 Уведомьте, какой эффект произвела она в Харь-
кове. Низко бью Вам челом, от себя и от Краепского, и впредь
не оставлять нас посылками. Пожалуйста, всё, что Вам в голову
ни придет, шлите да и только, да й других умных и талантли-
вых люден подбивайте (особенно Андрея Ивановича Кр<опебер-
га>). Что Вы ничего не делаете? Что бы Вам приняться за юмо-
ристические статьи <— рисовать провинциальные нравы? Зара-
нее смеюсь от одной мысли об этом, судя по Вашим письмам.
Лринимайтесь-ко с богом! Знаете — русские типы — поме-
щик, помещица, семинарист, советник палаты, профессор»
студент, & пр. и пр.
Отчества Вашего не знаю — вина Боткина; но за то оп
своею рукою и впишет его, где надо.7
Бога ради, будьте добры,—и больше, больше и больше пиши-
те ко мне: даю Вам честное слово, что день получения от Вас
письма будет <для> меня'истпппым праздником. А если бы Вы
знали, как мало у меня в жизни праздников и как скверны
мои будни!..
Без всяких нижайших почтении и искренних преданпостей
остаюсь просто Ваш
В. Белинский.
СПб. 1840, 3 сентября.
160. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1840, сентября 5 дпя
С чего ты, о Боткин, взял, что мое письмо к тебе (в Нижний)
написано в сердцах на тебя?1Что ты, господь с тобою! Моо сердце
против тебя приписываешь ты тому, что ты не отвечал па новые
мои письма: Боткин, однажды навсегда — и чтоб больше об
этом не былой слова—все претензии за пеписанне, неотвочанив
и пр. глупы и пошлы. Я пишу к тебе потому, что мне хочется
писать к тебе, а не потому, что этим обязываю тебя к ответу.
Если твое молчание повергает меня в беспокойство о твоем
здоровьи, жизни, несчастий — другое дело: тут я могу сердиться
на тебя за молчание; но когда я знаю, что с тобою ничего осо-
551
бенного не случилось .— не пиши ко мне хоть год, а я всё-
таки (если будет охота) буду жарить в тебя письмами, а не будет
охоты, и сам замолчу хоть на год же. Может быть, тон моего
письма и действительно отзывается* воинственностью,— так
причина этому та, что я в нем взъярился на Allgemeinheit,*
а тебе досталось потому, что ты ее партизан.2 Но личного против
тебя неудовольствия я и не думал иметь. «Если можешь, извини
меня; не можешь — прибей или обругай, то<лько> не сердись
и не думай ничего дурного»,—пишешь ты ко мне, — и за эти
строки стоило бы и прибить и обругать тебя, ибо ты ими просто
оскорбляешь меня. Конечно, я могу сердиться на тебя, но в та-
ком случае всегда скажу причину, которая должна быть до-
статочно важною, ибо я не могу сердиться из ничего ни на кого,
а тем более на тебя. Мне так хорошо известны твои дурные
стороны, что я не припишу тебе ничего лишнего, даже в порыве
любви к тебе; и я так хорошо знаю твои прекрасные стороны,
что, даже и сердясь на тебя, не могу думать о тебе ничего дур-
ного. Да и что же дурного стал бы я о тебе думать? Раз-
ве уж не пьешь ли ты? Если так — худо; ты доселе был человек
непьющий (хотелось сострить, да не вытанцовывается).
«Душа, измученная неестественными, темными, какими-то
подземными страданиями, потеряла эластичность свою, вы-
сохла, одеревенела и с ядовитою усмешкою указывает на дым
фантазий и мечтаний, в котором, перегорев, или, лучше сказать,
покоптившись, улетает моя молодость»,— пишешь ты. Увы,
это общее всех нас состояние! Это награда наша со стороны
общего за наше самоотвержение, жар души, любовь ко всему
высокому, прекрасному, истинному! Да, Боткин, я сам от моей
молодости вижу только дым фантазий, который ест мне глаза
и затрудняет дыхание; но я в том разнюсь от тебя, что дым и
называю дымом, не стою за наш век, за который ты ратуешь
с таким дон-кихотским задором! Друг, это всё слова и фразы,
это тот дым, которым испарилась наша молодость. Ты пережи-
ваешь себя, заживо умираешь, а всё по старой привычке кри-
чишь о разумности жизни. Если какой-нибудь гегелианец
(кажется, Фрауеиштет),3подкапываясь под основания гегелизма,
доходит до результата, что мысль (которую мы приняли за
критериум бытия) нас надувает, надевая на наши глаза очки,
сквозь которые мы видим всё, как ей угодно, а не как должно,—
и восклицает с отчаянием: «Спасите меня, погибаю!» — так
нам ли, о Боткин, не вопить или, по крайней мере, нам ли за-
щищать действительность, если она, столь бесконечно могуще-
ственнейшая нас, так плохо защищает сама себя? Что до личного
бессмертия, — какие-бы ни были причины, удаляющие тебя
* всеобщность (нем.).— Ред.
552
от этого вопроса и делающие тебя равнодушным к нему,— по-
годи, придет время, не то запоешь. Увидишь, что этот вопрос —
альфа и омега истины и что в его решении —наше искупление.
Я плюю на философию, которая потому только с презрением
прошла мимо этого вопроса, что не в силах была решить его.
Гегель не благоволил ко всему фантастическому, как прямо про-
тивоположному определенно действительному: Катков говорит",
что это — ограниченность. Я с ним согласен. Не от того ли
и музыка не далась Егору Федорычу,4 что есть нечто невыго-
воримое, следовательно, по философии гег<еловой>, призрач-
ное, ничто? Катков недавно поразил меня заступлением своим
за заживо умершего Шеллинга, говоря, что у него есть нечто,
чего он не может выговорить, ибо возможность выговорения
основывается опять-таки на методе Гегеля, и что это нечто —
личность человеческая. Ты говоришь, что веришь в свое бес-
смертие, но что же оно такое? Если оно и то, и другое, и всё, что
угодно,— и стакан с квасом, и яблоко, и лошадь,—то я поздрав-
ляю тебя с твоею верою, но не хочу ее себе. У меня у самого
есть поползновение верить то тому, то другому, но нет силы
верить, а хочется знать достоверно. Ты говоришь, что при из-
вестии о смерти Станкевича тебя вдруг схватил вопрос: что
же стало с ним? А разве это пустой вопрос? Разве без его
решения возможно примирение? Если так, то ты пе любил
Станкевича и еще ни разу не терял любимого человека. Нет,
я так не отстану от этого Молоха, которого философия назвала
Общим, и буду спрашивать у него: куда дел ты его и что с ним
стало? Ты говоришь — страшна потеря любимого человека!
А почему страшна она? потому что она .— потеря, потому что
уже нет и не будет больше потерянного. А должно ли в жизни
быть что-нибудь страшное? Если смерть человека не страшна
тебе,— значит ты не любил его; если ты любил его — она
страшна тебе, а что страх — откуда он — из разумности или
случайности? Ты говоришь: ради бога, станем гнать от себя
рассудочные рефлексии о там, о будущей жизни, как понапрас-
ну лишающие настоящее его силы и жизни. Прекрасно: но
где достоверность того, что эти рефлексии — рассудочные,
а не разумные? Потом: я хочу прямо смотреть в глаза всякому
страху и ничего не гнать от себя, но ко всему подходить. На-
конец: что даст тебе настоящее, которому (по старой привычке)
приписываешь ты и силу и жизнь? Что даст оно тебе?— дым
фантазий? Сражайся за него, Боткин, ратуй, елико возможно,
я не замечай, как злобно издевается оно над тобою!
Строки твои о Лаигере (нижегородском) прочел я с особен-
ным интересом. Ты говоришь, что тебе необходимо женское
общество — и мне оно необходимо, — но вот уже больше
году, как я не видал ни одной женщины, хотя и много видел
553
самок. Что-то промелькнуло было мимо меня, да и скрылось
так скоро, что я не успел и удостовериться — действительно ли
это женственное существо. Оно оставило, впрочем, во мне какое-
то странное впечатление: я о нем или совсем забываю, как будто
его не было и нет на свете, а если вспоминаю, мне становится
так хорошо, а мысль о встрече с ним приводит меня в такой
страх, что если придется встретиться, то я разыграю роль город-
ничего, когда он является к ревизору; не знаю, струсит ли
ревизор-то? Да всё равно — все это глупости, в итого которых —
ноль. Ах, Боткин, ты не можешь себе и вообразить, как я из-
менился. Некогда ты упрекал меня в недостатке Entsagung:*
его и теперь нет, по вместо его явилось презрение, какое-то
педоверио к тем благам, которых так мучительно еще недавно
жаждала душа моя. Придут сами — ничто, попробуем, ведь
надо же чем-нибудь занимать себя, живучи па белом свете;
пе придут — чорт с ними — не о чем жалеть, ведь всё глупо
и ничтожно, и всякий нуль равен пулю.
Приохал Анненков. Жалеет, что по застал тебя в Москве.
Ты очень ему поправился.6 Скажи' мне,— какое па тебя сделал
он впечатление? Я очень люблю этого милого человека. Уведомь,
получил ли ты мое письмо, посланное с Межовичем?0 Что Куд-
рявцев — доставил ли мои письма по адресам? Умоляю его
написать ко мне хоть несколько строк. Перешли мои письма
к Кронеборгу и Кульчицкому. Кроиеберг-то, брат, человек.7
Мне досадно на себя, что с ним не так-то во время оно поладил.
А всё наша прекраснодушная отвлеченность. Конечно, он
страной, и у него много диких убеждений; но подумай-ко о
том, что был каждый из пас до встречи с Станкевичем или с
людьми, возрожденными его духом. Нам посчастливилось —
вот и всё, а это еще не большая заслуга с пашей стороны —
хвастать нечем. Сколько глубочайших натур остается на Руси
неразвитыми и глохнут оттого, что не встретились во-вромя с
человеком или с людьми! Из статьи Кроиоберга видно, что он
понимает Шекспира, а это — много. У него есть талант писать —
его статья жива, остроумна, словом — прекрасна. Его пере-
вод «Ричарда II» обнаруживает в нем глубоко-поэтическую
натуру.8 Словом, это один из тех людей, каких и везде не много,
а на Руси почти совсем нет.
Приятно было прочесть мне в письме твоем, что известная
дама узнает статьи мои, жадно читает их и делает из них вы-
писки, приятно; но — увы! — энтузиазма уже нет во мне,
голова моя не ходила кругом три дня и я не безумствовал,
как тогда от твоего же письма, где ты говорил, что некая достой-
ная девица, «дочь бедных, но благородных родителей», любит
* отречения (нем.).— Ред.
564
читать мои статьи и заочно ипторосуется автором.9 Это было
в марте нынешнего года, а теперь еще только сентябрь — как
немного времени, и как много я изменился. А в'сё Питер —
спасибо ему; без него я и теперь был бы восторженным дураком
и но знал бы, что всё — дым.
Тебя, я вижу, мне не дождаться в Питер. Право, чуть ли
я не катну к тебе по первому зимнему пути? То-то радость-то
для пас обоих, мой милый Василий! Сколько рассказов, сколь-
ко жалоб на жизнь — вместе побраним се — и будет легче.
Бедный Кольцов, как глубоко страдает он. Его письмо
потрясло мою душу.10 Всё благородное страждет — одни ско-
ты блаженствуют, но те и другие равно умрут: таков вечный
закон разума. Ай да разум! Как приодет в Москву Кольцов,
скажи, чтобы тотчас же уведомил меня; а если поедет в Питер,
чтобы прямо ко мне и искал бы меня на Васильевском острову,
на Малом проспекте, около 4 и 5 линии, в доме Алексеева,
из ворот направо, во 2 этаже. У меня теперь большая квартира,
и нам с ним будет просторно. Что Грановский? Уговори его
хоть строку написать ко мне, право, он меня совсем не любит.11
Кудрявцеву 100 поклонов. Прощай.
Твой В. Б.
161. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1840, октября 4.
Любезный мой Боткин, третьего дня получил я и еще письмо
• от тебя, а между тем твое прежнее (от 3 сентября) давно уже
валяется у меня на столе и, умильно смотря на меня, тщетно
ждет вожделенного ответа.1 Странное дело! А оно было именно
одним из тех писем, которые наиболее радовали и утешали
меня. Думаю приняться за ответ — не подымается рука, да
и только — словно я в параличе. Видно, это оттого, что я упу-
стил минуту взволнованного чувства. Что ты говоришь о на-
ших отношениях — для меня это очевидная истина, и с тех пор,
как наша взаимная дружба, моя вера в тебя, обратились в до-
стоверность,— я потерял всякую охоту и желание говорить
о них. Не менее говоришь ты великую правду о основаниях друж-
бы, которые должны состоять в стремлении к одному и тому же
превыспреннему небу, но отнюдь но по одной и тон же дороге
или тропинке. М<ишель> так думал и, кроме глубокой натуры
и гения, требовал еще от удостоивасмых ого дружбы одинако-
вого взгляда даже на погоду и одинакового вкуса даже в гречне-
вой каше, условие sine qua поп!* Но носмотри, как оправдала
* непременное условие (латин.).-^- Ред.
555
действительность его абстрактные, лишенные жизненного соку
и теплоты воззрения: когда он уезжал из Петербурга за гра-
ницу, его проводил не я, не К.,2 даже не Яз<ыков> и П<анаев>,
но Г<е>р<цен>, произведенный им за 1000 р. ассигн. в спеку-
лятивные натуры.* Но и этим комедия не кончилась: оная на-
тура говорит, что его можно уважать за ум, но не любить,
и что по письмам его московских друзей видно, что они даже
плохо и уважают-то его. Но об этом после.
Врешь ты, старый чорт, что твоя натура непроизводящая.
Правда, ты не можешь постоянно работать, но тут другая при-
чина, которая, боюсь, скоро и мою действительно отменно плодо-
родную (как свинья, которая приносит в год ста по три поро-
сят) натуру обесплодит. Но об этом поговорим, когда увидимся.
Ты можешь и очень можешь делать, но именно потому ничего
и не делаешь, что знаешь, что общество за это в знак своего
внимания хорошо если только не наплюет в рожу, а то еще по-
жалуй и хуже что сделает. Но чорт с ним, наша участь — схим-
ничество УПроклинаю мое гнусное стремление к примирению
с гнусною действительностиюкДа здравствует великий Шиллер,
благородный адвокат человечества, яркая звезда спасения,
эманципатор общества от кровавых предрассудков предания!
Да здравствует разум, да скроется тьма!— как восклицал
великий Пушкин!4 Для меня теперь человеческая личность
выше истории, выше общества, выше человечества. Это мысль
и дума века! Боже мой, страшно подумать, что со мною было —
горячка или помешательство ума — я словно выздоравливаю-
щий. Да, Б<откин>, ты ничего путного не сделаешь, хотя и до-
казал, что ты много, много прекрасного мог бь! сделать; но ни
ты, ни твоя натура в том не виновата. Это общая наша участь,—
и на этот счет я спою тебе славную песенку:
Толпой угрюмою и скоро позабытой,
Над миром мы пройдем, без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда;
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.6
Ну, а пока будем что-нибудь делать, хоть для забавы, рас-
сеяния от скуки или от бесполезных дум об испанских делах.6
Знаешь ли что, Б<откин>, мне сдается, что ты непременно из
«Histoire des Croisades contre les albigeois»* сделаешь чу-
десную статью, именно такую, в каких «Отечественные
* «Истории крестовых походов против альбигойцев» (франц.).— Ред.-
556
записки» нуждаются, и 2 часть сожмешь в 3 или 4 печат-
ных листа7 А?.. Пожалуйста! Статья твоя (перевод Рётш<ера»,8
кажется, напечатана б<удет>в 1 № «Отечественных записок»
1841г.*
Слова немца о Б<акунин>е (из «Hallische Jahrbiicher»)
поразили меня каким<-то> фантастическим ужасом и —
поверишь ли?— возбудили во мне жалость и сострадание
к Б<акунин>у.9 Да чем же он виноват, если так? Ведь он напря-
гает же свою волю для стремления к истине? О, боже, боже!
О жизнь, жизнь — галиматья, <.. .>! Плюнь, Боткин, хоро-
шенько на нее! Я получил от него письмо, полное искренности,
в котором он говорит, что желал бы переделать свое прошедшее,
что я был прав, называя его сухим диалектиком во время наших
полемических переписок и пр.10 Это еще более усилило чув-
ство моего болезненного к нему сострадания, в котором, впро-
чем, много и отвращения и презрения. Экая несчастная, жалкая
личность! Я перешлю к тебе это письмо, как скоро отвечу на
него. К К<атков>у он тоже пишет, приписывает свой поступок
пустоте и болтовне, просит извинения, но' говорит, что изве-
стное объяснение неизбежно, да я не верю, — <. . .> на месте
объяснения, и всего вернее—увернется от него. Ты прав,
что он трус.11
Топерьо К<атко>ве. Он хандрит и мучит себя и всё близкое
к себе. Ссора его с Кр<аевским> была результатом этой хандры,
но он скоро опомнился и загладил это. Теперь его отношения
с Кр<аевским> прекрасны. Но вот другое горе. Ты помнишь,
как он сердился на меня в Москве, что я не пишу к нему,— теперь
твоя очередь. Недавно узнал я от него, что он убежден, что ты
его любишь не больше, чем любит его М. Б<акунин>. Причиною
этого твои поклоны ему в письмах ко мне. Я имел неосторож-
ность прочесть ему твое письмо (от 3 сентября), разумеется,
выпустив то, что ты говоришь о нем по поводу его ссоры с
Кр<аевским>. Заметив, что я не всё прочел, он изменился в
лице, побледнел и стал допрашивать. После этого дня два про-
лежал он, уткнувшись носом в подушку. Дикая натура—молод—
много самолюбия, но я понимаю это. Нас с ним разделяет
разница в летах, он это чувствует и ложно объясняет. Бога
ради, скорее напиши к нему, если письмо твое его не застанет
(12 он думает отправиться),12 я тотчас же перешлю к нему.
Но в письме ии слова о том, что ты знаешь о его на тебя претен-
зиях, ни слова обо мне — иначе ты убьешь его. Пиши, как
* Ты прав, упрекая «Отечественные записки» в отсутствии живых
исторических статей и иностранной критики,— да где же их взять? Ведь
«Отечественные записки» издаются трудами трех только человек —
Кр<аевского>, Катк<ова> и меня — не разорваться же нам, а другие все,
могущие делать, отговариваются тем, что у них не производящие натуры.
557
будто тебе самому вздумалось паписать к пему. Теперь он окап-.
чивает статью о Сарре Толстой — чудесная статья!13
Если что узнаешь о Гоголе — тотчас же уведомь. К Н. Б<а-
кунин>у буду па днях писать и расшевелю его. так, что
вспыхнет.14 С лысиною тебя от души поздравляю — знак
мудрости.
Что ты пишешь о «Патфайидеро» — всё это я точно так же
перечувствовал, передумал и так же точно сбирался написать
к тебе, но ты предупредил меня. Величайший художник!
Я горжусь том, что давно ого знал и давно ожидал от него чу-
дес, но это чудо — признаюсь — далеко превзошло все усилия
моей бедной фантазии. «Сен-Ронапскио воды» торжественно
признаю лучшим романом В<альтор> С<котта>, — но куда
до «Патфайпдора»! Не вырезывай ого из «Отечественных
записок» — тебе прпшлотся особенный экземпляр — его от-
печатано для продажи 300 экземпляров, которые выпустятся
в гонваро.16
Что касается до вопроса о личном бессмертии, —конечно,
мтто было бы приятно найти в тебе товарища в болезни; но
если ты здоров или болен чем-нибудь другим, из этого я не думаю
выводить следствия о твоей ограниченности, и мне очень жаль,
что ты так некстати употребил это слово, которое пахнуло на
меня дурною сторонкою нашей старины, которою управлял
М. Б<акуиии>. Ты, верно, очень помнишь, что во мне находил
он все роды ограниченности, а в нем одно величие и бесконеч-
ность. Я всегда был таков со всеми, кого любш£ Но довольно
об этом вздоре. Идею нельзя навязать другому, и никто не при-
зовет се к себе, но она сама является к человеку, нежданная
и позванная, и вгрызается в пего, живет в нем. Так и я теперь
всё вижу и на всё смотрю под ее влиянием, в ео очки. Может,
и с тобою это еще будет, а может, и не будет. То и другое хорошо.
Если ты этим пе переболеешь, зато ты уже многим переболел,
что еще и не касалось, а может, и не коснется меня, но тем-то
драгоценное, ближе и родственнее мне твои страдания: они
дополняют мне самого меня, расширяют мое собственное созер-
цание жизни. Смотри же и ты на мои болезни этими же глазами—
и у нас не будет пустых споров из ничего, а будет живое пони-
мание, живая симпатия и живая любовь друг к другу. Увидимся,
потолкуем и поспорим, а па письме, я вижу, ничего не растол-
куешь другому, чего от него требуешь или что ему говоришь.
Не могу пока умолчать об одном, что меня теперь всего погло-
тила идея достоинства человеческой личности и ее горькой
участи — ужасное противоречие! М. Б<акунин> пишет, что
Станк<ович> верил личному бессмертию, Штраус и Вердер16
верят. Но мне от этого не легче: всё так же хочется верить
и всё так же не верится.
558
Я думал, что Анпепков больше заинтересует тебя. Тут,
вижу я, столкнулись Москва с Питером. Чиновничества в
Апн<еыково> нет ни капли, но есть много чего-то петербург-
ского, чего пропасть не только в Панаеве, но и в Языкове,
которого ты знаешь только с лицевой, лучшей стороны. Знаешь
ли, я помирился с нашим москводушисм, смотря на этих людей.
Не говорю уже о Панаеве, который не раз возбуждал к себе
мою ненависть и презрение — поверишь ли? — Языков глубоко
оскорблял мое человеческое чувство своим петербуржеством.
Очень я рад тому, что пишешь о Кропсберге. Но еще более
обрадовал ты меня своим теперешним взглядом на Entsagung.*
Именно оно есть свободное, вследствие нравственного понятия,
отречение от блага жизни и принятие на себя страдания; а не
невольное.17 Вот я и прав был,что это слово и бесило и оскорбляло
меня. У меня отнимали то, чего я не имел еще и случая выка-
зать. Может быть, во мне этого и нот, а может быть, и есть —
кто знает? Я сам не могу знать. Ты пишешь, что опять сошелся
с самим собою, что призрак счастия разбит — признаюсь
в,грехе — плохо вррю — вразуми и наставь. Я вообще с то-
бою в одном страшно и дико разошелся: читаю и не верю гла-
зам своим, когда ты говоришь о жизни и счастии с уважением
и не шутя, с какою-то верою. Я не сойдусь, не помирюсь с пош-
лою действительностью, но счастия жду от одних фантазий
и только в них бываю счастлив. Действительность — это
палач.
Я прочел все трагедии Софокла в гнуспом переводе Мар-
тынова, — и «Антигона» поразила меня больше всех.18
Недавно со много (с месяц назад) случилась новая история,
которая до основания потрясла всю мою натуру, возвратила
мне слезы и бесконечное, томительное, страстное порывание
и кончилась линем, как и прежде.19 Долго ли это продолжится!;
Видно, такова уже моя натура, как говорит Патфайндер. Вся-
кому своя доля, но, право, скверное моой ничего нельзя вооб-
разить. Натура страстная, любящая, — танталова жажда, веч-
но остающаяся без удовлетворения! Зачем я не скопец от при-
роды, как М<иш>ель Б<акун>ии!..
Скажи Кудрявцеву, что-до честные люди так не делают —
как же ни строчки-то не написать, а я жду, не дождусь.20
Бога ради, призови к себе моего брата да вразуми его, что-де
стыдно и гадко не давать мне знать, жив он или умер, когда
я о ном беспокоюсь. Датутже исполни и обещание свое, о чем
я просил тебя.21 Адрес его: в Грачевском переулке, в доме купца
Копдратия Григорьевича Смирнова, на крартире у Дмитрия
Петровича Иванова.
* отречение (нем.).— Ред.
659
Кольцова расцелуй и скажи ему, что жду, не дождусь его
приезда, словно светлого праздника. Катков умирает от желания
хоть два дня провести с ним вместе. Скажи, чтоб приезжал
прямо ко мне, нигде не останавливаясь ни на минуту, если не
хочет меня разобидеть. Мой адрес: на Васильевском' острове,
на Малом проспекте, между 5 и 6 линиями, в доме Алексеева,
из ворот направо, во 2 этаже направо. Да и сам ты адресуй-ка
письма-то прямо ко мне, по этому адресу.
Поклонись Грановскому, который мне никогда не кланяет-
ся, ибо, как кажется, забыл о моем существовании; а Красову
скажи, что жду от него писульки, и что его «Песня Лауры» и
«Флейта» — прелесть, чудо, объедение — хороши, мочи нет —
облобызай его за это.22
Твой В. Б,
162. Д. П. ИВАНОВУ
СГГб# 1840, октября 4 дня.
Любезный Дмитрий, не понимаю твоего молчания — или
ты сердит на меня?1—так скажи же, за что — на коленях
готов просить у тебя прощения. Послал я с Кудрявцевым
всем вам по письму2и 50 р. денег Никанору, а ответа нет, и но
знаю, получили ль, и не знаю, живы ли вы все и благополучны?
Что это значит? Уж не случилось ли чего худого с Никанором?
Если он не выдержал экзамена — так плевать, для меня это
не большая беда — я уже писал ему об этом. По первому зим-
нему пути сбираюсь в Москву,3 и если увижу, что всё это время
он так добросовестно и прилежно занимался, как будто ему
завтра надо было держать экзамен, то возьму его с собою
в Питер, а в июне месяце привезу сам или отправлю одного
в Москву, чтобы держать экзамен. Не могу думать, чтобы Куд-
рявцев не доставил письма, но если бы это сверх чаяния почему
бы то ни было случилось,— то можешь узнать о квартире
Кудрявцева через Боткина, которого я еще просил дать Ни-
канору 25 р. и которого просил и <о> вашем приятеле.4 Пусть
Никанор непременно сходит к Боткину.
Если он не пишет ко мне оттого, что не выдержал экзамена,
скажи ему, что это вздор, пустяки, что я от чистого сердца
даю ему еще год на приготовление, и не хочу об этом вспоминать—
пусть и он забудет.^
Бога ради, дай ответ. Кланяюсь всем твоим и моим.
Твой В. Б.
560
163. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1840, .октября 25.
Сию минуту получил письмо твое, мой милый Боткин,
и сию же минуту спешу тебе отвечать на него.1 Что тебе сказать
о нем? Оно поразило меня ужасом, как подземный голос судьбы,
потрясло всё существо мое. Итак, еще коллизия в моей жизни—
долго ли это будет, и к чему вся эта трагикомедия? Право, мне
страшное начинает казаться смешным, а смешное страшным.
Очень бы счастливым почел я себя, если бы мог выразить
всё, что возбудило во мне письмо твое, всю безграничность моего
участия к тебе, всю бесконечность моей любви к тебе;
но слова меня уже перестают слушаться, и чем сильнее
я чувствую, тем бездушнее мои фразы. Друг, не вини
себя ни в чем — ты прав, и если виноват, то не в по-
блажке своему самолюбию, а разве в том, что уж слишком
топтал его под ногами, далеко простирал свое самоотрицание.
Верь мне в этом: это не голос снисходительного друга — это сво-
бодный и беспристрастный голос строгого судьи. Я всё видел
своими глазами и всё знаю. Но, друг, не вини и ее, и поверь мне,
что твоя Немезида — сущий вздор, глупость. Судьба дает мне
русые волосы, а после рубит мне голову за то, что я ношу русые
волосы. Твоя Немезида и твой суд нравственного закона очень
похожи на Нерона, который произвел свою сестру в богини,
и когда она умерла, то плакавших о ней казнил за то, что они
оскорбляют богиню, плача о ней, а не плакавших казнил за то,
что они равнодушны к смерти сестры цезаря. Оно и логически
и верно рассчитано: ни одна жертва не могла ускользнуть.
Да, может быть, бедная девушка и дорого заплатит со вре-
менем за свое фантазерское направление, в котором она,впрочем,
нисколько^ не виновата, ибо в нем виновата ее натура и об-
стоятельства, не от нее зависевшие, но ее державшие в зависи-
мости. Тут, Боткин, есть щель, которой не заклеит даже и фи-
лософия Гегеля, которую я1, впрочем, очень уважаю. Страшно
сказать, чтобы она тебя не любила; но кажется, что в ее чувстве
не было действительности, что его идеальность впадала в ка-
кое-то ледяное равнодушие, нисколько не понятное в женщине.
Не потаю от тебя и того, что почти согласен с тобою в том, что
вырвалось у тебя, может быть, невольно, вследствие досады —
что, может быть, и меня, если бы я держал себя умнее.2 Не
самолюбие заставляет меня говорить это, а какое-то тайное
убеждение, которое незаметно овладело мною с нынешнего
лета, — и ты только выговорил то, что бессознательно шеве-
лилось во мне. Скажу тебе и то, что сколько глубоко уважал
и ценил я твое чувство, столько почему-то невольно сомневался
в ее,так что оно и на твое иногда, особливо во время наших ссор,
36 Белинский, т. XI /jg^
бросало тень сомнения. Но эта девушка и доселе так свята для
меня, мое уважение к ней и ее сестрам всегда было полно такой
исступленной, фанатической веры, в нем было столько мисти-
ческого и фантастического, что все мои сомнения оставались
при одном непосредственном чувстве, за которое я бранил себя
и которое душил в себе. Увы! эта девушка однако ж так до-
стойна любви и обожания — это воплощенная поэзия и грация,
это эфир жизни, принявший образ женщины. Я понимаю тебя,
Боткин: любя тебя, желал бы, чтобы ты совсем отрешился от
этого чувства, но не могу винить тебя в том, что ты не можешь
сделать этого... Жизнь в своих основных законах поступает
по-нероновски. Сам того не замечая, ты любишь в этой девушке
именно то, за что осуждаешь ее. Я тоже. Но я и ты — большая
разница: мне горько за себя, а тебе — за самого себя. Притом
же, мой милый Василий, твоя натура слишком внутрення,
субъективна и музыкальна: с этой стороны ты родня ей, и это-то
и увлекло тебя. Что до меня, я не могу любить женщины с опре-
деленными чертами лица, в которых нет ничего ускользаю-
щего от взора, неопределенного и неуловимого, еще менее могу
любить женщину положительную, земную, или чувственную:
но мне нужно, чтобы небо просвечивало сквозь землю,— и—
смейся надо мною, брани меня, я сам знаю, как я глуп и сме-
шон, — но известный тебе греческий храм часто мучит мою душу
пламенною тоскою... К чему всё это говорю я тебе? Видишь ли,
я хочу сказать тебе что-то дельное, да не умею; душа-то у меня
хорошая, да приемы медвежьи. Вот что хочу я сказать тебе.
Твое состояние теперь очень тяжело, и я боюсь за тебя; в тебе
сидит твой опаснейший враг, который может тебя погубить,
если ты не возьмешь против него решительных мер.» Это излиш-
няя музыкальность и фантазм твоей натуры, которая, несмотря
на свою мужественную крепость, будучи потрясена какою-
нибудь мыслию, расплывается и не может владеть собою, исклю-
чительно поддавшись господствующему впечатлению. Холод-
ненькой водицы нужно тебе, Василий Петрович. Ты слишком
много даешь важности жизни и не понимаешь, что, обращаясь
с нею, надо держать камень за пазухою. Послушай, Боткин,
я чувствую, что мне не высказать того, что хотел бы я высказать,
и потому мне поневоле приходится брести окольною дорогою
и намеками заменить сущность дела. Итак, слушай: я прошу
и умоляю тебя, оставь на время всё немецкое и особенно то,
что наиболее тебе нравится, читай Купера, В<альтер> Скотта
и Шекспира. Яснее: принуди себя всею силою воли оторваться
на время от идеального мира и войти, сколько возможно, в ин-
тересы мира положительного и практического. Ты ничего не
утратишь, но много приобретешь: возвратившись снова в
свой идеальный мир, ты увидишь, что внес в него новый эле-
562
мент, отчего он и стал действительнее, а следовательно, и
прекраснее. Я не умею тебе этого хорошо растолковать, но
я хорошо это знаю по себе: нет в мире места гнуснее Питера,
нет поганее питерской действительности, но я от нее не потерял,
а приобрел — я глубже чувствую, больше понимаю, во мне
стало больше внутреннего и духовного. Если бы не журнал,
я бы с ума сошел. Если бы гнусная действительность не выса-
сывала из меня капля по капле крови, —я бы помешался.
Оторваться от общества и затвориться в себе — плохое убежище.
О бога ради, что-нибудь против этого. Поезжай в Италию —
мне горько будет остаться одному круглым сиротою, но поез-
жай, бог с тобою; наконец — пустись в пьянство — только
выходи из себя. Что же до бесполезных мыслей, почему то
или другое сделалось так, а не иначе — берегись их пуще яду.
Что-нибудь одно из двух — или навсегда и совсем отрешись
от прошедшего, или переведи его в живое внешнее действие
и сделай его настоящим. Равным образом, уверься, что она не
виновата, а ты еще меньше. Нельзя быть больше человеком, как
был ты во всей этой истории: это мое искреннее, честное слово.
Еще от К<атков>а слышал я, что рефлексия одолела твое чув-
ство; теперь ты пишешь мне, что призрак любви отлетел от
тебя, нет в"* сердце даже сладостного воспоминания. Не знаю
почему, но мне кажется, что я как будто ожидал такой развязки—
она меня ужаснула, но не удивила — она кажется мне есте-
ственною и необходимою. Мне сдается, что ты устал от ложных,
но сильных тревог, оглох, замер от них; но когда отдохнешь
и опомнишься, — прошедшее воскреснет во всем рчаровании
своем и как мечта будет золотить твою жизнь. А в жизни только
и есть хорошего, что мечта: если ты этого еще не знаешь, так
скоро узнаешь. Бог знает, — конечно, пока для тебя это
плохое утешение, — может быть, скоро увидишь ты необходи-
мость этого разрыва и свое спасение в нем и возблагодаришь
за него судьбу. Может быть, в этом союзе для тебя было совсем
не то, что ты думал и видел, и что было существенного и дей-
ствительного для тебя в этой истории, так это твои слова в
письме ко мне: «благословляю прошедшее — оно было воспи-
танием моим — вратами, через которые вступил я в разумную,
а не в фантастическую действительность». Друг Василий,
у меня была история — она давно уже прошла, но и теперь
еще иногда замирает душа от воспоминания о ней, — и для меня
был тот же результат истории, т. е. воспитание и врата.3
Не знаю, послужит ли тебе это утешением (чувствую, что я пло-
хой утешитель и советодатель), — но, Боткин, бога ради,
смотри на вещи проще и не давай им столь важного значения,
чтобы уничтожаться перед ними. История Ст<анкевича>4
была поважнее твоей, ибо была просто ужасна до того, что од-
на мысль о ней леденила кротвь в жилах у нас; но посмотри,
как разумный и вселюбящий дух жизни мило распорядился:
не только Ст<анкевич>а и ее страданий, но даже и самих их
нет и следов... Всё вздор, и мы ни в чем не виноваты. Натуры,
подобные твоей, еще могут себя мучить сознанием своей вины,
но если ты хоть на минуту сочтешь себя виноватым в этой
истории, — ты будешь просто сумасшедший и дрянь, хуже
Клюшникова. Глубоко верно твое чувство, которое говорило
тебе, что и в этом соединении ждало тебя одно несчастие. Эта
девушка не для земли: она прекрасна, как мечта, и создана
для мечты; в ее жилах льется эфир, а не кровь, в ней много
свету, но нет цвета, по крайней мере, определенного, нет огня,
который бы одолевал водяное начало, и нет воды, которая уме-
ряла бы огонь. Отчего она такова? Скажи мне, отчего Гофман
был фантаст, а Пушкин был действителен, ты Пушкина ставишь
выше, но в своем миросозерцании даешь место и Гофману,
любишь его, дивишься ему. Дай же место и ей в мире божием:
может быть, ее назначение быть вратами я воспитанием... Но
что будет с нею? А бог знает, что; скорее же всего — совсем
не то, чего ты ожидаешь; а если и то — тебе ведь не помочь
ей. Я в таких случаях всегда ожидаю самого худшего, как необ-
ходимого, и это облегчает меня. Тебе стыдно и больно было
признаться мне, что чувство твое убито, умерло: о Боткин,
ты всё еще живешь в мире героизма и тебе трудно увериться,
что все люди — не больше, как люди. Для меня так человече-
ская природа есть оправдание всего. Событие — вздор, чорт
с ним, плевать на него; важна личность человека, надо дорожить
ею выше всего. Вспомни стихотворение Пушкина:
Под небом голубым страны своей родной
Она томилась, увядала и пр.5
После этого как же кому-нибудь и в чем-нибудь обвинять
себя: ведь все люди — люди, а их ли вина, что они — люди?
Неужели нам и теперь быть детьми, которые так жарко верили
вечности человеческих чувств и, утирая кулаком кровавые
слезы, повторяли, что жизнь — блаженство и что нам чудо как
хорошо жить! Вчера любил, нынче нет — моя ли вина? Худо
и стыдно становиться на ходули, а за всё остальное пусть отве-
чает человеческая натура.
Боюсь, чтобы мое маранье не рассердило тебя: в таком
случае, жаль — я писал нескладно, но от сердца.
К<атков> уехал 19 октября, в субботу. Я, Панаев, Языков
и Кольцов провожали его в Кронштадте. Глубокая натура,
могучий дух, блестящая, богатая надежда в будущем, но те-
перь К<атков> такой ребенок, что с ним тяжелы близкие от-
ношения. Кольцов говорит, что он вдруг и весь наваливается
564
и от того тяжело. Зато и взъестся на человека — другая край-
ность: забывает деликатность и вежливость. Дитя еще, дитя!
Твое письмо к нему подошло кстати и утешило'его. «Ромео
и Юлия» скоро процензируются, и Кольцов привезет в Москву.6
Кольцов живет у меня — мои отношения к нему легки, я ожил
немножко от его присутствия.7 Экая богатая и благородная
натура! Когда-нибудь опишу, а всего лучше, Кольцов расска-
жет тебе подробности отъезда К<атков>а — бедный, жаль его.
«Что угодно» еще не читал, но скоро прочту.8 Меня, впрочем,
обрадовал твой вопрос: я увидел из него, что тебя занимают
еще и предметы вне твоего внутреннего мира. Это в жизни хо-
рошо. Искусство есть еще нечто, особенно в иные минуты —
оно из верных и богатых благ. За ним следуют бедные, но вер-
ные блага. Кстати: я познал высокое значение устриц и чув-
ствую в себе благородную готовность обожраться их до смерти —
высокое наслаждение, непосредственно следующее за искус-
ством. Да, не шутя: прежде всего искусство для меня, а после
него — поесть хорошенько — благо бедное, но лучше и вер-
нее всех надежд на, жизнь и женщину, ибо последние издали не
те, что вблизи. Надо помириться с этою мыслию — да здрав-
ствуют устрицы!
Напиши, как тебе показалась статья К<атков>а о Сарре
Толстой и что о ней говорят в Москве. По мне — чудесная
статья, но есть, особенно в начале, какая-то тяжеловатость.9
Прочти «Тарантас» Соллогуба — премиленькая вещица.10 За
Дзункинадзына Корс<аков> и Бурачок подали и напечатали
на «Отечественные записки» донос, но, кажется, дело обо-
шлось ничем.11 Напиши мне имя и отчество Кульчицкого да
попроси его побольше писать ко мне.12 Скоро тебе придется
ехать в Харьков — эх, возьми меня — тс! — молчание! мол-
чание!13... «Ночной сторож» Огарева — прелесть! В душе
этого человека есть поэзия.14
Прощай, мой милый Василий! жаль мне тебя, больно жаль.
По собственному опыту знаю, как мучительно расставаться
с прекрасною мечтою, какая ужасная пустота остается в душе.
Ах, если б ты знал, как мне хочется поговорить с тобою.
Я уверен, что много нового сказали бы мы друг другу. Прощай.
Твой В. Ба
Кланяйся Красову и скажи ему, что я сердит на него — не
отвечает и мне стихов не шлет, да — сохрани его аллах дать хоть
пол стиха в гнусного «Москвитянина».
Мне кажется, что К<атков> уж слишком нападает на Кет-
чера, а между тем его доказательства довольно сильны — на-
пиши, как ты думаешь об этом.
565
164. В. Я. БОТКИНУ
СПб. 1840, октября 31.
Вот я и опя1ъ пишу к тебе, дражайший мой Боткин! К этому
меня особенно побуждает письмо твое к Краевскому, которое
привело его в ужасный восторг, а потому и вдвойне порадовало
меня.1 Как, Боткин, ты начинаешь смотреть на журнал с субъ-
ективным вниманием, хочешь сам работать и других побужда-
ешь! Вот что называется «свирепствовать», говоря любимым
словцом Панаева; узнав о сем, действительно весьма достопри-
мечательном происшествии, я чуть бы<ло> и скоропостижно
не<. . .>, говоря другим любимым словцом того же знаменитого
автора. Не поверишь, Боткин, — я с ума схожу от радости —
ты вдвое начал существовать для меня теперь. Не думай, чтобы
это выходило из моей мсурналомании — уверяю тебя, что
она давно уже прошла, уступив место разумному сознанию и
глубокому убеждению, что для нашего общества журнал —
всё и что нигде в мире не имеет он такого важного и великого
значения, как у нас. Не больше пяти сочинений разошлось
у нас, во сто лет, в числе 5000 экземпляров, — и между тем
есть журнал с 5000 подписчиков! Это что-нибудь значит! Жур-
нал поглотил теперь у нас всю литературу — публика не хочет
книг — хочет журналов — ив журналах печатаются целиком
драмы и романы, а книжки журналов — каждая в пуд весом.
Теперь у нас великую пользу может приносить, для настоящего
и еще больше для будущего, кафедра, но журнал большую,
ибо<для> нашего общества, прежде науки, нужна человечность,
гуманическое образование. Расцелуй милого Красова за его
благое намерение сделать статью из «Истории крестовых по-
ходов против альбигойцев».2 Да уж кстати и за прекрасное,
бесконечно-поэтическое его «Прощание с молодостию», которое
привез нам Кольцов — объедение. А что он куплет «Не ви-
дели ль вы беса?» хочет уничтожить в начале пьесы — я в этом
не согласен с ним и думаю, что пьеса должна и начинаться
этим куплетом, как и кончаться им.3 Да скажи ему, что вечное
ему проклятие, если в гнусном «Москвитянине», издаваемом
Погодиным, будет напечатано хоть полстиха его. Да что он
мне ни полстроки?
Так 10 книжка «Отечественных записок» произвела на
тебя хорошее впечатление? — я рад этому до сумасшествия.
В самом деле, славный №! Две ученых статьи, статья Каткова,
мирные беседы о любезной моему сердцу китайской литературе,
разнообразная смесь; пьеса Соллогуба — прелесть, стихо-
творения — прелесть, — право, если я еще хочу жить, так это
для «Отечественных записок».4 Работайте, друзья! На кого ж
нам и надеяться, если не на «вас, и кому ж и нам и вам'жало-
566
ваться на гнусную действительность, если люди, подобные вам,
будут сидеть сложа руки или лежать на кровати и думать
об испанских делах.6 Бог судья Грановскому — обещал, а ни
строки «Отечественным запискам» и ни полслова мне, —
а я, право, так люблю его, так часто думаю о нем, особенно
в последнее время, когда я в некоторых пунктах наших москов-
ских с ним споров так изменился, что, при свидании, ему нужно
будет не подстрекать, а останавливать меня.6
Жаль мне, что Кронеберг бросил «Ричарда II» и принялся
за «Гамлета». О «Гамлете» публика уже имеет понятие по пере-
воду Вронченки и даже самого Полевого — но «Ричард» ни-
кому неизвестен.7 Сверх того, в «Отечественных записках»
нельзя будет напечатать ни всего «Гамлета», ни отрывка из
него — публика завопит — старое/ «12-ю ночь» еще не прочел.8
Об условии к Кр<онебергу>: 25 экземпляров ничего не стоит
оттиснуть особо, а насчет шрифта — эта статья относится к
экономическим расчетам редакции и типографии: в 10 № библио-
графическая хроника напечатана крупным шрифтом — безо-
бразие, а делать было нечего — не хватило в типографии кор-
пусу. Да сверх того, и безобразно видеть в журнале стихи
крупным шрифтом, не говоря уже о том,, что Краевский и
так стонет о непомерной толщине «Отечественных записок»,
замедляющей их выход и превосходящей их материальные сред-
ства. Теперь вот важный вопрос: почему ты не уведомил меня,
этим ли только ограничиваются условия Кр<о>н<е>б<е>рга?
А деньги? Как же ты пишешь так необстоятельно? Видишь ли,
в чем дело: я люблю Кронеберга и желаю ему добра, но
я люблю и «Отечественные записки» и желаю им добра, осо-
бенно зная их невеселое положение насчет финансов. Если
Кр<онеберг> хочет денег, — тогда и толковать нечего — они ему
будут; а если он их не требует, то не при обстоятельствах
«Отечественных записок» предлагать их. О сем помысли и
уведомь поскорее. Да! не стыдно ли вам — какую вы шутку
сыграли с Краевским: повесть Кудрявцева у тебя, и Галахов
пишет — она-де потому не послана, что в этот № не попала бы;9
а между тем, если бы она пришла вместе с письмом Галахова,
то именно как раз в раз попала бы в 11 №. Панаев пишет для
него — напишет листик и шлет в типографию, и при всем том
его повесть будет напечатана после переводной, что довольно
гадко.10 Экие вы шуты! Ведь вы москвичи, так куда же вам со-
ваться в соображения о порядке и устройстве правильной ре-
дакции? Ведь «Отечественные записки» издаются совсем не
так, как «Наблюдатель», у Кр<аевского> всё разочтено по
часам и минутам —самая правильная машина,оттого и журнал,
несмотря на огромность книжек и леность (ох, грешен!) сотруд-
ников, > выходит во-время.
567
Кр<аевский> не знает, что и делать с оригинальными по-
вестями — негде брать, да и только! Уж я хочу приняться
учиться писать повести — право. Только что всё недосуг.
Чорт знает как интересно прочесть повесть Кудрявцева, —
которому, пожалуйста, не кланяйся от меня, ибо он совсем за-
был, что я живу на белом свете. Однако всё-таки прочту оную
в печати — такое мое отвращение от рукописного. Если где
встретишься с Галаховым, передай ему от меня низкий и пре-
низкий поклон или через Кудрявцева, хотя мне и не хотелось
бы иметь какое-нибудь дело с сим последним, за его злодей-
ственную со мною поведенцию. Кетчер с Кольцовым пишет ко
мне, что он меня любит,— спасибо, скажи ему, что и я его очень
люблю,— и что он за многое хочет со мною ругаться; скажи
ему: без вины-де виноват, но что если «браниться» есть глагол
взаимный, то я не согласен, ибо убежден, что в предмете брани,
равно как и во многих пунктах, никогда мы с К<етчером>
не сойдемся, и потому, не хочет ли он изложить всё это на бу-
маге и прислать ко мне, ибо я люблю иногда прочесть что-нибудь
забавное.11 Да, ради аллаха, уведомь меня, правда ли, что
Кетчер обвиняет «Отечественные записки» в помещении «Пат-
файндера», не видя в нем ничего путного,— ведь, если это
правда, то это богатейший факт для феноменологии духа:12
в таком случае, тоже прошу Кетчера изложить свое мнение
на бумаге, а я берусь передать его в редакцию «Маяка» для
помещения его в оном издании. Что его работа над Шекспиром?
Ах, какая была бы выгода для «Отечественных записок»,
если бы такой человек, как Кетчер, жил в Питере. Бога ради,
Боткин, если тебе попадется немецкая повесть, которая, при
внутреннем достоинстве, была бы интер<есна> и для нашей пуб-
лики, — дай ее перевести Кетчеру. Разумеется, за это ему
будет заплачено. Кстати, о Шекспире: сказывал мне Кони,13
которому, впрочем, накладно верить, что есть в Питере молодой
человек Бородин, который из любви к Шекспиру выучился
по-английски, а выучившись, стал вновь учиться по Шекспиру
и потом перевел стихами — всего Шекспира!У/1-4 Разумеется, он
теперь сам не знает, что ему делать с своим переводом. От Шекс-
пира перехожу к Межевичу: скажи Кетчеру, что способности
сего кроткого юноши быстро развились: Греч говорит, что никто
так хорошо не понимал его и не действовал в его духе, как Ме-
жевич, а Булгарин говорит: не умру, но жив буду в Меже-
виче. В самом деле, он подозревается в таких поступках, кото-
рым позавидовали бы и Греч с Булгариным.16
Напиши мне, как зовут Кульчицкого — хочу опять писать
к нему, чтобы вызвать его на большое письмо.
Смешно мне, что я написал к тебе такое литературное
письмо. Впрочем, мне хочется и о другом поговорить с.тобою,
568
да жду ответа на мое письмо, которое ты получил в прошлый
понедельник — жду с нетерпением и страхом.16
Кланяйся Моча лову и крепко, крепко пожми ему руку;
тоже и Рабусу.17
Седьмого ноября я буду уже на новой квартире: на Василь-
евском острове, во второй линии, против Академии худо-
жеств, в доме Бёма, кв. № 7. Тут же живет и Кирюша.
Его копия с Мадонны Бронзини измучила меня наслажде-
нием. Чуть было не забыл: рассказ Кольцова о приеме, сделан-
ном московской публикой Моча лову, измучил меня завистью
к вам, свидетелям его, — ив Москве не нашлось человека, ко-
торый бы написал об этом в журнале!..
165. В. П. БОТКИНУ
<10—И декабря 1840 г. Петербург.)
СПб. 1840, декабря 10.
Вчера получил я два письма от Красова с твоими, о Боткин,
приписками, в которых ты говоришь, что ради нашего скорого
свидания не можешь ты ни о чем писать, готовясь обо всем пере-
говорить лично.1 Скажи, ради аллаха, разве ты к Рождеству
хочешь приехать в Питер? У меня все жилки задрожали от этой
мысли. А если ты разумеешь Пасху,— то, Боткин, ради всех
святых, не напоминай мне об этом скором свидании, до которого
мы успеем с тобою сто раз умереть. Ведь это перед окончанием
зимы в Питере — да это целая вечность! А зима в Питере (а
propos)* начинается с сентября, а оканчивается в конце мая.
Два письма твои давно уже лежат без ответу. Шутка ли,
одно от 31 октября, другое — от 9 ноября!2 Но я коли ленюсь,
так уж ленюсь, а как примусь за дело, так с жаром бурша и
аккуратностию филистера. И вот теперь отвечаю тебе на каждый
пункт твоих писем.
Во-первых, поздравляю тебя с воскресением твоим, с воз-
вращением к жизни и человеческому достоинству. Последние
письма твои всё уяснили мне и в тебе, и во мне самом, были для
меня великим актом сознания, решили бездну мучительных
вопросов о жизни. Ты стал бодр, свеж, в тебе пробудилась по-
требность деятельности (без которой я не понимаю, почему муж-
чина — мужчина, а не мокрая курица в юбке), ты стал челове-
ком и мужчиною. Да, так, Боткин, выходят только из царства
фантазии и призраков, а не живой, хотя бы и печальной дей-
ствительности. Это значит не терять, а выигрывать. Вот твои
собственные слова: «Я чувствую себя словно вышедшим из
мрачной, душной атмосферы, так легко, так мне хорошо —
* кстати (франц.).— Ред.
569
умственные способности спокойны и ясны — чувствую в себе
охоту к деятельности; эта несчастная любовь делала меня полу-
человеком». Да, ты прав, 1000 раз прав,— твоя любовь была
несчастная и делала тебя получеловеком. Но теперь ты стал
больше, чем человек — в тебе теперь не один человек, а несколь-
ко, и каждого из них я горячо обнимаю и крепко прижимаю
к сердцу — такие они все прекрасные люди. От писем твоих
веет свежестью, здоровьем, чем-то успокоительным и отрад-
ным, а между тем, повидимому, они больше прозаичны, просты
и положительны, чем прежние твои письма.
Теперь об ней.3 Боткин, я высказываю тебе мое убеждение—
не упрекай меня, если оно окажется ложным. Я глубоко убеж-
ден, что ее чувство к тебе — фантазия, фантазия и 1000 раз фан-
тазия. Но пойми значение этого слова и не шути фантазиями,
не презирай их: я по себе знаю, как тяжело, как мучительно
можно страдать от них, и верю, что от них так же возможно
(если еще не возможнее)умирать,как и от действительных чувств.
Это девушка, глубокая по натуре, святое, чистое, полное гра-
ции создание — но ее натура искажена до последней возмож-
ности, без всякой надежды на исправление — она падший ан-
гел, красота которого губительна, очаровательный взгляд
смертоносен. Она давно отвыкла от жизни сердцем, и сердце
у нее — покорный слуга воображения. Воображение живет
в голове, следовательно, голова у нее повелевает сердцем, —
а это хуже, чем когда у мужчины сердце повелевает головою.
Поэтому у ней нет истинных чувств и истинных потребностей;
ей нужен не мужчина, а идеал мужчины, и она может глубоко
полюбить мужчину, которого никогда не видала, которого
знает по слухам, и несмотря на то, в ее фантастическом чув-
стве будет столько сердечной мистики, столько лиризма, что
перед ним преклонит колена всякий, у кого только есть чело-
веческая душа. Она никогда не увидит и не оценит в мужчине
человека — глубокое гуманическое начало, доступность всему
высокому и прекрасному, здоровая натура, благородный харак-
тер — обо всем этом ей не снилось и во сне: ей нужно блеску,
ей нужен герой, хоть Дон-Кихот, только герой, — и идеал ее
героя — братнее, М<ихаил> Александрович). Может быть,
я жестко выражаюсь, но это так. Я убежден, что она не раз
спрашивала себя — что в тебе, и за что любить тебя, что эта
мысль преследовала ее, производила борьбу между ее головою
и сердцем; она оценила тебя не сама, а основываясь на разных
авторитетах, на дружбе к тебе даже великого М<ишеля>. Те-
перь, как ты отказываешься от нее, ее чувство свежее и сильнее;
скажи ты ей, что чувство твое снова и с новою силою вспыхнуло—
она почувствует невольное к тебе охлаждение;"женись на ней—
она почувствует к тебе отвращение. Она страдание предпочи-
570
тает счастию, видя в первом поэзию, во втором прозу, — а это
значит чувствовать и понимать задом наперед или вверх ногами
и ходить на ходулях. Пойми ее отец и матьсмаЛолетства, умей
дать ей настоящее направление — это была бы, может быть,
жемчужина своего пола; но в ее натуре есть наклонность к меч-
тательности; отец и мать указывали ей на гнусную действитель-
ность, которой не могла не отвращаться благородная душа ее,
и она бросилась в пустой, болезненный идеализм, а М<ишель>
всё прекрасно повершил и покончил. Если ее положение тебя
не трогало бы, — я не знал бы, что и подумать о тебе; но, Бот-
кин, страдай и плачь, если будут слезы, но не вини себя, ибо
ты ни в чем не виноват, и не приходи в отчаяние ни от чего,
что бы ни случилось. Нами управляет жизнь, мы невольные ее
орудия —'• пусть же она сама и -расквитывается с самой собою.
Слова А<лександры> А<лександровны>, которые ты выписы-
ваешь из ее письма, суть полнейшее выражение ее состояния
в отношении к тебе и подтверждение всего сказанного мною:
они прекрасны, но для книги, а не для жизни, в них видно
страдание сердца, но переданное сердцу головою. Берегись
возвращаться к старому и спеши разорвать все нити, связы-
вающие тебя с ним.
Твоя история довершила давно уже начавшийся во мне пе-
реворот. Я наконец сбросил с себя все идиллические и буколи-
ческие пошлости, я уже не жалуюсь всем и каждому, что меня
ни одна женщина не любила и не будет любить (ибо-де меня
женщина не может любить); и хотя юбка и доселе приводит
меня в смятение, как семинариста преподобное reverendissime,*
но я уже потерял всякую охоту толковать (и даже мечтать)
о любви и женщине. Значит, вопрос вытанцовался. Я понимаю
теперь любовь очень просто. Ее основа — разность полов,
а причина выбора — гармония натур и каприз субъективности.
Через это я нисколько не исключаю ни мистики сердечной, ни
лиризма чувства, ни сладкого и таинственного волнения на-
дежд, сомнений, предчувствий и т. п. Женщина — не самка,
а мужчина не самец только: при этом, каждый из них человек,
существо духовное, а оттого и совокупление их — тайна, но
тайна светлая, как луч солнечный, здоровая и не расплываю-
щаяся в пустоте мистических призраков и аксаковского иде-
ализма. Я не верю предопределению в любви, не верю, что для
мужчины только одна женщина в мире, и наоборот, и что если
слепой случай не свел их — не любить им никого. Нет, для каж-
дого мужчины по 1000 женщин на земном шаре, и наоборот.
Иногда любовь может начинаться вдруг, иногда она возбуж-
дается случаем. И потому я понимаю, как иногда, женившись
* почтеннейший (латин.).— Ред.
571
не любя, влюбляются друг в друга, узнавши один другого,
и как, женившись по любви, бывают несчастны. Тут великое
дело — сближение и образ сближения. Некогда много толко-
вать об этом, да в письме и не выскажешь вполовину того, что
хочешь, но только я понимаю это дело очень просто и вместе
с тем очень человечески, Я уже не поклоняюсь женщине, как раб
деспоту, как дикарь божеству своему. Если я возьму от нее лю-
бовь ее, то не как милость божества недостойной его твари,
а как следующее мне по праву, и за что я могу заплатить еще
с лихвою, дать гораздо больше. Мужчина, когда женится,,
теряет много — свою свободу, энергию своей борьбы с дей-
ствительностию, которой тогда принужден бывает уступать
иногда, прирастает, как улитка, к одному месту, обязывается
работать до кровавого поту и делать то, к чему не лежит душа
его. Женщина, выходя замуж, ничего не теряет, но всё выигры-
вает: из семейства, где с каждым годом становится более и бо-
лее чужою, не дочерью и сестрою, а нахлебницею, тягостным
бременем, переходит она в свой дом, госпожою, свободно и за-
конно предается влечению сердца и требованиям натуры, выпол-
нение которых возможно для нее только в супружестве и без.
