/
Автор: Белинский В.Г.
Теги: статьи художественная литература литературная критика полное собрание сочинений
Год: 1955
Текст
i
vni
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
институт русской литературы (пушкинский дом)
ЕЕ 1МШ€ЕММ
ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
том
VIII
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
/л О С И D А
19 5 5
'АКАДЕМИЯ НАУК СССР
институт русской литературы (пушкинский дом)
ее тихшюшк
том восьмой
СТАТЬИ И РЕЦЕНЗИИ
1843-1845
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
/А О С К О А
19 5 5
СТАТЬИ
И
РЕЦЕНЗИИ
< РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ, ОКТЯБРЬ — НОЯБРЬ 1843 г.>
1. Повести и рассказы, соч. Нестора Куколь-
ника. Том П. Санкт-Петербург. В тип. К. Жерна-
кова. 1843. В 8-ю д. л. 264 стр.1
Мы уже не один раз имели случай говорить, что талант
г. Кукольника является весьма замечательным талантом в по-
вестях, которых содержание заимствуется им из русского,
особенно старого, быта, и что он оказывается совершенною
бездарностию, хватаясь за изображение жизни, знакомой ему
только из книг. Как бы для того, чтоб оправдать наше мнение,
неоднократно высказанное, г. Кукольник наполнил первый
том своих «Повестей и рассказов» повестями и рассказами из
времен Петра Великого; и теперь, словно с тою же целью, на-
полнил второй том своего сборника повестями и рассказами,
сюжеты которых заимствованы им из итальянской жизни.2
Боже мой! что за скука! Неужели для этих сонных, апатиче-
ских, бессвязных и лишенных всякого поэтического смысла
рассказов найдутся читатели и, пожалуй, еще и почитатели?..
Не думаем!
Но между этими итальянскими повестями есть одна русская.
Завязка и развязка ее ничтожны и пошлы; целое отзывается
Августом Лафонтеном; но подробности есть удивительные,
превосходные, достойные пера великого таланта. Вот, напри-
мер, письмо русского помещика, из деревни Лукачевки, к
сыну, в Рим:
Послушай, Евгений! На что это похоже?— писал старик-отец почер-
ком великого человека, т. е. почерком, который разбирает только опыт-
ная привычка.— Довольно тебе шататься за границей. Помнишь, я позво-
лил тебе на год, и то через силу, а теперь прошел не год, а без мала три.
Право, денег не пошлю, и те задержу, что Маша тебе посылает. Полно
баловать! Ведь не шутка, сколько мы лет не видались. В Питер отвезли тебя
но двенадцатому году; в пансионе продержал тебя француз пять лет,
там ты в университет пошел; очень нужно; я французу платил за то,
7
чтобы всему тебя научил; да и тут я не спорил: бог с тобой, пускай себе
учится, дурного нет; ну, выучился, на службу определился; пускай себе
служит: так и следует; ну, послужил довольно, говорю я; есть у тебя
другая служба; я стар; надо о крестьянах радеть, к доброму хозяйству
приучаться. Нечего сказать. Добрый ты сын; послушался, вышел в отстав-
ку, да и давай за границу проситься. Уж как ни больно было-нам, что
ты чужие земли прежде своей и прежде нас хотел видеть, да Маша уго-
ворила. Бог с ним, пускай себе едет, дурного нет. Отпустил я тебя за глаза
только на год, а вот уж без мала три; все мы под господом; слава богу, здоро-
вы, да в нашей старости один день, и прощай, Евгений. Так на то ли мы тебя
воспитывали, всем прихотям твоим потакали, чтобы за все труды и сни-
сходительность нашу никогда на этом свете с тобой уже и не увидеться?
Так смотри же, Евгений, зимой у нас с непривычки будет тебе скучно;
так гуляй себе до весны, а весной, к Вознесению, изволь прямо к нам в
деревню; пора тебя пристроить; пока и в твоей воле я господин; а умру,
тогда уж сам^за собой присматривай. Прости же, душа моя, ты у меня
один, Евгений, прости, да пиши почаще; я всегда твои письма по семи раз
читаю, да с Машей раза по три, да с мамзель Куси, у которой ты на ру-
ках от земли отрос; да тетушкам Пульхерии, Анне и Наталье Захарь-
евнам; да соседу нашему Сергею Андреевичу Беспужному, да жене его
и дочери, пока здесь были; куда семь, больше. Так смотри же, Евгений,
к Вознесению! А пока да сохранит и благословит тебя господь всем и
нам на радость. Беспужный больно хочет тебя видеть, и я того же хочу;
мы теперь в больших с ним хлопотах. Неурожай такой сильный, что и не
запомнят. Мы-то с ним еще ничего; сможем; а мелким дворянам трудно
приходится. Помогаем, чем бог послал, да вояжи, любезный Евгений,
вояжи крепко нас подрезывают. Еще для здоровья туда-сюда, а для
забавы, когда кругом нищета и голод... право, без упрека пишу. Только
приезжай к Вознесенью, всё забуду. Так прости же, Евгений. Храни тебя
бог и все святые. Прощай. Коли ты будешь возвращаться чрез швейцарское
государство, так не забудь в швейцарском городе Женеве часы для меня
купить. Деньги Маша вышлет. Как мы там с Суворовым были, так все
тамошние часы хвалили: да я тогда не был при деньгах; а московский
мой брегет — совсем испортился; был у нас на ярмонке часовой мастер,
деньги с меня большие взял, да и доканал брегета; хоть брось... Ну,
прощай! Береги себя, а пуще от фруктов; я от них в Требии в лазарете с
неделю пролежал и так еще, говорили, дешево отделался. А соблазн велик.
Знаю я Италию. Фруктовый сад, а для других винный погреб. Правда,
кислое, да дешево. Да ты, мой Евгений, умница, сам всё это знаешь и не
забудешь своего отца Павла Лукачева. Лукачевка, 5-го сентября 18** года.
А каково изображение обитателей Лукачевки и в особен-
ности ее владетеля и повелителя? Просто прелесть! Посмотри-
те сами:
Но всего занимательнее, всего грандиознее в Лукачевке были сами
хозяева. Павел Захарьевич Лукачев был человек лет шестидесяти с хво-
стиком; рослый, бодрый старик, краснолицый; несмотря на то, что во-
лосы его были уже седы дожелта, он всегда держался прямо, грудь вперед,
голову несколько назад; одевался в течение сорока лет всегда одина-
ково: военный сертук без эполетов; белая шапка с красным околышком;
сапоги всегда со шпорами, даже дома, даже во время случайного нездо-
ровья или, лучше сказать, нерасположения, потому что Павел Захарье-
вич отродясь болен был только два раза: под Требией от фруктов да на
Сен-Готарде, где он крепко прозяб, так что стал думать, будто он уже и
простудился, но в сражении согрелся, и всё прошло. Павел Захарьевич
любил много говорить, в особенности о суворовском итальянском походеf
8
но и от других предметов не отказывался, преимущественно от турецкой
войны, которая тогда была в самом разгаре; также нравился ему очень
двенадцатый год, «Юрий Милославский», «Комета», «^1ван Выжигин»,
затмения и сельское хозяйство. Характера Павел Захарьевич был
неопределенного, вроде шелковой материи с отливом: не то, чтобы сизого
цвета, не то, чтобы и коричневого; так что-то серединка на половине;
частенько он дарил нищему пятиалтынный, а иногда гонял его со двора
тростью, яко бродягу и дармоеда. И в домашнем быту Павел Захарьевич
иной раз надуется и ходит и говорит индейским петухом, а иной раз
фарфоровую вазу разобьют, нипочем, смеется над ловкостью Терентия,
родного брата Евдокима, и баста. Павел Захарьевич хорошо пел басом и,
уж не знаю, из подражания ли великому полководцу или так, по своей
охоте, всегда стоял на клиросе и силою голоса потрясал окна лукачев-
ской церкви; доставалось и домашним окнам, но только от смеха, а дома
Павел Захарьевич никогда не пел. Еще имел Павел Захарьевич одну не
столь важную привычку — чесать подбородок, особенно когда ему при-
ходилось не говорить, а слушать; но эта привычка была к лицу Павлу
Захарьевичу и означала веселое расположение духа, и Марья Захара
евна всегда радовалась в душе, когда по движению левой руки приметно
было, что Павел Захарьевич намеревается чесать подбородок. Марья
Захарьевна была значительно меньше ростом, нежели Павел Захарьевич;
но чего недоставало в вышину, то Марья Захарьевна вознаграждала
шириною. Волюм ее был особенно большого пространства; несмотря на
дородство и сорок лет, как она сама себе считала в течение десяти послед-
них годов, Марья Захарьевна весьма была свежа, отличного цвета лица,
который крепко смахивал на пивонию и происходил не от чего иного, как
от льда,потому что она каждое утро вытиралась этим водяным кристаллом.
Марья Захарьевна для супружеского равновесия говорила весьма мало;
не смеялась никогда громко, а только улыбалась; не пела на клиросе>
но зато курила трубку. Голову носила несколько набок для большего
сходства с упомянутым цветком; на голове не терпела ни чепца, ни шляп-
ки, а ходила простоволосая; дома всегда была одета одинаково, в зеленом
матерчатом капоте с красными бархатными обшлагами и таковым же
воротничком. Костюм сей был изобретен Цавлом Захарьевичем потому,
что он хотел и в наружном виде Марьи Захарьевны изобразить, что она
военная, т. е. супруга военного человека. При выездах в гости Марья
Захарьевна имела право руководствоваться собственною фантазией и не
упускала пользоваться оным. Характера она была положительно мягкого,
уступчивого, доброго и на все преступления многочисленной дворни
глядела сквозь пальцы. Особенных привычек не имела, но эато была
одарена разнообразными талантами: превосходно солила огурцы, квасила
капусту, готовила варенье и считала на счетах не только по части сложе-
ния, но и вычитала безошибочно. Сверх того, умела учить собачек и до-
водила их понятливость истинно до невероятной степени. Зефирка отво-
ряла сама двери, бегала в девичью или в кабинет Павла Захарьевича и
умела звать его и горничную Меланью к барыне, а В а летка крал из муж-
ских карманов платки так искусно, как будто учился в известных воров-
ских школах на восковых фигурах с колокольчиками. Само собою разу-
меется, что Марья Захарьевна из этого не делала никакой спекуляции, а
просто забавлялась, смеху ради. Вот и в этот вечер, в который вам при-
ходится свести с Лукачевыми знакомство, Марья Захарьевна сидела за
чайным столиком, курила трубку и умильно глядела на Валетку, а
Валетка то и дело ходил за Павлом Захарьевичем по комнате и улучал
минуту для похищения из его кармана красного шелкового платка.
— Отстань, Валетка!— говорил Павел Захарьевич, почесывая под-
бородок.— Право, побью! Мне теперь не до тебя! Завтра приедет Евге-
ний...
9
— Вот уж непременно и завтра,— сказала Пульхерия Захарьевна
таким тоном, как будто услышала лично ей обидную речь.
Есть такие характеры или, лучше сказать, способы изъяснения.
Что ни скажут, как будто обиженные. Право, есть; и тетушка Пульхерия
Захарьевна имела этот характер или, лучше сказать, способ изъяснения.
Другие две тетушки Евгения, Анна и Наталья Захарьевны, такого свой-
ства не имели и хотя были обе замужние, жили своими домами по сосед-
ству, а в Лукачевке только гостили, но столько уважаемы не были, как
Пульхерия Захарьевна, образец целомудрия и добродетели до такой
степени, что, прожив на свете за пять десятков лет, о мужчинах уже
не думала и даже не любила говорить об этом ненавистном ей поле.
Сердце ее принадлежало одному только племяннику, которого, надо вам
сказать, она никогда не видала, потому что при рождении Евгения и в
первые-годы его домашнего воспитания, на руках у мамзель Куси, Пуль-
херия Захарьевна проживала за триста верст от Лукачевки, в девичьем
монастыре, у знакомой игуменьи. Это случилось потому, что тридцати-
летняя дева в свете видимо получила отставку; не хотела быть предметом
насмешек; скрылась; но в сорок лет девой уже быть не стыдно—и Пульхе-
рия Захарьевна явилась в Лукачевку к особенному удовольствию хо-
зяев. Солидный ее рассудок скоро получил влияние на все семейные советы,
слова ее приобрели важность и значение, и потому Павел Захарьевич
крепко огорчился, услышав вопрос Пульхерии Захарьевны.
— Завтра!— сказал он голосом, страшным для домашних и церков-
ных окон:— завтра или никогда! Не изволь забыть, сестра, что завтра
Вознесение, а если Евгений забыл это, так прощай, Евгений! Он мне
больше не сын...
— Как не сын?
— Да уж так, не сын! Слушаться! Довольно я ему потакал по вашей
милости!
В это время Терентий, поставив перед мамзель Куси самовар, шел
назад, кажется, и мерным шагом, но на гладком полу поскользнулся,
упал, встал и хотел идти дальше. Но Павел Захарьевич дал ему оплеуху
и продолжал:
* — Сколько денег перевел Евгений! Сколько на одну почту вышло!
Мало того, что за свои письма плати, а то и за его маранье; напутает
всякой дребедени три-четыре листа, а Павел Захарьевич плати! Да что
я ему, приказчик, что ли? Никогда! завтра или никогда!
— Да вы зверь, Павел Захарьевич!..
— Сама ты зверь, сестра! И таких речей не говори! Мало мне от Ев-
гения терпеть приходится! Вот жду, будто на иголках; вчера пешком до
самой Пуговки дошел, думаю: авось, встречу сорванца. Сергей Андреевич
удивился; Лизавета Афанасьевна расплакалась, поцеловала дочку и ска-
зала: «Вот, Сергей Андреевич, как детей, любят!» Газет читать не могу:
как пришлет Сергей Андреевич, я только и посмотрю приезжающих; думаю:
избаловался Евгений; прежде, чем к нам, в Питер заедет; от него всякого
зла жди. От политики отстал; не знаю не только того, кто теперь остался
на испанском государстве королем, даже не ведаю, что наши с турком
сделали; чай, Царьград взяли, а Евгений не едет... так уж, сестра, в
звери прошу не жаловать... Завтра или никогда! сказано, и я на моем
слове постою. Фельдмаршал говорил про меня: «твердый», так я какой-
нибудь пешке, Евгению Павловичу Лукачеву, трунить над собой не по-
зволю. Я не зверь. Какой я зверь? почему я зверь? Вот зверь — Валетка.
Подай сюда платок, подай, али я и трость возьму. То-то же! я тебе не за-
бава! Так что же, сестра, я тебе Валетка, что ли? Зверь! хорош зверь.
Ты, сестра, посмотрела бы, как я флигель для него убрал; а женится,
сам во флигель перееду, а ему большие хоромы уступлю. А встречу какую
приготовил! Тут во всем уезде никогда люминации не видали. Сам я здесь
10
сорок без малого лет живу, ни одной плошки не запомню; надо было
за всем к губернатору посылать. Всю чиновность на завтра зазвал; му-
зыку у Литовцева выпросил; не приедет, так ведь на всю губернию
сраму наделает, пожалуй, еще в газетах припечатают. Да и состояние,
сестра, ты знаешь, какое нам досталось: сто душ без трех числилось по
ревизии; и какие души-то щедушные! мякиной кормились. За Марьей
Захарьевной что я взял? Пятьдесят, и тоже не души, а душонки. Бог
благословил; в 12-м году, в самую невзгоду, все плакали да хныкали,
а я триста душ накупил; да потом в 18-м году всех заложил, да еще при-
купил Мудровку; правда, дешево, да четыреста семь душ не шутка, и те
заложил; выплатился из долгу, сестер меньших замуж поотдавал, при-
даное справил... А Евгений не едет!—А Лукачевка? Только в ней
и было, что эти хоромы, да и те полуизгнили: ни убранства, ничего,—
сараи да и полно, а теперь?.. Зверь! Ты поди, сестра, у мужика
спроси, зверь ли я? У меня мужик, противу соседских, барином жи-
вет. Ну-ка, сестра, у которого мужика лошади, коровы и всякого скота
нет? Ну-ка, ну-ка, сестра!.. То-то же, зверь! —А Евгений, ему всё нипо-
чем; на готовое готовится: смерти моей ждет, что ли? Так пусть и сидит
на родовом, а благоприобретенное — мое; кому захочу, тому и подарю,
вот пусть только не приедет! И завтра после заутрени все поедем через
Пуговку, на большую дорогу. Пожалуй, у Сергея Андреевича обедню
отслушаем. Не его, так гостей встретим; как он себе хочет. В половине
двенадцатого за ужин усажу гостей, а ударит двенадцать... прощай, Ев-
гений! Там при всех волю мою скажу; тогда хоть у ног валяйся, не
помилую. Дай-ко, мамзель, мне стаканчик пуншу, с горя!..
Речь Павла Захарьевича навела на всех уныние; окна дрожали и
силивали тоску женщин; даже Валетка, приметив расположение Павла
ахарьевича, свернулся в крендель и уснул под стулом. Никто не смел про-
тиворечить, даже Пульхерия Захарьевна; она сделала отменно неприятную
мину, не хотела чаю и ушла, не простившись; Павел Захарьёвич долго еще
говорил в том же тоне; Марья Захарьевна выкурила еще две трубки и
слушала с тем же ровным вниманием. За ужином никто не мог есть; только
Павел Захарьёвич, с горя, съел жирную пулярку, выпил бутылку доброго
портвейна и, жалуясь на недостаток аппетита, ушел спать...»1
Всё это живо, естественно, верно,— словом, всё это так,
как только бывает у сильно даровитых писателей, хотя и есть
погрешности в языке и нет решительно никакого правопжсъ.-
ния. Но не забудем, что всё это подробности, а целое со-
вершенно лишено идеи и вертится на пустой любовишке и
пустых сладеньких эффектах неожиданного узнавания и род-
ственных свиданий. Хуже всего, в конце повести, апофеоза
татарского изъявления сыновней почтительности кувырка-
нием в ноги дражайшему родителю. Автор в восторге от
этой сцены...2
2, Картинки русских нравов. Санкт-Петербург. 1843.
В тип. «Journal de St.-Petersbourg». Книжки V и VI.
В V-й книжке 77, в VI-й — 69 стр.3
Пятая книжка «Картинок русских нравов» содержит в
себе картинки совсем не русских нравов. Остроумному Каза-
ку Луганскому вздумалось в статейке под несоответствующим
I
и
названием «Находчивое поколение» сделать очерк француза,
^который, прибыв в Россию в качестве гонимого легитимиста
молодым человеком, до старости (хотя гонимые легитимисты
существуют всего только тринадцать лет, и если в 1830 году
были молоды, то и теперь еще не стары) перебивается в ней
разными проделками и шутками. Многие черты в этой статей-
ке очень забавны. Таковы, например, сочиненные Петитомом
две русские басни, одна стихами, другая прозою, которые
говорят его воспитанники своим родителям. Выписываем
первую:
Один маленький собачка с великий злость
Грыз кость.
Большой собака приходил
И маленькой собачка спросил:
— Маленький собачка, зачем ты с великий злость
Грызешь кость?
Маленький собачка отвечал:
— Мне хозяин давал.
Нравоучение.
Следовательно, ничего не должно делать без позволения.
Но лучше всего показалось нам вступление в статейку:
Недавно один из хозяев по Зеркальной линии Гостиного двора, рас-
сматривая палку мою, в которую вкладывается зонтик, сказал: «Вот,
говорят, немцы наш хлеб едят; господь с ними, пусть едят: они нас добру
учат; не будь их, у кого бы мы стали перенимать? Они, вишь, до всего ра-
зумом доходят, а мы глазами».
Шестая книжка содержит в себе статейку г. Кукольника
«Преферанс, или + и — ». Это какая-то жалкая болтовня,
исполненная самого насильственного остроумия и самого на-
тянутого юмора. Как бы ни были вы смешливы, не улыбне-
тесь, читая этот странный набор слов, до смысла которого на-
прасно стали бы вы добиваться. И потому оставим его.в покое.
Картинки в обеих книжках большею частию прекрасны; пло-
хих нет вовсе. Это делает большую честь талантливому ка-
рандашу г. Тимма. Выгравированы его рисунки гг. Клотом,
Неттельгорстом и Линком тоже прекрасно; отпечатаны хорошо.
Для картинок можно покупать «Картинки русских нра-
вов»: они очень и очень стоят того. О тексте тут нечего и упо-
минать. Какой же даровитый поэт может написать хорошее
либретто, когда его пером управляют вдохновение и воля
компониста? Какой даровитый писатель может написать хо-
рошую статью, когда его пером и вдохновением управляет
воля рисовальщика? А, исключая Казака Луганского, в «Кар-
тинках русских нравов» не участвовал ни один даровитый пи-
12
еатель... Г-на Кукольника, конечно, нельзя отнести к числу
бездарных писателей, ибо он, словно по прихоти своей, при-
надлежит то к даровитым, то к бесталантным: *когда дело до-
шло до «Картинок русских нравов», он, как нарочно, при-
мкнулся к последним...
«Северная пчела» (№ 232) так отозвалась по случаю этих
двух книжек с хорошенькими картинками: «Если таких из-
даний, истинно народных, не покупать, так что же и поку-
пать! Советуем, однако ж, не откладывать, потому что навер-
ное этих книжечек скоро не станет». Эта похвала кажется нам
невпопад восторженною: подумаешь, что дело идет об истории
Петра Великого, написанной Пушкиным. Если не покупать
«Картинок русских нравов», так что же и покупать! Это из-
дание истинно народное... а почему?— потому что две первые
книжки заняты статьями г. Ф. Булгарина: вот он и прослав-
ляет в своих фельетонах целое издание, которому и конца не
предвидится и в котором, вероятно, явится еще не один лос-
кут его сочинений.
3. Разные повести. Санкт-Петербург. Типография импе-
раторской Академии наук. (Года не означено). В 16-ю
д. л. 230 стр.1
На обороте заглавного листка этой серенькой книжонки
напечатано: «Из журнала „Маяк*4 книжки XIX и XX 1841».
Стало быть, эта книжонка есть невинная спекуляция на вни-
мание читателей: разные повести, оставшись в этом никому не
известном «Маяке» без читателей, хотели во что бы ни стало
быть прочтенными и для этого заблагорассудили через два го-
да выйти в свет особенною книжкою. «Маяк» уже не в первый
раз прибегает к этому средству заставлять хоть кого-нибудь
прочитывать некоторые из его статей. К несчастию этого тем-
ного журнала, где-то издающегося, и еще к большему нашему
несчастию, одним только рецензентам достанется прочиты-
вать неслыханные и чрезвычайные статьи «Маяка», особо из-
даваемые.2 В книжке, о которой идет речь, три повести: пер-
вая из них, «Царское Село», писана женщиною, благоразумно
скрывшею свое имя; вторая, «Сельская быль», сочинена ка-
ким-то г. Веселым, а третья, «Заклад», написана каким-то
г. Тихорским. Оба эти господина очень неблагоразумно выста-
вили наружу свои имена. Первая повесть — пречувстви-
тельная; уж так и видно, что дамской работы! Она начинает-
ся фразою: «Вы знаете, что летние месяцы прожила я в Цар-
ском Селе». Не правда ли, что эта фраза очень неосторожно
капнула с пера на бумагу и что каждый из читателей имеет
право ответить на нее, бросая книгу под стол: «Не знаю да
13
и знать не хочу»? Живучи в Царском Селе, сочинительница
бродила по его садам с Виландом в руках. Боже мой! да кто ж
теперь читает Виланда и в самой Германии? Один раз со-
чинительница села в кусты (стр. 14, строка 19) и, вытащив из
большого ридикюля толстую, не дамскую книгу, не теряя на-
прасно времени, принялась за чтение немецкого ученого писа-
теля Платона, написавшего «Республику». Право, так! Лю-
бопытные могут справиться сами. Это самая достопримеча-
тельная и характеристическая черта повести «Царское Село»:
всё остальное в ней такой вздор, что не хочется и говорить о
нем и нет сил его запомнить.— «Сельская быль» напечатана
с двумя эпиграфами — французским: «C'est quelque chose de
moujique?»* и русским: «Квасной патриотизм!» Местами эта
повесть довольно удачно передразнивает гутор, т. е. мужицкую
речь, или байт по-мужицки, но в сюжете, в мотивах, чувст-
вах, мыслях она — ложь лжей и нелепость нелепостей. В де-
ревне мота и дурака-помещика между мужиками есть богачи!
Между ними один далеко превзошел в добродетели и благотво-
рительности карамзинского Флора Силина. «Кто третьего года
роздал на посев почти весь свой анбар; кто на свои деньги ку-
пил лошадь и корову вдове Аксинье; кто помогал хлебом и
чем ни попало вон его (одного парня) матери?» Фантазия!
Ребята борются, а девушки ободряют возлюбленных своим при-
сутствием, взглядами и улыбками: русская национальность в
флориановском пастушеском наряде! У каждого парня есть
зазноба, у каждой девушки — любимец сердца; ребята все
молодцы и комплиментисты, а девушки кокетки: клевета на
лапотную и сермяжную действительность, которая, не влюб-
ляясь, женится, а женившись, больно дерется! Анюта тоскует
по своем возлюбленном, а отец ее нежно расспрашивает о при-
чине хрусти: тогда она не может говорить от рыданий и только,
бросясь к отцу на шею, осыпает его поцелуями (стр. 102)...
К довершению всего, эта сермяжно-идеальная дева говорит
своему брадатому родителю не ты, а вы, и если называет его
батюшкою, а не папашею, то, вероятно, только из уважения к
проповедуемой «Маяком» народности. На 139 странице исправ-
ник краснеет при фразе мужика, что с беды да горя взятки
гладки: невероятность! Г-н Веселый (да простит ему господь
его неуместную веселость!) хотел в своей повести изобразить
неизреченное счастие быть мужиком — и, сам того не подо-
зревая, написал презлую карикатуру на это счастье. Соперник
идеального героя повести убивает проезжего купца и, с
ведома земской полиции, подбрасывает окровавленное платье
* Это что-то мужицкое? (Франц.)» — Ред.
14
убитого под пол избы Федора, которого осуждают на кнут и
каторгу. К счастию, земского заседателя лошадь разбила на-
смерть^ он, упав подле церкви, успел покаяться в своем зло-
умышлении.
Повесть «Заклад» г. Тихорского взята из малороссийского
быта. Героиня повести — Галя, в звательном падеже Галю.
Это напомнило нам «Вечера на хуторе» Гоголя, и потому мы
уже не в состоянии были дочесть до конца сказки г. Тихорско-
го. Охота же этим господам браться за изображение идилли-
ческого быта сельской Малороссии после «Сорочинской яр-
марки», «Утопленницы» и «Ночи перед Рождеством»! Охота им
сталкиваться с Гоголем! Уверяем вас, господа сочинители вро-
де неизвестного г.Тихорского, что это для вас так же невыгодно,
как для вывесочного маляра сталкиваться в сюжетах своих
аляповатых картин с грандиозными созданиями Брюллова или
грациозными творениями Моллера.
Прочь эту вздорную книжонку!
4. Голос за родное. Повесть. Соч. Ф. Ф а н-Д и м. Санкт-
Петербург (.) Типография императорской Академии
наук. 1843. В 16-ю д. л. 320 стр.1
Только что одну книжонку прогнали — глядим, лезет дру-
гая, и всё в том же духе и в том же тоне.2 Как и у первой,
на обороте заглавного листка безграмотно напечатано: «Из жур-
нала „Маяк" книжки XIX и XX'1841». Сколько помнится нам,
мы уже когда-то читали это маяковское нещечко и уже говори-
ли о нем в Библиографической хронике «Отечественных запи-
сок».3 Содержание этой книжонки вполне соответствует ее се-
ренькой наружности: оно не то, чтоб уж чересчур нелепо, да
и не то, чтоб и очень отличалось смыслом, а так, середка на
половине. Главные элементы этой книжонки: крайняя ограни-
ченность взгляда и чрезвычайная бездарность выполнения;
а результат их — скука смертельная... ш
5. Странствователь по суше и морям. Книжка вторая.
Санкт-Петербург. В тип. И. Бочарова. 1843. В 12-ю
д. л. 183 стр.4
Эта вторая книжка так же хороша, занимательна, умна, хо-
рошо изложена и исполнена содержания, как и первая. От
всей души рекомендуем ее нашим читателям и смело обещаем
им от нее много удовольствия и столько же пользы. Равным об-
разом от всей души желаем, чтоб третья книжка не замедлила
выходом и чтоб числу книжек умного и занимательного «Стран-
ствователя» конца не было.
15
6. Рассказ. П. М. Автора ловести: Муж под башмаком и
проч. Записки удивительного человека. 1843. Санкт-
Петербург. В тип. Штаба Отдельного корпуса внутрен-
ней стражи. В 8-ю д. л. Часть 1-я — 22, часть Н-я —
29 стр.1
Господин, беспрестанно рекомендующий себя Петербург-,
ской публике автором повести: аМуж под башмаком и проч.»,
имеет то же самое значение в русской литературе, какое и на-
ши доморощенные драматурги, поставляющие для бенефисов
Александрийского театра разные «драматические представле-
ния». У него свой юмор, свой взгляд на вещи, которые делают
его решительным Поль де Коком петербургского низшего лю-
да, громко аплодирующего и по нескольку раз вызывающего
любимых актеров в Александрийском театре. Между юмори-
стическими выходками, понятными и забавными только для
этого рода публики, попадаются у него иногда и действитель-
но ловкие намеки и острые выходки. Одна такая есть в скуч-
ной массе пустой болтовни и натянутого юмора, названной
«Записками удивительного человека». Какая-то публика хочет
иметь своего гения в литературе и производит выборы. Один
из кандидатов в гении таким образом хлопочет попасть в это
звание:
— Вы что ж, болваны, стоите!—кричал какой-то черноватенький
старичок, толкая в шею простоволосых крестьян и мещан.— Кричите
за мной! Прочь всех! Это всё западная развратная литература! Это всё
молодежь! Давайте нам старожилов! Давайте писать чистым мужицким
. языком. Слушайте! Мы расскажем вам сказку о том, как Трифон купил
корову у Антона! Мы гении! мы гении!
Это довольно забавно и довольно похоже на правду!
.7. Памятник искусств. Санкт-Петербург. (Типографии и
года не означено). Две тетради. В 4-ю д. л. В одной
тетради — 48, в другой — 48, 50 и 16 стр.2
Ба! старые знакомые! как давно не видались — к обоюдно-
му удовольствию! Итак, это дикое издание еще живо,
еще продолжается! «Памятник искусств»... Развертываем:
статья «Сестрорецк» с планом этого города. Где ж тут искус-
ства, где его памятники? В другой тетради биографии Це-
заря (посредственная), Байрона (очень недурная) и Лесажа
(так, ни то, ни сё). Хоть эти биографии, конечно, и больше
относятся к искусствам, чем Сестрорецк, но всё же мы не ви-
дим в них никаких памятников искусства, а видим статьи
больше или меньше хорошие, больше или меньше сносные по
содержанию и довольно плохо переведенные. Составитель
16
«Памятника искусств» напоминает собою ноздревского повара
(в «Мертвых душах»), который «руководствовался больше
вдохновением и клал первое, что попадалось под руку: стоял
ли возле него перец—он сыпал перец; капуста ли попадалась—
он совал капусту, пичкал молоко, ветчину, горох, словом—
катай-валяй, было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно,
выйдет».
8. Речь об истинном значении поэзии, написанная для про-
изнесения в торжественном собрании императорского
Харьковского университета 30 августа 1843 года
адъюнктом А. Метлинским. Харьков. В уни-
версит. тип. 1843. В 8-ю д. л. 62 стр.1
В этой «Речи» можно найти всё, что угодно, кроме истинно-
го значения поэзии. Автор очень ловко маневрирует около
своего вопроса, но не нападает на него, не хватает его. Оттого
много фраз и слов, речь длинна и скучна, а дела в ней нет.
В иных местах пустейший набор слов выдан за краткие и много-
объемлющие характеристики, например:
Камоенс, ограничивший свою поэму подвигами отечества, прозву-
чал песнию по бурным океанам вослед мореходцамЛузитании. В Испании
Кальдерон раскрывал в тайнах религии мирное просветление человека,
встревоженного бурею мятежных страстей; Сервантес глубоко проница-
тельным взглядом обнажил двуличность жизни, в которой нередко сует-
ливое ничтожество таится под видом торжественной важности мнимых
подвигов (стр. 10—И).
Творец небесный! что это такое? Неужели это характери-
стики Камоенса, Кальдерона и Сервантеса? И неужели так
должно понимать великое создание Сервантеса — «Дон Ки-
хот»? По всему заметно, что автор «Речи» много читал и много
думал, но, за отсутствием в душе непосредственного созерца-
ния таинства поэзии, ничего не вычитал, ничего не выдумал.
Говоря о сущности поэтического выражения, автор «Речи»
приводит иногда такие примеры, в которых не только поэ-
зии, но и смысла нет, например:
Бежит в свой путь с весельем многим
По холмам грозный исполни;
Ступает по вершинам строгим (т. е. острым),
Презрев глубоко дно долин. 2
Знаем, что против нас подымутся крики и вопли за резкий
приговор стихам великого человека. Отвечаем заранее этим
господам: великого человека, написавшего эти стихи, уважа-
ем, а в этих стихах его всё-таки не видим ни поэтического, ни
другого какого-либо смысла...
2 Белинский, т. VIII 27 , ■ — —
Силясь определить поэзша и так и этак и видя, что такое
дело решительно не удается, автор «Речи» вздумал было
противопоставить ее, как выражение духа, чувственности,
забыв, во-первых, что чувственность есть необходимый момент
самой поэзии, что, во-вторых, идеальная сущность поэзии со-
стоит не в духовности, а в идеальной всеобщности, дающей себя
чувствовать в индивидуальном и частном, и что, наконец,
вследствие этого сама чувственность может иметь всеобщее,
идеальное значение, какое и имела у самого эстетического в
мире народа—древних греков. Всё это показывает, что или
г. Метлинскому надо еще поучиться, отложив сочинение речей,
или что тайне поэзии нельзя выучиться, если натуре человека
не присуще откровение этой тайны...
9. История князя Италийского, графа Суворова Рымник-
ского, генералиссимуса российских войск. Сочинение
Н. А. Полевого. Рисунки гг. К о ц е б у, Ж у-
ковского, Шевченки; гравировка на дере-
ве, в Париже, гг. Andrews, Best, Le Loire, и в
С.-Петербурге, г-на Дерикера и др. Санкт-Петербург.
В тип. «Journal de St.-Petersbourg». 1843. В 8-ю д. л.
336 стр.1
Ни у кого нет столько противников и врагов, как у кри-
тики. Нет нужды объяснять, почему терпеть ее не могут не-
которые сочинители: Крылов давно сказал, что «поддель-
ные цветы дождя боятся».2 Но критику не жалуют многие и
из читателей}—одни, смешивая ее с .полемикою, на лично-
стях, а не на деле основанною, другие — видя в ней вредную
для успехов литературы острастку и возрождающемуся та-
ланту и ревнобтному трудолюбию. Разумеется, ничего нет
пошлее полемики, основанной на личностях; но полемика, ос-
нованная на живом убеждении, — душа всякой литературы,
главдейший признак жизненности всякого нравственного су-
ществования. А что и в нее необходимо должны вкрасться
личности, это доказывает только, что чистого золота не про-
изводит природа, но что оно достается с рудою и в гораздо
меньшем количестве, нежели руда. Что же касается до вреда,
какой наносит критика литературе, убивая юные и робкие та-
ланты в самом начале их развития,— это решительно ложь.
Не стоит и говорить о таланте, который так хил и слаб, так
мало самостоятелен и самоуверен, что его можно убить одною
критикою. Да и в наше время трудно кого-нибудь запугать
критикою: к ней так все привыкли, что никто не боится ее;
теперь ею нельзя застращать ни таланта, ни бездарности. Не-
которые еще и за то не любят критики, что она мешает иным
18
сочинителям находить в литературе верное и честное сред-
ство к обеспечению своего положения. «Какое вам дело,— го-
ворят эти резонеры,— что книга плоха? Но ее ^написал неж-
ный супруг, примерный отец, и она должна была бы послу-
жить к благосостоянию сего счастливого семейства, если б
вы не помешали своею критикою ее успеху в публике». — «А
какое мне дело (отвечает критика), что книгу написал нежный
супруг и примерный отец? Я имею дело не с ним, а с книгою,
и мой долг сказать, что она плоха. Я готова, с своей стороны,
отдать полную справедливость семейным и гражданским доб-
родетелям сочинителя, охотно хвалю его за попечительность
о его детях; а всё-таки это не мешает мне, честной и знающей
долг свой критике, сказать, что книжка его плоха. Я не ме-
шаю этому нежному супругу и примерному отцу исполнять
его обязанности к семейству: пусть же и он не мешает мне ис-
полнять мою обязанность к публике — предостерегать ее от
литературных козней и подобных карманных опасностей».1
Но всё это нейдет к делу. Дело в том, что оконченная те-
перь изданием так называемая «История Суворова» есть жал-
кая и ничтожная компиляция, наскоро составленная из га-
зетных реляций. В ней нет ни взгляда, ни мысли, ни даже по-
рядочного рассказа. О промахах и частных недостатках сто-
ит ли говорить там, где вся книга — промах?.. К тому же она
писана для картинок, стало быть, она — заказ, а не свобод-
ное произведение ума, таланта и знания. Картинки в этой
жалкой будто бы «Истории Суворова» — карикатуры, впро-
чем, без всякого злого умысла писанные на Суворова и на его
подвиги. Словом, и текст и картинки—всё из рук вон плохо.
Бумага и печать не дурны, но обезображены пестротою
безграмотно поставленных прописных букв.
10. История Петра Великого, сочинение Н. П. Л а м-
б и н а, с 600 оригинальными рисунками, портретами
и украшениями Д. Я н ц е н а. Посвященное всем
русским издателем Ф. И. Эльснером. Санкт-Петер-
бург. Печатано в типографии Карла Крайя. 1843.
В 8-ю д. л. 740 стр.2
Вещи имеют двоякое значение и двоякую ценность: безот-
носительную и относительную. Если на «Историю Суворо-
ва» смотреть просто и прямо — текст плох, картинки плохи;
если на «Историю Суворова» смотреть, сравнивая ее с «Исто-
риею Петра Великого» г. Ламбина, также теперь оконченною,
то текст и картинки ее могут показаться гениальными произ-
ведениями. Это доказывает, что и безобразие и красота имеют
свою бесконечность. Трудно поверить,— однако ж это правда.
Чего доброго, может появиться издание, которое, по тексту и
картинкам, будет еще хуже изданной г. Эльснером «Истории
Петра Великого»! Говорить о ней много нечего. Текст—
жалкая компиляция, дурно составленная из книги Голи-
кова; картинки — цвет и краса лубочной суздальской рисов-
ки и гравировки. Между тем, это издание, без зазрения сове-
сти, величает себя «великолепным», тогда как и напечатано-то
оно довольно серенько. За пятнадцать рублей серебром, или
пятьдесят два рубля с полтиною ассигнациями, г. Эльснер
посвящает его «всем русским»!.. Разбирая книги, мы никогда
не говорим о ценах; но здесь нельзя не сделать этого. Для
кого это издание? По тексту и картинкам — для простого на-
рода; но кто же из простого народа в состоянии за такую чу-
довищную цену приобрести такую безобразную книгу?.. Для
читателей образованных классов общества? Но что им с нею
делать? Неужели читать текст г. Ламбина и любоваться кар-
тинками г. Янцена?..