выполнения которых ее жизнь — апатический сон, медленная
смерть. Если женщина желает страстно любви, но не желает
замужества, — ее любовь не стоит железного гроша; как суще-
ство стыдливое по натуре, она может страшиться того, чего
страстно желает, душа ее трепещет и замирает при мысли о тор-
жественном и великом акте жизни, но тем не менее, если она
живое существо, а не деревяшка, она страстно желает предмета
своего мистического ужаса. М<ужчина> может обойтись и без
брака, ибо брак и женщина для него не одно и то же. Далее:
женщина слабейший организм, низшее существо, чем мужчина.
Лучшая из женщин хуже лучшего из мужчин. В женщине как-то
нет середины — или глубока, или совсем мелка и ничтожна.
В самых лучших из них много чего-то ничтожного. Ты не знаешь
В. Б<акуниной>:4 это чудное создание, бриллиант своего пола.
Ее любил один военный, хорош собою, с независимым состоя-
нием, с характером и душою; молча любил он ее, молча и ото-
шел от нее, получив отказ (уехал на Кавказ); а она вышла за
Дьякова — вот женщина! Если часто попадаются в свете глу-
бокие женственные натуры в обладании у скотов, — этому
виною не одно невежество нашего общества и тиранизм отцов-
ской власти. Для меня идеал женщины—Л. Б<акунина>, по-
койница,— лучшей я не встречал.6 Красота, грация, женствен-
ность, гуманизм, доступность изящному и всему человеческому
в жизни и в искусстве, стыдливость, готовность скорее умереть,,
чем перенести бесчестие, способность к простой, детской, но
бесконечной преданности к избранному — вот стихии, из кото-
572
рых она была составлена и лучше этого ничего нельзя вообра-
зить. Дай бог всякому найти такую подругу в жизни. М<ишель>
ставил ей в вину, что она увлекалась графом^ Соллогубом, а
я так и в этом вижу ее прекрасную женскую натуру: откинь
■Солл<огуб>° свои светско-ярыжные замашки, он был бы не глу-
бокий человек, но человек comme il faut,* мужчина, который
стоит любви женщины, который оценил бы ее любовь и сделался
бы чрез нее лучше; но его замашки и не дали в ней развиться
возникающему чувству. Для меня это факт, что женщина дей-
ствительная ищет не героя, а мужчины. Я бы желал найти жен-
щину и не столь чудесную, как Л. Б<акунина> (ибо можно быть
.далеко ниже ее и всё-таки быть прекрасным явлением жен-
ственного мира), и желал бы, во-первых, увидеть в ней, после
красоты и грации, две стороны: здравый рассудок и инстинкт
приличия в жизни домашней, в отношениях житейских, и рели-
гиозное чувство во внутренней ее жизни и ее торжественных
минутах; потом я желал бы заметить, что есть надежда; тогда
решено — я люблю. Но второе условие теперь для меня важно
не менее первого, ибо, хоть богиня будь, а даром не истрачу не
только фунта фимиаму, но и на копейку ладану: мне стыдно
и наедине с собою вспомнить о моем позорном унижении во вре- %
мена оны, в котором я, впрочем, за неимением лучшего, утешаюсь
этими стихами Пушкина:
К чему, несчастный, я стремился!
Пред кем унизил гордый ум!
Кого восторгом чистых дум
Боготворить не устыдился!7
Да, я, наконец, сознал, что быть мужчиною чего-нибудь да
-стоит., Каков бы я ни был, но я борюсь с действительностию,
вношу в нее мой идеал жизни, самая свежая, самая горячая
кровь моя пожертвована мною (после Венеры, Меркурия и
Комуса) общему, для себя я ничего не делал и не сделал. Нет,
чорт возьми, моя гордость в этом случае идет так далеко, что
я убежден, что редкой женщине не сделает чести — полюбить
меня и быть любимой мною. Знай наших, чорт возьми! Я потре-
бовал бы от женщины вот чего: чтобы, при красоте (разумеется,
относительной), грации и женственности, она могла понимать
в искусстве столько, сколько дано женщине понимать своим
непосредственным чувством, а главное — чтобы она всё пони-
мала, по-женски, и чтобы она полюбила меня не за героизм,
не за блеск, которого не лишена моя дикая и нелепая натура,
но <за> человечность, доброту сердца, инстинкт к истине и спра-
* как должно (франц.).— Ред.
573
ведливости, и чтобы за них простила слабость воли, недостаток
характера и другие грехи. Может быть, Кольцов рассказывал
тебе о маленькой истории со мною: простая девушка, не краса-
вица, а только что недурная, не грациозная, но не без грации —
будь в ней побольше идеальных элементов, побольше стремле-
ния к очарованиям внутренней жизни, побольше понимания
поэзии, — и я жил бы теперь весело и видел бы хорошие сны...
Но я сознаю себя слишком выше ее стоящим, — и потому
себе на уме и думаю: пусть страдает. (Впрочем, последняя
фраза сказана из удальства только: замеченная мною ее склон-*
ность ко мне, льстя моему самолюбию, тревожит иногда мое
человеческое чувство, — и мне было бы грустно увериться,
что у ней в самом деле есть что-нибудь ко мне, а не показалось
только, как очень может быть.) Признаюсь в грехе: когда бы-
ваю вместе с нею, и теперь забываюсь; не видавши долго, с осо-
бенным удовольствием вижусь; но когда не вижу ее, то забы-
ваю о ее существовании — недостает в ней чего-то, а то чего
доброго — пожалуй, и спятил бы с ума. Но — ей богу, не лгу —
меня теперь больше мучит одиночество, чем мечта о любви
и женщине. Борьба с действительностию снова охватывает
, меня и поглощает всё существо мое.
Чтобы дополнить тебе мой теперешний взгляд на любовь
и женщину, скажу тебе, что абсолютное осуществление того
и другого вижу в «Патфайидере». Мабель — вот истинная
женщина, чуждая всякой мелочности, нормальная и простая
в глубокости своей. Колоссальное величие Патфайндера и
его глубокая любовь к пей не заслонили от нее доброго, про-
стого и возвышенного Джаспера; поняв первого, оценив его
чувство и отдав ему полную дань женского сострадания, она
отдалась Джасперу без всякого сценизма и эффектов. В ней
нет мечтательности, магнетизма и мистицизма, — она почти
ничего не говорит во всем романе, — но, боже мой, что же это
за создание! Оно так божественно, что не смею верить, чтобы
# могло существовать и в действительности, а не быть только меч-
тою великого художника. Что перед нею все немки и все обо-
жательницы Жан-Поля, Гофмана и Шиллера?8
Декабря 11»
Вот тебе, Б<откин>, целая диссертация о любви и женщине.
Желаю, чтобы ты прочел ее с таким же удовольствием, с каким
я писал ее. Поверишь ли: вчера был прекрасный вечер для
меня — я забыл всё и видел только тебя, читающего эти строки
и помавающего лысою главою во знамение того, как твой не-
истовый друг перепрыгивает из одной крайности в другую.
Но диссертация еще не кончилась, она должна быть длинна,
потому что она последняя об этом предмете,— и крайность еще
574
только начинается. Смейся надо мною, лукаво улыбайся и ка-
чай во всю ивановскую лысым вместилищем своего разума,
но, вот те Христос, а я чуть ли уж не презираю женщину.
Скудельный сосуд, исполненный лукавства — орудия слабого,
мелкого тщеславия, кокетства. Они не оценяют любви и прези-
рают тех, кто искренно, беззаветно их любит, преклоняется
пред ними, как пред божествами. Они любят, чтобы их обма-
нывали, льстя им и в то же время тиранствуя над ними. «Чем
меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»,—
сказал Пушкин.9 Вот причина, почему с лучшими из них так
часто удается наглецам и фатам. Часто, чтобы обратить на себя
любовь женщины, надо сделать вид, что любишь другую:
оскорбленное мелкое самолюбие вернее твоей любви предаст
ее в твою волю и полное распоряжение. Чтобы удержать ее
в любви к себе, показывай вид, что ты ежеминутно готов полю-
бить другую и других. Странная вещь! или я начинаю уж офи-
листериваться, но мне теперь как-то трудно вообразить возмож-
ность любить всю жизнь одну женщину, и с этой стороны
брак пугает меня. Скудельные сосуды, они так скоро портятся,
розы весенние, они так скоро отцветают; роскошная упругость
груди (вещь, за которую тысячу жизней готов я отдать хоть
сейчас же, одно, что лучше и жизни и всего в жизни, всего и на
земле и на небе) делается куском вяленого мяса; атласная,
мрамористая кожа делается потною и шершавою. Мне кажется,
что греки лучше нас понимали жизнь и женщину: они любили
femme, а не une femme и не la femme;* в каждой женщине они
видели не саму красоту, а только одно из ее явлений, одну из
смертных дщерей бессмертной матери. Право, если чем можно
упиться в жизни, так это греческие отношения в любви. «Рим-
ские элегии» Гёте — самый лучший катехизис любви, и за
них я люблю Гёте больше, чем за всё остальное, написанное
им,10 Мне кажется, что в мире мудр только один художник,
а все прочие — сумасшедшие, из них же первый — ты. Пусть
мелькают образы за образами, как волны за волнами в потоке,—
и в осень дней пусть обступают усталую от наслаждений жизни
голову сладостно-грустные воспоминания о лучшем времени,
подобно оссиановским теням. Боткин, разругай меня за это —
я, право, не рассержусь на тебя, — и чем хуже разругаешь,
тем благодарнее буду я тебе.
Однако ж, чорт возьми, я ужасно изменяюсь; но это не
страшит меня, ибо с пошлою действительностию я всё более
* женщину, а не определенную женщину и не женщину вообще
(франц.).—- Ред.
575
и более расхожусь, в душе чувствую больше жару и энергии,
больше готовности умереть и пострадать за свои убеждения.
В прошедшем меня мучат две мысли: первая, что мне представ-
лялись случаи к наслаждению, и я упускал их, вследствие
пошлой идеальности и робости своего характера; вторая: мое
гнусное примирение с гнусною действительностию. Боже
мой, сколько отвратительных мерзостей сказал я печатно, со
всею искренностию, со всем фанатизмом дикого убеждения!
Более всего печалит меня теперь выходка против Мицкевича,
в гадкой статье о Менцеле: как! отнимать у великого поэта
священное право оплакивать падение того, что дороже ему
всего в мире и в вечности — его родины, его отечества, и про-
клинать палачей его, и каких же палачей? — казаков и кал-
мыков, которые изобретали адские мучения, чтобы выпытывать
у жертв своих деньги (били гусиными перьями по <...>, рас-
кладывали на малом огне благородных девушек в глазах отцов
их — это факты европейской войны нашей с Польшею, факты,
о которых я слышал от очевидцев). И этого-то благородного
и великого поэта назвал я печатно крикунам, поэтом рифмо-
ванных памфлет! После этого всего тяжелее мне вспомнить
о «Горе от ума», которое я осудил с художественной точки зре-
ния и о котором говорил свысока, с пренебрежением, не дога-
дываясь, что это — благороднейшее гуманическое произведе-
ние, энергический (и притом еще первый) протест против гнус-
ной расейской действительности, против чиновников, взяточ-
ников, бар-развратников, против нашего онанистического свет-
ского общества, против невежества, добровольного холопства
и пр., и пр., и пр. О других грехах: конечно, наш китайско-
византийский монархизм до Петра Великого имел свое значе-
ние, свою поэзию, словом, свою историческую законность;
но из этого бедного и частного исторического момента сделать
абсолютное право и применять его к нашему времени — фай—
неужели я говорил это?.. Конечно, идея, которую я силился
развить в статье по случаю книги Глинки о Бородинском
сражении, верна в своих основаниях, но должно было бы развить
и идею отрицания, как исторического права, не менее первого
священного, и без которого история человечества превратилась
бы в стоячее и вонючее болото, — а если этого нельзя было пи-
сать, то долг чести требовал, чтобы уж и ничего не писать.
Тяжело и больно вспомнить! А дичь, которую изрыгал я в не-
истовстве, с пеною у рту, против французов — этого энерги-
ческого, благородного народа, льющего кровь свою за священ-
нейшие права человечества, этой передовой колонны челове-
чества au drapeau tricolore?* — проснулся я — и страшно
* трехцветное знамя (франц.).— Ред.
576
вспомнить мне о моем сне11... А это насиль.ственное примирение
с гнусною расейскою действительностию, этим китайским цар-
ством материальной животной жизни, чинолюбия, крестолю-
бия, деньголюбия, взяточничества, безрелигиозности, разврата,
отсутствия всяких духовных интересов, торжества бесстыдной
и наглой глупости, посредственности, бездарности, — где всё
человеческое, сколько-нибудь умное, благородное, талантли-
вое осуждено на угнетение, страдание, где цензура преврати-
лась в военный устав о беглых рекрутах, где свобода мыслей
истреблена до того, что фраза в повести Панаева — «Измай-
ловский офицер, пропахнувший Жуковым»,12 даже такая не-
винная фраза кажется либеральною (от нее взволновался весь
Питер, Измайловский полк жаловался формально великому
князю за оскорбление и распространился слух, что Пан<аев>
посажен в крепость), где Пушкин жил в нищенстве <?> и погиб
жертвою подлости, а Гречи и Булгарины заправляют всею ли-
тературою, помощию доносов, и живут припеваючи... Нет, да
отсохнет язык, который заикнется оправдывать всё это,—
и если мой отсохнет — жаловаться не буду. Что есть, то разумно;
да и палач ведь есть же, и существование его разумно и -дей-
ствительно, но он тем не менее гнусен и отвратителен^ Нет,
отныне — для меня либерал и человек — одно и то же; абсо-
лютист и кнутобой — одно и то же/\Идея либерализма в высшей
степени разумная и христианская, ибо его задача — возвра-
щение прав личного человека, восстановление человеческого
достоинства^ и сам Спаситель сходил на землю и страдал на
кресте за личного человека. Конечно, французы не понимают
абсолютного ни в искусстве, ни в религии, ни в знании, — да
не это их назначение; Германия — нация абсолютная, но го-
сударство позорное и <. . .>. Конечно, во Франции много кри-
кунов и фразеров, но в Германии много гофратов, филистеров,
колбасников и других гадов. Если французы уважают немцев
за науку и учатся у них, зато и немцы догадались наконец,
что такое французы,—и у них явилась эта благородная дружина
энтузиастов свободы, известная под именем «юной Германии»,
во главе которой стоит такая чудная, такая прекрасная лич-
ность, как Гейне, на которого мы некогда взирали с презрением,
увлекаемые своими детскими, односторонними убеждениями.
Чорт знает, как подумаешь, какими зигзагами совершалось
мое развитие,] ценою каких ужасных заблуждений купил я
истину, и какую горькую истину — что всё на свете гнусно,
а особенно вокруг нас... Ты помнишь мои первые письма из
Питера — ты писал ко мне, что они производили на тебя тяже-
лое впечатление, ибо в них слышался скрежет зубов и вопли
нестерпимого страдания: от чего же я так ужасно страдал?—
от действительности, которую называл разумною и за которую
37 Белинский, т. XI
677
ратовал... Странное противоречие! К приезду Каткова я был
уже приготовлен,— и при первой стычке с ним отдался ему
в плен без противоречия. Смешно было: хотел спорить, и вдруг
вижу, что уж нет ни сил, ни жару, а через */4 часа, вместе с ним,
начал ратовать против всех, сбитых с толку мнцю же...
С нетерпением жду от тебя портретов Джемсон — они ужасно
интересуют меня.13 «Двенадцатую ночь» прочел — чудо, пре-
лесть, только самый тяжелый гений может создавать такие лег-
кие вещи.14 И Рётшера разбор «Лира» меня много интересует,16
хотя, признаюсь, и не так, как Джемсон. Герцен кричит про-
тив статьи Рётшера о «Wahlverwandschaften», и — знаешь ли
что? — мне хочется с ним согласиться: Рётшера уважение к
субстанциальным элементам жизни мне не нравится (может быть,
потому, что я теперь в другой крайности)16— в статье о 4 драмах
Ш<експира> меня даже оскорбил его взгляд на эту Люцию,
которая, не любя Флоуердена, гоняется за ним в качестве вер-
ной жены.17 Для меня баядерка и гетера лучше верной жены
без любви, так же как взгляд сен-симонистов на брак лучше
и человечнее взгляда гегелевского (т. е. который я принимал
за гегелевский). Что мне за дело, что абстрактным браком дер-
жится государство? Ведь оно держится и палачом с кнутом в ру-
ках; однако ж палач всё гадок. Я даже готов согласиться с Гер-
ценом, что Рётшер не понял романа Гёте — что он не апология,
а скорее протест против этого собачьего склещивания с разре-
шения церкви. Ведь Бауман подкусил же Рётшера на этой
статье, доказавши, что коллизия произошла именно потому,
что брак был недействителен в смысле разумности.18 Подби-
вай-ко Кронеберга перевести «Лира», который опозорен на Руси
переводом Якимова и переделкою Каратыгина.19 Кр<онеберг>
пишет ко мне, что не имеет сил приняться за «Ричарда II»,
и прислал мне 1 акт «Гамлета», которого нельзя поместить,
как отрывок уже из известной глупой нашей публике пьесы.20
Ты весь погрузился в греческий мир — это хорошо — чудный
мир. Я сам один вечер блаженствовал, погрузясь в него. Есть
книга, глупая там, где выказывается личность автора, но дра-
гоценная по фактам — «Теория поэзии в историческом разви-
тии у древних и новых народов» Шевырева. В ней (стр. 17—19)
переведен гимн Гезиода к музам — боже мой, что это такое!
Не могу удержаться, чтобы не выписать места:
Они неумолчным гласом прославляют, во-первых, священный род
богов и сначала поют тех, которых произвели Земля и Уран широкий,
и тех, кои произошли от них, боги — дарители благ; во-вторых, Зевеса,
отца богов и людей, славя от начала до конца песни, как он могучее всех
богов и как велик своею властию. Потом уже поют род человеков и испо-
578
линов силы, и увеселяют на Олимпе ум Дия- олимпийские дщери Дия
Эгиоха, которых в Пиэрии родила отцу Крониду Мнемозина, владычица
нив Элевфира: отраду в бедах, облегчение в печалях. Девять крат соеди-
нялся с нею благосоветный Зевес, вдали от бессмертных восходя на свя-
тое ложе. Когда же год, течением часов, дней и месяцев, исполнился,
Мнемозина родила девять дщерей, согласных мыслию, у которых песнь
всегда на уме, а в груди беззаботное сердце (как у В. И. Красова)... Кого
почтут дочери великого Дия, на кого из царей богорожденных взглянут
приветно,—тому язык обольют сладкою росою, у того из уст слова текут
медом.
Прочти сам вполне в книге — божественно хорошо. Экой
народец! Вот миросозерцание-то! Земная поэзия, по их поня-
тию, могла воспевать только прошедшее и будущее, а небесная
(музы) — и настоящее, потому что у богов и самая жизнь —
блаженство. А вот, не хочешь ли полюбоваться, как Платон
понимал красоту:
Красота одна получила здесь этот жребий — быть пресветлою и до-
стойною любви. Не вполне посвященный, развратный, стремится к самой
красоте, не взирая на то, что носит ее имя; он не благоговеет перед нею,
а, подобно четвероногому, ищет одного чувственного наслаждения, хо-
чет слить прекрасное с своим телом... Напротив того, вновь посвященный,
увидев богам подобное лицо, изображающее красоту, сначала трепещет;
его объемлет страх; потом,* созерцая прекрасное, как бога, он обожает,
и, если бы не боялся, что назовут его безумным, оы принес бы жертву
предмету любимому...21
Мне кажется, что Платон в греческой философии то же, что
Гомер в поэзии—колоссальная личность! Счастливчик плут
Кудрявцев, что знает эллинскую грамотку.
Бога ради, Б<откин>, пиши скорее о «Прометее» — это у нас
и ново и полезно, а я просто с ума сойду от твоей статьи — даю
тебе вперед честное слово. (Да кстати: отдавай свои статьи
переписчику и, просмотрев уже, отсылай — ведь это тебя не
разорит, а между тем избавит от египетской работы самому
переписывать и неудовольствия видеть в печати статью свою
с чудовищными опечатками и искажениями. С твоей руки нет
возможности набирать.) Не можешь представить, как я рад,
что ты согласился с моими понятиями о журнале на Руси;
мне кажется, что я вновь приобрел тебя. Насчет исторических
статей взяты меры,— и Герцен уже переводит из книги Тьерри
о Меровингах22 и будет обработывать другие вещи в этом роде.
Его живая, деятельная и практическая натура в высшей сте-
пени способна на это. Кстати: этот человек мне всё больше и
больше нравится. Право, он лучше их всех: какая восприим-
чивая, движимая, полная интересов и благородная натура!
Об искусстве я с ним говорю слегка, потому что оно и доступно
579
37*
ему только слегка, но о жизни не наговорюсь с ним. Он видимо
изменяется к лучшему в своих понятиях. Мне с ним легко и
свободно. Что он ругал меня в Москве за мои абсолютные
статьи,23—это новое право с его стороны на мое уважение и рас-
положение к нему. В XII № «Отечественных записок»
прочтешь ты отрывок из его «Записок» — как всё живо, ин-
тересно, хотя и легко! 24Что ты не ездишь к Ог<ареву> — воля
твоя, может быть, ты и прав, с своей точки зрения; но я теперь
по теории поддерживаю отношения с людьми *...
. , .в нем нет ни почвы, ни воздуха для благодатных семян духа;он
лучше всего доказывает, что человек может развиваться только на
общественной почве, а не сам по себе. Все эти люди не истекали
кровью при виде гнусной действительности или созерцая свое
ничтожество. Я понимаю, почему Анненков так мало полюбился
тебе..Он нисколько не хуже Щанаева) и Я<зыкова>, даже ха-
рактернее, яичнее их, но и на нем питерская печать, к которой
я уже пригляделся, а ты еще нет. Да, Б<откин>, только в П.
(сочти эту букву хоть за <. . .> — ты не дашь промаха) сознал
я, что я человек и чего-нибудь да стою, только в Петербурге)
узнал я цену нашему человеческому, святому кружку. Мне
милы теперь и самые ссоры наши: они выходили из того, что
мы возмущались гадкими сторонами один|другого. Нет, я еще
не встречал людей, перед которыми мы могли бы скромно со-
знаться в своей незначительности. Многих людей я от души люб-
лю в Петербурге), многие люди и меня любят там больше, чем
я того стою; но, мой Боткин, я один, один, один! Никого возле
меня! Я начинаю замечать, что общество Герцена доставляет
мне больше наслаждения, чем их; с теми я или говорю о вздоре,
или тщетно стараюсь завести общий интересный разговор^ или
проповедую, не встречая противоречия, и умолкаю, не докон-
чивши; а эта живая натура вызывает наружу все мои убежде-
ния, я с ним спорю и, даже когда он явно врет, вижу всё-таки
самостоятельный образ мыслей. Несмотря на свое еще детство,
мне Кирюша ближе, чем они — я вижу в нем семя благодати
божией; я с Никольским, провел несколько приятных минут,
ибо и от этого юноши, который не бывал в нашем кружке,
веет Москвою.25 Когда приехал Кольцов, я всех тех забыл,
как будто их и не было на свете. Я точно очутился в обществе
нескольких чудеснейших людей. Кудрявцев промелькнул тенью,
ибо виделся со мною урывками (но я не забуду этих урывков),
с Катк<овым> мне было как-то не совсем свободно, ибо я страдал,
а он еще хуже, так что был для всех тяжел; но и с ним у меня
были чудные минуты. И вот опять никого со мною, опять я один,—
* Листок на этом кончается, далее текст утерян
680
и пуста та комната, где еще так недавно мой милый Алексей
Васильевич с утра до ночи упоевался чаем и м$ня поил!
Увы! Наш круг час от часу редеет:
Кто в гробе спит, кто дальний сиротеет.28
Зачем я, как Станкевич, не сплю в гробе, а сиротею дальний?..
Боткин, впечатление, которое произвела на меня потеря
Ст<анкевича>, заставляет меня, как страшилища, бояться
разлуки... Спеши свиданием, а то, может быть, и увидимся,
да не узнаем друг друга...
Да, если таковы у нас лучшие люди, об остальных нечего
и говорить. Что ж делать при виде этой ужасной действитель-
ности? Не любоваться же на нее, сложа руки, а действовать ели-
ко возможно, чтобы другие потом лучше могли-жить, если нам
никак нельзя было жить. Как же действовать? Только два сред-
ства: кафедра и журнал — всё остальное вздор. О, если бы
у «Отечественных записок» нынешний год зашло тысячи
за три, тогда было бы из чего забыть даже и Маросейку,27 и жен-
щину, и свою краткую безотрадную жизнь, и поратовать, и
костьми лечь, если нужно будет. О, если бы при этом можно
было печатать хоть то, что печаталось назад тому десять лет
в Москве! Тогда бы я умер на дести бумаги и, если бы чернила
все вышли, отворил бы яшлу и писал бы кровью... Кстати о
писании. Я бросаю абстрактные общности, хочу говорить о
жизни по факту, о котором идет дело. Но это так трудно: мысль
не находит слова,— и мне часто представляется, что я жалкий
писака, дюжинная посредственность. Особенно летом пресле-
довала меня эта мысль. Эх, если бы мне занять у Каткова его
слог: я бы лучше его воспользовался им. Кстати: скажи откро-
венно: как тебе его статья о Сарре Толстой? Она никому
не нравится — я сам вижу, что много мыслей, но которые
проходят сквозь голову читающего, как сквозь решето, не
оставаясь в ней. Начну читать — превосходно; закрою
книгу — ничего не помню, что прочел.28 Как ты?
Стыдно тебе скромничать, что ты кажется можешь перево-
дить, переделывать, составлять небольшие (?) статьи, писать
небольшие (?) критики. Не кажется, а есть. Если ты не можешь,
то где же взять людей, которые могут? Я так дорого ценю твои
статьи и особенно вот за что: за отсутствие амфазу, кротость
тона, простоту и еще за то, что ты в них высказываешь именно
то, что хотел высказать, тогда как <я> или ничего не выскажу
(хоть иногда и удается), или ударюсь в общности и наговорю
о посторонних предметах. Например, с каким живым наслаж-
дением я прочел твою статейку о выставке: всё так просто,
581
не натянуто, и всё сказано, что следовало сказать, — труд
читателя не потерян.29 Ты просто глуп в своей скромности.
Аксаков сказывал, что Гоголь пишет к нему, что он убедился,
что у него чахотка, что он ничего не может делать.30 Но это,
может быть, и пройдет, как вздор. Важно вот что: его начинает
занимать Россия, ее участь, он грустит о ней; ибо в последний
раз он увидел, что в ней есть люди! А я—торжествую: субстанция
общества взяла свое — космополит-поэт кончился и уступает
свое место русскому поэту.
Я решил для себя важный вопрос. Есть поэзия художествен-
ная (высшая — Гомер, Шекспир, В<альтер>С<котт>, К<упер>,
Б<айрон>, Ш<иллер>, Гёт<е>, П<ушкин>, Г<оголь»; есть поэ-
зия религиозная (Шиллер, Ж<аи> П<оль> Рихтер, Гофман,
сам Гёте); есть поэзия философская («Фауст», «Прометей»,
отчасти «Манфред» и пр.). Между ними нельзя положить опре-
деленных границ, потому что они не пребывают одна к другой
в неподвижном равнодушии, но, как элемент, входят одна в дру-
гую, взаимно модифицируя друг друга. Слава богу, наконец
всем нашлось место. Вот отчего в «Фаусте» есть дивные вещи
(т. е. даже во 2-й части), как, например, «Матери» (в выноске
к переводу К<аткова> статьи Рётшера в «Наблюдателе»),31—
не могу без священного трепета читать этого места. Даже есть
поэзия общественная, житейская —французская, —и такой
человек, как Гюго, несмотря на все его дикости, есть большой
талант и заслуживает великого уважения, даже и прочие очень
и очень примечательны, кроме Ламартина, сей <. . .>- рыбы,
сей водяной элегии.
Кирюша начинает подыматься на ноги — пустился в знать:
рисует портрет с Всеволожского, познакомился с его женою
(через Яз<ыкова» и рисует портреты с ее родни; представлялся
Одоевскому, Жуковскому, который хочет писать к его барыне.32
Податель сего огромного письма есть товарищ Кирюши,
Алекс<ей> Тимофеевич) Никольский — юноша не безызвест-
ный тебе. Прими и приголубь, пригласи к. себе ходить, осо-
бенно на музыкальные вечера. Он малый чудесный — в нем-
много семян <. . .)
Мадонна Бронзини—дивное, гениальное создание.33 По-
смейся надо мною: иногда умираю от жажды слышать музы-
ку— иногда слышу около себя запах таких №№ из «Роберта»,34
5S2
на которые не обращал никакого внимания. О «Фрейшюце35
нечего и говорить — иной раз хоть умереть, а услышать, но
именно тут-то и не попадешь, как хочется. Хочу зарядить
ходить в оперу. Одно воспоминание о «Лейермане»зг> исторгает
слезы. Услышу ли когда? О меломан!
Письмо к Кольцову прочти, но никому не говори о его содер-
жании.37 Если же Кольцов уже уехал, — то сделай конверт
и отошли в Воронеж.
Твой В. Б*
Твой образчик русского гумору доставил мне большое
удовольствие.38
166. В. П. БОТКИНУ
<11—12 декабря 1840 г. Петербург. >
Любезнейший Василий Петрович, вот тебе и еще писулька,
да с просьбою, исполнением которой ты окажешь мне чертов-
ское распреодолжение.Ты знаешь мою старуху Дарью Титовну,1
знаешь, как много я ей обязан; но едва ли знаешь, что я за-
ставил <ее> проливать кровавые слезы и терпеть ужасную нужду,
ибо до сих пор не могу с ней расплатиться. К 1-му февраля
я это непременно сделаю; но до тех пор она еще натерпится чорт
знает какого горя. Ради всех святых, дай ей 25 р. ассигн. да
фунт чаю, если можно: это будет ей и подмогою перед праздни-.
ком и бог знает какою радостью — она любит чай не меньше
тебя и Алексея Васильевича.2 Сделай милость, друже! Мне
очень совестно —но... и прочее. Она придет к тебе в следую-
щую субботу или воскресенье (21 или 22 декабря). Пожалуйста—
доставь мне одну из самых счастливейших минут.
В. Б.
167. В. П. БОТКИНУ
СПб. 1840. Декабря 26.
Боткин, да что ж ты ничего не пишешь ко мне — мне ста-
новится досадно и больно.Я писал к тебе мое последнее, большое
письмо окостенелою от пера рукою — сто раз бросал и сто раз
принимался вновь и с большим жаром, воображая, как обра-
дуешься ты толстому письму и с какой веселой улыбкой будешь
его перечитывать.1 Получа твое письмо, я всегда бываю полон
дня два,— а полнота для меня редкий гость. Ах, Боткин, Бот-
кин! как жить-то становится мне всё гаже и гаже!
И с мира, и с время
Покровы сняты,
Загадочной жизни
Прожиты мечты!
Ъ83
Осталось чорт знает что, и приходится вопить:
Давайте веселья!
Давайте печаль!
Давно нас не манит
Волшебница даль!2
Жизнь страшно надула меня — бессовестно и предательски:
назади фантазии, в настоящем медленная смерть,—впереди —
гниение и смрад. Гадко! Зачем не умер я хоть за полгода перед
этим, когда еще мог мечтать — и о чем же?— о действитель-
ности!
Что ты там говоришь о переводе Каткова «Ромео и Юлии»—
неужели шибко неверен? Да, чорт возьми, возможное ли дело —
верно переводить Шекспира? — Однако напиши мне об этом.
А в «Буре» — воля ваша — лирические места переведены Са-
тиным прекрасно —вы уж чересчур строги.3 К переводчикам
Шекспира не мешает быть и поснисходительнее — благо пере-
водят. Как мне грустно, что Кудрявцев отказался от рецензий —
«Отечественные записки» много теряют. Как хороша его
рецензия в последнем № на «Лирический пантеон» Ф., только
он уж чересчур скуп на похвалы — о строгий критик! А г. Ф.
много обещает.4
Не забудь прислать мне адреса своего в Харьков — может
быть, вздумается написать к тебе — стишками или прозою —
как выкинется.6 Да пришли кстати и адрес Кульчицкого (имя
и отчество его мне уже известны — но адрес — где живет).
Кирюша сорвал печать с тайны бытия — я этому до смерти
рад и преусердно развращаю его насчет того, как надо пользо-
ваться жизнию и надувать ее, чтобы она после не надула нас.
А Мадонна Бронзини—чудо!6
Ну, что у вас деется в Москве? А какова статья Искан-
дера?7 Ведь живой человек-то! В 1 № выкинули преинтересную
статью о Пугачеве —не знаем, что и делать с цензурою — самая
кнутобойная и калмыцкая!
Каковы последние-то стихотворения Кольцова — а? Экой
чорт — коли размахнется—так посторонись—ушибет. А «Ночь»?
Да это просто — и слов нету!8
Милому Василию Ивановичу Красову братское лобызание;
а всё-таки статьи он не кончит, а на рецензии только ярится.9
Уж эти мне поэты! Если он кончил своего «Ворона», пришли —
не для печати, а прочесть мне — жажду.10
Спасибо тебе, Василий, за брата: Кольцов пишет, что ты
защитил его от холода11 — спасибо тебе, друг. Пожалуйста,
пиши — у меня только и отрады в жизни, что твои письма.
Твой В. Белинский.
684
168. М. С. КУТОРГЕ
<30 декабря 1840 г. Петербург.;
Любезнейший Михаил Семенович, виноват перед Вами —
без вины виноват, как говорит многознаменательная русская
поговорка.1 Я Кр<аевском>у всё сказал, как следует, и он оста-
вил у себя Ваш адрес; я думал, что он уже и переговорил с
Вами,— как вдруг получил Вашу записку третьего дня.2
Опять к нему,— и он просит и умоляет Вас повидаться с ним
на другой день нового года, потому что теперь он занят до того,
что не находит времени пообедать: в 2 недели должен он приго-
товить книжку журнала, которая едва успевала печататься
в четыре недели. На другой день нового года, поутру, книжка
выйдет, и вечером А. А. <Краевский> свободен, и это будет
первый вечер, после целого месяца, в который он свободен.
Ваш покорный слуга
В. Белинский.
СПб. 1840, декабря 30.
ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ
<1. ПРОШЕНИЕ О ПРИЕМЕ В ЧИСЛО СТУДЕНТОВ
МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА)
В Правление императорского Московского университета
от Виссариона Белинского
ПРОШЕНИЕ
Родом я штаб-лекарский сын, от роду имею 18 лет, обучался
в доме моих родителей, я ныне, желая продолжить курс наук,
для большего моего образования, в императорском Московском
университете, прошу Правление оного, по надлежащем меня
испытании, принять меня в число студентов оного Университета
и допустить к слушанию лекций по словесному отделению.
При сем представляю данное мне от благородного дворянства
свидетельство о моем рождении. К сему прошению руку при-
ложил
Виссарион Григорьев сын Белинский.
1829 года, сентября 12 дня.
<2. ПОДПИСКА О НЕПРИНАДЛЕЖНОСТИ К МАСОНСКИМ ЛОЖАМ
И ТАЙНЫМ ОБЩЕСТВАМ)
Я, нижеподписавшийся, сим объявляю, что я ни к какой ма-
сонской ложе и ни к какому тайному обществу, ни внутри Им-
перии, ни вне ее, не принадлежу и обязуюсь впредь к оным не
принадлежать и никаких сношений с ними не иметь.
Своекоштный студент словесного отделения
Виссарион Григорьев сын Белинский.
1829 года, сентября^О дня.
589
<3. ПРОШЕНИЕ О ЗАЧИСЛЕНИИ НА ДОЛЖНОСТЬ КОРРЕКТОРА
В УНИВЕРСИТЕТСКУЮ ТИПОГРАФИЮ)
ДЕЛО
ОБ ОПРЕДЕЛЕНИИ
В УНИВЕРСИТЕТСКУЮ ТИПОГРАФИЮ КОРРЕКТОРОМ
БЫВШЕГО СТУДЕНТА МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
ВИССАРИОНА ГРИГОРЬЕВА СЫНА БЕЛИНСКОГО
I
Всепресветлейший, державнейший, великий государь, им-
ператор Николай Павлович, самодержец всероссийский, го-
сударь всемилостивейший.
Просит штаб-лекаря коллежского асессора Григория Бе-
линского сын Виссарион Григорьевич Белинский, а о чем мое
прошение, тому следуют пункты.
1-й
1829-го года сентября 30 дня поступил я в императорский
Московский университет по отделению словесных наук, где
и находился на казенном коште до 1832 года сентября 14 дня,
с которого времени был уволен от оного по слабости здоровья
и до сего времени еще ни в какой службе Вашего император-
ского величества не находился. Теперь же имею желание всту-
пить в действительную Вашего императорского величества
службу, на имеющееся вакантное место корректора в типогра-
фии императорского Московского университета; почему, пред-
ставляя при сем выданное мне от правления оного универси-
тета свидетельство о поведении и учении и таковое же от. дворян
Пензенской губернии Чембарского уезда, о рождении и креще-
нии, всеподданнейше прошу:
Дабы высочайшим Вашего императорского величества ука-
зом повелело было сие мое прошение и свидетельства в правле-
ние императорского Московского университета принять и меня
на вакантное место корректора в типографии оного универ-
ситета определить и о всем учинить по законам.
Всемилостивейший государь, прошу Вашего император-
ского величества о сем моем прошении решение учинить.
Августа 9 дня 1834 года.
К поданию надлежит в правление императорского Москов-
ского университета. Прошение сие со слов просителя писал
титулярный советник Алексей Петров сын Иванов.
К сему прошению обер-офицерский сын Виссарион Гри-
горьев сын Белинский руку приложил.
590
<4. ПРОШЕНИЕ В ПРАВЛЕНИЕ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА)
В Правление императорского Московского университета
Не имея возможности, по причине болезни, явиться в прав-
ление императорского Московского университета для получения
моих документов, представленных мною при просьбе об опре-
делении меня на корректорское место в университетской типо-
графии, прошлого 1834 года, августа 9 дня и состоящих из
свидетельства о рождении и крещении, данного от дворян Пен-
зенской губернии Чембарского уезда, и такового же о поведении
и учении от правления императорского Московского универ-
ситета,— доверяю оные мои документы взять служащему в
Совете императорского Московского университета подканце-
ляристу Харлампию Орфенову.
1835 года, марта 15 дня.
Руку приложил из штаб-офицерских детей Виссарион
Григорьев сын Белинский.
<5. ПРОШЕНИЕ В КОНСТАНТИНОВСКИЙ
МЕЖЕВОЙ ИНСТИТУТ)
Всепресветлейший, державнейший, великий государь, им-
ператор Николай Павлович, самодержец всероссийский, го-
сударь всемилостивейший.
Просит из дворян Виссарион Григорьев сын Белинский,
о чем прошение, тому следуют пункты. Имею желание вступить
в службу Вашего императорского величества Константиновский
межевой институт учителем русского языка, представляя о про-
исхождении моем свидетельство, выданное от чембарского
уездного предводителя, всеподданнейше прошу:
Дабы высочайшим Вашего императорского величества ука-
зом повелено было сие прошение с приложением свидетель-
ства в Константиновский межевой институт принять и меня
учителем русского языка определить, грамота и прочие доку-
менты представлены будут в непродолжительном времени.
Всемилостивейший государь, прошу Вашего императорского
величества о сем моем прошении решение учинить.
Апреля дня 1838 года.
К поданию надлежит в Константиновский межевой инсти-
тут. Прошение сие набело переписывал канцелярист Николай
Егоров Блех.
К сему мною сочиненному прошению дворянин Виссарион
Григорьев сын Белинский руку приложил.
591
<6. СПРАВКА, ПРЕДСТАВЛЕННАЯ В КАНЦЕЛЯРИЮ
КОНСТАНТИНОВСКОГО МЕЖЕВОГО ИНСТИТУТА В ОТВЕТ
НА ЗАПРОС ОТ 23 МАРТА 1838 г,>
Кроме Межевого института нигде не обучаю;
Учитель Белинский.
ПРИМЕЧАНИЯ
38 Белинский, т. XI
УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ,
ПРИНЯТЫЕ В РАЗДЕЛЕ ПРИМЕЧАНИЙ
Бакунин— М. А. Бакунин. Собрание сочинений и писем. 1828—1876 М
1934, тт. I—III. ' "
БКр — В. Г. Белинский и его корреспонденты. Под ред. Н. Л. Бродского,
М., 1948 (Гос. библиотека СССР им. В. И. Ленина/Отдел рукописей)!
BE — «Вестник Европы»,
ГИМ — Государственный исторический музей (Москва).
ГПБ — Государственная публичная библиотека РСФСР им. М. Е. Салты*
кова-Щедрина (Ленинград). - .
Н. Н. Енгалычев — Н. Н. Енгалычев. В. Г. Белинский. Новые данные
для его биографии — PC 1876, №№ 1—2.
И АН — настоящее академическое издание сочинений В. Г. Белинского.
Р. В. Иванов-Разумник — Р. В. Иванов-Разумник. Собрание сочинений,
т. III. Великие искания. СПб., <1912>.
ИРЛИ — Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии
наук СССР (Ленинград).
А. А. Корнилов — А. А. Корнилов. Молодые годы Михаила Бакунина
Из истории русского романтизма. М., 1915.
Н. А. Котляревский — Н. А. Котляревский. Несколько отрывков из не-
изданной переписки Белинского.—Сб. «Помощьголодающим». М., 1892.
ЛБ — Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина (Москва».
ЛГУ — Ленинградский государственный университет.
ЛН — «Литературное наследство» — орган Отделения литературы и язь.--
ка АН СССР.
Е. А. Ляцкий —А. II. Пыпин. Белинский, его жизнь и переписка. Из;1
2-е, с дополнениями и примечаниями <Е. А. Ляцкого). СПб.; 1908
Н. И. Мордовченко — Н. И. Мордовченко. Переписка Белинского с пол-
ными—ЛН, т. 57, 1951.
н. т.— настоящий том.
Панаев — И. И. Панаев. Литературные воспоминания. Под pen,
И. Г. Ямпольского. Л., Гослитиздат, 1950.
Переписка Станкевича.—ПерепискаН.В.Станкевича. 1830—1840. М., 1914.
Письма — Белинский. Письма. Ред. п примеч. Е. А. Ляцкого. СПб
1914, тт. I—III.
ПссГ — Полное собрание сочинений и писем А. И. Герпена.'лПод ред
М. К. Лемке, тт. I—XXII. Пгр., 1919—1925.
А. Н. Пыпип — А. Н. Пыпин. Белинский. Его жизнь и переписка.
РМ — «Русская мысль».
PC — «Русская старина».
СГУ — Саратовский государственный университет.
^e^gp(§jg^&
ПИСЬМА
18 29
1. Г. II. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИР Л И, архив PC). Впервые частично опубли-
ковано Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 51); полностью —Н. И. Мордов-
ченко, стр. 30—32.
Григорий Никифорович Белинский (Белынский) (1784—1835)— отец
критика. В 1809 г. окончил Петербургскую медико-хирургическую ака-
демию. С 1809 по 1816 г. служил лекарем в Кронштадтском морском гос-
питале и в Свеаборгской крепости, участвовал в военно-морских опера-
циях 1812 г. 3 ноября 1809 г. женился на дочери шкипера Марии Иванов-
не Ивановой (1789—1834). Осенью 1816 г. переехал с семьей на родину
в г. Чембар Пензенской губ., где до самой смерти занимал должность уезд-
ного лекаря. Г. Н. Белинский был для своего времени и своей среды чело-
веком довольно образованным, независимым и прямым. Биографические
данные о нем см. в книге В. С. Нечаевой «В. Г. Белинский. Начало
•жизненного пути и литературной деятельности. 1811—1830». Изд.
АН СССР, 1949, стр.39—49, 62—74, в воспоминаниях Д. П. Иванова «Не-
сколько мелочных данных для биографии В. Г. Белинского» и в «Сооб-
щениях при чтении биографии В. Г. Белинского <А. Н. Пыпина>».—
Письма, III, стр. 400—403, 439—443.
До нас дошло 28 писем Белинского к родителям за период 1829—
1834 гг. и 22 письма к нему родителей за 1829—1835 гг. (ЛН, т. 57,
стр. 30—191).
1 Свидетельство о рождении Белинского было выслано ему отцом
30/VIII 1829 г. (ЛН, т. 57, стр. 30).
2 См. письмо 10 и примеч. к нему.
3 Л. С. Владыкина, двоюродная сестра Г. Н. Белинского, жена Н. М. Вла-
дыкина, пензенского помещика, в имении которого Белинский бывал
в детстве.
4 О встрече Белинского с И. И. Лажечниковым в 1823 г. см. «Заметки
для биографии Белинского» Лажечникова («Моск. вестник» 1859, № 17,
а также сб. «Белинский в воспоминаниях современников». М., 1948).
О приеме Лажечниковым Белинского в Москве см. письмо 10.
6 И. Н. Владыкин, сын Н. М. и Л. С. Владыкиных, с которым Белин-
ский приехал в Москву, ученик Благородного пансиона.
6 Знакомые Владыкиных. См. письмо 8.
7 К. С. Мосолова, жена чембарского судьи.
596
2. Г. Н. и М. Я. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. II. Енгалычевым (№ 1, стр. 51—52); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 32—33.
Датируется на основании пометы М. И. Белинской («Получено письмо
1829 года сентября 14 числа») и содержания письма.
1 См. письмо 1.
3. Г. II., М. И. и К. Г. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 53—54); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 33—35.
Датируется на основании пометы К. Г. Белинского («Получено ок-
тября 5 дня») и ответного письма.
Ответное письмо Г. Н. Белинского от 20/IX 1829 г. см. в ЛН, т. 57,
стр. 35.
1 О К. Г. и И. Г. («Никанорочка») Белинских см. примеч. к письму 22.
4. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 52—53); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 36—37.
Датируется на основании содержания и ответного письма.
Ответное письмо Г. Н. Белинского от 11/Х 1829 г. см. вЛН, т. 57,
стр. 42.
1 Поручительство от 20/IX 1829 г., написанное рукою Белинского и
подписанное А. 3. Дурасовым, факсимильно воспроизведено в ЛН,
т. 56, 1950, стр. 329.
2 Максимов Алексей Федорович и Слепцов Алексей Лаврентьевич, сту-
денты Московского университета, товарищи Белинского по Пензен-
ской гимназии. Из переписки Белинского с Максимовым сохранилось
2 письма А. Ф. Максимова 1829 г. (БКр, стр. 190—192).
5. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 54—55); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 37—40.
1 Имеется в виду письмо Г. Н. Белинского от 20/IX 1829 г. (см. ЛН, т. 57,
стр. 35).
2 Чумаков Федор Иванович (1782—1837).
8 Д. О. Каменский, чембарский священник, свойственник Г. Н. Белин-
ского.
4 Д. Е. Иванова (рожд. Дорофеева), бабушка Белинского по матери (ум.
в 1838 г.).
6 П. П. Иванов. О семье Ивановых см. письма 7, 8, 15 и примеч. к ним.
597
6. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. И. Енгалычевым (№ 1, стр. 53, 55—57); полностью —
И. И. Мордовченко, стр. 40—42.
1 О П. С. Мочалове см. письма 52, 80, 81 и примеч. к ним.
2 Рыкалова Аграфена Гавриловна (ум. в 1840 г.), актриса московского
Малого театра, исполнявшая как трагические, так и комические роли.
Упоминание о ней см. в статье «И мое мнение об игре г. Каратыгина»
(ИАН, т. I, стр. 185).
3 См. письмо 60 и примеч. 6 к нему.
7. А. П. и Е. П. ИВАНОВЫМ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые . частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (1876, т. I, стр. 44—45); полностью (по копии из собрания
А. Н. Пыпина)— в Письмах, I, стр. 6—10.
Ответное письмо Е. П. Ивановой см. в ЛН, т. 57, стр. 46—48.
Иванов Алексей Петрович — друг детства и школьный товарищ Бе-
линского. Осенью 1830 г. А. П. Иванов переехал в Москву и поступил
на службу в Сенат.В годы московской жизни Белинский был очень близок
0 А. П. Ивановым и поселился у него после исключения из университета.
А. П. Иванов, повидимому, принадлежал к передовой молодежи. Он был
арестован осенью 1834 г. во время массовых арестов среди студентов
Московского университета в связи с делом Герцена и Огарева. Характе-
ристику его см. в письме 64.
Иванова Екатерина Петровна (в замужестве Лопатина)— сестра
А. П. Иванова, также друг юности Белинского. До нас дошло 2 письма
Белинского, адресованных вместе А. П. и Е. П. Ивановым (см. № 8),
3 письма А. П. Иванова к Белинскому за 1839—1840 гг. (см. ЛН,т. 57,
стр. 204, 210, 215) и 9 писем к нему Е. П. Ивановой за 1830—1835 гг. (там
же, стр. 46, 56, 59, 68, 79, 95, 154, 160, 192).
1 Эти письма не сохранились.
2 Ф. С. Иванова. См. примеч. к письму 15.
3 Цитата из стихотворения А. И. Полежаева «Вечерняя заря», напеча-
танного в «Галатее» 1829, № 3 (под загл. «Вечер»). Цитируемые строки
отсутствуют т. журнале, 'что свидетельствует о знакомстве Белинского
с полным текстом этого стихотворения.
4 А. Н. Щетинин — пензенский помещик.
5 Чембарский капитан-исправник и его семья, ярме крепостники.
9 Источник афоризма не установлен.
7 Петров Павел Яковлевич (1814—1875), товарипт- Белинского по учивер"
ситету, близкий к кружку Станкевича, впоследствии известный ориен*
талист. Петров в молодости писал стихи и печатал их в «Галатее» (1й30),
«Телескопе» и «Московском наблюдателе» (в годы сотрудничества там
Белинского). Белинский сохранил с Петровым на всю жизнь друже-
ские отношения. Письма Белинского к Петрову не дошли до нас. Со-
хранилось 11 писем Петрова к Белинскому за период 1834—1841 гг.
(ВКр, стр. 223—251). О Петрове см. также в письмах 9 и 15.
8 Григорьев Николай Львович (1810—1900), земляк и товарищ Белинского
по Пензенской гимназии и Московскому университету. См. письмо 9.
8 А. П. Мосолова и Л. М. Скоппна. См. о них Письма, IIТ, стр. 407.
598
«* Д. П. Иванов. См. примеч. к письму 48.
11 Вероятно, имеется в виду увлечение Белинского А. П. Мосоловой.
12 Неточная цитата из «Кавказского пленника» Пушкина'(ч. II).
13 Родственница Ивановых, жившая в их семье.
14 Младшие дети П. П. и Ф. С. Ивановых (см. примеч. к письму 15).
15 Белинский, несомненно, имеет в виду «Журнал моей поездки в Москву
и пребывание в оной» (см. письмо 8).
8. А. П. и Е. П. ИВАНОВЫМ
Печатается по тексту первой публикации (под заглавием «Журнал
моей поездки в Москву и пребывание в оной») П. К. Шугаева в статье
«Из колыбели замечательных людей» («Живописное обозрение» 1898,
№ 22, стр. 439—443). Письмо, повидимому, не окончено. Автограф неизве-
стен.
Письмо датируется на основании письма 7 (см. стр. 23—24).
1 И. Н. Владыкин. См. примеч. 5 к письму 1.
2 С. М. Владыкин, брат Н. М. Владыкина (см. примеч. 3 к письму ])..
У его жены М. А. Владыкиной Белинский быва,л в Москве.
3 Обе цитаты из послания И. М. Долгорукова «Парфеяу» (строфы VI
и XVI).
* Хвостов гр., Дмитрий] Иванович (1757—1835), поэт и переводчик.
5 В. Ф. и Н. М. Анисимовы, знакомые Владыкиных.
;* Цитата из послания И. М. Долгорукова «Парфену» (строфа VIII).
7 Цитата из «Евгения Онегина» Пушкина (гл. 7, строфа XXXVI).
1830
9. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Конец письма не
сохранился. Впервые частично опубликовано И. Ф. Островидовым в
«Моск. ведомостях» 1859, № 293, от 10/ХП и Н. Н. Енгалычевым (№ 1,
•стр. 55—59); полностью — Н. И. Мордовченко, стр. 43—45.
Датируется на основании пометы М. И. Белинской («Получено письмо
генваря 16 числа с Норовым»).
1 Это письмо Белинского не сохранилось.
2 «Предприятие» это неизвестно. —О Н. Л. Григорьеве см. примеч.8
к письму 7."
3 Писарев Александр Александрович (1780—1848), писатель, генерал-
лейтенант, попечитель Московского учебного округа (1825—1830).
♦ Ректор — Двигубский Иван Алексеевич (1771—1839), профессор фи-
зики и ботаники.
Перевощиков Д. М. (1788—1880), профессор астрономии, инспектор
казеннокоштных студентов. (
5 Эти письма М. И. Белинской не сохранились.
599
ю. м: м. попову
Печатается по тексту первой публикации И. И. Лажечникова* в «За-
метках для биографии Белинского» («Моск. вестник» 1859, № 17, стр. 209)
Автограф неизвестен.
Попов Михаил Максимович (1801—1871)— старший учитель россий-
ской словесности и естественной истории Пензенской гимназии (1822—
1831), впоследствии чиновник министерства финансов (1831—1833), кор-
пуса внутренней стражи (1833—1835), штаба корпуса жандармов (1835—
1839) и III отделения (1839—1865). Воспоминания Попова о школьных
годах Белинского см. в письме его к Лажечникову («Моск. вестник»
1859, № 17).
Переписка Белинского с Поповым сохранилась, видимо, полностью —
2 письма Белинского (см. еще ИАН, т. XII, письмо 326) и 3 письма По-
пова от 18/Х 1830 г. (см. БКр, стр. 259—260) и от 20/И и 27/III 1848 г.
(PC 1882, № И, стр. 434—435).
1 Белинский имеет в виду письмо Д. П. Иванова от 9/1II 1830 г., полу-
ченное им 4/1V (ЛН, т. 57, стр. 49—50).
Альманах, в который приглашен был Белинский, затевался Лажеч-
никовым и Поповым. В 1830 г. задумали мы, вспоминал Лажечников,
«альманах „Пожинки" и вербовали из пензенцев более даровитых мо-
лодых людей себе в сотрудники. Издание этого альманаха не удалось»
(«Моск. вестник», 1859, № 17).
2 Ранние стихотворные опыты Белинского до нас не дошли. Из более
поздних известно только стихотворение «Русская быль», напечатанное
в журн. «Листок» от 27/V 1831 г., № 40-41, стр. 73—74 (см. ИАН, т. I,
стр. 505—509).
3 О рекомендательном письме, полученном Белинским от Попова к Ла-
жечникову, и о хлопотах последнего за Белинского при поступлении
его в университет см. письма 1 и 4.
И. Г. И. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевыч (№ 1, стр. 59—60); полностью —
И. И. Мордовченко, стр. 50—52.
1 Это письмо Белинского не сохранилось.
12. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 60); полностью — Н. И. Мор-
довченко, стр. 52.
Ответ на это письмо Г. Н. Белинского (выславшего сыну 35 р.) с
припиской П. П. Иванова см. в ЛН, т. 57, стр. 54—55.
1 Имеются в виду письма: от 30/1V (не сохранившееся) и от 7/V 1830 г.
(№ И).
13. М. И. БЕЛИНСКОЙ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 60); полностью — Н. И. Мор-
довченко, стр. 54.
1 Это письмо не сохранилось.
2 См. примеч. 8 к письму 7.
600
3 М. Н. Кугушев, школьный товарищ Белинского. О его семье см. пись-
мо 7 и примеч. 5 к нему.
14. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 61); полностью—Н. И. Мор-
довченко, стр. 55—56.
1 См. примеч. к письму 12.
2 А. Е. Иванов, земляк Белинского, сирота, опекаемый семьей Ивано-
вых. Сохранилась его приписка в письме Ивановых к Белинскому (см.
ЛН, т. 57, стр. 73). См. о нем также письма 15 и 16.
3 Об эпидемии холеры (с середины сентября до начала декабря 1830 г.)
см. сб. «Белинский в воспоминаниях современников». М., 1948, стр. 68—
70, а также письмо 15.
4 А. П. и Д. П. Ивановы. См. о них письма 7, 8 и 48.
1831
15. П. П. и Ф. С. ИВАНОВЫМ
Печатается по автографу, хранящемуся в Гос. Литературном музе©
(поступил из семьи Д. П. Иванова). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (1876, т. I, стр. 46—47); полностью (неточно; по копии из
собрания А. Н. Пышша) — в Письмах, I, стр. 24—28.
Иванов Петр Петрович (род. 1779) — чембарский старожил, секретарь
уездного суда, не лишенный литературных интересов. Был женат на пле-
мяннице Г. Н. Белинского — Федосье Степановне. Белинский с детских
лет был очень близок с семьей Ивановых. Из пятерых детей Ивановых он
был в особенности дружен с Алексеем, Дмитрием и Екатериной (см. о них
письма 7, 8, 48 и примеч. к ним). До нас дошло 3 письма Белинского
к П. П. и Ф. С. Ивановым (см. еще 31, 49), 8 писем к нему П. П. Иванова
за 1830—1846 гг. (ЛН, т. 57, стр. 48, 49, 124, 125, 211, 225, 235, 238) и
2 письма Ф. С. Ивановой за 1833—1834 гг. (там же, стр. 150, 169).
1 Драма «Дмитрий'Калинин». См. письма 16, 17, 18 и примеч. к ним.
2 О литературном обществе вспоминали университетские товарищи Бе-
линского П. Прозоров и Н. Аргилландер (сб. «Белинский в воспоми-
наниях современников». М., 1948, стр. 69—70, 77—78).