11. Полное собрание сочинений Фаддея Булгарина. Новое,
сжатое (компактное) издание, исправленное и умно-
женное. Том второй. Димитрий Самозванец. С порт-
ретом автора и снимком с его почерка. Санкт-Петер-
бург. В тип. Н. Греча. (Года-не означено). Том третий.
Записки Чухина и Мазепа. Издание М. Д. Ольхина.
Санкт-Петербург. В тип. К. Жернакова. 1843. Том
четвертый. Петр Иванович Выжигин. Санкт-Петер-
бург. В тип. К. Жернакова. В 8-ю д. л. Во II томе
319, в III — 327, в IV — 237 стр.1
Судьба этого издания довольно странна: части его печата-
лись в разных типографиях и в разные годы, а потому каждая
вышла с особенным заглавием. Так, на заглавном листке одной
вы" находите фразу: «С портретом автора и снимком с его по-
черка» — фразу, которой более не находите на заглавных лист-
ках других томов. Заглавный листок третьего тома украшен
фразою: «Издание М. Д. Ольхина», и этой фразы опять нет ни
на одном из других томов. Но это мелочи. Гораздо важнее то
обстоятельство, особенно характеризующее странную судьбу
странного издания, что тогда, как выпускается в свет, вероят-
но, прежде ещё отпечатанный второй том и вновь отпечатан-
ные третий и четвертый томы,— первый том, давным-давно
отпечатанный, давным-давно уже продается везде с прочими
изделиями того же сочинителя, преимущественно с его «Рос-
сиею»... Кстати, о продаже сочинений г. Булгарина. В «При-
бавлениях» к 234 № «Санкт-Петербургских ведомостей» (стр.2,
407) напечатано следующее курьезное, по содержанию и по
20
изложению, «Уведомление о книге», которое мы выписываем
здесь со всевозможною точностию:
За излишеством оюелают распродать сочинения по сходной цене, чтоб
распространить продажу оных и доступно было бы приобресть их всякому,
сим объявляется, что отныне можно будет получать во всех лавках и за-
ведениях (?) Апраксина двора, на рынках и у разносчиков в мешках следую-
щую книгу:
СОЧИНЕНИЯ ФАД. БЕНЕД. БУЛГАРИНА. В 4 томах. 1843 г.
Напечатанные по рукописи автора верно и исправно и цену положил
за них сам автор весьма дешевую, на лучшей любской бумаге, 15 р. асе.
Мы не почитаем нужным распространяться в каких бы то
ни было объяснениях насчет этого и без того ясного дела: на-
ше намерение было — сообщить его публике как любопыт-
ный факт заднего двора российской словесности. Но, чтоб
любопытный факт этот был нами передан не только верно, но
и вполне, мы должны выписать из 226 № «Северной пчелы»
следующие строки одного из фельетонистов этой газеты,
г. Булгарина:
Ф. Булгарин просит, весьма вежливо, г. книгопродавца Ивана Ти-
мофеевича Лисенкова не превозносить его раздутыми похвалами и не
порицать литературных его противников в книжных объявлениях, сочи-
няемых самим г. Лисенковым, в той цели, чтоб продать четыре тома мел-
ких сочинений Ф. Булгарина, напечатанных им, г. Лисенковым, с такими
ошибками и промахами, что сам автор не узнает многих из своих трудов. Об
этих четырех томах теперь даже говорить некстати потому, что М. Д. Оль-
хин издает компактно «Полные сочинения Ф. Булгарина» и что эти четыре
томика, о которых гласит хвалу г. Лисенков, будут совершенно исправ-
лены и переделаны автором и, войдя в общий состав, будут продаваться
по полутора рубля серебром (за все четыре томика), когда теперь г. Лисен-
ков объявил им цену 15 рублей ассигнациями, а с пересылкой по пяти
рублей серебром. Гомеровские (?) похвалы г. Лисенкова Ф. Булгарин
вовсе не принимает на свой счет, а приписывает их милым пятнадцати
рубликам ассигнациями, во всяком случае удивляясь чудному красноре-
чию г. Лисенкова...
Из 183 № «Северной пчелы» мы узнаем, что издаваемые
г. Ольхиным «Полные сочинения Ф. Булгарина» будут состоять
из десяти больших томов. Что из десяти—мы против этого не
спорим; но чтоб из больших — этому мы решительно не верим,
имея перед глазами уже вышедшие четыре тома. Правда, что
издание компактное, в два столбца и в большую осьмушку, но
томики тем не менее вышли тощеныше-претощенькие.Что за
большой том, состоящий из 327 страниц и содержащий в
себе два тощие романа — «Записки Чухина» и «Мазепу», ко-
торые оба вошли бы легко в одну книжку даже «Библиотеки
для чтения», не только «Отечественных записок», которые
вдвое больше «Библиотеки для чтения». Если найдутся поку-
патели на «Полные сочинения Ф. Булгарина», то должны
21
будут переплетать их по четыре тома в одну книгу, чтоб книга
была пропорциональная и в ширину и в толщину. Из того же
183 № «Пчелы» узнаём, что предпринятое г. Ольхиным собра-
ние сочинений г. Ф. Булгарина будет последнее изда-
ние при жизни автора. Значит: г. Ф. Булгарин
думает, что будут еще издания его сочинений и после его
смерти, как сочинений Кантемира, Ломоносова, Державина,
Фонвизина, Хемницера, Макарова, Карамзина, Крылова,
Озерова, Жуковского, Батюшкова, Пушкина, Грибоедова и
других знаменитых и великих писателей русских?.. Вот по-
истине наивная и несбыточная надежда!
Из того же 183 № «Северной пчелы» узнаём мы из уст са-
мого г. Ф. Булгарина, что «Полные сочинения Ф. Булгарина»
будут стоить всего пятьдесят рублей ассигнациями, или г по
рублю пятидесяти копеек серебром за том (стало быть, ва де-
сять томов пятнадцать рублей серебром, или пятьдесят два
рубля с полтиною ассигнациями!) и что «дешевле этого
ничего не бывало в книжной торговле».
В этом мы, пожалуй, готовы согласиться с г. Ф.Булгариным:
ведь понятие о дороговизне и дешевизне товара — самое от-
носительное понятие. Всякий продавец и торгаш дорого ценит
свой продукт или свой товар—и, в этом отношении, он дей-
ствительно дорог; но часто покупатели ни во что его не ценят,
и, в этом отношении, он меньше, чем дешев,— он ровно ничего
не стоит. Сочднения г. Ф. Булгарина теперь уже настоящим
образом оценены русскою и даже иностранною публикою, и
он напрасно выхваляет их в фельетонах «Северной пчелы».
Но нельзя сказать, чтоб в свое время сочинения г. Ф. Бул-
гарина не имели торгового успеха. До 1830 года, т. е назад
тому тринадцать лет, они расходились шибко, говоря техниче-
ским языком книгопродавцев. Это было в то блаженное время,
когда еще не было не только повестей Гоголя, но даже и ро-
манов г. Загоскина. Г-ну Ф. Булгарину всё кажется, что и
теперь /го же время, как и тогда, как он издал своего «Ивана
Выжигина». Это большая ошибка со стороны г. Ф. Булгарина!
Но теперь не время и не место рассуждать о роде таланта
г. Ф. Булгарина и о значении «славы», которою он некогда
пользовался в известных кругах русской публики. Когда вый-
дут вполне «Полные сочинения» его, мы объясним всё это в
особой статье, sine ira et studio,* и покажем, почему г. Ф. Бул-
гарин мог на некоторое время заставить говорить о себе
известный разряд читателей, а потом уже никаким образом
не мог подняться и с горестию увидел себя пережившим не
только свои прошедшие, но и будущие сочинения. г
* без гнева и пристрастия (латин.).— Ред.
22
12. Литературные и журнальные заметки.1
В предыдущей книжке «Отечественных записок» мы оста-
новились на обещании познакомить читателей со вторым фелье-
тонистом «Северной пчелы». К сожалению, не можем теперь
выполнить нашего обещания: второй фельетонист так замеча-
телен и оригинален, что если знакомить его с нашими читате-
лями, так уж не через силуэт, не через легкий очерк, а через
портрет — и не грудной портрет, а портрет во весь рост. Это
требует много времени и места, а у нас теперь немного и того
и другого, почему и принуждены мы исполнение нашего обе-
щания отложить до следующей книжки «Отечественных за-
писок», где кстати уж познакомим читателей и с третьим фелье-
тонистом «Северной пчелы», г. Z. Z., мужем ума глубокого
и превыспреннего, которого эта газета выставляет вперед
только в торжественных случаях.2 Теперь же поговорим
о «Письме г-на Ф. Б. к г-ну Гречу, за границу», напечатан-
ном в 150 и 151 №№ «Северной пчелы», и еще кое о чем.
Не знаем достоверно, кто этот таинственный г. Ф. Б., но,
по всему видно, он человек старый. «Я,— говорит он,— дол-
го жил в чужих краях, в наполеоновской Франции и в пиити-
ческой Германии в эпоху ее сладких надежд и мечтательности,
видел героическую Испанию во время борьбы ее зачесть и прав-
ду». Слышите ли: был и в Испании!8 Вот истинно всемирный
путешествователь! За этим объяснением следуют похвалы то-
гдашней Германии и в особенности ее филистерской семей-
ственности, ее гофратской патриархальности, и в этих похвалах
встречается фраза: потому что для того, чтобы спеть и пр.
Эта фраза свидетельствует, что почтенный старичок, автор
ее, вероятно, плохой ученик Карамзина, подобно другим со-
трудникам «Северной пчелы», пишет действительно лучше нас,
которых эта газета упрекает в незнании и искажении русско-
го языка. Но это пока в сторону. Лучше всего, что наш стари-
чок-весельчак, потешающий публику забавными рассказами,
ставит тогдашней Германии в заслугу, что у нее «не было
ни такой обширной или, правильнее, такой всеобщей торговли,
ни столько фабрик и мануфактур, как теперь»!.. Зато, говорит
он, вовсе не было ропота, и роскошь состояла в семейном сча-
стии. Знаем мы это немецкое семейное счастие — возьмите
его себе даром и восхищайтесь им сами! Затем восторженные
похвалы немкам: увы, и это теперь уж устарелая песня, которой
никто не слушает и над которою все смеются!.. Сколько ни
высчитывайте сортов картофеля — всё будет картофель!..
После Германии следуют похвалы наполеоновской Фран-
ции, которую г. Ф. Б., по собственным словам его, «прошел
несколько раз вдоль и поперек». Военный терроризм Наполеона
23
приводит его в восторг; он восхищается даже конскрип-
циею, которая лишила Францию цвета молодого народонасе-
ления, принесенного в жертву Молоху ненасытного честолю-
бия... Жаль, что эта статья не переведена на фраццузский
язык: ходившие по белому свету под орлами Наполеона сол-
даты пришли бы от нее в неописанное восхищение... Прежние
веселые и легкие французы удостоились всей похвалы г. Ф. Б.;
зато нынешние, угрюмые, страждущие общественными не-
дугами, измученные общественными вопросами, подверглись
всей его немилости. А за что, главное? Те были весель-
чаки, кутилы... Чтоб убедить всех в истине своей идеи, г. Ф. Б.
выдумал, будто бы теперешняя французская литература
снова возвращается к вкусу бесплодного и безвкусного в ли-
тературном отношении наполеоновского времени, будто яв-
ляется Жуй в тысяче новых видах и будто бы Скриб пишет
комедии вроде Мариво!!. Что за дребедень! А если Париж хо-
дит смотреть Рашель, так уж давным-давно доказано, что в
этом нет никакого возвращения к старине: смотрят Рашель, а
не Корнеля и Расина; не будет Рашели — и Корнеля и Расина
некому будет смотреть.
Далее узнаём мы, что тот же г. Ф. Б. не любит ни дилижан-
сов, ни пароходов, ни железных дорог, ни остановок в трак-
тирах: немудрено — старость!
Книга г. Вольфзона о русской литературе не понравилась
г. Ф. Б. еще больше железных дорог; начав ее бранить, он
опять выказал всё свое умение писать, как он претендует, ка-
рамзинским языком: «Эти люди,—пишет он,— даже поверх-
ностно не знают России, наполненной чужестранцами, кото-
рые находят у нас помощь, гостеприимство, ласку и вся-
кую п о м о щ ь!»1 Пламенная фантазия г. Ф. Б. сперва уносит
его в объятия достойного его друга, Менцеля, и потом к запад-
ным славянам. 2 Эти последние расспрашивают его, что делает-
ся в русской литературе, и он слогом Хераскова повествует
им о войне московских литераторов с петербургскими и как
несколько истых богатырей из московских литераторов по-
братались (собственное выражение г. Ф. Б.) с воинами петер-
бургскими: вероятно, тонкий намек на дружбу г. Полевого с
прежними его литературными противниками, гг. Гречем и
Булгариным!.. Говоря о драме г. Полевого «Ломоносов»,
в которой пляшет Тредьяковский, г. Ф. Б. глубокомысленно*
замечает: «Теперь, конечно, ни один литератор не станет пля-
сать за деньги, но из чести мало ли что делается!» Не спо-
рим против этого...
Это длинное письмо г-на Ф. Б., напечатанное в двух №№
«Северной пчелы», оканчивается торжественным дифирамбом
в прозе в честь нового книгопродавца, г. Ольхина, него книж-
24
ного магазина... Итак, всё это путешествие по Франции,.
Испании и Германии сделано было для того, чтоб подъехать
к книжному магазину и воспеть ему в прозе оду громкую,
как певали ее своим милостивцам российские пииты прошлого
века?.. Было из чего хлопотать! Г-н Ф. Б. в своем пиитическом
(выражаясь его же словцом) жару приписывает г. Ольхину
даже гражданские подвиги... Прислушайтесь сами: «Но вот ря-
дом с Смирдиным восстал новый деятель (какой высокий слог!),
М. Д. Ольхин, и с любовью к русской литературе, с смирдин-
ским добродушием сложил на алтаре русского просвещения зна-
чительный денежный капитал,без которого, при лучших на-
мерениях и желаниях, литература невольно отодвигается в
предгуттенберговскую эпоху, когда умственная деятельность
сжималась в тесных манускриптах. Посмотрите на великолеп-
ное издание г. Ольхина «Полной анатомии» гениального Пи-
рогова! * Какой книгопродавец, без чистой любви к общему бла-
гу, решился бы на этот подвиг? Г-ну Ольхину природа дала
то, чем прославились барон Котта, Брокгауз, Дидот, Лавока и
другие двигатели литературы; он умеет ценить труд и людей —
и нет никакого сомнения, что и русская публика его оценит!
Я слыхал (слышал?), что у г. Ольхина изготовляется изданий
более, чем на 280 000 рублей ассигнациями! Вот это так книго-
продавец! Дай бог ему и писателей по этому размеру!»
Вот это фимиам, так уж фимиам!— скажем мы от себя.
И греческие боги такого не нюхивали!.. А между тем любопыт-
но было бы знать, не этим ли 280 000, потраченным г. Ольхи-
ным на рукописи, обязаны своим существованием «Супруже-
ская истина»,2 «Голос за родное»,3 «Полные сочинения
Ф. Булгарина» 4 и многие другие в этом же роде произведения?..
И издание их не есть ли лепта на алтарь просвещения?
13. Осада Троице-Сергиевской лавры, или Русские в 1608 го-
ду. Исторический роман XVII века. Три главы. Бла-
готворительность, дума. Человек, дума. Алексан-
дра С ***. Санкт-Петербург. В тип. Константина
Жернакова. 1843. В 12-ю д. л. 107 стр.5
За бессмысленным заглавием этого «исторического романа
XVII века» следует посвящение, из которого узнаём мы, что
сочинитель—«преданный сын», которого фамилия — А. С-н,
посвящает галиматью о XVII веке своим «достойным родите-
лям», Павлу Петровичу и Матроне Ивановне, которых фами-
лия— Прот-вы... Какая странная разница в фамилиях сына
и обоих его родителей! Но не будем останавливаться на этом...
За посвящением следует «Воззвание к публике и рецензентам».
Как оригинально это слово — воззвание/ Совершенно в тоне-
25
и вкусе Кутейкина, известного лица в комедии Фонвизина
«Недоросль»! В «воззвании» остроумный сочинитель взывает,
или гласит, что его роман — не роман, а только отрывки из
романа, изданные им «для того, чтоб узнать мнение публики
и благонамеренных рецензентов — заслуживает ли, по этим
главам, весь роман быть напечатанным или должно оставить
его в портфеле?» Что касается до нас, то, при всей своей бла-
гонамеренности, мы убеждены, во-первых, в том, что целого
романа у «преданного сына» нет и не будет, а эти главы сочи-
нены им по случаю насущных потребностей настоящего дня;
во-вторых, что и эти главы, для чести русской словесности и
русского книгопечатания, должны были бы остаться в порт-
феле или пойти на кухню для разных домашних потребно-
стей, а не появляться в свет, в котором и без того много разной
галиматьи. За «воззванием» следуют три отрывка, которые пи-
саны двумя родами слога — высоким, т. е. напыщенным до
бессмыслицы, и низким, площадным и тривиальным. Вот об-
разчики того и другого. № 1-й, слог надутый:
Случалось ли вам после отрадной ночи нить теплоту утреннего
августовского солнца, когда роса колеблется по веточкам и блещет раз-
личными цветами? И если случалось, то вы согласитесь, что эта теплота
упоительно-сладостна... воздух тогда — поэзия и наслаждение. Сияние
роскошного дня возбуждает чувство признательности; кровь стремится
к сердцу и удвояет жизнь; в то время бывает как-то отрадно легко: тихий
восторг оковывает душу. Мы ловим оттенки чувств и возносимся выше
вещественного мира...
И так далее, и всё так же хорошо. Или вот еще:
В огромном пространстве мироздания, на этом великолепном дне
меленной, усыпанном алмазными огнями, с которыми любит играть
мысль поэта (вероятно, преданного сына?).
№ 2-й, слог площадной:
«Слышь ты, и впрямь так! не удастся поганым смердям пощетиться
монастырским добром; отгрянем их так, что и своих не узнают! Эк они
больно разботвались с коврижным царьком-то своим! Думают, что вот
мы-де нагрянем на монахов-то, так трусу и спразднуют,—приходитетко!
мы вас встретим, собачьи дети! уж была не была,— смерть, так смерть,—
один раз умирать-то! а кажись, как появится под стенами, так вот вы-
скочу, да и давай топором мозжить их безмозглые башки,— хорохорясь
проговорил молодой детина лет 26-ти.— Ну, что говорить с вахлаком-
то, дедушка Фома!..»
И далее всё в таком же вахлацком тоне и вкусе. Да здрав-
ствуют вахлацкие романы и вахлацкая литература!
За отрывками из вахлацкого романа XVII века следуют,
ни с того, ни с сего,— как говорится, ни к селу, ни к городу,—
две думы: «Благотворительность» и «Человек». Эти думы пи-
26
саны особенным слогом, именно — галиматейным. Вот об-
разчик этого нового слога:
Хороша, дивно обольстительно хороша высота поднебесная! как рос-
кошна она! как великолепна она! то светла, как брильянт; то вдруг пас-
мурна, как чело гения (вероятно, преданного сына?), когда он думает о лю-
дях; то лазурна, как эмаль, то в пеленах тумана, как надежда на будущ-
ность!
В этих думах глубокомысленный сочинитель рассуждает
о неравенстве состояний и о торговле и притом таким глубо-
комысленным образом, что из его рассуждений ровно ничего
нельзя понять. Видно, догадавшись об этом сам, он «взывает»,
или «гласит»: «Да не скажет кто-нибудь, что это вздорная тео-
рия, заносчивое умозрение!» Спешим успокоить г. сочините-
ля уверением, что заносчивого умозрения никто не найдет в
его книжке, потому что в ней нет никакого умозрения; а
вздорную теорию, хочет он или не хочет, всякий увидит в на-
боре слов, который ему угодно было так некстати назвать ду-
мою...
Замечателен эпиграф к этому вахлацкому роману XVII ве-
ка — самый вахлацкий эпиграф; так и видно, что он — произ-
ведение сочинителя отрывков из вахлацкого романа:
Земля ходит по земле, облаченная в пурпур и злато;
Земля идет в землю прежде, нежели хочет;
Земля строит на земле замки и башни;
Земля говорит земле: это всё наше!..
Очень хорошо! Столько глубокомыслия и поэзии! Вах-
лаки будут от них в восторге!
14. Демон стихотворства. Комедия в пяти действиях, в сти-
хах. Соч. В. Н е. . . .г о. Санкт-Петербург. В тип.
Карла Крайя. 1843. В 8-ю д. л. 142 стр.1
Вот эта комедия решительно не хочет быть вахлацкою и
претендует на порядочный тон.2 Действующие лица ее — всё
или «аристократы», или литераторы. Но природы своей нико-
му не победить:
Гони природу в дверь — она влетит в окно!8
Несмотря на все претензии комедии, она принадлежит ре-
шительно к вахлацкой литературе. Посмотрите, например, что
за названия действующих лиц — Добряков, Зорский, князь
Болтунов, Лирова (молодая девица, писательница), Пристра-
стъев, Острословский, Туманин (журналисты), Щеталов (кни-
гопродавец), Продажный (служащий по министерству и
редактор периодического издания)... Настоящие куклы, с
надписями на лбу о личных качествах, которые назначено им
27
представлять собою! При комедии есть и предисловие — нечто
вроде «воззвания»,1 из которого ясно значится,что 1) сочинитель
весь век свой прожил за 900 верст от Петербурга и за 700 верст
от Москвы (оно и очень заметно как из тона предисловия,
так и из самой поэзии); что 2) сочинитель не имел до сих пор
случая видеть в лицо ни одного из теперешних гг. журнали-
стов и литераторов, кроме одного только, которого талант он
очень уважает; что 3) в рукописи его комедии, тотчас по от-
сылке ее в Петербург, читавшие ее лица увидели в ней пасквиль;
но что 4) в ней нет решительно никакого сходства ни с одним
журналистом или литератором. (Предисловие, стр. VII).
Публика, вероятно, будет очень благодарна сочинителю
«Демрна стихотворства», что он так предупредительно поспе-
шил ей отрекомендоваться и сообщить ей такие интересные
подробности о собственной своей особе. Теперь познакомимся
с комедиею. Это и нетрудно и недолго: таково свойство всех
«вахлацких» произведений!
Зорский, отставной корнет, бедняк и поэт, влюблен в пле-
мянницу Добрякова, Ольгу Львовну, которая, в знак люб-
ви своей к нему, находит очень острыми его плоскости и очень
поэтическими его плохие стихи. Симпатия ее к Зорскому про-
стирается до того, что она сама беспрестанно говорит пло-
скости, и преду рными стихами. Зорский ужасно глуп, что мож-
но видеть из того, что он говорит грубости князю Болтунову
и вызывает его на дуэль за то только, что тот считает поэзию
вздором, а людей, занимающихся ею,— пустыми людьми. Бол-
тунов это сказал Ольге Львовне как свое мнение, без всякого
намерения оскорбить Зорского,и тотчас же извинился перед ним.
Но Зорский — поэт, следовательно, по мнению уездных сочи-
нителей, человек пламенный, грозный и храбрый. С Ольгою
Львовною Зорский обращается en laquais endimanche;* а она
с ним en servante endimanchee.** Вот образчик их влюблен-
ной восторженности... Надобно сказать, что Зорский приго-
товил на сцену комедию своего сочинения, которая потом и
разыгрывается в комедии г. Не....го. Зорский ревнует Ольгу
Львовну к князю Болтунову и называет его «мишурным ры-
царем».
Ольга Львовна
И почему не так? Хоть рыцарь он мишурный,
Зато внимателен, любезен, говорлив,
Не занят славою литературной,
Он не рассеян, не ревнив.
* как празднично выряженный лакей (франц.).— Ред.
** как празднично выряженная служанка (франц.).— Ред.
28
Привык он жить в кругу большого света.
С женою у него не будет верно ссор;
Далек от пылкости поэта,
В суждениях о ней не будет слишком скор;
И всякий вальс, и всякое движенье
Он ей не вменит в преступленье;
Желанье нравиться не будет ей в укор,
И, не заботясь, что в журнале
Его хотят критиковать,
Живой, веселый, он на бале
Любезностью своей всех будет восхищать.
В театр он явится для новой пьесы,
С беспечностью окончив вист;
Его не возмутят с падением завесы
Рукоплесканья или свист.
Живя в согласии и мире
С пороками и слабостью людской,
Ни в эпиграмме, ни в сатире
Не тронет их он дерзкою рукой.
Служа свой век под крылышком вельможи,
Без важных дел дойдет до важных степеней.
Он — полный тип всей нашей молодежи;
А вы-то что, с поэзией своей?..
3 о р с к и й
Признаться должен я, как вы ко мне ни строги,
Очаровательны вы в этом монологе!
Хоть вы им колете, как острою иглой,
Но в нем так много правды, соли,
Что поцелуем, поневоле,
Мне хочется сомкнуть ваш ротик злой.
Скажите, если вам угодно,
Сегодня ж, честью вам клянусь,
Я брошу всё, Парнас и девять муз,
И светским депди вдруг я заживу свободно.
Увидите, не уступлю ни в чем
Прославленной и модной кукле;
Заговорю парижским языком,
А 1а мужик спущу на плечи букли,
Галиматья польется вдруг из уст,
В глаза пущу такою пылью!..
И буду так же глуп, и буду так же пуст,
Как Mr., как Мг., не назову фамилью...
Но только с ног до головы
Я перейму их тон, походку и ухватки,
Надену желтые перчатки,
29
И львом меня сочтут не только, вы,
Но наши все известнейшие львы
И несравненные аристократки.
Тогда во мне достоинств будет тьма,
Я буду кланяться и танцевать так ловко,
Что от меня сойдет с ума,
Быть может, не одна прелестная головка...
Ольга Львовна
Довольно, Зорский, вы пугаете меня
Излишеством любезности — огня —
Вы, кажется, уже вертитесь на паркете!
(Задумывается).
Поэт и лев! нужна ж порода их на свете!..
Но если выбирать из двух пришлось бы зол
И выбор отдан был на мой лишь произвол,
(смотря на Зорского с лукавою улыбкой),
То я решилась бы остаться при поэте.
Зорский
Давно бы так!
Тон разговора и стих, как видите, самый «уездно-аристо-
кратический», или «вахлацкий»! Зорский просит у Добрякова
руки его племянницы; Добряков говорит, что он боится иметь
зятем человека, освистанного в театре, и потому в таком толь-
ко случае решится отдать за него свою племянницу, если его
комедия будет хорошо принята публикою. Завязка — как ви-
дите — совершенно в русских нравах и обнаруживает в со-
чинителе большое знание русского общества и редкую
наблюдательность! Пьесу Зорского дают на Александрийском
театре, и журналисты стараются ее уронить посредством клаке-
ров, а князь Болтунов хлопочет тем же способом поддержать
ее. Автора вызывают, и он женится. Вот и вся комедия! Но
пафос ее составляет не это, а портреты журналистов. Одного
из них, Туманина, вот как заставляет говорить остроумный
сочинитель:
Наш юный критицизм и наши умозренья
Повергли в прах его творенья!..
А есть комедия у нас: ее творец —
Мой закадычный друг.— Вот это образец!
Жизнь улетучилась в созданьи этом дивном
В какое-то слитнбе единстве,
И в духе творчества субъектно-объективном
Искусства видно в нем — цветенье, торжество!
Пластичность образов и формы просветленье
30
В ней осязательны. А как уж соблюден
Основный общего закон,
Закон замкнутости и обсобленья!!!!!
Но чтобы уяснить мои слова,
Хочу я разрешить сперва,
Что есть комедия?..
Г-н Не....в, кажется, в полной уверенности, что, заставляет
Туманина говорить эту галиматью, он очень зло подшутил
над людьми, употребляющими слова: субъект, объект, обо-
собление, замкнутость и т. д. Слова эти действительно долж-
ны казаться очень смешными в глазах г. Не....ва и подобных
ему сочинителей: живя в 900 верстах от Петербурга и в 700 вер-
стах от Москвы, он, разумеется, не понимает их значения, а
довольное собою незнание всегда находит смешным то, чего
не знает, и, не поняв дела, всегда предается «вахлацкому»
юмору. Конечно, можно смеяться, но не над этими словами, а
над их неуместным или неправильным употреблением; но и тут
может смеяться только тот, кто сам понимает их. Не в пример
будь сказано, слуги всегда смеются над образом мыслей и вы-
ражения господ своих; но не слугам, а всё господам же удается
умно и дельно смеяться над этим! В своем предисловии
г. Не....в говорит, что в изображенных им журналистах он «же-
лал изобразить три главные направления, которым (будто бы)
следует наша литература: Острословский изображает собою дух
французской словесности, остроумной, легкой, антипоэти-
ческой (?!.); Туманин должен быть выражением немецкой фи-
лософии, которая всегда почти изъясняется языком туманным,,
неопределенным, надутым; Пристрастъеву назначено быть пред-
ставителем английской литературы, которая составляет не-
что среднее между двумя первыми».1 Из этого видно, что
г. Не....в глубоко изучил французскую,немецкую и английскую
литературы, особенно немецкую философию. Посмотрите, как
коротко и ясно отделал он их! Французская литература — ан-
типоэтическая, немецкая философия — надута и туманна, а
литература английская есть нечто среднее между французскою
литературою и немецкою философиею! Он до того убежден
в своем познании этих литератур и достоинстве своей коме-
дии, что делает смелое предположение: «Будь эта комедия пе-
реведена на иностранные языки, верно, нашлись бы в Германии
и во Франции добрые люди, которые сейчас узнали бы в При-
страстьеве, Острословском и Туманине своих знакомых литера-
торов». Советуем г. Не....ву заняться переводом этой комедии
на немецкий и французский, да уж кстати и на средний между
этими языками, язык английский; за успех ручаемся!
Неужели же, спросят нас, в этой комедии нет ничего хоро-
31
шего, и она никуда не годится? Мы выписали образчики ее ко-
мического слога, взяв их на выдержку, без выбора. Мы не
выписывали из нее таких стихов, как эти, которые сочинитель
вложил в уста светского человека и лъва, князя Болтунова:
Здесь шикают какие-то ракалъи...
Да нет! не выиграть им баталъи!
Кому выписанные нами отрывки понравятся и кто найдет
в них талант, с тем не будем спорить. Что касается до нас,
скажем, что в русской литературе очень часто появляются
произведения, которые далеко хуже еще и «Демона стихотвор-
ства»: стало быть, эта комедия не может быть образцом воз-
можной бездарности и нелепости. Ее характер — посредствен-
ность, и тем хуже для нее. Нам понравились в ней только два
стиха:
О, этот человек для острого словца
Не пощадит ни матерь, ни отца!
Но и эти два стиха не сочинены г. Не....м, а вырваны им из
третьей сатиры Милонова (см. «Сатиры, послания и другие
мелкие стихотворения Михаила Милонова», 1819, стр. 46).
Беги его, страшись: для острого словца
В сатире уязвит он матерь и отца.
Ни один род поэзии не труден так для наших — не только
■сочинителей, но и литераторов, как комедия. Это понятно:
хорошую трагедию так же мудрено написать, как и хорошую
комедию; но легче написать посредственную трагедию, чем
сколько-нибудь сносную комедию. Первая, т. е. посредственная
трагедия, требует лишь некоторого жара и хорошего стиха, а
комедия, кроме того, еще и наблюдательности, знания общест-
ва и, главное, юмора, который есть сам по себе талант. Наши
комики всего менее знают нравы даже того круга общества,
среди которого сами живут. Оттого они всегда ищут смешного
в словах, а не в понятиях, в покрое платья, а не в складе
ума, в бороде и прическе a la russe,* а не в нравах и характе-
рах; словом, они ищут комического снаружи, а не изнутри.
И потому самыми смешными лицами в своих комедиях являются—
они же сами, их сочинители. Сколько у нас комиков и дра-
матургов — числа ведь нет! а, за исключением Фонвизина,
Грибоедова и Гоголя, комедия наша упорно стоит на одном
месте, не двигаясь вперед. К ней теперь можно применить
слова одного умного литератора, сказанные им за тринадцать
* на русский манер (франц.).—Ред.
32
лет пред сим:* «Вообще наш театр представляет страдное про-
тиворечие с самим собою: почти весь репертуар наших комедий
состоит из подражаний французам, и, несмотря на то, именно
те качества, которые отличают комедию французскую от всех
других — вкус, приличие, остроумие, чистота языка и всё,
что принадлежит к необходимостям хорошего общества,— всё
это совершенно чуждо нашему театру. Наша сцена вместо то-
го, чтоб быть зеркалом нашей жизни, служит увеличительным
зеркалом для одних лакейских наших, далее которых не про-
никает наша комическая муза. В лакейской она дома, там ее
и гостиная, и кабинет, и зала, и уборная; там проводит она
весь день, когда не ездит на запятках делать визиты музам
соседних государств, и чтоб русскую Талию изобразить похо-
же, надобно представить ее в ливрее и сапогах».г
15. Молодик на 1843 год, украинский литературный сбор-
ник, издаваемый И. Бецким. Часть вторая.
Харьков. В' университетской тип. 1843. В 8-ю д, л.
155 стр.2
Во второй части «Молодика» весь так называемый русский
отдел состоит из одноактной драмы, неизвестно почему на-
званной «Пятым актом».3 Эта драма такова, что могла бы ос-
таться в портфеле сочинителя без большой потери для самой
себя и без всякой для русских читателей. .Вот вкратце ее
курьезное содержание. Владимир С**,найденный в молодости на
мостовой, то и дело играет в карты, а друг его, граф Генрих,
волочится за Элизой, женою Владимира. В 'один вечер Влади-
мир всё проиграл и подслушал разговор графа с женою; из
этого разговора он заключил, что всё, как говорится, кончено.
Ему более ничего не остается, как лишить себя жизни. Он бе-
жит в комнату королевы (см. стр. 21; действие происходит в
Лемберге), застает там дремлющего докторского слугу и спра-
шивает его, указывая на сердце: «Чувствовал ли ты когда-нибудь
здесь боль, такую боль, которая разрывает сердце и превос-
ходит все пытки, все муки, какими терзают и увечат твое
тело?» Слуга, тело которого нахо#гокюь в добром здоровье, от-
вечал, что барин несет чепуху; барин ринулся к шкафу с ап-
течными принадлежностями, сломал замок, достал стклянку
с ядом и убежал. Пришел доктор, обругал слугу и кинулся за
похитителем стклянки. Всё это, как вы помните, происходит
в комнате лембергской королевы,— да если рассудить- здраво,
то нигде более и происходить не могло. Дальнейшие события
происходили в доме Владимира. Владимир приходит домой и
* См. «Денница, альманах на 1830 год, издаваемый М. Максимовичем»,
статью «Обозрение русской словесности 1829 года», стр. 64—65.
3 Белинский, т. VIII о*
как человек, для которого всё равно, что бы ни говорить, толь-
ко бы говорить,— спрашивает жену: «Кто мне возвратит до-
верие к твоей добродетели, когда для внутреннего обожателя,
который поклонялся твоей красоте, ты растерзала сердце мужа,
который чтил твою душу?» Потом он приказывает одному из
своих дворовых людей наполнить водою два кубка и всыпать в
один из них порошок, похищенный у доктора. Приходит, как
нельзя более кстати, внутренний обожатель. Владимир кри-
чит ему: «Пей! Судьба решит, кому умереть!» Граф пьет, за
ним пьет Владимир. Кубок с ядом выпал на его долю. Он уми-
рает, отравив остатками яда жену. Граф кричит: «Я ваш убий-
ца!» Сочинитель ставит несколько точек, пишет в особой стро-
ке: «Харьков», и делу конец. О достоинстве слога можно
судить по трем фразам, приведенным выше.
Затем следует так называемый «малороссийский отдел»,
который, как не принадлежащий к русской литературе, мы
проходим молчанием.1
16. Литературные и журнальные заметки.2
Мы как-то раз обещали читателям познакомить их с одним
из фельетонистов «Северной пчелы»,3 и что же? Паше обеща-
ние многими было растолковано в дурную сторону. Говорили,
что мы хотим написать тип, составленный из черт частной жиз-
ни почтенного фельетониста... Что за смешные люди! Неуже-
ли не знают они, что, во-первых, личности не могут быть печа-
таемы, и, во-вторых, что мы не любим их и пишем всегца
так, чтоб читатель мог сказать:
Тут не лицо, а только литератор!4
Давно уже в «Северной пчеле» печатаются фельетоны, под-
писываемые заветными и таинственными буквами Р. 3. Эти
буквы многих приводили в крайнее изумление, и никто не хо-
тел верить, чтоб они означали г. Рафаила Зотова, о котором
порядочная читающая публика узнала из первого тома «Ста
русских литераторов».5
Для нас нисколько не было удивительно ни то, что г. Ра-
фаил Зотов захотел быть фельетонистом «Северной пчелы»,
ни то, что «Пчела» решилась г. Рафаила Зотова взять к себе
в фельетонисты. Однако ж мы думали, что это дело, для поль-
зы и чести обеих сторон, останется в секрете. Оно и было в се-
крете довольно долго. Над фельетонами г. Рафаила Зотова
читатели сперва смеялись, потом зевали за ними, а наконец
вовсе перестали их читать,— как вдруг, в 155 № «Северной
пчелы» нынешнего года, великий незнакомец, подобно Валь-
34
теру Скотту, снял с себя маску1 и, к удивлению публики,
решился назваться собственным своим именем. «Вы уже чи-
тали мой фельетон о немецкой певице Валькер»,— говорит он,
давая тем знать, что он — фельетонист «Северной пчелы» и
что его фельетоны даже находят себе читателей. «Достается
мне, как фельетонисту „Северной пчелы",— восклицает он да-
лее, давая тем знать, что у него есть даже враги и что его фелье-
тоны наделали ему врагов... Не довольствуясь этими небы-
лицами, он начинает уверять,что «пишет по внутреннему убеж-
дению и с чистою благонамеренностию». «Я,— говорит он,—
ищу лучшего в области искусств, хочу содействовать к усовер-
шенствованию отечественных дарований и самым скромным
образом представляю к этому (?) мои мнения. Опытности мо-
ей — увы!—(именно увы/) в театральном деле, верно, у меня не
отнимут и жесточайшие враги мои. Дав на сцену более де-
вяноста пьес (в том числе более двадцати опер), я, кажется,
могу знать и сцену и музыку». Каков тон! Не правда ли, что
и приличный и скромный?
Этого бы доеольно для знакомства с фельетонистом «Северной
пчелы», но мы прибавим еще несколько «некоторых черт».
В 209 № той же газеты г. Рафаил Зотов принялся рассуждать о
новостях французской литературы. Вот неоспоримые доказатель-
ства: говоря о «Консюэло» Жоржа Занда, г. Р. 3. П6рпо/?у
везде называет Порпозою; граф Альберт Рудольштадт назван у
него Фридрихом; Консюэло у нашего фельетониста является к
графу Рудолыптадту с рекомендательным письмом от графа Джу-
стиниани, тогда как у Жоржа Занда она является к нему о
письмом от Порпоры; наконец, у фельетониста Пбрпора не по-
зволяет Консюэле отвечать на письма Альберта, тогда как у
Жоржа Занда Пбрпора, не имевший никакого права что-либо
запрещать Консюэле, крадет у нее, из корыстных расчетов, ее
письмо к Альберту... Из этого видно, что г. Рафаил Зотов рас-
сказал не содержание «Консюэлы», а пародию на содержание этого
превосходного произведения. Говоря о романе Дюма «Жорж»,
фельетонист пускается в любезности, напоминающие собою
любезности князя Шаликова: «Много,— говорит он,— есть не-
правдоподобного, но милые читательницы, верно, этого не за-
метят: сквозь слезы этого не видать». Как это остро и мило?
Mbj всё говорили о таланте, изобретательности и взгляде на
предметы г. Рафаила Зотова; скажем теперь несколько слов о
его знании русского языка. Вот на выдержку фраза из фелье-
тона 219 № «Северной пчелы»: «Увидев бенефисную афишку г-жи
Сосницкой, сколько приятных надежд представилось нам вдруг».
Или вот из фельетона 270 № той же газеты: «Здешние знатоки
чувствуют, что не послушав ее (я) (т. е. г-жи Виардо-Гарсии) две
недели, уже ощутительна перемена и быстрые шаги к „дости-
жению совершенства"». Подобные обороты в старину назывались
галлицизмами! В том же фельетоне 219 № есть выражение: «на
вечные, потомственные времена», в котором нет смысла, и еще
выражение: «философическая идея о золоте» и «философи-
ческая картина», — выражения, которые фельетонист приме-
нил к двум недавно павшим на сцене Александрийского театра
пьесам г. Полевого и которые не менее прочих доказывают
замечательное безвкусие и неуменье г. Рафаила Зотова писать
по-русски.
Забавнее всего, что г. Рафаил Зотов, в одном из последних
нумеров (№ 268) «Северной пчелы», не вытерпел и разразился
таким гневом на «Отечественные записки», что невозможно
без улыбки сострадания читать его филиппики. Г-н Р. Зотов
кричит в ужасе, что «критики „Отечественных записок" с
фанатическою яростию восстают на всякое произведение не
из их литературной касты», обещает критикам «Отечествен-
ных записок» «участь лаятеля Зоила» и с сокрушенным серд-
цем старается убедить нас, что «литературный приговор дело
великое», что «он должен быть произносим с осторожностью,
потому что может ободрить и убить дарование», что, наконец,
«приговор „Отечественных записок" не может „оскорбить пи-
сателя"» и пр. и пр. Но да успокоится почтенный фельетонист:
никакая критика не убьет его «дарования», по самой простой
причине.
Но довольно о г. Рафаиле Зотове, фельетонисте «Северной
пчелы» и авторе девяноста драматических пьес и полусотни
неведомых миру романов. Поговорим о третьем фельетонисте
той же газеты.
Еще в конце прошлого года «Северная пчела» возвестила,
что с будущего, 1843 года в ней участвует какой-то знаме-
нитый русский литератор, впрочем, решающийся появляться
в ней не иначе, как инкогнито, под буквами Z. Z. В 197 №
«Северной пчелы»" напечатана статья этого второго великого
незнакомца, г. Z. Z., о новом издании сочинений Державина.
Между прочими нескладицами, выданными, однако же, за
высшие взгляды, таинственный г. Z. Z. сильно нападает на
какого-то журнального смельчака, который будто бы неува-
жительно отзывался о Державине и которого отзыв будто бы
встречен был всеми с должным негодованием. * Разумеется,
тут делаются кстати намеки на заносчивую полуученость, на
удивительную дерзость и подобные пороки, в которых, бывало,
старики упрекали г. Полевого даже за дельные и здравые
его суждения о Сумарокове, Хераскове и других старых и но-
вых знаменитостях. Помнрш. что его называли также и смель-
36
чаком, и притом за такие мнения, в которых теперь никто не
видит ни малейшей смелости. Времена переходчивы, и жизнь
страшно играет людьми: смелых она лишает смелости, высшие
взгляды превращает в плоские общие места, людей, которые
думали, что за ними не поспевает время, превращает в отсталых
и ворчунов, для которых каждая новая мысль есть престу-
пление,— и... мало ли, как еще смеется жизнь над людь-
ми!.. Но, во всяком случае, смелость — не порок, а достоин-
ство, ибо она выходит из любви к истине и есть свойство души
благородной и пылкой, тогда как робость — признак бед-
ности духа и мелкости ума. Смелостью доходят люди до созна-
ния новых истин, смелостью движется общество. Те, которые
чувствуют в себе свежую силу деятельности и священный огонь
истины,— неужели должны смущаться криками и клеветою
каких-нибудь заживо умерших quasi * знаменитостей?..
О, нет! вперед и вперед! Ограниченность и зависть забудутся,
а благая деятельность и любовь к истине всегда будут заме-
чены и дадут плод свой во время свое...
Дав место чужому мнению,1 возвратимся опять к «Север-
ной пчеле», которая, как известно, состоя по особым пору-
чениям при «Отечественных записках», так усердно хлопочет
об известности их и умышленно, но с добрым намерением гово-
рит о них разные нелепости. В «Отечественных записках»,
в отделе Критики, печатались в нынешнем году, по поводу
«Сочинений Пушкина», большие статьи по части истории
русской литературы; эти статьи имеют связь между собою,
и часто одна статья есть развитие мыслей, едва обозначенных
в предыдущей, или, напротив, повторение в кратких словах
того, что было прежде в подробности изложено. «Северная
пчела», ревнуя к пользам «Отечественных записок», догада-
лась, что им бы весьма хотелось обратить на эти исторические
статьи внимание публики, и в порыве своей ревности принялась
за дело весьма ловко: она знает, что в предмете столь щекотли-
вом, как история литературы, особенно современной, значение
каждого слова изменяется, смотря по тому, где оно поставлено,
что ему предшествует и что за ним следует, а наконец по тому,
какой смысл дан этому слову предшествовавшим изложением.
По причине этой умышленной и весьма благонамеренной рас-
сеянности «Северная пчела», выписав наудачу несколько
слов о Карамзине, Державине, Жуковском и других, так
сводит их вместе, что не читавшие «Отечественных записок»
могут подумать, будто они питают величайшую злобу против
всех имен, которым русская литература обязана своею славою.
Вот что значит усердие, руководимое опытною журнальною
мнимых (латин.).— Ред.
37
тактикою! «Северная пчела» вырывает клочками фразы из
длинных статей и приписывает им такой смысл, какого они не
имели. Она знает, что есть люди, которых никак не убедишь,
что, например, слова: «Г-н А. более замечателен по мыслям»
отнюдь не значат, что у г. А. нет чувства, или: «Г-н Б. более
замечателен по блестящему стиху» отнюдь не значит, что у
г. Б. отсутствие мыслей. Что делать! Есть на сем свете такие
господа Половинкины, которые читают только половину книги,
половину страницы, половину фразы, едва ли не половину
слова,— и из этих половинок сшивают себе целое мнение. Вот
таких-то людей и имеет в виду добрая и услужливая газета:
она знает, что эти люди, прочитав вырванные ею строки, рас-
сердятся и бросятся читать «Отечественные записки»; тут-то
они и пойманы: прочитав, они найдут совсем другое, прими-
рятся с журналом и сделаются постоянными его читателями.
Так и следует поступать, если хочешь услужить! Вот пример
недавний: в 256 № «Северная пчела» производит фальшивую
атаку на статью «Отечественных записок» о Жуковском.*
Она вырывает из статьи разные фразы, которые без связи
с целым действительно могут иметь призрак того смысла, ко-
торый как будто хочется найти в них фельетонисту. Вследствие
этих вырванных там и сям коротких фраз из огромной статьи
«Отечественные записки» действительно могут сделаться в гла-
зах поверхностных читателей таким журналом, который не
умеет отдавать должной справедливости Карамзину, Жуковско-
му и другим знаменитым и заслуженным деятелям русской
литературы. Не видно ли в этом горячего усердия доброй га-
зеты к пользам «Отечественных записок»? Такой способ на-
падения был бы уже слишком неловок, если б он был внушен
враждебностию и желанием вредить. Всякий основательный
читатель, развернув «Отечественные записки» и вникнув
в смысл целой статьи, увидел бы тотчас, что «Северная пчела»
с дурным умыслом исказила содержание статьи и доносит...2
читателям не то, что сказано «Отечественными записками».
Конечно, всякий основательный читатель и теперь может это
сделать, но теперь он увидит, что «Северная пчела» сделала это
с добрым намерением, и похвалит ее уменье достигать доб-
рой цели, т. е. как можно чаще заставлять своих читателей
заглядывать в «Отечественные записки». Делая вид, будто
заступается за Жуковского против «Отечественных записок»,
«Северная пчела» спрашивает: «Кто ввел романтизм в русскую
поэзию?» А о чем же pi говорится, что же и доказывается в статье
«Отечественных записок», как не то именно, что Жуковский ввел
романтизм в русскую литературу? Эта почтенная газета уве-
ряет еще, будто Лермонтова мы считаем равным Карамзину
писателем... Какое противоречие! Мы превозносим Лермонтова,
38
равняя его с унижаемым нами Карамзиным!!!... Воля ваша,
а это — верх усердия в желании услужить нам! Правда, из-
лишество этого усердия довело почтенного фельетониста до не-
лепости и бессмыслицы; но благое намерение чего не оправды-
вает! Правда, мы никогда не равняли Лермонтова с Карам-
зиным, потому что было бы нелепо сравнивать великого поэта
с знаменитым литератором и историком, и Лермонтова, если
можно с кем сравнивать, так разве с Жуковским, с Пушкиным,
а уж отнюдь не с Карамзиным; но ведь «Северной пчеле» до
этого что за дело? Ей нужно заставить, какими бы то ни было
средствами, всех и каждого читать «Отечественные записки»,
а до смысла и правды нет надобности... Она говорит, что мы
называем Жуковского изрядным переводчиком: дгго читал
нашу статью, тот помнит, что мы везде называем Жуковского
то превосходным, то беспримерным переводчиком. Что же
причиною этого изрядного искажения наших слов, если не из-
лишество усердия к нашим пользам? «Северная пчела» ставит
нам (разумеется, притворно) в великую вину наш отзыв, о за-
бытых теперь балладах Жуковского «Людмиле» и «Светлане»;
но кто из людей, имеющих хоть сколько-нибудь смысла и вкуса,
не согласится безусловно с нашим мнением об этих незрелых,
юношеских произведениях поэта, столь богатого другими про-
изведениями великого достоинства? Верно, чувствуя, что эта
нападка на нас уже чересчур усердна, «Северная пчела» приди-
рается к языку и восклицает: «Зачем же вы, великие мужи
нашего времени, пишете, как писали подьячие прошлого време-
ни? Стихи, которыми она, т. е. баллада, писана! Так не напишет
ни один посредственный литератор!..» Час от часу лучше!
Ведь можно сказать—и все русские всегда говорили, говорят и
будут говорить: такая-то поэма писана гекзаметрами, а такая-то
шестистопными ямбическими стихами, а нельзя, видите, ска-
зать: «стихи, которыми писана баллада...» «Северная пчела»
говорит, в «Отечественных записках» грамматики нет ни
капли: чувствуете ли гиперболу? Чувствуете ли, что сам фелье-
тонист совсем этого не думает и наперед убежден, что никто
ему не поверит? «Северная пчела» как* бы издевается над на-
шею фразою: «почувствуете себя скучающими и утомленными»;
может быть, так нельзя сказать по-русъки, но по-русски это
можно и очень можно сказать.х «Северная пчела» делает вид,
будто ее страшит то, что «Отечественные записки» овладева-
ют беспрекословно литературным поприщем и утверждают на нем
свое мнение. Тонкий намек, тонкая похвала, которую тотчас
можно заметить под покровом умышленной боязни! Разумеет-
ся, «Северная пчела» очень хорошо понимает, что достичь этой
цели журнал может только своим внутренним достоинством,
силою своего мнения, а не фельетонными проделками, т. е.
39
криками о своих мнимых заслугах, бранью на всё талантли-
вое и даровитое и т. д. Добрая газета говорит, что «Отечест-
венные записки» льстят юношеству и детей называют умнее
отцов. Опять тонкая штука! Кто же поверит, будто . «Север-
ная пчела» так уж недальновидна, будто не понимает, что
процесс совершенствования общества производится именно
через умственный и нравственный успех юных поколений?
Было время, когда жгли колдунов и пытали не одних об-
виненных, но'и подозреваемых в преступлении; теперь этого
нет вовсе: не выше ли же, не умнее ли люди нашего времени
людей тех варварских и невежественных времен? А каким
образом люди нашего времени стали так выше и так умнее
людей того времени? — Разумеется, не вдруг, а через посте-
пенное улучшение каждого нового поколения перед старым.
Разумеется, наши понятия свежее, шире и глубже понятий
отцов наших — так же, как понятия детей наших будут
свежее, шире и глубже наших понятий. Иначе дети наши
были бы жалким поколением, недостойным дышать воздухом
и видеть свет божий. Дальше, «Северная пчела» советует
своим читателям внимательнее прочесть в нашей статье
о Жуковском место от слов: «гораздо выше романтизм гре-
ческий» до слов: «в честь обоих погибших и была воздвиг-
нута статуя Антэрос» и убеждает при этом отцов и матерей
не давать в руки своим детям «Отечественных записок».
Ловкий оборот, раздражающий любопытство тех, которые
не читали нашей статьи о Жуковском! Известно, что всё
таинственное, воспрещаемое только привлекает к себе, а не
отталкивает. И потому избави вас бог подозревать в этих
словах «Северной пчелы» злой умысел или черную клевету.
Ничего этого нет. Всё это не более как журнальная штука.
Во-первых, «Северная пчела» знает, что указываемое ею
место заключает в себе такие факты о древнем мире, которые
изучаются юношеством как предмет искусства древностей и
истории и которые могут казаться неприличными только чо-
порному жеманству мещан во дворянстве. Во-вторых, какие
же родители позволят малолетным детям читать журналы,
издаваемые для взрослых людей? Вероятно, если отец нахо-
дит в журнале что-нибудь интересное и полезное для детей,
сам читает им это, выпуская при чтении всё, чего не следует
детям знать. Так, например, что интересного и поучительного
для детей узнать из 170 № «Северной пчелы», что г. Греч, рас-
серженный голландскою медлеиностию, «не мог удержаться
от древнего восклицания, которым на Руси выражаются всякие
движения душевные» и которое заставило его просить у двух
немцев извинения в том, что он русский («Северная пчела»,
№ 170)?.. Что полезного увидят они в рассказах того же
40
г. Греча, присылаемых из Парижа, о подвигах парижских во-
ров и мошенников или о похождениях французских акт-
рис, например, о болезни девицы Рашель, которая избавится
от этой болезни через шесть недель? Что наставительного про-
чтут они в «юмористических» статейках г. Булгарина, где го-
ворится о взяточниках-подьячих, и проч. и проч.? Детям тут
нечего читать; старики же посмеиваются, поморщиваются, а
всё-таки читают... «Северная пчела» знает это очень хорошо и
потому-то так смело нападает на «Отечественные записки».
Чтоб не пропустить времени подписки на журналы, она те-
перь удвоивает свое усердие и нарочно громоздит нелепость
на нелепости, чтоб только выказать нам свою службу, за что
мы и благодарим ее всепокорно. Она уж прямо говорит, что
все наши суждения о литературе (№ 256) сущая нелепица и
один расчет. Так и надо! Она ведь знает, что никто не повто-
рит этого о журнале, который давно уже пользуется извест-.
ностыо как лучший русский журнал и который приобрел уже
огромный успех и доверие в публике. Этого мало: она теперь,
кажется, в сотый раз уверяет, будто «Отечественные записки»
издаются для какого-то бедного семейства, тогда как давно
уже доказано, что «Отечественные записки» никогда не изда-
вались, не издаются и не будут издаваться в пользу какого
бы то ни было бедного семейства и что они составляют собствен-
ность издателя их, ни с кем им не разделяемую. \Такое усер-
дие к нашим пользам нам даже кажется немножко излишним.
Зачем прибегать к подобным ухищрениям для привлечения
нам подписчиков, которых и без того много? «Северная пче-
ла» может доставлять, как и доставляла до сих пор, нам чита-
телей простыми средствами, т. е. браня нас ежедневное Вот что
касается до извещения ее (№ 256), будто бы «Отечественные
записки» обязаны своим существованием^ \) великодушному само-
отвержению бумажного фабриканта, бумагопродавца и типо-
графщика а. Жернакова (???!!!),— это другое дело: она, во-
первых, хотела реторическим языком сказать простую исти-
ну — что «Отечественные записки» печатаются в типографии
г. Жернакова, которая действительно работает очень усерд-
но, хотя и не самоотверженно, потому что весьма исправно
получает за это довольно значительную плату; во-вторых, ей
хотелось намекнуть, что «Отечественные записки» с будущего
года не будут уже печататься в типографии г. Жернакова, а
перенесутся в другую типографию; но она остерегалась это
сделать, дожидаясь нашего о том извещения; мы же, с своей сто-
роны, не считали за нужное извещать о такой безделице. Но
теперь, чтоб выручить из беды «Северную пчелу», желавшую
подать нам случай опровергнуть объявления ее, будто жур-
нал наш не мог и не может существовать без [типографии
41
г. Жернакова,—вынуждены сказать, что, действительно, с бу-
дущего года «Отечественные записки» будут печататься в ти-
пографии г. Глазунова и К0, где уже нарочно для них куплена
большая скоропечатная машина, могущая отпечатывдть до
1000 листов в час, и приготовлен новый шрифт из знаменитой
словолитни г. Ревильона. Первая книжка «Отечественных
записок» 1844 года будет уже набрана этим шрифтом и отпе-
чатана на этой машине. Скорость печатания доставит нам воз-
можность ранее рассылать книжки для иногородних читателей,
нежели как было делаемо это до сих пор. Довольно ли?
Но напрасно, нам кажется, «Северная пчела» жалуется,
будто мы обижаем ее за ее похвалы т. Ольхину. Опять не то
и, вероятно, опять из усердия к нам! Мы смеемся только над
гимнами и дифирамбами ее г. Ольхину, о котором она гово-
рит, что — не то воздвигся, не то восстал новый деятель, ко-
торого природа одарила дивными качествами ума и сердца,
потому что он издает сочинения г. Ф. Булгарина, ничего
^му за них не заплативши (№ 256 «Северной пчелы»).х Дей-
ствительно, со стороны г. Ольхина очень великодушно упо-
требить значительную сумму на издание старого литературного
хлама, которого, конечно, у него никто покупать не будет;
но что же в этом пользы для русской литературы? По нашему
мнению, это даже и совсем не литературное дело. В том же ну-
мере «Северной пчелы» говорится, что «иностранные журналы
берут деньги с актеров, авторов и книгопродавцев за похва-
лы», и к этому прибавляет элегическим тоном: «Быть может;
но у нас 1гЬ(е)кому дать и н-Ь(е)кому взять! Какой актер,
какой автор, какой книгопродавец у нас даст деньги!» В самом
деле, должно быть прискорбно,— и мы не можем не уважить это-
го уныния нашей доброй газеты, хотя, право, никак не в
силах разделять его, потому что ничего не понимаем по
этой части...2 Но это эпизод, вставка: обратимся к глав-
ному.!
«Северная пчела» служит нам не только тогда, когда бра-
нит «Отечественные записки», вызывая этим нас на побе-
доносное опровержение, но и тогда, когда восхваляет такие
журналы, похвалу которым всякий примет не иначе, как за
иронию. Прежде всего она преусердно хвалит самое себя: к
этому уже все привыкли, и всякий знает этому цену. Потом
она уверяет публику, что «Сын отечества» под редакцией)
г. Масальского сделался «прекрасным, прелюбопытным, спра-
ведливым и беспристрастным в своих суждениях журналом»,
и что будто бы сей г. Масальский «трудами своими заслужил
почетное имя в литературе, а благонамеренностию своих кри-
тик приобрел уважение даже своих противников», и что к
совершенству издаваемого им «Сына отечества» недостает
42
только аккуратности в выходе книжек... Как неприметно и
«больно уколот этим несчастный «Сын отечества»^!*
Вот также черта услужливости «Северной пчелы» в отно-
шении к нам. Ей (№ 232) не понравилось суждение наше об
«Истории государства Российского» Карамзина,* и она на-
чинает рассуждать, какое имеет право судить об истории
Карамзина издатель «Отечественных записок»? и решает, что
юн не имеет никакого права, ибо не написал нескольких со-
чинений, удовлетворяющих потребностям современного об-
щества. Как, спросите вы: неужели для.того, чтоб иметь право
критиковать, например, «Илиаду», критик сперва сам должен
написать поэму не хуже Гомеровой? Неужели критика не есть
самостоятельный талант, который выказывается не в своем
яризвании, в своем деле, т. е. в критике, а в поэзии, в ис-
тории и т. д.?.. Да после этого не только поэты и историки
лишат критиков права судить о поэтических и исторических
сочинениях, но нельзя будет сказать и портному, зачем он вам
испортил фрак, не опасаясь услышать от него в оправданиз:
«А вы разве умеете сшить фрак лучше моего, что беретесь
критиковать мою работу?» — Еще образчик: «Северная пчела»
выдумывает (№ 250), будто мы упрекаем г. Ф. Булгарина в
старости, словно в пороке каком-нибудь, тогда как мы гово-
рили не о старости его, а о том, что он выдает за новость
понятия и идеи, которые были новы, интересны и основатель-
ны назад тому лет тридцать с небольшим, и о том еще, что
г. Ф. Булгарин давно уже весь выписался... 2 Что же делает
«Северная пчела»? Она примером Вальтера Скотта, Вольтера,
Гёте, Шарля Нодье, Ламартина, Кузена, Вильмена, Гизо,
Баранта, Шатобриана, Карамзина и Жуковского начала до-
казывать, что г. Ф. Булгарин и в преклонных летах может
быть отличным прозаиком, критиком, историком и романи-
стом!!! Скажите, пожалуйста, можно ли так шутить!..
Лестное внимание к нам со стороны «Северной пчелы» и вер-
ная долговременная служба ее «Отечественным запискам» тро-
гает нас до глубины души, и мы в конце года обязанностию
считаем свидетельствовать ей нашу искреннюю благодарность.
Почти не бывает нумера этой газеты, в котором не говорилось
бы, прямо или косвенно, об «Отечественных записках», осо-
бенно в субботних фельетонах, которые пишутся исключитель-
но для одних «Отечественных записок». «Северная пчела» учит
наизусть и знает все статьи наши, особенно критические, биб-
лиографические и «журнальные заметки», в то же время при-
творно уверяя публику, будто ее издатели и сотрудники и в
* А «Сына отечества» до сих пор вышло только пять книжек, т. е. по-
следняя книжка его была за май, тогда как у нас теперь декабрьские мо-
розы!
43
руки не берут «Отечественных записок», почитая для себя уни-
зительным читать их и еще более'— писать о них. Нам не для
чего притворяться, и потому мы можем прямо и открыто ска-
зать, что читаем в «Северной пчеле» аккуратно все статьи и
статейки, в которых упоминается что-либо об «Отечественных
записках». Благодарность — чувство невольное, а мы так
одолжены «Северной пчелою»! Будем надеяться, что в следую-
щем году усердие «Северной пчелы» не ослабнет, и она не раз
подаст нам повод поговорить о самих себе публике: она знает,
что без этого повода мы никогда не говорим о себе. Итак, доб-
рая сотрудница наша, до нового года!..
17. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В 1843 ГОДУ.1
Литература наша находится теперь в состоянии кризиса:
это не подвержено никакому сомнению. По многим признакам
заметно, что она, наконец, твердо решилась или принять дель-
ное направление и недаром называться «литературою», или,
как говорит у Гоголя Иван Александрович Хлестаков, смертию
окончить жизнь свою. Последнее обстоятельство, прискорб-
ное для всех, было бы очень горестно и для нас, если б мы не
утешали себя мудрою и благородною поговоркою: все или ниче-
го! В смиренном сознаьии действительной нищеты гораздо
больше честности, благородства, ума и мужественного велико-
душия, чем в детском тщеславии и ребяческих восторгах от
мнимого, воображаемого богатства. Из всех дурных привычек,
обличающих недостаток прочного образования и излишество
добродушного невежества, самая дурная—называть вещи не
настоящими их именами. Но, слава богу, наша литература тет
перь решительно отстает от этой дурной привычки, и если из кое-
каких литературных захолустий раздаются еще довольно часто
•самохвальные возгласы, публика знает уже, что это не голос исти-
ны и любви, а вопль или литературного торгашества, которое
жаждет прргбытков на счет добродушных читателей, или самолю-
бивой и задорной бездарности, которая в своей лености, апа-
тии, в своем бездействии и своих мелочных произведениях ду-
мает видеть неопровержимые доказательства неисчерпаемого
богатства русской литературы. Да, публика уже знает, что
это торгашество и эта бездарность, по большей части соединяю-
щиеся вместе, спекулируют на ее любовь к родному, к русско-
му, и свои пошлые произведения называют «народными»,
сколько в надежде привлечь этим внимание простодушной
толпы, столько и в надежде зажать рот неумолимой критике,
которая, признавая патриотизм святым и высоким чув-
ством, по этому самому с большим ожесточением преследует лже-
патриотизм, соединенный с бездарностью. Публика знает, что
ей уже нечего искать в романах и повестях из русской исто-
рии или преданий старины, ибо она знает, что русская исто-
рия и русская старина^сами по себе, а таланты наших сочини-
телей и взгляд их на вещи — сами по себе, и что русский быт,
45
исторический и частный, состоит не в одних только русских
именах действующих лиц, но в особенностях русской жизниг
развившейся под неотразимым влиянием местности и истории,—
так же, как патриотизм состоит не в пышных возгласах и
общих местах, но в горячем чувстве любви к родине, которое уме-
ет высказываться без восклицаний и обнаруживается не в од-
ном восторге от хорошего, но и в болезненной враждебности к
дурному, неизбежно• бывающему во всякой земле, следователь-
но, во всяком отечестве. Больше же всего и яснее всего публи-
ка сознаёт, что ей нечего читать, несмотря на восстание и воздви-
жение разных непризванных оживителей и воскресителей рус-
ской литературы и несмотря на громкие возгласы их хвалите-
лей. * Это истина неоспоримая. Книгопродавцы то и дело*
выпускают в свет объявления о новых книгах, которые они из-
дали и которые они намерены издать,— объявления, печа-
таемые на листах чудовищной величины, гигантским и мел-
ким шрифтом, без политипажей и с политипажами, й с
великолепными похвалами этим книгам, написанными книго^
продавческим слогом; возвещаемые книги действительно вы-
ходят в свет и продаются по объявленным ценам,— а читате-
лям от этого не легче, потому что читать всё-таки нечего! Биб-
лиографы и рецензенты в отчаянии: им совсем нет работыг
нечего разбирать, не над чем потру нить, да нечего и похвалить;
в беллетрических книгах картинки хороши или сносны, а текст-
плосок до того, что не за что зацепиться; потом, большая часть
книг всё учебники, изредка хорошие, но чаще невинные и в
добре и в зле. Отделение библиографии в журналах со дня на
день теряет свою занимательность в глазах публики, которая
всегда читала рецензию с большею жадностью, большим вни-
манием и большим удовольствием, чем самую книгу, на кото-
рую написана рецензия. Журналы также в отчаянии; им ос-
тается разбирать только друг друга: занятие невинное и за-
бавное, которое, впрочем, едва ли может занять публику боль-
ше преферанса и домашних сплетней!
Куда ж девались наши книги? Где же наша литература?
«Да их поглотили толстые журналы! — кричат со всех
сторон.— Каких книг, какой литературы хотите вы, если лю-
бая книжка толстого журнала в состоянии поглотить в себя
литературный бюджет целого года?»
А! вот в чем зло: толстые журналы виноваты!
Но сколько же у нас издается толстых журналов?— Два:
«Отечественные записки» и «Библиотека для чтения».
Попробуем поверить фактически справедливость этого умо-
зрительного обвинения.
«Отечественные записки» состоят из восьми отделов, из ко-
торых целые пять совершенно невинны в поглощении русских
46
книг: мы говорим об отделах «Современной хроники России»
«Критики», «Библиографической хроники», «Иностранной
литературы» и «Смеси», в которые никоим образом не могут
войти статьи в книгу величиною или статьи, которые могли б
быть изданы отдельно и не были рождены срочною и днев-
ною потребностью журнала. В отделы: «Наук и художеств»
и «Домоводства, сельского хозяйства и промышленности вооб-
ще» иногда входят статьи до того огромные, что могли бы со-
ставить порядочной величины книгу; таковы были в отделе
«Наук и художеств» «Отечественных записок» 1841 года ста-
тьи: «Альбигойцы и крестовые против них походы», «Греция
в нынешнем своем состоянии» (1841), «Гёте» (1842), «Средняя
Азия, по новейшим исследованиям Гумбольдта» (1843) и др. —
и в отделе «Домоводства, сельского хозяйства и промышлен-
ности вообще» «Отечественных записок» 1842 года огром-
ная статья г. Сабурова «Записки пензенского земледельца о
теории и практике сельского хозяйства». Каждая из этих ста-
тей есть большая книга; но, во-первых, таких больших статей
немного бывает в журналах; а во-вторых, они своим по-
явлением в печати обязаны только журналу. Упомянутые
статьи в отделе «Наук» — переводные или сокращенные из
нескольких книг, изданных на иностранных языках: «Отечест-
венные записки» никому пе помешали бы перевести или соста-
вить их и издать в свет, тем более, что некоторые из этих со-
чинений изданы были в подлиннике несколько лет назад,—
и, однако ж, никто и не подумал приняться за них. А почему?—
Да потому, что в журнале их прочли все читающие жур-
нал, а явись они отдельною книгою, то переводчик или до-
ставитель остался бы невознагражденным, издатель в убытке,
и прекрасное сочинение было бы прочитано много-много не-
сколькими десятками человек; для большинства же публики
они остались бы вовсе неизвестными. И мало ли на француз-
ском и немецком языках хороших исторических сочинений,
которые соединяют в себе ученость содержания с популяр-
ностью изложения? Кто же мешает их кому-нибудь переводить
и издавать? Неужели толстые журналы? Ведь они, кажется,
не пользуются правом монополии касательно переводов ино-
странных сочинений? Притом же все наши журналы, без иск-
лючения, грех обвинить в скорости и поспешности, с которою
они представляли бы в переводах своим читателям новые уче-
но-популярные иностранные сочинения и которая препят-
ствовала бы кому-нибудь переводить и издавать их отдельно.
Что же касается до статьи г. Сабурова, то и ей ничто не меша-
ло явиться отдельною книгою, кроме разве естественного для
книги желания--быть прочитанною не ограниченным числом при-
сяжных любителей книг такого содержания, а целою публикою...
47
Теперь остается один отдел, на который в особенности должно
падать обвинение в поглощении книг и литературы: это отдел
«Словесности», где помещаются стихотворения, повести и дру-
гие беллетрические статьи. Но, во-первых, стихотворе-
ний в нынешних журналах, и толстых и тонких, печатается
немного, потому что посредственных никто не хочет читать,
хорошие же редки, а превосходных, после Лермонтова, уже ни-
кто не пишет; во-вторых, в отделе «Словесности» помещаются
не одни русские повести и романы, но и переводные, и самые
большие всегда бывают переводные; в-третьих, пи тем, ни дру-
гим никто не мешал бы являться отдельными книгами, если б
они сами этого захотели, ибо, повторяем, толстые журналы не
пользуются правом монополии для печатания оригинальных
и переводных романов и повестей.
Всё сказанное об «Отечественных записках» можно прило-
жить и к «Библиотеке для чтения»: слишком большие 'статьи
в ней помещаются изредка в отделах «Наук и художеств» и
«Промышленности и сельского хозяйства»,— чаще в отделе
«Русской словесности» и очень часто в отделе «Словесности
иностранной», где переделываются на русский язык ино-
странные повести и романы.
Многочисленны же должны быть русские книги и богата
же должна быть русская литература, если они целиком по-
глощаются тремя отделами двух журналов,— тремя отделами,
состоящими наполовину из переводных статей!!.
Однако ж, скажут нам, до существования толстых журна-
лов книг выходило гораздо больше!..
Это справедливо; но причина этого не в толстых и не в тон-
ких журналах. Для книг ученого содержания у нас нет еще
публики, и наши ученые, если б они много писали и много из-
давали, делали бы это для собственного удовольствия и сами
были бы и читателями и покупателями собственных своих книг.
Это факт, против очевидной действительности которого не ус-
тоят никакие фразы и возгласы, как бы ни были они великолеп-
ны. Ученая литература наша всегда была до того бедна, что стран-
но было бы и называть ее литературою, как странно называть
библиотекою шкап с несколькими десятками разрозненных
книг. Но прежде ученых книг выходило еще меньше, чем те-
перь. И всё лучшее по этой части является теперь только
или через прямое посредство правительства, или под его по-
кровительством, особенно книги специального содержания, как-
то: исторические акты, сочинения по части статистики, по части
инженерной, горной и т. п. Сочинения медицинские более
независимы, и потому врачебная литература, в сравнении с
другими, более богата, ибо в значительном (по числу своему)
сословии врачей всё же есть люди, более или менее следящие
48
за ходом науки, которая, по крайней мере, дает им хлеб.
Учебные книги у нас можно издавать только при условии,
чтоб они были приняты в руководство в казенных учебных
заведениях. В последнее время учебная литература обогати-
лась многими хорошими книгами, из которых первое место,
по достоинству, занимают руководства, изданные для военно-
учебных заведений. Итак, при всей бедности ученой и учебной
литературы, настоящее время всё-таки имеет большое пре-
имущество перед прежним, когда истории г. Кайданова, геогра-
фии Зябловского, грамматики г. Греча и реторики гг. Толма-
чева и Кошанского считались отличными учебниками. Что ка-
сается до собственно беллетристической литературы или, как
ее называют иначе,—.изящной словесности, в прежнее время,
т. е. от двадцатых до сороковых годов, она казалась столь же
богатою и процветающею, сколько теперь кажется бедною
и увядающею. Но если она казалась богатою, из этого не
следует, чтоб она и была богата в самом деле. В два-
дцатых годах публика была в восторге от избытка литератур-
ных сокровищ. Но в чем состояли эти сокровища? В кро-
шечных альманахах, наполненных крошечными отрывками из
крошечных поэм, крошечных драм, крошечных повестей,
которым, большею частию, никогда не суждено было явить-
ся вполне, т. е. с началом и концом. Вспомните, сколько,
бывало, шума и радости производило появление «Северных
цветов»! А что было в них? Две-три новые пьесы Пуш-
кина или Жуковского, которые, конечно, были бы всегда дра-
гоценными перлами во всякого рода изданиях; но вместе с ни-
ми с восторгом равно детским читались, перечитывались, учи-
лись наизусть и переписывались в тетрадки стихотворения и
других поэтов, из которых одни были, точно, с замечательны-
ми талантами, а другие вовсе без таланта, владея гладким
стихом и модною манерою выражать бывшие тогда в моде
чувства уныния, грусти, лени, разочарования и тому подоб-
ное. Сверх того, в «Северных ц ветах» были литературные
обозрения г. Сомова, аллегории г. Ф. Глинки, даже статьи Вла- *
димира Измайлова. В наше время такие альманахи уж невоз-
можны: и самые стихотворения Пушкина или Лермонтова не
заставили бы никого заплатить десять рублей за маленькую кни-
жечку, в которой, за исключением трех-четырех превосходных
стихотворений, всё остальное — или посредственность, или
просто вздор. Мы не говорим о других альманахах, потянув-
шихся длинною вереницею за «Северными цветами», как-то:
«Урании», «Северной лире», «Невском альманахе», «Сириу-
се», «Царском селе» и многом-множестве других. Что же вы-
ходило тогда, кроме альманахов? — Поэмки в стихах, кото-
рых теперь и названий нельзя вспомнить, равно как и имен их
4 Белинский, т. VIII aq
сочинителей; разные драматические произведения, теперь за-
бытые вместе с именами их производителей, да еще безобразные
и чудовищные переводы поэм и романов Вальтера Скотта вме-
сте с глупыми романами виконта Дарленкура... В таком положе-
нии была наша литература от начала так называемого романтиз-
ма до 1829 года. Лучшие и многочисленнейшие статьи в тогдаш-
них журналах, преимущественно в «Московском телеграфе»,
были переводные, а оригинальные большею частию состояли из
отрывков. Стихи преобладали тогда над прозою и наводняли
журналы и альманахи; в то же время стихи издавались и от-
дельными книжками то под именем «поэм», то под именем
«собраний сочинений» такого-то. И, несмотря на то, из заме-
чательных поэтов никто не был издан в то время. «Горе от
ума» ходило в рукописи по всем краям обширного русского
царства. Стихотворений Пушкина была издана только неболь-
шая книжка в 1826 году. Настоящее издание собрания сочи-
нений Пушкина началось уже с 1829 года. Сочинения наибо-
лее уважавшихся поэтов того времени, как-то: Баратынского,
Веневитинова, Языкова, Подолинского, Козлова, Давыдова,
Дельвига, Полежаева, были изданы уже в тридцатых го-
дах.* Итак, где же это богатство книжной производительно-
сти двадцатых годов, которое уличило бы наше время в лите-
ратурной бедности? Это богатство было мнимое, призрачное;
оно заключалось в новизне, которая добродушно принималась
в то время за гениальность, в отрывках, которые считались за
целые великие творения, на честное слово сочинителей,—
в потопе стихов, которые, благодаря гладкости, сладостной
лени и унылому раздумью, принимались за поэзию. И это мно-
жество стихов являлось не оттого, чтобы поэты того времени
писали много, но оттого, что слишком много поэтов писало в
то время. Десять тысяч стихотворцев, написав каждый по де-
сятку стихотворений, подарят свет такою громадою стихов, в
сравнении с которою полное собрание сочинений таких плодо-
витых поэтов, как Байрон, Гёте, Шиллер, будет небольшая
- книжечка. Наших поэтов грех обвинять в плодовитости: это
грех, в котором они решительно невинны. Сам Пушкин, дея-
тельнейший и плодовитейший из всех русских поэтов, писал
слишком мало и слишком лениво в сравнении с великими
европейскими поэтами. Но это, конечно, была не его вина:
наша действительность не слишком богата поэтическими элемен-
тами и немного может дать содержания для вдохновений
поэта,— так же как наш плоский материк, заслоненный се-
рым и сырым небом, немного может дать видов для пейзажного
живописца. Пушкин, впрочем, взял всё, что мог взять. Но что
* За исключением только первой части сочинений Веневитинова, из-
данной в 1829 году.