3 А. Е. Иванов. См. письмо 14 и примеч. 2 к нему.
4 Это письмо Белинского не сохранилось.
5 Куртенер Федор Федорович (1795—1870-е годы?), преподаватель фран-
цузского языка в Московском университете, автор ряда учебников.
6 Протопопов Аполлон Андрианович (род. 1809), Попов Павел Яковле-
вич (род. 1815), Каширин Дмитрий Федорович (1810 — конец 1870-х
годов) — земляки, школьные и университетские товарищи Белинского.
Каширин впоследствии — преподаватель истории и автор грамматики
(1835), на которую Белинский написал отрицательную рецензию
(«Молва» 1835, № 41; ИАН, т. I, № 104).
7 Отрывок из «Потерянного рая» Мильтона в переводе П. Я. Петрова
был напечатан в «Галатее» 1830, № 22, стр. 41—43, с посвящением
В. Г. Б<елинскому>. О Петрове см. письмо 7 и примеч. 7 к нему.
601
8 Имеется в виду «Древняя российская вивлиофика», издаваемая
Н. Й. Новиковым. В библиотеке Белинского сохранилось ее второе из-
дание 1788—1791 гг. (см. ЛН, т. 55, стр. 455).
16. Г. II. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано И. Ф. Островидовым в «Моск. ведомостях» 1859, № 293 от
10/ХН и Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 64); полностью — Н. И. Мор-
довченко, стр. 60—61.
Ответное письмо Г. Н. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 62.
1 Г. Н. Белинский получил чин коллежского асессора, дававший право
на потомственное дворянство. В формулярном списке Г. Н. Белин-
ского получение чина датировано 7 августа 1830 г. («В. Г. Белинский
1848—1948». Пенза, 1948, стр. 138—139).
2 Неточная цитата из послания И. М. Долгорукова «Парфену» (стро-
фа XIV).
3 Речь идет о «Дмитрии Калинине». См. письмо 17.
4 См. примеч. 2 к письму 14.
6 Н. А. Дьячков, чембарский чиновник.
6 Ф. С. Иванова. См. примеч. к письму 15.
7 А. Г. Белинская. См. примеч. к письму 22.
17. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано. И. Ф. Островидовым в «Моск. ведомостях» 1859, № 293 от
10/ХПи Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 61—63, 78—80; № 2, стр.330—
-331); полностью — Н. И. Мордовченко, стр. 62—66.
1 Письмо от начала января 1831 г. (см. ЛН, т. 57, стр. 56—58).
2 Речь идет о «Дмитрии Калинине». Драма была задумана и, вероятно,
начата летом 1830 г. в Чембаре и закончена в октябре — декабре того
же года. Протокол заседания Московского цензурного комитета (от
30/1 1831 г.), запретившего драму Белинского как противную «религии,
нравственности и российским законам», опубликован в ЛН, т. 56,
стр. 370—371. О «Дмитрии Калинине» см. также письма 15 и 18 и ИАН,
т. I, стр. 560—562.
■', Щепкин Павел Степанович (1793—1836),. профессор математики, с ию-
ня 1830 г. инспектор казеннокоштных студентов.
4 О впечатлении, произведенном этим письмом на родителей Белинского,
сообщала ему Е. П. Иванова в середине марта 1831 г. (ЛН, т. 57,
стр. 68). Ответнбе письмо Г. Н. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 66.
18. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. II. Енгалычевым (№1, стр. 80—81); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 66—68.
1 Письмо к родителям от 17/1Г (ЛЬ 17) и ответ Г. Н. Белинского от 3/III
1831 г. (ЛН, т. 57, стр. 66).
602
* Рукопись «Дмитрия Калинина», запрещенная Московским цензурным
комитетом, впервые была опубликована Н. С. Тихоиравовым в «Сбор-
нике Общества любителей российской словесности на 1891 год». М./
1891, стр. 437—533. Все места, отмеченные цензором Л. А. Цветаевьш
как «опасные», воспроизведены Ы. Л. Бродским в БКр, стр. И—20.
3 См. примеч. 3 к письму 1.
19. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. II. Енгалычевым (№ 1, стр. 64, 81); полностью —
Я. И. Мордовченко, стр. 69.
1 Эти надежды Белинского не оправдались — И. А. Двигубский и
П. С. Щепкин остались в университете. См. о них примеч. 4 к письму 9
и примеч. 3 к письму 17.
2 Имеется в виду Д. П. Иванов, прозванный в семье Белинских «долго-
носым куликом», «носаном» (см. Письма, III, стр. 443).
3 Изгнание студентами 16 марта 1831 г. из университета профессора
М. Я. Малова (1790—1849) описано А. И. Герценом в «Былом и думах»
(ПссГ, т. XII. Пг., 1919, стр. 109—111); см. также кн. Н. Л. Брод-
ского. М. Ю. Лермонтов. Биография, т. I. M., 1945, стр. 250—251.
4 Лубяновский Федор Петрович (1775—1869), пензенский губернатор
(1819—1830). О пензенских изделиях см. в «Указателе произведении
отечественной промышленности на 1-й московской выставке». М., 1832;
3 Журнал, издававшийся в Москве кн. Д. В. Львовым с января по конец
. июня 1831 г. Белинский дебютировал в «Листке» стихотворением «Рус-
ская быль» (см. письмо 10, примеч. 2), а также рецензией «О Борисе Го-
дунове, сочинении Александра Пушкина. Разговор» (см. ИАН, т. I,
№ 2).
20. Г. Н., М. И. и К. Г. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые опубликовано
Н. И. Мордовченко, стр. 74—76.
Ответное письмо Г. Н., М. И. и К. Г. Белинских см. в ЛН, т. 57,
стр. 77—78.
1 Белинский имеет в виду Д. П. Иванова, уехавшего из Москвы в Чембар
(«малиновые лоскуточки» — воротник студенческого мундира).
21. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 82); полностью— Н. И. Мор-
довченко, стр. 81—85.
Ответное письмо М. И. Белинской см. в ЛН, т. 57, стр. 90.
1 Г. Н. Белинский при письме от 4/IX 1831 г. послал сыну 25 руб. ассиг-
нациями (см. ЛН, т. 57, стр. 77).
2 Проект переезда в Елатьму семьи Белинских остался неосуществленным.
22. К. Г., А. Г. и Н. Г. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (PIPЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано И. Ф. Островидовым в «Моск. ведомостях» 1859, № 293 от
60S
10/XII и Н. Н. Енгалычевым (№ 1/стр. 64; №2, стр. 334, 337—338, 344);
полностью —Ы. И. Мордовченко, стр. 85—88.
Датируется на основании помет К. Г. Белинского («сентября» и
«Получено 16 октября 1831 года, в пяток поутру»).
Ответное письмо К. Г. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 88—89.
Белинский Константин Григорьевич (1812—1863)— брат критика,
уездный чиновник. Б юности он находился под большим влиянием стар-
шего брата, но с годами они разошлись и стали чужды друг другу. См.
о нем: И. Н. Захарьин (Якунин). Встречи и воспоминания. Белин-
ский и Лермонтов в Чембаре. СПб., 1903, стр. 20—35; B.C. Нечаева.
В. Г. Белинский. Начало жизненного пути и литературной деятельности.
1811—1830. Изд. АН СССР, 1949, стр. 267—271, 426—427 и ЛН, т. 57,
стр. 296—302. До нас дошло 15 писем Белинского к брату и 49 писем
К. Г. Белинского за 1831—1840 гг. (ЛН, т. 57, стр. 69, 70, 78, 88 и др.).
Белинская Александра Григорьевна, в замужестве Кузьмина (1815—
1876),— сестра критика. См. о ней PC 1880, № 5, стр. 144. До нас дошло
только настоящее письмо к ней Белинского и 6 писем ее к Белинскому
за 1837, 1840, 1844 гг. (ЛН, т. 57, стр. 201—203, 211, 235, 240).
Белинский Никанор Григорьевич (1821—1844 ?) — младший брат
критика. В конце января 1835 г. Белинский взял его к себе в Москву для
того, чтобы подготовить в университет. См. письма 56, 63, 130, 135,
139. Не выдержав экзамена, Н. Г. поступил осенью 1842 г. юнкером в Гру-
зинский гренадерский полк. После апреля 1844 г. сведений о его судьбе
нет. Письма Белинского к Н. Г. не сохранились. До нас дошло 16 пи-
сем Н.Г. к Белинскому за период 1834—1844 гг. (ЛН, т. 57, стр. 178,
206, 212, 215, 218 и др.).
1 Письмо от 16/VII (задержавшееся в Чембаре до сентября), письмо от
4/IX и приписка к письму матери от 6/IX 1831 г. (см. ЛН, т. 57, стр. 70—
72, 78, 81).
2 Синица — синяя ассигнация достоинством в 5 руб.
3 «Обозрение русской словесности 1829 года» — И. В. Киреевского;
«Сохатый» — повесть Н. А. Полевого.
4 Очевидно, водевиль А. О. Аблесимова «Мельник, колдун, обманщик
и сват». М., 1817.
5 «Восточная лютня»— сборник стихотворений А. А. Шишкова (1824 г.);
«Лалла Рук» — поэма Т. Мура, вышедшая в России в 1830 г.
6 См. письмо 156, примеч., 8 к нему и БКр, стр. 33.
7 К. Г. Белинский служил канцеляристом в Чембарском земском суде.
О П. П. Иванове см. примеч. к письму 15.
8 Источник цитаты не установлен.
9 А. Г. Белинская послала брату при письме матери от 6/IX 1831 г. ко-
шелек своей работы (см. ЛН, т. 57, стр. 81).
23. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 84); полностью — Н. И. Мор-
довченко, стр. 90—91.
Ответное письмо К. Г. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 92—94.
1 Панин Александр Никитич (1791—1850), чиновник особых поручений
при попечителе Московского учебного округа кн. С. М. Голицыне.
604
2 Белинский имеет в виду, очевидно, аресты среди студентов Московского
университета в связи с делом Сунгуровского кружка и польским вос-
станием 1831 г.
3 «... в избе...», то есть для дворовых людей родителей Белинского.
4 Вероятно, стихотворение «Мадонна» (напечатано в альманахе «Си-
ротка» на 1831 г.).
5 Теплова Серафима Сергеевна (ум. 1861), поэтесса; стихи ее, напеча-
танные в «Деннице» на 1830 г., связывались с восстанием декабристов.
Лисицина Мария, писательница.
24. М. И. БЕЛИНСКОЙ
Печатается по автографу (ИР Л И, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 82—83); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 92.
1 Марья Александровна Горн, землячка Белинского.
1832
25. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по подлиннику (ИРЛИ, архив PC). Написано рукой
Д. П. Иванова, подписано Белинским. Впервые частично опубликовано
Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 83—84); полностью — Н. И. Мор-
додченко, стр. 95—97.
Белинский отвечает на письмо К. Г. Белинского от 15/1 1832 г. (ЛН,
т. 57, стр. 92—94). Ответное письмо К. Г. Белинского см. там же, стр. 101.
1 'Ишутин Николай Алексеевич, студент, земляк Белинского.
2 Мудров Матвей Яковлевич (1772—1831), профессор патологии, тера-
пии и клиники в Московском университете.
3 Дядьковский Иустин Евдокимович (1784?—1841), профессор терапии
Московского университета, знаменитый диагност, один из осново-
положников материалистической биологии. Белинский впоследствии
встречался с ним у Н. С. Селивановского (см. ЛН, т. 56, стр. 274—277).
4 Страхов Петр Илларионович, университетский врач, ординатор боль-
ницы.
6 Армфельд Александр Осипович (1806—1868), впоследствии профессор
Московского университета.
6 Дочь чембарского городничего.
7 Цитата из стихотворения Пушкина «Черная шаль».
26. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по подлиннику (ИРЛИ, архив. PC). Написано рукой
Д. П. Иванова, подписано Белинским. Впервые опубликовано
Н. И. Мордовченко, стр. 100—101.
Ответное письмо К. Г. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 101—102.
1 Письмо Е. П. Ивановой от 19/1 1832 г. (ЛН, т. 57, стр. 95).
605
27. Г. Н., М. И. и К. Г. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИР Л Id, архив PC). Впервые опубликовано
Н. И. Мордовченко, стр. 102—104.
1 Письмо это см. в ЛН, т. 57, стр. 101—102.
28. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PG). Конец письма не сохра-
нился. Впервые частично опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1,
стр. 84—85); весь текст — Н. И. Мордовченко, стр. 106—108.
1 Голохвастов Дмитрий Павлович (1796—1849), помощник попечителя
Московского учебного округа и председатель Московского цензурного-
комитета. По его представлению Белинский был исключен из универ-
ситета. См. о нем «Былое и думы» Герцена (ч. IV, гл. XXXI.— ПссГ,
т. XIII, стр. 169, 174), ЛН, т. 55, стр. 396—402 и ИАН, т. XII, пись-
мо 322.
2 Белинский имеет в виду университетский устав 1804 г., предоставляв-
ший университетам самостоятельность в учебных делах, которую уни-
чтожил Николай I.
3 Проект поселения своекоштных и казеннокоштных студентов в одном*
доме не был осуществлен.
* Речь идет об увольнении из Казанского университета передовых про-
фессоров после ревизии попечителя его, реакционера М. Л. Магнип-
кого.
5 Письмо К. Г. Белинского с припиской М. И. Белинской от 1/IV 1832 г.
(ЛН, т. 57, стр. 104—105).
29. Г. Н. и М. И. БЕЛИНСКИМ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые опубликовано/
Н. И. Мордовченко, стр. 111.
1 Это письмо было послано с Д.П.Ивановым, уехавшим на каникулы в
Чембар.
30. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 332—334); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 112—114.
Ответное письмо К. Г. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 115—116.
1 Николай Петрович Иванов находился в это время на военной службе.
* Письмо К. Г. Белинского от 16/V 1832 г. (ЛН, т. 57, стр. 109—110).
3 См. письмо 25.
* Речь идет.об афоризмах, сочиненных К. Г. Белинским (см. ЛН, т. 57,
стр. 110).
31. П. П. и Ф. С. ИВАНОВЫМ
Печатается по автографу, хранящемуся в Гос. Литературном музее
(поступил из семьи Д. П. Иванова). Впервые опубликовано неточно (по
копии из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 41—43.
О П. П. и Ф. С. Ивановых см. примеч. к письму 15.
606
1 Младший сын Ивановых осенью 1832 г. переехал в Москву и несколько
лет находился под опекой А. П. Иванова и В. Г. Белинского. См. о нем.
письма 38 и 139. *
2 Белинский имеет в виду нелады между своими родителями.
8 В. П. Иванова.
32. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Письмо в двух местах
повреждено. Впервые частично опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 1,
стр. 65; № 2, стр. 334, 339—341); полностью —Н. И- Мордовченко,
стр. 119—123.
Ответное письмо К. Г. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 124—125.
1 Задержка ответа Белинского на письмо брата была вызвана его исклю-
чением из университета 14 сентября 1832 г. (ЛН, т. 57, стр. 123).
2 В. Г. Белинский в это время жил у А. П. и Д. П. Ивановых.
3 Имеются в виду строки о «Дмитрии Калинине» в письме 18.
* В бумагах К. Г. Белинского оказался отрывок из «Дмитрия Калинина»
(явл. IV—XIII), впоследствии опубликованный Енгалычевым (№ 1,
стр. 66—78). О дальнейшей работе Белинского над его драмой сведе-
ний не имеется.
6 Белинский ошибся, говоря, что С. С. Уваров останется в Москве.
Назначенный 21 апреля 1832 г. товарищем министра народного просвеще-
ния, Уваров произвел осенью этого года ревизию университета. В связи*
с этим из университета были исключены «неблагонадежные» студенты.
В это время был исключен и Белинский (см. Н.П. Барсуков.
ЖизнЪ и труды М. П. Погодина, кн. 4. СПб., 1891, стр. 71—86 и ЛН,
т. 56, стр. 398—399).
6 Синенков Николай Егорович, чембарский чиновник.
18 3 3
33. М. И. БЕЛИНСКОЙ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 334—336); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 131—134.
1 Письмо это опубликовано (не полностью) в ЛН, т. 57, стр. 126—128.
2 О. В. Великопольская, чембарская знакомая Белинского.
8 Авеиир Иванович — Красовскиы, врач и литератор, сотрудник «Моек,
телеграфа». Александра Николаевна — его жена (рожд. Кугушева).
Раиса Николаевна — сестра жены (в замужестве Кругликова).
34. Г. II. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 344—345); полностью—
Н. И. Мордовченко, стр. 134 —135.
1 Письмо это опубликовано в ЛН, т. 57, стр. 124.
2 В 1832 г. в Москве лицея не было.
607
3 Белинский имеет в виду желание, признаться отцу в своем исключении
из университета.
35. М. И. БЕЛИНСКОЙ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано (как письмо 1832 г.) Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 85—87;
№ 2, стр. 324—326); полностью — Н. И. Мордовченко, стр. 139—143.
В автографе описка: 1832 г. (дата исправлена Н. И. Мордовченко).
1 Об исключении Белинского из университета см. письма 17, 28, а также
ЛН, т. 56, стр. 394—405 и кн. «В. С. Нечаевой В. Г. Белинский. Уче-
ние в университете и работа в „Телескопе" и „Молве". 1829—1836». Изд.
АН СССР, 1954, стр. 140—160.
2 Имеется в виду А. П. Никольский (род. 1810), однокурсник Белин-
ского. Проступок и судьба его неизвестны.
3 По окончании университета каждый казеннокоштный студент должен
был служить шесть лет по назначению.
4 А. П. Иванов. См. примеч. к письму 7.
6 Роман Поль де Кока «Магдалина». Вышел в свет в 1833 г. под инициа-
лами: В. Б. Первую часть своего перевода Белинский отдал в Моск.
цензурный комитет 18 ноября, вторую — 25 ноября, третью — 1 де-
кабря, четвертую — 9 декабря 1832 г. Разрешение печатать было полу-
чено им 16 и 19 декабря 1832 г. (ЛН, т. 57, стр. 255).
6 Мосолов Аркадий Федорович, помещик Чембарского уезда, убитый
в 1841 г. своими крепостными.
7 В приложении к «Телескопу» Н. И. Надеждина — «Молве», Белинский
начал печататься с марта 1833 г. Перечень его переводов см. в письме 37.
8 Об этом неудавшемся проекте Белинского см. в письмах 38, 40, 41 и 44.
0 Белинский имеет в виду Д. П. Голохвастова. См. о нем примеч. 1 к
письму 28.
10 Письмо М. И. Белинской от 6/III 1833 г. опубликовано (не полностью)
в ЛН, т. 57, стр. 136—137.
36. Г. Н. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано (как письмо 1832 г.) Н. Н. Енгалычевым (№ 1, стр. 87; № 2,
стр. 332); полностью—Н. И. Мордовченко, стр. 143—144. В автографе
описка: 1832 г. (дата исправлена Н. И. Мордовченко).
1 См. письмо 35.
37. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано А. Н. Пьшиным 1876, т. I, стр. 78); полностью (по копии
из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 51—53. В автографе описка:
1832 г. (дата исправлена А. Н. Пьшиным).
608
Ответное письмо К. Г. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 144—146.
1 Перечисленные переводы Белинского напечатаны в «Молве» (№№ 33, 34,
47—51, 59—65) и «Телескопе» (№№ 7, 13, 14) 1834 г. *
2 И. О. Каменский.
3 В. С. Каменская, сестра Л. С. Владыкиной, жена И. О. Каменского.
4 Авенир Иванович и Александра Николаевна Красовские. См. примеч. 3
к письму 33.
5 Очевидно, прозвище П. П. Иванова-младшего, с которым было послано
письмо. См. примеч. 1 к письму 31.
38. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 341—342, 345—346);
полностью — Н. И. Мордовченко, стр. 147—150.
Ответное письмо К. Г. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 155—156.
1 Белинский имеет в виду письмо К. Г. Белинского от 7/VII 1833 г. с при-
пиской М. И. Белинской (ЛН, т. 57, стр. 144—146).
2 А. И. Красовский. См. примеч. 3 к письму 33.
3 См. примеч. 1 к письму 31.
4 См. письмо 35 и примеч. 5 к нему.
5 К. Г. Белинский писал брату 7/VII 1833 г.: «Я слышал от Сергея Ва-
сильевича <Великопольского>, что ты переводишь еще книгу с француз-
ского языка под названием „Телемак"» (ЛН, т. 57, стр. 145). «Приключе-
ния Телемака»— роман Фенелона («Aventures de Telemaque»).
0 Перевод статьи Эдгара Кине.
39. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 327); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 152—154.
1 См. примеч. 7 к письму 7.
2 Белинский имеет в виду кружок Станкевича, с которым он сблизился
осенью 1833 г.
3 Мать Петрова — Анна Максимовна и сестры его — Надежда Яков-
левна и Александра Яковлевна (первая из них поступила в гувернантки).
В 1840 г., когда младший брат Белинского, Никанор, остался в Москве
один, они принимали в нем близкое участие (см. их письма в БКр,
стр. 251—252).
4 См. примеч. 8 к письму 7.
40. М. И. БЕЛИНСКОЙ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 326, 329); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 151—152.
1 Белинский имеет в виду свое обещание в письме от 19/VII (см. стр. 102).
2 Родственники Г. И. Карташевского — семья Аксаковых. (Карташев^
39 Белинский, т. XI qqq
ский был женат на сестре С. Т. Аксакова.) Но этому упоминанию мож-
но судить о времени знакомства Белинского с К. С. Аксаковым.
8 Максимович Михаил Александрович (1804—1873), профессор Московско-
го университета, ботаник, историк и этнограф, в то время сотрудник
«Телескопа».
4 См. письмо 38.
41. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 345); полностью — Н. И. Мор-
довченко, стр. 156—158.
Ответное письмо К. Г. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 158—160.
1 В письме от 19/Х 1833 г. К Г. Белинский сообщал брату о получении
им чина коллежского регистратора со старшинством с 31/ХН 1832 г.
(ЛН, т. 57, стр. 155).
2 Письмо Е. П. Ивановой опубликовано в ЛН, т. 57, стр. 154.
3 И. О. и В. С. Каменские. См. примеч. к письмам 5 и 37.
4 Статья Белинского «Тоска» ни в «Телескопе», ни в «Молве» опубли-
кована н была. См. ЛН, т. 57, стр. 567.
h В № 5 «Телескопа» переводов за подписью Белинского нет. В № 7
напечатан его перевод из Э. Кине «О Богемской эпопее»: в №№ 13
и 14—перевод статьи «Нынешнее состояние музыки в Италии».
42. АЛЕКСАНДРЕ МИХАЙЛОВНЕ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые опубликовано
/ Д. И. Калугиным в PC 1874/№ 1, стр. 142—143.
Фамилия адресата не установлена.
1 Яков Ионович и Мазепа — лица неустановленные. О Якове. Ионовиче
см. упоминание в письме неизвестного (А. И. Красовского ?) к Белин-
скому от начала марта 1833 г. (БКр, стр. 284).
1834
43. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 327); полностью —
Н. И. Мордовченко, стр. 164.
Ответ на письма К. Г. и М. И. Белинских (ЛН, т. 57, стр. 160—163).
1 Ляминцев И. А., чембарский купец.
ъ М. И. Белинская просила сына прислать лекарство ее матери.
3 Мордовский словарь, составлявшийся К. Г. Белинским, по просьбе
В. Г. Белинского, был выслан последнему в Москву 20/1 1834 г. (ЛН,
т. 57, стр. 164).
610
44. М. И. БЕЛИНСКОЙ ;
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (К* 2, стр. 326, 328); полностью —
И. И. Мордовченко, стр. 166—168.
Ответные письма К. Г. Белинского и М. И. Белинской опубликованы
в ЛН, т. 57, стр. 168—171.
1 Белинский готовил в университет кн. Волконского и Сухотина.
2 См. письмо 47 и примеч. 1 к нему.
3 Межевич Василий Степанович (1814—1849), университетский товарищ
Белинского, литературный критик и журналист. См. письма 131, 145.
164, 183.
45. М. И. БЕЛИНСКОЙ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 346); полностью —
II. И. Мордовченко, стр. 174.
Датируется на основании пометы К. Г. Белинского («Получено июля
26 дня 1834 года, в четверток») и содержания письма.
Ответ на письмо М. И. Белинской от 5/VI (ЛН, т. 57, стр. 169—171).
1 К. Г.-Белинский сообщал брату о желании матери отпустить на волю
свою крепостную, преследуемую Г. Н. Белинским, и просил прислать
на ее выкуп 50 руб. (см. ЛН, т. 57, стр. 171—172 и н. т., письмо 143
и примеч. 5 к нему).
46. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые опублико-
вано Н. И. Мордовченко, стр. 176. В подлиннике описка в дате:
«августа 6» (см. письмо 47).
Ответное письмо К. Г. Белинского см. в ЛН, т. 57, стр. 176—177.
1 Д. П. Иванов в середине июля 1834 г. приехал из Москвы в Керенск
к своей семье, откуда и переслал письма Белинского от 8/VII в Чембар
(см. ЛН, т. 57, стр. 175 и 176). Письма эти не сохранились.
47. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично опуб-
ликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 328—329); полностью —
И. И. Мордовченко, стр. 178—180.
1 Белинский подал прошение о зачислении его на должность корректора
в университетскую типографию 9 августа 1834 г., но получил отказ из-
за отсутствия свободного места (см. ЛН, т. 57, стр. 248—250 и н. т.,
стр. 5^0).
2 Невешкинский Андрей Яковлевич, родственник Белинских, помощник
пензенского губернского почтмейстера.
3 Н. И. Надеждин в конце сентября 1834 г. поселился в семье Сухово-
Кобмлиных (где он был домашним учителем), оставив Белинского в
своей прежней квартире.
4 Морошкин Федор Лукич (1804—1857), профессор Московского универ-
ситета, сотрудник «Телескопа». См. И АН, т. III, № 78, а также т. IX,
лтр. 205—208.
48. К. Г. БЕЛИНСКОМУ и Д. П. ИВАНОВУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые опубликовано
II. И. Мордовченко, стр. 182—184.
Иванов Дмитрий Петрович (1812? — 1880-е годы) — третий сын
П. П. и Ф. С. Ивановых (см. примеч. к письму 15), друг Белинского с дет-
ских лет. Д. П. Иванов учился вместе с Белинским в Пензенской гимна-
зии и с 1830 г. в университете (окончил в 1834 г.). Впоследствии он препо-
давал в Московском дворянском и Межевом институтах. Находясь под
большим влиянием Белинского, Д. П. Иванов сохранил на всю жизнь
восторженное отношение к великому критику (см. ЛН, т. 57, стр. 313).
Д. П. Иванов оставил воспоминания о детских и юношеских годах Белин-
ского — «Несколько мелочных данных для биографии В. Г. Белинского»
if «Сообщения при чтении биографии В. Г. Белинского <А. II. Пыпииа>»
(Письма, III, стр. 399—443).
Из переписки Белинского с Ивановым сохранилось 19 писем Белин-
ского (с 1837 по 1847 г.) и 19 писем Иванова за период 1830—1848 гг. (ЛН,
т. 57, стр. 49, 72, 175, 181, 185 и др.).
1 К. Г. Белинский приехал в Москву только в январе 1835 г. и, не получив
места, в июле вернулся в Чембар.
2 Эта приписка Белинского — ответ на письмо к нему Д. П. Иванова
от 18/VIII 1834 г., посвященное планам переезда в Москву К. Г. и
Н. Г. Белинских (см.ЛН, т. 57, стр. 181).
3 Вероятно, М. М. Попов. См. письмо 10 и примеч. к нему.
1835
49. П. П. и Ф. С. ИВАНОВЫМ
Печатается по автографу, хранящемуся в Гос. Литературном музее
(поступил из семьи Д. П. Иванова). Впервые опубликовано неточно (по
копии из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 60—61.
В автографе последняя цифра года стерта. К 1835 г. отнесено
Е. А. Ляцким (Письма, I, стр. 390).
1 Письма П. П. Иванова, которые имеет в виду Белинский, не сохрани-
лись.
5 Давыдов Павел Гаврилович, заседатель чембарского уездного суда,
пензенский помещик.
3 М. И. Белинская умерла 29 августа 1834 г. в Чембаре.
4 Цитата из «Кавказского пленника» Пушкина (ч. I).
5 См. примеч. 2 к письму 19.
50. И. А. ПОЛЕВОМУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано А. Н. Пыпи-
иым (BE 1874, № И, стр. 74—75). Важнейшие неточности первой публика-
ции отмечены Р. П. Маториной в каталоге «Рукописи и переписка
В. Г. Белинского». М., 1948, стр. 20.
61U
В бумагах Белинского (ЛБ) сохранилась первая редакция этого пись-
ма:
Милостивый государь,
Николай Алексеевич!
Я принимаюсь за издание журнала, принимаюсь не из детского само-
любия, но и вместе с тем не по сознанию в своих силах и своем назначении,
а из уверенности, что теперь всякий может сделать что-нибудь, если име-
ет хоть искру способности и добра... Как бы то ни было, по мне приятно
было бы иметь читателем моим того человека, который с таким благород-
ным и беспримерным самоотвержением старался водрузить на родной
лсмле хоругвь века, который воспитал своим журналом несколько поко-
лений и сделался вечным образцом журналиста... Мне приятно и лестно
иметь Вас своим читателем, хотя, может быть, Вам будет и некогда и скуч-
но читать мое маранье; но Ваше внимание ко всякому благородному
порыву, Ваша снисходительность к слабости сил при честных намерениях,
Ваше расположение и ласковость к молодым людям, придерживающимся
книжного мира, в чем я имел удовольствие увериться собственным опы-
том, заставляют меня надеяться, что Вы не откажетесь принять моего при-
ношения и заглядывать по временам, в редкие часы досуга, в мои трз^ды..
Николаю Ивановичу было очень приятно исполнить мое желание.
С истинным почтением имею честь остаться
Вашим, милостивого государя,
покорным слугою
Виссарион Белинский.
1835. Апреля 26 дня.
По свидетельству К. "А. Полевого, Белинский в начале своей
литературно-критической деятельности «признавал себя учеником
„Московского телеграфа". Много раз говорил... что, еще живши в сво-
ей губернии, читал, перечитывал этот журиал, воспитывая себя его идеями
и направлением» («Сев. пчела» 1859, № 229). Связь Белинского с тради-
циями «Моск. телеграфа» постоянно подчеркивалась в печатных высту-
плениях его литературных врагов, начиная с А. Ф. Воейкова («Литер,
приб. к Русск. инвалиду» 1836, №№ 14 и 66) и кончая П. А. Плетневым
(«Современник» 1846, № 4, стр. 348—349) и М. П. Погодиным («Москви-
тянин» 1848, № 8, стр. 43). Высокую оценку Полевого как деятеля рус-
ской национальной демократической культуры 20—30-х годов Белинский
дал в своей брошюре «Николай Алексеевич Полевой». СПб., 1846 (см.
ПАН, т. IX, № 117).
Близкие отношения с Полевым, личное знакомство с которым завя-
залось у него, вероятно, в самом начале 1835 г. на «вечерах» Селиванов-
ского (см. письмо 52), Беливский поддерживал до переезда Полевого
12 октября 1837 г. в Петербург. Политические и литературные компро-
миссы, на которые пошел в 1838—1839 гг. Полевой, разрывая свои связи
с передовой общественностью и тщетно пытаясь этим реабилитировать
себя в глазах III отделения и Главного управления цензуры, обусловили
разрыв его отношений с Белинским. С февраля 1839 г. Белинский начинает
борьбу с Полевым, сначала на страницах «Моск. наблюдателя», а затем «Отеч.
записок». Эта борьба особенно обостряется в период перехода
Белинского на революционно-демократические позиции, когда Поле-
вой до конца дискредитировал себя непониманием задач, стоявших перед
антикрепостнической общественностью и литературой, беспринципной
борьбой с Гоголем и его школой, сделками с Булгариным и Гречем>
фальшивыми верноподданническими пьесами.
Из переписки Белинского с Полевым до нас дошли только
3 письма первого (см. еще письма 51, 56) и 7 писем второго за 1835—
613
1837 гг. (см. БКр, стр. 254—256; Пыпин, 1876, т. I, стр. 213—214;
изд. 2-е, 1908, стр. 122; Письма, I, стр. 391, 393).
1 Белинский имел в виду предстоящую передачу ему заведования редак-
цией «Телескопа» и «Молв »г». Фактически «Телескоп» перешел в ведение
Белинского с 1 июня 1835 г., но из-за задержки формального утвер-
ждения редактора первый номер реорганизованного журнала вышел
в свет лишь в сеытяоре 1835 г. (ЛИ, т. 55, стр. 298—299).
2 Эта краткая общая оценка конкретизирована была Белинским в статье
«Русская литература в 1840 г.» (ИАН, т. IV, стр. 444).
3 Полевой, отвечая на письмо Белинского и принося благодарность за
билет на бесплатное получение «Телескопа», выразил желание под-
держать журнал своим участием (см. Пыпин, 1876, т. I, стр. 145).
* Н. И. Надеждин.
51. И. А. ПОЛЕВОМУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано (по копии из
собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 62—63.
На обороте автографа ответ Полевого (см. Письма, I, стр. 391).
1 Белинский, вероятно, имел в виду издание «Plntarque Franca is», в ко-
тором была помещена биография Мольера, написанная Жюлем Жа-
иеном. Перевод этой биографии напечатан в «Молве» 1835, № 37-39.
2 Статья под названием «Чаттертон. Драма А. де Виньи» была опубли-
кована без имени автора в «Телескопе» 1835, № 7, стр. 418—440. О ве-
роятной принадлежности ее Полевому см. соображения Ю. Г. Оке-
мана (ЛН, т. 56, стр. 219). Ставя вопрос о «намерениях насчет
Чаттертона», Белинский имел в виду или перевод этой драмы, обещан-
ный ему, возможно, Полевом в дополнение к статье, или уточнение
условий оплаты последней.
8 Белинский, видимо, ожидал от Полевого статьи об «Энциклопедиче-
ском лексиконе» А. А. Плюшара, первые томы которого вышли в свет
в 1835 г. Статья написана не была. О планах работы Белинского в этом
издании см. письма 55, 57 и 60.
52. Н. С. СЕЛИВАНОВСКОМУ
Печатается но автографу (ЛБ). Впервые опубликовано неточно
Г. А. Джаншиевым в брошюре «В пользу голодающих. Лепта Белинского».
М., 1892, стр. 9—10; одновременно — в сб. «Помощь голодающим». М.,
1892, стр. 415—416.
Селивановский Николай Семенович (1806—1852) — московский изда-
тель, владелец одной из крупнейших русских частных типографий, со-
трудник журналов Надеждина^и Полевого, организатор «вечеров», объ-
единявших в его доме во второй половине 30-х годов наиболее ярких пред-
ставителей московской разночинной литературной, научной и театраль-
ной интеллигенции. Как ближайший помощник Надеждина Белинский
с августа 1834 г. находился в постоянных деловых отношениях с Сели-
вановским, в типографии которого печатались «Телескоп» и «Молва».
С зимы 1834—1835 гг. Белинский становится посетителем «вечеров» Сели-
вановского, на которых знакомится с В. П. Боткиным, А. Д. Галаховым,
сближается с братьями Полевыми, М. С. Щепкиным, П. С. Мочаловым и др.
'Личные отношения Белинского с Селивановским никогда не были близ-
614
ними (см. н. т., письмо 65 и ИАН, т. XII, письмо 169) и в начале
1838 г., после публикации в «Сыне отечества» Селивановским «Письма
из Москвы» с полемическими выпадами против некрторых установок
статьи «„Гамлет", драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета» (IIАН, т. II,
№ 57; ср. ЛИ, т. 56, стр. 226), прекратились. Из переписки Белинского
с Селивановским сохранилось только настоящее письмо. О Селиванов-
ском и его кружке см. работу lO. Г. Оксмана в «Уч. зап. СГУ», т. XXXI,
вып. филологич., 1952, стр. 242—262 и кн. В. С. Нечаевой «В. Г. Бе-
линский». Учение в университете и работа в „Телескопе" и „Молве"».
Изд. АН СССР, 1954, стр. 383, 386, 478.
1 Рукою Селивановского на письме Белинского отмечено красными чер-
нилами: «Октября 27 дано 250 р. ас». Этот долг тяготил Белинского
много лет. См. письмо 66. •
183 6
53. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Написано на том же клочке бумаги,
что и записка Ефремова к Белинскому, на которую является ответом.
Впервые опубликовано Н. В. Шаховским в сб. «Памяти В. Г. Белин-
ского». М., 1899, стр. 114.
Дата записки устанавливается предположительно, на основании ее
содержания.
Ефремов Александр Павлович (1814—1876) — кандидат словесных
наук Московского университета, в котором учился с 1830 по 1834 г.; член
кружка Станкевича; один из ближайших друзей Белинского в 1836—
1838 гг.; сотрудник «Моск. наблюдателя». В мае 1839 г. выехал за границу,
где специализировался в области изучения географии; в 1842 г. защитил
в Иенском университете диссертацию на степень доктора философии. Воз-
вратившись в Россию в 1843 г., оказался, вместе с Катковым, в стороне от
Белинского и людей его круга. Развернутую характеристику молодого
Ефремова см. в письме 66. Из переписки Белинского с Ефремовым до
нас дошло 13 писем и записок Белинского (см. еще 54, 58, 59, 88—92, 97,
105, 110, 158) и 5 писем Ефремова за период 1836—1842 гг. («Памяти
В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 113—115; БКр, стр. 48—51).
1 Письмо Белинского является ответом на записку А. П. Ефремова:
«Видел ли ты вчера после меня Станкевича или Мишу? Если нет, то
приходи ко мне, я сообщу тебе важную новость» («Памяти В. Г. Белин-
ского», стр. 114). «Важная новость» относилась, вероятно, к получению
каких-то вестей из Премухина, где в эту пору очень нервно пережива-
лась затяжка официального обручения Н. В. Станкевича с Л. А.Ба-
куниной (А. А. К о р н и л о в, стр. 294—296; ср. Переписка Стан-
кевича, стр. 369 и 503).
54. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано в сб. «Памяти
В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 115.
Датируется на основании содержания и некоторых характерных
особенностей почерка, близких к записке 53.
1837
55. А. А. КРАЕВСКОМУ
Печатается по автографу (ГПБ, архив А. А. Краевского). Впервые
частично опубликовано А. А. Краевским в газете «Голос» 1869, № 204,
от 26/VII и А. Н. Пышшым (BE 1874, № И, стр. 92—93); полностью —
615
И. А. Бычковым в «Отчете имп. Публичной библиотеки за 1889 г.» СПб.,
1893, прилож., стр. 1—4.
Ответное письмо Краевского см. в БКр, стр. 91—93.
С 1837 г. к А. А. Краевскому от А. Ф. Воейкова перешло издание «Ли-
тер, приб. к Русск. инвалиду». Переговоры Краевского с Белинским о пе-
реходе последнего на работу в «Литер, приб. к Русск. инвалиду», начав-
шиеся в декабре 1836 г. через Н. И. Надеждина и Я. М. Неверова, не при-
вели к положительным результатам. Эти переговоры возобновились лишь
после взятия в аренду Краевским «Отеч. записок» (см. письма 120 и 121).
С лета 1839 г. Белинский становится постоянным сотрудником Краев-
ского и в конце октября переезжает в Петербург (см. письмо 126). Предо-
ставив Белинскому с самого начала значительную свободу действий в жур-
нале и не мешая постепенному превращению «Отеч. записок» из литера-
турного журнала с оппортунистической умеренно-либеральной платфор-
мой и с крайне пестрым составом сотрудников в боевой орган антикрепост-
нической общественности и передовой реалистической литературы (см.
об этом письмо 168), Краевский в то Же время жестоко эксплуатировал
Белинского, нищенски оплачивая его огромную литературную и органи-
зационную работу. Развернутая характеристика Краевского дана в пись-
ме 169. Первые столкновения Белинского с Краевским начались уже
в 1841 г., но отношения особенно обострились после того, как «Отеч. за-
писки» привлекли к себе внимание самых широких кругов читателей
и превратились в доходнейшее из журнальных предприятий 40-х годов.
Не сочувствуя революционно-демократическим и материалистическим
установкам Белинского, тяготясь его растущим авторитетом и опасаясь
за судьбу своего журнала, Краевский с конца 1845 г. стремился к разрыву
отношений с критиком (ИАН, т. XII, письма 253—258). Об отношениях
Белинского и Краевского см. книгу С. Ашевского. «Белинский в оценке
его современников». СПб., 1911, стр. 91—99, а также сб. «Венок Белин-
скому». М., 1924, стр. 141—151 и ЛН, т. 56, стр. 94—95.
Всего дошло до нас И писем Белинского к Краевскому за период
1837—1843 гг. и 6 писем Краевского к Белинскому за то же время (БКр,
стр. 91—101).
1 Имена П. А. Вяземского, Е. Ф. Розена и В. Т. Теплякова были отме-
чены в числе прочих сотрудников «Литер, приб.» в объявлении о под-
писке на эту газету. Резко отрицательная характеристика идеологи-
ческих позиций Вяземского и Розена была впервые дана Белинским
в статье «Вторая книжка „Современника"» («Молва» 1836, № 13; ИАН,
т. II, стр. 237—238).
2 Неверов Януарий Михайлович (1810—1893), чиновник Министерства
народного просвещения, литератор и педагог.
3 Материальные условия, выдвинутые Белинским, были очень скромны,
но даже и они не были удовлетворены редакцией «Литер, приб.»
полностью (см. письмо Краевского к Белинскому от 19/1 1837 г.—БКр,
стр. 92).
4 См. примеч. 3 к письму 51.
5 Статья Н. И. Греча о Ломоносове опубликована в «Библ. для чтения»,
1834, № 12, отд. VI, стр. 49—52.
(5 Рецензия на сборник «Повести Александра Мухина». См. письмо 57.
7 Статья о «Гамлете», начатая в сентябре 1837 г., была окончена Белин-
ским только в конце 1837 г.
8 О статьях и рецензиях, задуманных Белинским зимою 1836—1837 гг.
см. письмо 57 и примеч. 10 и 14 к нему.
616
56. Н. А. ПОЛЕВОМУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано (по копии из
собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 67. На обороте автографа —
ответное письмо Полевого (Письма, I, стр. 393).
1 22 января 1837 г. в Москве состоялась премьера «Гамлета», в переводе
Полевого. Приступая к статье «„Гамлет", драма Шекспира. Мочалов
в роли Гамлета», обещанной Краевскому (см. письма 55 и 70), Белин-
ский обратился к рукописи этого перевода и к изданию М. П. Врончен-
ко — «Гамлет, трагедия в 5 действиях. Соч. В. Шекспира. Перевел
с английского М. В<роиченко>». СПб., 1828. Переводу Полевого (от-
дельное издание его вышло в марте 1837 г.)Белинский посвятил впослед-
ствии специальную статью в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ч. 17, май,
кн. 1; ср. ИАН, т. II, № 82).
2 «Живописное обозрение достопамятных предметов из наук, искусств,
художеств, промышленности и общежития, с присовокуплением жи-
вописного путешествия по земному шару и жизнеописаний знаменитых
людей» — периодическое издание Августа Семена, негласным редак-
тором которого был Полевой. Отзыв об этом издании см. в «Молве»
1835, № 24-26, стр. 455—468. В. С. Спиридонов приписывает его
Белинскому (см. ЛН, т. 55, стр. 300—305 и ИАН, т. XIII).
3 Н. Г. 'Белинский и П. П. Иванов.
57. А. А. КРАЕВСКОМУ
Печатается по автографу (ГПБ, архив А. А. Краевского). Впервые
частично опубликовано А. А. К раевским в газете «Голос» 1869, № 204, от
26/VII и А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 11, стр. 94—96); полностью —
И. А. Бычковым в «Отчете имп. Публичной библиотеки за 1889 г.». СПб.,
1893, прилож., стр. 4—10.
Ответное письмо Краевского см. в БКр, стр. 93—96.
Письмо это является ответом на письмо Краевского от 19/1 1837 г.
(БКр, стр. 91—93).
1 Краевский, настаивая на анонимности всех статей и критико-библио-
графическом отделе «Литер, приб. к Русск. инвалиду», мотивировал
этот порядок в названном письме к Белинскому тем, что имя рецензента
«это тайна, известная только редактору (опыт и разные случаи сделали
эту меру необходимою), каждая рецензия считается голосом всех уча-
ствующих в „Лит. прибавлениях"» (БКр, стр. 93). Однако эти якобы
принципиальные соображения являлись лишь одним из средств подня-
тия литературного авторитета самого Краевского, ибо все анонимные
статьи в его журналах приписывались обычно ему. В широких чита-
тельских кругах, не связанных с литературным миром, легенда о Кра-
евском—литературном критике, а не только журнальном дельце держа-
лась очень прочно, о чем свидетельствуют заметки В. К. Кюхельбекера,
письма-П. И. Мельникова-Печерского, дневники молодого Н. Г. Чер-
нышевского, статьи Н. А. Добролюбова и другие материалы (см. ЛН,
т. 56, стр. 95).
2 См. примеч. 1 к письму 56 и письма 70 и 78.
3 Белинский имеет в виду произведение И. Е. Великопольского «Влади-
мир Влонской». Трагедия в 4-х действиях. Соч. Ивельева. М., 1837.
О знакомстве Белинского с Великопольским см. Панаев, стр.
152—153 и письмо 122.
617
4 Резкая характеристика «г-д наблюдателей», то есть руководителей
журнала «Моск. наблюдатель», нарочито подчеркнута Белинским, так
как Краевский был очень близок в эту пору с вдохновителями «Моск.
наблюдателя» и в письме к критику от 19/1 писал, что считает этот жур-
нал «единственно честным, благонамеренным и добрым русским журна-
лом».
5 Неточная цитата из басни Крылова «Музыканты».
!i См. примеч. 1 к письму 56 и письма 56, 70, 78.
7 Программа и содержание первых номеров «Литер, приб. к Русск. ин-
валиду» не встретили сочувствия в кругу Станкевича, который И/И
1837 г. писал Неверову: «Белинский, кажется, не сойдется с Краев-
ским. И что за журнал! Что за критики! за язык!» (Переписка Станке-
вича, стр. 371).
8 Характеристика «Библ. для чтения» дана была Белинским в 1836 г.
в статье «Ничто о ничем» (см. ИАН, т. II, стр. 16—22).
9 Краевский, ссылаясь на А. Ф. Шенина, главного редактора «Энцикло-
педического лексикона», писал Белинскому в начале февраля 1837 г.:
«статьи на букву В почти все разобраны, однако ж по выходе VIII тома
(послезавтра) неразобранные перешлются к вам...» (БКр, стр. 95).
10 Статья Белинского о «Повестях Александра Мухипа». М., 1836 (сбор-
ник объединял три повести: «Молитвенник», «Графиня Зиновия» и «Тан-
цовщица») до нас не дошла. О получении ее Краевский писал Белин-
скому 14/1 (БКр, стр. 92). Об А. Мухине и его повестях см. ЛН, т. 56,
стр. 225, 248.
11 Характеристика «Трех повестей» Н. Ф. Павлова включена была Делий-
ским в статью «О русской повести и повестях г. Гоголя» (ИАН, т.Т, стр.
280—283); см. также статью «О критике и литературных мнениях „Мо-
сковского наблюдателя"» (ИАН, т. II, стр. 133—136).
12 Белинский имеет в виду информацию о смерти Пушкина в «Сев. пчеле»
от 30/1 1837 г., № 24. Сам Белинский получил возможность откликнуть-
ся в печати на смерть поэта только в 1838 г. в «Литературной хронике»
первой книжки «Моск. наблюдателя» (см. ИАН, т. II, стр. 347—348).
13 Цитата из монолога «Гамлета» Шекспира в переводе Полевого. М.,
1837, стр. 97 (Д. III, явл. 1-е).
*4 Статья Белинского, посвященная разбору издания «Романы и повести
Василия Нарежного», ч. I—X. СПб., 1835—1836, до нас не дошла,
но она была послана Краевскому, который, получив статью, писал
Белинскому в первых числах февраля 1837 г.: «С мнением вашим о
самом Нарежном „Литературные прибавления" совершенно согласны:
только эта статья, по величине своей, едва ли может поместиться в нашу
газету; позвольте отделить от нее всё начало, не относящееся прямо
к разбираемой кпиге, а начать с того места, где у вас поставлено: „Но...
мы кажется заговорились" и пр.» (БКр, стр. 95). Ответ Белинского на
это предложение до нас не дошел, но, очевидно, он был отрицательным,
так как ни одна статья Белинского в «Литер, приб. к Русск. инвалиду»
в 1837 г. напечатана не была.
58. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано в сб. «Памяти
В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 114.
Дата записки устанавливается предположительно, на основании ее
018
содержания (см. письмо 59) и некоторых характерных особенностей по-
черка, близких к письмам лета 1837 г.
1 Новость, которая, по словам Белинского, имела отношение к ним обо-
им, скорее всего была связана с материальными осложнениями, тор-
мозившими их поездку на Кавказ.
59. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Написано на том же листе, что и пись-
мо Ефремова к Белинскому, на которое является ответом. Впервые опуб-
ликовано в сб. «Памяти В. Г. Белинского». М., 1899, стр. ИЗ.
Дата записки определяется ее содержанием: Белинский выехал с Еф-
ремовым на Кавказ в ночь с 4 на 5 мая 1837 г.
60. К. С. АКСАКОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано неточно
И. С. Аксаковым в газете «Русь» 1881, № 8.
Константин Сергеевич Аксаков (1817—1860) — литератор, член круж-
ка Станкевича. В 1835—1838 гг. он принадлежал к числу ближайших
друзей Белинского, деятельно участвовал в журналах «Телескоп», «Мол-
ва» и «Моск. наблюдатель», с 1839 г. начал отходить от передовой обще-
ственности и завершил свою политическую эволюцию как идеолог и про-
пагандист' славянофильства. Белинский, прекратив отношения с Акса-
ковым после перехода последнего в лагерь реакционного «Москвитянина»,
мотивировал свой разрыв с ним в письме от 28/VI 1841 г. Это письмо не
•сохранилось, но содержание его известно из письма Боткина к Белинскому
(«Лит. мысль», II, 1923, стр. 180).
Из многолетней переписки Белинского с К. С. Аксаковым до нас
дошло только 8 писем первого (60, 65, 72, 117, 128, 131, 152, 157) и 2 пись-
ма второго («Труды Всесоюзной библиотеки им. В. И. Ленина», вып. IV,
1939, стр. 202—207).
1 Имеется в виду письмо Д. П. Иванова к Белинскому, на которое он
ответил в тот же день (см. письмо 61). «Грамматика», о которой говорит
Белинский, разрешена была цензурой 8 апреля 1837 г., а вышла в свет
около 30 мая, во время пребывания автора в Пятигорске (см. ИАН,
т. II, стр. 579—690 и 757—761). Судя по письму Д. П. Иванова к Бе-
линек ому от 18/VI 1837 г. (см. примеч. к письму 63), хлопоты по рас-
пространению грамматики Белинский возложил на своего универси-
тетского товарища и сожителя И. И. Вологжанинова.
2 Герой баллады Жуковского «Двенадцать спящих дев».
3 О переговорах Белинского с Плюшаром см. письма 55 и 57. В этих же
письмах Белинский определял свое отношение к литературным дельцам
вроде Сенковского и Греча.
4 Работая зимою 1836—1837 гг. над своей грамматикой, Белинский рас-
считывал на то, что она будет одобрена в качестве руководства для школ
Московского учебного округа и напечатана на казенный счет. Однако
отзыв официального рецензента рукописи оказался неблагоприятным
(см. об этом письмо Н. А. Полевого к Белинскому от 30/IV 1837 г.—
БКр, стр. 254—255), и книга была отклонена. Эта неудача не обеску-
ражила Белинского. Не сомневаясь в материальном успехе своего
учебника, он, под поручительство С. Т. Аксакова, напечатал грамма-
тику в долг, в количестве 2430 экземпляров, в типографии Н. С. Степа-
нова (см. счет последнего от 30/V 1837 г. на сумму 914 р. 43 к.— ПссБ,
619
т. III, стр. 513). О волнениях Белинского, связанных с неоправдавши-
мися надеждами на это издание, см. письма'61, 63 и 66.
6 Просьба Белинского была удовлетворена К. С. Аксаковым с большим
опозданием. Его статья «О грамматике вообще (по поводу грамматики
г. Белинского)» появилась в «Моск. наблюдателе» только в 1839 г.
(№ 1, стр. 1—26). О рецензии Полевого в «Библиотеке для чтения» см.
примеч. 5 к письму 65; «Сев. пчела» не откликнулась на грамматику Бе-
линского.
с Белинский впервые увидел М. С. Щепкина на сцене осенью 1829 г. (см.
письмо 6). Личное знакомство их относится к 1835 г. Об отношении
Белинского к Щепкину см. ИАН, т. XII, письма 198, 205, 210, 269-—
284.
7 Щепкина Александра Михайловна (1816—1841), старшая дочг,
М. С. Щепкина. Дебютировала в 1834 г. в роли Порции («Бенециап-
ский купец») и в 1835 г. в роли Дорины («Тартюф»). Лучшие из ее позд-
нейших ролей — Кеттли в одноименном переводном водевиле Лен-
ского, Тетяны в «Москале-чаривнике» Котляревского, Лизаньки в
«Пятидесятилетнем дядюшке» Белинского («Репертуар русского театра»
1842, № 2, стр. 41—45). См. о ней п. т., письма 113, 124; т.. XII,
письмо 195 и примеч. к ним.
8 Критическая статья Надеждина о «Полтаве», помещенная в БЕ 1829,
№№ 8 и 9 (за подписью «Ex-студент Никодим Ыадоумко»), с такою же
резкостью охарактеризована была впоследствии Белинским в статье
о втором томе издания «Сто русских литераторов» («Отеч. записки»
1841, № 7, отд. V, стр. 19—20; ИАН, т. V, стр. 214) и в седьмой статье-,
о «Сочинениях Александра Пушкина» (там же, 1844, № 5, отд. V, стр.
30; ИАН, т. VII, стр. 402).
9 Орлов А. А. (1791—1840), московский литератор, автор сатирических
и нравоописательных романов, рассчитанных на вкусы «толкучего рын-
ка», высмеян Пушкиным в статьях, направленных против Булгарина
и Греча: «Торжество дружбы, или Оправданный Александр Анфимо-
вич Орлов», «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем»
(1831)..
10 Белинский имеет в виду журналистику до «Телескопа», начавшего вы-
ходить в 1831 г.
" О каком поступке Надеждина идет речь, неизвестно.
После закрытия «Телескопа» и окончания следствия об обстоятельст-
вах появления на его страницах «Философического письма» П. Я. Чаада-
ева, Надеждин, высланный в Усть-Сысольск, не сразу выехал туда.Добив-
шись, при помощи Дубельта и Бенкендорфа, разрешения печататься
в петербургских журналах, он задержался в Москве с начала декабря
1836 г. до 3 февраля. 1837 г. для ликвидации своих дел (М. К. Л е м-
к е. Николаевские жандармы и литература. СПб., 1908, стр. 447—448).
К этому времени относились и последние встречи Белинского с Надеж-
диным в Москве.
. Письмо Станкевича к Неверову от 11/П 1837 г. позволяет устано-
вить, что Станкевич и его друзья очень резко реагировали на бесприн-
ципноэклектическую статью Надеждина о «Новом курсе философии.
Соч. Е. Жерюзе. Перевод с французского, 1836 г.» («Литер, приб. к
Русск. инвалиду» от 1/11837, № 1) (см. Переписка Станкевича, стр. 371).
12 Об А. П. Ефремове см. примеч. к письму 53. Шутки Белинского на его
счет вызвали такой же отклик со стороны Ефремова в его письмах
к К. С. Аксакову от 21/VI («Русь» 1881, № 8; перепечатано в прпмеч.
620
1ч Письмам, I, стр. 394) и 26/VII 1837 г. (ЛН, т. 56, стр. 106). Имена
Говорецкого и Сверчкова неизвестны.
13 Белинский подчеркивает положительную оценку «Графа Нулина»
потому, что эта поэма подвергалась- особенно злостной критике в
1829 г. См. седьмую статью Белинского о «Сочинениях Александра
Пушкина» (ИАН, т. VII, стр. 426—430).
14 О Гофмане Белинский писал в 1840 г. в статьях: «Подарок на новый
год. Две сказки Гофмана, для больших и маленьких детей. СПб.,
1840» и «Детские сказки дедушки Иринея. Две части. СПб., 1840»
(ИАН, т. IV, стр. 97—106; см. также письмо 71).
61. Д. П. и П.П.ИВАНОВЫМ и II. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано (по копии из
собрания А. Н. Пьтпина) в Письмах, I, стр. 75—77. Важнейшие неточности
первой публикации отмечены Р. П. Маториной в каталоге «Рукописи
и переписка В. Г. Белинского». М., 1948, стр. 17.
1 Белинский отвечает на не дошедшее до нас письмо Д. П. Иванова о
плохом сбыте «Оснований русской грамматики». См. письмо 60 и при-
меч. к нему.
2 Квартирная хозяйка Белинского, которая вела его хозяйство в 1836—
1839 гг.
3 См. письмо 65 и примеч. 5 к нему.
4 Ваня Федоров — мальчик, которого Белинский взял по просьбе
Д. П. Иванова с собою в Пятигорск. См. письма 63 и 64.
5 А. П. Иванов.
0 Н. И. Вологжанинов. См. примеч. 1 к письму 60.
7 А. И. Красовский. См. письма 33, 37 и 38.
8 Лицо неустановленное.
9 Ратьков Петр Алексеевич, заведующий книжной лавкой К. А. Поле-
вого.
10 А. М. Петрова, мать приятеля Белинского П. Я. Петрова. См. письмо
39.
11 Станкевич Александр Владимирович (1821—1912), младший брат
Н. В. Станкевича, позднее издатель его переписки. О визитах к нему
Иикаиора и Петра см. письмо Д. П. Иванова к Белинскому от 18/VI
1837 г. (ЛН, т. 57, стр. 200).
62. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано
В, А. Гольцевым в «Сборнике Общества любителей российской словесности
на 1891 год». М., 1-891, стр. 278; полностью (по копии из собрания
А. Н. Пьтпина) — в Письмах, I, стр. 77—80.
Белинский познакомился с Бакуниным в начале 1836 г Историю их
отношений 1836—1839 гг., проходивших в непрестанной острой идейной
борьбе и закончившихся полным разрывом перед отъездом Бакунина за
границу в конце июня 1840 г., см. далее в письмах Белинского к Баку-
нину я в примеч. к ним. В 1842 г. после опубликования статьи Бакунина
«Реакция в Германии» в «Deutsche Jahrbucher fur Wissenschaft und Kunst»
021
(№№ 247—251, от 17—21 октября 1842 г.) переписка между ними (не дошед-
шая до нас) возобновилась. В 1847 г. Белинский встретился с Бакуниным;
в Париже. Об отношениях Белинского и Бакунина в 1840-х годах см. н. т.,.
письмо 150 и т. XII, письма 174,-199, 204,207, 210 — 212 и примеч. кним.
Письма Белинского к Бакунину дошли до нас неполностью — всего
23 письма. Из писем же Бакунина к Белинскому сохранился лишь черно-
вик неотосланной записки от 2/VIII 1836 г. (см. Бакунин, Г, стр. 332—
333).
1 Письмо это не сохранилось.
2 Хиона (Фиона) Николаевна Безобразова, родственница Бакуниных,,
жившая в Премухине. О ней упоминает М. А. Бакунин в письмах к род-
ным (Бакунин, I, стр. 49—91; II, стр. 189; «Былое», 1925, № 3, стр. 20)..
3 М. Н. Безобразова, сестра предыдущей.
4 Девочки, воспитывавшиеся в доме Бакуниных.
Б Белинский не выполнил этого обещания, но попутные отзывы его о Ле-
саже как авторе «Жиль Блаза» и «Хромоногого беса» в течение несколь-
ких лет были неизменно отрицательными. См. сравнение Сервантеса
и Лесажа в рецензии 1842 г. на «Кузьму Петровича Мирошева» Заго-
скина (ИАН, т. VI, стр. 32). Более положительное отношение Белин-
ского к Лесажу определилось только в 1847 г. («Тереза Дюнойе». Ро-
ман. СПб., 1847; ИАН, т. X, стр. 105).
6 Генерал-лейтенант Н. М. Свечин, участник Отечественной войны ^
помещик Тверской губ., сосед Бакуниных.
7 См. письмо 65 и примеч. 6 к нему.
8 Николай Владимирович Станкевич.
9 Венелин Юрий Иванович (1802—1839), историк и этнограф, которого-
Белинский считал «сумасбродным, но тем не менее и замечательным че-
ловеком» (см. ИАН, т. XII, письмо 223). Ср. его отзыв о Веполине в
статье 1845 г. о «Славянском сборнике» (ИАН, т. IX, стр. 204—207).
10 Белинский имеет в виду просьбу Кетчера передать привет Н. М. Са-
тину. 16 июля 1837 г. последний писал одному из своих московских
друзей: «Белинский доставил мне от К<етчера> поклон и довольно часто-
навещает меня. Кроме того, что мне приятно быть с ним, как с умным
человеком, он своими рассказами часто воскрешает передо мной про-
шедшее» (Пыпин, 1876, т. I, стр. 210). Об отношениях Белинского и
Сатина см. письмо 69 и примеч. к нему.
63. Д. П. ИВАНОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано (по копии us
собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 81—82. В автографе описка:
1835 г.
Белинский отвечает на письмо Д. П. Иванова от 18/VI 1837 г. (ЛН,
т. 57, стр. 199—200).
1 Грамматика Греча «большая» и «маленькая», очевидно,— «Практиче-
ская русская грамматика» (2-е изд. 1834 г.; см. о ней ИАН, т. I, № 102>
и «Пространная русская грамматика» (2-е изд. 1830 г.).
2 Белинский имеет в виду учебник — «Логика для употребления в.учи-
лищах». Соч. Кизеветтера. Перевел с немецкого Яков Толмачев. СПб..
1831.
622
3 О работе Белинского над второй частью «Грамматики» см. письмо 72.
Из планов следующих частей «Полного курса словесности для начи-
нающих» вырос впоследствии замысел «Теоретического и критического
курса русской литературы», развернутый в 1841 г. в статье «Разделе-
ние поэзии на роды и виды» (ИАН, т. V, № 1). Последние упоминания
Белинского об этом «курсе» относятся к 1846 г. (см. ИАН, т. XII, пись-
мо 253).
4 См. письмо 64.
6 Н. Г. Белинский и П. П. Иванов.
6 Жена Д. П. Иванова, Леонора Яковлевна, и дочь их, Зинаида.
64. Д. П. ИВАНОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 6, стр. 620—625); полностью — в Письмах,
I, стр. 83—101. Важнейшие неточности публикации отмечены Р. П. Мато-
риной в каталоге «Рукописи и переписка В. Г. Белинского». М., 1948,
стр. 17—18.
Письмо это писалось Белинским в течение недели, так как дата
«7 августа» переделана им из «31 июля».
На пнл'-ме помета рукой Д. П. Иванова: «Августа 19-го получено».
1 Письмо .1.1 плова, на которое отвечает Белинский, не сохранилось.
2 Эти строки ы/званы молчанием Бакунина. Он не отвечал на письмц
Белинского от 26 и 28/VI 1837 г. См. письмо 62.
3 И. И. Вологжанинов, отец Н. И. Вологжанинова (см. примеч. 1 ц
письму 60).
4 Белинский имеет, вероятно, в виду чембарского откупщика М. Пав-
лова.
6 Белинский познакомился с Кольцовым еще в пору первого приезде
поэта в Москву в 1831 г. Это знакомство было закреплено дружескими
встречами Белинского с Кольцовым в 1836 г. См. об этом статью Бе-
линского 1846 г. «О жизни и сочинениях Кольцова» (ИАН, т. Ж, стр.
497—542).
6 Село Чембарского уезда Пензенской губ., где в то время жили роди-
тели Д. П. Иванова.
7 Н. И. Вологжанинов. См. примеч. 1 к письму 60 и письмо 61.
8 См. письмо 35 и примеч. 1 к нему.
9 Конфликт, о когором упоминает Белинский, неизвестен.
10 Лопатин Александр Николаевич — муж Е. П. Ивановой. См. о ней
примеч. к письму 7.
11 Белинский конспективно излагает мысли «о цели человеческого бытия
или счастии», которые он предполагал положить в основание литера-
турно-философского трактата «Переписка двух друзей». См. об этом
замысле письма 66 и 69. Философские предпосылки этого произведения,
связываемого самим Белинским с его статьями, писавшимися осенью
1836 г. в Премухине (см. письмо 67), близки к рассуждениям Бакунина
в письме к сестрам Беер от 2/VIII 1837 г. (Бакунин, II, стр. 31).
12 Белинский имеет в виду трактаты Фихте «Ueber die Bestimmung des
Gelehrten» («О назначении ученого») и «Die Amveisung zum seligen Le-
623
hen» («Наставление к блаженной жизни»). Обе эти брошюры были ши-
роко известны в кругу друзей Белинского-в 1836—1838 гг. Первая из
них в переводе Бакунина была опубликована в.«Телескопе» 1835 г.,
ч. XXIX, стр. 1—49; вторая — популяризована Белинским в статье
об «Опыте системы нравственной философии» А. Дроздова («Телескоп»,
1835,ч. XXX, №21-24, стр.349—369; ИАН,т. II, №56) и в-материалах,
объединенных в книге А. А. Корнилова, стр. 172—182, 225—232,
241—249.
«История философии» Иоганна-Готфрида Кизеветтера (1766—1819)—
«Versuch einer fasslichen Darstellung der wichtigsten Wahrheiten dei
neuen Philosophie fur Uneinigeweite». Вышла 4-м изданием в 1824 г.
Русского перевода ее в то время не было.
Концепция русского исторического процесса, изложенная Белинским,
отражала распространенные в эту нору ошибочные идеалистические
представления об объективной прогрессивности русского самодержа-
вия, как якобы надклассового политического института, а не ор-
гана помещичье-дворянской диктатуры. Эта концепция, с одной
стороны, была крепко связана с еще неизжитыми в крестьянской
массе монархическими иллюзиями, верой в царя-реформатора, осво-
бодителя от крепостной неволи, а с другой, отвечала интересам тех
кругов дворянской и буржуазной интеллигенции, которые в усло-
виях первых лет николаевской реакции ревизовали традиции дека-
бристов и пытались сочетать критическое отношение к крепостни-
ческому государству с отказом от революционных методов борьбы
с ним. Наиболее последовательное историческое обоснование эти уста-
новки получили в работе М. П. Погодина «Взгляд на русскую историю»
(М., 1832). Характерно, что на позициях Погодина оказываются не
только бывшие члены кружка, возглавлявшегося в 20-х годах Д. В.* Ве-
невитиновым и В. Ф. Одоевским, но и более поздние представители мо-
сковской интеллигенции, входившие в кружок Н. В. Станкевича. Про-
пагандистом политических и исторических взглядов Погодина в середине
30-х годов становится и Н. А. Мельгунов, литератор и общественный
деятель, близкий как группе В. П. Андросова, В. Ф. Одоевского и
Н. Ф. Павлова, так и Станкевичу и его окружению («Переписка
И. В. Станкевича», стр.295 и 319; ср. «Воронежский краеведческий сбор-
ник», I, 1924, стр. 29—44). Положения, аналогичные взглядам Погодина,
нашли также выражение в известной книге Кёнига «Literarische Bilder
aus Russland. Herausgegeben von H. Koenig», Stuttgart und Tu-
bingen, 1837, S. 287—290, а затем поддерживались и развивались Бе-
линским в письме к Д. П. Иванову и в более поздних рассуждениях
его же о своеобразии «хода русской истории» в статье о «Бородинской
годовщине» В. Жуковского 1839 г. (ИАН, т. III, стр. 246—247). О зна-
комстве Белинского с книгой Кёнига см. письмо 98 и примеч. И к нему.
Эти строки отражают впечатления Белинского от последней грозной
волны крестьянских и солдатских восстаний 1830—1831 гг., современ-
ником которых он был сам, и от «Истории Пугачевского бунта» Пушки-
на (1834 г.).
Суждения Белинского о судьбах русского дворянства развивали те-
зисы Погодина об отсутствии прочных национально-исторических
корней у русской аристократии (см. М. Погодин. Взгляд на рус-
скую историю, 1832; перепеч. в сб. «Историко-критические отрывки».
М., 1846, стр. 7 и 9). Ср. с высказываниями Мельгунова и Кёнига
в книге «Literarische Bilder aus Russland...», 1837, S. 288—289.
Белинский опирается в этих рассуждениях на исторически несостоя-
тельную концепцию Погодина, которую в этой части популяризиро-
624
вал в 1835 г. Одоевский на страницах «Моск. наблюдателя» и «Совре-
менника».
18 Книга «Paroles d'un croyant». Par F. Lamennais, 1833, как и все прочие
произведения Ламенне, принадлежала с 1834 г. к числу изданий «без-
условно запрещенных» к обращению в России («Общий алфавитный
список книгам на французском языке, запрещенным иностранною цен-
сурою с 1815 по 1853 г. включительно». СПб., 1855, стр. 195). О по-
лемике относительно писаний Ламенне в кругах русской передовой
общественности см. книгу П. Н. Сакулина «Русская литература и со-
циализм». М., 1922, стр. 80—100.
19 Критикуя рационализм и эмпиризм французской философии XVIII в.,
Белинский опирался на идеалистические положения о природе по-
знания, намеченные им осенью 1836 г. в статье об «Опыте системы нрав-
ственной философии» А. Дроздова (ИАН, т. II, № 56).
20 Эти положения, очень близкие письму 69, впервые развернуты были
в статье Белинского об «Опыте системы нравственной философии»
(ИАН, т. II, № 56).
21 Имеются в виду французские философы Кузен, Мишле и Кине, ирони-
ческая характеристика' которых дана Белинским в статье о «Краткой
истории Франции» в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ИАН,т. II, стр.466—
477). •
22 См. примеч. 5 к письму 65.
23 Товарищ Белинского по Московскому университету.
24 Тревожное настроение Белинского было вызвано тяготившими его
долгами. См. письмо 66.
26 См. письмо 63 и примеч. 1 и 2 к нему.
20 Н. И. и И. И. Вологжаниновы.
65. К. С. АКСАКОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано с многочис-
ленными искажениями И. С. Аксаковым в газете «Русь» 1881, № 8.
К письму приложен конверт с адресом, как и к письму 60.
1 Письмо К. С. Аксакова, на которое отвечает Белинский, не сохрани-
лось. *
2 Имеется в виду письмо 60.
3 К. С. Аксаков, предлагая Белинскому «писать для детей», учитывал
какие-то планы в этой области самого критика. Известно, например,
что Бакунин, рекомендуя одной из своих сестер заняться составлением
сборника детских сказок, писал ей 15/1II 1837 г. о том, что «Белинский
берет на себя внешнюю отделку работы» (Бакунин, I, стр. 415).^ Суж-
дения Белинского этой поры о детской литературе с наибольшей пол-
нотой.развернуты в статье о «Библиотеке детских повестей...» Виктора
Бурьянова («Моск. наблюдатель» 1838, ч. XVI; ИАН, т. II, № 68).
4 Перефразировка стиха: «О, философия, ты срезала меня». Источник
цитаты не установлен.
5 Первая рецензия на «Основания русской грамматики» Белинского
напечатана была Н. А. Полевым в июльской книжке «Библ. для чте-
ния» 1837 г. (отд. VI, стр. 18); вторая — А. Д. Галаховым в «Литер,
приб. к Русск. инвалиду» от 4 и 11/IX 1837, № 36 и 37.
40 Белинский, т. XI
625
6 Белинский имеет в виду псевдопатриотическую статью И. Н. Ско-
белева «Мечты в Москве», опубликованную за подписью «Русский ин-
валид» в «Сев. пчеле», и резко отрицательный разбор этой статьи в «Мол-
ве» от 1/П 1835 г., № 5, стр. 84—87. Анонимная статья Н. С. Селиванов-
ского, очень остроумно разоблачавшая претенциозное пустословие
И. Н. Скобелева, вызвала гневный «Ответ» последнего («Молва» 1835,
№ 15, от 21/IV, стр. 243—247).
Об И. Н. Скобелеве см. ИАН, т. II, стр. 193—196, 491, 620.
7 Подобная характеристика Надеждина была дана Белинским еще в на-
чале 1837 г. (см. письмо 60).
8 Свое обещание дать литературный портрет Надеждина Белинский вы-
полнил лишь частично в статье 1839 г. «Менцель, критик Гёте», в стро-
ках: «Есть еще другой способ к приобретению журнальной славы...»
(ИАН, т. III, стр. 389—390), и в статье 1841 г.«Сто русских литераторов»
(ИАН, т. V, стр. 213—214).
В «Библ. для чтения» Надеждин поместил в 1837 г. три статьи: 1) «Об
исторических трудах в России» (кн. 1, отд. III, стр. 93—136); 2) «Об исто-
рической истине и достоверности» (кн. 2, отд. III, стр. 137—174); 3) «Опыт
исторической географии русского мира» (кн. 6, отд. III, стр. 27—79).
Белинский упоминал об этих работах только потому, что в них Надеж-
дин резко отрицательно отзывался об основоположнике так называе-
мой скептической школы в русской историографии М. Т. Каченовском,
под покровительством которого Надеждин начал свою, литературную
работу в «Вестнике Европы» и научно-педагогическую — в Московском
университете. О его статьях в «Вестнике Европы», направленных против
< Пушкина, см. ИАН, т. III, стр. 642.
9 Пушкин Лев Сергеевич (1805—1852), младший брат поэта, в 1837 г.
армейский капитан, отдыхавший в Пятигорске после похода в Чечню.
10 Сухоруков Василий Дмитриевич (1795—1841), есаул, историк донского
казачества, литератор, близкий лично и идейно Рылееву, Бестужеву
и другим писателям-декабристам. В 1824 г. издал вместе с А. О. Корни-
ловичем сборник исторических статей и материалов под названием
• • «Русская старина». Его произведения высоко ценил Пушкин, позна-
комившийся с Сухоруковым во время своего путешествия в Арзрум
(см. ПссП, т. XIV, стр. 215—216; т. XVI,. стр. 90). Находясь с 1826 г.
под секретным полицейским надзором, Сухоруков лишен был права
пребывания в Петербурге и Москве и во время встречи с Белинским со
стоял на службе в войсках Кавказского корпуса.
11 Объявление о выходе в свет и о поступлении в продажу «Оснований рус-
ской грамматики» Белинского было напечатано в прибавлениях к «Моск.
, ведомостям» от 9/VI 1837 г., № 46. О статье К. С. Аксакова см. примеч.
5 к письму 60.
66. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 10, стр. 482, 484, 485, 489, 490, 508); допол-
нено В. А. Гольцевым («Сборник Общества любителей российской словес-
ности на 1891 год». М., 1891, стр. 279), Е. А. Ляцким (1908, стр. 604—
618) и А. А. Корниловым (РМ 1912, № 9, стр. 31—32, 57—59, 70—71;
№ 10, стр. 84—85, 87—88); полностью (по копии из собрания А. Н. Пы-
пина) с многочисленными искажениями — в Письмах, I, стр. 105—129.
Настоящее письмо Белинского открывает собою первую «полемиче-
скую переписку» его с Бакуниным, основанную главным образом на раз-
личном понимании ими идей «действительности».
626
1 Это письмо Бакунина не сохранилось.
2 См. примеч. к письму 75.
3 Н. В. Станкевич 7/V 1837 г. уехал к отцу в Воронежскую губ., а в ав-
густе—за границу. Белинский и А. II. Ефремов 5/V выехали на Кавказ.
4 Клюшников Иван Петрович (1811—1895), поэт, кандидат словесных
наук Московского университета, в котором учился с 1828 по 1832 г.;
член кружка Станкевича, куда он ввел осенью 1833 г. Белинского; со-
трудник «Моск. наблюдателя» и «Отеч. записок». Печатался под псевдо-
нимом «—0—» (первая буква греческого слова — теос,то есть бог). Об
отношении Белинского к Клюшпикову, см. письма 124, 189 и 193.
5 Имеется в виду тяжелое душевное состояние Станкевича, вызванное
сомнениями в истинности его чувства к Л. А. Бакуниной. Будучи
с весны 1837 г. официальным женихом, Станкевич не имел сил ни отка-
заться от брака, ни согласиться на него (см. Переписка Станкевича,
стр.. 374, 378).
6 Невидимому, Белинский намекает на отношения Бакунина с А. А.
и Н. А. Беер (см. о них примеч. 25).
7 Дмитриев Михаил Александрович (1796—1866) — поэт и литературный
критик реакционного лагеря, автор стихотворного пасквиля против
Белинского под названием «Безымянному критику» (1842 г.). См. о нем
также ИАН, т. VI, стр. 505—508 и т. XII, письмо 209.
8 Павлов Николай Филиппович (1805—1864). См. о нем письма 57 и 122.
9 Н. В. Станкевич.
10 Белинский, очевидно, имеет в виду свое письмо к Бакунину от 26/VI
(см. письмо 62). Письмо не сохранилось. Бакунин сообщал о нем
К. А. Бееру 19/VII 1837 г.: «Я получил недавно письмо от Белинского.
Он всем кланяется, говорит, что здоровье его поправляется, но душа
его, судя по письму, еще очень больна; он всё еще борется, или, лучше
сказать, барахтается, с каким-то злом, с какими-то призрачными вра-
гами: кажется, что он еще находится на знаменитой степени: qu'est
се amour,qu'est се ГатШе?* Авось и он встанет» (Бакунин, II, стр. 42).
11 Эти строки Белинского, направленные против американской цивили-
зации, очень близки его высказываниям в статье «Ничто о ничем»
1836 г. (ИАН, т. II, стр. 47). Сведения об американской действитель-
ности Белинский получил из книги Токвиля «О демократии в Ам рике»
(Париж, 1835).
12 Письмо это не сохранилось.
13 Имеется в виду реплика Гамлета в переводе Н. А. Полевого (д. III,
явл. 1).
14 Под «гривенниками» в переписке Белинского с Бакуниным подра-
зумевались долги, вызванные их постоянными денежными затрудне-
ниями (см. письма 67, 107).
15 Попечитель Московского учебного округа гр. С. Г. Строганов предлог
жил Бакунину в январе 1836 г. перевести на русский язык немецкий
учебник Г. Шмита «Всеобщая история». Не справившись с переводом,
Бакунин привлек к нему М. Н. Каткова, К. С. Аксакова, В. П. Бот-
кина, И. П. Клюшникова, Л. Ф. Лангера, своих сестер и братьев. Труд
* что такое любовь, что такое дружба? (Франц.) — Ред.
этот, однако, так и не был закончен (см. письмо 107, а также ЛН, т. 56,
стр. 103).
16 Лангер Леопольд Федорович (1802—1885), пианист, композитор и пре-
подаватель музыки, человек, близкий кругу Белинского и Бакунина.
См. о нем и пианисте Поле в письме Бакунина к сестрам Беер от
2/VII 1837 г. (Бакунин, II, стр. 31—32).
17 Речь идет об участии Бакунина в разводе его старшей сестры
В. А. Дьяковой с Н. Н. Дьяковым, тверским помещиком. Борьба за
«освобождение Вареньки» продолжалась несколько лет. См. письма 77,
79—81.
18 В кондитерской Печкина встречалась московская интеллигенция
1830-х годов.
19 См. письмо 52 и примеч. к нему.
20 Н. Г. Белинский и Д. П. Иванов.
27 См. письма 61 и 63.
22 Белинский провел в Премухине время с конца августа до середины
ноября 1836 г. «Премухинская гармония» — идеальная атмосфера
в семье Бакуниных. О воспитательном влиянии этой семьи на окружаю^
щих см. также Переписку Станкевича, стр. 363.
23 Бакунин познакомил Белинского осенью 1836 г. в Премухине с иде-
ями Фихте. Впоследствии (в письме от 10/IX 1838, № 104) Белинский
упрекал Бакунина за то, что тот втащил его в «фихтеанскую отвлечен-
ность», уничтожив на время в его понятии «цену опыта и действитель1
ности» (стр. 282). Тем не менее Белинский воспринял изучения Фихте
понятие о свободе личности и о необходимости борьбы за эту свобо-
ду. Отсюда его сопоставленде фихтеанства с робеспьеризмом и сочув-
ствие идеям французской революции (см. письмо 107, стр. 320).
24 Имеется в виду А. А. Бакунина.
26 Александра Андреевна и Наталья Андреевна Беер, дочери соседей
Бакуниных по имению, приятельницы молодых Бакуниных. См. о них
письмо 79, а также — А. А. Корнилов и Бакунин, I и II (по указа-
телю).
26 О неисполнившихся надеждах Белинского на участие в «Энцикло-
педическом лексиконе» Плюшара см. письмо 57 и примеч. к нему.
27 Белинский имеет в виду требования, выдвинутые А. А. Краевским, —
не подписывать своих статей и строго придерживаться направления
журнала (см. письмо 57 и примеч. 1 к нему).
28 Об особенностях понимания Белинским и его друзьями учения апо-
стола Иоанна («бог — есть любовь») см. письмо 64.
49 Это письмо не сохранилось.
30 В. П. Боткин. См. примеч. к письму 81.
31 Родители М. А. Бакунина. См. примеч. к письму 96.
32 План задуманной Белинским «Переписки двух друзей» развернут
в письме 70. См. также ЛН, т. 56, стр. 223—225.
33 Имеются в виду статья «Опыт системы нравственной философии, соч.
А. Дроздова» и статья, до нас не дошедшая,1] которой Белинский осо-
бенно дорожил (см. о ней письмо 73).
34 Письма эти неизвестны.
628
67. М. А. БАКУНИНУ
Печатается но автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № Ю, стр. 508); дополнено В. А. Гольцевым
(«Сборник Общества любителей российской словесности на 1891 год».
М., 1891, стр. 279); полностью (по копии из собрания А. Н. Пыпина),
но неточно — в Письмах, I, стр. 130—132.
1 И. П. Клюшников.
2 См.^ примеч. к письму 132.
3 Опера Мейербера (1831 г.).
4 В. П. Боткин и Н. X. Кетчер.
5 См. примеч. 16 к письму 66.
6 Н. А. Полевой не был утвержден редактором «Сев. пчелы» и реоргани-
зация газеты не состоялась. Участие Белинского в ней ограничилось
публикацией начала статьи «„Гамлет", драма Шекспира. Мочалов
в'роли Гамлета» (см. письмо 71).
7 Этот проект К. А. Полевого не осуществился (см. письмо 71).
8 Письмо 66.
fl См. письмо 66 и примеч. 14 к нему.
10 Беер Константин Андреевич (ум. в 1847 г.), младший брат А. А. и
Н. А. Беер, студент, член кружка Станкевича.
68. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые опубликовано 'неточно (по
копии из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 132—133. В авто-
графе описка: 1835 вместо 1837 (дата исправлена Е. А. Ляцким).
1 Письма 66 и 67.
2 Тревога Белинского была связана с семейными делами сестры Баку-
нина, В. А. Дьяковой (см. примеч. 17 к письму 66).
69. Н. М. САТИНУ
Печатается по выписке, сохранившейся в деле «О пензенских дворянах,
обвиняемых во вредных и безнравственных поступках. Часть 5-я
0 коллежском регистраторе Сатине. 1849 г.» («Вопросы, предложенные
коллежскому регистратору Сатину, и его ответы» 21 февраля 1850 г.),
лл. 37 об.— 38 (Центр, гос. исторический архив в Москве, ф. III отделения,
1 эксп., д. 67). Дата письма Белинского указана там же. Автограф неиз-
вестен. Впервые опубликовано М. К. Лемке в примечаниях к ПссГ, т. VI,
1917, стр. 166.
В архиве Белинского сохранились два письма к нему Н. М. Сатина—
от 7/ХГи от 27/ХН 1837 г., позволяющие отчасти восстановить содержа-
ние не дошедших до нас писем Белинского. Именно эти свои письма вели-
кий критик имел в виду, когда писал 3/Н 1840 г. Боткину: «Ты познако-
мился сС<атиным>, кланяйся ему да выпроси у него мои глупые письма».
Эти же письма явились основанием для одного из вопросных пунктов,
предъявленных Сатину III отделением в 1850 г.: «Объясните подробно,
по какому случаю вы были знакомы со столь безнравственным человеком,
каким был Белинский, который во всю жизнь свою действовал и рассуждал
вопреки правительству,вере и совести»(«Краснаяновь» 1936, № 7, стр. 231).
629
Сатин Николай Михайлович- (1814—1873) — поэт, студент Москов-
ского университета (1833—1834), член кружка Герцена и Огарева, вы-
сланный в 1835 г. под надзор полиции в Симбирск, а в 1837 г. переведенный
в Ставрополь с разрешением лечиться в Пятигорске, где он познакомился
и сблизился с Белинским (см. об этом письмо 70); впоследствии сотруд-
ник «Отеч. записок» и «Современника», автор воспоминаний 6 Белинском
(сб. «Почин». М., 1895, стр. 237—238). О встречах Белинского с Сатиным
в 1841 г. см. ИАН, т. XII, письма 175, 182.
1 Смысл письма в целом уясняется по ответу на него Сатина от 7/XI
1837 г. из Ставрополя (БКр, стр. 261—265).
Окончанием этого эпистолярного диалога являлось письмо Сатина
от 27/ХП 1837 г., в котором был использован ответ Белинского на преды-
дущие полемические страницы Сатина. Ответ этот не сохранился, но его
можно частично восстановить по тексту, цитированному Сатиным:
«Нет, Б<елинский>,можно не понять человека, но так превратно 'понять
его, как ты понял меня,—и сменшо, и грустно. С чего взял ты, например, .,
что я удовлетворен французскою литературою?— Удовлетворить, как
необдуманно произнес ты это слово; измеришь литы, что нужно для удо-
влетворения души, жаждущей знания и истины? С чего взял ты, что я хва-
лю Шиллера, не читав его, что я ставлю Шатобриана и Ламартина выше
всех человеческих умов, что я не уважаю философии, не стремлюсь к луч-
шей жизни и проч. и проч.? ... Я убежден, мы верим в одну истину, мы
стремимся к одной цели, но ты, Б<елинский>, извини, ты— Марат фи-
лософии. Вот отчего мы так дурно понимаем друг друга, служа одному
делу. Возьмем сравнительно несколько примеров:
1) Ты говоришь: „Кто не живет беспрерывно в духе, в абсолюте, тот
живет в падении, тот призрак!ц... У тебя все (да, все, и немецкие философы
включительно) — призраки, у меня — есть избранные. Ты не подозре-
ваешь, может быть, что ты своею маратовскою фразою уравнял всех,
всех послал на гильотину падения. Мудрено ли после этого, что тебе всю-
ду мечтаются призраки, говорят, это случалось иногда и с Маратом...
2) Ты говоришь: что тебе известен путь к абсолютной истине, что
нужно только некоторое усилие (?!), чтобы переселиться в жизнь абсо-
лютную и вполне познать бога. Я говорю, что совершенное знание бога
как предела истмны не доступно человеку...
3) Ты говоришь: „Существует только одно бесконечное, а всё конеч-
ное — призрак...*
4) Ты говоришь, что человек может и должен быть духом.— Я говорю,
что человек может жить в духе, но не может и не должен быть духом.
Человек — дух,— бессмыслица...
Я бы мог умножить примеры твоей необычайной гиперболичности,
которую не оправдает никакая философия,но пока довольно. Да, Белин-
ский), „фанатизм всегда дурен", а ты немножко фанатик, покайся!» (БКр,
стр. 267—269).
70. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 10, стр. 500—502); дополнено В. А. Голь-
цевым ($ «Сборнике Общества любителей российской словесности на
1891 год». М., 1891, стр. 280) и А. А. Корниловым (РМ 1912, № 9, стр. 55,
66—72; № 10, стр. 85); полностью (по копии из собрания А. Н. Пыпина),
но с многочисленными искажениями — в Письмах, I, стр. 133—153.
1 Это письмо не сохранилось.
630
2 О семейных делах В. А. Дьяковой см. примеч. 17 к письму 66.
8 См. примеч. к письму 96.
4 См. примеч. 33 к письму 66, а также письмо 73.
6 См. примеч. 7 к письму 67.
6 Вильгельм Траугот Круг (1770—1842) выступил в 1800—1801 гг. про-
тив философской системы Гегеля в книгах: «Briefe tiber die Wissenschaft-
lehre» («Письма о паукословии»), «Ober den neuesten Idealismus»
(«О новейшем идеализме») и «Entwurf eines neuen Organons der Pbilo-
sophie» («Набросок нового органона философии»). Критику Круга
и ему подобных Белинский мог прочесть в «Лекциях по истории фило-
софии» Гегеля (ч. III, гл. 4, § 3).
7 Белинский, очевидно, имеет в виду секретное дознание о нем в октябре
1836 г. в связи с запрещением «Телескопа» (см. примеч. 41 к письму
107 и ЛН, т. 56, стр. 232—234).
8 См. письмо 66.
9 О «прекраснодушии».см. ИАН, т. III, стр. 608, 619; т. VI, стр. 671—673
и «Литер, воспоминания» П. В. Анненкова. Л., 1928, стр. 213.
10 План этот был частично реализован в критическом обзоре посмертных
публикаций произведений Пушкина, которым Белинский открыл «Ли-
тературную хронику» «Моск. наблюдателя» 1838г. (ИАН, т. II, № 58).
11 См. письмо 56 и примеч. 1 к нему.
12 Докторскую диссертацию «Теория поэзии в историческом ее развитии
у древних и новых народов» СП. Шевырев защитил 9 марта 1837 г.
Об интересе Белинского и его друзей к этому диспуту см. письма К. С. Ак-
сакова (ЛН, т. 56, стр. 104) и М. А. Бакунина (Бакунин, I, стр. 418).
13 См. воспоминания Н. В. Беклемишева в ЛН, т. 56, стр. 274—277.
14 В статье «Уголино. Драматическое представление. Соч. Н. Полевого.
СПб., 1838» (напечатанной в «Моск. наблюдателе» 1838, май, кн. 1)
Белинский дал более резкую характеристику этой драмы (см. ИАН,
т. II, № 83).
15 Перевод введения к «Эстетике» в «Моск. наблюдателе» не появился.
16 Речь идет о 10-м письме о «Фаусте» в книге О.-Г. Марбахп «Ober mo-
derne Literatur. In Briefen an eine Dame» («О новейшей литературе.
В письмах к одной даме»). Leipzig, 1836, стр. 120—132. О переводах из
книги Марбаха см. письмо 122 и примеч. 14 к нему, а также Полн. собр.
соч. Кольцова. СПб., 1911, стр. 189.
17 И. П. Клюшников.
18 Самарин Федор Васильевич (1784—1853), отец писателя-славянофила
10. Ф. Самарина, московский общественный деятель.
19 Цитата из стихотворения Е. А. Баратынского «К амуру» -(«Тебе я мла-
дость шаловливу»), напечатанного в «Стихотворениях» 1835 г.
20 Цитата из элегии Пушкина «Безумных лет угасшее веселье». См. о ней
отзыв Белинского в рецензии «Стихотворения Александра Пушкина»
(ИАН, т. II, стр. 84).
21 См. письмо 66.
631
22 Речь идет о своевольном поступке младших братьев Бакунина (Ильи,
Павла, Александра и Алексея), которые, * по-детски восприняв идеи
старшего брата о свободе, решили бросить тверскую гимназию и вер-
нуться в Премухино (см. А. А. Корнилов, стр. 250—269).
23 Левашова Екатерина Гавриловна (1800?—1839), хозяйка общественно-
политического салона, в котором представители оппозиционной обще-
ственности 1820-х годов (П. Я. Чаадаев, М. Ф. Орлов и др.) встречались
с передовой молодежью 1830-х годов (Кетчером, Бакуниным, Огаре-
вым, Герценом и др.).
24 Н. X. Кетчер. См. письмо 146 и примеч. к нему.
2Г) См. письмо 61 и примеч. И к нему.
2(5 Белинский имеет в виду Илью Бакунина,] произведенного в корнеты.
27 Источник цитаты не установлен.
28 Так Белинский называл в своих письмах Гегеля.
29 Биография Джордано Бруно (1548—1600) была помещена в седьмом
томе «Энциклопедического лексикона» Плюшара (СПб., 1836, стр. 174—
175). Ученый, сожженный инквизиторами, характеризовался в этой
статье, как «философ, отличающийся оригинальности») идей, смелостью
взглядов и поэтическою восторженностию».
30 Эта статья Боткина появилась анонимно в «Моск. наблюдателе» 1838 г.
(ч. XVIII, июль, кн. 1, стр. 122—128) под заглавием:«Роберт. Г-жа Крей
в роли Изабеллы».
71. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 10, стр. 477, 503—504, 508—509); полностью,
но неточно (по копии из собрания А. Н. Пыпина)—в Письмах, I, стр.
154—156.
1 Переезд Белинского в Петербург для работы в журнале Н. А. Поле-
вого не состоялся. Упомянутое письмо Белинского к Полевому не со-
хранилось.
2 О проекте Н. А. Полевого см. письмо 67 и примеч. 6 к нему. Письмом от
4/XI 1837 г. К. А. Полевой уведомлял Белинского об отказе мини-
стр 1 народного просвещения в реорганизации «Моск. наблюдателя»
(БКр, стр. 253; ср. Записки К. А. Полевого. СПб., 1888, стр. 389).
3 См. письмо 70 и 23 примеч. к нему.
4 Прозвище Н. X. Кетчера.
Г) См. примеч. 14 к письму 60.
72. К. С. АКСАКОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано неточно
И. С. Аксаковым в газете «Русь» 1881, № 8, с ошибочной датировкой:
«конец 1836 или начало 1837 г:». О дате письма см. «Уч. зап. СГУ», т. XX,
вып. филологич., 1948, стр. 315—316.
1 Белинский переменил квартиру около 1/Х 1837 г., перебравшись с~Пет-
ровки на Остоженку, в Савеловский переулок (см. письмо 74).
2 Белинский имел, вероятно, в виду новое издание полного собрания
632
сочинений.Беранже, вьппедшее в свет в трех томах («ceuvres comple-
tes de P. J. de Beranger. Edition illustrees par Grandville et Raffet».
Paris, 1837).
3 Роман Бальзака, вышедший в свет в 1835 г. См. отзыв Ёелинского о пе-
реводе этого романа в статье «Ничто о ничем» (ИАН, т. II, стр. 34).
4 После закрытия «Телескопа» Белинский около полутора лет не имел
возможности печататься. Из статей, написанных им в эту пору, но
до нас не дошедших, известны статьи: «О повестях Александра Му-
хина», «Романы и повести Василия Ыарежного» (см. письмо 57) и фило-
софский трактат в беллетристической форме «Переписка двух друзей»
(см. письма 64, 66 и 69).
5 Переговоры, которые вел Белинский с Погодиным, были прерваны
сразу же после того, как выяснилось ближайшее участие в будущем
журнале Шевырева (см. письмо 74). Другое ^журнальное дело», упоми-
наемое Белинским, это проект К. А. Полевого о взятии в аренду «Моск.
наблюдателя» (см. письмо 67 и примеч. 2 к письму 71).
6 Белинский приступил к работе над второй частью своей грамматики
еще летом 1837 г. в Пятигорске (см. письмо 63). Полемизируя с К. С. Ак-
саковым, он имеет в виду его возражения, получившие впоследствии
развитие в статье «О грамматике вообще. По поводу грамматики
г. Белинского» («Моск. наблюдатель» 1839, кн. 1).
73. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано-
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 10, стр. 474, 477); дополнено Р. В. Ивано-
вым-Разумником (стр. 45); полностью (по копии из собрания А. Н. Пыпи-
на), с многочисленными искажениями — в Письмах, I, стр. 157—171.
В автографе нет числа. Датировано Е. А. Ляцким («между 15 и 21 ноября»)1
на основании содержания письма от 21/XI 1837 г. (№ 74).
Р|ЭтоХписьмо не сохранилось.
2 Бакунин без всякого основания ревновал Т. А. Бакунину к Белин-
скому. Об этом см. А. А. Корнилов, стр. 209—224.
3 Об отношении Белинского к Станкевичу см. письма 106, 109 и 124.
4 Имеется в виду А. А. Бакунина.
6 Станкевич Иван Владимирович (1820—1907), брат Н. В. Станкевича.
Его письмо к последнему от конца ноября 1838 г. свидетельствует о
близости к кругу Белинского (ЛН, т. 56, стр. 118).
G См. письмо 66 и примеч. к нему.
7 Н.0Х. Кетчер.
8 Это письмо не сохранилось. Белинский ответил на него, очевидно,
письмом 70.
9 Имеется в виду освящение премухинской церкви в октябре 1836 г.
ао Бакунин Илья Александрович (1819—1901), третий; сын] А. М. и
В. А. Бакуниных.
11 См. письмо 66 и примеч. 33 к нему.
12 Белинский, оговорившись, назвал Бакунина Александром Ивано-
вичем вместо Ивана Александровича, то есть Хлестакова.
633
13 А. А. Бакунина в 1844 г. вышла замуж за П. Г. Вульфа.
14 См. примеч. 2 к письму 84.
15 См. примеч. 11 к письму 61. Упоминаемое письмо не сохранилось.
16 О Поле и Л. Ф. Лангере см. письмо 66 и примеч. 16 к нему. Белинский
предвидел, что Лангер увлечется В. А. Бакуниной (см. письмо 104).
17 Цитата из стихотворения В. А. Жуковского «Теон и Эсхин».
38 Очевидно, эти слова Белинского заключались в не сохранившемся
письме к Бакунину от 26/VI 1837 г.
10 О каком факте говорит Белинский, неизвестно.
20 И. И. Лажечников был в те годы директором народных училищ Твер-
ской губернии. О его отношениях с Белинским см. письма 1, 4 и 10.
21 Белинский, вероятно, имеет в виду свой предполагавшийся переезд
в Петербург.
74. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № Ю, стр. 483, 488—489, 511—512); дополнено
Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 108) и А. А. Корниловым (РМ 1912,
№ 9, стр. 31); полностью (по копии из собрания А. Н. Пыпина), по с мно-
гочисленными искажениями — в Письмах, I, стр. 171—179.
1 Это письмо не сохранилось.
2 См. письма 66, 67, 70 и 73.
3 Так Белинский называл Гегеля, изучением которого в это время
занимался Бакунин.
4 Цитата из «Тараса Бульбы» Гоголя (гл. IV).
6 Ответ на письмо к Н. А. Полевому от 15/XI (см. письмо 71) Белин-
ский получил лишь в самом конце декабря 1837 г. (БКр, стр. 255—256).
с «Москвитянин» начал выходить только в 1841 г.
7 См. письмо 73 и примеч. 20 к нему.
8 Бакунин принял* приглашение Белинского, о чем свидетельствует
записка последнего к сестрам Бакуниным (№ 75).
75. А. А., Л. А. и Т. А. БАКУНИНЫМ
Печатается но автографу (ИРЛИ, архив Бакуниных). Впервые
опубликовано неточно—Бакунин, II, стр. 75—77.
Датируется на основании содержания (см. примеч. 1).
Сестры Бакунина: Любовь Александровна (1811—1838), невеста
-Станкевича. См. о ней письма 66, 71, 76, 77 и 94. Татьяна Александровна
{1815—1872). См. о ней письма 71, 76, 93, 104, 107; 211 и 212.
Александра Александровна (1816—1882), которой Белинский был увле-
чен в это время. См. о ней письма 76, 93, 94, 100—102, 104, 107.
1 Бакунин приехал в Москву из Премухина 1 декабря 1837 г. и, пробыв
неделю у Левашовых, переехал к Белинскому, у которого жил с переры-
вами до середины марта 1838 г.
- Беттина фон Арним (1785—1859), немецкая писательница-романтик.
Члены кружка Станкевича увлекались ее книгой «Goethes Briefwechsel
634
mit einem Kinde» («Переписка Гёте с ребенком») 1835 г. См. также пись-
ма 124 и 134.
3 Цитата из «Ревизора» Гоголя (ред. 1836 г.; д. IV, явл. £).
76. А. А., Л. А. и Т. А. БАКУНИНЫМ
Печатается по подлиннику (ГИМ). Написано рукой неизвестного лица.
Впервые опубликовано (по копии из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах,
I, стр. 179. Записка написана карандашом на клочке бумаги, очевидно,
вложенном в письмо М. А. Бакунина к сестрам от 7—11/ХП 1837 г. (Ба-
кунин, I, стр. 77—80).
См. письмо 75 и примеч. к нему.
1838
77. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые опубликовано (по копии
лз собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 180—181.
1 Перечисленные письма сестер Бакуниных к М. А. Бакунину в печати
неизвестны. Содержание их, очевидно, посвящено «освобождению Ва-
реньки» от ее мужа Н. Н. Дьякова («NB») и борьбе с родителями, про-
тестовавшими против развода дочери. Сама В. А. Дьякова переживала
в это время тяжелую душевную драму, сомневаясь, вправе ли она уйти
от мужа. В момент этих сомнений она приняла решение переехать из
Премухина в имение Дьякова Луганово-Ивановское Тверского
уезда (об этом периоде жизни семьи Бакуниных см. А. А. Корнилов,
стр. 346—369).
2 См. письмо 78 и примеч. к нему.
78. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые опубликовано (по копии
«з собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 64—65.
О дате письма (в автографе описка: 1837 г. вместо 1838)
•см. «Уч. зап. СГУ», т. XX, вып. филологич., 1948, стр. 317—318.
1 Начало статьи Белинского «„Гамлет", драма Шекспира. Мочалов в роли
Гамлета» появилось в «Сев. пчеле» от 4/1 1838 г. От публикации про-
должения статьи Н. А. Полевой отказался. Об этом см. подробности
в письмах А. В. Кольцова к Белинскому от 2 и 14/11 1838 г. (Поли. собр.
соч. А. В. Кольцова. СПб., 1911, стр. 173—175).
79. А. А. БЕЕР
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив Бакуниных). Впервые ча-
стично "опубликовано А. А. Корниловым (РМ 1912, № 12, стр. 101—102);
полностью — в Письмах, III, стр. 393—394 и 452.
Б сер Александра Андреевна, приятельница молодых Бакуниных,
находившаяся в эти годы под большим влиянием философских взглядов
М. А. Бакунина. См. о пей А. А. Корнилов и Бакунин, I и II (по указа-
телю) .
Это письмо является ответом на письмо А. А. Беер к Белинскому от
нЗ/11838 г. из с. Шашкина Орловской губ. (см. А. А. Корнилов, стр. 363—
.364; впервые опубликовано в РМ 1912, № 12, стр. 100—101).
635
1 Белинский не понял точки зрения А. А. Беер. Она именно советовала
В. А. Дьяковой уехать в Ивановское, считая, что с мужем ей будет
договориться легче, чем с отцом. О семейных делах Б. А. Дьяковой
см. письмо 77 и примеч. к нему.
2 М. А. Бакунин 29 декабря 1837 г. уехал к своей тетке А. М. .Бакуниной
в с. Козицыно (находившееся по соседству с Премухиным), чтобы устро-
ить там временный приют для В. А. Дьяковой (см. Бакунин, I, стр. 129—
130). Об отношении Белинского и всех членов его кружка к этому со-
бытию см. письмо 81.
3 Об отношении Белинского к А. М. Бакунину, отцу М. А. Бакунина,
см. письма 96 и 104.
4 Имеется в виду, вероятно, мать Бакуниных — В. А. Бакунина. Сло-
вами «к его итальянской политике» Белинский намекает на макиавел-
лизм (властность и беспринципность) А. М. Бакунина.
6 В «Современнике» за 1837 г. были опубликованы: «Медный всадник»,
«Сцены из рыцарских времен», «Русалка», «Арап Петра Великого»,
«Тазит», «История села Горюхина», «Египетские ночи» и другие про-
изведения Пушкина. Отклик Белинского на эти публикации см.
в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ч. XVI, март, кн. 1; ИАН, т. II, № 58)
и в письме 80.
в Сестра А. А. Беер.
7 А. К. Ржевская, двоюродная сестра А. А. и Ы. А. Беер.
80. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые опубликовано (по копии
из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 181—182. Конец письма
не сохранился.
1 См. примеч. 10 к письму 67.
2 См. примеч. к письму 79.
3 Это письмо не сохранилось.
4 Бенефис Мочалова состоялся 21/1 1838 г. Мочалов играл роль Нино
в драме Н. А. Полевого «Уголино».
5 См. примеч. 15 к письму 66.
6 Упомянутое письмо Н. В. Станкевича по времени может быть письмом
от 25/ХП 1837 г.— 6/1 1838 г. из Берлина (Переписка Станкевича,
стр. 643—646), но по содержанию оно не соответствует характеристике
Белинского.
7 Письмо 81.
8 В 1838 г. «Сын отечества» был реорганизован Н. А. Полевым в ежеме-
сячный «журнал словесности*, истории и политики» под названием
«Сын отечества и Северный архив».
9 В №Я(3 и 4 «Современника» 1837 г. были опубликованы неизвестные про-
изведения Пушкина: «Тазит», «История села Горюхина», «Египет-
ские ночи», «Table-talk», Отрывок («Несмотря на великие преимуще-
ства»), «В 179* возвращался я» и «Мария Шонинг».
10 Стихотворение Кольцова «Лес» впервые было напечатано в «Сыне оте-
чества» 1838 г. (т. II, отд. I, стр. 17—20). Следовательно, Белин-
ский имел рукопись неопубликованного стихотворения. У Кольцова
восьмая строка: «Головой в бою».
636
81. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. II. Пыпииа). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частичйо опубликовано
Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 165); полностью — в Письмах, I,
стр. 182—183.
Белинский познакомился с В. П. Боткиным (после возвращения по-
следнего из его первого заграничного путешествия) в 1836 г. в кружке
Н. С. Селивановского. В начале 1837 г. Белинский ввел Боткина в кружок
Н. В. Станкевича, в котором Боткин сразу же занял видное место (см.
о нем письма 66 и 70, а также Переписку Станкевича, стр. 124, 527).
Являясь одним из ближайших друзей и корреспондентов Белинского
в период 1836—1843 гг., Боткин в пору трехлетнего пребывания за гра-
ницей (1843—1846) почти прекратил переписку с ним, а после возвра-
щения в Россию понял, что восстановление прежцего идеологического
контакта между ними невозможно. Во второй половине 40-х годов Боткин •
стал позитивистом, апологетом западноевропейской капиталистической
культуры, противником социализма и врагом революционных методов
политической борьбы. Для Боткина стали неприемлемы позиции Белин-
ского 1846—1847 гг. (см., например, его письмо Краевскому от 3/IV
1847 г.—«Отчет имп. Публичной библиотеки за 1889 г.», 1893, прилож.,
стр. 79).
Об отношениях Белинского с Боткиным см.: «П. В. Анненков и его
друзья». СПб., 1892, стр. 520, 524, 527, 529, 531, 536, 537, 540, 545—549,
553—555; ЛН, т. 56, стр. 109—110, 120—121, 123—124, 129, 147, 152,
165; С. Ашевский. Белинский в оценке его современников. СПб., 1911,
стр. 228—231; А. А. Корнилов, стр. 516—526, 532—533.
Из переписки Белинского с Боткиным до нас дошло 65 писем Белин-
ского за период 1838—1847 гг. и 28 писем к нему Боткина за 1836—1847 гг.
(см. сб. «В помощь голодающим. Лепта Белинского». М., 1892, стр. 32—
34; «П. В. Анненков и его друзья». СПб., 1892, стр. 541=—545; «Литер,
мысль», II, 1923, стр. 173—191; БКр, стр. 35—36; ЛН, т. 56, стр. 80—82;
Письма, II, примеч., стр. 383—403, 416—442).
1 См. примеч. 2 к письму 79 и Бакунин, II, стр. 129—131.
2 В. А. Дьякова и Т. А. Бакунина.
3 Речь идет о вечере 2 января 1838 г. перед отъездом Боткина в Харь-
ков. Кто был на нем третий — неизвестно.
4 О чувстве Белинского к «гризетке» (мастерице из модного магазина)
вспоминает его родственница Н. Н. Щетинина («Русский» 1868, № 15,
от 18/VII). См. также письмо 107.
5 Цитата из «Евгения Онегина» Пушкина (гл. 4, строфа VII).
с См. примеч. 4 к письму 80.
7 Белинский имеет в виду № 4 «Сев. пчелы» от 4/1 1838 г., где было напе-
чатано начало его статьи «„Гамлет", драма Шекспира. Мочалов в роли
Гамлета». Во 2-м № «Сына отечества» Полевой поместил статью А. М.
<Н. С. Селивановского) с критикой основных положений статьи Белин-
ского о Мочалове. Об авторстве Селивановского см. ЛН, т. 56, стр. 226.
В заметке «Литературное объяснение. (Письмо к редактору „Москов-
ского наблюдателя")» Белинский резко ответил Селивановскому («Моск.
наблюдатель» 1838, ч. XVI, март, кн. 2, стр. 334—341; ИАН, т. II,
№ 71).
s M. А. Бакунин.
637
82. А. А., Л. А. и Т. А. БАКУНИНЫМ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые опубликовано (по копии
из собрания А. Ы. Пыпина) в Письмах, I, стр. 179 (с датировкой: «конец
1837 г.»); по автографу неточно — Бакунин, II, стр. 132 (датировано*
январем 1838 г.). Первым строкам, написанным рукою Бакунина, пред-
шествует его большое письмо к сестрам на французском языке, не имею-
щее отношения по содержанию к припискам Белинского (см. Бакунин,
II, стр. 130—131).
Датируется на основании содержания.
1 Иван Александрович Хлестаков. Об этом прозвище см. письмо 62.
83. С. Т. АКСАКОВУ
Печатается по тексту первой публикации в статье В. Е. Якушкина
. «Новые материалы для биографии В. Г. Белинского».— PC 1900, № 5,
стр. 417. Это письмо, так же как и письмо № 108, было извлечено из дела
№ 185 «О допущении г. Белинского к преподаванию русского языка
в двух классах Межевого института, об увольнении его от сего занятия
и об определении на его место состоящего в 10 классе Дмитрия Иванова».
В настоящее время местонахождение этого дела неизвестно.
О знакомстве Белинского с семьей Аксаковых см. письмо 40 и при-
меч. 2 к нему. С. Т. Аксаков в эту пору относился с большой симпатией
к Белинскому и принимал горячее участие в его делах; весною 1837 г.
под его поручительство издатель Н. С. Степанов напечатал^ в кредит
«Грамматику» Белинского. В ноябре 1839 г. и в конце 1840 г. критик
часто встречался с Аксаковым в Петербурге (см. письмо 131, а также
письма Аксакова к родным в ЛН, т. 56, стр. 132, 141, 144—146). Зная
0 стесненном материальном положении Белинского, С. Т. Аксаков при-
влек его к преподаванию русского языка в двух старших классах Констан-
тииовского межевого института (см. PG 1900, № 5, стр. 417). 16 марта
1838 г. Белинский приступил к преподаванию, но дело по оформлению
его в этой должности, за неимением университетского диплома, тянулось
до 9 июня, когда попечитель института Пейкер разрешил Белинскому
остаться преподавателем по найму (PC 1900, № 5, стр. 421). 22 октября
Белинский подал прошение об отставке (см. письмо 108) ввиду ухода из
института СТ. Аксакова, а свои уроки передал Д. П. Иванову. Отчис-
лен он был 1 ноября 1838 г. Характеристика Белинского как препода-
вателя дана его учеником по институту В. П. Соколовым (ЛН, т. 57,
стр. 310—312; ср. письмо С. Т. Аксакова к К. С. Аксакову от 15/VIII
1838 г.—ЛН, т. 56, стр. 115).
84. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые опубликовано (по копии
из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 180 (с датировкой: «конец
1837 — начало 1838 г.»). О дате письма см. «Уч. зап. ЛГУ», № 158, фил.
фак., вып. 17, 1952, стр. 84—85.
1 Речь идет, вероятно, о той сумме, которую Бакунин, во время совмест-
ной жизни с Белинским в начале 1838 г., просил последнего «уберечь»
на дорогу в Премухино. См. письмо 107.
2 Павел Дмитриевич Козловский, инспектор Межевого института (1836—
1838), приятель Белинского. В его казенной квартире Белинский жил
с 21 марта 1838 г. Письма Белинского к Козловскому не сохранились.
До нас дошло 7 писем Козловского к Белинскому за 1843—1844 гг.
(БКр, стр. 80—87). Об отношениях Козловского к Белинскому см. Па-
наев, стр. 252—253.
'638
85. И. И. ПАНАЕВУ
Печатается по тексту первой публикации И. И. Панаева в «Воспо-
минании о Белинском» («Современник» 1860, № 1, стр. 335—336). Авто-
граф неизвестен.
Историю своих отношений с Белинским Панаев изложил в «Воспоми-
нании о Белинском» 1860 г. и в «Литературных воспоминаниях» 1861 г.
(см. Панаев, стр. 108—112, 144—206, 231—262, 275—315). Из переписки
Белинского с Панаевым сохранилось только 6 писем первого за период
1838—1842 гг. и 6 писем второго — за 1838—1839 гг. (БКР, стр. 195—
207). Остальное было, видимо, уничтожено адресатами. Важнейшие из
высказываний Белинского о Панаеве см. в письмах 124, 137, 147, 161.
1 Имеется в виду записка Панаева от 29/Ш 1838 г., посланная, очевидно,
с уезжавшим в Москву Кольцовым (БКр, стр. 195).
2 Белинский внимательно следил за произведениями Панаева, отметив
в «Молве» еще в 1836 г. «неподдельный талант, живое чувство и уменье
владеть языком» в повести Панаева «Она будет счастлива» (ИАН, т. II,
стр. 230). В первой же книжке «Моск. наблюдателя», рецензируя «Альма-
нах на 1838 г.», Белинский выделил «очень миленькую, хотя и немного
растянутую» повесть «Кошелек» Панаева (ИАН, т. II, стр. 360), а в
апрельской книжке 'того же журнала обратил внимание читателей на
«очень живо написанный рассказ» Панаева «Сумерки у камина» (ИАН,
т. II, стр. 387. См. также т. III, стр. 188—189).
3 Начертание «петербуржский» вместо общепринятого «петербургский»,
трижды иронически повторенное в этом письме, имело в виду орфо-
графическое новшество Краевского, шумно пропагандируемое в «Литер,
приб. к Русск. инвалиду». Об этой «реформе» и ее инициаторе, полу-
чившем прозвище «Краежского, петербуржского журналиста», см. Па-
наев, стр. 71 и 371—372; ср. строки о «Краежском» в письме 126.
4 Намек на Краевского; о переписке с ним Белинского см. письма 55 и[57.
5 Журнал «Моск. наблюдатель», руководимый В. П. Андросовым и
С. И. Шевыревым с 1835 по 1837 г., в марте 1838 г. был сдан в аренду
типографщику Н. С. Степанову, который, приняв на себя издательские-
функции, всю организационную и редакторскую работу поручил Бе-
линскому (см. письмо 98). Самым ранним свидетельством о реоргани-
зации «Моск. наблюдателя» является письмо Бакунина к А. А.
и Н. А. Беер от 13/III 1838 г. (Бакунин, II, стр. 154). О серьезных раа-
ногласиях, возникших в кружке Белинского в связи с претензиями
Бакунина на идейное руководство журналом, см. письмо 107 и 124г
а также ЛН, т. 56, стр. 121.
6 Имеется в виду Краевский, редактор «Литер, приб. к Русск. инвали-
ду», Н. А. Полевой, редактор «Сына отечества» и «Сев. пчелы» и
О. И. Сенковский, редактор «Библ. для чтения».
7 Цитата из «Гамлета» Шекспира в переводе Н. А. Полевого. М., 1837
(д. II, явл. 1).
8 Характеристика Н. А. Полевого как руководителя «Сына отечества»
была дана Белинским в. статье «Русские журналы» («Моск. наблюда-
тель» 1839, № 3; ИАН, т. III, стр. 168—179). Об отношении Белинского
в эту пору к Сеиковскому как редактору «Библ. для чтения» см. письмо
98, а также статью о «Литературных пояснениях» П. И. Греча («Моск.
наблюдатель» 1838, № 9; ИАН, т. II, стр. 542—549).
9 Первая книжка «Моск. наблюдателя», редактированная БелинскимY
разрешена была цензурой 11/IV 1838 г. и вышла в свет 4/V 1838 i\
639
i
В объявлении о рассылке ее подписчикам отмечалось, что «вторая и
третья книжки печатаются и скоро выйдут»'(«Моск. ведомости» 1838,
№ 6). К. С. Аксаков, информируя своего отца о положении «Моск.
наблюдателя», писал 26/IV 1838 г., что «дела журнала идут прекрасно
в отношении к статьям и к цензору, но худо в отношении к типогра-
фии. Первый номер еще не вышел; второго уже сложено листов 5, если
не больше» (ЛН, т. 56, стр. 109).
86. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые опубликовано А. А. Кор-
ниловым (РМ 1913, №4, стр. 60—63). О дате письма см. «Уч. зап. ЛГУ»
№ 158, фил. фак., вып. 17, 1952, стр. 83.
1 Это письмо Белинского и ответ Бакунина не сохранились. R3
2 В середине апреля .1838 г. внутри редакции «Моск. наблюдателя» про-
изошел раскол, вызвавший уход из нее Бакунина и обострение его от-
ношений с Белинским, Боткиным и К. С. Аксаковым. Об этом периоде
взаимоотношений Белинского и Бакунина см. письма 107, 109 и 124;
Бакунин, И, стр. 239—242 и ЛН, т. 56, стр. 109.
3 В. А. Дьякова в середине июня 1838 г. уехала за границу.
4 Родственники Бакуниных. Сестра А. М. Бакунина, Татьяна Михай-
ловна, была женой А. М. Полторацкого (литературный псевдоним:
Дормедонт Прутиков). После исключения из университета Белинский
некоторое время был домашним секретарем Полторацкого, но, неЧюй-
дясь в убеждениях с хозяином, оставил это место (И. И. Лажеч-
ников. Заметки для биографии Белинского — «Моск. вестник»
1859, № 17, стр. 211). См. также ИАН, т. II, № 16 и стр. 704.
6 Эти письма не сохранились.
87. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые частично
опубликовано Н. Н. Енгалычевым (№ 2, стр. 342—343).
Датируется началом июня 1838 г. на основании втветного письма
К. Г. Белинского (см. примеч. 5).
1 Это письмо не сохранилось.
2 Настоящее письмо является ответом на приписку К. Г. Белинского
к письму А. Г. Кузьминой от 16/ХП 1837 г., в которой он сообщил
о рождении сына Михаила (ЛН, т. 57, стр. 202).
Причины упомянутой ссоры неизвестны.
3 См. письмо 83 и примеч. к нему.
4 См. письмо 84 и примеч. 2 к нему.
5 В ответ на это письмо К. Г. Белинский сообщал брату 13/VI 1838 г.
о своих хлопотах, связанных с получением перечисленных документов.
Позднее он выслал их Белинскому (см. ЛН, т. 57, стр. 202 и 204).
88. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано в сб. «Памяти
В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 113.
Дата записки определяется условно, на основании ее содержания.
640
1 См. примеч. 1 к письму 89.
2 В первых числах июня 1838 г. комплектовалась пятая книжка «Моск.
наблюдателя», в которой опубликована была «Песня» В. И. Красова
«Прочь, прочь, ни слова» (стр. 78—79). 13/IX 1838 г. Красов, по просьбе
Белинского, выслал ему шесть своих новых стихотворений (БКр,
стр. 108—113). Таким образом, через А. И. Келлера, приятеля Кра-
сова, Ефремова и К. С. Аксакова по Московскому университету, Бе-
линский мог получить только упомянутую «Песню».
89. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано в сб. «Памяти
В. Г. Белинского». М.,1899, стр. 114.
Дата записки определяется условно, на основании ее содержания
и некоторых характерных особенностей бумаги, почерка и чернил, свя-
зывающих эту записку с предыдущей.
1 Именем А. П. Ефремова не подписана ни одна из статей, опубликован-
ных в «Моск. наблюдателе» 1838—1839 гг., но, судя по предшествующей
записке, речь шла о каком-то переводе. Самый размер последнего^
указанный в записке, ближе всего подходит к анонимному переводу
статьи Ампера «Языческая и христианская литература IV века. Авзо-
ний и св. Паулин» («Моск. наблюдатель» 1838, ч. XVII, май, кн. 2,
стр. 217—249 и июнь, кн. 2, стр. 493—513).
2 Издатель «Моск. наблюдателя».
90. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано в сб. «Памяти
В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 114.
Дата записки определяется условно, на основании ее содержания
и некоторых характерных признаков, близких к записке 89 (особенности
почерка, чернил).
1 О своей непосильной борьбе с цензурой Белинский писал 10/VIII
1838 г. Панаеву (№ 98). Об этом же, со слов Белинского, которого он
видел в июне в Москве, сообщает Кольцов в письме к А. В. Никитенко
от 27/VII 1838 г.: «С вами ужасно хочет познакомиться Виссарион Гри-
горьевич Белинский, теперешний издатель „Московского наблюдателя".
Его сильно теснит цензор в Москве, и он хотел просить вас, чтобы вы
ему позволили кой-какие статьи посылать цензоровать к вам в Петер-
бург» (Поли, собр. соч. А. В. Кольцова. СПб., 1911, стр. 189). Ср. дан-
ные писем С. Т. и К. С. Аксаковых (ЛН, т. 56, стр. 115 и 122).
91. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано в сб. «Памяти
В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 114.
Дата записки определяется условно, на основании ее содержания (за-
каз перевода, упоминание о К. С. Аксакове, выехавшем около 8 июня
1838 г. из Москвы за границу, характер обращения к Ефремову; ср. пись-
'мо 97).
1 Инициалы «Ж.П.» предположительно расшифровываются как «Жан-
Поль». Отдельных русских изданий Жан-Поля' Рихтера не было. Здесь
речь идет, видимо, об известном сборнике его сентенций во француз-
ском переводе: «Pensees de Jean-Paul, extraites de tous ses ouvrages».
41 Белинский, т. XI
641
Paris, 1829. Переводы из этого сборника печатались в 1839 г. в «Моск.
наблюдателе» (ч. I, кн. 2, стр.401—412). Отзыв Белинского о переводе
«Отрывков из Жан-Поля» в «Современнике» 1838, кн. 4, см. в МАИ,
т. Ill, стр. 55—56.
2 В 1838 г. Полевой выпустил в свет «Уголино. Драматическое представ-
ление». СПб., 1838. Эту книгу и имел, вероятно, в виду Белинский.
3 Эта статья в «Моск. наблюдателе» опубликована не была.
92. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано в сб. «Памяти
В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 113—114.
Дата записки определяется условно, на основании ее содержания,
связанного в начальной своей части с двумя предшествующими запис-
ками (№№ 88, 89).
93. М. А. БАКУНИНУ
• Печатается по автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано
А. П. Пьпикым (BE 1874, № К), Стр. 473, 476, 484, 504—505, 512); до-
полнено Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 40—41); полностью—
А. А. Корниловым (РМ 1913, № 4, стр. 66—77). Год написания опреде-
ляется содержанием письма и тем, что 20 июня приходилось на понедельник
в 1838 г.
1 В середине июня в Москву приехали А. А. и Т. А. Бакунины с матерью.
2 Оба эти письма не сохранились.
3 Крепостной Бакуниных. Его появление было связано с приездом
А. А. Бакуниной. Оттого оно так и взволновало Белинского.
4 Цитата из «Ромео и Юлии» Шекспира в переводе М. Н. Каткова, д. I,
сцена 5-я («Моск. наблюдатель» 1838, ч. XVI, апрель, кн. 1, стр. 387).
5 Речь идет об А. А. Бакуниной.
0 В. П. Боткин.
7 Пикар Либсрфинк — комический персонаж повести Гофмана «Ма-
стер Иоганнес Вахт», перевод которой был напечатан (анонимно)
в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ч. XVI, март, кн. 1, стр. 206—267).
Реттель — героиня этой же повести.
8 О пребь вамии Белинского в Премухиие в 1836 г. и о статьях его, там
написанных, см. письмо 66 и примеч. 33 к нему.
9 Здесь Белинский, цитируя по памяти стихи Кольцова, объединяет
1-й стих «Горькой доли» с 3-мя стихами Ш-й строфы «Русской песни»
(«В ноле ветер веет...»). «Горькая доля» была напечатана в «Сыне оте-
чества» 1838, № 2, стр. 99—100, а «Русская песня» — в «Моск. наблю-
дателе» 1839, ч. I, стр. 26—27. Следовательно, Белинский цитировал
неопубликованное стихотворение.
10 Белинский имеет в виду «Жизнь Гофмана» (перевод с французского),
напечатанную в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ч. XVI, апрель, кн. 2,
стр. 541).
1 Цитата из повести Гоголя «Записки сумасшедшего».
2 Цитата из повести Гоголя «Тарас Бульба» (гл. IV).
3 См. письмо 107 и примеч. 18 к нему.
642
14 Бакунина-мать (она же далее «madame»).
15 Цитата из стихотворения Пушкина «К***» («Ист, нет, но должен я,
не смею, не могу...»). После «Ужель не можно мне» пропуи с:;а строка
«Любуясь девою в печальном сладострастье». Впервые опубликовано
в «Альманахе на 1838 год», изданном 13. Владиславлевым (выпел в свет
в конце января 1838 г.). В рецензии на альманах Белинский отме-
тил и процитировал это стихотворение Пушкина («Моск. наблюда-
тель» 1838, ч. XVI, март, кн. 1, стр. 167; ЙАН, т. II, стр. 361).
16 Цитата из поэмы Г. Бернета «Елена» 1838 г. (см.. рецензию Белинского
на нее в «Моск. наблюдателе» 1838, апрель, кн. 2, стр. 621—622; ИАНУ
т. II, стр. 411—419).
17 Вскоре после этого знакомства Боткин и А. А. Бакунина полюбили
друг друга. См. об этом письма Боткина к Бакунину от 20 и 21/VI
1838 г. (ЛН, т. 56, стр. 110).
18 «Ромео и Юлия» в переводе М. Н. Каткова. Несколько сцен из этого
перевода были напечатаны в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ч. XVIг
март, кн. 1, стр. 94—95; апрель, кн. 1, стр. 385—400; ч. XVII, июньу
кн. 2, стр. 458—462; ч. XVIII, июль, кн. 1, стр. 80—91).
19 «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого
купца Калашникова» Лермонтова появилась в «Литер, приб. к Русск.
инвалиду» 1838, № 18, без имени автора. О высокой оценке Белинским
этого произведения см. письмо 124 и примеч. 6 к нему.
20 Иван Петрович и Петр Петрович — Клюшниковы. И. П. Клюшников
жил на Остоженке. «Бог» — его прозвище в кружке Станкевича, вы-
званное его псевдонимом «—0—» (см (б этом примеч. 4 к письму 66). Слова
И. П. Клюшникова связаны с его мистическим настроением этого
времени (см. письмо 124).
94. П. П. КЛЮШНИКОВУ
Печатается по автографу (ГПМ). Текст Белинского опубликован
А. А. Корниловым (РМ 1913, № 4, стр. 77); приписки прочих лиц публи-
куются впервые.
Датируется на основании того, что «эстафета» Бакунина, вызвавшая
это письмо, не могла прибыть в Москву ранее 26 и позже 30 июня.
Клюшников Петр Петрович (1812 — около 1861) — врач, брат поэта,
человек, близкий к кругу Белинского. Из переписки Белинского с
И. П. Клюшииковьм сохранилось только это письмо Белинского и
3 письма Клюшникова за 1840—1841 гг. (см. БКр, стр. 76—78).
1 Эстафета — письмо М. А. Бакунина к А. П. Ефремову от 24/VI 1838 г.
(Бакунин, II, стр. 193). П. П. Клюшников находился в это время на
службе в Веневе. После отправки настоящего письма, 1 июля, Белин-
ский поехал сам в Бевев за Клюшников]; м, который обещал приехать
в Премухино 7 или 8 числа (см. письмо 107 и Бакунин, II, стр. 193).
2 Неподписанные строки, возможно, принадлежат Л. Ф. Лангеру, также
1 июля поехавшему с Боткиным в Премухино.
95. М. А.'БАКУНИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Начало письма (4 листка) не-
сохранилось. Впервые частично опубликовано Р. В. Ивановь м-Разум-
пиком (стр. 5 и 77; с датировкой: «конец июля 1838 г.»); полностью —
643
4.1*
в Письмах, I, стр. 201—207 (с датировкой: «18—31 июля 1838 г.»).
Датируется на основании упоминания водевиля «Артист» (см. при-
меч. 7).
1 Речь идет о любви Белинского к А. А. Бакуниной.
2 Цитата и перефразировка реплик городничего из «Ревизора» Гоголя
(д. I, явл. 1).
* Цитата из поэмы Пушкина «Цыганы».
4 Это письмо неизвестно.
* Реплика Бобчинского из «Ревизора» Гоголя (ред. 1836 г.; д. I, явл. 4)
45 Перефразировка реплики Бобчинского из «Ревизора» Гоголя (ред.
1836 г.; д. II, явл. 4).
7 Степанов Петр Гаврилович (1800—1861), актер Малого театра, играл
в водевиле «Артист» роль Эдуарда. Об этом спектакле, бывшем 17 июля
в Петровском'театре, Белинский поместил отзыв в «Моск. наблюдателе»
1838, ч. XVII, август, кн. 2, стр. 298—302 (ср. ИАН, т. II, стр. 477—
480).
8 См. примеч. 14 к письму 93.
8 Белинский имеет в виду Шиллера, к творчеству которого в это время
он относился резко отрицательно. См. письма 104, 107, 109 и 124.
10 В первой главе «Ученических годов Вильгельма Мейстера» Гёте изоб-
ражено свидание двух влюбленны ^перевода на русский язык «Виль-
гельма Мейстера» в ту пору не существовало).
11 См. примеч. 18 к письму 93.
12 Речь идет о здоровье Л. А. Бакуниной.
13 См. письмо 96.
14 См. примеч. 2 к письму 84.
14 Письмо Станкевича к Л. А. Бакуниной от 20/V 1838 г., которое тот
просил Белинского переслать в Премухино (см. Переписка Станке-
вича, стр. 416, 565—567).
96. А. М. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые опубликовано А. А. Корни-
ловым в РМ 1912, № 9, стр. 72—73.
Бакунин Александр Михайлович (1768—1854)— отеп М. А. Баку-
нина, помещик Новоторжского уезда, Тверской губернии,*в молодости
чиновник Министерства иностранных дел, сотрудник русского посоль-
ства в Неаполе; поэт, друг В. В. Капниста и Н. А Львова, в 1790-х годах
член кружка Державина, с 1805 по 1808 г.— тверской губернский предво-
дитель дворянства.
1 Белинский гостил в Премухине с конца августа до середины ноября
1836 г. и с 5 по 15 июля 1838 г.
2 О предвзятом мнении А. М. Бакунина о Белинском см. письмо 107 и
письмо Т. А. Бакуниной к братьям от 30/Х 1836 г. (А. А. Корнилов,
стр. 258—259).
3 Бакунина Варвара Александровна (рожд. Муравьева), жена
А. М. Бакунина.
644
4 Автобиографическая поэма А. М. Бакунина (см. о ней А. А. Корнилов
стр. 8—12). Название поэмы происходит от реки Осуги (приток Твер-
цы), протекающей в Премухине. Белинский, очевидно, не получил от
А. М. Бакунина ни его поэмы, ни записок о Кавказе. В6 всяком случае
в «Моск. наблюдателе» они не появились.
97. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (Центр, гос. архив литературы и искусства.
Москва. Коллекция А. Е. Бурцева. Поступило к А. Е. Бурцеву от
Е. А. Ляцкого). Впервые опубликовано в Письмах, I, стр. 207—208.
1 Письмо Ефремова ие сохранилось.
2 См. примеч. 17 к письму 124.
3 Белинский был с Ефремовым в Новочеркасске в 1837 г. См. письмо 62.
4 Петр Петрович Клюшников. См. примеч. к письму 94.
98. И. И. ПАНАЕВУ
Печатается по тексту первой публикации И. И. Панаева в «Воспо-
минании о Белинском» («Современник» 1860, № 1, стр. 336—339). Авто-
граф неизвестен.
1 Белинский имеет в виду письмо Панаева от 16/VII 1838 г. (см. БКр,
стр. 196—198).
2 Свое отношение к «Моск. наблюдателю» 1835—1836 гг. Белинский из-
ложил в статье «О критике и литературных мнениях „Московского на-
блюдателя"» («Телескоп» 1836,№№5 и 6; ИАН, т. II, №32). Отказаться
же от старого названия этого журнала и от всех связанных с ним не-
удобств (выход б свет с 1 марта, а не с 1 января,24 книжки в год вместо
12), Белинский не имел возможности, так как организация новых жур-
налов на долгие годы была исключена известной резолюцией Николая I
па докладной записке Уварова об издании «Русского сборника»:
«И без того много» (PC 1903. № 3, стр. 589). В силу этого старые жур-
налы и газеты получили значение своего рода монополий. Не имея
права на организацию ноьых журналов, литературные предприниматели
могли покупать и брать в аренду старые, не изменяя, однако, ни их на-
званий, ни их программ.
3 «Моск. наблюдатель» находился на особом учете в цензуре, как изда-
ние, не пользующееся расположением гр. С. Г. Строганова, попечи-
теля Московского учебного округа и председателя цензурного коми-
тета. В силу этого статьи Белинского и его сотрудников рассматрива-
лись не только очень придирчиво, но и крайне медленно. Задержка
книжек журнала в цензуре, нарушая установленные сроки их выхода
в свет, искусственно создавала впечатление ненадежности издания и
подрывала подписку на него. О цензурных злоключениях «Моск. на-
блюдателя» см. ЛН, т. 56, стр. 90 и Поли. собр. соч. Кольцова. СПб.,
1911, стр. 189.
4 Д. П. Голохвастов, помощник попечителя Московского учебного
округа.
Б Снегирев Иван Михайлович (1793—1868), цензор, особенно резко про-
являвший свое нерасположение к «Моск. наблюдателю».
6 Перевод статьи Жан-Жака Ампера из «Revue de deux monrles», опубли-
кованный в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ч. XVII, май, кн. 2 и июнь, кн.
645
2). Переводчиком этой 'статьи был, вероятно, А. П. Ефремов. См. пись-
мо 89.
7 Этот план реорганизации «Моск. наблюдателя» был осуществлен в
конце 1838 г. (см. объявление о подписке на него в «Моск. ведомостях»
от 3/X1I 1838, № 97; перепечатано в ЛН, т. 57, стр. 257—260).
в Белинский отвечает на строки письма Панаева: «Наши вкусо-водители,
хотя и люди благонамеренные и добросовестные, смешивают Бенедик-
това с Пушкиным, а Гоголя — этого гиганта текущей литературной
минуты, ставят на ряду с одним из Ваших московских повествователей»
(ВКр, стр. 19С). Панаев намекал на петербургских литературных кри-
тиков, Белинский присоединил к ним и Шевырова.
0 Неточная цитата из басни Крылова «Музыканты».
10 Белинский, говоря о Шевыреве, повторяет свою характеристику Ваг-
нера как «ограниченного чтителя мертвой буквы», данную им в поле-
мике с суждениями Э. И. Губера о «Фаусте» Гёте в «Современнике»
1838 г. (МАИ, т. II, стр. 503). См. сравнение Шсвырева с Вагнером
в письме 210.
11 Речь идет о книге: «Literarische Bilder aus Russland. Herausgegeben
von H. Koenig. Mit den Bildnissen von Derschawin und 'Puschkin»
(«Очерки русской литературы Кёнига. С портретами Державина и
Пушкина»). Stuttgart und Tubingen, <1837>. В предисловии к книге было
отмечено, что автор ее широко пользовался «сообщениями г. Мель-
гунова из Москвы» как устными, так и письменными (стр. VI — VII).
Ср. брошюру If. Мельгунова «История одной книги». М., 1839. Книга
Кёнига, давая большой и занимательный материал о русской литера-
турной и общественной жизни 30-х годов, характеризовала последнюю
с позиций московских либерально-дворянских салонов. В литератур-
но-критической своей части книга отражала установки «Моск. наблю-
дателя» периода 1835—1836 гг., чем объясняется, например, панеги-
рическая характеристика в ней Шевырева, как якобы ведущего рус-
ского критика и литературного теоретика, и полное молчание Кё-
нига о Белинском. Книга Кёнига, несмотря на свой дилетантски-
фельетонный характер, имела большой успех, сведения о котором,
полученные Белинским из-за границы от К. С. Аксакова, и обусло-
вили постановку вопроса об «Истории русской литературы для нем-
цев». Ср. более аргументированный план «Критической истории рус-
ской литературы», к работе над которой Белинский приступает в Пе-
тербурге в 1840—1841 гг.
2 Речь идет о Н. В. Кукольнике. Резко отрицательный отзыв о нем впер-
вые был дан Белинским в 1834 г. в «Литературных мечтаниях» (ИАЯ,
т. I, стр. 100).
12 Белинский отвечает на строки Панаева: «Статьи о Гегеле и начало
разбора Гамлета весьма утешительны, но — я хочу быть с Вами откро-
венен, потому что я уважаю Вас, — мне кажется (Надеждин говорит
то же), что Вы напрасно изъясняетесь языком не для всех понятным;
Вы забываете о массе, с которой Вы должны говорить непременно.
Зачем пугать ее языком кабинетным?» (стр. 197). Признавая эти упреки
справедливыми, Белинский учитывал уже и тот успех, который имело
в широких кругах читателей резкое выступление Булгарина но поводу
языка и терминологии первых книжек «Моск. наблюдателя» 1838 г.
(«Сев. пчела» 1838, № 140 от 23/VI). См. рассуждения на эту же тему
в письмах С. Т. Аксакова от 1/VII и 2/VIII 1838г. (ЛН, т. 56, стр. 112
и 114).
646
14 Белинский передает ответный привет Надеждииу, только что возвра-
тившемуся из ссылки (БКр, стр. 197). О взаимоотношениях Белинского
и Надеждииа после закрытия «Телескопа» см. письма 60 и 65, а так-
же — Панаев, стр. 116—120 и 256.
15 К. С. Аксаков познакомился с Панаевым в июне 1838 г., перед отъез-
дом своим из Петербурга за границу (БКр, стр. 197).
1(5 Заметки Боткина в первых двух книжках «Моск. наблюдателя»: «Кон-
церт Леопольда фон Мейера в зале Петровского театра 7 марта» и «Оле-
Буль. Брейтинг. Sing-Academie». Анонимные переводы «Дон-Жуана»
Гофмана и статьи о Моцарте опубликованы были в «Моск. наблюдателе»
1838 г. (ч. II, апрель, кы. 2).
17 Белинский отвечает на предположение Панаева о том, что в стихо-
творении Красова «Песня» («Не гляди поэту в очи...») имеется в виду
Пушкин.
18 В первой книжке «Моск. наблюдателя» была напечатана (за подписью:
А. 1-1.) повесть П. Н. Кудрявцева «Одни сутки из жизни старого хо-
лостяка». Публикация эта вызвала резкие замечания Булгарина
(«Сев. пчела» 1838," № 140), чем и обусловлен был, вероятно, вопрос
Белинского в письме к Панаеву. Ср. «Журнальную заметку» Белин-
ского в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ПАП, т. II, стр. 465—466).
10 Белинский отвечает на просьбу Панаева «не говорить ничего, чтобы
не сказать худого слова» о посмертном романе А. П. Степанова «Тай-
на» (БКр, стр. 198), Ср. отзыв Белинского об этом романе в десятой
книжке «Моск. наблюдателя» 1838 г. (ИАН, т. II, № 116).
20 Белинский имеет в виду обещание Панаева прислать к осени партию
своих и чужих литературных произведений для «Моск. наблюдателя»
(БКр, стр. 198).
21 Об участии И. Я. Кронеберга в «Моск. наблюдателе» см.. его письма
к Белинскому от 25/V и 20/VIII 1838 г. (Письма, I, примеч., стр. 410—
412).
22 О А. П. Серебрянском и его роли в биографии Кольцова см. в статье
Белинского 1846 г. «О жизни и сочинениях Кольцова» (ИАН, т. IX,
стр. 506, 507, 515, 516).
23 Страницы, исключенные цензором Булыгиным из третьей части статьи
Белинского «„Гамлет", драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета»,
до нас. не дошли.
24 См. ИАН, т. II, № 83.
25 Об откликах Белинского на журнал «Сын отечества» и о сравнении
последнего с «Библ. для чтения» см. письмо 81.
20 Белинский говорит о характеристике Гоголя в анонимном разборе
повестей В. Владиславлева, М. Жуковой, П. Каменского и М. Мар-
кова, опубликованном в «Литер, приб. к Русск. инвалиду» 1838, № 21
Автор этой статьи широко использовал суждения Белинского, развер-
нутые в статье «О русской повести и повестях Гоголя» 1835 г. (см. ИАН,
т. I, № 84).
~7 Сравнение переводов Э. И. Губера и А. Н. Струговщикова сделано
было Белинским под впечатлением чтения тех и других в «Альманахе
на 1838 г.» и в «Сыне отечества» 1838 г. (ИАН, т. II, стр. 361). О непра-
вильном понимании Губером Фауста и Вагнера Белинский писал
в своем разборе «Современника» 1838 г. (там же, стр. 503).
647
28 А. Н. Струговщиков откликнулся на приглашение Белинского, при-
слав ему перевод четырех стихотворений из цикла «Римские элегии»
Гёте («Моск. наблюдатель» 1838, № И; 1839, № 1). См. письма 115 и 116.
29 Белинский, поместив в четвертой книжке «Моск. наблюдателя» 1838 г.
разбор поэмы Бернета «Елена», попутно перепечатал с похвалою сти-
хотворение его «Призрак», опубликованное в «Литер, приб. к Русск.
инвалиду» 1838 г. (ИАН, т. II, стр. 411—419). Ср. упоминания о Вер-
нете в рецензиях 1839 г. (ИАН, т. III, стр. 98 и 125) и в статье о «Герое
нашего времени» 1840 г. (ИАН, т. IV, стр. 195—196).
На вопрос Белинского Панаев отвечал 11/Х 1838 г.: «Бернет с даро-
ваньицем — ни слова, да человек дрянной душишки — и из него
ничего не выйдет» (БКр, стр. 200).
30 Панаев, отвечая 11/Х 1838 г. на этот вопрос, писал: «Кони говорит, что
Вам отослали одну статью Вашу процензурованную, а другие еще
в цензуре» (БКр, стр. 200). В эту пору П. А. Корсаков был сверх-
штатным цензором СПб. цензурного комитета.
31 План поездки Белинского весною 1838 г. в Петербург остался неосу-
ществленным.
99. В. П. БОТКИНУ
Печатается по тексту первой публикации И. Л. Поливанова в сб.
«Венок Белинскому».. М., 1924, стр. 51—54 (до слов: «думаю так потому,
что не стыжусь») и по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Впервые
частично опубликовано (по копии из собрания А. Н. Пыпина) Р. В. Ива-
новым-Разумником (стр. 42); дополнено в Письмах, I, стр. 255—257.
Местонахождение автографа (из бумаг П. Н. Кудрявцева и из собрания
К. Т. Солдатенкова) неизвестно.
1 Это письмо не сохранилось.
2 Боткин был в это время в Нижнем-Новгороде на ярмарке. См. письмо
100.
3 Белинский намекает на увлечение его и Боткина А. А. Бакуниной. Да-
лее всё письмо проникнуто чувством к ней.
4 Очевидно, А. А. Бакунина.
Б Это письмо не сохранилось.
6 И. П. Клюшников.
7 О П. Н. Кудрявцеве см. письмо 149 и примеч. к нему. О «Флейте» см.
письмо 98.
8 Цитата из «Евгения Онегина» Пушкина (гл. 1, строфа XLVI).
9 Перефразировка слов Добчинского и Анны Андреевны о Хлестакове
из «Ревизора» (д. III, явл. 2).
10 Это письмо Бакунина не сохранилось.
11 В первом случае Белинский имеет в виду Н. В. Станкевича, во втором —
Бакунина и Боткина.
12 Речь идет об участии Боткина в торговых делах его отца.
13 Перефразировка слов Хлестакова из «Ревизора» (ред. 1836 г.; д. III,
явл. 3).
14 Дума Кольцова «Человек», посланная им Белинскому при письме от
27/VII 1838 г. (Поли. собр. соч. Кольцова. СПб., 1911, стр. 190, 191).
648
Впервые «Дума» была опубликована только в «Литер, газете» 1841 г
№ 3, стр. 12.
15 Прозвище Н. X. Кетчера.
16 Письмо не сохранилось. О содержании его можно судить по ответу
Кронеберга от 20/VIII 1838 г. (см. Письма, I, стр. 410—412).
100. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив Бакуниных). Впервые опуб-
ликовано неточно Н. Г. Розенблюмом в ЛН, т. 56, 1950, стр. 84.
Об адресате и датировке переписки см. соображения В. Г. Берези-
ной в «Докладах и сообщениях фил. фак. ЛГУ», вып. 1(4), 1954.
1 Письмо Боткина вызвано слухами о безнадежном состоянии
Л. А. Бакуниной (см. письма 101 и 102).
2 Л. Ф. Лангер гостил в Премухине, но уехал оттуда до кончины
Л. А. Бакуниной.
3 Письма Белинского к Боткину и Бакунина к Белинскому не сохрани-
лись.
101. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 10, стр. 485, 514); дополнено В. А. Голь-
цевым («Сборник Общества любителей российской словесности на
1891 год». М., 1891, стр. 280) и Р. В. Р1вановым-Разумником (стр. 40, 160);
почти полностью (по копии из собрания А. Н. Пыпина)— в Письмах,
I, стр. 213—221; конец письма с многочисленными пропусками и искаже-
ниями опубликован А. А. Корниловым, стр. 693—696.
1 См. об этом письмо 100.
2 Это письмо Бакунина с извещением о смерти Л. А. Бакуниной, после^-
довавшей 6 августа 1838 г., не сохранилось.
3 П. Д. Козловский. См. примеч. 2 к письму 84.
4 Вологжанинов Николай Иванович (см. о нем примеч. 1 к письму 60)
умер 30 июля 1838 г.
5 Имеется в виду В. А. Дьякова, находившаяся в это время за границей
с трехлетним сыном Сашей.
6 Эдка и Коля — сыновья Л. Ф. Лангера.
7 Белинский имеет в виду решение Н. В. Станкевича отказаться от бра-
ка с Л. А. Бакуниной, которое от нее скрывали. О смерти Л. А. Баку-
ниной Белинский сообщил Станкевичу в письме от 1—5/Х 1838 г.
(№ 106). См. также Переписку Станкевича, стр. 417.
8 Письма эти неизвестны.
9 См. письмо 66 и примеч. 33 к нему.
10 М. Н. Катков познакомил Белинского осенью 1837 г. с «Эстетикой»
Гегеля, введение к которой он переводил (см. письмо 70). Бакунин же,
изучавший «Феноменологию духа» и «Энциклопедию философских
наук» Гегеля, в начале 1838 г. приобщал Белинского к его философии
истории.
11 Письма эти не сохранились
649
12 Последний куплет народной песни «Ой у поле на песочку» (см. «Мало-
российские песни», изд. М. Максимовичем. М., 1827, стр. 48), которая
исполнялась в «Наталке-Полтавке» Котляревского (д. I, явл. 1).
13 А. П. Ефремов присутствовал в Премухине в дни смерти и погребения
Л. А. Бакуниной. Письмо его не сохранилось.
102. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано
Р. В. Ивановым-РазумникохМ (стр. 38, 77, 160); полностью (по копии из
собрания А. Н. Пыпипа) — в Письмах, I, стр. 221—227.
1 Письмо 101.
2 П. П. Клюшников был в Премухине в день смерти Л. А. Бакуниной.
3 Письмо это не сохранилось.
4 См. примеч. 2 к письму 84.
5 Первое стихотворение Пушкина посвящено Е. Н. Раевской, второе —
Амалии Ризнич.
6 Речь идет о Н. В. Станкевиче.
7 К. С. Аксаков.
8 Последняя строфа из стихотворения П. В. Станкевича «На|могиле Эми-
лии», напечатанного в альманахе «Денница» на 1834 г.
9 Цитата из «Бориса Годунова» Пушкина (сцена «Царские палаты»).
10 Неточная цитата последних слов Гофмана, приведенных в его био-
графии, напечатанной в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (апрель, кн. 2,
стр. 595).
111 См. об этом письмо 101 и примеч. 7 к нему.
12 А. В. Станкевич. См. примеч. И к письму 61. Удеревка — воронеж-
ское имение Станкевичей.
13 «Флейта» — повесть П. Н. Кудрявцева. См. письмо 98.
103. А. В. КОЛЬЦОВУ
Отрывок-цитата. Печатается по копии письма Кольцова к Белинскому
от 7/Х 1838 г., хранящейся в ЛБ, где строки Белинского даны в виде
цитаты. Впервые был опубликован в письме Кольцова в изд.: Стихотворе-
ния и письма А. В. Кольцова. Под ред. А. И Лященко. СПб., 1893,
стр. 142. В Письма не вошел. Из многолетней переписки Белинского с
Кольцовым сохранились только эти строки Белинского и 33 письма
Кольцова (см. Поли. собр. соч. Кольцова. ИзД. 3-е. СПб., 1911,
стр. 157—282 и «Бюллетени рукописного отдела Института русской
•литературы», V. М.—Л., 1955, стр. 144/145).
Датируется на основании содержания.
1 Речь идет о «Песне» Кольцова «Ах зачем меня силой выдали...», на-
печатанной в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ч. XVII, июнь, кн. 1,
стр. 215—216). Эта книжка вышла в свет 7/IX 1838 г.
104. М. А. БАКУНИНУ
Начало письма печатается по автографу, хранящемуся в ГИМ, конец
(со слов: «блеск потока, из-за черных кустов») — по автографу, храня4»
650
яцемуся в ИР Л PI. Во второй половине письма не хватает 4-х страниц (8-го
листка из 9-ти). Впервые частично опубликовано А. И. Пыпиным
(BE 1874, № 10, стр. 484—485, 515—516); дополнено П. Н. Милюко-
вым («Русск. ведомости» 1895, № 312 от 11/XI и jvfe 317 от 16/XI),
Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 43—44), А. А. Корниловым (РМ 1912,
.№12, стр. 70—72); весь текст (по копии из собрания А. Ы.Пышша), но
с многочисленными пропусками и искажениями — в Письмах, I,
стр. 227—255.
Это письмо — вторая «диссертация», в нем Белинский говорит и о
'первой «диссертации» («Чувствую, что в прошедшем письме я слишком
жестоко напал на тебя за твоемолчаппе» и пр.). См. письмо 107, а также
соображения В. Г. Березиной в «Уч. зап. ЛГУ», № 158, фил. фак., вып. 17,
1952, стр. 64.
1 Это письмо Бакунина не сохранилось.
2 Усеченная цитата из «Цыган» Пушкина.
3 Отец М. А. Бакунина. См. о нем письма 79 и 96.
4 Это письмо не сохранилось.
6 Лицо неустановленное.
6 П. Д. Козловский. См. примеч. 2 к письму 84.
7 Попечитель Константиновского межевого института — Иван Усти-
нович Пейкер (1801—1844). С. Т. Аксаков писал'К. С. Аксакову 9/IX
1838 г., что Пейкер с Белинским «был очень хорош» (ЛН, т. 56, стр. 116).
8 М. А. Дохтурова, воспитательница в семье Бееров, дружившая
с Н. В. Станкевичем.
9 Неточные цитаты] двух реплик городничего из «Ревизора» Гоголя
(д. I, явл. 1).
10 Н. А. Беер.
11 II. В. Станкевич.
12 Слова Шевырева, очевидно, произнесенные им на лекции.
13 Имеется в виду «Орлеанская дева» Шиллера. См. отклик на эти строки
в письме Бакунина к В. А. Бакуниной от 25/IX 1838 г. (Бакунин, II,
стр. 208)..
14 Это письмо неизвестно.
15 Это письмо не сохранилось.
16 Цитата из «Ревизора» Гоголя (д. V, явл. 1).
17 Неточная цитата из «Ревизора» Гоголя (д. III, явл. 5).
18 Имеются в виду А. А. Бакунина и ее сестры.
19 См. примеч. 16 № письму 66.
20 Бакунин показал это письмо Белинского А. А. Бакуниной. Последняя
в неотосланном письме с горечью отвергала упреки Белинского в отсут-
ствии у нее сочувствия к его страданиям (А. А. Корнилов, стр. 466—469).
51 Цитата из послания Пушкина «Друзьям».
21 Цитата из трагедии Шекспира «Гамлет» в переводе Н. А. Полевого.
М., 1837, стр. 118 (д. III, явл. 2).
23 Цитата из стихотворения Гёте «Утешение в слезах» в переводе В. А. Жу^-
ковского.
651
24 Белинский имеет в виду басню И: А. Крылова «Огородник и философ»..
25 Неточная цитата из стихотворения Н. М. Языкова «Нелюдимо наше
море...».
20 Это письмо неизвестно.
27 Рётшер Генрих-Теодор (1803—1871), немецкий теоретик литературы.
См. о нем письма 107 и 109.
28 Источник цитаты не установлен.
29 Повесть П. Н. Кудрявцева «Флейта». См. о ней письма 98, 99, 102 в
118.
30 См. примеч. 23 к письму 70.
31 П. Я. Чаадаев.
105. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано в сб. «Памяти
В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 115.
Дата записки определяется условно, на основании ее содержания.
1 Белинский был должен Ефремову около тысячи рублей еще с мая
1837 г., когда они вместе ездили лечиться в Пятигорск (см. письмо
60). Тяжелое материальное положение, в котором Белинский оказался
из-за неуспеха его грамматики и долгого отсутствия литературного»
заработка, хорошо было известно всем его друзьям, а потому, конечно,
Ефремов мог обратиться к Белинскому с просьбой о возвращении долга
лишь после того, как критик заключил соглашение с Н. С. Степановым
о редактировании «Моск. наблюдателя». Это произошло в марте 1838 г.
Однако, судя по тому, что Белинский отмечает в своей записке, что он
«ждал» этого требования — «и дождался, хотя и слишком поздно»,
Ефремов обратился к нему с просьбою о деньгах не весною 1838 г.,
а не раньше осени, вероятно, после своего возвращения из Премухина
(см. письмо 101 и примеч. 13 к нему).
106. Н. В. СТАНКЕВИЧУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опубли-
ковано А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 10, стр. 525—526); палностью — в
Письмах, I, стр. 257—258.
Дата письма определяется условно на основании письма Белин-
ского к. Бакунину от 24/Х 1838 г.: «С лишком две недели назад я
написал к Станкевичу письмо» (см. письмо *07).
Ответ Станкевича на это письмо см. в ЛН, т. 55, стр. 420—421.
Станкевич Николай Владимирович (1813—1840) — один из ближайших
друзей Белинского, кандидат словесных наук Московского университета,
в котором учился с 1830 по 1834 г., глава литературно-философского
кружка, объединявшего с 1833 г. Белинского, К. С. Аксакова, А. П. Еф-
ремова, В. И. Красова, И. П. Клюшникова, П. Я. Петрова и др., к ко-
торым в 1835—1836 гг. присоединились М. А. Бакунин, В. П. Боткин и
М. Н. Катков, и бывали во время своих приездов в Москву Кольцов,
Грановский, Неверов. Литературное наследство Станкевича ограничивается
несколькими ранними стихотворениями и прозаическими произведени-
ями, опубликованными в журналах и альманахах (с 1830 по 1834 г.,,
и драматическим опытом «Василий Шуйский» (1830 г.). После окончания
университета Станкевич уже ничего за своей подписью не печатал и, по
свидетельству Белинского, «не терпел, чтобы его и в шутку называли ли-
652
тератором» (см. письмо 104). Даже в 1835 г., когда Белинский стал на не-
которое время редактором «Телескопа», Станкевич, при всем своем горячем
желании оказать поддержку Белинскому, ограничился помещением в его
журнале только двух переводных статей («Опыт о философии Гегеля»
Г. Вилльма и «Лютер на Вормском сейме» Минье). В 1837 т*. тяжело боль-
ной Станкевич выехал за границу. В течение двух лет он занимался в
Берлине философией и всеобщей историей, где вокруг него объединилась
группа молодых русских ученых и литераторов (Т. Н. Грановский,
Я. М. Неверов, PL С. Тургенев, А. П. Ефремов, Н. Г. Фролов). В статье
1846 г. «О жизни и сочинениях Кольцова» Белинский писал о Станке-
виче: как об одном «из тех замечательных людей, которые не всегда бы-
вают известны обществу, но благоговейные и таинственные слухи о кото-
рых переходят иногда и в общество из тесного кружка близких к ним
людей» (ИАН, т. IX, стр. 508). Из переписки Белинского со Станкевичем
до нас дошли только 4 последних письма Белинского к нему за границу
и 9 писем Станкевича с 1834 по 1839 г. Кроме того, к Белинскому обра-
щены 3 приписки Станкевича в письмах его к Бакунину с 22/IX по 3/XI
1836 г. (Переписка Станкевича, стр. 408—418 и 620—623; ср. ЛН, т. 56,
стр. 118—122 и 231—233).
1 Белинский имеет в виду свои колебания в оценке поведения Станке-
вича, как жениха Л. А. Бакуниной, не решившегося признаться боль-
ной девушке в том, что он ошибся в своем чувстве. См.. об этом письмо
66*. Письма Белинского к Станкевичу от 25/ХП 1837 г., от середины марта
и от 6/V 1838 г. до нас не дошли; о получении их Станкевичем см. Пе-
реписку Станкевича, стр. 643—644 и 658. О втором из них см. упоми-
нание в письме 124.
2 Белинский, как и все его друзья, не раз выражал свое удовлетворение
тем, что Л. А. Бакунина умерла, не зная об охлаждении Станкевича
(см. ЛН, т. 55, стр. 420).
8 О пребывании Белинского в первой половине июля 1838 г. в Прему-
хине см. письма 95, 96, 104 и 107.
4 О разрыве отношений Белинского с Бакуниным см. письмо 104.
5 См. об этом письмо 104.
в Белинский имеет в виду свое увлечение А. А. Бакуниной. См. об этом
же письмо 107
107. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 10, стр. 476—477, 481—483, 486—487, 520—
522); дополнено В. А. Гольцевым («Сборник Общества любителей россий-
ской словесности на 1891 год», стр. 280), Р. В. Ивановым-Разумником
(стр. 36), А. А. Корниловым (РМ 1912, № 9, стр. 27—29, 59—65); полно-
стью (по копии из собрания А. Н. Пыпина), но с многочисленными мел-
кими пропусками и искажениями— в Письмах, I, стр. 259—307.
1 Цитата из «Бориса Годунова» Пушкина (сцена «Келья в Чудовом мо-
настыре»).
2 Это письмо Бакунина (как и упомянутое далее «письмо с копиею»)
не сохранилось. О своем резком ответе («в 21 листочках») Белинскому
на его письмо от 1.0/IX Бакунин сообщал братьям 11/Х 1838 г. (Баку-
нин, II, стр. 212-213).
8 О «диссертациях» Белинского см. примеч. к письму 104.
4 Белинский, очевидно, имеет в виду свое чувство к А. А. Бакунир.ой.
653
Б П. П. Клюшников.
6 Белинский жил в Премухине с конца августа до середины ноября 1836 rv
7 Вероятно, имеется в виду увлечение П. П. Клюшникова одной из се-
стер Бакунина.
8 Письмо Бакунина к П. П. Клюшникову не сохранилось, как и письма
последнего к матери Бакуниных.
9 Речь идет о В. П. Боткине.
30 См. примеч. 22 к письму 104.
11 О Марбахе см. примеч. 18 к наст, письму.
12 Персонаж из «Ревизора» Гоголя."
13 Героиня трагедий Шиллера «Смерть Валленштсйна» и «Пикколомини».
Об отношении Белинского в эту пору к Шиллеру см. письма 104, 109,
124.
14 Действующее лицо из трагедии Вольтера «Магомет», фанатик, сле-
пой исполнитель воли пророка.
15 Гёшель Карл-Фридрих (1781—1861) — немецкий философ, один из
первых популяризаторов Гегеля. Основные его труды: «О Фаусте Гёте
и его продолжении» (1824 г.) и «Афоризмы о незнании и абсолютном
знании в связи с христианским религиозным сознанием» (1829 г.).
10 О Рётшере см. примеч. 27 к письму 104. Статья о «Короле Лире» была
напечатана в его брошюре «AbchandJiui^eu. zur Philosophic der Kunst»
(«О философии в искусстве»). Berlin, 1837.
17 Бауман писал об упомянутой брошюре Рётшера в «Jahrbucber fur
wissensclmftlichc Krilik», 1838, № 61, апрель. М. Н. Катков процити-
ровал Баумана в своем введении к переводу первой статьи Рётшера
(«Моск. наблюдатель» 1838, май, кн. 1, стр. 165).
18 Белинский имеет в виду книгу Марбаха «Uber mod erne Literatur...»
(«О новейшей литературе...»). Leipzig, 1836.
19 Цитата из басни И. А. Крылова «Ларчик».
20 Белинский говорит о басне И. И. Хемницера «Метафизик».
21 Это произошло в начале февраля 1838 г.
22 Речь идет о «Моск. наблюдателе», выходившем с марта 1838 г. под ре-
дакцией Белинского.
23 Цитата из элегии Пушкина «Безумных лет угасшее веселье». Об отно-
шении Белинского к этой елегии см. примеч. 20 к письму 70.
24 Л. А. Бакунина, умершая 6 августа 1838 г.
25 Цитата из «Цыган» Пушкина.
26 См. примеч. 12 к письму 104.
27 Белинский, открыто выразив в 1836 г. свое сочувствие Робеспьеру,
имел в виду методы революционного насилия, осуществлявшиеся вож-
дем якобинцев в пору диктатуры в 1793 г. На этих же позициях Белин-
ский оказался и в 1842 г., борясь вместе с Герценом против извраще-
ния исторического облика Робеспьера в высказываниях о нем Гранов-
ского (см. ЛН, т. 5G, стр. 80—82).
28 Цитата из «Ревизора» Гоголя (ред. 1836 г.; д. V, явл. 9).
654
29 Цитата из «Тараса Бульбы» Гоголя (гл. IV).
30 Строки эти — точный перевод одной из сентенций памфлетной харак-
теристики Виктора Кузена, данной Гейне в «добавлении» к «Романти-
ческой школе» (Поли. собр. соч. Г. Гейне. Под ред. П. И. Вейн-
берга. Т. III, СПб., 1904, стр. 390).
31 Цитата из «Горя от ума» Грибоедова (д. III, явл. 3).
32 Имеются в виду сестры Бакунина.
33 Ржевский Владимир Константинович (1811—1885), кандидат словес-
ных наук Московского университета,. двоюродный брат А. А. и
Н. А. Беер; чиновник канцелярии попечителя Московского учеб-*
ного округа, инспектор Дворянского института, впоследствии публи-
цист, сотрудник «Русск. вестника». В феврале 1836 г. М. А. Бакунин
вызвал Ржевского на дуэль, которая, однако, не состоялась.
34 Бакунин перевел четыре лекции Фихте «Uber die Bestimmung des
Gelehrteu» («О назначении ученою/)), которые были напечатаны в XXIX
части «Телескопа» 1835 г., вышедшей в мае 1836 г.
35 Н. В. Станкевич во второй половине апреля 1836 г. уехал лечиться на.
Кавказ.
36 Об этой истории см. письмо 81 и примеч. 4 к нему.
37 См. примеч. 8 к письму 104.
38 Вероятно, речь идет о кн. Валериане Михайловиче Голицыне (1803—
1859), декабристе, с которым Белинский мог встречаться в Пятигорске
в мае 1837 г. (см. ЛН, т. 60, кн. I, 1956, стр. 513—514).
39 Щепкин Дмитрий Михайлович (1817—1857) — старший сын М. С. Щеп-
кина, математик и филолог, приятель Белинского. См. о нем письмо
109.
40 Один из Барсовых, сыновей актера, живших в семье Щепкиных.
41 Отъезд Белинского из Премухина в ноябре 1836 г. был ускорен запре-
щением «Телескопа» и обьском в связи с этим на квартире критика
в его отсутствие (см. М. К. Л е м к е. Николаевские жандармы и ли-
тература... СПб., 1908, стр. 416—423, а также РМ 1911, № б, стр. 43).
42 Перефразировка заглавия романа А. А. Орлова «Страждущая невин-
ность, или Поросенок в мешке». М., 1831.
43 Речь идет об охлаждении Н. Б. Станкевича к Л. А. Бакуниной.
44 Белинский намекает на свое чувство к А. А. Бакуниной.
45 См. письмо 66 и примеч. к нему.
40 Белинский имеет в виду отношение Бакунина к Н. А. Беер.
47 Цитата из «Горя от ума» Грибоедова (д. IV, явл. 2).
48 См. письмо 74.
49 Речь идет об А. А. Бакуниной. О Беттине см. примеч. к письму 75.
60 Это письмо не сохранилось. В письмах к Станкевичу и Белинский и Ба-
кунин, каждый со своих позиций, излагали свою полемическую пере-
писку (см. письмо 109'и Бакунин, I, стр. 239—242 — письмо от 13/V
1839 г.).
51 «Paulus» (Павел)—оратория Ф. Мендельсона-Бартольди (1836 г),
655
Об исполнении этой оратории 6 апреля 1838 г.. В. П. Боткин писал
в статье «Оле-буль. Брейтинг/ Sing-Academie» («Моск. наблюдатель»
1838, март, кн. 2, стр. 333—334), определив ее, как «величайшее му-
зыкальное создание нашего времени». *
62 Перефразировка слов городничего из «Ревизора» (д. I, явл. 2).
53 Цитата из второй части «Фауста» Гёте. Бакунин включил эти
строки (на немецком языке) в посвящение, написанное 18 октября
1838 г. на экземпляре «Записок» Беттины фон Арним (Бакунин, II,
стр. 217).
54 Это письмо не сохранилось.
56 Эти письма не сохранились.
66 Письмо 93.
67 Упомянутые записки Бакунина не сохранились.
58 Предисловие к переводу «Записок» Беттины датировано Бакуниным
18 октября 1838 г. (Бакунин, II, стр. 216).
•9 Лицо не установленное.
80 См. примеч. к письму 104.
61 Цитата из эпиграммы Пушкина «Охотник до журнальной драки».
62 «Фрейшюц» («Волшебный стрелок») — опера К.-М. Вебера (1821 г.).
63 Письмо 106.
64 Одним из упомянутых писем Боткина к Белинскому может быть письмо
от 2/VIII 1838 г., оставшееся в архиве Бакуниных (см. письмо 100).
65 Белинский имеет в виду строки в своей статье «Петровский театр»
о необходимости русским уважать национальную культуру (см. И АН,
т. II, стр. 522).
66 Неточная цитата из «Ревизора» (д. V, явл. 1).
67 Труд Гофмейстера «Жизнь Шиллера» выходил отдельными томами
с 1832 по 1838 г. Это издание рекомендовал Белинскому и Бакунину
К. С. Аксаков в начале октября 1839 г. из Люцерна (см. «Труды
Всесоюзной библиотеки им. В. И. Ленина», сб. IV. М., 1939, стр. 205).
108. С. Т. АКСАКОВУ
Печатается по тексту первой публикации в статье В. Е. Якушкина
«Новые материалы для биографии В. Г. Белинского» (PC 1900, № 5,
стр. 422). Автограф неизвестен.
На письме надпись СТ. Аксакова: «Расчесть жалованием г-на Белин-
ского по день окончания его уроков в институте. Директор Аксаков».
О преподавании Белинского в Константиновском межевом институте
см. примеч. к письму 83.
109. Н. В. СТАНКЕВИЧУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 10, стр. 526—527); полностью (по копии из
собрания А. Н. Пыпина) — в письмах, I, стр. 307—311.
Письмо это является ответом па письмо Грановского и Станкевича
от 20/Х 1838 г. (ЛН, т. 55, стр. 420—421).
656
1 Белинский откликается, на замечание Станкевича: «Наш добрый друг
Вердер говорит мне: „Если разум оправдает вас, сердце не может рас-
статься с сознанием вины —иначе в нем нет любви"» (ЛН, т.55, стр. 421).
Об интересе Белинского к личности профессора Берлинского универ-
ситета Вердера (1806—1893), поддерживавшего близкие отношения
с русской молодежью в Берлине, см. письма 118 и 124.
2 Белинский имеет в виду свой разрыв с Бакуниным. См. об этом далее
в настоящем письме, а также письма 107, 112 и 124.
3 Белинский цитирует слова Вердера в передаче Грановского (ЛН, т. 55,
стр. 420).
4 Белинский отвечает на предложение Грановского сотрудничать
в «Моск. наблюдателе» (см. ЛН, т. 55, стр. 420).
6 Это письмо было написано только год спустя (см. письмо 124).
6 Источник цитаты не установлен.
7 Об отношении Белинского к Шиллеру см. письма 104 и 124. Вопрос
о Шиллере занимает важное место в спорах Белинского с Грановским
осенью 1839 г. (см. письмо 124) и получает новую аргументацию в статье
Шенцель, критик Гёте» (ИАН, т. III, стр. 417).
8 Статья Рётшера «О философской критике художественного произве"
дения», в переводе, с предисловием и примечаниями М. Н. Каткова»
появилась в трех книжках «Моск. наблюдателя» 1838 г. (ч. XVII»
стр. 157—195, 303—304, 431—457). Популяризации принципов Рёт-
шера Белинский посвятил статью о «Поли. собр. соч. Д. И. Фонви-
зина» и о «Юрии Милославском» Загоскина в десятой книжке «Моек-
наблюдателя» 1838 г. (ИАН, т. II, стр. 562—564).
9 Белинский переслал Станкевичу письма А. П. Ефремова и П. П. Клюш-
никова с подробностями о смерти Л. А. Бакуниной и об обстановке,
создавшейся после этого в Премухине. Письма эти не сохранились.
10 Это письмо Бакунина не сохранилось.
11 Стихотворение Кольцова «Измена суженой» было напечатано под
названием «Песня» в* «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ч. XVII, июнь,
кн. 1, стр. 387—388), а затем в«Отеч. записках» 1839 г.' (№ 1, стр. 87).
110. А. П.# ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано в сб. «Памяти
В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 115.
Дата записки определяется условно, на основании ее содержания
(упоминание о «дамах», «маскараде», «мальчике»).
1 Дамы, о которых упоминает Белинский, вероятно, А. М. и Ф. М. Щеп-
кины. См. письмо 60,
2 Платные маскарадные вечера начинались обычно с первых рождествен-
ских дней, то есть с 25 декабря.
1839
% 111. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые опубликовано в Пись-
мах, I, стр. 315—316.
42 Белинский, т. XI
657
Дата записки определяется условно на основании ее содержания. За-
писка эта связана с «гисторией с барышней» (см. письма 112 и 124) и с отъ-
ездом М. Н. Каткова в Премухино в январе 1839 г.
112. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Окончания
письма нет. Автограф (собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые
частично опубликовано Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 74, с неверной
датировкой: «март 1838 г.»); весь текст — в Письмах, I, стр. 323—331,
с отнесением к концу лета 1839 г. О дате письма см. соображения В. Г. Бе-
резиной в «Уч. зап. ЛГУ», № 158, фил. фак., вып. 17, 1952, стр. 84.
1 Это письмо неизвестно.
2 Белинский имеет в виду свои увлечения А. А. Бакуниной и А. М. Щеп-
киной (см. примеч. 15).
3 Н. В. Станкевич.
4 О «посланиях» И. П. Клюшникова см. письмо 124.
6 М. А. Бакунин. О размолвке Белинского с Боткиным см. письмо 124.
8 Белинский намекает на роман Боткина с А. А. Бакуниной.
7 К. С. Аксаков.
8 Цитата из «Ревизора» Гоголя (д. V, явл. 1).
9 Белинский более точно приводит эти слова Боткина в письме 107.
10 Об отношениях Белинского с Катковым в это время см: письмо 124.
11 Об этих словах Вердера см. примеч. 1 к письму 109.
12 Речь идет об увлечениях Белинского «гризеткой», А. А. Бакуниной
и А. М. Щепкиной.
13 Н. Н. Щетинина. См. примеч. 8 к письму 143.
14 М. А. Бакунин.
16 Белинский имеет в виду начало своего романа с Александрой Михай-
ловной Щепкиной (1816—1841), дочерью великого актера. Подроб-
ности «гистории с барышней», как впоследствии Белинский ирони-
чески характеризовал этот эпизод, см. в письме 124 и в примеч. к нему.
Характеристика A.M. Щепкиной в пору ее встреч с Белинским сохра-
нилась в отчете о ее выступлениях на сцене Казанского театра («Мо-
сквитянин» 1841, № 8, стр. 551—553; ср. там же 1841, № 2, стр. (524—
627). Некролог А. М. Щепкиной помещен в «Репертуаре русского те-
атра» 1842, № 2, стр.41—45. О гастролях А. М. Щепкиной в Воронеже
см. письмо 60. Материал для биографии А. М. Щепкиной дают:
А. Я. Панаева. Воспоминания. М.—Л., 1948, • стр. 89—90, Панаев,
стр. 168.
113. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пьтпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые опубликовано
в Письмах, I, стр. 316.
Дата записки определяется условно, на основании связи ее содер-
жания с одной из записок Белинского к М. Н. Каткову, написанной по
приезде последнего из Премухина около 15/11 1839 г. См. письмо 109.
668
114. И. И. ПАНАЕВУ
Печатается по тексту первой публикации И. Й. Панаева в «Воспо-
минании о Белинском» («Современник» 1860, № 1, стр. 339—340). Авто-
граф неизвестен.