50
сделали другие поэты, вместе с ним вышедшие на литератур-
ное поприще? Один из них представил публике собрание мно-
голетних поэтических трудов в двух томиках, другие—водном
миниатюрном томике. Зато все они были изданы очень красиво
и с большими пробелами. Скажут: «Но ведь достоинство поэ-
та измеряется качеством, а не количеством написанного им».
Иногда, и чаще всего, тем и другим,— отвечаем мы. Источ-
ник поэтической деятельности есть творческая натура,— и
чем более одарен поэт творческою силою, тем, естественно,
он деятельнее, подобно пароходу, который тем быстрее ле-
тит, чем огромнее его машина и чем жарче она топится.
Неистощимость и разнообразие всякой поэзии зависят от
объема ее содержания; и чем глубже, шире, универсальнее
идеи, одушевляющие поэта и составляющие пафос его жизни,
тем, естественно, разнообразнее и многочисленнее его произ-
ведения: тучная, богатая растительными силами почва не ис-
тощается одною богатою жатвою, а сухая и песчаная не дает
я одной порядочной жатвы. Если поэт мало писал, значит
ему было не о чем больше писать, потому что вдохновлявшей
его идеи, по ее поверхностности и мелкости, едва стало на два, на
три десятка более или менее однообразных, хотя в то же вре-
мя более или менее и прекрасных пьесок. Вот почему, когда
иной знаменитый поэт наш соберется, наконец, издать собра-
ние своих стихотворений, всем известных прежде из журна-
лов и альманахов, то очень должно остерегаться читать те
его стихотворения, которые после издания этого сборника
будет он изредка печатать в журналах. Причина очевидна:
наши поэты большею частью издают собрания своих поэтиче-
ских трудов как памятники, дорогие их сердцу, лучших дней
их жизни, когда они любили и мечтали. Но когда человек
перестает мечтать, истратив на мечты лучшую половину своей
жизни, в которую следовало бы мыслить, и когда, волею или
неволею, сходится и мирится он с пошлою действительностию,
за незнанием разумной действительности, открывающейся
только мысли и сознанию, а не чувствам и мечтам,— тогда
талант оставляет его, и в таком случае всего лучше поторо-
питься ему издать свои сочинения. Жаль только, что эти сча-
стливые дети своего времени в сборнике часто являются гость-
ми, опоздавшими на пир и пришедшими в старомодных ко-
стюмах: они бывают неприятно поражены холодным приемом
даже со стороны тех самых людей, которые, пять-шесть лет
назад, были от них в восторге...
Но обратимся к двадцатым годам русской литературы.
В это ультраромантическое и ультрастихотворное время проза
была в самом жалком состоянии. Пушкин почти ничего не
писал прозою. Несколько статей Веневитинова принадлежат
к прозе теоретической, а не поэтической, и в этом роде прозы
было кое-что более или менее замечательное, кроме мыслящих
статей Веневитинова. В сфере поэтической прозы отличались, то-
гда трескучие эффектами и фразою повести Марлинского и приво-
дили добродушную публику в неописанный восторг. Чтоб несколь-
кими словами охарактеризовать бедность изящной прозы того
времени, стоит только заметить, что даже и повести одного москов-
ского ученого, совершенно лишенные фантазии, нищие талантом,
богатые черствою сухостию чувства и грубым цинизмом по-
нятий и выражений, многим и очень многим нравились, хотя
тогда же многие и смеялись над этими жалкими порождениями
незаконных притязаний на талант и поэзию. * После этого
удивительно ли, что для большинства того времени дивом
дивным казались повести г. Полевого, чуждые всякого твор-
чества, но не чуждые некоторой изобретательности,. бедные
чувством, но богатые чувствительностию, лишенные идеи, но
достаточно нашпигованные высшими взглядами,— повести, пред-
ставлявшие вместо характеров образы без лиц, т. е. неопреде-
ленные полумысли автора,— повести, не щеголявшие слогом,
но ловко владевшие фразою и не без основания претендовав-
шие на некоторое достоинство рассказа, обличавшее в авторе
литературное образование и навык,— повести, невинные в ка-
ком бы то ни было такте действительности и способности хотя
приблизительно понимать действительность, но очень и очень
виновные в мечтательности и натянутом, приторном абстракт-
ном идеализме, который презирает землю и материю, питается воз-
духом и высокопарными фразами и стремится всё «туда»
(dahin!) — в эту чудную страну праздношатающегося вообра-
жения, в эту вечную Атлантиду себялюбивых мечтателей?..
Удивительно ли, что и люди, не принадлежавшие к большин-
ству, считали эти повести за весьма приятное явление в рус-
ской литературе?.. Ведь тогда еще не было ни «Пиковой дамы»,
ни «Капитанской дочки» Пушкина, ни повестей Гоголя, ни
«Героя нашего времени» Лермонтова...
Впрочем, гг. Погодин и Полевой слишком много писали
повестей только с 1829 года. Этот год был довольно заметным
поворотом от стихов к прозе, и нельзя не согласиться, что,
считая от этого времени до 1836 года, литература наша была
более оживлена и более богата книгами, чем прежде и после
того. В этот промежуток времени появились «Вечера на хуто-
ре близ Дикаыьки», «Арабески», «Миргород» и «Ревизор»
Гоголя, и сам Пушкин начал обращаться к прозе, напечатав
лучшие свои повести—«Пиковую даму» и «Капитанскую доч-
ку». Этого уже слишком довольно, чтоб не только считать это
время богатым и обильным литературными произведениями,
но и видеть в нем новую, прекрасную эпоху русской литературы.
52
Числительное богатство книг и обилие литературных но-
винок было еще значительнее. В 1829 году г. Ф. Булгарин
издал своего «Выжигина», а в следующем году—'«Димитрия
Самозванца)). Первый из этих романов имел большой успех:
он в короткое время был весь раскуплен и особенно понравил-
ся низшим слоям читающей публики, которые, поверив на
слово сочинителю, не затруднились увидеть в его безличных
изображениях верную картину современной русской дей-
ствительности. Очевидно, что в это невинное заблуждение ввели
их русские имена действующих лиц в «Выжигине», название
русских городов и областей, а главное — запутанные и неестест-
венные похождения продувного героя романа. Добряки не
заметили, что всё это — старые погудки на новый лад, как.
говорит пословица, т. е. дюкре-дюменилевские романиче-
ские пружины с сумароковскими нападками на лихоимство и
мошенничество. Принтом не должно забывать, что первые по-
пытки в новом роде всегда принимаются хорошо. Публике
того времени показался новостью роман с русскими именами..
Она забыла, что какой-то А. Измайлов в этом отношении пре-
дупредил г. Ф. Булгарина целыми тридцатью годами, ибо в
его романе «Евгений, или Пагубные следствия дурного вос-
питания и сообщества», изданном в 1799 году, действие проис-
ходит в России, герой романа называется Евгением — имя
столь же русское, сколько и иностранное. Фамилия Евгения —
Негодяев, фамилии прочих действующих лиц романа —
Лицемеркина, Ветров, Тысячников, Бездельников, Простаков,
коллежский асессор Назарий Антонович Миловзоров, Воров,
Подлянков, Развратин и пр. Вероятно, эти остроумно при-
думанные г. А. Измайловым русские фамилии и подали
г. Ф.Булгарину счастливую мысль назвать героев своего романа
Вороватиными, Ножовыми и пр. Это обстоятельство также
доставило «Выжигину» значительный успех. Впрочем, «Вы-
жигин», изобретательностию, манерою, ярким изображением
характеров, движением сердца человеческого и нравственно-
сатирическим направлением живо напоминавший собою «Ев-
гения» г. А. Измайлова, далеко превзошел его в правильности
языка, хотя и уступил ему в живости рассказа. Публика того-
времени, по свойственной ей забывчивости, не догадалась
также, что г. Ф. Булгарин предупрежден был, как романист,
писателем новым и даровитым и что в 1824 году вы-
шел «Бурсак», а в 1825 — «Два Ивана, или Страсть к
тяжбам» Нарежного. Эти два замечательные произведе-
ния были первыми русскими романами. Они явились в
такое время, когда еще публика не была в состоянии оценить
их, и лучшие юмористические очерки характеров и сцен про-
стонародного быта назвала сальностями, а немножко таланта
53
увидела в романической развязке «Бурсака». Всё это было с
руки г. Ф. Булгариыу и помогло ему прослыть первым ро-
манистом на Руси. Однако ж, его «Димитрий Самозванец» обо-
рвался: его убил успех «Юрия Милославского», вышедшего в
свет несколькими неделями прежде «Самозванца», который,
без этого прискорбного для него обстоятельства, без сомнения,
получил бы еще больший успех, чем «Выжигин». Последую-
щие романы г. Ф. Булгарина уже имели самый посредствен-
ный успех, и то благодаря только овладевшей публикою стра-
сти к романам, которая тогда сменила ее страсть к стихам.
«Петр Иванович Выжигин» имел несчастие столкнуться с «Рос-
лавлевым»: несмотря на слабость второго романа г. Загоскина,
он был всё-таки неизмеримо выше «Петра Ивановича Выжигй-
на», хотя в этом романе выведен и сам Наполеон, к несчастию,
обрисованный столь неудачно, что его так же трудно отличить
от Петра Ивановича Выжигина, как и 1Ъэтра Ивановича Вы-
жигина от Наполеона. Четвертый роман г. Ф. Булгарина «Ма-
зепа» упал решительно, несмотря на искусную и усердную
поддержку со стороны «Библиотеки для чтения»: публика уже
не хотела читать повторения того, что уже надоело ей в преж-
них романах г. Ф. Булгарина. Еще менее заметила и оценила
она неподражаемый юмор сего нравственно-сатирического
сочинителя, разлитый в его «Записках титулярного советника
Чу хина». Это было полным падением — chute complete!1 Мо-
да на романы так была сильна, т. е. романы так хорошо расхо-
дились в то время, что даже сочинитель множества грамматик,
прочетший, по словам «Библиотеки для чтения», в корректу-
ре всю русскую литературу, г. Н. Греч издал довольно длин-
ную и, сообразно с тем, довольно скучную повесть —«Поездка
в Германию» и потом длинный роман, начиненный разными
чудесами на манер Анны Радклейф — «Черная женщина».
Сильный в то время на поприще журналистики Барон Брамбеус
силился искусною и усердною рецензиею, наполненною
рассуждениями о магнетизме, дать ход первому изданию «Чер-
ной женщины», ставил ее выше романов Вальтера Скотта и счи-
тал за счастие, по собственным словам его, бежать за колес-
ницею триумфатора, т.е. г. Греча.2 Такова была тогдаромано-
мания, что всё сходило с рук благополучно, и всякая сказка
давала более или менее верный барыш! Но второе издание
«Черной женщины», поступившее в состав вышедших в
1838 году в пяти частях «Сочинений Николая Греча», потонуло
в Лете вместе со всеми пятью частями этих сочинений.
После романов г. Ф. Булгарина нам тотчас же следовало
бы говорить о судьбе романов г. Загоскина, которые начина-
ли являться после «Выжигина» и убили наповал все романы
г. Ф. Булгарина; но после имени г. Ф. Булгарина как-то
54
невбльно ложится под перо имя г. Н. Греча, да и романы обоих
сих сочинителей похожи друг на друга, как дети одного отца,
отличаясь мертвою правильностью и грамматическою чистотою
языка при отсутствии всяких других качеств. «Юрий Мило-
славский» был в свое время, без всякого сомнения, приятным и
замечательным литературным явлением. Его действующие
лица не только носят русские имена, но и говорят русскою
речью и даже чувствуют и мыслят по-русски,— что было в
то время совершенно новым явлением в русской литературе.
Присовокупите к этому добродушное увлечение автора, ме-
стами очень похожее если не на вдохновение, то на одушевле-
ние, рассказ плавный, не натянутый, язык не всегда правиль-
ный, как у гг. Ф. Булгарина и Н. Греча, но всегда живой, —
и вы поймете причину чрезвычайного успеха этого романа.
Г-н Загоскин радушно, от души, со всем хлебосольством ста-
рых времен угостил русскую публику своим «Юрием Мило-
слав жим». Но этим всё и оканчивается. Исторического в этом
романе нет ничего: все лица его списаны с простолюдинов на-
шего времени. Характеры, завязка и развязка романа — всё
обнаруживает в авторе русского драматического писателя,
навыкшего поддельную сценическую действительность почи-
тать за зеркало настоящей русской жизни. В 1612 год он пере-
нес отдельные сцены 1812 года, подмеченные им в деревнях,—
и был убежден, что остался верен истории. В «Рославлеве»
он принялся более за свое дело — за изображение того, что
видел сам на Руси в 1812 году. И если б он остался верен сво-
ему таланту и призванию — рисовать отдельные сцены и кар-
тины простонародного и помещичьего деревенского быта,—
его второй роман был бы не без достоинств. Но автор почел
нужным основать всё на мелодраматической завязке, а глав-
ное, возымел немножко смелую претензию — изобразить, слов-
но в поэме, великий 1812 год со всем его историческим зна-
чением и характером,— и каким же образом?— через мело-
драматическую любовишку, через портреты бесцветного героя
Рославлева, избитое в комедиях лицо доброго малого Зарецко-
го, через несколько добродушных оригиналов, вроде Буркина
и Иволгина, и посредством нескольких отдельных и вымышлен-
ных сцен бородинской битвы, в которых разговаривают меж-
ду собою приятели, забавные герои романа... Очевидно, что
автора ввел в заблуждение не понятый им Вальтер Скотт и
непонятое значение исторического романа. Как бы то ни бы-
ло, но чем большего ожидала нетерпеливая публика от «Рос-
лавлева», тем меньше дождалась она. Последующие романы
г. Загоскина были уже один слабее другого. В них он ударился
в какую-то странную, псевдопатриотическую пропаганду и по-
литику и начал с особенною любовию живописать разбитые
55
носы и свороченные скулы известного рода героев, в кото-
рых он думает видеть достойных представителей чисто рус-
ских нравов, и с особенным пафосом прославлять любрвь к
соленым огурцам и кислой капусте.
За г. Загоскиным вышел на литературное поприще в качестве
романиста г. Лажечников. Он дебютировал историческим ро-
маном «Последний новик», действие которого происходит то
в Лифляндии, то в России и действующие лица которого —
немцы и русские. Это обстоятельство делит роман как бы на
две стороны, из которых первая как-то лучше обрисована и
занимательнее представлена автором, чем последняя. Как
первый опыт в этом роде, роман г. Лажечникова слишком по-
лон и многоречив, во вред художнической соразмерности и
пропорциональности; но, несмотря на этот недостаток, он не-
обыкновенно жив, как всякий плод слишком горячей и запаль-
чивой деятельности. Второй роман г. Лажечникова — «Ле-
дяной дом» уже не столько сложен и юношески горяч, как
«Последний новик», зато более строен и прост, без ущерба
занимательности; а некоторые главы, как, например, «Сопер-
ники» и «Родины козы», могут считаться украшением не толь-
ко «Ледяного дома», но и замечательными произведениями рус-
ской литературы. В «Басурмане» очень удачно сделан очерк
характера Иоанна III и вообще хороши те сцены, где автор вы-
водит это грозное и великое лицо русской истории. Во всем
остальном нельзя сказать, чтоб автор очень удачно воспользо-
вался прекрасно придуманною основою своего романа — пред-
ставить противоположность европейского элемента жизни
азиатскому и нарисовать потрясающую сердце картину ги-
бели человечески развившегося и образованного существа,
сделавшегося жертвою диких нравов, среди которых заброси-
ла его судьба. Вообще, скажем откровенно,.романам г. Лажеч-
никова особенно вредят два обстоятельства. Во-первых, автор
це довольно отрешился от старого литературного направле-
ния — видеть поэзию вне действительности и украшать при-
роду по произвольно задуманным идеалам. Оттого в его рус-
ских романах есть что-то не совсем русское, что-то похожее
на европейский быт в русских костюмах. Такова, например,
любовь Волынского к Мариорице, неверная исторически и
невозможная поэтически," по ее несообразности с климатом,
местностию и нравами. Она как будто из Италии или Испании
приехала в Петербург, чтоб доставить автору несколько эф-
фектных сцен. Что же касается до украшения природы, оно
не есть исключительная принадлежность псевдоклассицизма;
переменились слова, а сущность дела осталась та же для мно-
гих нынешних поэтов, и псевдоромантик Виктор Гюго еще с
большим усердием, по-своему, украшает природу в романах
56
и драмах, чем украшали ее псевдоклассики Корнель, Расин и
Вольтер. Второй недостаток романов г. Лажечникова, имею-
щий тесную связь с первым, — это неровный/ как будто
неправильный и тяжелый язык. Многие по этому случаю упре-
кали г. Лажечникова в неумении писать по-русски и незна-
нии русского языка: обвинение смешное и нелепое, достойное
грамматистов-рутиньеров! Нет, не от незнания языка, не от
неспособности владеть им г. Лажечников пишет неровным
слогом; даже не оттого, что будто бы он не занимается его от-
делкою, а разве оттого, что он слишком занимается отделкою,
и еще от ложной манеры, которую многие наши писатели, во-
лею или неволею, сознательно или бессознательно, больше или
меньше, заняли у Марлинского и которая заставила их пещись
больше об эффектной красоте, чем о благородной простоте,
строгой точности и ясной определенности выражения. Во вся-
ком случае, русский роман, начатый г. Загоскиным, в произ-
ведениях г. Лажечникова сделал большой шаг вперед,— и
если романы г. Загоскина проще, наивнее и легче романов
г. Лажечникова,затороманы последнего далеко выше по мысли и
вообще гораздо удовлетворительнее для образованного клас-
са читателей. Нельзя не пожалеть, что г. Лажечников не из-
бегнул общей участи многих русских писателей — замолчать
после двух или трех опытов и лишить публику надежды до-
ждаться от него чего-нибудь такого, что напомнило бы его пер-
вые опыты, столь много обещавшие...
Если речь зашла о прозаиках-романистах этой эпохи,
то было бы несправедливо умолчать о г. Вельтмане. Он дебю-
тировал забытым теперь «Странником» — калейдоскопическою
и отрывочною.смесью в стихах и прозе, не лишенною одна-
ко ж оригинальности и казавшеюся тогда занимательною и
острою. Потом он издал какую-то поэму в стихах. * Пер-
вым и, по обыкновению большей части русских писателей, луч-
шим его романом был «Кащей бессмертный» — странная, но
поэтическая фантасмагория. Надо сказать правду, у г. Вельт-
мана несравненно больше фантазии, чем у романистов, о ко-
торых мы говорили выше, и потому он гораздо больше поэт,
чем они. Но его фантазии стаёт только на поэтические места;
с целым же произведением она никогда не в состоянии упра-
виться. Оригинальность фантазии г. Вельтмана часто сбивает-
ся на странность и вычурность в вымыслах. Прочитав его ро-
ман, помнишь прекрасные, исполненные поэзии места, но целое
тотчас изглаживается из памяти. К романическим и поэтиче-
ским вымыслам г. Вельтман примешивает какой-то археологи-
ческий мистицизм и вносит свою страсть к этимологическим
объяснениям исторических и даже доисторических вопросов.
Всё это очень безобразит его романы. Туманность и неопрс-
57
деленность в вымыслах и характерах также принадлежат к
недостаткам романов г-на Вельтмана. Каждый новый его роман
был повторением недостатков первого, с ослаблением ц'расот
ого. Всё это сделало то, что г. Вельтман пользуется гораздо
меньшею известностью и меньшим авторитетом, нежели ка-
ких бы заслуживало его замечательное дарование.
Почти в то же время явились на сцену и другие романисты,
имевшие больший или меньший успех, как, например, г. Уша-
ков, которого «Киргиз-кайсак» не лишен был кое-каких отно-
сительных достоинств. Роман скрывшего свое имя автора —
«Семейство Холмских» имел замечательный успех; в нем попа-
даются довольно живые картины русского быта в юмористи-
ческом роде; но он утомителен избитыми пружинами вымысла
и избытком сантиментальности, соединенной с резонерством.1
Марлинский гарцовал в журналах своими трескучими повестя-
ми до 183.6 года; особо и вполне они были изданы в 1838—1839
годах. Из новых иувеллистов в начале тридцатых годов явил-
ся даровитый Казак Луганский с своими оригинальными рос-
сказнями на русско-молодецкий лад, которые он потом мало-
помалу начал оставлять для повести лучшего тона и содержа-
ния. Как сказки, так и повести Луганского были плодом
сколько замечательного дарования, столько же и прилежной на-
блюдательности, изощренной многостороннею житейскою опыт-
ностью автора, человека бывалого и коротко ознакомившегося
с бытом России почти на всех концах ее. Гг. Погодин и Поле-
вой, с особенным усердием принявшиеся за повести с
1829 года, издали в тридцатых годах собрания этих повестей.
В начале же тридцатых годов неожиданно вышла первая часть
дотоле никому не известных стихотворений г. Бенедиктова,
которого талант в стихах — то же, что талант Марлинско-
го в прозе; время уже доказало справедливость приговора, ка-
ким встречены были критикою первые опыты г. Бенедиктова.
Но не все критики были так строги к этому блестящему стихо-
творцу; один московский критик и словесник, притом же сам
пиита, объявил, что до г. Бенедиктова поэзия наша (представите-
лями которой, разумеется, были Державин, Крылов, Жу-
ковский, Батюшков, Пушкин, Грибоедов) была чужда мысли
и что только в изящных произведениях г. Бенедиктова русская
поэзия в первый раз явилась вооруженная мыслию...2 Еще
прежде г. Бенедиктова вышел на литературное поприще
г. Кукольник с лирическими стихотворениями, драмами в сти-
хах, а потом с повестями, романами, журнальными статьями
и проч. В его литературной и поэтической деятельности замет-
нее всего — усилие обыкновенного таланта подняться на вы-
соты, доступные только гению, и потому, если нельзя отрицать
в нем таланта, то нельзя и определить степени, характера и
58
заслуг этого таланта.— Мы, может быть, забыли и еще кое-
какие произведения, имевшие в то время больший или меньший
успех и умножившие собою число интересовавших публи-
ку книг; но не обо всем же говорить! Лучше скажем, что князь
Одоевский, почти ничего отдельно не издававший доселе под
своим именем, с 1824 года постоянно печатал в повременных
изданиях повести и рассказы особенного рода, в которых нрав-
ственные идеи облекались то в поэтические образы, то в жи-
вое слово, исполненное пафоса красноречия... Но о них
мы скоро будем иметь случай говорить подробнее.1
С 1839 года в русской литературе совершился заметный
перелом. Книжная торговля упала, книг стало выходить
гораздо менее, и литература начала казаться беднее прежне-
го. Пушкин умер, и два года печатались в «Современнике» его
посмертные произведения. Это были последние и самые высо-
кие, самые зрелые создания вполне развившегося и возму-
жавшего его художнического гения. В первом томе «Ста рус-
ских литераторов» был напечатан его «Каменный гость» и от-
рывок из романа.2 Всё остальное, дотоле неизвестное публике,
появилось только в 1841 году, в трех последних томах полного
собрания его сочинений. Долго тянулось для публики изда-
ние новых, неизвестных ей сочинений Пушкина, и этим утоми-
лось не внимание, а ожидание публики!.. С 1837 года начали
появляться в журналах стихотворения Лермонтова, в пер-
вый раз изданные особо в 1840 году, равно как и его «Герой
нашего времени».3 С 1837 же года начали появляться повести
графа Соллогуба, г. Панаева и других более или менее замеча-
тельных молодых писателей. В числе молодых с 1838 года явил-
ся один старый: это покойный Основьяненко, между бесчис-
ленными повестями которого, написанными в продолжение
каких-нибудь четырех лет, особенно замечателен «Пан Халяв-
ский» — сатирическая картина старинных нравов Малорос-
сии; во всех других повестях и романах своих он повторял
или сантиментальность своей «Маруси», или юмор «Пана Ха-
лявского» и в последнее время значительно выписался.
Еще с 1837 года всё новое в русской литературе начало пря-
таться в журналах, и особыми книгами большею частию ста-
ли появляться только или альманахи, или сборники уже
известных публике из журналов сочинений, или, наконец, новые
издания старых сочинений. Новое вне журналов и альманахов
показывалось реже и реже, а после смерти Лермонтова, после-
довавшей в 1841 году, лучшее, что печаталось ив журналах,
состояло из оставшихся стихотворений эт"ого поэта, столь
рано умершего для русской литературы, которую его великий
талант один был бы в состоянии сделать интересною не для одних
нас, русских. Бедность и нищета более и более начали втор-
59
гаться даже в журналы—эти теперь почти единственные пред-
ставители «богатства» русской литературы. Беден был хоро-
шими повестями 1842 год, но прошлый, 1843, оказал-
ся еще беднее. Об отдельно выходивших книгах теперь
много нельзя разговориться. В 1842 году вышли «Мертвые
души» Гоголя — творение столь глубокое по содержанию и
великое по творческой концепции и художественному совер-
шенству формы, что оно одно пополнило бы собою отсутствие
книг за десять лет и явилось бы одиноким среди изобилия в
хороших литературных произведениях. Впрочем, 1842 год всё-
таки был богаче прошлого отдельно вышедшими книгами, рав-
но как и замечательными повестями, помещенными в журна-
лах и альманахах...
Выведенный нами из этого обзора результат, повидимому,,
противоречит началу статьи. Мы хотели доказать, что лите-
ратура настоящего времени только по наружности беднее ли-
тературы прежних времен, а в сущности выше ее,— и между
тем фактами доказали совсем противное. Но мы начали с то-
го, что литературная бедность нашего времени, по своим при-
чинам, почтенна и в этом смысле составляет приобретение, а
не утрату... Объяснимся. Как от литературы двадцатых годов
прочные и действительные приобретения остались только в со-
чинениях Пушкина * и в «Горе от ума» Грибоедова, всё же про-
чее имеет более или менее относительное, так сказать, истори-
ческое значение,— точно так и от литературы тридцатых годов
у нас есть прочные и действительные приобретения только в
сочинениях Гоголя и Лермонтова, а всё остальное или уже
получило свое относительное, историческое значение, или, за
недостатком времени, еще не выдержало пробы, могущей
определить его безусловную ценность. И если от 1823 года до
начала четвертого десятилетия вышло много (сравнительно с
прежним и последующим временем) романов, драм и других
произведений изящной словесности, то не должно забывать,
что это была пора опытов и попыток,— пора, в которую всё
новое не могло не удаваться. Ведь и «Выжигины» с «Само-
званцем», по мнимой их новизне, сначала имели успех, да еще
какой!— неужели же и их должно считать сокровищами рус-
ской литературы теперь, когда читавшие их уже совсем забы-
ли, а не читавшие вовсе не имеют никакого желания прочитать?
Нападки на пьянство, воровство, шулерство и лихоимство,
как на пороки, гибельные для внешнего и внутреннего бла-
госостояния людей,— неужели эти нападки, состоявшие в
* Мы не упоминаем имени Жуковского потому, что деятельность этого
поэта не относится исключительно к двадцатым годам; она началась раньше
этого времени около семнадцати лет и, к славе и чести русской литературы,
не кончилась до сих пор.
60
истертых моральных сентенциях, и теперь должно принимать за
идеи, а бездушные реторические олицетворения пороков и доб-
родетелей, выдаваемые за характеры, действительно должно
принимать за живые лица, вместо того, чтоб видеть в них кук-
лы, раскрашенные грубою мазилкою и безобразно вырезан-
ные ножницами из оберточной бумаги?.. Конечно, первые
романы г. Загоскина всегда будут удостоиваемы почетного упо-
миновения от историка русской литературы, и никто не ста-
нет отрицать их относительного достоинства для времени, в
которое они явились, и даже их более или менее полезного вли-
яния на современную им русскую литературу; но из этого еще
не следует, чтоб мы их читали и перечитывали, как творения
всегда новые, или чтоб мы в «Юрии Милославском» и теперь ви-
дели верную картину русских 1612 года, а в «Рославлеве» —
русских 1812 года... Подобные мысли и двенадцать лет
тому назад едва ли кому входили в голову; а теперь всякий ви-
дит в этих романах не более, как литературные (а отнюдь не
художественные) очерки не русских 1612 и 1812 годов, а рус-
ского простонародья во все годы,, какие вам угодно... Многое
бывает хорошо для своего времени, и иное живет век, иное де-
сять лет, иное год, а иное один день... Все эти «Поездки в
Германию», «Черные женщины», «Киргиз-кайсаки», «Коты
Бурмосеки», «Семейства Холмских» и тому подобные произве-
дения не могли не нравиться в свое время;* но время это про-
шло, уже не воротится для них, и теперь, если бы кто стал ими
угощать публику, выхваляя их достоинства, публика могла
бы ответить: «Хороши были покойники — вечная им память;
не будем тревожить их праха...»
Отчего же, спросят, теперь не является таких же более
или менее удовлетворительных для нашего времени сочинений,
какие выходили тогда в таком значительном числе? В этом
вопросе — вся сущность дела. Мы сказали выше, что то вре-
мя было временем опытов и попыток в разных родах. Теперь
это время миновалось: всё уже испытано, и, чтоб проложить в
искусстве новую дорогу, нужен гений или, по крайней мере,
великий талант, а гении и великие таланты не родятся десят-
ками и дюжинами. Вы хотите отличиться, например, на по-
прище лирической поэзии— за что вам приняться: за оды?—
их век давно прошел; за элегии?— хорошо; но вы должны ска-
зать в них что-нибудь новое. О грусти, разочаровании, идеалах,
неземных девах, луне, сладостной лени, разгульных пирах,
шипучем вине, отчаянии, ненависти к людям, погибшей юно-
сти, измене, кинжалах, ядах — обо всем этом уже было ска-
зано и пересказано тысячу раз — и в изящных созданиях Пуш-
кина, и толпою его подражателей. Теперь уже вас не станут
читать,; если вы захотите удивлять размашистостию бой-
61
кой фразы, яркою звонкостию * стиха, восторженными дифи-
рамбами в честь голубооких и младых дев и шумных пиров
удалой юности,— потому что в этом вас предупредил г. Язы-
ков, и предупредил, как человек с талантом, который шел
своею дорогою, какая бы ни была она, и умел быть оригиналь-
ным, какова бы ни была эта оригинальность. Г-н Языков уже
самым этим временным успехом своей поэзии навсегда унич-
тожил возможность такой поэзии: в этом-то и состоит его не-
отъемлемая заслуга русской литературе и неотъемлемое право
на место в истории русской литературы. Если б неизбежно бы-
ло читать кого-нибудь из вас, так уж, конечно, его, а не вас:
оригиналы всегда предпочитаются копиям.— Хотите ли вы
блеснуть выписными чувствами, выраженными ослепительно-
вычурными фразами и натянуто смелою метафорою: вас и тут
предупредил г. Бенедиктов, и тоже предупредил как человек
с дарованием, который сам проложил себе дорогу, какова бы
она ни была, и был оригинален, чтоб ни говорили о его ориги-
нальности. Г-н Бенедиктов тем и оказал важную услугу рус-
ской литературе, что самым успехом своей поэзии сделал на-
всегда смешною такую поэзию. Для этого тоже нужен талант!
Гений или великий талант уничтожает для других возможность
прославиться на его счет посредством подражания; а такие ма-
ленькие, хотя и яркие и самобытные таланты, призванные
показать пример уклонения искусства от настоящей его цели,
спасают в будущем искусство от этих уклонений именно воз-
можностию для других подражать им в их ложном направле-
нии. Это заслуга отрицательная, но и для нее нужно иметь та-
лант, нужно, чтоб в основе такого ложного вдохновения была
своя истинная струя поэзии, подобно золотым крупинкам в
массе речного песка. Теперь уже невозможны такие поэты, как
гг. Языков и Бенедиктов, или, лучше сказать, невозможен
сколько-нибудь значительный успех со стороны таких по-
этов. Недавно в Москве некто г. Милькеев, о близком прише-
ствии которого в литературный мир заранее трубили приятель-
ские журналы как о чуде чудном и диве дивном, издал книжку
стихотворений, которые по форме показали в нем ученика
гг. Языкова и Бенедиктова, а по содержанию ученика г. Хомя-
кова; не чувствуя в себе довольно силы, чтоб хоть сравняться с
своими образцами, не только превзойти их, а вместе с тем же-
лая, во что бы ни стало, показаться оригинальным, он не при-
думал ничего лучшего, как превзойти свой образец в направ-
лении своей поэзии и, взяв за основание неопределенно и темно
понятую мысль о народности, довести ее до последней неле-
пости. Для этого он начал воспевать восторженными стихами
русскую сивуху и доказывать, что Ломоносов оттого только
и сделался преобразователем русского слова, что имел несча-
62
стную страсть невоздержности, которую московский поэт поста-
вил ему в великую заслугу...1 Видите ли, как трудно теперь
сделаться поэтом на чужой счет, без таланта, без образования,
без идей, без призвания!.. Пушкин при жизни своей не был
понят: при начале его поприща им поверхностно восхищались
и думали походить на него, усвоив себе не тайну, не жизнь,
а только легкость его стиха,— при конце его поприща легко-
мысленно к нему охладели и считали себя выше его потому
только, что не были в состоянии понять его, указы-
вая на его ошибки и промахи, действительно важные, и не
умея измерить высоты, действительно недосягаемой, на кото-
рую стал его возмужавший творческий гений. Но посмертные
его сочинения, которыми он при жизни своей не торопился
угощать русскую публику, столь хорошо знакомую ему по
долговременному опыту, многим невольно открыли глаза на
истинное значение Пушкина. Кратковременная, но изумитель-
ная своею огромностию деятельность Лермонтова на поэти-
ческом поприще окончательно лишила нас надежды видеть
частые появления новых замечательных поэтов и новые за-
мечательные произведения поэзии: после Пушкина и Лермон-
това трудно быть не только замечательным, но и каким-нибудь
поэтом! Меч и шлем Ахилла из всех греческих героев могли
оспоривать только Аякс и Одиссей. И теперь в журналах из-
редка появляются стихотворения, выходящие за черту посред-
ственности; но когда в том же нумере журнала находишь сти-
хотворение Лермонтова, то не хочется и читать других.
В 1842 году вышли стихотворения г. Майкова; и те из них, кото-
рые им написаны в антологическом роде, обнаруживают та-
лант необыкновенный: их читали, ими восхищались, их хва-
лили, за автором бесспорно осталось титло замечательно да-
ровитого человека; но уже не было преувеличенных похвал
и толков о гениальности; поэт занял свое место, очень почет-
ное, но которое, однако ж, не показало его всем на особенной
высоте,— ибо все поняли, что прекрасные опыты в антологи-
ческом роде еще не разгадка последнего слова современности и
не удовлетворение всех ее потребностей. К тому же все неан-
тологические опыты г. Майкова почти ничтожны и не обещают
в будущем особенного развития и особенных успехов со сто-
роны поэта. А между тем было время, когда люди с несравнен-
но меньшим талантом, чем талант г. Майкова, считались ед-
ва не гениями, и стихотворения их были всем известны. Непри-
ятели «Отечественных записок» не раз, явно и намеками,
старались внушить публике мысль, будто бы мы, для успеха
нашего журнала, производим в гении поэтов, помещающих
свои произведения в нашем журнале. Здесь мы считаем кстати
не словами, а фактами доказать несправедливость подобного
63
обвинения. Наиболее превозносимые нами поэты, из новых,—
Пушкин, Грибоедов, Лермонтов и Гоголь. Из них только один
Лермонтов был постоянным вкладчиком «Отечественных за-
писок»; Пушкин и Грибоедов ничего не могли печатать в жур-
нале, начавшемся после их смерти, а Гоголь хотя и жив и
пишет, но доселе не поместил в «Отечественных записках» ни
одной строки своей. Мы хвалим gratis,* и наша любовь, наше
уважение к великим умершим всегда были и будут жарче и
благоговейнее, чем к малым живым, хотя для нашего журнала
последние могли б быть полезнее первых... Мы ценим в поэте
талант и гений независимо от его сотрудничества или несо-
трудничества в нашем журнале. Мы были быв восторге, если б
явился новый Лермонтов, и без умолка хвалили бы его, если б
он печатал свои стихи хотя бы даже в «Маяке». Но — увы!—
несмотря на весь пыл наших желаний приветствовать на
Руси появление нового великого таланта, мы ни в чужих, ни в
нашем журнале не видим не только нового Лермонтова, но и
что-нибудь похожее на него!..
Итак, о стихах нечего говорить. Настоящее время неплодо-
родно и не удобно для них, ибо требует от стихов или очень
многого, или ничего.
До сих пор, говоря о стихах, мы разумели преимуществен-
но лирическую поэзию. Обратимся к тому роду поэзии, ко-
торый является в стихах и в прозе. Назад тому лет десять не-
кто г. Зилов издал книжку басен и после, в одном стихотворении,
горько жаловался, что-де теперь читают всё неистовые ро-
маны, а басен не читают. Из этого видно, что г.' Зилов только
вполовину постиг дело: правда, для басни давно уже и без-
возвратно прошло время; но г. Зилову следовало бы обратить
внимание и на то, что его басни были плохи и что ему не сле-
довало бы с такими баснями являться после Хемницера, Дмит-
риева и Крылова. Сказка вроде «Модной жены» и «Причуд-
ницы» Дмитриева и «Странствователя и домоседа» Батюшко-
ва тоже давно отжила свой век; но сказка вроде «Графа
Нулина» Пушкина и «Казначейши» Лермонтова может здрав-
ствовать и теперь —
Да за нее не всяк умеет взяться! х
Она в особенности требует юмора, а юмор есть столько
же ум, сколько и талант. Одним словом, такая сказка и теперь—
претрудная вещь. Роман вроде «Онегина», поэмы вроде
поэм Пушкина и Лермонтова могут быть и теперь; но их все
как-то боятся, и мы знаем только один счастливый опыт в
этом роде, явившийся в последнее время, именно маленькую
* даром (латин.).— Ред.
64
поэму «Парашу», вышедшую в прошлом году. Этот род поэзии
гораздо труднее лирической, ибо требует не ощущений и чувств
мимолетных, которые могут быть у многих, но и,дара поэзии,
и образованного, умного взгляда на жизнь, что бывает очень
не у многих. Писать же поэмы, как писали их, например,
Козлов, г. Подолинский и прочие, и теперь бы могли многие;
даже, лет пять назад, за них принялся было поэт не без даро-
вания, г. Вернет; но попытка оказалась неудачною: новое
время — новые и требования, более трудные для исполнения,
чем прежние. Опять вина не поэтов, а времени,— и ясно, что
теперь нашу литературу обеднило время с его неудобоиспол-
нимыми требованиями, а не недостаток в охотниках писать и
в таких талантах, каких довольно было во время оно... Дра-
матическая поэзия допускает равно и стихи и прозу, даже то
и другое вместе. В числительном отношении это у нас самая
богатая отрасль литературы. Еще в 1786—1794 годах был из-
дан «Российский феатр» в сорока трех частях: судите же, ка-
кое богатство! Трагедии писали у нас и Тредьяковский, и
Ломоносов, и Сумароков, и Херасков, и Княжнин, и Озеров,
и Крюковской, и многие-многие; а писавших комедии нет
возможности перечесть наскоро. И однако ж порядочных тра-
гедий в псевдоклассическом французском роде только четы-
ре — Озерова; трагедию вроде шекспировских драматических
хроник мы имеем только одну — «Бориса Годунова» Пуш-
кина; и в его драматических сценах — несколько опы-
тов трагедии собственно («Пир во время чумы», «Моцарт и
Сальери», «Скупой рыцарь», «Русалка», «Каменный гость»).