Ответное письмо Панаева см. в БКр, стр. 203—204.
1 Недописанное и не дошедшее до нас письмо Белинского от 10/XI 1838 г.
являлось ответом на письмо Панаева от 11/Х 1838 г. (БКр, стр. 198—200).
В настоящем письме Белинский отвечает на письмо Панаева от 17/1
1839 г. (там же, стр. 201—203).
58 Решение Белинского отказаться от участия в «Моск. наблюдателе»
и переехать в Петербург было вызвано, главным образом, цензурными
притеснениями (см. письма 98, 124 и ЛН, т. 56, стр. 122, 126). О личных
переживаниях Белинского, повлиявших на это решение, см. письмо
Боткина к Каткову от 10/П 1839 г. (ЛН, т. 56, стр. 123—124).
8 Панаев, отвечая 26/11 1839 г. Белинскому о результатах своих перего*
воров с Краевским, сообщал, что последний выразил готовность «снаб-
жать» Белинского «всевозможной работой; какая у него случится»,
начиная от «библиографической и театральной» (рецензии на hobltq
книги, разборы новых пьес и игры актеров) и «в случае крайности —
корректурой». Однако материальные условия Краевский формулировал
крайне неопределенно, обещая «от 100 до 250 рублей» в месяц, но не
уточняя ни функции, ни нагрузки Белинского и не связывая себя
никакими обязательствами. Судя по тому, что Панаев предложил Бе-
линскому «взаймы» 1500 р., которые рассчитывал собрать подпиской
среди петербургских литераторов, Краевский уклонился, видимо,
и от выдачи Белинскому аванса, без которого тот не мог выехать в Пе-
тербург.
4 Панаев, отвечая Белинскому ?на эти строки, утверждал, что условия
работы в «Отеч. записках» и в «Литер, приб. к Русск. инвалиду» и в
моральном и в материальном отношениях несравненно более удовле*
творительны, чем в других петербургских журналах.
115. И. И. ПАНАЕВУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пышша). Автограф (со-
брание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опубликовано
А. Н. Пышшым (BE 1874, № 11, стр. 94—96); полностью — в Письмах,
I, стр. 312—314. Письмо это по содержанию частично совпадает с пись-
мом к Панаеву от 25/П 1839 г. (№ 116), оно не было отправлено по на-
значению и хранилось в архиве Белинского.
1 Письмо это было написано вслед за письмом 114.
2 См. письмо 114 и примеч. к нему.
3 Н. В. Савельев, видимо, уехал в Петербург, не захватив с собою этого
письма Белинского. См. упоминание о переговорах Савельева с Кра-
евским в письме Панаева к Белинскому от 2*6/П 1839 г. (БКр, стр. 203).
Отзыв Белинского о Савельеве см. в письме 126.
4 Цитата из «Кавказского пленника» Пушкина (ч. I).
6 Характеристика прозы Каменского и Гребенки дана была Белинским
в 1839 г. в рецензии на альманах «Утренняя заря»: «Г-н Каменский
хочет быть вторым Марлинским, а г. Гребенка — вторым Гоголем.
Господа, двойников не бывает, *и всякий должен быть самим собою!»
65Я
42*
(ИАН, т. Ill, стр. 68). О Тимофееве, как о «всегдашнем и неутомимом
поставщике» плохих стихов в «Библ. для чтения», и о «стишках
гг. Якубовича, Стромилова, Гребенки, Айбулата» Белинский в эту же
пору презрительно упоминал в своем разборе первых номеров «Отеч.
записок» (ИАН, т. III, стр. 125 и 189).
8 Белинский имеет в виду переводы «Римских элегий» Гёте, присланные
А. Н. Струговщиковым для «Моск. наблюдателя». См. о них письма
98, 116.
7 Возмущение Белинского было вызвано статьей Э. И. Губера «О фило-
софии» («Отеч. записки» 1839, № 1, отд. II, стр. 1—31; № 2, стр. 175—
200) и переводом Губера «Фауста» Гёте (СПб., 1838).
8 Цитата из «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Ни-
кифоровичем» Гоголя (гл. II).
9 Об отношении Белинского в эту пору к Полевому см. письма 85, 120
и 123.
10 Белинский благодарит В. А. Владиславлева за полученный от послед-
него альманах «Утренняя заря» на 1839 г. Отзыв об этом издании см.
в ИАН, т. III, № 18.
11 См. письмо 116 и примеч. 4 к нему.
116. И. И. ПАНАЕВУ
Печатается по тексту первой публикации И. И. Панаева в «Воспо-
минании о Белинском» («Современник» 1860, № 1, стр. 341). Автограф
неизвестен. Письмо это написано взамен неотправленного письма к Па-
наеву от 22/11 1839 г., а потому частично совпадает с последним.
1 Белинский согласился остаться в «Моск. наблюдателе», получив от
издателей, во-первых, заверения в упрочении материальной базы
журнала и, во-вторых, аванс в размере 1000 руб. в счет авторского
ш редакторского гонорара. См. об этом далее письмо 124, а также ЛН,
т. 56, стр. 125.
* О переводах «Римских элегий» Гёте, полученных Белинским от Стру-
говщикова, см. письмо 115. Высокую оценку «Прометея» Гёте в пере-
воде Струговщикова Белинский дал в рецензии на альманах «Утренняя
заря» (ИАН, т. Ill, стр. 63).
3 Письмо В. А. Владиславлева к Белинскому не сохранилось. Известен
положительный отзыв Белинского о «Повестях и рассказах» Владислав-
лева («Моск. наблюдатель» 1838, ч. XVII,стр. 395—401; ср. ИАН, т. II,
№ 99). Об отклике на «Утреннюю зарю» 1839 г. см. письмо 115. Как
адъютант начальника Штаба корпуса жандармов В. А. Владиславлев
являлся сослуживцем М. М. Попова, обер-аудитора этого же корпуса
(ЛН, т. 56, стр. 249).
4 История похищения у Белинского тетради стихотворений В. И. Кра-
сова и публикация последней без имени автора в «Библ. для чтения»
1839 г. освещена в статье Белинского «Русские журналы» в 3-й книжке
«Моск. наблюдателя» 1839 г. (ИАН, т. ITI, стр. 125); ср. его же «Жур-
нальную заметку» (ИАН, т. III, стр. 98), строки об этом в статье о «Ге-
рое нашего времени» (ИАН, т. IV, стр. 195), а также информацию
в хронике журнала «Галатея» 1839, ч. I, стр. 268—270. Тетрадь Красова
украдена была воспитанником Межевого института Н. Мартыновым,
автором известного акварельного портрета Белинского, писанного
в 1838 г. (ЛИ, т. 57, стр. 311 и 374). Пожелание Белинского осветить
660
этот эпизод в «Литер, приб. к Русск. инвалиду» осуществлено
не было. Письма Красова к Белинскому 1838—1839 гг. со стихами
его см. в БКр, стр. 107—113.
6 Белинский имеет в виду анонимную рецензию на альманах «Утренняя
заря» в <Ютеч. записках» 1839, № 2, отд. V, стр. 9. Об отрицательном
отношении Белинского к повестям Гребенки и Каменского, а также
к статье Губера «О философии» см. письмо 115 и примеч. 5 и 7 к нему.
* в Перефразировка реплики Хлестакова из «Ревизора» Гоголя (ред. 1836 г.;
д. IV, явл. 6).
7 Повесть В. А. Соллогуба «История двух калош» была напечатана
в «Отеч. записках» 1839, № 1, отд. III, стр. 88—147. Положительную
оценку этой повести см. в статье Белинского «Русские журналы»
(ИАН, т. III, стр. 188).
8 Просьба Белинского осталась невыполненной Панаевым (см. его
письмо к Белинскому от 17/1 1839 г.— БКр, стр. 202).
• О хлопотах Н. В. Савельева по устройству Белинского в Петербурге
см. письмо 115, примеч. 3.
117. К. С. АКСАКОВУ
Печатается по автографу (Центр, гос. исторический архив в Ленин-
граде, фонд К. С. Аксакова, № 883, ед. хр. 18, лл. И—12). Впервые опуб-
ликовано Н. Г. Розенблюмом в ЛН, т. 56, 1950, стр. 85.
Письмо датируется на основании высказываний Белинского об
«Илиаде» Гомера, относящихся к марту — апрелю 1839 г., и данных об
отношениях его в эту .пору с К. С. Аксаковым.
В первые месяцы 1839 г. К. С. Аксаков встречался с Белинским
очень часто, являясь ближайшим сотрудником «Моск. наблюдателя»
и принимая деятельное участие в личной жизни Белинского этой поры
(см. письма 60, 122, 124). О первых признаках некоторого охлаждения
отношений между ними свидетельствует письмо К. С. Аксакова к брату,
датируемое первой половиной марта 1839 г.: «Белинский лучше всех
моих приятелей; в нем есть истинное достоинство, но и с ним я уже не
в прежних отношениях» (ЛН, т. 56, стр. 125). В это время они стали,
вероятно, и встречаться реже, чем прежде, но 14 апреля 1839 г. их вновь
тесно объединил приезд в Москву И. И. Шнаева. К 8 апреля 1839 г.
относится цензурное разрешение заметки Белинского об «Илиаде» в пе-
реводе Гнедича. Публикацию этого перевода он восторженно харак-
теризовал как «эпоху в нашей литературе» (ИАН, т. III, стр. 163). Об
увлечении Белинского «Илиадой», получившем отражение как в этом
отзыве, так и в стихотворной записке к К. С. Аксакову, свидетельствует
и письмо Белинского 118.
118. Н. В. СТАНКЕВИЧУ
Печатается по копии (Р1РЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 10, стр. 527—529), полностью — в Пись-
мах, I, стр. 316—319.
1 См. письма 106 и 109.
2 Белинский имеет в виду историю своего увлечения А. М. Щепкиной-
См. также письмо 124.
3 Намек на отношения Белинского к А. А. Бакуниной. См. письма
106, 107, 124.
661
* Речь идет о письме 109. Исто^ця разрыва отношений с Бакуниным
изложена Белинским в письме 124.
0 Перефразировка слов из повести Гоголя «Заколдованное место»:
«Нет, не вытанцовывается, да и полно».
• Речь идет о В. П. Боткине. См. письма 111 и 112.
7 Об отношении Белинского в эту пору к И. П. Клюшникову см. письма
412 и 124.
v Об отношениях Белинского с К. С. Аксаковым см. письма 117, 122
и 124, а также высказывания К. С. Аксакова о Белинском в письмах
к братьям (ЛН, т. 56, стр. 125—126).
0 Время сближения П. Н. Кудрявцева с Белинским и его друзьями
определяется июлем — августом 1838 г. (см. письмо 98). Об их отно-
шениях см. письмо 124.
10 Эта сентенция В ер дер а упомянута была, вероятно, в одном из не до-
шедших до нас писем Станкевича к Белинскому. Она повторяется
и в письме 124; ср. письмо Боткина к Станкевичу от 13/ХН 1838 г.
(ЛН, т. 56, стр. 120). О Вердере см. письмо 109.
11 Вопрос о мировом значении Пушкина, впервые поставленный Белин-
ским в 1838 г. в его обзоре посмертных произведений Пушкина (ИАН,
т. II, стр. 355), получает новое обоснование в спорах Белинского
с Грановским (см. письмо 124). Формула «Гомер, Шекспир и Пушкин»
повторяется и в письме 122.
12 Об увлечении Белинского «Илиадой» Гомера в переводе Гнедича см.
письмо 117 и примеч. к нему.
18 Письмо это, отправленное за границу с оказией, через М. Д. Ховрину
(1801—1877), получено было Станкевичем в начале июня 1839 г. (Пере-
писка Станкевича, стр. 102); ср. характеристику М. Д. Ховринои в
письме Станкевича к Грановскому от 1/П 1840 г. (там же, стр. 488).
14 Об этих «листках» из «Моск. наблюдателя» см. письмо 124, стр. 380.
16 См. примеч. 5 к письму 95.
119. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ГПБ). Впервые опубликовано (по копив
из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, I, стр. 320—321.
Письмо не датировано. Приезд Бакунина в Москву 14—15 мая 1839 г.
на «неделю» и упомянутые ниже письма позволяют датировать это письмо
15—23/V 1839 г.
Настоящее письмо — ответ на не дошедшую до нас записку Бакунина.
1 Об этом эпизоде см. письмо 124, стр. 401. Со своей стороны Бакунин
писал Станкевичу 13/V 1839 г. из Премухина: «Я слышал, что он
<Белинский> недавно ездил к Бееровым для того, чтобы объявить
им нашу подлость» (Бакунин, II, стр. 240).
120. А. А. КРАЕВСКОМУ
Печатается по автографу (ГПБ, архив А. А. Краевского). Впервые
частично опубликовано А. А. Краевским в газете «Голос» 1869, № 204,
от 26/VII и А. Н. Пышным (BE 1874, № И, стр. 124—125); полностью —
И. А. Бычковым в «Отчете имп. Публичной библиотеки за 1889 г.». СПб.,
1893, прилож., стр. 10—11. О переписке Белинского с Краевским см.
яримеч. к письмам 55 и 57.
662
1 Посредником в переговорах Белинского с Краевским был И. И. Панаев.
Как свидетельствует переписка Белинского с Панаевым (см. письма
114—116), переговоры о переезде Белинского в Петербург, начатые
в феврале 1839 г., возобновились в связи с ликвидацией «Моск. наблю-
дателя», прекратившегося на четвертой (апрельской) книжке, вышед-
шей в свет 17 июня 1839 г. («Моск. ведомости» 1839, № 48). Для начала
Белинский предложил Краевскому в «Отеч. записки» статью о Мен-
целе (см. письмо 131) и выразил согласие на перепечатку в «Литер.
'Приб. к Русск. инвалиду» отрывка о .«Сыне отечества» Полевого из
цервой части своей второй статьи «Русские журналы» и рецензий на
«Новогодник» Кукольника и «Записки Александрова (Дуровой)»,
опубликованных в последней книжке «Моск. наблюдателя». Последнее
-было выполнено Краевским в № 4 «Литер, приб.» от 29/VII, стр. 7i—
76 (см. также письмо 121).
В июле Белинский решился на переезд в Петербург. Краев-
•ский обязался платить ему 3500 руб. ассигнациями в год за ведение
всего критического и библиографического отдела «Отеч. записок»
{Панаев, стр. 188—189).
2 Имеется в виду статья об «Очерках русской литературы» Полевого,
опубликованная в «Отеч. записках» 1840, № 1 (ИАН, т. III, № 138).
См. о ней, а также о статьях «Менцель, критик Гёте» и о «Горе от ума
письма 121, 123, 131.
л Белинский, не дожидаясь ответа от Краевского, сговорился с А. Д. Га-
лаховым, который рецензировал в «Отеч. записках» и «Литер, приб.
к Русск. инвалиду» московские книжные новинки, об участии в этой
работе. В письме к Белинскому от 17/VII 1839 г. Краевский отмечал:
«Г. Галахов писал ко мне, что передал вам 18 книг для рецензий в „Лит.
приб.". Я весьма благодарен ему за это и прошу всегда так распоря-
жаться; берите у него, какие хотите книги (делясь с Катковым) и пи-
шите о них рецензии, куда хотите — в „Отеч. записки" или „Ли-
тер, приб.". Как Вы, по взаимному всех трех согласию, учините, так
тому и быть» (БКр, стр. 96—97). См. письмо 123.
121. А. А. КРАЕВСКОМУ
Печатается по автографу (ГПБ, архив А. А. Краевского). Впервые
частично опубликовано А. А. Краевским в газете «Голос» 1869, № 204,
от 26/VII и А. П. Пыпиным (BE 1874, № И, стр. 125—126); полностью —
И. А. Бычковым в «Отчете имп. Публичной библиотеки за 1889 г.». СПб.,
1893, прилож., стр. 11—14.
1 Речь идет о письме Краевского от 17/VII 1839 г. (БКр, стр. 96—97).
О болезни Белинского см. письмо 122.
2 Резко отрицательное отношение Белинского к повестям П. П. Камен-
ского аргументировано было им в рецензии на «Повести и рассказы»
последнего в 1838 г. (ИАН, т. II, № 98), в разборе романа
Каменского «Искатель сильных ощущений» и в отзыве на его повесть
«Князь Бекович-Черкасский» в 1839 г. (ИАН, т. III, стр. 357—363;
т. IV, стр. 9—10). Попутные высказывания Белинского о Каменском
см. в письмах 115 и 116.
3 Речь идет о новом издании «Горя от ума» («Горе от ума». Комедия в че-
тырех действиях, в стихах. Сочинение А. С. Грибоедова. Второе издание.
СПб., 1839).
4 А. Д. Галахов.
663
* Белинский предполагал «разделаться с Галатеею», вероятно, в связи
с резким выступлением «Галатеи» (1839, № 27, от 4/VI, стр. 67—68)
по поводу «неосмотрительных» отзывов Белинского в «Моск. наблюда-
теле» о стихах Якубовича и Стромилова. См. иронические высказы-
вания Белинского о «Галатее» в рецензии на «Репертуар русского те-
атра» (ИАН, т. IV, стр. 137) и в обзоре «Русская литература
в 1840 г.» (ИАН, т. IV, стр. 440—441).
6 Статья написана не была.
7 Это письмо не сохранилось.
8 Белинский отвечает на высокую опенку Краевским в письме от
17/VII 1839 г. статьи Каткова «Песни русского народа, изданные
И. Сахаровым» («Отеч. записки» 1839, № 7, стр. 1—24; № 8, стр. 25—92).
9 Первая часть романа Г. Ф. Квитко-Основьяненко «Паи Халявский»
появилась в «Отеч. записках» 1839, № 7, отд. III, стр. 5—73; № 8,
отд. III, стр. 144—206; ср. отзыв Белинского об этом романе в «Отеч.
записках» 1840, № 12 (ИАН, т. IV, № 74).
10 Статья И. И. Давыдова «О возможности эстетической критики» на-
печатана в «Отеч. записках» 1839, № 8, отд. II, стр. 153—162.
11 Статья об «Очерках русской литературы» Полевого (см. письма 120,
123, 131.),
12 См. письмо 120 и примеч. 1 к нему.
18 О поездке Бакунина в Петербург см. письмо 124.
14 Белинский имеет в виду жалобы Краевского на без деятельность В. С. Ме-
жевича, как фактического редактора «Литер, приб. к Русск. инвалиду»
(БКр, стр. 97).
122. И. И. ПАНАЕВУ
Печатается по тексту первой публикации И. И. Панаева в «Вос-
поминании о Белинском» («Современник» 1860, № 1, стр. 347—350). Авто-
граф неизвестен. Ответное письмо Панаева см. в БКр, стр. 204—207.
1 Это письмо не сохранилось.
2 А. Я. Панаева познакомилась с Белинским во время своего пребы-
вания летом 1839 г. в Москве. См. об этом А. Я. Панаева. Воспо-
минания. М.—Л., Гослитиздат, 1948, стр. 77—78.
3 Имена идиллических пастухов, героев «Буколик» Вергилия, ставшие
условными именами счастливых пейзан в консервативно-дворянской
литературе начала XIX в. Именем Титир Белинский и И. 14. Панаев
называли В. И. Панаева, подчеркивая его оторванность от запросов
современной жизни (ср. БКр, стр. 205; ЛН, т. 56, стр. 135; см. также
письмо 128).
4 Панаев приехал в Москву в первых числах октября 1839 г. (см. Панаев»
стр. 189 и 291).
Б Н. Ф. Павлов (об отношении Белинского к Павлову см. письмо 57).
Письмо Панаева к Павлову неизвестно.
6 П. П. Барсов, воспитанник М. С. Щепкина, студент Московского уни-
верситета.
7 О болезни Белинского и о деньгах («двух синеньких»), данных ему
в64
на лекарство, см. письмо О. С. Аксаковой к сыновьям ot4/VIII 1839 г.
(ЛН, т. 56, стр. 129).
8 И. Е. Великопольский занят был в это время организацией издания
литературного альманаха, чем и объясняется его визит к Белинскому
(ЛН, т. 56, стр. 129). Об отношении Белинского к Великопольскому
см. письмо 57.
9 О примирении Белинского с Боткиным и Катковым см. письмо 124,
а также письмо Боткина к Бакунину от 14/Х 1839 г. (ЛН, т. 56, стр.
129).
10 Об отношениях Белинского с К. С. Аксаковым в эту пору см. письма
117, 118, 124.
11 Белинский имеет в виду свои споры с Бакуниным и Боткиным по по-
воду суждений Марбаха о второй части «Фауста» Гёте. См. письмо 107.
12 «Hallische Jahrbucher» — орган левого крыла гегельянцев, издавав-
шийся в Галле в 1837—1841 гг. Арнольдом Руге и Эрнстом-Теодором
Эхтермейером. В нем сотрудничали Давид Штраус, Бруно Бауер,
Макс Штирнер. В 1841 г. журнал был закрыт прусской цензурой,
_после чего Руге перенес его в Дрезден, где издание продолжалось
*под названием «Deutsche Jahrbucher»»
18 Речь идет о серии критических статей Фишера: «Die Literatur uber
Gothes Faust» («Литература о Фаусте Гёте»), напечатанных в «Halli-
sche Jahrbucher fur deutsche Wissenschaft und Kunst» в январе — марте
1839 г. (№№ 9—12, 27—30, 50—55, 60—67). См. отклик на эти статьи
в Переписке Станкевича, стр. 484.
14 Суждения Марбаха о «Фаусте» развиты были в его книге «О новейшей
литературе. Письма к одной даме». См. о ней письмо 70 и при-
меч. 16 к нему.
Перевод первых четырех писем Марбаха сохранился в бумагах
Бакунина (Бакунин, II, стр. 7). Другой перевод некоторых из писем
Марбаха, сделанный для «Моск. наблюдателя» Боткиным летом 1838 г.,
был запрещен цензурой. См. об этом письмо 91 и примеч. к нему.
16 Эта недооценка Данте впоследствии была объяснена самим Белинским
в его рецензии на три последних тома «Сочинений Александра Пушкина»
(ИАН, т. V, стр. 270).
16 Белинский переслал Панаеву письмо Краевского от 17/VII 1839 г.
(см. Панаев, стр. 188—189); выдержки из этого письма см. в примеч.
к письму 120.
17 Об отношении Белинского в это время к драмам Шиллера см. письма
107, 109 и 124.
18 Статья написана не была. Характеристика «Каменного гостя» дана
была Белинским впервые в рецензии на сб. «Сто русских литераторов»
в 1839 г. (ИАН, т. III, стр. 99—100).
19 Об интересе Белинского к принципам литературной критики Рётшера
см. в 'письме 109. Критика основных положений гегельянской эстетики
обусловила изменение взглядов Белинского и на статьи Рётшера.
Ср. отзывы Белинского о последнем в письмах к Боткину от 1/1II
1841 г. и от 3/IV 1843 г. (№№ 171, 215).
20 См. письмо 120 и примеч. 2 к нему.
665
123* А. А. КРАЕВСКОМУ
Печатается по автографу (ГИБ, архив А. А. Краевского). Впервые
■частично опубликовано А. Д. Краевским в газете «Голос» 1869, № 204,
от 26/VII и А. Н. Пыпиным (BE 1874, № И, стр. 126); полностью —
-И. А. Бычковым в «Отчете имп. Публичной библиотеки за 1889 г.». СПб.,
1893, прилож., стр. 14—17.
1 Рецензия на брошюру «Речи, произнесенные в торжественном собрании
имп. Московского университета, 10-го июня 1839» опубликована
была в «Литер, приб. к Русск. инвалиду» от 15/IX 1839 г., т. II, № И
(ИАН, т. III, № 78). В этой рецензии предварялись некоторые уста-
новочные положения статьи Белинского об «Очерках Бородинского
сражения» Ф. Н. Глинки.
2 Белинский имеет в виду «Библиотеку избранных романов, повестей
и любопытнейших путешествий, издаваемую книгопродавцем Н. Гла-
зуновым и К°». М., 1836—1838. О продолжении этой серии книгопро-
давцем Н. Н. Улитиным см. „ИАН, т. III, № 95.
8 План издания переводных романов, о котором писал Белинский,
остался неосуществленным. Перевод романа Ф. Купера «Путеводи-
тель в пустыне, или Озеро-море» («The Pathfinder»), намечавшийся
Кетчером для этой серии, был в 1840 г. опубликован в «Отеч. записках»
(№№ 8 и 9), а затем выпущен отдельным изданием. См. отклик Белин-
ского на этот перевод (ИАН, т. IV, стр. 445 и 457—460), а также письма
151,154, 161, 165.
4 У Белинского описка. Имя Высоцкого в литературе неизвестно. Речь,
очевидно, идет о Песоцком, одном из крупных литературных предпри-
нимателей той поры.[Это предположение подтверждается выпуском в свет
именно И. Песоцким «Кота Мурра» Гофмана, в переводе Н. X. Кетчера.
СПб., 1840 (см. письмо 156,, примеч. 5),
5 Повесть барона Ф. Корфа «Прошлое. (Из записок неизвестного)».
6 О впечатлении Белинского от стихотворения Лермонтова «Три пальмы»
см. также письмо 124.
7 Белинский противопоставляет отрывок из действия I первой части
«Фауста» в переводе К. С. Аксакова («Отеч. записки» 1839, № 8, отд.
III, стр. 1—2) двум другим его же переводам из «Фауста»— «Песнь
Маргариты» и «С мирами солнце съединяет...» (там же, 1839, № 6,
стр. 82; № 7, стр. 241—242).
"* Речь идет о «Русских песнях», сообщенных в «Отеч. записки» П. М. Язы-
ковым: «Ох ты степь моя, степь широкая»; «Что вокруг лесу, лесу
темного»; «Что светил то, светил»; «Под горой шумит речка быстрая»;
«Как во городе Саратове» («Отеч. записки» 1839, № 8, стр. 159—165).
{) Имеются в виду первые выступления Белинского в журналах Кра-
евского: три рецензии в «Отеч. записках» 1839, № 8, и четыре рецензии
в «Литер, приб. к Русск. инвалиду» 1839, т. II, №6(ЙАН, т. III,
№№ 68—74). См. письмо 120 и примеч. 3 к нему.
40 Цитата из «Горя от ума» (д. III, явл. 12).
1,1 Переписка Белинского с В. С. Межевичем не сохранилась.
12 В «Гутенберговой типографии» печатались «Отеч. записки».
1,3 См. письмо 120 и примеч. 2 к нему.
v-4 О новом издании «Горя от ума» см. письмо 121 и примеч. 3 к нему.
666
124. Н. В СТАНКЕВИЧУ
Печатается по автографу (ЛБ). Копец письма не сохранился. Впервые
частично опубликовано А. В. Станкевичем в его книге«Т. И . Грановский».
М., 1869, стр. 114—116 и А. Н> Пыпиным (BE 1874, № JO, стр. 529—539);
дополнено Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 166); весь текст (по
•копии,из собрания А. Н. Пыпина) — в Письмах, I, стр. 337—377.
1 Грановский приехал в Москву около 28 августа 1839 г. («Т. Н. Гранов-
ский и его переписка». М., 1897, т. II, стр. 86). Привезенное им письмо
Станкевича к Белинскому не сохранилось.
2 ДЗерлинская приятельница Станкевича.
3 Встреча Белинского с Грановским в 1839 г. не была их первой встре-
чей. Они познакомились еще в середине апреля 1836 г., во время
пребывания Грановского в течение нескольких дней в Москве иеред
отъездом его за границу («Т. Н. Грановский и Qro переписка». М., 1897,
т. II, стр. 48—51; ср. Переписка Станкевича, стр. 606). Свои впечат-
ления от встречи с Белинским в 1839 г. Грановский изложил тогда
же в письме к Станкевичу («Т. Н. Грановский...», т. II, стр. 363—364);
ср. ответ Станкевича от 1/II 1840 г., в котором он полностью солида-
ризируется с Грановским (Переписка Станкевича, стр. 486).
4 Стихотворение Лермонтова «Три пальмы (Восточное сказание)» на-
печатано было в «Отеч. записках» 1839, № 8, отд. III, стр. 168—
170. См. первый отклик на него Белинского в письме 123.
ъ Цитата из повести Гоголя «Нос».
'* «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого
купца Калашникова», впервые опубликованная без имени автора
« «Литер, приб. к Русск. инвалиду» (1838, № 18), сразу привлекла
внимание Белинского, который в рецензии на поэму Бернета «Елена»
отметил: «Не знаем имени автора этой песни, которую можно назвать
поэмою, в роде поэм Кирши Данилова, но если это первый опыт моло-
дого поэта, то не боимся попасть в лживые предсказатели, сказавши,
что наша литература приобретает сильное и самобытное дарование»
•(ИАН, т. II, стр. 411). См. о «Песне» в статье Белинского о «Герое на-
шего времени» (ИАН, т. IV, стр. 196—197), а также письмо 93.
7 Об отношении Белинского в это время к Пушкину см. письмо 119 и 122.
8 О спорах в кругу друзей Белинского по поводу второй части «Фауста»
см. письмо 122.
'' Письмо Станкевича с разбором присланных ему вырезок из «Моск.
наблюдателя» 1838 г. (см. письмо 118) не сохранилось, но известен
отклик Станкевича на этот материал в письме к А. П. Ефремову от 8/VII
1839 г. (Переписка Станкевича, стр. 431).
W) Перевод «Ромео и Юлии» Шекспира, отрывки из которого печатались
!В «Моск. наблюдателе» 1838 г., полностью опубликован был Катковым
в «Пантеоне русского и европейского театров» 1841 г. О чтении Белин-
ским «Ромео и Юлии» см. письма 93 и 167.
*! Из стихотворений Кольцова в «Моск. наблюдателе» 1838 г. были опуб-
ликованы: «Могила», «Русская песня» («Сяду я за стол...»), «Вопрос»,
«Измена суженой», «К милой»(«Давно расстались мы с тобою...»),«Песня»
,(«Ах зачем меня...»), «Деревенская беда», «Примирение». О чтении Белин-
ским песен Кольцова см. письмо 93.
12 Белинский имеет в виду стихотворение И. П. Клюшникова «Медный
667
всадник. Сознание России у памятника Петра Великого» («Моск. наб-
людатель» 1838, ч. XVIII, июль, кн. 2, стр. 190—193).
13 См. примеч. 28 к письму 104.
14 О Вердере см. письма 109 и 118; Карл Девриент — известный немецкий
драматический актер.
16 Стихотворение Пушкина «Из Ксенофана Колофонского» впервые опуб-
ликовано в «Библ. для чтения» 1834, № 8, отд. I, стр. 20.
16 Стихотворение «В крови горит огонь желанья» (1825 г.) Белинский
причислял к «величайшим произведениям пушкинского гения» (ИАН,
т. VII, стр. 352).
17 Белинский имеет в виду предисловие Бакунина к переводу «Гимнази-
ческих речей» Гегеля («Моск. наблюдатель» 1838, кн. 1, стр. 5—21),
которое принято было читателями как литературно-политическая
программа журнала. См. письма 97, 124, 145.
18 Белинский развивает свои суждения о Шиллере, намеченные им впер-
вые в письмах 104 и 109. О протесте Станкевича против этой ревизии
Шиллера см. в его письме к Грановскому от 1/П 1840 г. (Переписка
Станкевича, стр. 486), а также письмо 136.
19 Стихотворения Шиллера: «Покорность судьбе» (1784 г.), «Сражение»
(1781 г.), «Идеалы» (1795 г.).
20 См. Г. Гейне «Zur Geschichte der neuen schonen Literatur in Deutsch-
land» («К истории новой изящной литературы в Германии»).— Собр.
соч. Гейне. Под ред. П. И. Вейнберга, т. .III, СПб., 1904, стр. 265.
21 О работе Каткова над «Эстетикой» Гегеля см. письмо 70.
22 Цитата из стихотворения Гёте «Перемена» в переводе К. С. Аксакова
(«Моск. наблюдатель» 1838, ч. XVIII, июль, кн. 1, стр. 55).
28 См. письма 104 и 107.
24 Выражение кружкового жаргона 1830-х годов, определяющее состоя-
ние искусственной экзальтации, близкое переживаниям Беттины
фон Арним в ее переписке с Гёте. Об этом см. письмо 134, примеч.
35, а также письмо 172.
26 Имеется в виду Л. А. Бакунина, о смерти которой см. письмо 101.
26 Эти письма не сохранились. «Керата таурис» — греческая поговорка,
означающая — «Рога — быкам!»
27 О примирении Белинского с Бакуниным см. письмо 93.
28 О поездке Белинского к П. П. Клюшникову и о пребывании его в пер-
вой половине июля 1838 г. в Премухине см. письма 94, 95 и 97.
29 Об отношениях Белинского и Бакунина в то время см. письмо 107..
30 О словах Вердера см. письма 112 и 118.*
31 Цитата из «Ревизора» Гоголя (д. III, явл. 5).
32 Белинский передает здесь и далее историю своего романа с А. М. Щеп-
киной (см. письма ИЗ, 126, 145, 169, а также ЛН, т. 56г
стр. 90—91, 123—124).
33 Цитата из «богатырской сказки» Карамзина «Илья Муромец» (1794 г.)\
34 Источник цитаты не установлен'.
668
36 Эпизод этот освещен в письме Боткина к Каткову от 10/11 1839 г.
(ЛН, т. 56, стр. 123—124); ср. письмо 112.
36 Об отношении Белинского к К. С. Аксакову в эту пору см. письма
117, 119, 122.
37 О взаимоотношениях Белинского и И. П. Клюшникова см. письма
66, 95, 112.
38 М. А. Дохтурова. См. письмо 104, примеч. 9.
39 Письмо это не сохранилось.
40 О решении Белинского оставить «Моск. наблюдатель» см. письма
114—116. Со слов одного «достоверного современника» (вероятно,
А. Д. Галахова), А. Н. Пыпин отмечал, что «редакционный труд
Белинского оплачивался суммой около 80 рублей с чем-то ассигнаци-
ями в месяц (тысяча руб. асе. в год)» (BE 1874, № И, стр. 117). О при-
чинах прекращения «Моск. наблюдателя» в 1839 г. см. печатную ин-
формацию Белинского в «Отеч. записках» (ИАЫ, т. IV, стр. 137).
41 См. письмо 114 и примеч. к нему.
42 О сближении Белинского летом 1839 г. с Панаевым см. письма 98 и 122.
43 Это письмо не сохранилось.
44 Записка не сохранилась.
46 См. письмо 119.
46 Речь идет об отношениях Боткина к А. А. Бакуниной.
47 Цитата из повести Гоголя «Нос».
48 Белинский имеет в виду дом М. С. Щепкина.
49 См. письмо 111.
60 Эта записка Боткина не сохранилась.
61 О знакомстве Белинского с В. К. Ржевским см. письмо 107 и примеч.
к нему.
52 О примирении Белинского с Боткиным см. письмо 122, а также письмо
Боткина к Бакунину от 14/Х 1839 г. (ЛН, т. 56, стр. 129).
53 Белинский передает ходившие в списках стихи Баратынского и Дель-
вига «Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком»
(см. Полн. собр. стихотворений А. А. Дельвига. Л., 1934, стр. 429).
64 Белинский имеет в виду статью Каткова о «Русских народных песнях,
изданных И. Сахаровым» (см. письмо 121) и его же предисловие к пе-
реводу статьи Фарнгагена о Пушкине в «Отеч. записках» 1839, № 5,
прилож., стр. 1—5.
65 Цитата из «Ревизора» Гоголя (д. IV, явл. 10).
66 Цитата из «Ревизора» Гоголя (ред. 1836 г.; д. I, явл. 4).
67 См. письмо ИЗ.
68 Неточная цитата из «Записок сумасшедшего» Гоголя.
■*9 Цитата из стихотворения И. П. Клюшникова «Воспоминание», изве-
стного Белинскому в рукописи (напечатано в «Отеч. записках» 1841
№ 6, отд. III, стр. 182).
669
в0 Концовка стихотворения Кольцова «Песня» (1838 г.). Об этих стихах
см. письмо 109 и примеч. И к нему.
41 Четвертая строфа стихотворения Кольцова «Путь» (1839 г.).
62 Цитата из «Ревизора» Гоголя (ред. 1836 г.; д. III, явл. 6)-.
125. А. А. и Т. А. БАКУНИНЫМ
Печатается по автографу (ГИМ). Впервые опубликовано (по копим/
из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, II, стр. И. О дате письма см.
ЛН, т. 56, стр. 211.
1 Т. А. Бакунина.
2 В. А. Дьякова (с сыном Сашей) находилась в это время в Италии.
8 Бакунин Николай Александрович (1818—1901), брат М. А. Бакунина.
До нас дошло 7 писем Белинского к Н. А. Бакунину за 1841—1843 гг.
См. о нем письма 126, 127, 146, 161 и др.
126. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опубли-
ковано А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 496—499); дополнено
Н. А. Котляревским (стр. 424); Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 166);
полностью — в Письмах, И, стр. 1—10.
1 Письма Боткина к Белинскому, относящиеся к 1839 г., не сохранились.
2 Цитата из «Ревизора» Гоголя (д. IV, явл. 15).
3 Белинский в 20-х числах октября 1839 г. переехал в Петербург, приняв
предложение Краевского стать постоянным сотрудником «Отеч. записок»
и «Литер, приб. к Русск. инвалиду». См. об этом письма 120, 121,
123.
4 Цитата из «Ревизора» Гоголя (д. III, явл. 2).
5 Белинский имеет в виду противодействие стариков Бакуниных вы-
ходу замуж А. А. Бакуниной за Боткина. См. письма 127, 133.
8 Зиму 1839—40 гг. Белинский жил у Панаевых на Грязной улице
(Панаев, стр. 291)..
7 Заикин Павел Федорович, отставной гусарский офицер, универси-
тетский товарищ Белинского, с которым критик сблизился в начале
петербургского периода своей жизни. До нас дошло 6 писем Заикина
к Белинскому за 1840—1846 гг. (БКр, стр. 53—59). См. о нем также
письма 133, 134, 137, 149, 150.
8 Статья Бакунина «О философии», впоследствии напечатанная в «Отеч.
записках» 1840, № 4. См. о ней далее письма 133, 144, 145.
9 Н. А. Бакунин. См. письмо 125 и примеч. 3 к нему.
10 Имеется в виду роман Каткова с А. М. Щепкиной. См. письма 112
и 124.
11 Цитата из стихотворения А. И. Полежаева «Вечерняя заря», стихи
28—31 и 49—56. См. примеч. 3 к письму 7.
12 Степанов Николай Александрович (1807—1877), известный карика-
турист, участник «Иллюстрированного альманаха», издававшегося
Н. А. Некрасовым в 1848 г.
670
18 Рецензии Краевского на книги: «Aux calomniateurs de la Russie pap
Alexandre Tsourikoff, d'apres Pouchkine». M., 1839; «Летняя прогулка
по Финляндии и Швеции в 1838 году. Фаддея Булгарина. СПб., 1839.
Две части»; «Новые повести Н. Ф. Павлова. Маскара'д. Демон. Мил-
лион. СПб. В Гутенберговой типографии. 1839» были помещены в «Отеч.
записках» 1839, № И, отд. Новые книги, стр. 105—118, 172—187,
196—199. В первой из них Краевский высмеивает перевод Цурикова
стихотворения «Клеветникам России» Пушкина на французский язык;
в третьей — наивно восхищается повестями Павлова. Вторая статья —
блестящий памфлет —вряд ли принадлежит Краевскому, так как напи-
сана литератором, хорошо знающим Финляндию.
14 Плетнев Петр Александрович (1792—1865) — поэт и литературный
критик, друг Пушкина. В это время — ректор С.-Петербургского
университета, редактор-издатель журнала «Современник».
15 О посещении Белинским вечеров В. Ф. Одоевского см. Панаев, стр.
297—300.
16 Языков Михаил Александрович. См. примеч. к письму 147.
17 Языков Петр Александрович (1800—1870?-е гг.)—инспектор Института
путей сообщения. Впоследствии преподаватель Военной академии,
генерал-майор.
18 Первый раз Белинский видел в Александрийском театре 31 октября
1839 г. переводную драму «Велизарий» с Каратыгиным в главной роли.
Второй раз — комедию-водевиль «Полковник старых времен» с В. Н.
Асенковой (см. ИАН, т. III, №№ 122 и 369).
19 Об игре крупнейших актеров Московского драматического театра
Белинский отзывался в своих рецензиях 1835—1838 гг. (см. ИАН,
т. I, стр. 343—351; т. II, стр. 310, 339—340, 389—391, 393—396,
516,525—529vr.*III, стр. 281—289 и др.; а также примеч. 6 к письму 95).
20 Орлов — исполнитель роли Осипа в «Ревизоре». Белинский упоминает
о нем в статье «„Гамлет". Драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета»
(ИАН, т. II, стр. 339).
21 Козловский Д. Т. (ум. 1842), актер московской сцены 1820—1830-х
годов. Белинский иронически отзывался о нем в статьях «Александрии -
ский театр» (ИАН, т. III, стр. 323, 367).
22 Мартынов Александр Евстафьевич (1816—1860), петербургский комик,
высоко ценимый Белинским. См. отзывы о его игре в ИАН, т. III,
стр. 378; т. IV, стр. 16, 298—299 и др.
28 Асенкова Варвара Николаевна (1817—1841), знаменитая артистка
петербургской сцены. Белинский дал высокую оценку игре Асенковой
в статье «Александрийский театр» (ИАН, т. III, стр. 367—369). В насто-
ящем письме он поставил несравненно выше Асенковой московскую дра-
матическую актрису Орлову, с успехом выступавшую в роли Офелии
(«Гамлет») и Вероники («Уголино» Н. А. Полевого).
я* Тальони. См. письмо 133 и примеч. 40 к нему.
"а5 Срезневский Измаил Иванович (1812—1880), ученый и литератор,
сотрудник «Моск. наблюдателя» и «Отеч. записок», профессор Харь-
ковского университета, впоследствии академик. Белинский тепло
приветствовал рассказ Срезневского «Иван Барабаш» в статье «Ничто
о ничем» (ИАН, т. II, стр. 49; ср. т. III, стр. 229—236). См. о нем также
ЛН, т. 56, стр. 440—445.
26 См. примеч. к письму 168.
677
27 Редкий Петр Григорьевич (1808—1891), профессор Московского уни-
верситета по кафедре энциклопедии праЪа, гегельянец, редактор-
издатель «Новой библиотеки для воспитания» (1847), сочувственно
рецензированной Белинским в «Современнике».
28 См. примеч. к письму 159.
29 Савельев-Ростиславич Николай Васильевич (ум. 1845), историк и эт-
нограф, впоследствии стоявший на славянофильских позициях. В пись-
мах к И. И. Панаеву от 22 и 25/П 1839 г. (№№ 115, 116) Белинский
отзывался о Савельеве еще дружелюбно. Ср. позднейший резкий
отзыв его о «Славянском сборнике», который издавался в 1845 г. при
участии Савельева (ИАН, т. IX, №38).
30 Стихотворение «Гренадиры» (из Гейне) в переводе М. Н. Каткова
(за его подписью) появилось в «Отеч. записках» 1840, № 1, отд. III,
стр. 32—33.
31 Белинский, вероятно, имеет в виду повесть Кудрявцева «Блудящие
огни», напечатанную в «Отеч. записках» 1840 г. (№ 4, отд. III, стр.
153—209) под заглавием «Недоумение» (за подписью: А. Н.).— Ответ
на эту часть письма содержится в письме Кудрявцева к Белинскому
от 7/1 1840 г. (БКр, стр. 137—139).
32 Грановский не прислал статьи в «Отеч. записки». См. об ятом письма
133, 145.
33 Обещание написать статью для «Отеч. записок» Редкий не выполнил.
См. об этом письма 133, 145.
34 Иван Петрович и Петр Петрович — Клюшниковы.
36 Д. М. Щепкин. См. письма 107, 124 и примеч. к ним.
36 Бакунин Павел Александрович (1820—1900), второй сын А. М. и
В. А. Бакуниных.
37 Вероятно, Константин Андреевич.
38 Речь идет о музыке Л. Ф. Лангера на слова Пушкина «Похоронная
песня Иакинфа Маглановича» («С богом в дальнюю дорогу...»). Белин-
ский восхищался ею в письме к Боткину от 3—10/П 1840 г. (№ 133).
В 11-й книжке «Отеч. записок» 1839 г. была помещена хвалебная ре-
цензия на только что вышедшее издание этой песни, принадлежащая,
повидимому, Боткину. В ней Лаигер был охарактеризован, как «один
из первых пианистов и учителей в Москве» (отд. VII, стр. 87—91).
39 Об этом эпизоде см. Панаев, стр. 293.
40 Николай5 Григорьевич (1812—1855) и Елизавета Павловна (урожд.
Галахова) Фроловы, друзья Станкевича и Грановского, в 1830—40-х
годах постоянно жившие за границей. С Фроловым Белинский позна-
комился в 1847 г. в Зальцбрунне.
41 Возможно, что под этим названием переведен был роман Льюиса
«Ambrosio or the Monk» («Монах») (1795) или «Элексир сатаны» Гоф-
мана (1815). По своей тематике (преступная любовь монаха как один
из основных сюжетных узлов) произведения эти принадлежали к числу
не подлежащих публикации на русском языке.
42 Гоголь приехал в Петербург с семьей Аксаковых 30 октября 1839 г.
43 Белинский имеет в виду свои рецензии, помещенные в №11 «Отеч.
записок» 1839 г.: «Тоска по родине. Повесть. Соч. М. Н. Загоскина»,
«Повеса, или Как ведут себя до женитьбы. Оригинальный русский
672
роман», «Шапка юродивого, или Трилиствённик, соч. В. Зотова»
и «Илиада Гомера, перев. Н. Гнедичем». Изд. 2-е (отд. VII, стр. 118—
131, 136—138, 140—143, 146—148; см. ИАН, т. III, * №№ 107—109,
114).
44 А. М. Бакунин.
127. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано А. Ы. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 499); дополнено С. Неве-
денским («Русск. вестник» 1888, № 6, стр. 37); полностью — в Письмах,
II, стр. 10—11.
1 Это письмо и письма, упомянутые ниже, не сохранились. Речь в них
шла, очевидно, о противодействии стариков-Бакуниных браку
А. А. Бакуниной с Боткиным.
2 См. письмо 126.
3 Заикин Александр Федорович, университетский товарищ Белинского.
См. письмо 137.
4 Белинский имеет в виду увлечение Каткова женой Н. П. Огарева,
Марией Львовной. См. письмо 128.
5 Горбунов Кирилл Антонович (1822—1893), художник-портретист,
земляк Белинского, крепостной Владыкина. См. ЛН, т. 57, стр. 356—
373.
6 Билибин (Белибин) Иван Иванович, музыкант, знакомый В. П. Бот-
кина и Л. Ф. Лангера.
7 Повесть Гофмана .«Крошка Цахес, по прозванью Циннобер» (1819 г.)»
О ее публикации в «Отеч. записках» в переводе Н. X. Кетчера см.
письма 141, 146.
128. К. С. АКСАКОВУ
Печатается по автографу (ЛБ, фонд Аксаковых). Рукою Белинского
в тексте письма И. И. Панаева сделаны две приписки (см. стр. 422 и
423). Впервые опубликовано Е. Н. Коншиной в сб. «А. С. Пушкин. А. II.
Островский. Западники и славянофилы» («Труды Всесоюзной библио-
теки им. В. И.Ленина», сб. IV). М., 1939, стр. 210—211. Принадлеж-
ность приписок Белинскому установлена Л. Р. Ланским (см. ЛН,
т. 56, стр. 136).
1 Впечатления Панаева от Петербурга, в который он возвратился после
полугодового отсутствия, в значительной мере отражают настроения
и оценки Белинского (ср. письмо 126).
2 Реплика Осипа из «Ревизора» Гоголя (д. II, явл. 1).
8 Н. Ф. Павлов, книга «Новых повестей» которого была осенью 1839 г.
одной из самых интересных литературных новинок и вызвала востор-
женную рецензию Краевского в «Отеч. записках» 1839, №11 (отд. VII,
стр. 105—118). Белинский, уклонившись от отклика на повести Пав-
лова в печати, в устных отзывах и в переписке не скрывал своего отри-
цательного отношения к эпигонской прозе Павлова, противостояв-
шей реалистическим повестям Гоголя (см. письма 126 и 131). Можно
думать, что Панаев, никогда не отличавшийся самостоятельностью кри-
43 Белинский, т. XI
673
тических суждений, в своем разборе повестей «Демон» и «Миллион»
лишь повторил суждения о них Белинского.
4 Панаев имеет в виду рецензию Краевского (см. выше примеч. 3); отри-
цательный отзыв о ней Белинского см. в письме 126.
6 Панаев выехал с Белинским из Москвы в двадцатых числах октября
1839 г. О проводах их друзьями до станции Черная Грязь см. Па-
наев, стр. 193—194.
6 С. Т. Аксаков, находившийся в Петербурге с 30 октября 1839 г. О впе-
чатлениях С. Т. Аксакова от петербургских литераторов, которых
он наблюдал на вечере у Панаева, см. письмо его к К. С. Аксакову
от 24/XI 1839 г. (ЛН, т. 56, стр. 134).
7 Панаев имеет в виду своего дядю, поэта В. И. Панаева (1792—1859),
в это время директора канцелярии Министерства императорского
двора. О его прозвище «Титир» см. примеч. 3 к письму 122. ..,,^
8 О рецензии К. С. Аксакова на «Основания русской грамматики» Белин-
ского см. письмо 72.
9 Об этом же просил К. С. Аксакова Белинский в письме к нему от 10/1
1840 г. (№ 131).
10 См. письмо 126.
11 Иронический отзыв Панаева об Одоевском мотивирован в письме
Белинского к Боткину от 22/XI 1839 г. (№ 126).
Интересом Одоевского к мистицизму объясняется и отрицательное
отношение Панаева к его последним произведениям, опубликованным
в конце 1839 г., рассказу «Живописец. Из записок гробовщика»
(«Отеч. записки» 1839, № 10, отд. III, стр. 31—42) и отрывку из фантасти-
ческой повести «4338 год» («Утренняя заря» 1840 г., стр. 307—352).
1а Панаев откликается в этих строках на критические замечания Белин-
ского о романе Загоскина «Тоска по родине» (ИАН, т. III, № 107) и де-
- лает вид, что якобы сам он возмущен этой рецензией.
13 И. Е. Великопольский, характеристику которого Панаев дает в7вос-
поминаниях, стр. 152—153. \>б отношении Белинского к Великополь-
скому см. письма 57 и 122.
14 Панаев имеет в виду книгу «Добр ото люби е, или Словеса и главизны
священного трезвления от писаний святых и богодухновенных отец».
М., 1793; изд. 2-е: 1822 г. Одна из глав ее имела название «О естествен-
ном через вдыхание ноздренное художестве». Об этой книге см. письмо
131.
129. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 500—504); дополнено С. Неве-
денским («Русск. вестник» 1888, № 6, стр. 38), Н. А. Котляревским в 1892 г.
(стр. 425) и Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 60); полностью — в Пись-
мах, II, стр. 12—20.
1 Это письмо не сохранилось.
2 Речь идет о романе М. Н. Каткова с М. Л. Огаревой. Под «Арбатом»
Белинский подразумевал кружок Герцена, с которым он в это время
разошелся на почве неприятия Герценом теории «разумной действи-
тельности» (см. ПссГ, т. XIII, 1919, стр. 11—16).
674
3 М. А. Бакунин.
4 Цитата из «Евгения Онегина» Пушкина (гл. 8, строфа X).
5 Бакунин Алексей Александрович (1823—1882), младший из братьев
Бакуниных.
6 Цитата из «Евгения Онегина» Пушкина (гл. 1, строфа V).
7 Л. А. Бакунина.
8 Об этом увлечении Белинского см. письма 66, 71, 93, 95, 99, 106, 107.
0 Лицо нетвестиое.
10 Цитата из рассказа Гофмана «Крейслер» (перевод В. П. Боткина),
помещенного в «Моск. наблюдателе» 1838 г. (ч. XVIII, июль, кн. 2,
стр. 186).
11 Цитата из «Ревизора» Гоголя (ред. 1836 г.; д. V, явл. 9).
12 Неточная цитата из «Ревизора» Гоголя (д. III, явл. 6).
13 Имеется в виду Герцен, бывший в Петербурге с 14 по 24 декабря 1839 г.
О его встрече с Белинским см. далее в этом же письме.
14 Клыков Александр Иванович, штаб-ротмистр, приятель Боткина (см.
БКр, стр. 157, 173 и т. XII, письма 169, 172).
15 Возможно, что Белинский имеет в виду Илью Васильевича Селиванова
(псевд. Безумный) (ум. 1882), беллетриста и очеркиста. См. отзыв
Белинского о его повестях 1834 г. в ИАН, т. I, № 6.
16 В. К. Ржевский. См. примеч. 33 к письму 107.
17 Белинский отзывался отрицательно об игре В. А. Каратыгина в заметке
«Г-н Каратыгин на московской сцене в роли Гамлета» («Моск. наблюда-
тель» 1838, март, кн. 1, стр. 179—180; ИАН, т. II, № 65).
18 Статья Боткина о Риме осталась неопубликованной.
130. Д. П. ИВАНОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 500); полностью (по копии из собра-
ния А. Н. Пьшина)—в Письмах, II, стр.'20—22.
Ответное письмо Иванова см. в ЛН, т. 57, стр. 207.
1 См. письмо 126.
2 Леонора Яковлевна — жена Д. П. Иванова, Зинаида — их дочь.
3 Младший брат Белинского, оставленный им у Ивановых в Москве.
4 П. П. Иванов-младший.
5 А. П. Иванов. Письмо его к Белинскому от 23/ХП 1839 г. см. в ЛН,
т. 57, стр. 204.
6 Исаев Дмитрий Капитонович, свойственник Белинского, петербург-
ский чиновник.
7 См. примеч. 2 к письму 61.
8 См. примеч. 4 к письму 61.
9 О семье Петровых см. примеч. к письму 39.
10 Репетитор Н. Г. Белинского.
675' 43*
1840
131. К. С. АКСАКОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано И! С. Акса-
ковым в газете «Русь»; 1881, №8. Важнейшие неточности первой публи-
кации отмечены Р. П. Маториной в каталоге «Рукописи и переписка
В. Г. Белинского». М., 1948, стр. И.
1 Это письмо не сохранилось. Оно было написано 25/XI 1839 г., но до-
ставлено по назначению с некоторым запозданием, о чем см. письмо
В. С. Аксаковой от 26/XI 1839 г. (Л , т. 56, стр. 135). б содержании
утраченного письма Белинского можно судить по ответу на него
К. С. Аксакова от 11/1 1840 г. («Труды Всесоюзной библиотеки им.
В. И. Ленина», сб. IV. М., 1939, стр. 205). Письмо же К. С. Аксакова
к Панаеву, прочитанное последним Белинскому, также не сохранилось.
2 Стремление Белинского отдалить назревавший разрыв с К. С. Акса-
ковым не привело к положительным результатам. См. письма 152
и 157, а также материалы переписки К. С. Аксакова с родными (ЛН,
т. 56, стр. 130—131 и 145—147).
3 Статья Белинского об «Очерках Бородинского сражения» Ф. Н. Глинки
была опубликована в декабрьском номере «Отеч. записок» 1839 г.
(ИАН, т. III, № 123). Статья эта вызвала большое возмущение в самых
широких кругах передовой общественности, о чем свидетельствуют:
резкий протест против ее установок в письме Н. П. Огарева к Гер-
цену от конца декабря 1839 г. (РМ 1889, № 1, стр. 2), спе-
циальное обращение по этому поводу Н. Ф. Павлова к В.Ф. Одоевскому
от 20/1 1840 г. (PC 1904, № 4, стр. 199), письмо Грановского к Станке-
вичу от 18/П 1840 г. («Т. Н. Грановский. .», т. II, стр. 383)
и многие другие материалы. Сам Белинский в письме к Бот-
кину от 18/Н 1840 г. должен был признать, что статья эта «не удалась»
(№ 134), а к концу года понял свою политическую ошибку (см. письма
133 и 165).
4 Белинский раскрывает эти положения в письме к Боткину от 3/П 1840 г.,
поясняя, что считает необходимым писать отныне не для узкого круга
своих единомышленников и не для себя, а «для публики» (см. письма
133 и 134).
5 Речь идет об анонимной статье Боткина «Итальянская и германская
музыка» («Отеч. записки» 1839, № 12, отд. IV, стр. 1—16). См. об этом
подробнее в письме 133.
в О впечатлениях Белинского от стихотворения Лермонтова «Дары
Терека» см. в письме 137.
7 Эта статья не была опубликована.
8 Белинский имеет в виду памфлетные характеристики трех журналистов—
Сенковского, Надеждина и Греча, включенные им в статью «Менцель,
критик Гёте» (ИАН, т. III, стр. 386—391). В концовке последнего из
этих памфлетов Белинский откликался на конкретный эпизод: 15 ок-
тября 1839 г. Н. И. Греч в очередной публичной лекции о русском
языке использовал статью Белинского о «Бородинской годовщине»
в качестве образца «дикого, темного, непонятного и бессмысленного
языка» (Н. И. Греч. Чтения о русском языке, ч. I. СПб., 1840, стр.
163—165). Об успехе «пошлых и гнусных» лекций Греча Белинский
с негодованием'писал 19/Н 1840 г. Боткину (письмо 134). Ср. письмо
об этом же И. И. Панаева к К. С. Аксакову от 2/Ш 1840 г. («Труды
676
Всесоюзной библиотеки им. В. И. Ленина», сб. IV. М., 1939,
стр. 212).
9 Белинский имеет в виду свою статью об «Очерках русской литературы»
Н. А. Полевого (ИАН, т. III, № 138).
10 Вопрос об отношении Гоголя к статье о «Горе от ума» особенно занимал
Белинского потому, что в эту статью им был включен разбор «Ревизора».
В письме к Боткину от 14/1II 1840 г. Белинский с удовлетворением
отмечал, что Гоголь остался доволен его статьей: «говорит — многое
подмечено верно» (см. письмо 141).
11 Эти суждения развиты были впоследствии Белинским в рецензии
на новое издание сочинений Ломоносова («Отеч. записки» 1840, № И;
ср. ИАН, т. IV, № 67).
12 Встреча Белинского с Крыловым произошла на вечере у В. Ф. Одо
евского. См. письмо 129.
13 Цитата из стихотворения Пушкина «Перед гробницею святой...».
14 Белинский имеет в виду посредничество В. А. Жуковского в деле про-
дажи проектировавшегося нового издания сочинений Н. В. Гоголя
A. Ф. Смирдину. О невыгодности условий последнего свидетельств.ует
письмо Гоголя к Жуковскому от 4/1 1840 г. (Поли. собр. соч. Гоголя.
Изд. АН СССР, т. XI. М., 1952, стр. 269—271) и протест Панаева от
имени петербургских друзей Гоголя в письме на имя С. Т. Аксакова
от того же числа (СТ. Аксаков. История моего знакомства с Го-
голем. М., 1890, стр. 32). О впечатлениях Белинского от встреч с Жу-
ковским см. письмо 133.
35 Передовые писатели резко отрицательно отнеслись к принципам от-
бора имен и материалов для альманаха А. Ф. Смирдина «Сто русских
литераторов» и уклонились от участия в новом издании. Поэтому пе-
чатная информация, данная Н. А. Полевым в «Сыне отечества», об
участии В. Ф. Одоевского в альманахе Смирдина имела явно провока-
ционный характер. Протест Н. Ф. Павлова, о котором упоминает
Белинский, получил выражение в письмах его от 8 и 29/1 1840 г. к
B. Ф. Одоевскому (ЛН, т. 56, стр. 219).
16 Об отношении Белинского к повестям Н. Ф. Павлова см. письмо 128.
17 О встречах Белинского с С. Т. Аксаковым в Петербурге зимою 1839—
1840 гг. см. ЛН, т. 56, стр. 132—136.
18 Гоголь выехал из Москвы в Петербург 17 декабря 1839 г. О встречах
его с Белинским у В. Ф. Одоевского см. письмо 126.
10 Митька — Дмитрий Михайлович Щепкин (см. письмо 107); «храбрые
капитаны» — Н. М. Щепкин и А. И. Клыков.
20 «Песнь радости» Шиллера в переводе К. С. Аксакова.
21 См. примеч. 14 к письму 128.
22 Белинский иронизирует над особенностями фразеологии Лажечникова.
О знакомстве К. С. Аксакова с Лажечниковым см. письмо Н. Г. Бе-
линского к брату от 1/1 1840 г. (ЛН, т. 57, стр. 206).
132. М. Ы. КАТКОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано Н. Л. Брод-
ским в БКр, стр. 27.
Первые отзывы Белинского о Каткове относятся к осени 1837 г.,
677
к периоду их совместной работы над изучением эстетики Гегеля. Однако
уже в эту пору Белинский с исключительной зоркостью опреде-
лил оппортунистически-консервативную сущность литературно-полити-
ческих позиций Каткова (см. письма 70 и 101). В 1838 г. Катков печатает
в «Моск. наблюдателе» перевод трактата Рётшера «О философской критике
художественного произведения», в предисловии и примечаниях к ко-
торому развертывает свое понимание задач эстетической критики. О со-
лидарности Белинского с установочными положениями Рётшера и Кат-
кова свидетельствуют его статьи о «Подн. собр. соч. Фонвизина» (ИАН,
т. II, № ИЗ) и о «Горе от ума» (ИАН, т. III, № 130). Зимою v 1838/39 г.
личные отношения Белинского и Каткова обостряются из-за романа
Белинского с А. М. Щепкиной (см. письма ИЗ, 124, 126, 145, 169).
Белинский высоко ценил статьи Каткова в «Отеч. записках» 1839—
1840 гг. (см. письма 145, 150, 165). Сочувственно отзывался Белинский
и о стихотворных переводах Каткова (песнях и балладах Гейне, «Ромео
и Юлии» Шекспира. См. письма 93, 124, 167). Последний период литератур-
ного и личного общения Белинского с Катковым относится ко времени
пребывания последнего в Петербурге с середины июня по 19 октября
1840 г. Отклики Белинского на их встречи этой поры см. в письмах 154,
155, 161, 163, 165, 169. Во время пребывания в Берлине с 1840 по 1843 г.
Катков постепенно разорвал все прежние общественно-политические
и литературные связи. После нескольких встреч в 1843 г. отношения
Белинского с Катковым оборвались навсегда (см. письма 211 и 213).
Из их переписки (особенно оживленной в 1839—1840 гг.) сохранились
только два письма Белинского — от января 1840 г. и от 6/1V 1842 г.
1 Письма Каткова, на которые отвечает Белинский, не сохранились, но,
как свидетельствуют все попутные упоминания о Каткове в переписке
Белинского этой поры (письма 127, 129, 133, 137), в утраченных письмах
шла речь об увлечении Каткова женою Н. П. Огарева.
2 Краткость этой записки объясняется тем, что она только предваряла
большое письмо, о котором сам Белинский сообщал Боткину 3/11
1840 г. (см. № 133, стр. 441).
133. В. П. БОТКИНУ
Печатается по автографу (ЛБ, лл. 3—5) и по копии (ИРЛИ, собрание
А. Н. Пыпина, лл. 1—2, 6—8). Автограф этих листков (собрание
К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опубликовано
А. Н. Пьшиньш (BE 1874, № 12, стр. 504—508); дополнено С. Неведенским
(«Русск. вестник» 1888, № 6, стр. 39), Н. А. Котляревским в 1892 г.
(стр. 436) и Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 133); полностью (по
копии из собрания А. Н. Пыпина) — в Письмах, II, стр. 26—38.
1 Имеется в виду письмо 129.
2 О столкновениях Белинского с Боткиным, Катковым и Бакуниным
в начале 1839 г. см. письма 107, 124.
3 Статья Белинского о романе Каменского «Искатель сильных ощущений».
СПб., 1839, была напечатана в «Отеч. записках» 1839, № 12, отд. VI,
стр. 15—23 (ИАН, т. III, № 124). Она написана в насмешливом тоне,
характерном для всех предыдущих откликов Белинского на повести
Каменского.
4 Белинский имеет в виду вводные страницы своего критического разбора,
посвященного «Бородинской годовщине» В. Жуковского («Отеч. записки»
1839, № 10; ИАН, т. III, № 92). Признавая неудачу своей попытки
использования в журнальной статье «натянутых» оборотов кружко-
678
вот жаргона, Белинский считал ошибочными и некоторые свои идео-
логические формулировки, дававшие повод обвинять его в безогово-
рочном принятии николаевской действительности. Об успехе этой
статьи Белинского в консервативных общественно-политических
кругах и о связи ее установок с политическими декларациями раз-
бора «Очерков Бородинского сражения» Ф. Н. Глинки см. переписку
К. С. Аксакова с родными (ЛН, т. 56, стр. 130—131, а также^ при-
меч. 3 к письму 131).
5 Статья Белинского о «Полном собрании сочинений А. Марлинского»
была напечатана в «Отеч. записках» 1840, № 2, отд. V, стр. 57—84
(ИАН, т. IV, № 7).
6 Статья Белинского о романах Лажечникова «Ледяной дом» и «Басур-
ман» была напечатана в «Моск. наблюдателе» 1839, кн. 1 (ИАН, т. III,
Я° 1).
7 См. письмо 131 и примеч. 5 к нему.
8 А. М. Бакунин, под воздействием которого А. А. Бакунина принуж-
дена была отсрочить на год свое решение выйти замуж за Боткина.
9 Белинский не знал, что Герцен с середины января 1840 г. уже жил
в Петербурге (ПссГ, т. XXII, стр. 219). О впечатлении Белинского от
встреч с Герценом во второй половине декабря 1839 г. см. письмо 129.-
10 Имеется в виду Н. М. Сатин, возвратившийся в январе 1840 г. в Москву
из ссылки (ЛН, т. 56, стр. 215). О знакомстве и переписке Белинского
с Сатиным в 1837 г. см. письмо 69.
11 Прозвище Н. X. Кетчера. Стихи о нем, присланные Белинскому, в пе-
чати неизвестны.
12 См. письмо 129, примеч. 18 к нему.
13 О статьях Редкина и Грановского, обещанных «Отеч. запискам», см.
письмо 126 и примеч. 32 и 33 к нему.
14 Статья «Менцель, критик Гёте» была напечатана в № 1 «Отеч. записок»
1840 г. (отд. VI, стр. 25—64). Страница, изъятая из этой статьи цензу-
рой, ныне восстановлена. См. ИАН, т. III, № 129.
16 О М. А. Языкове см. письмо 147 и примеч. к нему.
16 Н. А. Бакунин. См. о нем письма 125—127, 146, 161 и др.
17 Речь идет о сестрах М. А. Бакунина — А. А. и Т. А. Бакуниных
и В. А. Дьяковой.
18 Эти письма не сохранились. Обещанное письмо к Кудрявцеву Белин-
ский отложил до 24/1V 1840 г. См. письмо 149.
19 Стихотворение А. В. Кольцова «Хуторок» («За рекой на горе. .») было
напечатано анонимно в «Отеч. записках» 1840, № 1, отд. III, стр. 82—
84 (с датой: «5 сентября 1839 г.»).
20 Стихотворения Лермонтова «Дары Терека», «Молитва» («В минуту
жизни трудную...»), «И скучно, и грустно...» появились в «Отеч. за-
писках» 1839, № 12, отд. III, стр. 1—3, 272 и в «Литер, газете» 1840,
№ 6, от 20/1. В. А. Инсарский вспоминал, как Белинский, твердя
«Молитву», восклицал: «Что за прелесть! А он еще спрашивает, годится
ли?» («Записки В. А. Инсарского». СПб., 1894, стр. И).
21 Имеется в виду рецензия «Подарок на новый год. Две сказки Гофмана.
Детские сказки дедушки Иринея», напечатанная в № 3 «Отеч. записок»
'1840 г. (отд. V, стр. 1—20; ИАН, т. IV, № 12).
679
22 Перефразировка слов Хлестакова из «Ревизора» Гоголя (ред. 1836 г.;
д. V, явл. 9).
23 Неточная цитата из «Записок сумасшедшего» Гоголя.
24 Цитата из стихотворения А. И. Полежаева «Вечерняя заря»; см. при-
меч. 3 к письму 8.
25 См. примеч. 10 к письму 129.
26 Выражение из «Ревизора» Гоголя (д. IV, явл. 8).
27 В. А. Жуковский.
28 Карташевский Александр Григорьевич (1817—1894), офицер, двою-
родный брат К. С. Аксакова, в 1835—1836 гг. был близок к кружку
Станкевича (см. о нем ЛН, т. 56, стр. 119, 126, 130). Белинский бывал
у Карташевского в конце 1839 г.
29 О впечатлениях Белинского от встреч с П. А. Плетневым см. письмо 126.
30 Речь идет о статье М. А. Бакунина «О философии». См. примеч. 8
к письму 126 и письма 144, 145.
31 Трагедию Шекспира «Ричард II» А. И. Кронеберг перевел для бене-
фиса П. С. Мочалова. Подробнее об этом переводе см. в примеч. 3
к письму 156.
32 В «Литер, газете» в начале 1840 г. были напечатаны стихи Лермонтова
«И скучно, и грустно...» (№ 6 от 20/1) и В. И. Красова «О трубадуре
Гелинанте и о прекрасной французской королеве Элеоноре» (№ 10 от 3/П).
38 «Роберт-Дьявол» — опера Мейербера. См. также письмо 67.
34 Петров Осип Афанасьевич (ок. 1807—1878) — певец. О Лаврове Ни-
колае Владимировиче (1802—ок. 1850) см. упоминание в рецензии Бе-
линского на «Репертуар русского театра» и «Пантеон русских и всех
европейских театров» 1840 г. (ИАН, т. IV, стр. 292).
36 Белинский имеет в виду свою серию статей об «Александрийском
театре», печатавшуюся в «Литер, приб. к Русск. инвалиду» в ноябре—
декабре 1839 г. (см.ИАН, т. III,№№ 122,125,126). «Четвертое письмо»—
статья, появившаяся в № 4 «Литер, приб. к Русск. инвалиду» от
13/1 1840 г. (ИА , т. III, № 128).
36 «Волшебный стрелок» — опера Вебера.
37 Песня из «Winterreise» («Зимнее путешествие») Шуберта (1826—
1828 гг.).
38 О песне Лангера «С богом в дальнюю дорогу...» см. письмо 126 и при-
меч. 38 к нему.
39 К. А. Горбунов. См. примеч. 5 к письму 127.
40 Мария Тальони (1804—1884), балерина парижской Большой оперы.
Выступала в Петербурге в течение трех сезонов (с осени 1837 г.). В 1839—
1840 гг. танцевала в балетах: «Тень», «Дева Дуная», «Морской разбой-
ник». О выступлении Тальони в «Хитане» см. статью в «Сев. пчеле»
1840, № 23 от 29/1.
41 Санковская Екатерина Александровна, прима-балерина московского
балета (с 1832 г.).
42 Андросов Василий Петрович (1803—1841), издатель «Моск. наблю-
дателя». Об авансе, полученном от него Белинским в феврале 1839 г.,
см. письма 142, 145.
6S0
43 Родители Боткина.
44 Боткина Мария Петровна, младшая сестра В. П. Боткина.
45 Героиня романа В. Скотта «Айвенго».
46 Цитата из стихотворения Лермонтова xdi скучно, и грустно...».
47 Цитата из басни И. А. Крылова «Лисица и виноград».
134. В. П. БОТКИНУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 508—512); дополнено Е. А. Ляцким
в 1908 г. (стр. 618) и Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 78); полностью
(по копии из собрания А. Н. Пыпина) — в Письмах, II, стр. 38—51.
Письмо это является ответом на письмо Боткина из Москвы от 9—
12/Н 1840 г. (см. Письма, II, стр. 383—386).
Цитата из стихотворения Шиллера «Тайны» в переводе К. С. Аксакова
(«Моск. наблюдатель» 1838, ч. XVIII, июль, кн. 1, стр. 19).
2 Кронеберг Софья Ивановна. См. письма 141, 145, 160, 162.—«Мол-
чание, молчание» — цитата из «Записок сумасшедшего» Гоголя.
3 Упомянутое письмо А. Я. Кульчицкого от 28/1 1840 г. опубликовано
в БКр, стр. 150—151. См. о нем далее строки от 19/П.
4 Выражение из «Ревизора» (д.. IV, явл. 8).
6 В своем письме Боткин выражал неудовольствие по поводу статьи
Белинского «Очерки Бородинского сражения». См. письмо 131 и примеч.
3 к нему.
6 Статья «Менцель, критик Гёте» (ИАН, т. III, № 129). О цензурных
изъятиях, сделанных в этой статье, см. письмо 133 и примеч. 14 к нему.
7 Статья Белинского «Очерки русской литературы. Соч. Н. Полевого»
была напечатана анонимно в 1-й кн. «Отеч. записок» 1840 г. (отд. VI,
стр. 36—54; ИАН, т. III, № 138).
8 Белинский имеет в виду свою статью «Репертуар русского театра,
издав. И. Песоцким... 1840, кн. 1 и 2» («Отеч. записки» 1840, № 2; тоже
в «Литер, газете» 1840, № 17 от28/1 ; ИАН, т. IV, № 9), направлен-
ную против статьи Полевого «Мои воспоминания о русском театре».
9 Переводной водевиль Н. А..Полевого. Как новинка отмечен в статье
«Сев. пчелы» «С.-Петербургские русские театры» (1840, № 24 от 30/1).
В перечне спектаклей в № 75 «Сев. пчелы» от 3/IV 1840 г. об «Ужасном
незнакомце» сказано: «Падение».
10 О названных статьях см. письмо 133 и примеч. к нему.
11 Эта записка не сохранилась.
12 Письмо 135.
13 Речь идет о письме 133.
14 См. примеч. 17 к письму 104.
15 «Макбет» в переводе М. П. Вронченко вышел в свет в 1834 г.
16 Кетчер перевел к этому времени несколько трагедий Шекспира («Ко-
роль Йоапн», «Ричард II», «Генрих IV», «Генрих V», «Генрих VI»),
вышедших в свет в двух частях в 1841 г.
681
17 О допросах Н. И. Надеждина в III отделении в связи с опубликованием
в 1836 г. «Философического письма» П. Я. Чаадаева см. М. К. Лемке
«Николаевские жандармы и литература 1825—1836 гг.». СПб., 1908,
стр. 435—443.
18 Ни одного подобного высказывания Пушкина неизвестно. Возможно,
что Белинский опирался на какие-нибудь устные данные, которые
ему пришлось слышать о Пушкине от В. Ф. Одоевского, Краевского,
Плетнева, а может быть, и от Полевого.
19 Белинский имеет в виду самого себя.
20 Белинский отвечает на строки письма Боткина: «Кирюша <Горбунов>
познакомился с ним <Гоголем> — и Гоголь его оценил и полюбил.
Он обещает ему непременно, что Брюллов примет его к себе учеником
и возьмет в Италию, а Брюллова на днях ждут сюда».
21 Боткин в своем письме настаивал на том, чтобы Белинский и Катков
подписывали свои статьи. Об отношении Краевского к этому вопросу
см. письмо 57.
22 Перефразировка первых строк стихотворения К. Ф. Рылеева «Стансы»
(«Не сбылись, моя друг, пророчества...»).
23 Это письмо не сохранилось. Возможно, что оно и не было написано.
24 Статья И. Я. Кронеберга о «Ричарде II» опубликована не была.
25 Боткин уговорил А. И. Кронеберга перевести комедию Шекспира
«Двенадцатая ночь, или Что угодно». Перевод ее появился в «Отеч.
записках» 1841, № 7, отд. III, стр. 1—47.
26 Боткин сообщил Белинскому о своем условии, чтобы А. А. Бакунина,
выходя за него замуж, отказалась от претензий ее братьев на исключи-
тельное внимание к ним.
27 Родственники Бакуниных. М. А. Бакунин останавливался в Петербурге
у Сергея Николаевича Муравьева, младшего брата декабристов.
28 Н. А. Бакунин.
20 Болле — петербургский композитор 1830—1840-х годов.
30 Раевский Артемий Дмитриевич, товарищ М. А. Бакунина по военному
училищу.
31 Лицо не установленное.
32 Речь идет о сестрах М. А. Бакунина.
33 Цитата из стихотворения Пушкина «Портрет» («С своей пылающей
душой...»).
34 Белинский имеет в виду статью Я. М. Неверова «Германская литера-
тура» («Отеч. записки» 1840, № 1, отд. VI, стр. 1—11), посвященную
обзору новейшей специальной исторической литературы. Во вводных
страницах к этому обзору Неверов популяризировал основные поло-
жения лекций Гегеля по «Философии истории» (изд. Гансом в 1837 г.).
Вторая статья Неверова («Отеч. записки» 1840, № 2, отд. VI, стр. 21—
29) посвящена была новинкам художественной прозы. Здесь Неверов
некритически излагал книгу Маргграфа «Deutschlands jungste Lite-
ratur- und Culturepoche» (Новейшая эпоха литературы и просвещения
в Германии). Leipzig, 1839. Белинский, отрицательно относясь к Марг-
графу, солидаризировался только с его оценкой Беттины фон Арним (см.
о ней письмо 75 и примеч. к нему).
682
135. Д. П. ИВАНОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые частично опубликовано
А. Ы. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 512); подностцо (по копии из
•собрания А. Н. Пыпина) — в Письмах, II, стр. 51—56.
Ответное письмо Д. П. Иванова см. в ЛН, т. 57, стр. 208—210.
1 Письмо Д. П. Иванова от 1/1 1840 г. см. в ЛН, т. 57, стр. 205—206*
2 Речь идет о письме 130. Ответ на него Иванова от 15/П 1840 г. см.
в ЛН, т. 57, стр. 207.
* Ширяев Александр Сергеевич, издатель и книгопродавец, московский
комиссионер «Отеч. записок» и «Литер, газеты».
4 Нащокин Павел Воинович (1800—1854) —друг Пушкина. Через
него Пушкин вел переговоры об участии Белинского в «Современнике».
5 «Сочинения в стихах и прозе гр. С. Ф. Толстой. Перевод с немецкого
и английского языков». М., 1839. Сочинения эти в продажу не посту-
пили, так как были предназначены только для членов семьи. Белинский
рассчитывал получить их через Нащокина, приятеля отца поэтессы,
Ф. И. Толстого («Американца»).
* Белинский отвечает на строки письма Иванова от 1/1 1840 г: «<К. А. По-
левой) говорил, что не понимает причины, почему ты разошелся с ним
и оставил посещать его.— Споры за литературные мнения с моим
братом (так выразился он) не должны были мешать моему знакомству
с Белинским; я не литератор, и это до меня не касается; я всегда лю-
бил и уважал Виссариона Григорьевича, всегда считал его благо-
родным человеком» (ЛН, т. 57, стр. 205).
7 Степанов Николай Степанович, издатель «Моск. наблюдателя».
s Речь идет о родителях Д. П. Иванова.
* О П. Д. Савельеве см. письмо 130 и примеч. 10 к нему.
136. В. П. БОТКИНУ
Печатается по автографу (ЛБ). Начало письма не сохранилось.
Впервые частично опубликовано А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр.
516); весь текст (по копии из собрания А. Н. Пыпина) — в Письмах,
II, стр. 56—57. Об уточнении даты письма см. ЛН, т. 56, стр. 212.
1 Эти слова Белинского вызваны письмом Н. В. Станкевича к Т. Н. Гра-
новскому от 1/Н 1840 г., в котором Станкевич выражал возмущение
отношением Белинского и Каткова к Шиллеру и ссылался на автори-
тет Гегеля, восхищавшегося Шиллером в своей «Эстетике» (Переписка
Станкевича, стр. 486). Высказывания Белинского о драмах Шиллера
см. также в письмах 104, 107, 109, 124.
"* Речь идет о письме 124.
3 См. письма 128 и 131.
4 Стихотворения Лермонтова «Дары Терека», «Памяти А. И. 0<доев-
ско>го» и «Казачья колыбельная песня» были напечатаны в «Отеч.
записках» 1839, № 12, отд. III, стр. 1—3, 209—210, и 1840, № 2, отд.
III, стр. 245—246. Об отношении Белинского к этим стихотворениям
см. письма 133 и 137.
5 Стихотворения И. П. Клюшникова «Собирателям моих элегий» («Я не
богат! Страстей могучих лава...») и «Поэзия» («Знаете ль ее? Она...»)
появились в «Отеч. записках» 1840, № 2, отд. III, стр. 141 и 156.
683
6 Это письмо Н. А. Бакунина неизвестно. Об отношении Белинского
к Н. А. Бакунину см.. письмо 133.
7 Об этом см. примеч. 26 к письму 134 и письмо Боткина к Белинскому
от 9—12/П 1840 г. (Письма, II, стр. 385).
137. В. П. БОТКИНУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 513—516); дополнено С. Неведенским
(«Русск. вестник» 1888, № 6, стр. 39) и Р. В. Ивановым-Разумником»
(стр. 76, 129); полностью (по копии из собрания А. Н. Пыпина) —
в Письмах, II, стр. 58—72.
1 Это письмо не сохранилось.
2 Известный петербургский ресторатор.
3 Цитата из «Горя от ума» Грибоедова (д. II, явл. 1).
4 Белинский имеет в виду Боткина и А. А. Бакунину.
6 Цитата из стихотворения Пушкина «К вельможе» (1830 г.).
6 Это письмо не сохранилось (см. о нем Бакунин, II, стр. 289—291).
7 См. письмо Боткина к Белинскому от 9—12/П 1840 г. (Письма, И,.
стр. 384).
8 Белинский, очевидно, имеет в виду строки о Бакунине в своем письме*
к Боткину от 3—10/П 1840 г. (№ 133).
9 Упомянутое письмо М. А. Бакунина к Н. А. Бакунину не сохранилось.
10 П. А. Бакунин, 19-летний юноша. О статье Белинского, посвященной-
разбору «Горя от ума», см. письма 131, '138.
11 Речь идет о статье Белинского «Библиотека детских повестей и рас~
сказов. Соч. В. Бурьянова...», напечатанной в «Моск. наблюдателей
1838, март, кн. 2 (ИАН, т. II, № 68).
12 См. письмо! 134 и примеч. 5 к нему.
13 А. А. Бакунин1 (1823—1882), самый младший из братьев Бакуниных.
14 О статье Бакунина, открывшей «Моск. наблюдатель» 1838 г., см..
письма 97, 124, 145.
15 О чувстве Белинского к А. А. Бакуниной см. письма 73, 93, 95, 99,.
104, 106, 107.
16 См. примеч. 3 к письму 127.
17 Имеется в виду роман Каткова с М. Л. Огаревой (см. об этом письма
127—129, 132). Письма Каткова к Белинскому не сохранились. См.
письмо 132.
18 Речь идет о письме 138.
10 В 3-й книжке «Отеч. записок» 1840 г. была напечатана критическая-
статья Белинского «Подарок на новый год. Две сказки Гофмана...
Детские сказки дедушки Иринея» (отд. V, стр. 1—20) и рецензии на
книги: «Повести Марьи Жуковой», «Мечты и звуки П. И Некрасова)»,.
«Одесский альманах на 1840 год» (ИАН, т. IV, №№ 12—15).
20 Письма И. А. Бакунина к Белинскому не сохранились.
21 Подразумеваются А. А. и Т. А. Бакунины.
684
** Гебель Франц-Ксавер (1787—1843), московский пианист и компо-
зитор, знакомый Боткина, учитель Станкевича. С 1817 г. до самой
смерти жил в Москве. В «Литер, газете» 1840, № 4 от £3/1 была напе-
чатана статья о Гебеле за подписью: А. 3.
23 Стихотворение Пушкина «Памятник» появилось впервые не в аль-
манахе «Утренняя заря», а в IX томе посмертного издания сочинений
Пушкина (СПб., 1841, стр. 121—122; ценз. разр. 29/IV 1841 г.). В аль-
манахе же В. А. Владиславлева было опубликовано его стихотворение
«Для берегов отчизны дальной...».
*4 «Die Wahlverwandtschaften» — последний роман Гёте, напечатанный
в переводе А. И. Кронеберга в «Современнике» 1847, №№ 7 и 8.
Л6 Так Белинский называл Гегеля. О несохранившемся письме Боткина
к Белинскому, в котором речь шла, видимо, о письме Станкевича
к Грановскому от 1/П 1840 г. см. письмо 136 и примеч. 1 к нему.
136 Фраза из повести Гоголя «Тарас Бульба» (гл. IV).
27 Стихотворение Лермонтова «1-е января» было напечатано в № 1
«Отеч. записок» 1840 г. (отд. III, стр. 140). О трех других стихотворе-
ниях, упоминаемых Белинским, см. письмо 134 и примеч. к нему.
38 О высокой оценке Белинским эстетического чутья Кудрявцева см.
письмо 124. Отклик Кудрявцева на «Дары Терека» неизвестен.
в9 О переводе трагедии «Ричард II» см. письмо 134 и примеч. к нему.
30 Портрет Боткина был написан Горбуновым лишь во второй половине
1841 г. (см. МАЯ, т. XII, письмо 186); Грановского — еще позже —
в конце 1845 г. (см. ИАН, т. XII, письмо 251). О портретах Каткова
и Кудрявцева сведений нет.
31 «Новогреческие песни» («Голос из могилы», «Узнанный», «Ночная по-
ездка», «Янычар и Маноли», «Любовь из-за могилы», «Мать и дочь»)
в переводе Н. Протопопова помещены в «Одесском альманахе» на
1840 год (стр. 277—285).
«г речь идет о переводах К. С. Аксакова «Певец (из Гёте)» и «Ночное
посещение (из Венцеля)», напечатанных в «Одесском альманахе» на
1840 год (стр. 201—203, 565—566).
*8 В переводе А. Н. Струговщикова в «Одесском альманахе» появилась
«Сцена из Фауста».
*4 Стихотворения Лермонтова, напечатанные в «Одесском альманахе»,—
«Узник» и «Ангел». Последнее из них, возможно под влиянием критики
Белинского, Лермонтов не включил в свое собрание стихотворений
1840 г.
38 Стихотворение А. Н. Майкова.
36 Цитата из стихотворения Лермонтова «Молитва» («В минуту жизни
трудную...»).
37 Цитата из украинской народной песни, которую любила Л. А. Бакунина.
См. письмо 101 и примеч. 12 к нему.
38 См. примеч. 5 к письму 131.
39 Имеется в виду письмо 134.
-*0 Письмо к Кульчицкому Белинский написал только 3/IX 1840 г. (№ 159).
685
138. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по автографу (ЛБ, со слов: «служить, но не для статского
советника») и по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
начала письма (собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. В тексте He-
хватает двух страниц. Впервые частично опубликовано А. Н. Пыпиным
(BE 1874, № 12, стр. 495); дополнено Р. В. Ивановым-Разумником
(стр. 133, 166); весь текст (по копии из собрания А. Н. Пыпина) —
в Письмах, II, стр. 75—87.
•г Это письмо Бакунина не сохранилось.
В конце февраля — начале марта 1840 г. Бакунин писал А. А. Беер:
«я ... на днях написал то же самое Белинскому, который всё еще хло-
почет о счастии; я ему написал, что не всякий человек должен'быть сча-
стливым, но всякий должен быть человеком ... Впрочем, Gluckswiir-
digkeit — высшее счастие, и потому счастие есть всё-таки цель челове-
ческой жизни, только не в смысле Белинского, для счастия которого-
необходимо счастливое столкновение внешних обстоятельств» (Бакунин,,
II, стр. 306).
2 Речь идет о письмах 104 и 107.
3 Очевидно, имеются в виду строки из письма 133, стр. 443.
4 Белинский намекает на сообщение М.^А. Бакунина о том, что П. А. Ба-
кунин подсмеивался над его статьей «Горе от ума» (см. письмо 137)..
5 Белинский повторяет основные положения характеристики Чацкого,,
развитые в статье «Горе от ума» («Отеч. записки» 1840, № 1,отд. V,.
стр. 1—56; ИАН, т. III, № 130). В письме к Боткину от 10—И/XII
1840 г. Белинский признал ошибочность своего взгляда на комедию-
Грибоедова (см. стр. 576).
6 Покойная сестра — Л. А. Бакунина.
7 См. письмо 137 и примеч. 6 к нему.
8 Страус — Штраус Давид (1808—1874), автор книги «Das Leben Jesu»
(«Жизнь Иисуса», 1835 г.), в которой впервые была дана историческая*
критика евангелия. В литературно-политической борьбе вокруг книги
Штрауса определилось расслоение философско-исторической школы
Гегеля на два фланга — левых и правых гегельянцев. В России распро-
странение книги Штрауса было запрещено специальным постановле-
нием Главного управления цензуры в 1836 г. (Архив Министерства
народного просвещения, дело Главн. упр. цензуры, 1836 г., № 1011»
л. 114).
9 О ссоре Белинского с Бакуниным и Боткиным см. письмо 124.
10 Это письмо Боткина не сохранилось.
139. Д. П. ИВАНОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано (по копшг
из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, II, стр. 73—74.
Ответное письмо Д. П. Иванова см. в ЛН, т. 57, стр. 213—214.
1 Письмо Д. П. Иванова от 15/11 1840 г. (см. ЛН, т. 57, стр. 207).
Письмо А. В. Кольцова, приложенное к этому письму, не сохранилось.
2 См. письма 130 и 135.
3 Это письмо не сохранилось.
4 Младший брат адресата.
686
5 Знакомые Иванова, готовившие Н. Г. Белинского к поступлению
в Московский университет.
6 Жена Д. П. Иванова.
140. А. А. и Т. А. БАКУНИНЫМ
Печатается по автографу (ГИМ). Приписка Белинского впервые
опубликована (по копии из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, II, стр.
57-58.
Датируется на основании отъезда М. А. Языкова из Петербурга
в Москву в начале марта 1840 г. (см. письмо 137).
1 О М. А. Языкове см. примеч. к письму 147. Из [писем Белинского
к нему и Боткину от 16/IV 1840 г. (№ 145 и 147) видно, что Языков
не заезжал в Тверь к Бакуниным.
141. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опубли-
ковано А. Н.Пыпиным (BE 1874,№ 12, стр. 516—518), дополнено Р. В.Ива-
новым-Разумником (стр. 164); полностью — в Письмах, II, стр. 87—94.
1 Имеется в виду письмо 138.
2 Н. А. Бакунин.
3 Речь идет о *молодых Бакуниных.
4 Это письмо Боткина не сохранилось.
5 Характеристика «Ричарда II» дана была Белинским в статье об «Очер-
ках Бородинского сражения» Ф. Глинки (ИАН, т. III, стр. 334—336).
«Выходка» же, против которой протестовал Боткин, приняв ее за
выступление Белинского против кружка, к которому недавно принад-
лежал и он сам, заключалась в строках об «абстрактных головах»,
«в глазах которых идеи и явления не заключают в самих себе своей
причины и необходимости, но вырастают как грибы после дождя, но
только без почвы и корней, а на воздухе» (ИАН, т. III, стр. 332).
6 Ганс Эдуард (1798—1839), берлинский профессор права, ученик и
популяризатор Гегеля, издатель его сочинений.
7 Котерия — от франц. coterie — объединение единомышленников,
партия.
8 См. примеч. 10 к письму 129.
9 Об ироническом отношении к Краевскому в связи с его статьей о «Но-
вых повестях Н. Ф. Павлова» («Отеч. записки» 1839, № И) см. письма
126, 128, 131.
10 Письмо Н. Ф. Павлова к В. Ф. Одоевскому от 29/1 1840 г., о котором
упоминает Белинский, опубликовано в PC 1904, № 4, стр. 198—201.
11 Об этих статьях Краевского см. письмо 126 и примеч. 13 к нему.
12 О письме А. Я. Кульчицкого к Белинскому см. письмо 159 и примеч. 1
к нему.
18 Белинского особенно взволновало сообщение Боткина об интересе
к нему Софьи Кронеберг. См. письмо 133.
14 Белинский имеет в виду повесть В. А. Соллогуба «Большой свет»
(«Отеч. записки» 1840, № 3, отд. III, стр. 5—19).
687
15 Вольный перевод Лермонтова из Зейдлица — «Воздушный корабль»,
появился в майской книжке «Отеч. записок» 1840 г. (отд. III, стр.
1-3).
16 См. письмо 146 и примеч. 3 к нему.
17 «Мейстер Фло. Сказка о семи приключениях двух друзей» («Блоха»)
Гофмана напечатана без имени переводчика в «Отеч. записках» 1840,
№ 12 (отд. III, стр. 117—221). См. о ней также письма 145, 146, 150, 156.
18 Статья Каткова о сочинениях Сарры Толстой успела только к № 10
«Отеч. записок» 1840 г. (отд. V, стр. 15—50; без подписи).
19 Повесть А. Ф. Вельтмана «Лихоманка» появилась в «Литер, газете»
лишь 11/1 1841 г. (№ 5).
20 Два стихотворения Н. М. Сатина «De profundis» (За упокой) и «Два
чувства» Краевский всё-таки поместил в № 5 «Отеч. записок» 1840 г.
(отд. III, стр. 100—101) и в № 1 1841 г. (отд. III, стр. 45).
21 Белинский имеет в виду страницы, посвященные разбору «Ревизора»
в статье «Горе от ума» («Отеч. записки» 1840, № 1, отд. V, стр. 1—56).
См. письмо 138.
22 О рецензиях Кудрявцева на московские издания см. письмо Кудряв-
цева к Краевскому от.17/ХН 1839 г. (ЛН, т. 56, стр. 137).
28 Речь идет о письме Станкевича к Грановскому от 1/П 1840 г.(Переписка
Станкевича, стр. 478—490). См. отклики Белинского на это письмо
в письме 136.
24 О портретах Каткова и Кудрявцева сведений нет.
142. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые опубликовано
в Письмах, II, стр. 94—95.
1 К. А. Горбунов приехал в Петербург с рекомендательным письмом
от Гоголя к К. П. Брюллову (ЛН, т. 58, 1952, стр. 583).
2 В письме от начала марта 1840 г. к Белинскому Боткин сообщал о тя-
желом душевном состоянии своей невесты — А. А. Бакуниной, вы-
званном письмом к ней М. А. Бакунина, который боялся, что брак
«отнимет» ее у братьев («Литер, мысль», II, 1923, стр. 174—175).
3 Н. А. Бакунин.
4 См. письмо 138.
6 О долге Белинского издателям «Моск. наблюдателя» В. П. Андросову
и Н. С. Степанову, который Боткин перевел на себя, см. письмо 145.
6 «Мастер Мартин бочар и его подмастерья», повесть из цикла «Серапи-
оновы братья» Гофмана, о чтении которых см. письмо 145. От своей
высокой оценки Гофмана Белинский печатно отказался в статье о «Древ-
них российских стихотворениях» 1841 г. (ИАН, т. V, стр. 318).
143. К. Г. БЕЛИНСКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, архив PC). Впервые (с
незначительными сокращениями) опубликовано И. Н. Захарьиным в
PC 1876, № 2, стр. 346—347; полностью (по копии из собрания
А. Н. Пыпина)—в Письмах, II, стр. 98—99.
688
Это письмо не сохранилось.
А. К. Белинская (рожд. Исаева), с 1837 г. жена К. Г. Белинского.
3 Детд К, Г. Белинского. '
4 Муж сестры — Кузьмин Михаил Николаевич, мелкий чиновник,
впоследствии смотритель уездного училища в Нижнем-Л омов е. Со-
хранилась приписка Кузьмина, адресованная Белинскому, в письме
его жены от 16/ХН 1837 г. (ЛН, т. 57, стр. 201).
Б Речь идет об освобождении от крепостной зависимости девушки Белин-
ских — Авдотьи. По свидетельству И. А. Мачинского, Авдотья сама
не захотела выйти на волю и до конца жизни оставалась у Кузьминых
(PG 1880, № 5, стр. 144). О стремлении Белинского освободить Авдотью
см. также примеч. к письму 45.
Капитон Андреевич — Исаев, отец жены К. Г. Белинского. Дмитрий
Капитонович — ее брат (ум. в марте 1842 г.). Белинский упоминает
о Д. К. Исаеве в письмах 171 и 201.
7 Ф. С. и В. П. Ивановы.
я Родственница Белинских (дочь Л. С. и Н. М. Владыкиных), автор
воспоминаний о Белинском, записанных М. П. Погодиным («Русский»
1868, № 15, от 18/VII). Сохранилась ее записка к Белинскому от 3/1
1842 г. (БКр, стр. 283).
144. М. А. БАКУНИНУ
Печатается по копии (PIPЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
неизвестен. Последние страницы письма были, видимо, уничтожены самим
Бакуниным или его родными еще в 1840-х годах. Впервые опубликовано
в Письмах, II, стр. 95—98 (с датировкой: «1840 г.»). Дата установлена
на основании ценз. разр. 14/1V 1840 г. 4-й книжки «Отеч. записок»
со статьей Бакунина «О философии» (ЛН, т. 56, стр. 212).
1 Это письмо не сохранилось.
2 См. письмо 138.
3 Белинский имеет в виду покаянное письмо Бакунина к отцу от 24/Ш
1840 г. (Бакунин, II, стр. 392—406).
4 См. письмо 126 и примеч. 8 к нему.
145. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опубликовано
А. И. Пыпиным (БЕ 1874, № 12, стр. 518—525); дополнено С. Неведен-
ским («Русск. вестник» 1888, № 6, стр. 40) и Р. В. Ивановым-Разумни-
ком (стр. 7, 63, 159, 163); полностью — в Письмах, II, стр. 99—117.
} Перефразировка из «Записок сумасшедшего» Гоголя.
2 Цитата из «Ревизора» Гоголя (д. IV, явл. 6).
3 Н. А. Бакунин.
4 Речь идет об А. А. Бакуниной. О ее взаимоотношениях с Боткиным
см. письма 93, 126, 127, 133.
5 Герой повести Гофмана «Магнетизер».
44 Белинский, т. XI
689
• Имеются в виду Михаил, Павел, Александр и Алексей Бакунины.
Трое последних учились в Московском университете л находились
под большим влиянием М. А. Бакунина.
7 Письмо 142.
8 См. письмо 142 и примеч. 5 к нему.
э Об этом см. письмо 141 и примеч. 5 к нему.
i° Враский Борис Алексеевич (1795—1880), чиновник III отделения,
владелец типографии.
11 Владиславлев Владимир Андреевич (1807—1856), штаб-офицер кор-
пуса жандармов, издатель альманаха «Утренняя заря» (1839—1843).
Об организации «Отеч. записок» см. Панаев, стр. 125—127.
12 Белинский имеет в виду восторженный анонимный фельетон Греча
«Прибывшие в Петербург ипостранные артисты. Г-жа Георгина Гессе»,
в котором тот действительно сравнивал Гессе с Каталанп («Сев. пчела»
1840, № 46, от 28/П).
13 В «Литер, газете» в начале 1840 г. И. И. Панаев поместил серию сати-
рических очерков «Портретная галлерея», в которой высмеял Греча,
Сенковского и Булгарина (№5, от 17/1, № 12, от 10/П, № 16, от 24/И).
14 Волконский Григорий Петрович, председатель петербургского цен-
зурного комитета. «Дундук» — Дондуков-Кор саков Михаил Але-
ксандрович (1794—1869), попечитель петербургского учебного округа.
15 Никакой»статьи М. Н. Каткова о «снах» в «Отеч. записках» не было.
Возможно, А. Н. Пыпин неверно прочел слово.
10 О статьях Белинского и Краевского см. письма 126, 128, 131, 13:.>
и примеч. к ним.
17 См. письмо 126 и примеч. 8 к рему.
18 О «Высоцком» см. письмо 123 и примеч. 4 к нему.
19 О планах «нового ученого журнала» Грановский писал 4/1П 1840 г.
Станкевичу. Во главе журнала должны были статыТ. Н. Грановский,
Е. Ф. Корш, П. Г. Редкий и Д.Л.Крюков. Деньги на издание пред-
лагал Огарев, но инициаторы журнала от этого уклонялись, боясь
«постороннего влияния» («Т. Н. Грановский...», т. II, стр. 386).
20 См. письмо 141 и примеч. 22 к нему.
21 Об этом см. письма 126, 133 и примеч. к ним.
22 См. письмо 146 и примеч. 3 к нему.
23 См. письмо, 141 и примеч. 17 к нему.
24 О переводе романа Гёте «Die Wahlverwandschaften» см. письмо 137
25 См. примеч. 10 к письму 129.
4 См. письмо 131 и примеч. 5 к нему.
27 Бакунин не откликнулся на это предложение Белинского.
28 Повесть Адальберта Шамиссо «Peter Schlemil» (1814 г.) о человеке,
потерявшем свою тень.
29 Об отношении Белинского к повестям и сказкам Гофмана см. письмо
60, 71, 142.
690
30 Белинский намекает на М. А. Бакунина (см. н. т., стр. 502).
31 Белинский имеет в виду хвалебные отзывы о книге «Les preludes,
par M-me Caroline Pavlof, nee Jaenisch» («Прелюдии Каролины Павло-
вой, урожденной Яниш»). Paris, 1839 — в своей статье «Русские жур-
налы» («Моск. наблюдатель» 1839, ч. II, № 4; ИАН, т. III, стр. 191—
192)и анонимную рецензию (очевидно, К.С.Аксакова) в «Отеч. записках»
1839 г. (№ 7, отд. VII, стр. 162—166).
32 Речь идет о «Герое нашего времени», ч. I — П. СПб., 1840.
33 О впечатлениях Белинского от свидания с Лермонтовым около
14 апреля 1840 г. в ордонансгаузе см. также Панаев (стр. 136—137).
34 Статья М. Н. Каткова «История древней словесности. Соч. М. Макси-
мовича» была напечатана анонимно в «Отеч. записках» 1840, № 4 (отд. V,
стр. 37—72).
35 О статьях Бакунина см. примеч. 17 к письму 124 и примеч. 3 к пись-
му 126.
36 См. письмо 141-и примеч. 14 к нему.
37 Белинский не знал, что восьмую главу «Евгения Онегина», дошедшую
до нас в отрывках «Путешествия Онегина», Пушкин изъял из романа
по цензурным соображениям. См. письмо П. А. Катенина, к П. В. Ан-
ненкову от 24/IV 1858 г. («Лит. критик» 1940, № 7-8, стр. 231), а также
примечания самого Пушкина к роману.
38 О «Казачьей колыбельной песне» Лермонтова см. письмо 136. Об от-
ношении Белинского к творчеству Лермонтова см. статью «Стихо-
творения М. Лермонтова» («Отеч. записки» 1841, № 1, отд. V, стр. 35—
80; ИАН, т. IV, № 86).
39 Цитата из «Евгения Онегина» Пушкина (гл. 8, строфа VIII).
40 Источник цитаты не установлен.
41 См. письма 134, 144.
42 Имеется в виду письмо 142.
43 Переписка Белинского с И. П. Клюшниковым не сохранилась.
44 Об увлечении Белинского и Каткова А. М. Щепкиной см. письма
112, 124 и примеч. к ним.
45 Рецензия М. Н. Каткова на «Одесский альманах» была помещена Кр а -
евским в № 23 «Литер, газеты» от 20/1II 1840 г. со значительными из-
менениями/ сделанными в ней Белинским. Особенно заметно вмешатель-
ство Белинского в оценку стихотворения Лермонтова «Ангел». См.
письмо Краевского к Каткову от 12/IV 1840 г. с объяснениями по это-
му поводу (ЛН, т. 56, стр. 139) и сообщение Л. Каплана «О рецензии
на Одесский альманах» (там же, стр. 69—72).
46 Б первых номерах «Отеч. записок» 1840 г. были напечатаны следующие
стихотворения В. И. Красова: «Звуки», «Время» (№ 2), «Разлука»
«Элегия», «Воспоминание» и «Она» (№ 3).
47 Письмо это не сохранилось. Ответ на него — письмо 146.
48 Речь идет о письме 134 (со строками, посвященными С. И. Кронеберг),
49 Вероятно, Николай Петрович Боткин (1813—1869).
5° Цитата из стихотворения Г. Гейне «Грудь моя тоской полна...» в пере-
воде М. Н. Каткова («Моск. наблюдатель» 1839, № 1, стр. 32).
5L Белинский забыл название стихотворения А. Н. Майкова «Сон»,
о котором писал Боткину 24/11 1840 г. (письмо 137).
52 Николай Александрович Бакунин.
53 Письма М. А. Языкова к Белинскому не сохранились.
64 В рецензии на «Репертуар русского театра, изд. И. Песоцким. Третья
книжка» Белинский высмеивал статьи о Полевом в «Репертуаре»
и «Сев. пчеле» («Отеч. записки» 1840, № 4; МАИ, т. IV, № 21).
35 См. письмо 159.
146. Н. X. КЕТЧЕРУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпииым (BE 1874, № 12, стр. 526); полностью (по копии из собра-
ния А. Н. Пыпииа) — в Письмах, II, стр. 118—119.
Кетчер Николай Христофорович (1809—1886) —один из членов кружка
Герцена и Огарева, сыгравший большую роль в сближении передовых
членов кружка Белинского и Станкевича с единомышленниками Герцена.
Встречаясь с Кетчером еще в 1835—1836 гг. у Н. А. и К. А. Полевых
и у В. П. Боткина, Белинский особенно близко сошелся с ним после своего
возвращения в 1837 г. с Кавказа (см. письма 67, 71, 99, 107, 145, 164).
Близкие личные отношения не мешали Белинскому высказывать не раз
свое несогласие с литературно-политическими взглядами Кетчера и воз-
мущаться его бестактностью. Эти размолвки ликвидированы были лишь
к началу 1841 г. (см. письмо 169). Через Кетчера Белинский еще в 1837 г.
познакомился с Н. ML Сатиным, а в 1839 г.— с Н. П. Огаревым. Еще более
велика была роль Кетчера в сближении Белинского с Герценом.
Яркая характеристика Кетчера дана в «Былом и думах» Герцена.
Кетчер был организатором и редактором первого собрания сочинений
Белинского, вышедшего в 12 частях в 1860—1862 гг. Из переписки Бе-
линского с Кетчером до нас дошло только пять писем Белинского (с 16/IV
1840 г. по 25/VI1I 1841 г.). Все прочие письма Белинского и все без исклю-
чения письма к нему Кетчера были уничтожены, видимо, по соображениям
конспиративно-политического порядка в 1848—1849 гг.
1 Это письмо не сохранилось. См. о нем письмо 145.
2 Полное собрание драматических произведений Шекспира в переводе
Кетчера печаталось в течение нескольких лет. Откликаясь на первые
пять выпусков этого издания, Белинский охарактеризовал его в об-
зоре «Русская литература в 1841 году», как «смелое и благородное
•предприятие» (ИАН, т. V, стр. 585). Ср. письма Белинского к Кетчеру
от конца марта — начала апреля и от 3/VIII 1841 г. (№№ 173, 183).
3 Перевод повести Гофмана «Крошка Цахес» заказан был Кетчеру еще
в начале 1840 г. (см. письмо 141). В мае рукопись перевода поступила
в редакцию «Отеч. записок», но напечатана была только четыре года
•спустя («Отеч. записки» 1844, № 5, стр. 150—219). О задержке цензурой
этой публикации см. письмо 150.
4 Потребность в переводных повестях мотивировалась в письме Белин-
ского к Боткину от 16/V 1840 г. полным отсутствием «повестей ориги-
нальных». См. письма 150 и 164.
6 Николай Платонов — Огарев;Николай Михайлович — Сатин; Александр
Иванович — Герцен.
£ «Блоха» — произведение Гофмана «Мейстер Фло». См. о нем письмо
141, примеч. 17 к нему.
692
147. М. А. ЯЗЫКОВУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Иыпииа). Автограф'
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые опубликовано в Пись-
мах, II, стр. 117—118.
Языков Михаил Александрович (1811—1885) — петербургский
чиновник, школьный товарищ И. И. Панаева, член кружка Белинского.
Белинский, познакомившись с Языковым в ноябре 1839 г. (см. письмо
126), особенно близко сошелся с ним в первые годы своего пребывания
в Петербурге (см. письма 133, 137, 155). Однако уже в письме к Боткину
от 3/IV 1843 г. (№ 215) Белинский должен был признать, что общение
его с Языковым лишено глубоких идейных корней. Из переписки Белин-
ского с М. А. Языковым до нас дошло только настоящее письмо.
1 М. А. Языков с начала марта гостил в Москве, куда выехал с рекомен-
дательными письмами Белинского (см. письма 137 и 139). Свое обеща-
ние заехать к Бакуниным в Премухиио (см. письма 140 и 145) Языков
не выполнил.
2 О Н. А. Бакунине см. письма 133 и 136.
3 И. И. Панаев работал в это время над повестью «Белая горячка». См.
письмо 150.
4 Имеется в виду письмо от 16—21/IV 1840 г. (№ 145).
5 О переходе В. С. Межевича, редактора «Литер, газеты» и сотрудника
«Отеч. записок», в «Сев. пчелу» см. письмо 164, а также письмо
А. Д. Галахова к Краевскому от22/1Х 1842 г. (ЛН, т. 56, стр. 141—144).
8 Заикин Павел Федорович, приятель Белинского и Языкова. См.
письма 126, 133, 134, 137.
148. В. П. БОТКИЫУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 526); полностью — в Письмах, II,
стр. 121—122.
1 Имеется в виду письмо 145.
2 Записка Боткина, доставленная Белинскому через К. А. Горбунова,
не сохранилась. Об отношении Белинского в эту пору к Герцену и его
кружку см. письма 129, 133, 151.
3 М. А. Языков пробыл в Москве полтора месяца. См. об этом письма
137, 140, 141, 147.
4 См. письмо 129 и примеч. 14 к нему.
6 Белинский имеет в виду, вероятно, К. С. Аксакова.
6 Гоголь выехал из Москвы за границу, не заезжая в Петербург, 18 мая
1840 г. (ЛН, т. 58, 1952, стр. 583).
7 Об отъезде П. Ф. Заикина за границу см. письмо 150.
149. П. Н. КУДРЯВЦЕВУ
Печатается по автографу, хранящемуся в Отделе редкой книги
Библиотеки им. Горького МГУ (собрание П. Н. Кудрявцева). Впервые
частично опубликовано А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 527—528);
693
полностью (по копии из собрания А. Н. Пыпина) — в Письмах, II,
стр. 119—121.
Кудрявцев Петр Николаевич (1816—1858) — историк, беллетрист
и литературный критик, сотрудник «Телескопа», «Моск. наблюдателя»,
«Огеч. записок», «Литер, приб. к Русск. инвалиду» и «Современ-
ника»; студент Московского университета с 1836 по 1840 г.;. с осени
1847 г.— адъюнкт-профессор по кафедре всеобщей истории. В период
1838—1839 гг. П. Н. Кудрявцев принадлежал к числу ближайших дру-
зей Белинского, который ценил его как талантливого литерато-
ра и как человека высоких душевных качеств (см. письма 98, 99,
118,124). Этот взгляд на Кудрявцева Белинский сохранил и в начале
1840-х годов, долго не решаясь указать на несоответствие романтико-
идеалистических повестей и рассказов Кудрявцева тем задачам, которые
должна была решать передовая русская литература после появления
«Мертвых душ» и «Шинели» Гоголя. Во время пребывания Белинского
в 1843 г. в Москве окончательно определились и общественно-политиче-
ские расхождения его с Кудрявцевым. В воспоминаниях П. В. Анненкова
сохранился рассказ о дискуссиях Белинского с Кудрявцевым весной
1845 г. в Петербурге («Литер, воспоминания». М.—Л., 1928, стр. 438—441).
В письме к Боткину от 4/III 1847 г. Белинский уже безоговорочно осудил
либерала-идеалиста Кудрявцева, как «человека духовно малолетнего,
нравственного и внутреннего недоросля». В этом же письме Белинский
должен был признать измельчание Кудрявцева и как романиста: «Что
за узкое созерцание, что за бедные интересы, что за ребяческие идеалы,
что за исключительность типов и характеров».
Переписка Белинского с Кудрявцевым дошла до нас почти полностью:
5 писем Белинского за период 1840—1847 гг. и 7 писем Кудрявцева за
1839—1848 гг. (БКр, стр. 136—147).
Белинский имеет в виду письма Кудрявцева от 7/1 и от 3/1V 1840 г.
(БКр, стр. 137—142).
2 Белинский жил у П. Ф. Заикина до отъезда последнего 11 мая 1840 г.
за границу. См. письмо 150.
8 Повесть Кудрявцева «Блудящие огни», переименованная Краевским
в «Недоумение», была опубликована в «Отеч. записках» 1840 г. (№ 4,
отд. III, стр. 153—209) под псевдонимом: А. Н. Первоначально по-
весть эта намечалась Кудрявцевым для альманаха, затеянного Белин-
ским перед его переездом в Петербург (БКр, стр. 136—137; ЛН, т. 56,
стр. 137).
4 Положительная оценка повестей Кудрявцева дана была Белинским
в статье «Русская литература в 1841 г.» (ИАН, т. V, стр. 582). Об от-
ношении Белинского к повести Кудрявцева «Флейта» см. письма 99
и 124.
6 Белинский не соглашается с оценкой повестей Сулье «Влюбленный
лев» и «Призрак любви», данной Кудрявцевым в его письме от 3/1V
1840 г.
0 Имеется в виду предположение Грановского о посылке Куд-
рявцева за границу для подготовки к профессорскому званшо. Планы
эти осуществились только в 1845 г.
7 Об отношении Белинского в эту пору к «новому поколению» см. письмо
152 и примеч. 4 к нему.
8 Белинский встретился с Кудрявцевым в Петербурге в последних
числах августа 1840 г. См. письмо 165.
694
Литографированные изображения Ревекки, героини романа Вальтера
Скотта «Айвенго». Об этой литографии см. письмо 133.
150. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 529-531); дополнено Р.В.Ива-
новым-Разумником (стр. 83); полностью — в Письмах, II, стр. 123—128
1 Это письмо не сохранилось.
2 Цитата из стихотворения Лермонтова «Дума», напечатанного в «Отеч.
записках» 1839 № 1, отд. III, стр. 148—149.
■'* Белинский рассчитывал на то, что противодействие А. М. и В. А. Ба-
куниных браку Боткина с их дочерью будет сломлено. В Козицыне
жили тетки А. А. Бакуниной.
4 Bourgeois-gentilhomme — мещанин во дворянстве; герой одноименной
ком един М о ль ер а.
г> «Новый адвокат» — Н.А.Бакунин (он же — «глуздырь», иронически:
умник); «прежний» — М. А. Бакунин.
6 См. примеч. 5 к письму 95.
7 Цитата из «Тараса Бульбы» Гоголя (гл. IV).
8 В статье «Разделение поэзии на роды и виды» Белинский дал высокую
оценку роману Вальтера Скотта «Сен-Ронанские воды» (ИАН, т. V,
стр. 26).
9 Об этом см. письмо 137.
10 Об отношении Белинского к роману Гёте «Die Wahlverwandschaften»
см. письма 137, 145.
11 «Пертская красавица» (1825) и «Ниджелн» (1822) — романы Вальтера
Скотта. В рецензии на роман Загоскина «Кузьма Петрович Мирошев»
(1842) Белинский восторженно отозвался о романах Скотта (ИАН,
т. VI, стр. 32—36).
12 Об отношении Белинского к Каткову в это время см. письмо 132. «Иде-
альная история» — роман с А. М. Щепкиной (см. письма 112, 124)
13 См. примеч. 28 к письму 107.
14 В рецензии Белинского на «Пантеон русского и всех европейских
театров» 1840, № 3 дана высокая оценка переводу Н. М. Сатина «Бури»
Шекспира. Говоря о «ругачке на идеалистов», Белинский имеет в виду
свои суждения в этой рецензии о фантастике Шекспира, которую он
противопоставляет мечтательной и идеально-выспренной фантастике
Гофмана, Шиллера и Жана-Поля Рихтера («Отеч. записки» 1840,
№ 5,* отд. VI, стр. 19—21; ср. ИАН, т. IV, стр. 165—168).