Больше не на что указать. Что касается до комедии, в которой
с большим или меньшим успехом упражнялось множество
писателей, как-то: Сумароков, Херасков, Княжнин, Капнист,
Крылов, князь Шаховской, гг. Загоскин, Хмельницкий, Пи-
сарев и пр. и пр., — несмотря на огромное богатство нашей
литературы в произведениях этого рода, все-таки решительно
не на что указать, кроме «Бригадира» и «Недоросля» Фонви-
зина, «Горя от ума» Грибоедова, «Ревизора» и «Женитьбы»
Гоголя и его же «Сцен» («Игроки», «Тяжба», «Лакейская»
и пр.). Итак, чтоб написать теперь трагедию, которая была бы
не хуже «Бориса Годунова» и других драматических опытов
Пушкина,— надо иметь талант Пушкина. Некоторые' писа-
тели, действительно, отважно решились допытываться своего
счастия на этом треволненном море. Г-н Хомяков написал дра-
мы«Ермак» и «Дмитрий Самозванец», из которых первая да-
же была поставлена на сцену. Но все скоро признали в каза-
ках г. Хомякова не казаков XVI столетия, а скорее немецких
студентов доброго старого времени; вместо характеров уви-
дели олицетворение известных лирических ощущений и чув-
б Белинский, т. VIII ак
ствований и вообще нечто вроде пародии на драматический ли-
ризм Шиллера,— пародии, написанной, впрочем, бойкими,
гладкими и даже иногда живыми стихами. В «Самозванце»
уже не только одни лирические ощущения и чувствования, но
и кое-какие доморощенные идеи о русской истории и-русской
народности; стихи так же хороши, как и в «Ермаке», местами
довольно удачная подделка под русскую речь и при этом со-
вершенное отсутствие всякого драматизма; характеры —
сочиненные по рецепту; герой драмы — идеальный студент на
немецкую стать; тон детский, взгляды невысокие, недостаток
такта действительности совершенный. Потом выступил на
драматическое поприще г. Кукольник с своими драмами из
жизни итальянских художников. Отвлеченная идеальность,
местами хорошие лирические выходки; изредка недурные дра-
матические положения; но в общности, неверность концепции,
монотонность вымысла и формы, недостаток истинного драма-
тизма и вследствие того непобедимая скука при чтении — вот
характеристика этих драм г. Кукольника. Но у него есть еще
и другой род драм — это русско-исторические, как, например,
«Рука всевышнего отечество спасла», «Скопин-Шуйский» и
«Князь Холмский». В этих нет ничего общего с «Борисом Го-
дуновым», который до того проникнут везде истинно шекспиров-
скою верностию исторической действительности, что самые не-
достатки его, как-то: отсутствие драматического движения,
преобладание эпического элемента и вследствие этого — ка-
кое-то холодное, хотя и величавое спокойствие, разлитое во
всей пьесе,— происходят оттого, что она слишком безукориз-
ненно верна исторической действительности русской жизни.
В драмах г. Кукольника нет и признаков этой действитель-
ности: всё ложно, на ходулях; лучшие места — просто сцени-
ческие эффекты, и сквозь русские охабни, кафтаны и сарафаны
пробивается что-то не русское, как в русско-исторических
повестях Марлинского, как в русских песнях Дельвига. До-
казательством справедливости наших слов может служить и
то, что этот род драмы ловко был усвоен гг. Ободовским, По-
левым, В. Зотовым и другими сочинителями этого разряда. Но
у г. Кукольника есть еще особый род драмы — это переде-
ланные в драматическую форму анекдоты из жизни Петра
Великого (например, «Иван Рябов, рыбак архангелогород-
ский»); в них много хорошего, хоть и нет драмы, ибо из анек-
дота никак нельзя сделать драму. Г-н Полевой не упустил из
вида отличиться и в драме, как отличился уже в лирической
поэзии, в романе, в повести, в критике, в истории, в журна-
листике, в политической экономии, в эстетике, в филологии,
в философии, в лингвистике и проч. и проч. Особенный харак-
тер трагедий (или «драматических представлений»), комедий,
65
водевилей, анекдотических драм г. Полевого— всеобъемле-
мость, универсальность, в них всё найдете, немножко Шекс-
пира, немножко Шиллера, немножко Мольера, немножко Валь-
тера Скотта, немножко Дюкре Дюмениля и Августа Лафон-
тена. Дюма где-то сказал, что он не похищает чужого в своих
сочинениях, но, подобно Шекспиру и Мольеру, берет свое,
где только увидит его; эти слова можно приложить и к г. По-
левому: ему всё годится, всё подручно,— и история, и по-
весть, и роман, и анекдот, Шекспир и Коцебу, Шиллер и
г. Кукольник: он всё берет и у всех учится. Его драмы родятся и
умирают десятками, подобно летним эфемеридам. Наш Воль-
тер и Гёте, он всё; он один — целая литература, целая наука.
Извольте же угоняться за ним! Примитесь за драму: он взял
или возьмет всевозможные сюжеты, какие бы вы ни придума-
ли, воспользуется всякими новыми драматическими эффекта-
ми — всё вместит он в свою драму, во всем предупредит вас.
Нет, лучше и не беритесь за драму: кроме г. Полевого, вам
загораживают дорогу гг. Хомяков и Кукольник. Вам поне-
воле придется выдумать свою драму, новую, небывалую, а это
невозможно, потому что уже все источники изобретения
истощены, все роды перепробованы, все дороги избиты. Ну-
жен гений, нужен великий талант, чтоб показать миру твор-
ческое произведение, простое и прекрасное, взятое из всем
известной действительности, но веющее новым духом, новою
жизнью. Если б вы даже вздумали сочинить произведение
вроде «Разбойников» Шиллера, вас и тут предупредил, еще в
1800 году, Нарежный своим «Димитрием Самозванцем». Не
пишите и романтической^трагедии с дико завывающими фра-
зами, бедными смыслом, но богатыми неистовством, с сюжетом,
заимствованным из поэмы Байрона: вас уже предупредил
г. Олин своим «Корсаром». Да, теперь потому ничего не пишут,
что уже всё написано; потому и трудно прославиться, что
нужно для этого не новизну выкинутой штуки, а много,
много таланта, если не гения!..
Комедия еще более приводит в отчаяние, нежели драма.
В драме посредственность может похитить что-нибудь у
Шекспира, Вальтера Скотта, Мольера, подняться на дыбы,
ослепить толпу дикими и грубыми эффектами, пением, пляс-
кою, родственными обниманиями и т. п.; нов комедии совсем
не то. Искусство смешить труднее искусства трогать. Нераз-
витого человека можно растрогать поддельною чувствитель-
ностью, криком вместо чувства, эффектом вместо потрясающей
сцены; но чтоб заставить рассмеяться, даже грубым смехом,
нужна природная веселость и своего рода юмор. Скажут: тол-
пу можно смешить в сценических пьесах переодеваньями,
оплеухами, толчками, потасовкою, неприличными и грубыми
двусмысленностями, плоскими шутками и тому подобными
комическими эффектами. Так и делает большая часть доморо-
щенных наших драматургов, сочинителей и переделывателей
комедий и водевилей: верхняя публика громко хохочет, ниж-
няя аплодирует; но это обман сцены: ловкую игру актера прини-
мают за достоинство пьесы, которая, по-своему позабавив
один вечер толпу, на другой вечер уже не нравится самой этой
толпе, а в чтении никуда не годится с первого раза. Если на
минуту она была приобретением сцены, то ни на одну минуту
не составляла приобретения для литературы. Такие пьесы
десятками родятся сегодня и десятками умирают завтра. Во-
девилистов и комиков наших в неделю не перечтешь по паль-
цам; их произведениям нет числа; а драматической литературы
нет у нас! Ни один петербургский чиновник, получающий до
1000 рублей жалованья и поработавший в какой-нибудь газе-
те по части объявлений о сигарочных и овощных лавочках, не
затруднится написать комедию, изображающую высший свет,
которого он, бедняк, и во сне не видал и о тоне которого он
судит по манерам своего начальника отделения. Комедия тре-
бует глубокого, острого взгляда в основы общественной мора-
ли, и притом надо, чтоб наблюдающий их юмористически сво-
им разумением стоял выше их. Наши же доморощенные дра-
матурги — по большей части, люди средних кружков, в кото-
рых с успехом отличаются своею любезностью и остроумием,—
■стараются в своих комедиях и водевилях быть «критикана-
ми» {критикан — тривиальное слово, равнозначителыюе зу-
боскалу) и возбуждать смех или пошлыми каламбурами, или
плоскими остротами над модными костюмами, бородами и при-
ческами a la russe,* над простотою провинциала, приехавшего
в Петербург, словом, над всякою странною внешностью. Не
таков истинный комизм и истинный юмор. Для него внешность
смешна не сама по себе, но как выражение внутреннего мира
души человека, отражение его понятий и чувств. Мы могли
бы привести из комедий Гоголя тысячи примеров истинного
комизма, но ограничимся двумя. Вспомните сцену, где городничий
распекает купцов за их донос ревизору: «Жаловаться? А кто
тебе помог сплутовать, когда ты строил мост и написал дерева
на двадцать тысяч, тогда как его и на сто рублей не было?
Я помог тебе, козлиная борода! Ты позабыл это. Я, показавши
это на тебя, мог бы тебя также спровадить в Сибирь.— Что
скажешь, а?..»1 Вот это комизм, от которого как-то тяжело
смеешься! Человек, без стыда, без совести, ставит себе в за-
слугу, что он помог другому сплутовать, и, словно оскорблен-
ная добродетель, с благородным негодованием упрекает
* на русский манер (франц.).— Ред.
68
другого в неблагодарности, как в черном и низком деле. Это он
говорит при жене и дочери, и это же он сказал бы при сыне,
если б у него, был сын. Фамусов в «Горе от ума>} говорит Ска-
лозубу:
Нет! я перед родней, где встретится, ползком,
Сыщу ее на дне морском!
При мне служащие чужие очень редки:
Всё больше сестрины, свояченицы детки.
Один Молчалин мне не свой
И то затем, что деловой.
Как станешь представлять к крестишку иль к местечку,
Ну как не порадеть родному человечку? г
Черта глубоко комическая! В Петербурге, слава богу, эта
черта не слишком бросается в глаза, но в провинциальной глу-
ши принцип родства так силен, что там скорее решатся десять
лет сряду не играть в преферанс, чем показать холодность к
родственнику в семьдесят седьмом колене. Будь он плут отъяв-
ленный и человек с самою дурною репутациею, но если он вам
родственник, он, отроду не видав вас, не только лезет с сво-
ими губами к вашему лицу, но и селится в вашем доме, с
ссмьею, с дворнею и заставляет вас втайне проклинать судьбу,
которая дала вам возможность иметь собственный дом. И он
прав: не останавливаться же ему в трактире, приехав из свое-
го поместья в губернский город, когда у него есть родственни-
ки; ведь они же обиделись бы таким грубым с его стороны
поступком!.. И что же? Здесь еще не конец смешному: они
действительно обиделись бы, если б он остановился не у них,
и они же проклинали бы втайне и его и себя, а наружно делали
бы сладкие мины сквозь слезы, если б он у них остановился...
Вот он, неисчерпаемый источник истинного комизма! Он во-
круг нас и даже в самих нас. Благодаря ему мы смешны в соб-
ственных глазах. Но чуть только начнем мы писать комедию,
выходит книга, в которой много слов, много пошлостей,
много вздора и нет нисколько истины, действительности. Ин-
трига всегда завязана на пряничной любви, увенчивающейся
законным браком, по преодолении разных препятствий. Лю-
бовь у нас во всем — и в стихах, и в романах, и в повестях, и
в трагедиях, и в комедиях, и в водевилях. Подумаешь, что га
Руси люди только и делают, что влюбляются да, по преодоле-
нии разных препятствий, женятся,— и, заметьте, всегда бес-
корыстно, без расчетов на приданое, на связи, на выгодное ме-
сто, всегда на деве идеальной, дочери бедных, но благородных
родителей. Гоголь сказал правду: «Теперь сильнее завязывает
драму стремление достать выгодное место, блеснуть и затмить,
во что бы то ни стало, другого, отмстить за пренебреженье, за
69
насмешку. Не более ли имеют теперь электричества денежный
капитал, выгодная женитьба, чем любовь?»* Но нашим ко-
микам этого и в голову не входило. Пошлый любовник с пря-
ничными фразами; пошлая барышня, нечто вроде сантименталь-
ной servante endimanchee,** разлучник-негодяй и дядя-резо-
нер — неизменные лица их комедий. Все говорят, словно по
книге читают; не услышишь живого слова, и нет признака то-
го, что бывает в действительности. Оно и лучше: никто не
узнает тебя и не осердится. Волки сыты,и овцы целы. Зато, если
среди кучи этих вздорных произведений появится водевиль-
чик со смыслом и хоть с легоньким намеком на то, что в самом
деле бывает, хоть с искрою истины и верности действительно-
сти,— боже мой! сколько шума, какой триумф! Словно появи-
лось вековое произведение!.. Такое событие совершилось не-
давно,— и в одной газете автор хорошенького водевильчика
приглашался переделать драматические сочинения Гоголя, чтоб
сделать их сносными!!. Мы советовали бы сочинителям
оставить Гоголя в покое и приискать себе какого-нибудь воде-
вилиста, который бы исправил и сделал сколько-нибудь снос-
ными их собственные, из чужих лоскутьев сшитые «драма-
тические представления».2
И вот мы церебрали все роды поэзии, чтоб показать, что
теперь ни в одном нет возможности с успехом действовать не
только бездарности, посредственности, но и людям не без
таланта. Бедность современной литературы происходит от-
того, что всё перепробовано и новизною уже нельзя блеснуть
как талантом. Это бедность честная, благородная, которая в
тысячу раз лучше мнимого богатства. Это успех, а не падение,
огромный шаг вперед, а не назад. Теперь уже заперт путь к
известности и знаменитости всякому, у кого нет большого та-
ланта. Вследствие этого бесталантность, посредственность и
мелкие дарования, которых еще больше на белом свете, чем
людей совершенно бездарных, принялись за свое дело, на ко-
торое назначены они природою и судьбою; они составляют ис-
торические компиляции и статейки о нравах для политипаж-
ных изданий. Когда картинки плохи, текст читается столько
внимательно, сколько это нужно для объяснения картинок:
когда картинки хороши (как, например, картинки г. Тимма),
текст вовсе не читается; но сочинители от этого ничего не те-
ряют: их книги покупаются для картинок, и читатели не в
претензии за вздорную галиматью текста. И читатели пра-
вы: простительнее восхищаться хорошими картинками, чем
пустыми книгами...
Время детских восторгов прошло, и настает время мысли.
* Сочинения Николая Гоголя, 1842, ч. IV, стр. 527. г
** служанки, одетой по-праздничному (франц.).— Ред.
70
Публика сделалась требовательнее. Правда, она сама не
отдала себе отчета в том, чего требует, но уже не удовлетворяет-
ся всем, чем ни попотчует ее досужая деятельность писак.
Время сознания еще не настало, но уже близко начало этого
дознания. Пышные возгласы и великолепные фразы уж всем
кажутся пошлыми, и ими уж никого нельзя заинтересовать.
Никто не станет сомневаться в существовании русской лите-
ратуры; но всякий имеет право требовать настоящего взгляда
на ее объем и степень ее важности, и всякий имеет право сме-
яться при пышных сравнениях ее с иностранными литература-
ми. Что у нас#есть литература, для этого достаточно знать, что
у нас есть Пушкин и что мы, кроме Пушкина, с гордостию мо-
жем указать еще на несколько имен. Наша литература имеет и
свою историю, потому что все замечательные ее явления исто-
рически последовательны и одни факты объясняются другими,
предшествовавшими. Всё это так; но вместе с этим мы не долж-
ны забывать, что наша литература вначале была пересаженным
цветком, жизненность которого долго поддерживалась искусст-
венно, за стеклами теплицы. Очень и очень недавно начала
она пускать корни в русскую почву. И как еще доселе тесна
эта почва! Где та сплоченная масса, из жизни которой, как цве-
ток из почвы, возникла бы наша поэзия и обратно действовала
бы одинаково на всю эту массу? Какое отношение имеет наша
современная поэзия с поэзиею народною?— Они не только не
родня одна другой — даже не знакомы друг с другом. Про-
чтите пьесу Пушкина не только мужику, но хоть иному и куп-
цу первой гильдии: что он о ней скажет?.. Где наша публика,
которая, силою своего мнения, уронила бы бесстыдно торго-
вый журнал1 или, по крайней мере, ограничила бы его дерзость
и наглость? Она на многое сердится, многим недовольна, но
чем именно, этого она сама не знает, потому что она—не сплош-
ная масса, а собрание людей различных состояний, кругов,
требований, понятий, привычек, собрание людей, не связанных
между собою единством мнения. Выходят «Мертвые души»: боль-
шинство публики ими недовольно, охотно соглашается с жур-
нальной) бранью врагов автора — и в то же время читает, пе-
речитывает и в короткое время раскупает двойное издание
(2400 экземпляров) «Мертвых душ»... Это факт и очень много-
значительный! Для удовлетворения своей жажды к чтению
(а жажды к чтению в ней нельзя отрицать) она ищет всё нового,
большею частию забывая старое. Попробуйте сказать слово,
что в Ломоносове, Державине, Карамзине есть не только до-
стоинства, но и недостатки, и что, писатели прошлой эпохи,
они для нас уже далеко не то, чем были для наших отцов и
дедов,— и тотчас же многие закричат, что у вас нет ува-
жения к заслуженным авторитетам, что вы нагло топчете в
71
грязь великие имена и т. п. Ив публике сейчас же раздадут-
ся голоса: «Да, да, в самом деле! как это можно, на что это
похоже!» И, вы думаете, это говорят люди, изучившие Ломоно-
сова, Державина, Карамзина? Нисколько; они даже и не чи-
тали этих писателей, но они привыкли понаслышке уважать
эти имена... Оттого-то иным и легко их уверять в чем угодно и за-
ставлять смотреть на дельную критику, которая силится пока-
зать истинное значение писателя, как на злонамеренную брань.1
Та же незрелость и шаткость и в нашей литературе. У нас
есть поборники европеизма, есть славянофилы и др. Их на-
зывают литературными партиями. Смешное название! Вся-
кие партии имеют свои корни в обществе и бывают отголоска-
ми или выражением различий и противоречий общественного
мнения. Наши же партии составляются из литературных круж-
ков, из которых в каждом случайно набралось человек деся-
ток, сошедшихся на вечере, за чаем, в некоторых невинных
литературных мнениях и вкусах. И эти-то кружки называют
себя «партиями». В добрый час! Чем бы дитя ни тешилось,
лишь бы не плакало! Литераторство у нас — дело между дру-
гими важнейшими делами, отдых от служебных занятий, а
чаще всего оно имеет простое значение лишних полутора или
двух тысяч рублей в год, вдобавок к жалованью. Много ли у
нас литераторов, которые посвятили себя одной литературе,
по призванию, по страсти к ней? У нас уже понимают, что за-
нятие литературою между прочим — дело очень почтенное,
особенно, если оно прибыльно...
При таком направлении публики странно было бы требо-
вать литературы в настоящем смысле этого слова. С другой
стороны, и литература наша только в немногих своих исключе-
ниях выше этой публики; но, взятая вообще, совершенно по
плечу ей. Наши литераторы большею частию не артисты, а
дилетанты, которые, между делом и бездельем, почитывают и
пописывают. Они убеждены, что можно прежде всего делать
что-нибудь, хоть спекуляции, а потом, в свободное от главных
занятий время, почему и не написать чего-нибудь — ведь оно
же и выгодно, между прочим. Они убеждены, что если кто на-
писал в жизнь свою три порядочные романа, то уже великий
писатель; а кто настрочил десяток фельетонов — тот уже зна-
менитый литератор. Два-три стихотворения дают у нас право
на известность; водевиль отворяет ворота в храм славы. От-
того, при всей бедности нашей литературы, у нас литераторов
бездна. Особенно богат ими Петербург. Затейте новый жур-
нал, новую газету или, как теперь это более в ходу, воскресите
старый журнал или газету,— вы ни за миллионы не найдете
издателя, который дал бы новому изданию направление, жизнь
и ход; зато сотрудников и особенно переводчиков не оберетесь.
72
Даже не нужно искать и звать их — сами придут. Сто или
двести из них принесут вам, на первый случай, по сотне
стихотворений, в которых нет ни поэзии, ни смысла; пятьде-
сят принесут обещание — к такому-то числу представить по
повести и, при сей верной оказии, спросят вас, почем вы пла-
тите с листа; десять принесут вам, в самом деле, по повести,
исполненной канцелярского юмора и чиновнической иронии
или высокого трагического пафоса а 1а Марлинский, что, од-
нако, не снабдит вас материалом для вашего журнала.Что ка-
сается до критики и библиографии,— в Петербурге столько
критиков и библиографов, что при их помощи вам легко было
бы издавать сто толстых и тысячу тонких журналов. И не муд-
рено: ведь в Петербурге родился тот знаменитый Иван Але-
ксандрович Хлестаков, который сочинил и «Сумбеку>>, и «Фе-
неллу», и «Юрия Милославского», издавал «Библиотеку для
чтения» и все журналы, издававшиеся в Петербурге... Крити-
ка у нас считается самым легким ремеслом; за нее берутся все
с особенной охотой, и редко кому входит в голову, что для
критики нужно иметь талант, вкус, познания, начитанность,,
нужно уметь владеть языком. Большая часть, напротив, ду-
мает, что для этого нужно только знать, что все наши — ге-
нии и таланты, а все не наши— люди не без таланта, если они
нам не мешают, и люди бездарные, если мешают. Теория, как
видите, самая простая, и, чтоб понять ее сразу, не нужна
учиться, трудиться, думать, развиваться, иметь мнение, взгляд,
убеждение. И потому нет ничего обыкновеннее, как услышать
жалобы вроде следующих: «Скажите, пожалуйста, за что он
(имя рек) разбранил мой роман, мою повесть, драму, водевиль,
журнал или книгу? Что я ему сделал? Ведь мы с ним пишем в
разных родах, или в разных журналах, и помешать друг другу не
можем?» Почти никому в голову не входит, что можно, без вся-
ких личных отношений к человеку и даже зная его с хорошей
стороны, уважая его характер и сердце, не любить его взгля-
да на тот или другой предмет и энергически противодейство-
вать этому взгляду, так же, как можно, любя и уважая чело-
века, не уважать его сочинений, как оскорбляющих вкус
и ум. Значит: понимают энергию антипатии за соперничество
по деньгам, по самолюбию, по известности и другим мелким
страстишкам и пристрастьишкам; но не понимают энергии ан-
типатии к тому, что кажется ошибочным мнением, ложным
убеждением, умышленным или неумышленным заблуждением,
безвкусием, бездарностию. Кто-нибудь издал плохой роман,
в котором удачно польстил грубому вкусу большинства и
чрез то приобрел большой успех,— а вы написали критику,
в которой показали в истинном свете незаконное чадо площад-
ной фантазии: вы завистник, ибо вам никто не поверит, чтоб
73
можно было рассердиться на книгу, которая до вас не касает-
ся; но все поверят, что можно взбеситься на чужой успех...
И такие-то «нравы» существуют между классом так называемых
литераторов!.. Оттого наши критики не занимаются стары-
ми писателями, от которых им уже ни пользы, ни потери быть
не может. Сегодня умер писатель, хотя бы великий, и завтра
уже нечего толковать о нем, исключая разве случая, если его
сочинения издаются и расход их может повредить расходу
сочинений критика или его приятелей. Без этого случая кри-
тики наши говорят только о современных явлениях, как бы
они ни были ничтожны, особенно если эти сочинения — их соб-
ственные. Зато как тяжка у нас роль критика, проникнутого
убеждением и не отделяющего вопросов об искусстве и лите-
ратуре от вопросов о своей собственной жизни, обо всем, что
составляет сущность и цель его нравственного существова-
ния!.. И тем хуже ему, если он столько уважает истину и
столько смиряется перед нею, что всегда готов отказаться от мне-
ния, которое защищал с жаром и с энергиею, но которое, в
процессе своего беспрерывно движущегося сознания, он уже
не может более признавать за справедливое!.. Не смотрят на
то, что перемена мнения не только не доставила и не могла
доставить ему никакой пользы, но еще и поставила его или
могла поставить в неприятное положение к людям, которые
доверяли его авторитету,— не говоря уже о том, что отречься от
своего мнения значит — признаться в ошибке, а это не со-
всем лестно для человеческого самолюбия, которое всегда на-
клонно поддерживать, что дважды два — пять, а не четыре,
лишь бы только казаться непогрешительным. А иметь свой
взгляд, свое убеждение, судить на каких-нибудь основаниях,
а не по голосу толпы — да это значит ни больше, ни меньше,
как прослыть человеком беспокойным и безнравственным.
Вздумайте писать не отрывочные фразы, но большие и дель-
ные статьи, которые бы стоили вам много труда и размышле-
ния, например, о Державине, Жуковском, Батюшкове, Пуш-
кине, Лермонтове,— и на вас польется проливной дождь
брани. Нужды нет, что вы говорите с доказательствами, с до-
водами; пусть в ваших статьях видны будут любовь и уважение
к разбираемым вами писателям,— сейчас найдутся люди, кото-
рые закричат в один голос: «Ложь, пристрастие, неуважение к
великим именам, дерзкое презрение к признанным всеми ав-
торитетам!» И тщетно стали бы вы говорить в ответ на эти
брани, что вы отнюдь не признаёте себя непогрешительным и
очень хорошо знаете, что можете ошибаться, подобно всем лю-
дям, но желаете, чтоб вам доказали вашу ошибку и по-
казали, в чем именно и почему именно вы ошибаетесь: ваше
.желание, ваше справедливое требование никогда не будут
74
выполнены, потому что противники ваши находят свои причины
видеть ваши мнения ложными и пристрастными, но не нахо-
дят в себе ни сил, ни уменья, следовательно, ичш охоты до-
казать справедливость своего обвинения против вас. А что же
делает в это время публика? Большая часть ее всегда охотнее
присоединяется к этим крикунам, ибо если и большая часть
наших литераторов, заправляющих мнением публики, под
«критикою» разумеют брань, а слово «критиковать» объяс-
няют словом «ругать», то как же иначе стало бы понимать
критику большинство, толпа? У нас уж так исстари ведется:
«ели кого хвалить, так уж всё надо находить безусловно
хорошим и позволяется слегка заметить что-нибудь, разве
только о неисправности издания, опечатки и т. п.; а если кого
бранить, так уж бей сплеча! Поэтому критики с самостоя-
тельным взглядом у нас всегда играли очень неприятную роль.
Для доказательства этого предлагаем здесь на выдержку не-
сколько строк Мерзлякова, выписанных нами из «Вестника
Европы» 1813 года (часть LXVIII, стр. 224—227):
Может быть, некоторые скажут, что у нас литература еще не весьма
богата и не может удовлетворить всем требованиям общества; что критика
•еще не найдет обильного для себя поля и что ею заниматься рано. Но правда
ли, что мы так бедны? Для чего обижать самим себя! Мы уже имеем пре-
восходных писателей почти во всех родах словесности. Один Державин
представляет огромнейший, разнообразный сад для ума и вкуса разборчиво-
го! Кому не приятно внимать величественной лире Ломоносова? Кто отка-
жется следовать за Богдановичем в очаровательные чертоги Амура? или,
оживясь патриотизмом, стремиться на крылах пламенных за важным Херас-
ковым под твердыни казанские,к грозным пожарам Чесмы! Но на что,воз-
разят, касаться сих почтенных имен? Они уже освящены общим мнением!—
Странное благоговение к мужам великим — думать, что мы делаем им
честь, когда'не смеем заглянуть в их сочинения, не смеем сказать об них
ни слова! Такого рода уважение похоже на набожность китайцев, благого-
веющих перед старыми своими книгами, которые, будучи неприступны
для ума просвещенного, остаются корыстию мышей и времени! И у нас
есть китайцы в сем смысле! Для чего ж и для кого трудились сии великие
писатели? Хотели ль они быть полезными будущему поколению? Если
хотели, то дали право разбирать свои сочинения! И кого ж другого по-
чтить разбором, как не их? Только твердые камни полируются; слабые
и легкие не стоят и не выносят полировки.
Странное мнение имеем мы о критике! Дитя не смотрит только на по-
даренные ему куклы, но их раскладывает, дает им места, разговаривает
с ними; хороший библиотекарь не кидает книг в кучу, но дает им поря-
док, знает каждой цену и достоинство; садовник так же поступает с
•своими любимыми цветами и деревьями; он пользуется от трудов своих.
Почему же мы, имея такие сокровища на языке российском, хотим знать
их только по имени или, что еще хуже, повторять об них чужие мысли,
часто неверные? Для чего самому не иметь своего мнения, самому не на-
слаждаться? Мне докажут, что мнения мои ложны — отступаюсь; но я
человек и имею право — мыслить. Но у нас мало писателей! Итак, хотите
ли, чтоб их число умножалось? Будьте к ним внимательнее, или то же,
разбирайте их; от этого они умножаются и скорее достигают совершен-
ства. Умножаются— почему? Внимание публики возбуждает соревнова-
75
ние. Увидев, что истинное достоинство отличено, слабость обнаружена,,
увидев, сколь почтенно выйти из обыкновенного круга людей, всякий захо-
чет испытать силы свои на столь блистательном поприще. Покажите-
важность искусства: атлеты не замедлят явиться. Я сказал: скорее дости-
гают совершенства; писатель не достигнет его, если публика не в силах
или не хочет судить о"б нем, ибо в руках публики — его награды; она
раздражает его честолюбие и возбуждает к великим усилиям. Равноду-
шие наше — убийство словесности. Публика и писатель друг друга на-
граждают: писатель дает ей пищу, она его образует; один доставляет
ей удовольствие, другая венчает его славою! Свидетели той и другой ис-
тины — все просвещенные государства Европы. Ни в какое время не было*
у них столько хороших писателей, как при царствовании критики.1
Итак, на что жаловался умный литератор и что силился он
растолковать назад тому ровно тридцать лет, на это же мож-
но жаловаться и это же должно объяснять—теперь!!. Вот
как быстро и шибко подвигается вперед наше литературное
образование!.. Сказано, что Державин велик: так зачем нам
знать, как, чем и почему он велик; а если он велик, какие же у
него могут быть недостатки? Чтоб узнать, почему он велик и
какие в нем есть недостатки, надо его читать, изучать, думать
о нем; а чтоб знать, что он велик и никаких недостатков не
имеет, для этого не нужно прочесть ни одной его оды, что
ведь гораздо легче! Так думают, хотя и не так говорят. И на-
прасно бы вы стали доказывать, что хотя Гомер и Шекспир и
несравненно выше Державина, однако ж и они, оставаясь по-
прежнему великими гениями, всё-таки для нас не то, чем бы-
ли в свое время, ибо жизнь неистощима в проявлениях твор-
ческой силы, и всякое время должно иметь свою поэзию,
соответствующую требованиям этого времени. Вас не будут слу-
шать, ибо требуют слов, а не идей, детских споров за име-
на, а не объяснения значений этих имен. «Как!— кричат вам:—
пересчитывая знаменитых наших писателей, вы имя Жу-
ковского поставили после имени Батюшкова; конечно, Батюш-
ков был человек с талантом, но всё же нельзя его равнять с
Жуковским!» Или: «Вы Пушкина поставили на одну доску
с Баратынским!» При этих криках остается только заткнуть уши;
вы видите, что вас не поняли, вашим словам придали детское
значение, о котором вы и не думали,— и вам невольно стано-
вится стыдно собственных своих слов, и вы лучше хотите, чтоб
вам приписывали какие угодно нелепости, нежели оправды-
ваться и объясняться. Вы, например, сказали, что есть два
рода великих поэтов: одни, с печатью олимпийского происхожде-
ния на челе, изображают мир, как он есть, принимая его дей-
ствительное состояние во всякий данный момент за непреложно
разумное,— и таков был величайший представитель этого рода
поэтов — Шекспир, и к такому разряду поэтов принадлежит-
наш Пушкин; другие, недовольные уже совершившимся цик-
лом жизни, носят в душе своей предчувствие ее будущего
76
идеала,— т^ков был величайший представитель этого рода поэ-
тов — Байрон, и к такому разряду принадлежит^ наш Лермон-
тов. Вы сказали это для того, чтоб обозначить характер и дух
поэзии Пушкина и поэзии Лермонтова, понимая всю неизмери-
мость расстояния, разделяющего великого мирового поэта
Шекспира от великого русского поэта Пушкина и громадного
Байрона от безвременно погибшего юноши; а вам кричат: «О-го!
вот как! Пушкин наравне с Шекспиром, Пушкин—Шекспир, а
Лермонтов — Байрон!»... Что тут говорить! Всё важное так
легко сделать смешным в глазах толпы, которая не вникает в
дело и увлекается плоскою шуткою... Вот еще пример дет-
скости понятий в русской литературе о критике: сколько лите-
раторов, сколько критиков писало, пишет и, вероятно, еще дол-
го будет писать, что дело критика — гладить по головке вся-
кого писаку в надежде, что авось-либо выйдет из него гений
или талант, что строгая критика может убить возникающий
талант, а о таланте-де нельзя судить по первому произведению.
Напрасно станете вы возражать на это, что истинного призва-
ния не убьет никакая критика — ни строгая, ни снисходитель-
ная, ни пристрастная, ни ложная; что не убиваются ею, осо-
бенно теперь, даже посредственность и бездарность и что не
стоит жалеть о таланте, струсившем, по самолюбию, первого
сурового приговора критики, ибо дороги таланты, а не
талантики...*
Но не будем вдаваться в крайности. Смешно было прошлое
добродушное самохвальство русской литературы, которая так
смело мерилась силами с любою европейскою литературою и
на французскую даже смотрела с презрением, живя и дыша в
то же время займами у нее; так же смешно может быть и отча-
яние за русскую литературу. Будем смотреть на то, что есть,
смело, не прикрашивая действительности мечтами и призра-
ками, но будем смотреть на нее без ненависти и страха.
У нас есть немного,— это правда, но есть же; не будем преуве-
личивать того, что имеем, но не будем и отказываться от того,
что есть у нас. Наша литература началась с 1739 года (от появ-
ления первой оды Ломоносова), и для каких-нибудь ста четы-
рех лет мы имеем даже много, если не будем считаться, словно с
ровнями, с европейскими литературами, которые развились
веками. Но важнее всего то, что наша юная, возникающая
литература, как мы заметили выше, имеет уже свою историю,
ибо все ее явления тесно сопряжены с развитием обществен-
ного образования на Руси и все находятся в более или менее
живом, органически последовательном соотношении между
собою. 2
Бедность русской литературы в настоящее время — также
необходимое следствие исторического развития и хода ее
77
вообще. Мы уже говорили об этом; но нам еще остается сказать
кое-что. Мы с особенною подробностью развили ту мысль,
что все роды попыток и опытов уж истощены, а потому обыкно-
венные таланты лишены возможности в чем-нибудь у.спевать;
но мы только мимоходом заметили, что в то же время даны об-
разцы истинного творчества, которым подражать нельзя и
которые если не мешают с большим или меньшим успехом
действовать талантам, то уже не подражательным, а самобытным,
и которые убили совершенно возможность успеха для обыкно-
венных дарований, доселе игравших такую важную роль. Об;
этом стоит поговорить подробнее и обстоятельнее.
В некоторых русских журналах публика встречает постоян-
ные выходки и нападки на Гоголя, уже давно начавшиеся.
В них обыкновенно смеются над малороссийским жартом г
над украинским юмором и т. п. Недавно в одном из таких
журналов, по поводу разбора какой-то книги в юмористи-
ческом тоне, сказано:
Надо сказать по совести: велика сила подражательности в нашей ли-
тературе! Мы долго не шутили; нас считали в Европе за народ серьезный
и несколько угрюмый; говорили даже, будто мы всегда поем, но никогда
не смеемся; всё это могла быть правда в прежнее время; но дело в том, что-
у нас не было только образчиков порядочной шутки, настоящего степного
жартования. С тех пор, как малороссийская фарса посетила нашу важ-
ную и чинную литературу под именем юмору, остроумие и веселость вдруг
у нас развязались. Вот что значит — не испытать дела лично! Некогда
остроумие казалось нам мудреною вещью! Мы с таким почтением снимали
шляпу перед всяким остроумием! Попробовав сами этого чудного искус-
ства, мы удивились его легкости. «Се n'est que <^a?..»—* спросил каждый
из нас у своего соседа с изумлением.—И шутливость вспыхнула из нас
волканом. Теперь мы шутим, жартуем, фарсим, как чумаки в степи.1
Автор этих строк хотел сказать одно, а вышло у него со-
всем другое. Он хотел пошутить, посмеяться, уколоть кое-
кого, не называя его по имени,— и указал на факт современной
русской литературы, факт, который трудно сделать смешным
и не такому остроумному перу, каким владеет автор выписан-
ных нами строк. Факт этот состоит в том, что со времени вы-
хода в свет «Миргорода» и «Ревизора» русская литература
приняла совершенно новое направление. Можно сказать без
преувеличения, что Гоголь сделал в русской романической
прозе такой же переворот, как Пушкин в поэзии. Тут дело идет
не о стилистике, и мы первые признаем охотно справедливость
многих нападок литературных противников Гоголя на его
язык, часто небрежный и неправильный. Нет, здесь дело
идет о двух более важных вопросах: о слоге и о создании.
К достоинствам языка принадлежит только правильность,
* «И только-то?» {Франц.)—Ред.
78
чистота, плавность, чего достигает даже самая пошлая без-
дарность путем рутины и труда. Но слог — это сам талант,
сама мысль. Слог — это рельефность, осязаемость мысли;
в слоге весь человек; слог всегда оригинален, как личность,
как характер. Поэтому у всякого великого писателя свой
слог; слога нельзя разделить на три рода — высокий, средний
и низкий: слог делится на столько родов, сколько есть на свете
великих или, по крайней мере, сильно даровитых писателей.
По почерку узнают руку человека и на почерке основывают
достоверность собственноручной подписи человека: по слогу
узнают великого писателя, как по кисти — картину великого
живописца. Тайна слога заключается в уменье до того ярко
и выпукло изливать мысли, что они кажутся как будто нарисо-
ванными, изваянными из мрамора. Если у писателя нет никакого
слога, он может писать самым превосходным языком, и все-
таки неопределенность и — ее необходимое следствие — мно-
гословие будут придавать его сочинению характер болтовни,
которая утомляет при чтении и тотчас забывается по прочте-
нии. Если у писателя есть слог, его эпитет резко определителей,
всякое слово стоит на своем месте, и в немногих словах схва-
тывается мысль, по объему своему требующая многих слов.