16 Очевидно, имеется в виду статья Каткова о книге Максимовича.
См. примеч. 34 к письму 145.
16 В № 5 «Отеч. записок» 1840 г. был напечатан «Воздушный корабль»
Лермонтова (отд. III, стр. 1—3). «В запасе», очевидно, имелись
стихотворения Лермонтова: «Отчего» (№ 6), «Благодарность» (№ 6),
«Молитва» (№ 7), «Ребенку» (№ 9).
17 «Дума сокола», посвященная Боткину («Отеч. записки» 1840, № 5,
от^. III, стр. 131—132).
695
18 В № 5 «Отеч. записок» были напечатаны два стихотворения В. И. Кра-
сова: «Стансы к Дездемоне» и «Прости навсегда» (отд. III, стр. 102—103).
9 Куплеты Н. М. Сатина — «De profundis» (За упокой) («Отеч. записки»
1840, № 5, отд. III, стр. 100—101).
20 Об этих переводах см. письма 133, 141, 146, 156 и примеч. к ним.
21 См. примеч. 17 к письму 141.
22 См. письмо 126 и примеч. 32 к нему.
23 Очевидно, речь идет о статье Боткина «Рим». См. письмо 129 и примеч.
18 к нему.
151. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Ы. Пыпина). Автограф
собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано А. Н. Пышшым (BE 1874, № 12, стр. 531—534); дополнено
Н. А. Котляревским в 1892 г. (стр. 427); полностью — в Письмах, II,
стр. 128—135.
1 Это письмо не сохранилось.
2 Белинский в это время писал статью о «Герое нашего времени», по-
явившуюся в «Отеч. записках» 1840 г. (№6, отд. V, стр. 27—54 и № 7,
отд. V, стр. 1—38; ИАН, т. IV, №№ 24 и 38).
3 Т. Н. Грановский уехал на лето из Москвы в деревню.
4 См. письмо 150 и примеч. 2 к нему.
6 Мысли о национальном значении Пушкина и Гоголя Белинский разви-
вает в письме 152.
6 Моисей — библейский пророк, освободивший древних евреев от пре-
следований египетских фараонов. — Иисус Навпн— вождь еврейского
народа, ввел древних евреев в землю Обетованную.
7 Письма эти не сохранились.
8 «Спекулятивная натура», то есть человек, занимающийся спекулятив-
ной (умозрительной) философией —А. И. Герцен, переехавший на службу
в Петербург (см. ПссГ, т. IV, стр. 367). О его отношениях в это
время с Белинским см. письма 129, 133, 148.
9 Оценка этого романа дана в рецензиях Белинского на «Путеводитель
в пустыне» Купера и «Пират» Марриета (ИАН, т. IV, стр. 458—460;
т. V, стр. 519).
10 Белинский познакомился с П. В. Анненковым в конце 1839 г. на ве-
черах у А. А. Комарова, преподавателя русской словесности во 2-м
кадетском корпусе (см. «Литер, воспоминания» П. В. Анненкова, гл.. III.
М.—Л., 1928, стр. 185—186). О позднейших отношениях Белинского
и Анненкова — см. ИАН, т. XII, письма 293, 316, 319, 322 *и 326.
11 Муравьев Андрей Николаевич (1806—1874), литератор реакционно-
клерикального лагеря, близкий кругам Святейшего синода.
12 Якубович Лукьян Андреевич (1805—1839), поэт, сотрудник «Современ-
ника», «Литер, приб. к Русск. инвалиду», «Библ. для чтения».
18 Журнал «Маяк современного просвещения и образованности» выходил
с начала 1840 г. под редакцией мракобесов П. А. Корсакова и С. А. Бу-
рачка. Впоследствии Белинский вел ожесточенную борьбу с «Маяком»
и его вдохновителями (см. также примеч. 11 к письму 163).
696
14 Зеленой Семен Ильич (1810—1892), адмирал, сотрудник «Маяка».
Эпиграмму Соболевского с этим же прибавлением послал И. И. Па-
наев в Москву К. С. Аксакову 19/V 1840 г. (см. «Труды Всесоюзной
библиотеки им. В. И. Ленина», сб. IV. М., 1939, стр. 214).
16 «Русская песня» Кольцова («Так и рвется душа...») была опубликована
Белинским в «Отеч. записках» 1840, № 12, отд. III, стр. 266.
16 Катков приехал в Петербург вскоре после этого письма.
17 К А. Горбунов.
152. К. С. АКСАКОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано, с некоторыми
сокращениями, И. С. Аксаковым в газете «Русь» 1881, № 8; полностью —
Р. П. Маториной в БКр, 1948, стр. 23—25.
1 Это письмо не сохранилось.
2 Первые признаки назревающего разрыва Белинского с К. С. Аксако-
вым определились еще в Москве осенью 1839 г. (см. ЛН, т. 56, стр.
130—131). Об усилении разногласий между ними см. письма 131 и 157.
3 Спор Белинского с К. С. Аксаковым об особенностях национального
значения Пушкина и Гоголя продолжает их прежний спор на эту
тему (см. письмо 131).
4 Аксаков Иван Сергеевич (1823—1886) — поэт и публицист славяно-
фильского лагеря; в 1840 г.— студент Училища правоведения.
О встрече Белинского и И. С. Аксакова см. ЛН, т. 56, стр. 139
Мать К. С. Аксакова.
153. Д. П. ИВАНОВУ
Печатается* по автографу (ЛБ). Впервые (по копии из собрания
А. Н. Пыпина) опубликовано в Письмах, II, стр. 138—140.
Это письмо является ответом на письмо Д. П. Иванова от 30/V 1840 г
(ЛН, т. 57, стр. 213—214).
1 Д. П. Иванов в своем письме осведомлял Белинского о претензиях
И. И. Вологжанинова на вторичное получение уже возвращенных
ему денег.
2 См. письмо 61 и примеч. 2 к нему.
3 Письмо Н. Г. Белинского от 29/V 1840 г. (см. ЛН, т. 57,'стр. 212—213).
4 Жена Д. П. Иванова.
5 А. П. Иванов, брат адресата.
6 Белинский имеет в виду письма к нему: сестры А. Г. Кузьминой от 18/V
1840 г., П. П., Ф. С. и В. П. Ивановых от того же числа (ЛН, т. 57,
стр. 211—212) и перечисленные выше письма. Письмо «из-за границы»,
упоминаемое Белинским, вероятно, письмо П. Ф. Заикина от 13/VI н. с.
1840 г. (БКр, стр. 53).
7 В письме от 15/П 1840 г. Д. П. Иванов просил Белинского от имени
А. П. Иванова рекомендовать Боткину в качестве конторщика живо-
писца Н. 3. Зотова (ЛН, т. 57, стр. 207).
697
154. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 535—537); дополнено Н. А. Кот-
ляревским в 1892 г. (стр. 430—431), Е. А. Ляцким в 1908 г, (стр. 618)
яР. В. Ивановым-Разумником (стр. 55—57); полностью — в Письмах, II,
стр. 141—145.
1 Это письмо Боткина не сохранилось.— Ярмарка была в Нижнем-
Новгороде.
2 Письмо Белинского разошлось с письмом к нему Боткина от 17/VIII,
также извещавшего о смерти Н. В. Станкевича (Письма, II, стр. 393—394).
3 Цитата из стихотворения Г. Р. Державина «Ода на смерть князя Ме-
щерского».
4 Белинский в последний раз видел Станкевича перед своим отъездом
на Кавказ в апреле 1837 г. См. письмо 66 и примеч. 3 к нему.
5 Цитата из «Торжества победителей» Шиллера в переводе В. А. Жуков-
ского.
6 Эти письма не сохранились.
7 Это письмо неизвестно.
8 Фрауенштедт Христиан-Мартин-Юлиус (1813—1878), немецкий фило-
соф, сначала гегельянец, а впоследствии пропагандист Шопенгауэра.
Белинский, очевидно, имеет в виду его книгу «Этюды и критика тео-
логии и философии». Берлин, 1840.
!) См. примеч. 2 к письму 151.
10 См. письмо 151.
11 Письмо 155.
12 Этот замысел не был осуществлен. Об оставшихся от этой работы
статьях см. ИАН, т. VI, стр. 850—852.
ls Статья Рётшера, переведенная Боткиным, «Четыре новые драмы, при-
писываемые Шекспиру» была напечатана в № И «Отеч. записок» 1840 г.
(отд. II, стр. 1—24).
14 См. примеч. 3 к письму 123.
155. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина;. Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опубликовано
Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 167); полностью — в Письмах, II,
стр. 145—149.
1 Это письмо не сохранилось.— О свидании с Белинским в конце июня
1840 г. Бакунин, со своей стороны, писал сестрам 13/25 VII 1840 г
(Бакунин, т. III, стр. 6).
2 История Боткина — его роман с] А." А. Бакуниной. См. письма
137, 141, 142, 150, 154.
3 История Каткова — его роман с М. Л. Огаревой. О сплетнях, в рас-
пространении которых обвинялся в связи с этим Бакунин, см. Бакунин,
II, стр. 482.
698
4 Выражение из «Евгения Онегина» Пушкина (гл. 1, строфа V).
5 Реплика городничего из «Ревизора» Гоголя (д.- IV, явл. 15).
6 Герои повести Гоголя «Старосветские помещики».
7 О В. А. Дьяковой см. письма 66, 68, 77, 79 и примеч. к ним.
8 Дуэль Бакунина с Катковым не состоялась. Об этом эпизоде Бакунин
писал братьям и сестрам 29/VI 1840 г., уезжая из Петербурга в Бер-
лин (Бакунин, II, стр. 434—435).
;) Все названные письма, кроме письма к Кульчицкому (№ 159), не со-
хранились; возможно, что они не были написаны.
10 В «Отеч. записках» 1840 г. были напечатаны стихотворения И. П. Клюш-
никова (—0—): «Старая печаль», «Мой гений», «Красавице», «Городок»,
«Когда горя преступным жаром...», «Песня» («Мне уж скоро тридцать
лет...») и др. Но «Бабочки» между ними нет. Должно быть, Белинский
отклонил это стихотворение.
156. Н. X. КЕТЧЕРУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано (по копии
из собрания А. Н. Пыпина) в Письмах, II, стр. 149—150.
1 См. примеч. 17 .к письму 141.
2 См. примеч. 3 к письму 146.
3 Белинский имеет в виду только что законченный Кетчером перевод
трагедии Шекспира «Ричард II». В статье об «Очерках Бородинского
сражения» Белинский пользовался цитатами из этой трагедии в неиз-
данном переводе А. И. Кронеберга (ИАН, т. III, стр. 334—336; ср.
письмо 133). См. о нем также в статье Белинского «Разделение поэзии
на роды и виды» (ИАН, т. V, стр. 30, 57).
4 Трагедия Гёте «Эгмонт» не допускалась в России ни к печати, ни к по-
становке. Ее запрещение мотивировано было в 1832 г. тем, что «в оной
яркими красками представлено возмущение нидерландцев против
власти испанского короля» (ЛН, т. 4-6, 1932, стр. 919—920). Интерес
Белинского к «Эгмонту» вызван был саркастическим упоминанием
о характере героя этой трагедии в «Коте Мурре» Гофмана (анализ этого
высказывания об «Эгмонте» дан в письме Белинского к сестрам Баку-
ниным от 8/1II 1843 г. См. о нем также отзыв в статье «Разделение
поэзии на роды и виды» — ИАН, т. V, стр. 58).
5 Письмо Белинского написано под впечатлением только что прочитан-
ной им книги: «Кот Мурр. Повесть в четырех частях. Сочинение
Э.-Т.-А. Гофмана. Перевод с немецкого Н. Кетчера. Изд. И. Песоцкий.
СПб., 1840». Отклик Белинского на это издание, напечатанный в «Отеч.
записках» 1840, № 9 (ИАН, т. IV, № 58), очень близок к его характе-
ристике в настоящем письме. О В. С. Межевиче, который вел коррек-
туру этого издания, см. письма 147 и 164.
0 Белинский имеет в виду издание: Э.-Т.-А. Гофман. Серапионовы
братья. Собрание повестей и сказок. Перевод с немецкого И. Бессо-
мыкина, т. I— IV. М., 1835—1836.
7 Калмык — прозвище, возможно, А. Д. Галахова.
8 Артемов Петр Иванович — московский литератор, фактический ре-
дактор «Листка» (1831) и «Галатеи» (1839). Памфлетная характеристика
Артемова в куплетах о «Петре Ивановиче Злослове», упоминаемая
699
Белинским, была опубликована в «Репертуаре русского театра» 1840,
№ 8. Подпись «Артемовский» являлась не-фамилией автора стихов,
а намеком на адресата сатиры. Об отношениях Белинского и Артемова
см. в ЛЫ, т. 57, стр. 252—254.
9 Белинский узнал о смерти Станкевича 12 августа 1840 г. См. письма
154 и 158.
10 Цитата из баллады Шиллера «Торжество победителей» в переводе
В. А. Жуковского.
11 В «Отеч. записках» 1840, №11, опубликован был анонимный перевод
рассказа Диккенса «Квартира со столом и прислугой». С большим,
однако, основанием можно предполагать, что Белинский, говоря о
«романе», поручаемом для перевода Кетчеру, имел в виду «Оливера
Твиста», напечатанного в переводе А. Горковенко в «Отеч. записках»
1841 г.
157. К. С. АКСАКОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано, с некоторыми
сокращениями, И. С. Аксаковым в газете «Русь» 1881, № 8; полностью —
Р. И. Маториной в БКр, 1948, стр. 26.
1 Письмо К. С. Аксакова, на которое отвечает Белинский, не сохранилось.
2 Цитата из стихотворения Лермонтова «И скучно, и грустно...».
3 Об И. С. Аксакове и отношении к нему Белинского см. письмо 152'
* К. С. Аксаков давал Н. Г. Белинскому уроки немецкого языка. См.
письмо 131.
6 С. Т. Аксаков приехал в Петербург в начале сентября 1840 г. О встре-
чах с Белинским см. его письма к родным с 14/IX до середины декабря
1840 г. (ЛН, т. 56, стр. 141—147).
6 Мать К. С. Аксакова.
7 К. С. Аксаков отказался от поездки в Петербург и с Белинским с осени
1839 г. уже никогда не встречался. Переписка их закончилась письмом
критика от 28/VI 1841 г. Это письмо до нас не дошло, но о содержании
его можно судить по отклику Боткина в письме к Белинскому от 18/VII
1841 г.: «Прочел твое письмо к Аксакову. Ну, ну! Вот до чего дошло!
Но меня это нисколько не удивило. В Аксакове лежала всегда воз-
можность того, чем он теперь стал» («Литер, мысль» 1923, II, стр. 180).
158. А. П. ЕФРЕМОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые частично опубликовано
А. Н. Пыпиным (1876, т. II, стр. 52—53); полностью — Н. В. Шахов-
ским в сб. «Памяти В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 115—118.
1 Белинский отвечает на письмо Ефремова от 21/VI 1840 г. о болезни
и смерти Станкевича (БКр, стр. 48—50); в письме от 16/VIII 1838 г.
Ефремов сообщал о подробностях кончины Л. А. Бакуниной (см.
письмо 102).
2 Об отношении Белинского к Л. А. Бакуниной см. письма 94, 100,
101.
3 Письма Белинского к Станкевичу 1838—1839 гг. сохранились не пол-
ностью. См. письма 106, 109, 118, 124.
700
4 См. об этом примеч. к письму 53.
5 Об отношении Белинского к вопросу об отсрочке дуэли между Ба-
куниным и Катковым см. письмо 155. *
* О несостоявшейся дуэли Бакунина с В. К. Ржевским см. письмо 107
и примеч. 33 к нему.
7 Цитата из «Ревизора» Гоголя (ред. 1836 г.; д. IV, явл. 6).
8 Цитата из стихотворения Пушкина «Дар напрасный, дар случайный...».
* Белинский отвечает в этих строках на готовность Ефремова испол-
нить поручения или работу по журналу (БКр, стр. 50).
159. А. Я. КУЛЬЧИЦКОМУ
Печатается по автографу (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Впервые
частично опубликовано А. Н. Пыпиным (1876, т. II, стр. 56); пол-
ностью — в Письмах, II, стр. 155—157.
Кульчицкий Александр Яковлевич (1815—1845) — поэт и белле-
трист, переводчик Гейне, редактор «Харьковских губернских ведомостей»;
0 начала 1842 г. чиновник канцелярии Военного министерства; сотрудник
«Отеч. записок» и «Литер, газеты» (псевдоним: Говорилин). В 1842—
1843 гг. холостая квартира, которую Кульчицкий занимал вместе
с К. Д. Кавелийым и Н. Н. Тютчевым, являлась любимым местом отдыха
Белинского и центром, связующим всех членов петербургского кружка
великого критика (см. об этом воспоминания К. Д. Кавелина, И. И. Па-
наева и Н. Н. Тютчева). В сатирических очерках и фельетонах Куль-
чицкого Белинский, как свидетельствует его письмо к Боткину от 22/1
1841 г., особенно ценил «гумор, ум, чувство и хохлацкую наивность»
автора. В 1843 г. Белинский дал в «Отеч. записках» положительный от-
зыв об юмористической брошюре Кульчицкого «Некоторые великие и
полезные истины об игре в преферанс» (ИАН, т. VII, № 9), а в 1845 г.
о его же очерке «Омнибус», опубликованном в сборнике Некрасова
«Физиология Петербурга» (ИАН, т. IX, стр. 221). См. о нем также письма
134, 186, 190. '
Из переписки Белинского с Кульчицким сохранилось одно письмо
лервого и восемь второго — за время с 28/1 1840 по 1/XI 1841 г. (БКр,
•стр. 150—171 и 129—132).
1 Белинский, получив письмо Кульчицкого, в котором последний
говорил о своем «уважении и давней любви» к критику, сначала был
очень тронут этими признаниями (см. письмо 134), а потом в письме
от 14/1II 1840 г. с раздражением сообщал Боткину: «Беспокоит
меня ответ Кульчицкому — приличие требует его, а странность отно-
шений этих делает трудными ... право, we знаю, как и о чем писать:
поневоле придется написать вздору о том, что Харьков мне давно не
чужд по покойному Кронебергу и мистическому уважению ко всему
его семейству» (№ 141). Об этом же Белинский писал Боткину 16/1V
1840 г.: «О письме к Кульчицкому страшно и вспомнить — лень страш-
ная, а интересу никакого» (№ 140).
2 Перефразировка слов Хлестакова из «Ревизора» Гоголя (д. III, явл. 6).
3 Цитата из «Ревизора» Гоголя (ред. 1836 г.; д. IV, явл. 6).
4 Кульчицкий в письме к Белинскому от 28/1 1840 г. просил позволения
«в случаях нужных адресоваться» к нему, «как к человеку не чужому»
(БКр, стр. 151).
6 О И. Я. Кронеберге и его семье см. письма 98, 99, 134, 141, 160, а также
письма А. И. Кронеберга к Белинскому (БКр, стр. 123—134).
701
Григорьев 1-й, Петр Иванович (1806—1871), водевилист, актер Алексан-
дрийского театра. О его гастролях в Харькове см. статью А. К. <Куль-
чицкого> «Харьковский театр. (Приезд актера Григорьева 1-го)»
в «Литер, газете» 1840, № 53, от 3/VII, стлб. 1221—1226.
В автографе настоящего письма отчество Кульчицкого («Яковлевич»)
вписано рукою Боткина.
160. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 538, 549); дополнено Н. А. Кот-
ляревским в 1892 г. (стр. 432—433, 436), Е. А. Ляцким в 1908 г. (стр.
618—619); полностью — в Письмах, II, стр. 157—161.
1 Письмо Боткина, на которое отвечает Белинский, так же, как и упо-
минаемое письмо Белинского, не сохранилось.
2 О спорах Боткина с Белинским об Allgemeinheit (всеобщности) в любви
см. письмо 138.
3 См. письмо 154 и примеч. 8 к нему.
4 См. примеч. 28 к письму 70.
5 См. письмо 151 и примеч. 10 к нему.
G Речь идет о письме 155.
7 Письмо Белинского к А. И. Кронебергу не сохранилось. Ответ на него
от 28/IX 1840 г. см. в БКр, стр. 125. Письмо к А. Я. Кульчицкому —
159.
8 Статья А. И. Кронеберга «Обзор мнений о Шекспире, высказанных
европейскими писателями в XVIII-м и XIX-м столетиях» была напе-
чатана анонимно в «Отеч. записках» 1840, № 9, отд. II, стр. 1—50.
О его переводе «Ричарда II» Шекспира см. письмо 156 и примеч. 3
к нему.
9 Кого имел в виду Белинский под «известной дамой», неясно. О «дочери
бедных родителей», то есть о С. И. Кронеберг, см. письмо 134.
10 Письмо А. В. Кольцова к Белинскому от 15/VIII 1840 г. см. в Поли,
собр. соч. Кольцова. СПб., 1911, стр. 218—224.
11 Письма Грановского к Белинскому этого периода не сохранились.
161. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. П. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано А. Н. Пыпиным (БЕ 1874, № 12, стр. 539, 549); дополнено С. Не-
веденским («Русск. вестник» 1888, № 6, стр. 50—51), Е. А. Ляцким в
1908 г. (стр. 619—620); полностью — в Письмах, II, стр. 162—167.
1 Эти письма не сохранились.
2 Очевидно, И. Н. Кудрявцев, бывший в то время в Петербурге
(см. Письма, II, стр. 397).
3 Герцен дал Бакунину 2000 р. на поездку в Берлин (см. Бакунин, II,
стр. 421—422, 479). О проводах Бакунина Герцен вспоминал в статье
«Michel Bakounine» (ПссГ, т. VI, 1917, стр. 478—479).
702
4 Цитата из стихотворения Пушкина «Вакхическая песня».
* Заключительные строки стихотворения Лермонтова «Дума».
6 Выражение из повести Гоголя «Записки сумасшедшего».
7 Перевод книги Барро и Дарагона («Monfoit et les Albigeois par Barrau
et Daragon». Paris, 1840) появился в «Отеч. записках» 1840 г. под за-
главием: «Альбигойцы и крестовые против них походы в XIII столетии»,
за подписью: с франц. А. Шумилов (№ 6, отд. II, стр. 79—122; № 7,
отд.. II, стр. 1—38).
8 О статье Боткина (перевод из Рётшера) «Четыре новые драмы, при-
писываемые Шекспиру» см. письмо 154 и примеч. 13 к нему.
9 О какой статье идет речь, не установлено.
10 Это письмо Бакунина (от 4/IX 1840 г. из Берлина) не сохранилось.—
Об отношениях Белинского с Бакуниным в это время см. письмо 174.
i1 О столкновении Бакунина с Катковым см. письмо 155.
12 Катков собирался ехать в Берлин. Письмо к нему Боткина не сохра-
нилось.
13 Статья Каткова «Сочинения в стихах и прозе гр. С. Ф. Толстой» появи-
лась анонимно в «Отеч. записках» 1840, № 10, отд. V, стр. 15—50.
14 Письма Белинского к Н. А. Бакунину до 1841 г. не сохранились.
15 См. примеч. 3 к письму 123.
10 О Штраусе и Вердере см. письма 109, 112, 138 и примеч. к ним.
17 Об Entsagung (отречении) у Белинского с Боткиным был старый спор-
См. письмо 145.
18 В библиотеке Белинского сохранилось пять трагедий Софокла в пере-
воде И. И. Мартынова: «Антигона» (1823 г.), «Аякс» (1825 г.), «Фило-
ктет» (1825 г.), «Эдип-царь» (1823 г.) и «Электра» (1825 г.) (см. ЛН,
т. 55, стр. 497—498). Высокую оценку «Антигоны» Белинский дал
в статье «Разделение поэзии на роды и виды» (ИАН, т. V, стр. 54, 58).
19 Эта «история» биографам Белинского неизвестна.
20 Письма Кудрявцева к Белинскому, относящиеся к этому времени, не
сохранились.
21 Об ответе Никанора см. примеч. 5 к письму .162. Боткин обещал дать
Никанору 25 руб.
22 Стихотворения В. И. Красова «Флейта» и «Песня Лауры» были напе-
чатаны в «Отеч. записках» 1841, № 2, отд. III, стр. 155 и 1842, № 3,
отд. I, стр. 66.
162. Д. П. ИВАНОВУ
Печатается по автографу (ЛБ). Впервые опубликовано (по копии
из собрания А. Н. Пыпииа) в Письмах, II, стр. 167—168.
1 Это письмо Белинского разошлось с письмом к нему Д.!^- Иванова
от 3/Х 1840 г. (ЛН, т. 57, стр. 217).
2 Упомянутые письма не сохранились.
3 План поездки Белинского в Москву не осуществился.
4 Имеется в виду Н. 3. Зотов. См. о нем письмо 153 и примеч. 7 к нему.
70S
Н. Г. Белинский ответил на это письмо 12/Х 1840 г. сообщением о пре-
кращении сдачи им экзаменов (ЛН, т. 57, стр. 218).
163. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Иыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 541—543, 549); дополнено
G. Неведенским («Русск. вестник» 1888, № 6, стр. 51); Полностью —
в Письмах, II, стр. .168—174.
Ответное письмо Боткина см. в Письмах, II, стр. 399—403.
1 Письмо это является ответом на письмо Боткина от 22/Х 1840 г., в ко-
тором тот сообщал о своем охлаждении к А. А. Бакуниной, вызванном
ее странным поведением (Письма, II, стр. 397—398).
2 Белинский отвечает на строки письма Боткина: «Ясно, что она не лю-
била,— всё одна фантазия. Точно так же она думала любить Вене-
витинова, Станкевича, может быть, и тебя, если б ты умнее держал
себя».
8 Белинский, очевидно, имеет в виду свое чувство к А. А. Бакуниной
(см. письма 93, 95, 101 и др.).
4 Охлаждение к невесте, покойной Л. А. Бакуниной (см. письма 66
и 101).
I Стихотворение Пушкина «Под пебом голубым страны своей родной...»,
посвященное памяти Амалии Ризнич.
8 Катков уезжал в Берлин. В письме к Белинскому от 13/Х 1840 г.
Боткин сообщал Каткову о-согласии П. С. Мочалова поставить в свой
бенефис «Ромео и Юлию» в переводе Каткова (БКр, стр. 36). См. также
письмо Боткина к Белинскому от 4/Х 1840 г. (там же, стр. 35).
7 Кольцов жил у Белинского в Петербурге с 5 октября по 26 ноября
1840 г.
8 См. письмо 134 и примеч. 25 к нему.
9 См. примеч. 13 к письму 161.
10 В «Отеч. записках» 1840, № 10, было напечатано семь глав из повести
В. А. Соллогуба «Тарантас» (отд. III, стр. 231—255).
II Белинский имеет в виду свою рецензию «Ольга. Быт русских дворян
в начале нынешнего столетия», напечатанную в «Отеч. записках» 1840,
№ 10 (отд. VI, стр. 49—50; ИАН, т. IV, № 59). Рецензия эта была на-
правлена против СО. Бурачка и издаваемого им реакционного журнала
«Маяк». В ней упоминалось имя «Дзун-Кии-Дзын» (сукин сын). Под
доносом Белинский подразумевает статью Бурачка «Система филосо-
фии .Отечественных записок"» («Маяк» 1840, ч. IX, гл. IV, стр. 1—48;
см. там же — «Неорама», стр. 19).
12 Об А. Я. Кульчицком см* примеч. к письму 159.
18 Белинский намекает на интерес к нему С. И. Кронеберг, живущей
в Харькове. См. о ней письмо 134 и примеч. 2 к нему.
1* Стихотворение Н. П. Огарева «Деревенский сторож» было напечатано
в «Отеч. записках» 1840, № 9, отд. III, стр. 225.
704
164. В. II БОТКИНУ
U атается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрн '> К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано . I. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 543-544); полностью —
в Письмах. И, стр. 174—177.
1 Это письмо неизвестно.
15 См. примеч. 7 к письму 161,
3 Речь идет о стихотворении В. И. Красова «Песня Лауры», напечатанном
впоследствии в «Отеч. записках» 1842 г. (№ 3, отд. I, стр. 66) с таким
о ко7 г чан пем:
Не видели ль вы беса?
Он друг мой удалой,
Отъявленный повеса
С курчавой головой.
4 В «Отеч. записках» 1840 г., № 10 были напечатаны: статья Д. М. Иере-
вочшкова «Звездное небо», Ф. Л. Морогакина «О сочинениях 10. И. Ве-
ке на по славянской истории», статья Каткова о сочинениях С. Ф. Тол-
ст) семь глав из повести В. А. Соллогуба «Тарантас»; стихотворения:
Л о онтова «А. О. Смирновой», Кольцова «Перепутье», Красова
«Э я» («При. сильных страданьях...»), Клюшникова «Жизнь».
«А гхолик», Каткова «Кубок и вино (из Рюкерта)».
фные беседы о любезной моему сердцу китайской литературе» —
pei ия Белинского «Ольга. Быт русских дворян в начале нынешне! <
CTO.iv гия» (см. примеч. 11 к письму 163).
5 Перефразировка из «Записок сумасшедшего» Гоголя.
G Имеются в виду споры о «примирении с действительностью».
7 О зреводе А. И. Кронебергом «Ричарда II» см. примеч. 3 к письму
156. «Гамлет» в переводе М. П. Вронченко вышел в 1828 г., в переводе
Н. А. Полевого — в 1837 г.
См. примеч. 25 к письму 134.
<J Почесть П.Н. Кудрявцева «Звезда» попала только в № 3 «Отеч. записок»
18 г. (отд. III, стр. 10—43.— Подпись: А. Н).
10 В )теч. записках» 1840 г., № 11 была напечатана повесть И. И. Па-
ш за «Прекрасный человек» (отд. III, стр. 49—112).
11 ьма Кетчера к Белинскому не сохранились.
12 Ii ата из «Ревизора» Гоголя (д. IV, явл. 6).
13 О «Патфайндере» см. письмо 123 и примеч. 3 к нему.
14/Кони Федор Алексеевич (1809—1879), издатель «Литер, газеты»
[в*1841—1843 гг.
15 Бородин Андрей Николаевич (1813—1865). Им переведены только
«Цимбелин» Шекспира и «Манфред» Байрона («Пантеон» 1841, № 2).
В рецензии на IV часть «Пантеона русского и всех европейских те-
атров» 1840 г. («Отеч. записки» 1841, № 1; ИАН, т. IV, стр. 460—463
Белинский положительно отозвался о переводе «Цимбелина» Боро-
диным.
45 Белипский, т. XI 7Ат
18 О В. С. Межевиче см. также письмо 147 и примеч. 5 к нему.
17 Ответ Боткина на письмо Белинского от 25/Х 1840 г. (№ 163) см.
в Письмах, II, стр. 399—403.
18 Рабус Карл Иванович (1800—1857), художник-пейзажист, препода-
ватель Московского училища живописи и ваяния и Коястантиновского
межевого института. См. о нем биографическую заметку и материалы,
сообщенные Н. К. Смирницкой, в PC 1897 № И, стр. 307—321.
165. В. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пыпина). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано А. Н. Пыпиным (BE 1874, № 12, гт;« Г,'А— 503): дополнено
С. Неведенским («Русск. вестник» 1888, № 6, стр. 47), Е. А. Ляцким в
1908 г. (стр. 620—621) и Р. В. Ивановым-Разумником (стр. 79, 84); пол-
ностью— в Письмах, II, стр. 178—194. Отрывок, сохранившийся со
слов: «... в нем нет ни почвы ни воздуха», относится к этому письму
условно.
1 Упомянутые письма от 3 и 4/ХН 1840 г. см. в БКр, стр. 116—120.
2 Первое письмо см. в «Литер, мысли» 1923, II, стр. 175; второе — не
сохранилось.
3 Имеется в виду А. А. Бакунина.
4 См. письма 66, 68, 75, 77, 79 и примеч. к ним.
5 См. письма 75, 94, 100, 101 и примеч. к ним. .
6 Соллогуб Владимир Александрович, писатель.
7 Цитата из стихотворения Пушкина «Разговор книгопродавца с поэтом»
8 О «Патфайндере» см. письмо 123 и примеч. 3 к нему.
9 Цитата из «Евгения Онегина» Пушкина (гл. 4, строфа VII).
10 «Римским элегиям» Гёте в переводе А. Н. Струговщикова (СПб., 1840)
Белинский посвятил специальную статью в «Отеч. записках» 1841,
№ 8 (отд. V, стр. 23—48; ИАН, т. V, № 31).
11 О статьях «Бородинская годовщина», «Менцель, критик Гёте» и «Горе
от ума» см. письма 131, 133, а также ИАН, т. III, №№ 123, 129, 130.
12 Неточная цитата из повести И. И. Панаева «Прекрасный человек»
(«Отеч. записки» 1840, № 11, отд. III, стр. 75). «...пропахнувший
Жуковым» — табаком ф-ки Жукова.
13 Перевод Боткина из книги Джемсон «Женщины, созданные Шекспиром»
появился в «Отеч. записках» 1841, № 2, отд. II, стр. 64—92.
14 См. примеч. 25 к письму 134.
16 См. примеч. 16 к письму 107.
16 Точка зрения Герцена на «Wahlverwandschaften» («Избирательное срод-
ство») Гёте и разбор его Рётшером выражена в письме к Огареву от 20/11
1841 г.: «С<атин> говорит, что ты в восхищении от Рётшерова разбора
„Wahlverwandschaften", а я нахожу его, во-первых, ложным по идье,
во 2-х, ложным но воззрению и безмерно скучным. Гёте нисколько
не думал написать моральную притчу, а разрешил для себя мучитель-
706
ный вопрос о борьбе формализма ирака с избирательным сродством.
Брак не восторжествовал у Гёте (как думает Рётшер)» (ПссГ, т. 1*
1915, стр. 417).
17 О статье Рётшера «Четыре новые драмы, приписываемые Шекспиру»
см. примеч. 13 к письму 154. Здесь речь идет о драме «Лондонский
блудный сын».
18 См. примеч. 17 к письму 107.
19 «Король Лир» в переводе В. А. Якимова вышел в 1833 г.— А. И..
Кронеберг не перевел этой трагедии.
20 Письмо А. И. Кронеберга к Белинскому от 16/XI 1840 г. см. в БКр,
стр. 126.
21 О книге Шевырева см. примеч. 12]к письму 70. Цитаты из Платона1-*
взяты Белинским оттуда же (стр. 31—32).
22 Перевод Герпена из Тьерри — «Рассказы о временах меровингских.,
(Статья первая)» — был помещен в «Отеч. записках» 1841, № 2, за под-
писью: Искандер (см. ПссГ, т. II, 1915, стр. 410—414).
23 См. примеч. 4 к письму 133
24 «Записки одного молодого человека» Герцена были напечатаны в «Отеч'..
записках» 1840, №12 (отд. II, стр. 267—268), за подписью: Искандер..
25 Никольский^ Алексей Тимофеевич, художник, приятель К. А. Горбу-
нова.
28 Цитата из стихотворения Пушкина «19 октября» <1825 г.> («Роняет
лес багряный свой убор...»).
27 На Маросейке был дом Боткина.
28 О статье Каткова см. письма 161, 163.
29 Имеется в виду, очевидно, заметка «Выставка картин в Московскою
архитектурном училище» в разделе «Смесь» «Отеч. записок» 1840,,
№ 11 (стр. 23—27; за подписью: Один из посетителей выставки)..
30 Это письмо не сохранилось.
31 О статье Рётшера в переводе Каткова см. примеч. 8 к письму 109^
32 Горбунов был крепостным помещицы М. А. Владыкиной. Отпускную
он получил лишь 31 марта 1841 г. (см. ЛН, т. 57, стр. 361). О содей-
ствии Жуковского освобождению Горбунова данных нет.
83 Мадонну Бронзино в это время копировал К. А. Горбунов.
34 «Роберт-Дьявол» — опера Мейербера.
36 «Волшебный стрелок» — опера Вебера.
86 См. письмо 133 и примеч. 37 к нему.
87 Письма Белинского к Кольцову не сохранились.
38 Отклик Боткина на это письмо Белинского см. в его письме к К. А. Гор-
бунову от 20/XII 1840 г. (ЛН, т. 56, стр. 147).
707 4б*
1GG. Б. U. БОТКИНУ
Печатается но копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Пышша). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые опубликовано в Пись-
мах, II, стр. 194 (с датировкой: «между И и 14 декабря 1840 г.»). Да
тируется 11—12 декабря 1840 г. на основании упоминания Белинским
в этом письме «следующей субботы» — «21 декабря».
1 Бывшая квартирная хозяйка Белинского. О ее нужде сообщил
Д. П. Иванов в письме от 3/Х 1840 г. (ЛН, т. 57, стр. 217). Боткин
исполнил просьбу Белинского (см. там же, стр. 219).
А. В. Кольцов.
107. Б. П. БОТКИНУ
Печатается по копии (ИРЛИ, собрание А. Н. Нышша). Автограф
(собрание К. Т. Солдатенкова) неизвестен. Впервые частично опублико-
вано А. II. Пыпиным (BE 1874, № 12, стр. 563—564); полностью —
и Письмах, II, стр. 194—196.
Письмо 165.
2 Цитата из стихотворения Кольцова «Поминки. (Памяти Н. В. Стан-
кевича)».
3 «Буря» Шекспира в переводе II. М. Сатина.
4 Рецензия П. Н. Кудрявцева на «Лирический пантеон» А. Ф. М., 1840
(первый сборник А. А. Фета) была напечатана анонимно в «Отеч. за-
писках» 1840, № 12, отд. VI, стр. 40—42.
5 Выражение из «Ревизора» (д. III, явл. 5).
0 К. А. Горбунов в это время копировал Мадонну Бронзино.
7 (.) статье Герцена см. письмо 165 и примеч. 24 к нему.
8 В «Отеч. записках» 1840 г., №№ И и 12, были помещены стихотворения
Кольцова: «Русская песня» («Дуют ветры...»), «Лес», «Разлука», «Рус-
ская песня» («Так и рвется душа...»), а в №№ 1 и 2 за 1841 г.— «Что
ты спишь, мужичок...», «Грусть девушки», «Тоска по воле», «Ночь».
9 См. письмо 161 и примеч. 7 к нему.
10 Стихотворение Красова «Ворон» неизвестно.
J1 Речь идет о письме Кольцова от 15/XII 1840 г. (Ноли. собр. соч. Коль-
цова. СПб., 1911, стр. 226—230).
168. М. С. КУТОРГБ
Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано Н. И. Мор-
довченко в ЛН, т. 55, 1948, стр. 424.
Белинский познакомился с М. С. Куторгой вскоре после своего
переселения в Петербург. В письме к Боткину от 22 /XI 1839 г. Белин-
ский характеризует своего нового знакомого, как «молодого профессора,
товарища Редкина, гегелиаица и умного человека». Белинский знал
исторический очерк Куторги «Версаль», начало которого было напеча-
тано в «Отеч. записках» 1839 г. № 10 (стр. 30—56), а окончание, судя по
письму Краевского от 5/XI 1839 г. к А. В. Никитенко, подверглось
708
цензурному запрещению (ЛН, т. 55, стр. 368). Статью Куторги «Людовик
XIV», опубликованную в «Современнике» 1843 г,, Белинский в обзоре
«Русская литература в 1843 году» признал одной «из лучших учебно-бел-
летристических статей во всей прошлогодней журналистике» (ИАН, т. VIII,
стр. 98).
1 Значение этой поговорки было расшифровано Белинским в его знаме-
нитом письме к Гоголю от 15/VII 1847 г. из Зальцбрунна.
2 Эта записка пе сохранилась.
ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ
1. ПРОШЕНИЕ О ПРИЕМЕ В ЧИСЛО СТУДЕНТОВ
МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Печатается по автографу из дела Московского университета «О при-
шятии в студенты Виссариона Белинского» (Центр. Гос. архив литературы
и искусства. Москва). Впервые опубликовано А. Н. Пыпиным в. статье
«Материалы для биографии Белинского. Пребывание в Московском
;университете».— Сб. «Памяти В. Г. Белинского». М., 1899, стр. 107.
Свидетельство о рождении Белинского, выданное 10/V1II 1829 г., см.
* ЛН, т. 57, стр. 47.
О поступлении Белинского в Московский университет см. письма
А—13 и примеч. к ним.
2. ПОДПИСКА О НЕПРИНАДЛЕЖНОСТИ К МАСОНСКИМ ЛОЖАМ
И ТАЙНЫМ ОБЩЕСТВАМ
Печатается по автографу из дела Московского университета «О при-
нятии в студенты Виссариона Белинского», л. 5 (Центр. Гос. архив лите-
ратуры и искусства. Москва). Впервые опубликовано М. Я. Поляковым
з ЛН, т. 56, 1950, стр. 310.
3. ПРОШЕНИЕ О ЗАЧИСЛЕНИИ НА ДОЛЖНОСТЬ КОРРЕКТОРА
В УНИВЕРСИТЕТСКУЮ ТИПОГРАФИЮ
4. ПРОШЕНИЕ В ПРАВЛЕНИЕ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Эти документы печатаются по подлинникам архива Московского
Государственного университета им. М. В. Ломоносова. Впервые опубли-
кованы В. П. Гурьяновым в ЛН, т. 57, 1951, стр. 248—250.
О попытке Белинского поступить на должность корректора см. пись-
мо 47 и примеч. к нему.
Ь. ПРОШЕНИЕ В КОНСТАНТИНОВСКИЙ МЕЖЕВОЙ ИНСТИТУТ
Печатается по тексту первой публикации в статье В. Е. Якушкина
«Новые материалы для биографии В. Г. Белинского».— PG 1900, № 5>
стр. 418—419. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно.
О преподавании Белинского в Константиновском межевом институте
см. примеч. к письму 83.
710
6. СПРАВКА, ПРЕДСТАВЛЕННАЯ В КАНЦЕЛЯРИЮ
КОНСТАНТИНОВСКОГО МЕЖЕВОГО ИНСТИТУТА В ОТВЕТ НА ЗАПРОС
ОТ 23 МАРТА 1838 г.
Печатается по тексту первой публикации в статье В. Е. Якушкина
«Новые материалы для биографии В. Г. Белинского».— PC 1900, № 5,
стр. 423. Нынешнее местонахождение автографа неизвестно.
Настоящая справка находилась в «Деле» № 187 «О доставлении
списка об учителях Межевого института с показанием, какому из них
кто обучает предмету, сколько имеет часов и какое получает за это со-
держание как по институту, так и по другим учебным заведениям».
См. об этом примеч. к письму 83.
УКАЗАТЕЛЬ ПИСЕМ ПО АДРЕСАТАМ
Аксакову К. С. №№ 60, 65, 72,
117, 128, 131, 152, 157
Аксакову С. Т. №№ 83, 108
Александре Михайловне № 42
Бакунину А. М. № 96
Бакунину М. A. №№ 62, 66—68,
70, 71, 73, 74, 77, 78, 80, 84,
86, 93, 95, 100-102, 104, 107,
119, 138, 144
Бакуниным А. А., Л. А. и Т. А.
№№ 75, 76, 82
Бакуниным А. А. и Т. А. №№ 125,
140
Беер А. А. № 79
Белинским А. Г., К. Г. и Н. Г. № 22
Белинским Г. Н. и М. И. №№ 1,
2, 4—6, 9, 11. 12, 14, 16—19,
21, 28, 29
Белинским Г. Н., М. И. и К. Г.
№№ 3, 20, 27
Белинской М. И. №№ 13, 24,
33, 35, 40, 44, 45
Белинскому Г. Н. №№ 34, 36
Белинскому К. Г. №№ 23, 25,26, 30,
32,37—39,41,43,46, 47, 87, 143
Белинскому К. Г. и Иванову Д. П.
№ 48
Боткину В. П. №№81, 99, 111—
113, 126, 127 129, 133, 134,
136, 137, 141, 142. 145, 148.
150, 151, 154, 155, 160, 161,
163—167
Ефремову А. II. №№ 53, 54, 58,
59, 88—92, 97, 105, 110, 158
Иванову Д. П. №№ 63, 64, 130
135, 139, 153, 162
Ивановым А. П. и Е. П. №№ 7, 8
Ивановым Д. П., 11. П. и Н. Г.
Белинскому № 61
Ивановым П. П. и Ф. С. №№ 15,
31, 49
Каткову М. Н. № 132
Кетчеру Н. X. №№ 146, 156
Клюшникову П. П. №№ 94
Кольцову А. В. № 103
Краевскому А. А. №№ 55, 57,
120, 121, 123
Кудрявцеву П. П. № 149
Кульчицкому А. Я. № 159
Куторге М. С. № 168
Панаеву И. И. №№ 85, 98, 114—
116, 122
Полевому И. A. .N>№ 50, 51, 56
Попову М. М. № 10
Сатину Н. М. № 69
Сели ваковскому II. С. № 52
Станкевичу Н. В. № 106, 109,
118, 124
Языкову М. А. № 147
ПЕРЕЧЕНЬ И Л Л ЮСТ Р А Ц II П
Автограф первой страницы письма Белинского к Д. П. Иванову
от 7 августа 1837 г. Государственная библиотека СССР
им. В. И. Ленина (Москва) 144
Автограф первой страницы письма Белинского к П. П. Клюпши-
кову от 26—30 июня 1838 г. Государственный Исторический
музей (Москва) • 250
Автограф первой страницы письма Белинского к М. А. Бакунину
от 12—24.октября 1838 г. Государственный Исторический му-
зей (Москва) . . 312
СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
От редакции
письма
1829
1. Г. Н. и М. И. Белинским 1 сентября . . .
2. Г. Н. и М. И. Белинским. 2—5 сентября . .
3. Г. Н., М. И. и К. Г. Белинским. . около 10 сентября
4. Г. Н. и М. И. Белинским 26—30 сентября .
5. Г. Н. и М. И. Белинским 2 октября . .
6. Г. Н. и М. И. Белинским 9 октября
7. А. П. и Ё. П. Ивановым .... 20 декабря . .
8. А. П. и Е. П. Ивановым 21—31 декабря. .
9
10
11
13
15
18
20
24
1830
9. Г. Н. и М. И. Белинским .... около 5 января
10. М. М. Попову 30 апреля
11. Г. Н. и М. И. Белинским 7 мая .
12. Г. Н. и М. И. Белинским .... 4 июня . .
13. М. И. Белинской 25—30 июня
14. Г. Н. и М. И. Белинским. . . 24 сентября
32
35
37
39
40
41
183 1
15. П. П. и Ф. С. Ивановым . . .
16. Г. Н. и М. И. Белинским . . .
17. Г. Н. и М. И. Белинским . . .
18. Г. Н. и М. И. Белинским . . .
19. Г. Н. и М. И.Белинским. . . .
20. Г. Н., М. И. и К.Г.Белинским .
21. Г. Н. и М. И. Белинским . . .
22. К. Г., А. Г. и Н« Г. Белинским
23. К. Г. Белинскому
24. М. И. Белинской
18 32
25. К. Г. Белинскому
26. К. Г. Белинскому
13 января . . .43
22 января 46
17 февраля 47
3 марта 52
24 мая . . 53
19 августа 54
29 сентября 57
29 сентября 59
21 ноября 63
25 декабря 65
27 января 66
10 февраля 68
714
27. Г. Н., М. И. и К. Г. Белинским . 30 марта .
28. Г. Н. и М. И. Белинским ... .20 апреля .
,29. Г. Н. и М. И. Белинским . . . .21 июня . .
30. К. Г. Белинскому 21 июня . .
31. П. П. и Ф. С. Ивановым. . . . 10 сентября
32. К. Г. Белинскому 15 октября
70
72
75
75
79
80
1833
33. М. И. Белинской 20 февраля 87
.34. Г. И. Белинскому 20 февраля 90
.35. М. И. Белинской 21 мая 92
36. Г. Н. Белинскому 21 мая 96
37. К. Г. Белинскому 21 мая 97
38. К. Г. Белинскому 19 июля 99
39. К. Г. Белинскому -20 сентября 103
40. М. И. Белинской; 20 сентября 104
41. К. Г. Белинскому 8 ноября . . ... 105
42. Александре Михайловне 7 декабря ... . . 107
1 834
43. К. Г. Белинскому 19 января
44. М. И. Белинской 25 мая . .
45. М. И. Белинской 10—12 июля
46. К. Г. Белинскому 3 августа
47. К. Г. Белинскому 17 августа
48. К. Г. Белинскому и Д.П.Иванову 31 августа
109
110
112
ИЗ
114
116
1 835
49. П. П. и Ф. С. Ивановым .... 5 февраля
.50. Н. А. Полевому . .26 апреля
51. Н. А. Полевому 19 сентября
52. Н. С. Селивановскому . . . • . . 27 октября
119
120
121
121
1836
53. А. П. Ефремову 16—31 декабря 123
54. А. П. Ефремову декабрь ? 123
1837
55. А. А. Краевскому . . . . 14 января
56. Н. А. Полевому .... .25 января .
57. А. А. Краевскому .... 4 февраля
58. А. П. Ефремову ' 25 апреля -
59. А. П. Ефремову 4 мая
60. К. С. Аксакову 21 июня
61. Д. П. и П. П. Ивановым и Н. Г. Белинскому
62. М. А. Бакунину 28 июня
33. Д. П. Иванову' . 3 июля
64. Д. П. Иванову 7 августа
65. К. С. Аксакову 14 августа
66. М. А. Бакунину 16 августа
:<67. М. А. Бакунину 21 сентября
124
126
... 126
3 мая 129
130
130
.21 июня 133
. . 135
... 138
140
156
160
181
715
68. М. А. Бакунину 15 октября 183
69. Н. М. Сатину . . 15 октября 184
70. М. А. Бакунину 1 ноября 184
71. М. А. Бакунину . 15 ноября 202
72. К. С. Аксакову. 16—20 ноября 205
73. М. А. Бакунину . . . 15—20 ноября 205
74. М. А. Бакунину 21 ноября . 217
75. А. А., Л. А. и Т. А. Бакуниным . 3 декабря 224
76. А. А., Л. А. и Т. А Бакуниным . 9 декабря 225
183 8
77. М. А. Бакунину 1 января 226
78. М. А. Бакунину 3 января 227
79. А. А. Беер . .'. 13 января 227
80. М. А. Бакунину ... 14 января 228
81. В. П. Боткину' 18 января . . 231
82. А. А., Л. А. и Т. А. Бакуниным . 25—31 января 232
83. С. Т. Аксакову .... .10 марта . . . 233
84. М. А. Бакунину ... . 1—15 апреля 233
85. И. И. Панаеву . .... 26 апреля 234
86. М. А. Бакунину . .... 9—27 мая? 235
87. К. Г. Белинскому . . . 1—5 июня 237
88. А. П. Ефремову ' . . 1—15 июни 238
89. А. П. Ефремову . . 1—15 июня 238
90. А. П. Ефремову . .1—15 июня ... 238
91. А. П. Ефремову . ... около 10—'15 люня 238
92. А. П. Ефремову ... .20 июня? .... 239
93. М. А. Бакунину 20—21 июня . 239
94. П. П. Клюшникову 26—30 июня 250
95. М. А. Бакунину 18—19 июля 252
96. А. М. Бакунину ... . 1 августа 256
97. А. П. Ефремову 1 августа 258
98. И. И. Панаеву ... ... 10 августа 259
99. В. П. Боткину • .12 августа . . 262
100. М. А. Бакунину . 12—13 августа 266
101. М. А. Бакунину • . . . 13—15 августа 267
102. М. А. Бакунину 16—17 августа .... 276
ЮЗ. А. В. Кольцову • 25 августа или 5 сентября 281
104. М. А. Бакунину • . 10 сентября .... 281
105. А. П. Ефремову • сентябрь — октябрь 306
106. Н. В. Станкевичу 5—8 октября 306
107. М. А. Бакунину 12—24 октября 307
108. С. Т. Аксакову . . . 22 октября 348
109. Н. В. Станкевичу 8 ноября . . . 349
НО. А. П. Ефремову . ....... 22—24 декабря? 352
183 9
111. В. П. Боткину . . * 1—5 февраля 353
112. В. П. Боткину • . . 10—16 февраля 353
113. В. П. Боткину 15—20 феврали 360
114. И. И.Панаеву 18 февраля 360
115. И. И. Панаеву 22 февраля 361
116. И. И. Панаеву • 25 февраля . 363
117. К. С. Аксакову . • март—апрель 364
118 Н. В. Станкевичу ... 19 апреля 365
716
119. М. А. Бакунину .
120. А. А. Краевскому
121. А. А. Краевскому . . .
122. И. И. Панаеву
123. А. А. Краевскому
124. Н. В. Станкевичу
125. А. А. и Т. А. Бакуниным
126. В. П. Боткину . . .
127. В. П. Боткину .
128. К. С. Аксакову . ,
129. Г.. П. Боткину .
130. Д. П. Иванову
15—23- мая? 367
5 июля 368
19 августа 369
19 августа 371
24 августа . ... 375
29 сентября 8 <ктября 376
14—16 ноября . 412
22 ноября 413
30 ноября 421
8 декабря 422
16 декабря 1839 г.— 10 фев-
раля 18*0 г 424
30 декабря 430
184 0
131. К. С. Аксакову
132. М. II. Каткову
133. В. П. Боткину
134. В. П. Боткину
135. Д. П. Иванову
1°6. В. П. Боткину
137. В. П. Боткину
138. М. А. Бакунину .
139. Д. П. Иванову'
140. А. А. и Т. А. Бакуниным
141. В. П. Боткину ,
142. В. П. Боткину ...
143. К. Г. Белинскому •
144. М. А. Бакунину
145. В. П. Боткину . .
146. Н. X. Кетчёру .
147. М. А. Языкову •
148. В. П. Боткину .
149. П. Н. Кудрявцеву
150. В. П. Боткину .
151. В. П. Боткину •
152. К. С. Аксакову •
153. Д. П. Иванову'•
154. В. П. Боткину
155. В. П. Боткину
156. Н. X. Кетчеру
157. К. С. Аксакову .
158. А. П. Ефремову • .
159. А. Я. Кульчицкому
160. В. П. Боткину. .'
161. В. П. Боткину .
162. Д. П. Иванову • .
163. В. П. Боткину • .
164. В. П. Боткину •
165. В. П. Боткину -
166. В. И. Боткину •
167. В. П. Боткину •
168. М. С. Куторге .
10 января . .
1—31 января
3—К) февраля .
18—20 февраля •
21 февраля . . .
около 22 февраля .
24 февраля —1 марта
26 февраля •
26 февраля •
около 1 марта
14—15 марта .
19 марта .
9 апреля . .
14—18 апреля
16—21 апреля
16 апреля
16 апреля
24 апреля
24 апреля
16 мая .
13 июня
14 июня
17 июня .
12 августа . .
12—16 августа
16 августа
23 августа
23 августа .
3 сентября
5 сентября
4 октября .
4 октября
25 октября
31 октября . .
10—11 декабря
11—12 декабря
. 26 декабря .
. 30 декабря
433
436
437
448
459
463
465
478
488
490
491
497
498
499
501
516
517
518
519
521
526
532
535
537
541
545
546
546
549
551
555
560
561
566
569
583
583
585
711
ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ
1. Прошение о приеме в число студентов Московского университета 589
2. Подписка о неприиадлежпости к масонским ложам и тайным об-
ществам . . . 589
3. Прошение о зачислении на должность корректора в Универси-
тетскую типографию . . . 590
4. Прошение в правление Московского университета 591
5. Прошение в Константинорский межевой институт 591
6. Справка, представленная в канцелярию Константиновского
межевого института . . . 592
Примечания . . . 593
Условные обозначения . . 595
Указатель писем но адресатам 712
Перечень иллюстраций 713
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
Н. Ф. БЕЛЬЧИКОВ (главный редактор;, Д. Д. БЛАГОЙ,
Б. И. БУРСОВ (зам. главного редактора), А. Г. ДЕМЕНТЬЕВ.
В. А. ДЕСНИЦКИЙ, В. С. НЕЧАЕВА,
Н. К. ПИКСАНОВ, Б. В. ТОМАШЕВСКИЙ
Тексты писем подготовила и примечания к ним составила
К. П. Богаевскал при участии Н. Ф. Бельчикова, комменти-
ровавшего письма под номерами: № 10 (М. М. Попову);
№№ 50, 51, 56 (Н. А. Полевому); № 63 (Д. П. Иванову);
№ 69 (Н. М. Сатину); №№ 72, 117 (К. С. Аксакову); №№ 85,
98, 114-116 (И. И. Панаеву); №№ 120, 121, 123 (А. А. Кра-
евскому); № 168 (М. С. Куторге), и Ю. Г. Оксмана, коммен-
тировавшего письма под номерами: № 52 (Н. С. Селиванрв-
скому); №№ 53, 58, 59, 88—92, 97, 105, 110, 158 (А. П. Еф-
ремову); №№ 55, 57 (А. А. Краевскому); №№ 60, 65, 128,
131, 152, 157 (К. С. Аксакову); № 64 (Д. П. Иванову); № 103
(А. В. Кольцову); №№ 106, 109, 118, 124 (Н. В. Станкевичу);
№ 122 (И. И. Панаеву); № 132 (М. Н. Каткову); №№ 146,
156 (Н. X. Кетчеру); № 147 (М. А. Языкову); № 149
(П. Н. Кудрявцеву); № 159 (А. Я. Кульчицкому)
Редактор тома н. Ф. БЕЛЬЧИКОВ
Контрольный рецензент ф. я. ПРИЙМА
Редакторы издательства
К. А. Гусева и М. Б. Покровская
Технический редактор ESH. Симктш.
Корректор В. К. Гарди
РИСО АН СССР № 3—100В. Сдано в набор 11/11 1956 г.
Подп. в печать 2/VI 1956 г. Формат бум. 60х92»/1в- Печ. д. 45
+3 вкл. (45+0,2). Уч.-изд. лист. 44,8+0,2 вкл. Тираж 19 000.
Т-05070. Изд. № 486. Тип. зак. 171.
Цена 20 р.
Издательство Академии наук СССР.
Москва, Подсосенский пер., д. 21
2-я типография Издательства АН СССР
Москва, Шубинский пер., д. 10