Дайте обыкновенному переводчику перевести сочинение ино-
странного писателя, имеющего слог: вы увидите, что он своим пе-
реводом расплодит подлинник, не передав ни его силы,ни опреде-
ленности. Гоголь вполне владеет слогом. Он не пишет, а рисует;
его фраза, как живая картина, мечется в глаза читателю,
поражая его своею яркою верностию природе и действитель-
ности. Сам Пушкин в своих повестях далеко уступает Гоголю
в слоге, имея свой слог и будучи, сверх того, превосходней-
шим стилистом, т. е. владея в совершенстве языком. Это про-
исходит оттого, что Пушкин в своих повестях далеко не то,
что в стихотворных произведениях или в «Истории Пуга-
чевского бунта», написанной по-тацитовски. Лучшая повесть
Пушкина — «Капитанская дочка» — далеко не сравнится ни
с одною из лучших повестей Гоголя, даже в его «Вечерах на
хуторе». В «Капитанской дочке» мало творчества и нет худо-
жественно очерченных характеров, вместо которых есть ма-
стерские очерки и силуэты. А между тем повести Пушкина стоят
еще гораздо выше всех повестей предшествовавших Гоголю
писателей, нежели сколько повести Гоголя стоят выше повестей
Пушкина. Пушкин имел сильное влияние на Гоголя — не как
образец, которому бы Гоголь мог подражать, а как художник,
сильно двинувший вперед искусство и не только для себя, но
и для других художников открывший в сфере искусства новые
пути. Главное влияние Пушкина на Гоголя заключалось в той
народности, которая, по словам самого Гоголя, «состоит не в
79
описании сарафана, но в самом духе народа».1 Статья Гого-
ля «Несколько слов о Пушкине» лучше всяких рассуждений
показывает, в чем состояло влияние на него Пушкина. При-
ученная к тону и манере повестей Марлинского, русская публика
не знала, что и подумать о «Вечерах» Гоголя. Это был совершенно
новый мир творчества, которого никто не подозревали возмож-
ности. Не знали, что думать о нем, не знали, слишком ли это
что-то хорошее или слишком дурное. Повести в «Арабесках»:
«Невский проспект» и «Записки сумасшедшего», потом «Мир-
город» и наконец «Ревизор» вполне обрисовали характер
Гоголевой поэзии, и публика, равно как и литераторы, раз-
дзлилдсь на две стороны, из которых одна, преусердио читая
Гоголя, уверилась, что имеет в нем русского Поль де Кока,
которого можно читать, но под рукою, не всем признаваясь
в этом; другая увидела в нем нового великого поэта, открыв-
шего новый, неизвестный доселе мир творчества. Число послед-
них было несравненно меньше числа первых, но зато послед-
ние, в этом случае, представляли собою публику, а первые —
толпу. Наша толпа отличается невероятною чопорностию,
достойною мещанских нравов: она всего больше хлопочет
о хорошем тоне высшего общества и видит дурной тон именно
в тех произведениях, которые читаются в салонах высшего
общества. Между тем реформа в романической прозе не замед-
лила совершиться, и все новые писатели романов и повестей,
даровитые и бездарные, как-то невольно подчинились влиянию
Гоголя. Романисты и нувеллисты старой школы стали в самое
затруднительное и самое забавное положение: браня Гоголя
и говоря с презрением о его произведениях, они невольно впа-
дали в его тон и неловко подражали его манере.Слава Марлин-
ского сокрушилась в несколько лет, и все другие романисты,
авторы повестей, драм, комедий, даже водевилей из русской жиз-
ни, внезапно обнаружили столько не подозреваемой в них
дотоле бездарности, что с горя перестали писать, а публика
(даже большинство публики) стала читать и обращать внимание
только на молодых талантливых писателей, которых дарование
образовалось под влиянием поэзии Гоголя. Но таких молодых
писателей у нас немного, да и они пишут очень мало. И вот
еще одна из главных причин бедности современной русской
литературы! Если кто больше всего и больше всех виноват
в ней, так это, -без сомнения, Гоголь. Без него у нас много
было бы великих писателей, и они писали бы и теперь с прежним
успехом. Без него Марлинский и теперь считался бы живопис-
цем великих страстей и трагических коллизий жизни; без него
публика русская и теперь восхищалась бы «Девою чудною»
Барона Брамбеуса, видя в ней пучину остроумия, бездну юмо:
рт/, образец изящного слогу,2 сливки занимательности и пр. и пр.
so
Гоголь убил два ложные направления в русской литературе:
натянутый, на ходулях стоящий идеализм, махающий мечом
картонным, подобно разрумяненному актеру,1 и потом — са-
тирический дидактизм. Марлинский пустил в ход эти лож-
ные характеры, исполненные не силы страстей, а кривля-
ний поддельного байронизма; все принялись рисовать то Кар-
лов Мооров в черкесской бурке, то Лиров2 и Чайльд-Га-
рольдов в канцелярском вицмундире. Можно было подумать,
что Россия отличается от Италии и Испании только языком,
а отнюдь не цивилизациею, не нравами, не характером. Никому
в голову не приходило, что ни в Италии, ни в Испании люди
не кривляются, не говорят изысканными фразами и не беспре-
станно режут друг друга ножами и кинжалами, сопровождая
эту резню высокопарными монологами. Презрение к простым
чадам земли дошло до последней степени. У кого не было
колоссального характера, кто мирно служил в департаменте
или ловко сводил концы с концами за секретарским столом
в земском или уездном суде, говорил просто, не читал стихов
и поэзию предпочитал существенности,— тот уже не годился в
герои романа или повести и неизбежно делался добычею са-
тиры с нравоучительною целью. И—боже мой!—как страшно
бичевала эта сатира всех простых, положительных людей
за то, что они не герои, не колоссальпые характеры, а нич-
тожные пигмеи человечества. Она так безобразно отделывала их
своею мочального кистию, своими грязными красками, что они
нисколько не походили на людей и были до того уродливы, что,
глядя на них, уже никто не решался брать взяток, ни пре-
даваться пьянству, плутовству и проч. Прошло это время,—
и общество, которое так хорошо уживалось с такою литера-
турою, теперь часто ссорится с нею, говоря: как можно пи-
сать то-то, выставлять это-то, выдумывать такое-то — и многие
из этого общества чуть не со слезами на глазах клянутся,
что ничего не бывает, например, подобного тому, что выставлено
в «Ревизоре», что всё это ложь, выдумка, злая «критика»,
что это обидно, безнравственно и пр. И все, довольные и недо-
вольные «Ревизором», знают чуть не паизусть эту комедию
Гоголя... Такое противоречие стоит того, чтоб обратить на него
внимание.
Прежде сатира смело разгуливала между народом, середи
белого дня, и даже не заботилась об инкогнито, но прямо и
открыто называлась своим собственным именем, т. е. сатирою,—
и никто не сердился на нее, никто даже не замечал ее гримас и
кривляний. Отчего это? — Оттого, что никто не узнавал себя в
ней; оттого, что она нападала на пороки общие, которых всякий
имеет полное право не принять на свой счет; оттого, что она
была книгою, печатною бумагою, невинным школьным упраж-
6 Белинский, т. VIII
81
нением по классу реторики... И давно ли нравоописательные,
нравственно-сатирические романы, юмористические статьи и
статейки являлись стаями, как вороны на крышах домов,
каркая на проходящих во всё воронье горло? — и на них никто
не сердился, даже как сердятся летом на докучных мух. Со-
чинитель гордо называл себя сатириком, гонителем людских
пороков,— и гонимые люди без боязни подходили к своему
гонителю, к дряхлому, беззубому бульдогу, гладили его по
толстой и лоснящейся шее и охотно кормили его избытком
своей трапезы. Отчего это? — Оттого, что пороки, которые
гнал сатирик, были совсем не пороки, а разве отвлеченные
идеи о пороках, реторические тропы и фигуры. Это были своего
рода бараны и мельницы, с которыми храбро и отважно
сражался сатирический Дон Кихот,—так же, как добродетель,
за которую он ратовал, была для него воображаемою Дульци-
неею, а для других — толстою, безобразною коровницею.
Теперь нет сатиры, и только разве какой-нибудь старый сочини-
тель решится величаться вышедшим из моды именем «сатирика»:
теперь пишутся романы и повести без всяких сатирических
намерений и целей,— а между тем все на них сердятся. Отче-
го ж это? — Оттого, что теперь и великие и малые таланты,
и посредственность и бездарность — все стремятся изображать
действительных, не воображаемых людей; но так как действи-
тельные люди обитают на земле и в обществе, а не на воздухе,
не в облаках, где живут одни призраки, то, естественно, писа-
тели нашего времени вместе с людьми изображают и общество.
Общество также — нечто действительное, а не воображаемое,
и потому его сущность составляют не одни костюмы и прически,
но и нравы, обычаи, понятия, отношения и т. д. Человек,
живущий в обществе, зависит от него и в образе мыслей и в
образе своего действования. Писатели нашего времени не мо-
гут не понимать этой простой, очевидной истины, и потому,
изображая человека, они стараются вникать в причины, от-
чего он таков или не таков, и т. д. Вследствие этого, естественно,
они изображают не частные достоинства или недостатки, свой-
ственные тому или другому лицу, отдельно взятому, но явле-
ния общие. Большинство же публики именно там-то и видит
личности, где их нет и быть не может. Прежние так называемые
сатирики именно списывали с известных им лиц — и казались
в глазах всех не подлежащими упреку в личностях. И это очень
понятно: сами оригиналы не узнавали себя в снятых с них
копиях, потому что сатирики не могли печатно касаться обстоя-
тельств того или другого лица и ограничивались общими чер-
тами пороков, слабостей и странностей, которые, будучи отвлече-
ны от живой личности, превращались в образы без лиц. Притом
же эти сатирики смотрели на пороки и слабости людей, как на
82
что-то принадлежащее тому или другому индивидуальному
лицу, как на что-то произвольное, что это лицо могло иметь
и не иметь по своей воле и что приобрести или от чего изба-
виться оно легко могло по прочтении убедительной сатиры,
где ясно, по пальцам, доказана выгода и сладость добродетели
и опасные, пагубные следствия порока. Вот почему эти доб-
рые сатирики брали человека, не обращая внимания на его
воспитание, на его отношения к обществу, и тормошили на досу-
ге это созданное их воображением чучело. В основание своего
сатирического донкихотства они положили общественную
нравственность, добродушно не подозревая того, что их сатиры,
опирающиеся на общественную нравственность, ужасно про-
тиворечили этой нравственности. Так, например, в числе первых
добродетелей они полагали безусловное повиновение родитель-
ской власти и в то же время толковали юношеству, что брак
по расчету — дело безнравственное, что низкопоклонство,
лесть из выгод, взяточничество и казнокрадство — тоже дела
безнравственные. Очень хорошо; но что же иному юноше
делать, если он с малолетства, почти с материнским молоком,
всосал в себя мистическое благоговение к доходным должностям,
теплым местам, к значительности в обществе, к богатству,
к хорошей партии, блестящей карьере; если его младенческий
слух был оглашен не словами любви, чести, самоотвержения,
истины, а словами: взял, получил, приобрел, надулят. п.? По-
ложим, что такому юноше природа не отказала в человеческих
чувствах и стремлениях; положим, что в нем пробудилась
любовь к достойной, но бедной, простого звания девушке,
любовь, запрещающая ему соединиться с противною ему бога-
тою дурою, на которой, по расчетам, приказывают ему женить-
ся; положим, что в юноше пробудилось человеческое достоин-
ство, запрещающее ему кланяться богатому плуту или чи-
новному негодяю; положим, что в нем пробудилась совесть,
запрещающая употреблять во зло вверенные ему высшею
властию весы правосудия и расхищать вверенные его бес-
корыстию общественные суммы; что ему тут делать? Сатирик
не затруднится от такого вопроса и, не задумавшись, ответит:
«Жениться на предмете любви своей, служить честно и верно
отечеству...» Прекрасно, но где же повиновение родительской
власти, где уважение к родительскому благословению, навеки
нерушимому, где страх тяжкого отцовского проклятия?..
И потом, где уважение к общественному мнению, к общественной
нравственности? Ведь общество не спрашивает вас, по любви
или не по любви женились вы, а спрашивает, сколько вы
взяли за женою и приличная ли она вам партия; общество не
спрашивает вас, каким образом сделались вы богачом, когда
ему известно, что ваш батюшка не оставил вам ни копейки, а за
супругою вы взяли не бог знает что или и вовсе ничего не
взяли: общество знает только, что вы богач, и потому считает
вас очень хорошим— «благонамеренным» человеком... Послу-
шайся наш юноша сатирика, что бы вышло? — отец его бросил
бы, жалуясь на неповиновение и презрение к его власти; потом
он прошел бы с женою и детьми через все мытарства, через
все унижения голодной, неопрятной, оборванной бедности;
видел бы к себе презрение общества, а за свою правоту, за свое
бзскорыстие был бы заклеймен от всех страшными названиями
беспокойного,опасного и «неблагонамеренного» человека,вольно-
думца и проч., и пр. И неужели вы, «благонамеренные» сатири-
ки, бросите в него камень осуждения, если, истощась и обес-
силев в тяжелой и бесплодной борьбе, он дойдет до страшного
убеждения, что его бедность, его несчастия — необходимые
следствия отцовского гнева, заслуженная кара за презрение
общественного мнения и общественной нравственности?.. Но,
к счастию или к несчастию,— не знаем, право, — такие случаи
весьма редки, как исключения из общего правила. По большей
части бывает так: юноша не долго колеблется между любовью и
выгодною женитьбою, между «завиральными идеями» о бескоры-
стии и правоте и уважением общества; он женится, на ком прика-
жут дражайшие родители, живет с женою, как все, т. е. прилично
содержит ее, воспитывает детей своих, как все, т. е. прилично
кормит и одевает их, учит по-французски и танцевать, а после
этого первого и важнейшего периода воспитания отдает в
учебное заведение, потом выгодно пристроивает в службу,
выгодно женит (или выдаст замуж) и, умирая, отказывает им
«благоприобретенное» на службе имение. И что же? В начале
его поприща все превозносят его, как почтительного сына,
в конце поприща — как нежного супруга, примерного отца,
«благонамеренного» чиновника и заключают так: «Вот что
значит*уважение к общественной нравственности! вот что зна-
чит родительское благословение, навеки нерушимое!» Итак,
наш «благонамеренный» сатирик, бич пороков, самым нелепым
образом противоречил самому себе: поставив выше всех добро-
детелей повиновение не богу, не истине, а эгоистическим расче-
там, он в то же время учил юношу следовать свободному выбору
сердца, как знамению благословения божия, и запрещал ему
торговать священнейшими склонностями своей души; поставив
выше всякой награды любовь и уважение общества, он в то же
время учил юношу оскорблять основные правила этого самого
общества... Впрочем, он это делал, сам не зная, что делает, и
потому его сатиры не производили никаких следствий. Бывало,
выйдет сатирический роман с похождениями какого-нибудь прой-
дохи, вроде известных похождений Совестдрала — Большого
носа, *— роман, в котором уже самые имена действующих лиц —
84
Ухорезовы, Надуваловы, Шлюхины, Правосудовы, Беспристра-
стовы, Бескорыстины, Миловидины, Нравдолюбслш и т.п. об-
наруживали нравственную мысль сочинителя,— и что же? —
самый отъявленный взяточник, самый бесчестный казнокрад,
самый отчаянный шулер читал этот роман с удовольствием и
везде расхваливал его вслух, говоря: «Какой славный слог!
во всем чистейшая нравственность; добродетель торжествует,
порок наказан — чего же больше? чудесный роман!»1
Теперь это блаженное время прошло безвозвратно, вместе
с детством нашей литературы. Теперь выходят из моды и герои
добродетели и чудовища злодейства, ибо ни те, ни другие не
составляют массы общества. Вместо их действуют люди обык-
новенные, каких больше всего на свете,— ни злые, ни добрые,
ни умные, ни глупые, по большой части положительно необра-
зованные, положительно невежды, но отнюдь не дураки. Их смеш-
ное заключается в противоречии их слов с делами, в лицемер-
ном и превратном смысле, в каком они говорят о добродетели, о
бескорыстии, о благонамеренности. А они говорят все, как
один: следовательно, этот «один» или эти «все» есть общество.
Неужели же, скажут нам, наше общество стоит на такой низ-
кой степени, что ничего не может дать писателю, кроме смешно-
го и комического? Неужели-наше общество уж до такой сте-
пени хуже и ничтожнее общества всех других государств Евро-
пы?—На этот вопрос мы можем отвечать и искренно и удовле-
творительно. Кто знаком с современными европейскими
литературами, тот не может не знать, что их направление,
взятое вообще, а не частно, еще более юмористическое, чем
направление нашей литературы. Прочтите, например, «Оли-
вера Твиста» и «Бернэби Роджа» Диккенса, первого теперь
романиста Англии,2 и вы убедитесь, что в просвещенной Англии,
гордящейся тысячелетнею цивилизациею, так же много чуда-
ков, оригиналов, невежд, глупцов, плутов, мошенников, во-
ров, как и везде, да еще в придачу много таких злодеев и из-
вергов, которые в других странах попадаются только как
редкие исключения. Прочтите «Les Mysteres de Paris» * Эже-
на Сю — и вы порадуетесь тому, что живете в Петербурге,
а не в Париже, и что если в тесной толпе рискуете иногда ли-
шиться платка, часов, кошелька, зато никогда не трепещете
за свою жизнь... Но, скажут нам, в «Бэрнеби Родже» и в «Па-
рижских тайнах» есть несколько и таких лиц, на которых
отдыхает душа читателя, утомленная зрелищем злодейств; —
правда, но зато нельзя не согласиться, что добродетельные
лица в романе Диккенса бесцветны и скучны; таковы идеаль-
ная Эмма, ее возлюбленный Эдвард Честер, Гэрдаль п мать
* «Парижские тайны» (франц.).— Ред.
85
Бэрнеби, а в «Парижских тайнах» — невероятны. Из добро-
детельных лиц романа Диккенса всех лучше милая, грациоз-
ная и кокетливая Долли, забавный оригинал ее отец, мэстер
Уарден, и ее возлюбленный Джой: вы в них видите и слабости
и странности, но еще более любите их за эти слабости и стран-
ности, через которые и узнаёте в них живые человеческие
лица, действительные характеры, а не картонные куклы с над-
писями на лбу: гонимая добродетелъ7 несчастная любовь, идеаль-
ная дева и т. п. В «Парижских тайнах» также лучшие лица —
не самые добродетельные, как идеальный и небывалый Родольф,
а те, в которых добрые природные начала борются с искус-
ственными, т. е. привитыми обстоятельствами и враждебным
влиянием общественного устройства, как, например, Шури-
нер, Марсиаль, — и, право, гризетка Риголетта правдоподоб-
нее Гуалёзы ... Люди везде люди; ни один народ не хуже другого;
везде есть злоупотребления, пороки, странности, противоре-
чия слов с делами и дел с словами, нравственных понятий
с истинною нравственностью. Вся разница в формах и отно-
шениях. У нас проситель иногда заходит с заднего крыльца
к своему судье с секретными доказательствами правоты своего
дела; в Англии и Франции кандидаты на разные выборные
должности низкими интригами* и подкупами располагают
избирателей в свою пользу. И тут и там — богатая жатва для
наблюдательного живописца общества. Здесь опять могут
нам сказать, что нечего и хлопотать по пустому, не из чего
и раздражать того и другого, третьего и четвертого, если
люди всегда были людьми и всегда будут ими. Да, люди всегда
будут людьми — прежние не лучше и не хуже нынешних,
нынешние не лучше и не хуже прежних; но общество улучшается,
и на его улучшении основан закон развития целого челове-
чества. Было время, когда даже истинно добрые, благородные
и умные люди были убеждены в существовании чернокнижия
и с ревностью, одушевляемые желанием общего блага, жгли
чернокнижников; теперь и злые, и глупые, и невежественные
люди уже не верят чернокнижию и чужды желания жечь жи-
вых людей даже и за действительные преступления. Что это
значит? — то, что люди и теперь остались теми же, какими
были, а общество улучшилось. Во все века бывали мудрые
и благие законодатели, но только в XVIII веке могли огласить
мир изреченные с трона божественные слова: «Лучше простить
десять виновных, нежели наказать одного невинного». Что
это значит, если не то, что люди всё те же, а общество улуч-
шается?.. Современники благословляли в России век Екате-
рины Великой; мы, их потомки, подтвердили правдивость этого
благословения, но вместе с тем мы имеем свои причины быть
гордыми и счастливыми, что живем в настоящее, а не в другое
86
какое-нибудь время... Что это значит, если опять не то же,
что люди и теперь те же, а общество ушло далеко вперед?..
Вот здесь-то и обнаруживается всё благородство, вся благо-
детельность роли, какая назначена книгопечатанию самим
провидением. Что прежде шло и развивалось с трудом и мед-
ленно, то теперь идет и развивается легко и быстро. А это тогда
только и возможно, когда литература будет не забавою празд-
ного безделья, а сознанием общества, когда она будет занимать-
ся не стишками да сказочками, где влюбились да и женились,
а будет верным зеркалом общества, и не только верным отго-
лоском общественного мнения, но и его ревизором и контро-
лером.
Общество не то, что частный человек: человека можно ос-
корбить, можно оклеветать — общество выше оскорблений
и клеветы. Если вы неверно изобразили его, если вы придали
ему пороки и недостатки, которых в нем нет,— вам же хуже:
вас не станут читать, и ваши сочинения возбудят смех, как
неудачные карикатуры. Указать же на истинный недостаток
общества значит оказать ему услугу, значит избавить его
от недостатка. А можно ли за это сердиться? Кто ядовитее,
язвительнее Гогарта изображал английское общество в лице
всех его сословий?— и однако ж Англия не осудила Гогарта
за lese-nation, * но гордо именует его одним из любимейших
и достойнейших сынов своих. Да и есть ли какая-нибудь воз-
можность оскорбить сословие, выставив с смешной или даже
предосудительной стороны одного из его членов? Всякое со-
словие состоит из большого количества людей, а во всяком,
даже небольшом количестве людей найдутся всякого рода
недостойные и низкие характеры, — не говоря уже о том, что
не может быть сословия, которое бы не имело, вместе с добрыми
сторонами, и своих дурных сторон; честь сословия состоит не
в том, чтоб не иметь дурных сторон (ибо это решительно невоз-
можное дело), а в том, чтоб уметь открывать глаза на свои
дурные стороны и отрешаться от них. Кто усомнится в том,
чтоб рыцарство средних веков не было цветом государств, кра-
сою общества своего времени, его благороднейшим сословием,
что оно не совершило блистательнейших подвигов, не обессмер-
тило себя великими делами? И, между тем, кому не известно,
что это же самое рыцарство, вследствие духа тех грубых и
варварских времен, грабило на больших дорогах купеческие
обозы, разбойнически резало мирного путешественника, звер-
ски злоупотребляло свою феодальную власть над вассалами
и рабами? И, несмотря на то, потомки этого рыцарства,
цвет аристократии современной Англии, нисколько не ду-
* окорбление народа (франц.).— Ред.
87
мают ни стыдиться, ни скрывать этого; они с восторгом читают
романы Вальтера Скотта и гордятся лши вместо того, чтоб
ненавидеть их, как пятно на чести своих предков, следствен-
но, и на их собственной чести. Это доказывает сколько сознание
национального величия, столько и зрелость развития обще-
ственности в Англии.
Ничему другому, как робкому несознанию собственного
национального величия и незрелости нашей общественности,
можно приписать эту раздражительность, которая во всем
видит неуважение то к тому, то к другому сословию. Как
скоро выведен в повести чиновник, на шее которого пренелепо
повязан галстух, а на руках блестят засаленные желтые пер-
чатки, как свидетельство его тщетных претензий на щеголь-
ство хорошего тона, тотчас все чиновники обижаются, говоря:
«Вот как нас отделывают, служи после этого!» Они как будто
и не хотят знать, что можно быть неуклюжим, неловким в общест-
ве и в то же время можно быть умным, благородным человеком и
хорошим чиновником,— не хотят знать, что, если один чинов-
ник дурно и неопрятно одевается, имея претензии на свет-
скость, из этого еще нисколько не следует, чтоб все чиновни-
ки походили на него. Если воин окажет на сражении чудеса
храбрости и получит георгиевский крест, ведь его товарищи,
не участвовавшие в деле или не отличившиеся в нем, не по-
читают себя вправе жаловаться, что им не дали этого креста:
какое же будут иметь право оскорбляться все военные, если
об одном из них (и то вымышленном лице) напечатают в сказке,
что ему случилось струсить на сражении, как, например,
князю Блёсткину, выведенному в романе г. Загоскина «Ро-
славлев, или Русские в 1812 году»? И если г. Загоскин, сам
участвовавший в великой отечественной войне, вывел между
многими храбрыми лицами своего романа одного труса,— мо-
жет ли такая, впрочем, всегда и везде возможная черта слу-
жить пятном для армии, которая сражалась под Бородиным
и в числе предводителей своих имела Барклая де Толли, Куту-
зова, Багратиона, Ермолова, Милорадовича, Раевского и
многих других, известных и славных в мире?.. Было время,
когда наши писатели только и делали, что нападали на рус-
ское общество высшего и среднего круга за его страсть к фран-
цузскому языку. Это был действительно недостаток со стороны
нашего общества; но могли ли оскорбить его нападки, и при-
том еще не совсем несправедливые, писателей, когда оно знало,
что те же самые офицеры гвардии, которые по-русски объяс-
нялись только по официальным делам службы, геройски жерт-
вовали своею жизнию в битвах против тех же самых францу-
зов, язык которых они больше любили и лучше знали, чем
свой родной?..
88
Сатира — ложный род. Она может смешить, если умна
и ловка, но смешить, как остроумная карикатура, набро-
санная на бумагу карандашом даровитого рисовальщика.
Роман и повесть выше сатиры. Их цель — изображать верно,
а не карикатурно, не преувеличенно. Произведения искусства,
они должны не смешить, не поучать, а развивать истину твор-
чески верным изображением действительности. Не их дело
рассуждать, например, об отеческой власти ц сыновнем пови-
новении: их дело—представить или норму истинных семействен-
ных отношений, основанных на любви, на общем стремлении
ко всему справедливому, доброму, прекрасному, на взаимном
уважении к своему человеческому достоинству, к своим чело-
веческим правам; или изобразить уклонение от этой нормы —
произвол отеческой власти, для корыстных расчетов истребляю-
щей в детях любовь к истине и добру, и необходимое следствие
этого — нравственное искажение детей, их неуважение, не-
благодарность к родителям. Если ваша картина будет верна —
ее поймут без ваших рассуждений. Вы были только художни-
ком и хлопотали из того, чтоб нарисовать возникшую в вашей
фантазии картину, как осуществление возможности, скры-
вавшейся в самой действительности; и кто ни посмотрит на эту
картину, всякий, пораженный ее истинностию, и лучше почув-
ствует и сознает сам всё то, что вы стали бы толковать и чего
бы никто не захотел от вас слушать... Только берите содержа-
ние для ваших картин в окружающей вас действительности
и не украшайте, не перестроивайте ее, а изображайте такою,
какова она есть на самом деле, да смотрите на нее глазами жи-
вой современности, а не сквозь закоптелые очки морали, ко-
торая была истинна во время оно, а теперь превратилась в об-
щие места, многими повторяемые, но уже никого не убежда-
ющие... Идеалы скрываются в действительности; они — не
произвольная игра фантазии, не выдумки, не мечты; и в то же
время идеалы — не список с действительности, а угаданная
умом и воспроизведенная фантазиею возможность того или
другого явления. Фантазия есть только одна из главнейших
способностей, условливающих поэта; но она одна не состав-
ляет поэта; ему нужен еще глубокий ум, открывающий идею
в факте, общее значение в частном явлении. Поэты, которые
опираются на одну фантазию, всегда ищут содержания своих
произведений за тридевять земель, в тридесятом царстве,,
или в отдаленной древности; поэты, вместе с творческою фанта-
зиею обладающие и глубоким умом, находят свои идеалы
вокруг себя. И люди дивятся, как можно с такими малыми
средствами сделать так много, из таких простых материалов
построить такое прекрасное здание...
Этою творческою фантазиею и этим глубоким умом обладает
89
в замечательной степени Гоголь. Под его пером старое стано-
вится новым, обыкновенное — изящным и поэтическим. Поэт
национальный более, нежели кто-нибудь из наших поэтов,
всеми читаемый, всем известный, Гоголь всё-таки невысоко
стоит в сознании нашей публики. Это противоречие очень
естественно и очень понятно. Комизм, юмор, ирония — не
всем доступны, и всё, что возбуждает смех, обыкновенно счи-
тается у большинства ниже того, что возбуждает восторг воз-
вышенный. Всякому легче понять идею, прямо и положитель-
но выговариваемую, нежели идею, которая заключает в
себе смысл, противоположный тому, который выражают сло-
ва ее. Комедия — цвет цивилизации, плод развившейся
общественности. Чтоб понимать комическое, надо стоять на
высокой степени образованности. Аристофан был последним
великим поэтом древней Греции. Толпе доступен только внеш-
ний комизм; она не понимает, что есть точки, где комическое
сходится с трагическим и возбуждает уже не легкий и радост-
ный, а болезненный и горький смех. Умирая, Август, повели-
тель полумира, говорил своим приближенным: «Комедия
кончилась; кажется, я хорошо сыграл свою роль — рукопле-
щите же, друзья мои!» В этих словах глубокий смысл: в них
высказалась ирония уже не частной, а исторической жизни...
И толпа никогда не поймет такой иронии. Таким образом, поэт,
который возбуждает в читателе созерцание высокого и прекрас-
ного и тоску по идеале изображением низкого и пошлого жизни,
в глазах толпы никогда не может казаться жрецом того же
самого изящного, которому служат и поэты, изображавшие
великое жизни. Ей всегда будет видеться жарт в его глубо-
ком юморе, и, смотря на верно воспроизведенные явления
пошлой ежедневности, она не видит из-за них незримо присут-
ствующие тут же светлые образы. И еще много времени прой-
дет и много новых поколений выступит на поприще жизни
прежде, чем Гоголь будет понят и оценен по достоинству боль-
шинством.
«Сочинения Николая Гоголя» в четырех томах означены
1842 годом, но вышли они в феврале прошлого года, а потому
и должны принадлежать к литературным явлениям 1843 года.
Имея в виду в скором времени в особой статье в отделе Критики
рассмотреть подробно все сочинения Гоголя, мы не будем
теперь распространяться насчет этих четырех томов.х Это
повлекло бы нас слишком далеко и заставило бы выйти из
пределов журнальной статьи, ибо об одном «Театральном
разъезде после первого представления комедии» можно написать
целую статью. В этих четырех томах между старым много и
нового, а некоторые пьесы или поправлены и дополнены или
вовсе переделаны автором.
90
Из книг, вышедших в прошлом году, замечательнейшие
суть не более, как издания разных сочинений, уже бывших
известными публике из журналов и альманахов. Да и того так
немного, что без труда можно перечесть.
«На сон грядущий» — вторая часть сборника сочинений
графа Соллогуба. В ней помещены уже известные публике
пьесы: «Приключение на железной дороге», «Аптекарша»,
«Ямщик, или Щалость молодого гусарского офицера» (дра-
матическая картина), «Лев», «Медведь» и новая пьеса: «Не-
оконченные повести». «Аптекарша» и «Медведь» принадлежат
к числу лучших произведений даровитого автора; читателям
уже известно наше мнение об этих двух повестях графа Сол-
логуба. 1 «Приключение на железной дороге» — легонький
по содержанию рассказ, исполненный, впрочем, простоты
и истины и изложенный с обыкновенным искусством автора
«Аптекарши». «Ямщик» не чужд прекрасных подробностей
и герно схваченных черт русского быта; но в целом — это
довольно слабое произведение. Герой (генерал Северин) этой
драматической картины — лицо до крайности сантиментальное
и неправдоподобное; монологи его — реторика. В представ-
лении быта крестьянского много промахов против истины
действительности; зато превосходно лицо Саввы Саввича, равно
как и его неотлучного Ларьки: оба они в высшей степени верны.
«Лев» — мастерский типический очерк одного из самых характе-
ристических явлений светской жизни. «Неоконченные повести»
обещают нам целый ряд прекрасных рассказов, если только
автор захочет в самом деле воспользоваться этою счастливою
мыслию.Первая повесть, которою начинается ряд «Неоконченных
повестей», исполнена сильного интереса и потрясает душу чита-
теля благородною простотою изложения глубоко прочувст-
вованного автором содержания .А содержание этотакжепросто,
как и его изложение: это одна из тысячи историй, которые так
часто совершаются в глазах всех, при свете дневном, и которые
все-таки немногими замечаются...
О «Сочинениях Зенеиды Р-вой» была в «Отечественных
записках» особая статья,2 в которой подробно изложено наше
мнение о повестях этой даровитой писательницы, столь рано
цохищенной смертию у русской литературы. В четырех частях
«Сочинений Зенеиды Р-вой» только одна новая, нигде прежде
не напечатанная повесть: это — вторая часть «Напрасного
дара», не оконченная по причине внезапной смерти автора...
Небольшая книжка «Повестей А. Вельтмана», вышед-
шая в прошлом году, содержит в себе пять рассказов, из кото-
рых четыре были уже давно напечатаны в разных журналах.
При бедности современной русской литературы, эта книжка
была приятным явлением. 3
91
В прошлом же году вышли второй и третий томы «Сказки
:ia сказкой». В них были, между прочим, помещены весьма
интересные повести и рассказы г. Кукольника: «Позументы»,
«Монтекки и Капулетти, или Чернышевский мир» и . «Часо-
вой»; особенно хороша повесть «Позументы». В этом же бес-
срочном издании напечатана богатая хорошими частностями
повесть Казака Луганского: «Савелий Граб, или Двойник». *
В прошлом же году вышли два тома «Повестей и рассказов»
г. Кукольника.2 В первом из них помещено шесть уже из-
вестных публике рассказов из времен Петра Великого: «Ли-
хончиха», «Новый год», «Благодетельный Андроник», «Капу-
стин», «Сказание о синем и зеленом сукне», «Прокурор». Все
эти повести и рассказы исполнены большого интереса и обна-
руживают в авторе много поэтической сноровки и исторического
такта. Но повести и рассказы второго тома, за исключением
«Психеи», богатой прекрасными частностями, не заслуживают
никакого внимания и могут быть употребляемы только разве
как лекарство от бессонницы и в этом случае с большою
пользою...
В начале прошлого года вышли «Сочинения Державина»
в четырех частях — издание во всех отношениях более
неудовлетворительное, чем удовлетворительное, как мы и имели
уже случай доказать в свое время.
Из новых произведений, появившихся в прошлом году,
можно указать только на небольшую поэму «Параша», ко-
торая по необыкновенно умному содержанию и прекрасным,
поэтическим стихам была бы замечательным явлением и не
в такое бедное для литературы время, как наше.3
«Сельское чтение», издаваемое князем Одоевским и г. За-
блоцким и дважды изданное в прошлом году, по своей цели
и назначению должно относиться больше к числу полезных,
чем беллетристических книг. Необыкновенный успех этой
прекрасно составленной книжки породил множество неудач-
ных подражаний.
По части оригинальных беллетристических произведений,
вышедших в прошлом году, больше не о чем говорить: ведь
не начать же рассуждать о таких творениях, каковы: «Были
и небылицы» г. Ивана Балакирева;4 многочисленные творения
автора «Мужа под башмаком»; «Дочь разбойника, или Лю-
бовник в бочке» г-на Ф. Кузмичева; «Клятва при гробе матери,
или Мститель за убийство», драма г. Голощанова; «Старичок-
весельчак, рассказывающий давние московские были» (Москва,
издание четвертое); «Разгулье купеческих сынков в Марьи-
ной роще, или Поваливай! наши гуляют!» Истинно-сатири-
ческая повесть 1835 года, с цыганскими песнями (Москва,
издание пятое); «Козел-бунтовщик, или Машина свадьба»
92
г. Базилевича (Москва, издание третье); «Стенька Разин, атаман
разбойников»; «Казаки» г. Кузьмича; «Князь Курбский»
г. Ф(9)едорова и разные сочинения гг. Скосырева, Кураж-
сковского, Калачилина, Классена, Мплькеева, Графчикова,
Колотенко и пр.*
Из переводных книг беллетристического содержания, вышед-
ших в прошлом году, замечательны: «Мысли Паскаля», перевод
■г. Бутковского;2 тринадцатый выпуск издаваемого г. Кетчером
«Шекспира», заключающий в себе комедию «Укрощение строп-
тивой»; первый и второй выпуски издаваемого г. Тимковским
«Испанского театра», заключающий в себе комедии: «Жизнь
есть сон» и «Саламейский алькальд»; прозаический перевод
г. Фан-Дима «Божественной комедии» Дайте, превосходно
изданный, с рисунками Флаксмана,3 и стихотворный перевод
Шиллерова «Вильгельма Телля» г. Ф. Миллера.
Из оригинальных сочинений учено-беллетристического со-
держания в прошлом году замечательны: «Прогулки русского
в Помпеи» г. Левшина; «Описание турецкой войны в царство-
вание императора Александра, с 1806 до 1812 года», новое
творение знаменитого нашего военного историка, генерал-лей-
тенанта Михайловского-Данилевского; «Странствователь по
суше и морям» (две книжки), интересные и живые рассказы,
самым приятным образом знакомящие читателя с разными
странами, народами и племенами земного шара;4 «Описание
Бухарского ханства» г. Н. Ханыкова; третий том компактного
издания «Истории государства Российского» Карамзина;
пятнадцатый (и последний) том второго издания Голикова
«Деяний Петра Великого»; второе издание «Руководства к по-
знанию средней истории, для средних учебных заведений»
г. Смарагдова; «История Малороссии» г. Маркевича бы «Истории
Петра Великого» г. Полевого.
Специально ученая литература всё более и более представ-
ляет самые утешительные результаты,— для чего достаточно
указать только на «Акты Археографической комиссии» и на из-
дание «Остромирова евангелия»; но как предмет нашей статьи—
преимущественно книги по части изящной словесности или бел-
летристики, имеющие интерес не для некоторых только ученых,
но общий — для всех образованных людей, то мы и не будем
распространяться о специально ученых явлениях прошлогодней
литературы.
Нам остается теперь сделать перечень всего замечательного по
части изящной литературы, оригинальной и переводной, что
явилось в продолжение 1843 годавжуриалах,ненасытимуюжад-
ность которых обвиняют в поглощении всей русской литерату-
ры. Посмотрим, сколько сочинений успело съесть это чудовище,
т. е. наша журналистика... Но, увы! мы боимся, чтоб этот левиа-
93
фан литературного мира не превратился в одну из тех тощих
крав, которых видел во сне фараон и которые не потолстели,
съев тучных крав!.. Наши сочинения не так жирны и не так
многочисленны, чтоб от них могли слишком жиреть наши
журиалы,— и если б мы не решились в этой статье говорить
об общем значении современного состояния литературы, а
приступили бы прямо к обзору литературных явлений прошлого
года, показавшихся отдельно и помещенных в журналах,
наша статья поневоле вышла бы очень коротка...
Начнем с стихотворений. Прошлый, 1843 год, вероятно,
последний богатый в этом отношении год: в продолжение его
напечатано (в «Отечественных записках») несколько посмерт-
ных стихотворений Лермонтова. Из них: «Незабудка», «Изб.ави
бог», «Смерть», «Когда весной разбитый лед», «Ребенка ми-
лого рожденье», «Они любили друг друга», «К портрету ста-
рого гусара», «Посвящение, приписанное в конце поэмы
„Демон"», равно как и отрывочно напечатанная поэма «Измаил-
Бей», принадлежат к самой ранней эпохе поэтической деятель-
ности Лермонтова и замечательны не столько в эстетическом,
сколько в психологическом отношении, как факты духовной
личности поэта. В эстетическом отношении эти пьесы поражают
то энергическим стихом, то могучим чувствованием, то яркою
мыслию; но в целом они довольно слабы и отзываются юно-
шескою незрелостию. Пьесы— «Романск***», «Не плачь, не
плачь, мое дитя», «Из-под таинственной, холодной полумаски»,
«Нет, не тебя так пылко я люблю», «Сон», равно интересные
как в эстетическом, так и в психологическом отношении, при-
надлежат, без всякого сомнения, к эпохе полного развития
могучего таланта незабвенного поэта; а пьесы «Утес», «Дубо-
вый листок оторвался от ветки родимой», «Морская царевна»,
«Тамара» и «Выхожу один я на дорогу» принадлежат к лучшим
созданиям Лермонтова. Все эти пьесы составят четвертую
часть изданных в 1842 году «Стихотворений М. Лермонтова»,
которая скоро должна выйти в свет. В «Современнике» была
помещена корсиканская повесть «Маттео Фальконе», пере-
деланная Жуковским из Шамиссо стихами, с присовокупле-
нием интересного письма автора к издателю «Современника»:
письмо это заключает в себе изложение теперешнего взгляда
знаменитого поэта на поэзию. — Стихотворения нынче мало
читаются, но журналы, по уважению к преданию, почитают за не-
обходимое сдабриваться стихотворными продуктами, которых
поэтому появляется еще довольно много. Из них можно указать
в особенности на довольно многочисленные стихотворения
г. Фета, между которыми встречаются истинно поэтические,
и на стихотворения Т. Л. * (автора «Параши»), всегда отли-
чающиеся оригинальностью мысли. Попадаются в журналах
94
стихотворения и других поэтов, более или мейее исполненные
поэтического чувства, но они уже не имеют прежней цены,
и становится очевидным, что их творцы или должны, сообразуясь
с духом времени, перестроить свои лиры и запеть на другой
лад, или уже не рассчитывать на внимание и симпатию чита-
телей...
Оригинальными повестями прошлогодние журналы значи-
тельно беднее журналов третьего года. Мы разумеем здесь
качественную, а не количественную бедность. В каждой книжке
каждого журнала (за исключением «Москвитянина») непре-
менно есть русская повесть, но какая — это другое дело.
Вот перечень лучших оригинальных повестей в прошлогод-
них журналах: «Тля» г. Панаева; «Чайковский» г. Гребенки;
«Из записок неизвестного», юмористический 'очерк Сергея
Нейтрального1 (в «Отечественных записках»); «Вакх Сидоров
Чайкин» В. Луганского; «Райна, королева болгарская» г.Вельт-
мана (в «Библиотеке для чтения»); «Жизнь человека, или
Прогулка по Невскому проспекту» * Луганского; «Хмель,
сон и явь» его же (в «Москвитянине»); «Черный таракан»
(фантастический роман из жизни одного чиновника) В. Зотова
(в «Репертуаре и пантеоне»). Сверх того, в «Отечественных
записках» были помещены повести: «Ярмарка» г-жи Закревской,
«1812 год в провинции», рассказы Г. Ф. Основьяненко, «Ни-
чего, хроника петербургского жителя» барона Ф. Бюлера,
«Две сестры» г-жи Жуковой, «Дженнат и Бока», чеченская по-
весть Л. Ф. Екельна, «Необыкновенный завтрак» Н. А. Некра-
сова;— в «Библиотеке для чтения»: «Хозяйка» г. Ф. Фан-
Дима, «Историческая красавица» Н. В. Кукольника, «Гри-
маса моего доктора» И. И. Лажечникова, «Волгин» г. В.,
«Хижина под скалами» г. П. Корсакова, «Идеальная краса-
вица» Барона Брамбеуса.
«Тля» г. Панаева отличается свойственною этому писателю
сатирическою меткостию. Собственно, это не повесть, а очерк,
отличающийся верностию действительности. Жаль, что этот
очерк имеет слишком местное значение и вне Петербурга те-
ряет много своего интереса. «Чайковский» г. Гребенки испол-
нен превосходных частностей, обнаруживающих в авторе
несомненное дарование. Характер полковника, отца героини
повести, многие черты исторического малороссийского быта
поражают своею поэтическою верностию. Но целое этой пове-
сти не выдержит строгой критики. Особенно вредит ей мело-
драматизм. Мстительная цыганка-колдунья, злодей Герцик,
кстати укусившая его змея — всё это мелодраматические эф-
фекты. Тем не менее, повесть г. Гребенки была одною из луч-
ших повестей прошлого года. «Из записок неизвестного» —
очерк, исполненный легкого юмора и приятный в чтении.
95
«Вакх Сидоров Чайкин» — одна из лучших повестей Казака
Луганского, исполненная интереса и верно схваченных черт
русского быта. Замечательна по ловкому и приятном}' рас-
сказу его же «Жизнь человека»; но «Хмель, сон и явь» имеет
достоинство психологического портрета русского человека,
мастерски схваченного с натуры. Эта повесть имела бы больший
интерес и была бы очень полезна и для читателей низшего
разряда, почему ее приятно было бы увидеть перепечатанною
в «Сельском чтении». «Райна, королева болгарская» — не
повесть, а фантасмагория, подобно всем произведениям г. Вельт-
маяа. Действующие лица говорят в ней двумя манерами:
то языком, совершенно понятным для нас, но отличающимся
колоритом древнеболгарским, то языком романов нашего време-
ни. Один из главных героев фантасмагории — русский князь
Святослав, которого г. Вельтман рисует нам так обстоятельно,
как будто бы сам жил в его время и всё видел своими глазами.
Удивительнее всего в этой повести, что местами она не лишена
интереса... «Черный таракан» — рассказ не без юмора и не
без занимательности. Нам нужды нет знать, тот ли это г. Зо-
тов написал ее, который пишет такие ужасные драмы, сти-
хотворения, «Театралов», «Побрякушки» и пр., или совсем
другой г. Зотов: мы знаем только, что его «Черный таракан»—
очень недурная вещь.
Из драматических произведений, напечатанных в журна-
лах вместо, повестей, замечателен как мастерский эскиз, но
не больше, драматический очерк г. Т. Л. (автора «Параши»)
«Неосторожность». В «Библиотеке для чтения» были помеще-
ны: «Монумент», исторический анекдот в трех картинах, в
стихах и в прозе, г. Кукольника (несмотря на натянутость
пафоса, вещь не без достоинства); «Ломоносов, или Жизнь
и поэзия» г. Полевого, «Проект» его же; «Братья», драма
в пяти действиях г. Каменского.
Вот и все наши беллетристические сокровища за прошлый
год! Нисколько не удивительно, что от этой пищи наши журналы
не стали здоровее... Говоря о переводных пьесах, мы будем
упоминать только о более замечательных, а о посредственных
или обыкновенных умолчим вовсе. В «Отечественных записках»
были помещены: «Андре», роман Жоржа Занда, одно из луч-
ших произведений этого автора, даже по сознанию самых вра-
гов его. «Эме Вер», роман какого-то француза, очень ловко
прикидывающегося Вальтером Скоттом, доказывает ту истину,
что когда гений проложит новую дорогу в искусстве, то и обык-
новенные таланты могут ходить по ней с успехом. Впрочем,
у автора «Эме Вера» много дарования; роман его исполнен
интереса; многие характеры, и особенно пастора-фанатика
Барбантана, братьев Рено и Гаспара, матери их, г-жи Монмор,
96
обрисованы мастерски; многие сцены исполнены необыкно-
венного драматизма. «Солидный человек», роман Шарля Бер-
нара, отличается обыкновенными достоинствами всех сочи-
нений этого даровитого писателя. Это — мастерская картина
современного французского общества. Не по изложению, а по
содержанию заслуживает упоминовения «Жена золотых дел
мастера», повесть Шарля Ребо; писатель с большим талантом
мог бы чудесным образом воспользоваться подобным сюжетом.—
В «Библиотеке для чтения» лучшие переводные повести: «Лавка
древностей», роман Диккенса. «Лавка древностей» слабее
других романов Диккенса: в ней он повторяет самого себя,
и лица этого романа, равно как и его пружины, уже не пора-
жают новостию. «Умницы» — переделка из романа мистрисс
Троллоп интересна как картина, хотя уже не новая, но всегда
верная, нравов современного английского общества. «Послед-
ний из баронов», роман Больвера, довольно занимателен как
историческая картина положения ученого в варварские сред-
ние века. — В «Современнике» в продолжение всего прошлого
года тянулся начатый еще в 1842 году роман шведской писатель-
ницы Фредерики Бремер «Семейство, или Домашние радости
и огорчения». Он вышел теперь весь отдельно, и потому мы
изложили наше мнение о нем в Библиографической хронике
этой же книжки «Отечественных записок».1 — В «Репертуаре»
были помещены вполне «Парижские тайны» Эжена Сю. Роман
этот наделал много шума во всей Европе и у нас также и,
несмотря на все его недостатки, принадлежит к замечательным
явлениям современной литературы. Он порожден романами
Диккенса и, далеко уступая им в достоинстве, возбудил такой
энтузиазм, которого не производил ни один роман даровитого
английского романиста: таково уменье французских писателей
действовать всегда на массу! Так как с «Парижскими тайнами»
только теперь ознакомились многие из русских читателей
и так как толки о них еще не прекратились ни в публике,
ни в журналах,— то, может быть, мы еще и поговорим об этом
романе подробнее в отделе Критики.2 В «Репертуаре» же
переведен рассказ Жоржа Занда «Муни Робэн», весьма замеча-
тельный не по сюжету, а по мысли и ее изложению. В «Оте-
чественных записках» и «Репертуаре» помещено по отрывку
из Гётева «Вильгельма Мейстера». Отрывок в «Отечественных
записках» представляет нечто целое, как то показывает его
название: «Марианна». О достоинстве перевода нечего говорить;
довольно сказать, что он принадлежит г. Струговщикову.
В «Библиотеке для чтения» помещен перевод с испанского,
сделанный г. Тимковским, прелестной комедии Лопеса де
Беги: «Собака на сене». В «Репертуаре и пантеоне» помещен
перевод прозою драмы Шекспира «Троил и Крессида».
7 Белинский, т. VIII
97
Из замечательных статей учено-беллетристических в про-
шлогодних журналах следующие: в «Отечественных записках»:
«Дневник каммер-юнкера Берхгольца»—живая картина русских
нравов времен Петра Великого, писанная очевидцем; «Гёте
и графиня Штольберг» (эта же статья помещена и в «Репер-
туаре»); «Философия анатомии», превосходно составленная
г. Галаховым статья, представляющая современный взгляд
на одно из величайших человеческих знаний; «Пуло-Пенанг,
Сингапур и Манила» (из записок русского морского офицера
во время путешествия вокруг света в 1840 году) А. И. Бута-
кова; «Нижний Новгород и нижегородцы в смутное время»
П. И. Мельникова; «Рубини и итальянская музыка» — ва;
«Двор королей английских»; «Книгопечатание»; «Иосиф II,
император германский»; три статьи А. И. Ис-ра— «Дилетан-"
тизм в науке»; его же — «Буддизм в науке» и его же статья
«По поводу одной драмы».1 К числу учено-беллетристических же
статей можно отнести и напечатанную в отделе «Сельского хо-
зяйства» «Отечественных записок» — «Табачная промышлен-
ность в России» А. В., потому что автор умел придать этой
статье общий интерес и изложить ее с замечательной степенью
литературного изящества.— В отделе «Наук и художеств»
«Библиотеки для чтения» особенно замечательны статьи: «Плен
англичан в Афганистане», «Записки о Северной Америке»
Диккенса и «Томас Бекет».— «Современник» тоже не имеет
недостатка в ученых статьях, особенно касающихся до Скан-
динавии; но лучшая ученая статья «Современника», равно
как и одна из лучших учено-беллетристических статей во всей
прошлогодней журналистике, это — исторические очерки
М. С. Куторги: «Людовик XIV». В «Москвитянине»: «О за-
конах благоустройства и благочиния, или Что такое поли-
ция?», «Смерть Карла XII», статья, очень хорошо составлен-
ная г. Головачевым из «Истории Карла XII», изданной Лунд-
бладом и Больмером.
По части критики в «Отечественных записках» прошлого
года были следующие статьи: «Русская литература в 1842 го-
ду», «О сочинениях Державина», «О „Мертвых душаха Гоголя
(Голос из провинции)», «Об „Истории Малороссии" г. Марке-
вича»; четыре статьи: о Жуковском, Батюшкове и Пушкине и о
сочинениях Зенеиды Р-вой.2 Сверх того, в «Отечественных запис-
ках» постоянно помещались подробные отчеты о французской,
английской и немецкой литературах. В «Москвитянине» за-
мечательна критическая статья о «Путевых письмах из Герма-
нии, Франции и Италии» г. Греча.
Теперь нам следовало бы говорить о духе и направлении
русских журналов за прошлый год; но мы уже говорили об
этом не раз; а как это дело остается всё в том же виде, то Луч-
PS
ше уж больше не говорить. Наше дело было указывать на дух,
направление и замечательные поступки того или другого жур-
нала. Мы исполняли это в продолжение пяти лет и исполняли
усердно; может быть, усерднее, нежели сколько нужно было.
Теперь нет надобности в этом: журналов новых нет; а в старых—
всё по-старому — и говорить о них значило бы повторять сказан-
ное несколько раз. Всякое повторение скучно, а тем более
повторение истин, сделавшихся теперь, благодаря «Отечествен-
ным запискам», убеждением большей части образованных
читателей. Пусть всякий идет своею дорогою. Наша публика
разнообразна до бесконечности, и каждый из составляющих
ее слоев найдет, что ему нужно. Пусть все читают, кому что
нравится, лишь бы читали. Скажем несколько слов в общих
чертах. В «Библиотеке для чтения» лучшим отделом попрежне-
му была «Смесь», а самыми бедными, сухими и тощими отделы
«Критики» и «Литературной летописи». В «Смеси» «Отечествен-
ных записок», между переводными, много было и оригинальных,
более или менее замечательных статей, каковы: «Поездка в
Китай» Дэ-Мина (две статьи), «Два письма из Пекина» В. Гор-
ского, «Замечания и анекдоты о южноафриканском льве»
г. А. Бутакова, «Сцены из жизни бурят» А. Мордвинова, «Поезд-
ка на Алтай» г. Мейера, «Итальянская опера в Петербурге
(Рубини, Виардо-Гарсия, Тамбурини, Ассандри, Пазиыи и
Тадини)», «Ответ г. Шевыреву на разбор его „Русской хресто-
матии" г. Галахова»,1 «„Москвитянин" о Копернике» и «Записки
Вёдрина»;2 прекрасный рассказ г. Н. Ковалевского «Пере-
селение Ивана Ивановича из Гадячского уезда в Миргород-
ский»; юмористический очерк «Бал у писарей, или Дежурство
в новый год»; из переводных особенно интересны: «Семейная
жизнь в Соединенных Штатах», «Шутти, или Сожигание вдов
в Индии», «Патер Мэтыо» и проч.— «Современник» с прошлого
года выходит ежемесячно, что еще более должно было при-
дать ему интереса. К числу прошлогодних литературных но-
востей принадлежит восстановление «Репертуара и пантеона»:
это издание в прошлом году значительно поправилось, так что
представляет теперь собою очень занимательный и пестрый
сборник разных статей по части театра, повестей, биографи-
ческих очерков жизни художников и проч. Если печатаемые
им драматические произведения, даваемые на русской сцене,
по большей части плохи,— это не его вина: он обещался быть,
между прочим, и зеркалом русской сцены, а по русской посло-
вице — «нечего на зеркало пенять, если лицо криво». Зато
в нем есть хорошие переводные пьесы и пьески, которые не
были даны на русской сцене, и целиком помещены «Париж-
ские тайны» Эжена Сю.
Из этого обозрения читатели могут видеть фактическое
99 7'''
доказательство, что толстота наших журналов отнюдь не при-
чина крайнего убожества современной русской литературы.
Да и что за дело, как появилось хорошее литературное произ-
ведение — отдельною книгою или в журнале? Дело в том,
чтоб как можно больше появлялось таких произведений. Что
касается до журналов — несмотря на их толстоту, наша жур-
налистика бедна, и надо желать, чтоб журналов было больше.
Даже в том, что они поглощают в себя всё лучшее и замечатель-
нейшее, появляющееся в литературе, есть явная польза: бла-
годаря этому обстоятельству всякое хорошее литературное
произведение прочитывается не десятками, не сотнями,
а целыми тысячами читателей. Конечно, такое произведение, как
«Мертвые души» Гоголя, не имеет нужды в посредстве журна-
лов для приобретения себе многочисленных читателей, но
ведь то— «Мертвые души», одно из таких произведений, кото-
рые составляют исключение из общего правила и бывают ред-
ким явлением во всякой литературе. Обыкновенно у нас замеча-
тельный успех всякой книги состоит в расходе пяти- или, мно-
го, семисот экземпляров; будучи же "помещаемы в журналах
(разумеется, не во всех, а в каких-нибудь двух, не больше),
они находят себе тысячи читателей. Итак, вместо пустых и
неосновательных нападок на журналы, лучше пожелать уве-
личения их числа и большего их распространения в публике.
Следующие стихи, написанные князем Вяземским назад тому
лет пятнадцать и теперь еще новые истиною своего содержания,
очень идут к вопросу, о котором мы говорим, почему мы и за-
ключаем ими нашу статью:
Дай бог нам более журналов:
Плодят читателей они.
Где есть поветрие на чтенье,
В чести там грамота, перо;
Где грамота — там просвещенье,
Где просвещенье — там добро.1
(РЕЦЕНЗИИ, ДЕКАБРЬ 1843 г.>
18. Семейство, или Домашние радости и огорчения. Роман
шведской писательницы Фредерики Бремер.
Перевод с подлинника. Санкт-Петербург. 1842. В ти-
пографии Фишера. В 8-ю д. л. 741 стр.1
Вот роман, который более года тянулся в «Современнике»...
Из всех наших журиалов «Современник» самый почтенный,
самый безукоризненный. Он напоминает собою то блаженное
время русской литературы и русской журналистики, о кото-
ром осталось теперь одно предание, как о золотом веке, и в ко-
тором люди любили литературу для литературы, видя в ней
сколько невинное, столько же и благородное препровождение
времени. Тогда, как в век Астреи, сочинения не продавались
и не покупались; напротив, сами авторы готовы были платить
деньги за честь видеть свои творения напечатанными в журнале.
Полемики не было; вместо ее, царствовала любезность самого
лучшего тона. Писали стишки к «милым» и «прекрасным».
В литературе не подозревали никакого отношения к обществу
и не вносили в нее никаких вопросов, не касающихся до «пре-
лестных» или до мирной сельской жизни на брегу ручья, под
соломенною кровлею, с милою подругою и чистою совестью. Но
против духа времени и его движения идти нельзя,— и «Совре-
менник», конечно, много разнится от журналов старого доброго
времени. В-первых, он издается изящно, а они издавались не-
опрятно; он существует инкогнито по доброй воле, а те существо-
вали инкогнито по недостатку в публике и в читателях, которые
играли с ними в гулючки. Видите ли — никакого сходства!
Но «Современник» сохранил эту свойственную журналам
старого доброго времени бескорыстную любовь к литературе,
как невинному и благородному занятию, в самом себе имеющему
свою цель. И потому он идет себе своею дорогою, с полным созна-
нием своего достоинства. И по наружности и по внутреннему
содержанию, между всеми другими журналами «Современник»—
то же, что аристократ между плебеями. Он ни с кем не бра-
нится, ни с кем не спорит, ни на кого не нападает (разве только
изредка на какой-нибудь иностранный журнал, пе умеющий
101
ценить сочинений такого-то или такой-то), ни против кого
не защищается. О нем многие говорят, иные порицая, другие
хваля его, но он ни о ком не говорит, кроме «Звездочки»,
журнала для детей, тоже почтенного и безукоризненного.г
У него свой круг предметов, свой мир ведения,— в особен-
ности Финляндия и ее литература,— и по этой части г. Грот
снабжает его поистине превосходными статьями. В числе
его отделов есть и библиография, которой короткие, но много-
знаменательные отзывы многих приводили в раздумье. У него
своя философия,— и по этой части г. Петерсон снабжает его
удивительными статьями. У него всё свое — поэты тоже.
В «Современнике» изредка раздаются ыестареющиеся звуки лиры
Жуковского; в нем допевает свои последние песни г. Баратын-
ский; сверх того, в нем постоянно являются розовые мечты,
радужные фантазии и сладостные чувства, облеченные в неподра-
жаемый стих. В этом нет ничего удивительного, потому что всё
это показывает только изящный вкус «Современника». Так же
точно оригинален и самобытен «Современник» в отношении к
изящной прозе, украшающей его страницы, вольно и широко
раскидывающиеся строками, без тесноты и давки, свойственной
плебейской экономии. У него свои повести, как и свои стихи.
Бывало, изобильно снабжал его повестями и рассказами Осно-
вьяненко: в каждой книжке «Современника» (а тогда он выхо-
дил в числе четырех книжек ежегодно) читатели его находили
повесть г. Основьяненко, а иногда и две. Видя такую плодови-
тость малороссийского писателя, даже мы, люди посторонние
в отношении к «Современнику», чуть было не поверили досто-
верности вдруг пронесшегося слуха, будто Основьяненко —
первый писатель русский... 2 Но в 1842 году нескончаемая нить
повестей и рассказов г. Основьяненко вдруг прервалась. Чьи-
то повести будет теперь печатать «Современник»?— думали
♦мы, и много думали... однако ж не отгадали. Оставив в покое
русские повести, «Современник» еще с конца 1842 года начал
печатать роман шведской писательницы Фредерики Бремер —
Роман отменно длинный, длинный,
Нравоучительный и чинный. 3
Поговорим об этом романе. Он обратил на себя общее вни-
мание, и многие увидели в нем даже колоссальное произведе-
ние, тогда как другие ничего ровно не видели. Мы держались
середины между двумя этими крайностями. Прежде всего надо
сказать, что г-жа Бремер не лишена свойственной женщинам
способности не только хорошо и легко рассказывать, но даже
с некоторым успехом очерчивать характеры, которые под силу
ее одностороннему взгляду на вещи и ее небогатой фантазии.
Основная мысль ее романа та, что счастие заключается только
102
в семейной жизни и человек назначен природою преимуществен-
но для семейной жизни. Мысль, как видите, не лишенная исти-
ны, но довольно односторонняя и притом не новая: на ней в
конце прошлого и начале нынешнего столетия выехала слава
Августа Лафоитена, блаженной памяти. Этот добрый немец так-
же во всяком человеке видел прежде всего мужа или жену, как
натуралист во всяком животном прежде всего видит самца или
самку. Но прославляемое им блаженство семейной жизни было
так мещански идеально, так приторно сладко, что оно скоро
сделалось всем неприятно, как теплая вода, рассыченная ме-
дом. Фредерика Бремер не испугалась этого и отважно сделалась
Августом Лафонтеном нашего века. Надо согласиться, что она
явилась весьма кстати и в то же время весьма некстати: кстати
потому, что без такой жаркой защитницы блаженства супру-
жеской и семейной жизни это блаженство сделалось бы теперь
столько же сомнительным, как и действительность золотого
века; некстати потому, что теперь жениться по склонности и
для счастья считается совсем не в тоне, и все решительно же-
нятся для денег и связей, а на детей смотрят, как на неизбеж-
ное неудобство семейной жизни. Сверх того, в наше скептиче-
ское время скорее поверят существованию волшебников и ку-
десников, чем существованию «счастья». Ему верят теперь только
безбородые юноши да мечтательные девы; последние верят жар-
че первых, но не дальше, как только до замужства; а если они
остаются на всю жизнь девицами, то и до гробовой доски верят
счастию и мечтают о нем. Это исключительная привилегия ста-
рых дев,— да и что им было бы делать на свете, если б они не
верили в счастие и не мечтали о нем?.. Фредерика Бремер тем
с большим убеждением и большим жаром верит в счастие семей-
ной жизни, что сама имеет ни с чем не сравнимое преимущество
быть «девою» и притом уже, кажется, такою, которая годится
Минерве в ровесницы не по одному уму. Это очень выгодное
обстоятельство для дела, которого адвокатом явилась Фреде-
рика Бремер; блаженство, которое мы знаем только в мечтах,
всегда кажется нам лучше, выше, обольстительнее блаженства,
которое изведано нами на самом деле. И потому Фредерика
Бремер с восхищением, с энтузиазмом описывает счастие се-
мейной жизни, так что вы с первых же страниц тотчас видите,
что сочинительница не была, а только желала страстно быть
замужем. Это, разумеется, столько же выгодно для романа,
•сколько вредно для юных читателей, особенно читательниц, и
особенно читательниц без приданого: бедняжки сейчас ударятся
в розовые мечты о счастии и о нем,— и каково же будет их ра-
зочарование, когда ни один «он» ни в грош не оценит их пре-
красной души, которая, как ни хороша, а всё-таки совсем не
то,что«души». Каково будет разочарование и тех юных читатель-
103
ниц, которые, с склонностию к мечтательности, владеют и «дей-
ствительными достоинствами», т. е. приданым? Бедняжки, по-
жалуй, потребуют от своих мужей любви и счастья, не подозре-
вая в простоте сердца, что любовь и счастие при деньгах
совершенно лишние и даже вредные вещи, как лекарство при здо-
ровье. Сначала им будет больно, а потом они возненавидят все
эти романы, которые так добросовестно лгут и так благонаме-
ренно обманывают детей, заранее ставя их в ложное положение
к действительности, вместо того, чтоб заранее знакомить их с
действительностью...
И однако ж Фредерика Бремер не буквально повторила
собою Августа Лафонтена: она, как бы против воли своей, при-
нуждена была сделать значительную уступку духу времени:
в заглавии ее романа стоят не одни «радости» семейные, но и
«огорчения». А! так эта утопия имеет и свои огорчения, даже
в романах! Прочтите роман г-жи Бремер — и то ли еще увиди-
те! Вы увидите, что для полного семейного счастия мало одной
любви, но еще более нужно эгоистического сосредоточения в
маленькой и тесненькой сфере домашнего быта, — нужна зна-
чительная доля умственной ограниченности, которая только
одна дает человеку силу заткнуть уши от всех других обаятель-
ных зовов бытия и закрыть глаза на все другие обаятельные
картины широко раскинувшейся, бесконечно разнообразной
жизни... И какая разница в этом отношении, например, между
семейственною Германиею нашего времени и общественным
древним миром! В первой жизнь так узко,так душно определяет-
ся для людей с их младенчества, семейный эгоизм полагается
в основу воспитания; во втором человек родился для общества,
воспитывался обществом и потому делался человеком, а не фи-
листером.
Несмотря на всё желание Фредерики Бремер быть беспри-
страстною в отношении к увлекшей ее идее, она может отстаи-
вать ее преувеличенную истинность только ложью. Доказатель-
ством этого может служить искаженный ею, сколько с умыслом,
столько и по слабости таланта, образ Сары — единственного
человеческого лица среди толпы этих добрых, милых, но в то
же время и дюжинных характеров, каковы все эти Франки, от
суходушного их родителя до долгоногой Петреи, от старой
фру Гуниллы до старого же Муитера. И за то, что эта бедная
Сара была выше других и не могла свободно дышать в их бед-
ной атмосфере, сочинительница заставила ее пасть в бездну
несчастия, и как заметно, что не под силу сочинительнице был
этот идеал, что не могла она сладить с этим характером и по-
тому так смешно и нелепо заставила больную и умирающую
Сару говорить надутые фразы и длинные реторические моноло-
ги! А всё из чего эта буря в стакане воды?— из того, чтоб дока-
104
зать всевозможными натяжками, что счастие в идиллии домашне-
го быта — и больше нигде...
Роман Фредерики Бремер читается не без удовольствия, по-
тому что эта писательница не без дарования; но как все произ-
ведения, писанные на тему под влиянием односторонней мысли,
его нельзя долго читать без отдыха, и он местами страшно на-
скучает. Не дочесть его как-то не хочется, а как дочтешь, то
чувствуешь удовольствие преодоленного труда, и уж, конечног
никогда не вздумаешь перечесть его вновь.
Перевод очень хорош; впрочем, мы советовали бы перевод-
чице удерживаться от употребления уменьшительных слов,
каковы: дочушка, деточки и том}' подобные, которые довольно
тривиальны.1
19. Молодик на 1844 год, украинский литературный сбор-
ник, издаваемый И. Бецким. Харьков. В универ-
ситетской тип. 1843. В 8-ю д. л. 280 стр.2
Этот третий выпуск «Молодика», украинского литератур-
ного сборника, заключает в себе два отделения: 1) науки и ма-
териалы и 2) смесь. В первом отделе помещены весьма любопыт-
ные и хорошо составленные статьи, относящиеся к истории края,
так, например, «Первые войны малороссийских казаков с по-
ляками» Н. Костомарова, «Очерк малороссийских поверий и
обычаев, относящихся к праздникам» К. Сементовского и др.
Между прочим, в этом же отделе помещена статья г-на
Иер<емии>Галки:3 «Обзор сочинений, писанных на малороссий-
ском языке», в которой сочинитель старается доказать, что так
называемая малороссийская литература, т. е. собрание сочине-
ний, написанных в последнее время на малороссийском языке,
явилось отнюдь не вследствие непонятной прихоти нескольких
литераторов, желавших пощеголять своим родным наречием,
а, напротив, вследствие везде распространяющейся у нас идеи
народности. Читателям «Отечественных записок» известно мне-
ние наше об этом предмете, и мы не станем повторять, что на-
родность заключается не в наречии или языке, каким говорит
простой народ, а в духе и характере всего народа. Лучше при-
ведем слова сочинителя статьи, которыми он сам, не подозре-
вая, опровергает свое же собственное мнение:
Письменность к нам перешла вместе с священным писанием, и потому
первые сочинения наши были духовные и, следовательно, на словено-
церковном языке, употреблявшемся при богослужении. Потом мало-по-
малу, с развитием общественной жизни, явилась необходимость в дру-
гих родах письменности; но так как только словено-церковпый язык был.
приготовлен к этому,то оп послужил материалом и для светской обществен-
ной письменности, с тем различием, что в него начали входить слова,.
105
выражения и обороты языка народного. По вот Россия разде-
лилась; западная и восточная части ее начали жить особою друг от друга
жизнию; образовались два письменных языка: в одной из смешения сло-
вено-церковного языка с великороссийским, а в другой из смешения
того же языка с малороссийским или южнорусским наречием. В Малой,
как и в Великой Руси, была своя литература (?), свой книжный язык,
на котором почти все писали, но едва ли кто говорил; много сочинений,
и политических, и деловых, и, наконец, ученых, было писано на этом язы-
ке; много переводилось на него из других языков; иное издано; большая
часть покоится непробудным сном в библиотеках.
Этот язык (т. е. малороссийский), известный под именем русъкого,
много имел влияния на образование нашего (т. е. великороссийского)
языка высшего общества и литературы; известно, что Ломоносов учился
по грамматике Мелетия Смотрицкого и выучил наизусть Псалтырь,
переложенный в стихи, Симеона Полоцкого. Руський язык был гораздо
обработаннее, нежели письменный язык Великой России; на нем было
писано много книг, в которых нуждались и в Москве, притом же луч-
шие проповедники наши первой половины XVIII века были малоросси-
яне и хотя старались писать по-русски или по-словенски, но не могли
не вносить в свои сочинения элементов родного слова.
Далее сочинитель говорит, что при сильнейшем наплыве
иностранного просвещения язык наш (т. е. всё же великорус-
ский) изменялся; выступила литература новая, носившая на
себе следы влияния европейской образованности; вкус утончал-
ся; публика получила потребность в чтении легком и проч.
Вместе с европейским просвещением развивалась у нас столичная
жизнь: в столицах сосредоточивалось и просвещение, и науки, и литера-
тура; там было горнило языка. Руський язык ушел в западные губернии,
бывшие еще под властию Польши, и, гонимый в обществе, доживал век в
семинариях и училищах.
С возвращением России западных и южных ее областей,руський язык
стал уже ненужным; был другой общий язык:основанием его взяты на-
речия словено-церковное и великорусское.1
Итак, по словам г. Галки, руський, т. е. малороссийский
язык, уже в то время сделался ненужным для общности велико-
русского языка, который с приливом в государстве новых эле-
ментов европейской жизни, с успехами наук и просвещения
усвоил себе новые формы, слова и обороты, тогда как малорос-
сийский язык, оставаясь долгое время без всякого развития,
из языка сделался провинциальным наречием. Поняв эту мысль,
как мог после того утверждать г. Галка, будто в наше время,
когда Россия так далеко подвинулась вперед на поприще наук
и гражданственности, сочинения на малороссийском языке
могут составить какую-то особую литературу? Да где же для
этой литературы язык? Ведь язык простого народа не имеет
слов для выражения понятий, порождаемых гражданскою обра-
зованностью и просвещением. Вы это сами доказываете всякий
раз, когда ваши сочинения заключаются не в повестях, которых
сюжет заимствован из народного быта. Вы их пишете русским
106
языком. Вы говорите: «Гоголь в своих высоких созданиях
много выразил из малороссийского быта на прекрасном русском
языке, но, надо сознаться, знатоки говорят, что "многое то же
самое, будь оно на природном языке, было бы лучше». Поло-
жим, что это многое, для немногих знатоков, было бы действи-
тельно лучше; но зато наверное можно сказать, что затем всё
остальное у Гоголя не могло бы существовать вовсе, если б он
вздумал одеть его малороссийским языком.
В этой статье г. Галка исчисляет всех сочинителей, писав-
ших по-малороссийски, начиная от Котляревского до гг. Ос-
новьяненко и Шевченки включительно. Он утверждает, что Кот-
ляревский, как умный человек, написал свою пародию на «Эне-
иду» вследствие пробуждавшейся в обществе реакции против
классицизма... А надо знать, что уже второе издание его пере-
лицованной «Энеиды» было еще в 1808 году, когда и в русской
литературе царил классицизм. Нет, мы уверены, что Котлярев-
ский, как умный и талантливый малороссиянин, понял, что на
малороссийском, как и на всяком другом отдельном наречии,
только и можно писать, что пародии или простонародные сказки
и повести, и ничуть не думал затевать из того литературы.
Артемовский-Гулак подтвердил это же самое, написав своего
«Пана Твардовского», «Пан та собака» и другие мелкие произ
ведения в пародическом духе. Сам Грыцько Основьяненко на-
чал свое поприще на русском языке, потому что, сколько по-
мнится, «Дворянские выборы» были из первых его сочинений.
Притом он много писал и на русском и сам же переводил свои
малороссийские повести на русский язык.
В числе материалов и в смеси «Молодика» есть тоже не-
сколько любопытных статей, которые с удовольствием прочтут
любители малороссийской старины. К альманаху приложены
портрет князя М. М. Голицына, основателя Харьковского кол-
легиума; снимки почерков: Петра Великого, в двух его письмах,
графа П. П. Румянцова, князя А. М. Голицына; подписи гетмана
Богдана Хмельницкого, Скоропадского, Мазепы и проч. и план
города Харькова. Этот выпуск «Молодика» издан в пользу
Харьковского детского приюта.
20. Суворов. Сочинение Фаддея Булгарин а.
100 рисунков В. Тимма, гравированных на дереве
бароном Клотом, бароном Неттельгорстом и гг. Ла-
виелем и Порре. Издание М. Д. Ольхина. 1843. В при-
вилегированной типографии Фишера. Санкт-Петер-
бург. В 8-ю д. л. Выпуск первый. 143 стр.1
В предисловии к этому изданию, или к этому «предприятию»,
г. Ф. Булгарин говорит, что в его сочинении о Суворове нет ни
107
истории, потому что для истории Суворова еще не настало
время (и мы, в этом случае, совершенно согласны с сочинителем),
ни вымысла, потому что он нигде не отступал от истины (какой?—
за отсутствием исторической, вероятно, какой-нибудь другой!),
и вымысел находится у него только в форме изложения. Взгляд
довольно неопределенный, но уже не новый! Г-н Ф. Булгарин
давно уже пишет по-русски, изучив русский язык настолько,
чтоб быть в состоянии писать по-русски правильно граммати-
чески. Мы сказали выше, как понимает и как смотрит г. Ф. Бул-
гарин на свое новое сочинение — «Суворов»: это, по его соб-
ственному сознанию, не история и не роман, а что-то такое,
чему нет и названия. Так и прежде смотрел г. Ф. Булгарин
на искусство и литературу. Для доказательства, что этот со-
чинитель даже назад тому ровно десять лет опоздал уже своими
взглядами на искусство, выписываем мнение г. Н. Полевого о
«Мазепе» г. Ф. Булгарина:
Любопытно, что пред «Мазепою» находится небольшое предисловие,
где автор изложил свою теорию романа. Здесь, можно сказать, ключ
ко всем произведениям г-на Булгарина в этом роде. По его мнению:
«Роман должен служить автору средством или к развитию какой-либо
философической идеи, или к освещению тайников сердца человеческого,
или к пояснению характера исторического лица. Так понимают роман
отличнейшие современные писатели Англии п Франции, а потому даже
мужи ученые, философы и политики не пренебрегают ныне сим родом
словесности и не стыдятся писать и читать романы. Этого прежде не бы-
вало». Итак, автор усиливается доказать, что роман не детская игрушка,
что им не пренебрегают даже люди порядочные, именно потому, что в нем
можно сказать нечто дельное. Премудрость!.. Но философическую идею
можно развивать во всяком роде сочинений, даже в песне и басне; освещать
тайники сердца, разумеется человеческого, тоже; а пояснять характер
исторических лиц — дело побочное в романе, ибо роман не может быть
исключительно историческим. Следственно, после всего этого мы еще
не узнаём от г-на Булгарина: что такое роман? Занимались этим родом
сочинений всегда люди порядочные; но для сочинения романа мало быть
ученым, философом или политиком. Для этих господ надобен только ум,
а для романиста еще надобны: воображение, душа и особенное призвание
к поэзии, именно романической. Если г-н Булгарин надеется только на
свой ум и ученость, то мы не удивляемся, что он не может создать чего-
либо образцового в романическом роде. Если он не шутя так понимает
роман, как говорит, то мы видим еще, что оп смотрит на него... не как
поэт. Роман есть дело вдохновения,— а оп доказывает, что в нем должно
развивать то и то! Роман есть сам себе цель, как всякое произведение
изящное, а он говорит далее, что в нем надобно: поучать, забавляя. Но
только детям можно давать лекарство, уверяя, что им дают конфскты!
Если вы хотите поучать, то для этого есть проповеди, есть науки; в поэ-
зии же должно быть свободное развитие творческой мысли: там нет
места никаким посторонним целям.
В оправдание г-на Булгарина, мы предполагаем, что он писал свою
теорию не по убеждению, а понаслышке: так думали прежде, когда
еще не знали истинного значения романа и места его среди произведений
словесности. Посему не должно говорить, будто <<так понимают роман
отличнейшие современные писатели». Ни один отличный мыслитель так
10S
не понимает его, ы г-н Булгарин не пазовст ни одного: закладую сто против
пуля. Зачем же свою вину складывать на других?
Для людей опытных довольно прочитать такую теорию, и они закроют
книгу, написанную для ее подтверждения. В самом деле: чего ожидать
от нее? Посмотрим однако ж.
Сочинение написапо; восторг писателя-поэта миновался; весь жар
души его, вся мысль, породившая этот жар, перед нами. Теперь автор
для нас, и даже для своего сочинения, постороннее лицо; напротив, мы для
его сочинения и оно для нас — всё. Мы должны почувствовать и узнать:
какая мысль зажгла вдохновение автора; должны, потому что для это-
го берем в руки и читаем до последней буквы книгу его. И книга непремен-
но должна отвечать нам. Иначе это не произведение поэзии, а просто
сказать — сбор слов и речений.
К счастию, автор «Мазепы» сам объясняет нам мысль свою, как будто
боясь, что его читатели не увидят ее. «В сем романе я предпринял (?)
представить очерки характера Мазепы так, как я понял его по истории и по
преданиям. Мазепа был один из умнейших и ученейших вельмож своего
века, и, чтобы быть великим мужем, ему недоставало только — добро-
детели! Без нее не сделали его счастливым ум, ученость, почести, богат-
ство и власть. Вот тема моего романа!» (Предисловия стр. III—IV-я).
Мазепа был не таков, каким представляет его автор. Но предположим,
что читатель не знает истории и что автор по-своему так понял главное лицо
своего романа, как представляет его нам. Романист не историк: он
схватывает не исторический, а поэтический характер своего лица, и если
понимает его несправедливо, но поэтически — читатель не будет доса-
довать.
Но в самой мысли: устремить все силы романа к доказательству
истины очень обыкновенной, известной всякому, но, к несчастию, редко
препятствующей делать всевозможные злодейства и подлости для дости-
жения высшей власти и богатства,— в самой этой мысли слишком много
прозы. Представляйте истину как она есть, по крайней мере, как вы пони-
маете ее, и в ней уже будет заключаться нравственность, потому что не
мы заправляем делами судьбы, а провидение. Тот клевещет на провидение,
кто не видит блага в каждом событии; в том нет никакого религиозного
чувства, кто подумает, что провидение допускает злодеяния, измены и
пороки, не имея высокой, часто непостижимой для нас нравственной цели.
Сердце человеческое, в чистоте певинности, угадывает это и потому-то
может с наслаждением видеть в произведениях изящного изображение
бедствий, пороков, злодеяний: за ними скрывается мысль о непостижи-
мом, который всё ведет к благой цели. Негодование, презрение к пороку
и новая душевная чистота при взгляде на него — вот истинное действие
трагического, ужасного. Человек переселяется в видимые им лица, осу-
ществляет воображением события, и самое участие, сожаление, гнев,
тоска и радость, испытываемые им при этом, показывают его личную
борьбу с теми встречами рока, которые представляет ему поэт.
Но воображение нечистое, порочное не исправится ни от какого
нравственного вывода. Самое высокое поэтическое создание про-
скользнет по уму порочного и даже не коснется души его. Что для него
ваша сказка, ваш роман? Препровождение времени, игрушка, вист,
зеванье на театральную сцену. Так-то прежде думали сделать училищем
нравственности театр! Теперь эта мысль оставлена; должно будет оставить
и вообще мысль: учить нравственности произведениями изящного. И дав-
но пора убедиться, что нравственность заключается во всем, но только для
тех, кто верит провидению, кто чист душою, кто умеет наслаждаться
поэзиею. Если для таких людей писал г-н Булгарин, то напрасен был труд
его; если же хотел он поучать людей порочных или слабых в добродетели,
то опять напрасен труд его, как мы показали выше.
109
Но, стремясь к посторонней цели, он уже не мог быть поэтом в романе
своем и потому не достиг ни к чему. Поучения в его книге нет, и нет ро-
мана, потому что он хотел сделать его поучением. Мазепа представлен
довольно хитрым плутом — не более; а подобный характер не может быть
занимателен. Человек, который из ничтожества достиг такой силы, что
хотел сделаться независимым государем, не мог быть мелким илутягой.
Если бы даже, не справляясь с историей, автор вывел на сцену человека,
сильного умом и духом, но развратного, ослепленного честолюбием и
ложною привязанностью к родине; если бы, наконец, главною пружиною
действий его сделал он неумиримую ненависть к Петру Великому, то все
действия такого человека приняли бы характер совсем иначе заниматель-
ный. Мазепа погиб самым несчастным образом, в своем безумном пред-
приятии — вот истинная кара его злых помыслов. Для чего же было тут
выводить жалких его детей и только ими наказывать преступника? Но еще
надобно сказать и то, что Огневик и Наталья почти во всё продолжение ро-
мана остаются загадочными лицами; читатель не знает, что они брат и
сестра, дети Мазепы, следовательно, не принимает никакого участия в
той гибели, какую готовит им Мазепа. Напротив, зная родственные их
отношения, читатель волновался бы сильным ощущением, страшась их
гибели от руки отца, страшась и успеха их страсти, которая должна была
кончиться кровосмешением. Но автор не умел воспользоваться и тем
вымыслом, который ввел в свой роман совсем некстати. О других побоч-
ных лицах не станем говорить: это по большей части лица неестественные
и неудачные, какими наполняет г-н Булгарин все свои романы. Неснос-
нее всех Марья Ивановна Ломтиковская, так странно обольщающая Ог-
невика! Доступ, который она открыла ему к заключенному Палею, до-
стоин видения Ножова!1И довольно забавна фигура Палея, лежащего в
гробу. Зачем его живого класть в гроб и заставлять геройствовать таким
образом? Неужели для эффекта? Но тут выходит эффект, которого, ко-
нечно, не ожидал автор. Надобно прибавить однако ж, что из всех изобра-
женных автором лиц Палей лучше всех, потому что всех занимательнее.
Правда, нападение его на замок пани Дульской представлено довольно
невероятно; однако ж это выкупают многие поступки и речи Палея;
например, появление его на бал к Мазепе в Бердичеве. Еще замечательно
изображение иезуита. Да, они были таковы! Это верно. Зато поляки
представлены точно какими-то сумасшедшими! Это неестественно. И почти
все лица в романе «Мазепа», за исключением двух-трех, или незаниматель-
ны, или смешны без воли автора. Мазепа — мелкий интриган; Огневик —
дрянной казачишка, храбрец на словах и глупец на деле, отвратитель-
ный по связи с Ломтиковскою. Наталья — ничтожная, бесхарактерная
фигура; Ломтиковская и неестественна и гадка; все другие (кроме Палея
и иезуита) так ничтожны по действию, что о них не стоит и упоминать.
При таких неудачных характерах связь романа совершенно бессвязна.
Не Мазепа является по пей главным, а Огневик, на котором держится
всё. Мазепа интриганит и хитрит своим чередом, а Огневик действует.
Он и забирается в дом к Мазепе, и подвергается пытке, и мирит гетмана
с Палеем, и скачет в Петербург, и безумствует в пустыне, и наконец от-
равляет отца. Спрошу только об одном: что останется в романе, если
отнять Огневика? И по числу страниц и по важности действий — пустяки.
Но выкиньте из романа Мазепу — останется еще роман «Огневик».
Какая ж тут связь?
Но поверит ли автор, что мы извинили бы все эти недостатки, если бы
в его романе было одно, главное достоинство: поэзия, одушевляющая
изображаемые события? Роман его остался бы бессвязным, бесхарактерным,
но многое выкупили бы поэтические картины. Что видим, напротив, у
него? Какой-то простонародный, детский, пошлый взгляд на всё и от-'
того удивительное ничтожество изображений. Как, например, является
НО
у него Петр? Угадайте? Он бьет палкою подьячего середи улицы! Это
выбрал автор из всех исполинских подвигов Петра для изображения нам
его характера! Кто другой, кроме г-на Булгарина, впадет в такое недо-
разумение? Полтавская битва больше похожа у него на реляцию, нежели
на поэтическую картину. Житье-бытье Ломтиковской с Огневиком в Пе-
тербурге просто отвратительно. Палей во гробе смешон. Огневик с тру-
пом Натальи, который разваливается у него в руках, мутит душу. Но
таких сцен тьма, и они совершенно уничтожают две-три, прекрасно
выдержанные, каковы пытка Огневика и пир у Мазепы.
Чтобы досказать всё, надобно упомянуть о слоге «Мазепы». В этом
отношении обыкновенно хвалят г-на Булгарина, замечая, что он не де-
лает ошибок против грамматики г-на Греча. Это, конечно, дело похваль-
ное; но этого мало. Надобно еще, чтобы слог был живописен, одушевлен,
сообразен различным картинам и ощущениям. Этого нет у г-на Булгарина.
Его слог однообразен до утомления, холоден и, чтобы выразиться упо-
доблением, тянется, как знаменитый плипшский сургуч. Лучше было
бы писать с ошибками, которые могла бы выправить приятельская рука
грамотного товарища, но оживлять свой слог чувством и жаром поэзии.
Теперь же можно сказать, что слог г-на Булгарина имеет одно отрица-
тельное достоинство: в нем нет ошибок грамматических. Только!
Мы нарочно выписали мнение г. Н. Полевого о «Мазепе»,
потому что это мнение справедливо и беспристрастно.* Нам
скажут: то мнение о «Мазепе», а здесь дело идет о «Суворове».
Возражение справедливое, и мы считаем долгом отстранить
его удовлетворительным объяснением. Г-н Ф. Булгариы при-
надлежит к числу тех плодовитых сочинителей, которых мно-
гочисленные писания пишутся на один лад и на одну манеру
и отличаются одно от другого только названиями да именами
действующих лиц; в сущности же они не что иное, как повторе-
ние первого сочинения, которое когда-то вышло из-под пера.
Поэтому, если вы прочли одно произведение такого сочинителя,
вы знаете уже все его произведения, и написанные и имеющие
быть написанными; если вы разобрали критически одно такое
сочинение, то уже отдали самый верный отчет и обо всех дру-
гих. В самом деле, «Суворов» г. Булгарина — ни дать ни взять,
как все другие его произведения. Впрочем, как текст, писан-
ный для картинок, «Суворов» ничем не хуже других текстов,
писанных с тою же целию,— следовательно, и «Истории Су-
ворова», сочиненной г. Н. Полевым. Издание прекрасно; но
картинки, несмотря на имя их даровитого составителя, г-на
Тимма, не слишком хороши. Взгляните, например, па кар-
тинку на 104 странице, где представлено, как Суворов оттал-
кивает янычара, бросившегося на него с ятаганом: что это
такое? карикатура!..
< РЕЦЕНЗИИ И ЗАМЕТКИ, ЯНВАРЬ — МАРТ 1844 г.>
21. Наль и Дамаянти. Индейская повесть В. А. Ж у к о в-
с к о г о. Рисунки по распоряжению автора вы-
полнены г. Майделем. 1844. Издание Фишера.
В 8-ю д. л. 201 стр.1
«Наль и Дамаянти» есть эпизод огромной индийской поэмы
«Магабгарата»,— эпизод, каких в ней довольно, и который
представляет собою нечто целое. На немецком языке два пере-
вода этой поэмы («Наль и Дамаянти»), один Боппа, другой Рю-
керта. Жуковский переводил с последнего. О достоинстве его
перевода нечего говорить. Легкость, прозрачность, удивитель-
ная простота и благородная поэзия его гекзаметра обнаружи-
вают высокое искусство, неподражаемое художество. Это пере-
вод вполне художественный, и русская литература сделала в
нем важное для себя приобретение.
Что касается до самой поэмы, она — индийская в полном
значении слова. В ней действуют боги, люди и животные. Боги,
как две капли воды, похожи на людей, а люди — ни дать ни
взять — те же животные. Так, например, гуси играют в поэме
такую роль, что без них не было бы и поэмы. И эти гуси говорят
и мыслят точь-в-точь, как люди, а эти люди, в свою очередь, го-
ворят и мыслят точь-в-точь, как гуси. Гуси здесь не глупее
людей, а люди не умнее гусей. В этом выразился пантеизм
Индии и всё индийское миросозерцание. Бог индийца —
природа; выше и дальше природы не простираются духовные
взоры индийца. Поэтому, в его глазах, гусь или корова —
такие же важные персоны, как и царь и герой, не говоря уже
о простом человеке. Поэтому же индиец весь теряется в мировой
субстанции и беден личностию. Ему легко отрываться от себя
и погружаться, смотря на кончик своего носа, в созерцание бо-
жественного ничтожества. Отсюда происходит чудовищность,
нелепость, дикость, сердечная теплота, пленительная наивность,
112
а иногда и грандиозность его поэзии. Для нас, европейцев,
эта поэзия интересна как факт первобытного мира, и мы не мо-
жем сочувствовать ее суеверию, ее уродливому пиэтивму,
даже самым красотам ее. Это происходит от противопо-
ложности европейского духа с азиатским. В азиатском нрав-
ственном мире преобладает субстанциональное, безразличное
и неопределенное общее — эта бездна, поглощающая и уничто-
жающая личность человека. Отсюда индийские религиозные
самосожжения, самоуродования и всякого рода самоубийства
ради блаженного погружения в лоно мировой жизни. Личность
есть основа европейского духа, и потому в нем человек является
выше природы. Сравните в этом отношении «Илиаду» с любою
индийскою поэмою: какая разница! Мы читаем «Илиаду»,
как колыбельную песню человечества, по прекрасному выра-
жению Гёте; но мы сочувствуем ей вполне, как своему собствен-
ному младенчеству, из которого развилась наша возмужалость.
В «Илиаде» боги также принимают участие в делах людей, но
о животных уже нет и помина. Боги эти прекрасны, и каждый
из них — живое существо, имеет страсти, желания, характер,
потому что каждый из них — личность. Человек играет такую
высокую роль, что сами боги его не что иное, как апофеоза его
же собственной нравственной природы.
В «Нале и Дамаянти» нет характеров; все ее действующие
лица — образы без лиц. Вот, например, характеристика Наля:
Крепкий мышцею, светлый разумом, чтитель смиренный
Мудрых духовных мужей, глубоко проникнувший в тайный
Смысл писаний священных, жертв сожигатель усердный
В храмах богов, вожделепий своих обуздатель, нечистым
Помыслам чуждый, любовь и тайная дума
Дев, гроза и ужас врагов, друзей упованье,
Опытный в трудной военной науке, искусный и смелый
Вождь, из лука дивный стрелок, наипаче же славный
Чудпым искусством править конями, на коих он в сутки
Мог сто миль проскакать — таков был Наль; по и слабость
Так же имел он великую: в кости играть был безмерно
Страстен.
Какая же тут личность? Это описание идет равно ко всем
добродетельным людям, гусям и змеям поэмы. Это просто —
сказка; но сказка, имеющая важное значение исторического
факта жизни великого племени,—наконец, сказка, изложенная
поэтически.
Издание «Наля и Дамаянти» прекрасно; жаль только, что
его портит орфография,отзывающаяся блаженной памяти семи-
десятыми годами.
8 Белинский, т. VIII jjo
22. Басни И. А. Крылова. В девяти книгах. Санкт-Петер-
бург. В тип. воениоучсбных заведений. 1843. В 8-ю
д. л. 326 и VIII стр. х
Изданиям басен И. А. Крылова потерян счет. Несколько
лет тому считалось однако ж, что их издано тридцать девять
тысяч экземпляров. Таким успехом не пользовался на Руси
ни один писатель, кроме Ивана Андреевича Крылова. И будет
еще время, когда его басни будут издаваться за один раз в
числе 40 000 экземпляров. Иван Андреевич Крылов больше
всех наших писателей кандидат на никем еще не занятое на
Руси место «народного поэта»; он им сделается тотчас же, когда
русский народ весь сделается грамотным народом. Сверх того,
Крылов проложити другим русским поэтам дорогу к народности.2
Говорить о достоинстве басен И. А. Крылова — лишнее
дело: в этом пункте сошлись мнения всех грамотных людей
в России. Было время, когда не умели решить, кто выше —
Хемницер или Крылов, и было время, когда Дмитриева (И. И.)
как баснописца считали выше Крылова.3 Время это давно
уже прошло, и теперь, умея ценить по достоинству Хемницера
и Дмитриева, все знают, что Крылов неизмеримо выше их обоих.
Его басни — русские басни, а не переводы, не подражания.
Это не значит, чтоб он никогда не переводил, например, из Ла-
фонтена и не подражал ему: это значит только, что он и в пере-
водах и в подражаниях не мог и не умел не быть оригинальным
и русским в высшей степени. Такая уж у него русская натура!
Посмотрите, если прозвище «дедушки», которым так ловко
окрестил его князь Вяземский в своем стихотворении, не
сделается народным именем Крылова во всей Руси!
Все басни Крылова прекрасны; но самые лучшие, по нашему
мнению, заключаются в седьмой и восьмой книгах. Здесь он,
очевидно, уклонился от прежнего пути, которого более или
менее держался по преданию: здесь он имел в виду более взро-
слых людей, чем детей; здесь больше басен, в которых герои —
люди, именно всё православный люд; даже и звери в этих бас-
нях как-то больше, чем бывало прежде, похожи на людей.
В самом стихе ясно видно большое улучшение. Вот лучшие,
по нашему мнению, басни в седьмой и восьмой книгах: «Совет
Мышей», «Мельник», «Мот и Ласточка», «Свинья под Дубом»,
«Лисица и Осел», «Муха и Пчела», «Крестьянин и Овца»
(едва ли не лучшая из всех басен Крылова), «Волк и Мышонок»,
«Два мужика», «Две собаки», «Кошка и Соловей», «Рыбьи
пляски», «Прихожанин», «Ворона», «Лев состаревшийся»,
«Белка», «Щука», «Кукушка и Орел», «Бритвы», «Бедный Бо-
гач», «Булат», «Купец», «Пушки и Паруса», «Осел», «Мирон»,
«Волк и Кот», «Три Мужика».4
114
И в девятой книге, заключающей в себе одиннадцать басен,
талант Крылова еще удивляет своею силою и овежестию: для
него нет старости! Нам особенно нравятся следующие две басни:
1
В о л к и и Овцы.
Овечкам от Волков совсем житья не стало,
И до того, что, наконец,
Правительство зверей благие меры взяло,
Вступиться в спасенье Овец,—
И учрежден совет на сей конец.
Большая часть в нем, правда, были Волки;
Но не о всех Волках ведь злые толки.
Видали и таких Волков, и много крат,—
Примеры эти не забыты,—
Которые ходили близко стад
Смирнехонько — когда бывали сыты.
Так почему ж Волкам в совете и не быть?
Хоть надобно Овец оборонить,
Но и Волков не вовсе ж притеснить!
Вот заседание в глухом лесу открыли;
Судили, думали, рядили
И, наконец, придумали закон.
Вот вам от слова в слово он:
«Как скоро Волк у стада забуянит,
И обижать он Овцу станет:
То Волка тут властна Овца,
Не разбираючи лица,
Схватить за шиворот и в суд тотчас представить
В соседний лес иль в бор».
В законе нечего прибавить, ни убавить.
Да только я видал: до этих пор
Хоть говорят: Волкам и не спускают —
Что будь Овца ответчик иль истец,
А только Волки всё-таки Овец
В леса таскают.
2
Вельможа.
Какой-то, в древности, вельможа
С богато убранного ложа
Отправился в страну, где царствует Плутон,
Сказать простее,— умер он;
И так, как встарь велось, в аду на суд явился.
Тотчас допрос ему: «Чем был ты? где родился?»
— «Родился в Персии, а чином был сатрап,
Но так как, живучи, я был здоровьем слаб,
115
8*
То сам я областью не правил,
А все дела секретарю оставил».
— «Что ж делал ты?»— «Пил, ел и спал,
Да всё подписывал, что он ни подавал».
— «Скорей же в рай его!»— «Как! где же справедливость?»—
Меркурий тут вскричал, забывши всю учтивость.
— «Эх, братец!— отвечал Эак:—
Не знаешь дела ты никак.
Не видишь разве ты? Покойник — был дурак!
Что, если бы с такою властью
Взялся он за дела, к несчастью?
Ведь погубил бы целый край!..
И ты б там слез не обобрался!
Затем-то и попал он в рай,
Что за дела не принимался».
Вчера я был в суде и видел там судью:
Ну, так и кажется, что быть ему в раю!
Также прекрасна басня «Кукушка и Петух»
Странно: почему до ейх пор не изданы комедии Крылова?
Конечно, эти комедии далеко не так хороши, как его же басни;
но всё же они хороши настолько, чтобы стоить имени своего
автора,— а это, право, не мало! Сверх того, комедии Крылова
еще интересны как памятники нравов и литературы старого
времени. *
Новое издание басен Крылова в типографском отношении
очень удовлетворительно.
23. Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонто-
в а. Издание третье. Санкт-Петербург. В тип. Ильи
Глазунова и К°. 1843. Две части. В 12-ю д. л. В 1-й
части 173, во П-й — 250 стр.2
Вот книга, которой суждено никогда не стареться, потому
что, при самом рождении ее, она была вспрыснута живою водою
поэзии! Эта старая книга всегда будет нова. Мы было взяли
первое издание ее, чтоб справиться о его годе,— взгляд наш
упал на первую страницу — и страницы начали одна за другою
переворачиваться под рукою. Сколько раз читали мы эту
книгу — пора бы уж было ей и надоесть; ничуть не бывало:
всё старое в ней так ново, так свежо, как будто мы читаем ее
в первый раз. И предшествовавшие чтения не только не осла-
били эффекта нового, но еще как будто усилили его. Так доб-
рое вино от лет становится всё крепче и букетистее!
Ив
Три издания менее чем в четыре года: как хотите, а это
успех, огромный успех! И как кстати явилось это третье изда-
ние — именно как будто для того, чтоб резче выказать литера-
турную нищету настоящего времени и яснее обнаружить всю
великость утраты, понесенной русскою поэзиею в лице Лермон-
това. Сколько романов и повестей, сколько стихотворений вышло
в эти четыре года! Многие из них наделали шума и доставили
своим авторам славу «первых писателей», благодаря услуж-
ливости и расчетливости журнальных крикунов; некоторые
из этих романов, повестей и стихотворений действительно были
не без достоинств, и даже замечательных; но где же они, все
эти творения, куда скрылись? Да, если перечесть, их наберется-
таки довольно; но, кроме «Мертвых душ» и нескольких новых
пьес Гоголя,— «Герой нашего времени», равно как и стихо-
творения Лермонтова — всё-таки новые, словно сегодня написан-
ные книги, а все те произведения были новы, только пока за-
бавляли публику, пока служили ей насущным дневным хлебом;
но сегодня хлеб съеден — и завтра его уж нет.
Перечитывая вновь «Героя нашего времени», невольно удив-
ляешься, как всё в нем просто, легко, обыкновенно и в то же
время так проникнуто жизнию, мыслию, так широко, глубоко,
возвышенно... Кажется, будто всё это не стоило никакого труда
автору,— и тогда всиадает на ум вопрос: что ж еще он сделал бы?
какие поэтические тайны унес он с собою в могилу? кто разга-
дает их?.. Лук богатыря лежит на земле,но уже нет другой руки,
которая натянула бы его тетиву и пустила под небеса пернатую
стрелу... И этот гений, эта великая духовная сила привязана
к скудельному организму личности человека: не стало человека —
и нет уже в мире его силы...
Скоро выйдет в свет четвертая часть стихотворений Лермон-
това. Это будет тоже новая книга, хотя она уже и прочтена
публикою еще до выхода своего. В ней собрано всё, что было
напечатано в «Отечественных записках» прошлого и нынеш-
него годов,— так что почитатели таланта Лермонтова (а их много
на Руси) будут иметь всё, до последней строки, что было им на-
писано и теперь отрыто. Нельзя надеяться, чтоб еще что-нибудь
нашлось — разве какие-нибудь слишком незначительные опыты
ранней эпохи его поэтической деятельности.х Напечатанное
в этой книжке «Отечественных записок» стихотворение «Пророк»
принадлежит к лучшим созданиям Лермонтова и есть последнее
(по времени) его произведение. Какая глубина мысли, какая
страшная энергия выражения! Таких стихов долго, долго не
дождаться России!..
Третье издание «Героя нашего времени» в типографиче-
ском отношении прекрасно. Во всяком другом отношении мы
не будем хвалить этой книжки: похвалы для нее так же беспо-
117
лезны, как безопасна брань. Никто и ничто не помешает ее ходу
и расходу — пока не разойдется она до последнего экзем-
пляра; тогда она выйдет четвертым изданием, и так будет про-
должаться до тех пор, пока русские будут говорить русским
языком... *
24. Друг детей, книга для первоначального чтения. (Изда-
ние четвертое). Санкт-Петербург. В тип. император-
ской Академии наук. 1844. В 8-ю д. л. 346 стр.
Прогулка с детьми по земному шару, Виктора Бурья-
нов а. Две части. Издание третье, исправленное и
дополненное. С раскрашенною картою всего света.
Санкт-Петербург. В тип. В. Соломона. MDCCCXLIV.
В 18-ю д. л. VII, 400 и 347 стр.
Записки Петра Ивановича, собранные и украшенные 100
картинками П. Фурманом. Санкт-Петербург.
В тип. К. Жернакова. 1843. В 16-ю д. л. 218 стр.
Священная история в разговорах для маленьких детей.
Соч. А. Ишимовой. Издание второе. Санкт-Пе-
тербург. В тип. императорской Академии наук.
1843. В 18-ю д. л. 153 стр.
Новые повести для детей (,) сочинение Анны Зонтаг.
Санкт-Петербург. Печатано в тип. Иогансона. 1844.
В 12-ю д. л. 304 стр.
Русские сказки для детей, рассказанные нянюшкою А в-
дотьею Степановною Черепьевою.
Санкт-Петербург. В тип. Ильи Глазунова и К0. 1844.
В 16-ю д. л. 58 стр.
Елка (,) альманах для детей на 1844 год. Санкт-Петербург.
В тип. Карла Крайя. 1844. В 36-ю д. л. 104 стр.
Золотыя(е) цветки, или Собрание басен, мыслей и других
мелких стихотворений. С картинками и рисунками.
Санкт-Петербург. 1844. В 36-ю д. л. 57 стр.
Книга Хамелеон. Забавная фокусная игрушка для детей.
1843.2
Какое богатство детских книг! Вдруг целых девять! Но не
радуйтесь заранее: исключая каких-нибудь двух книг, всё
остальное — печатная бумага, не больше.
«Друг детей» есть перевод немецкой книги «Der Deutsche
Kinderfreund, ein Lesebuch fur Volksschulen», т. е. «Немецкий
друг детей, книга для народных школ». Автор ее — Вильм-
сен. Она напечатана в 1841 году сто шестьдесят третьим
изданием. Это род хрестоматии для чтения детей. Цель ее —
развитие мыслительной способности в детях через постепенное
восхождение от легких к более трудным понятиям, изложенным
118
в сообразной с ними форме. Цель эта достигается, благодаря
хорошему составлению книги. Г-н Максимович, инспектор
казенных училищ Санкт-Петербургского учебного округа,
частию перевел, частию переделал книгу Вильмсена, сделав
ее таким образом удобною для чтения русских детей. Перевод
его одобрен Министерством народного просвещения для упо-
требления в подведомственных ему учебных заведениях, и
с 1839 года книга г. Максимовича достигла теперь четвертого
издания. Всё это неоспоримые факты в ее пользу.
«Прогулка с детьми по земному шару», без всякого сомнения,
была бы прекрасною книгою, если бы она была прекрасно со-
ставлена: истина неоспоримая! Но, к несчастию, эта «прогулка»
сделана чересчур налегке и с крайнею поспешностию, без вся-
кой оглядки. Так, например, во Франции г. Бурьянов прогля-
дел город Лион, т. е. «слона-то он и не приметил»; а о некоторых
местах насказал таких чудес, что ничего не поймешь; например,
что это такое: «Мы еще не были в Новых Афинах, улице (в Па-
риже), обстроенной в греческом вкусе, и где домы имеют форму
греческих храмов; девятьсот тысяч жителей толпятся здесь
в грязи и дышат вредным воздухом» (стр. 273)? В улице — Но-
вые Афины толпятся 900 000 жителей в грязи! Большая же
улица! Должно быть, верст в пятьдесят, если еще не длиннее!
Оксфордский университет назван прекраснейшим в мире
(стр. 247),— а всем известна красота схоластических англий-
ских университетов! В описании русских мужичков сочинитель
до того увлекся идиллическою поэзиею, что наговорил ужасных
вещей. Например:
Говоря об обеде, я вспомнил, что уж полдень, мужичек и его жена
просят нас, с свойственным им радушием и гостеприимством, хлеба-соли
у них откушать. Стол накрыт чистою скатертью; за неимением стульев
сядем на скамьи; вот готовят жирные блины, какие славные щи, какая
кулебяка с рыбой и капустой, какая вкусная гречневая каша в горшке:
она пышет паром; мы наложим себе ее много на деревянные тарелки
и будем есть деревянными ложками вместе с прекрасным топленым мас-
лом; только что кончили, нам подают жареного поросенка, начиненного
кашею, а потом преогромную баклагу с простоквашею и тарелку с творо-
гом; хозяйская дочка набрала в своем садике крыжовнику, малины и
смородины и потчует нас; нельзя отказаться от этого сельского десерта;
в другой раз нас потчуют ботвиньей, окрошкой и пшенной кашицей,
а вместо десерта дадут стручков. Нам хочется пить: что может быть лучше
здорового квасу с мятой? прелесть! Мужички наши в праздники пьют
пиво и хлебное випо, иногда и мед, а сбитень вместо чаю, перед которым
он имгет то преимущество, что не ослабляет желудка, как этот настой
из китайской ароматной травки (ч. I, стр. 83—84).
Описанные г. Бурьяновым крестьяне так же точно похожи
на настоящих крестьян, как театральные крестьянки в корсе-
тах похожи на деревенских баб и девок. Настоящая Швейца-
рия! И садик есть, и красавица хозяйская дочка нарвала
119
своими нежными пальчиками крыжовнику, малины и сморо-
дины и потчует вас — как тут отказаться? Кушайте во здравие!
И стол накрыт чистою скатертью... Говоря слогом почтмей-
стера в «Мертвых душах» — в некотором роде, сударь ты мой,
так сказать — Швейцария да и только! Доказательство этого—
на 186 странице этой же книжки, в статье о Швейцарии:
Пройдемте мимо, и всё семейство встанет, даже сам отец, почтенный
старик, снимет шляпу, подойдет к вам и попросит разделить их скромный
обед, взойдите: везде царствует чистота; белый, как нагорный снег, ело-
вый стол приглашает вас к себе: вокруг стола в порядке кринки со вкус-
ным молоком; всё это придает аппетит. Молодая крестьянка подходит к
вам. Черненький корсет обхватывает тонкий стан, из-под красной юбки вы-
глядывает маленькая ножка, и соломенная шляпка, щегольски надетая,
скрывает темнокаштановые волосы; а глазки, как у галки, и щечки,
как розанчики. Что за живой, веселый вид! Кожа на руках у швейцарки
груба, но всегда чисто содержала; вот она пакрыла стол белою скатертью
и потчует нас прекрасными сливками, земляникою и свежим маслом.
Не правда ли — точь-в-точь как у нас?.. На 80 странице
г. Бурьянов говорит: «С простым топором русский (мужик)
сделает несравненно более, чем немцы с своими замысловатыми
инструментами». Именно так — что и говорить! Куда дуракам-
немцам до нашего мужика! Дайте ему кусок мрамора, он вам
сейчас сделает из него топором и скобелыо статую получше
Аполлона Бельведерского или Венеры Медичейской, которые
хоть и славятся в мире, как диво искусства, а если посмотреть —
так что! просто дрянь, немецкая работа! Всякий русский мужик
лучше сделает! Вы правы, г. Виктор Бурьянов! Ваша книжка
сделана тоже топором и скобелыо, а ведь куда хороша,
куда лучше всех немецких книг!
Варварский язык, бездна опечаток, серое, неопрятное
издание — вот качества «Прогулки с детьми по земному шару».
«Записки Петра Ивановича» — очень недурная книжка для
чтения детей. Только ее надо читать, пропустив первую главу,
которая называется «Несколько слов вместо предисловия»
и в которой не только дети, но и взрослые ровно ничего не поймут.
Повесть явно, переделана из какой-нибудь иностранной книжки
и переделана недурно, а предисловие сочинено явно самим
г. Фурманом. Картинки очень милы, и в типографском отно-
шении книжка прекрасна.
«Новые повести для детей» г-жи Зонтаг были бы недурны,
если бы написаны были порядочным русским языком.
Что касается до «Русских сказок для детей», изданных
какою-то нянькою,— мы не советуем ее давать детям в руки,
так же как не советуем позволять детям слушать всякие рас-
сказы нянек о домовых, леших и тому подобных вздорах, кото-
рыми только засоряют понятие и запугивают воображение детей.
120
«Елка» недурно издана и хороша, как игрушка. Пусть
дети играют ею, но с условием, чтоб отнюдь не читать се.
«Золотые цветки» состоят из двенадцати недурных карти-
нок и из разных стихов, плохих и хороших, набранных из
плохих и хороших писателей и перепечатанных безграмотно.
«Книга Хамелеон» — удивительная книга. Переворачиваете
страницу и видите изображение трефового и бубнового туза,
далее — русский и французский алфавит, потом две плохие
литографии, изображающие весну и лето; затем — туза пик
и червей; потом опять русскую азбуку, а за нею — таблицу
умножения; за таблицей — две плохие литографии, изображаю-
щие зиму и осень; потом всё это же самое повторяется, в таком
же порядке, раза три или четыре. Если эту книжку непременно
было нужно назвать именем какого-нибудь животного, то всего
бы лучше: «Книга Осел», вместо «Книга Хамелеон».
25. Литературный калейдоскоп (,) или Собрание мелких
сочинений П. Машкова. Автора повести «Муж
под башмаком» и проч. В 8-ю д. л. 53 стр.1
Знаете ли, что такое сатирический писатель?
Если не знаете, то г. Машков сейчас же объяснит' вам это:
Сатира была уважаема во все времена. Когда человек стал понимать,,
что он есть существо возвышеннейшее пред прочими тварями, одаренное
разумом; когда он постиг, что все действия его должны быть облагорожены,
страсти покорены рассудку, дикое зверство должно быть заменено душев-
ною кротостию, бесстыдство нравственностию, буйные, скотские наслаж-
дения благородными забавами; одним словом, когда он разгадал цель
своего создания и образец, каким он быть должен, тогда он с ужасом
увидел огромные массы людей, подобных ему по физическому устройству
и столь далеких от пего по своему невежеству. Как было действовать
ему на эти толпы варваров? Как воцарить между ними нравственность?
Как искоренить закоснелые и.\ привычки? Увешания бессильны. Примеры
недействительны. Надобно было показать их действия в смешном виде,
чтобы они их устыдились. Для этого ум человеческий изобрел сатиру.
Вот ее первое рождение. Колыбелью сатиры были века самые отдаленные.
Дикари слушали забавные сказки, в которых едко осмеивались их постыд-
ные действии, и никто из них не обижался, потому что сатира направлена
была не па личность. Таким образом, люди мало-помалу начали узнавать,
свои заблуждения и невольно стали покидать привычки, сделавшиеся
предметом смеха. Нет сомнения, что сатира действовала на нравствен-
ность более всех наказаний и угроз.
IIу, вот теперь, благодаря; г. Машкову, вы знаете, что такое
сатира: посредством насмешки она сделала дикарей из скотов
людьми! Но у дикарей,— скажете вы,— не бывает и не
может быть сатиры, потому что сатира есть плод цивилизации,
ветвь уже созревшей литературы? Мы то же думали; но г. Маш-
ков знает в этом деле больше нас с вами — надо поверить
ему: ведь он недаром же—«автор повести„Муж под башмаком"»...
Но послушаем далее г. Машкова:
121
В просвещенные времена сатира еще сильней действовала на умы и при-
обрела более уважения. Видя пользу благонамеренной сатиры, поддер-
живали ее везде, как наказание тех нравственных пороков, на которые
ве простирались законы. Многие злоупотребления искоренены сатирою.
Теперь не хотите ли узнать, что такое «сатирический писа-
тель» и что такое в нашей литературе г. Машков? Слушайте же:
Сатирический писатель есть автор самый полезнейший, самый благо-
намеренный для своего отечества. Он должен иметь более опытности, более
познаний человеческого сердца, чем требуется от других писателей.
Оп должен быть душою пе зол, не мстителен. Он должен нападать на
порок, на невежество, а отнюдь не на недостатки людей, обиженных
природою. Должен указывать смешную сторону безнравственности вообще,
а не выставлять примет и имени обвиненного. Пусть он сам узнает свой
портрет, совершенно в другом изображении, и исправится. Я смеюсь
над Иваном с большим носом, которого вовсе не существует на свете,
между тем Петры, Карпы, Сидоры с короткими носами находят за собою
те же недостатки и незаметно исправляются. Басни, комедии, эпиграммы
разве не та же самая сатира? А кто на них претендует?
У хороших родителей часто бывают дурные дети: так и от сатиры
родился пасквиль. Поэтому-то никогда не должно их смешивать между
'собою. Сатира — лекарство, пасквиль — розга. Сатира — добро, пас-
квиль — нестерпимое зло для общества, потому что в нем нападают на
личность и раздражают только больную рану. Если мы имеем аптеки для
тела, почему ж не иметь аптеку для души? Почему не пользоваться са-
тирою?
Объяснив значение сатиры и обязанность сатирического писателя,
не трудно будет понять, почему я предпочитаю избранный мною путь
другим отраслям литературы. Я хотел соединить полезное с приятным.
Пусть сочинения мои для людей нравственных будут ничем более, как
приятною сказкою, а для невежд фонарик, который осветит им лучший
путь. Основываясь на этом, я считаю нужным сказать, что в сочинении моем
нет и не будет никаких личностей. Никогда читатели не встретят в них тайн
ничьей семейной жизни. Все описываемые мною лица совершенно вымыш-
ленные, а если кто захочет приноравливать их к себе или к кому друго-
му, тот может найти личность во всякой книге, во всякой комедии, во
всякой басне. Для таких людей все объяснения напрасны.
Мы доселе думали, что г. Машков принадлежит к числу
сочинителей средней руки, пишущих, при небольшом дарова-
нии, себе в удовольствие и своей публике на утешение разные
мелочи, в которых изо всех сил стараются насмешить своих
читателей и в которых, между пустою болтовнёю и множеством
плоскостей, проскакивают иногда вещицы, если не остроумные,
то действительно забавные. Словом, доселе думали мы, что
г. Машков—нечто вроде миниатюрного Поль де Кока, неутомимо
пишущего для известного разряда публики. Но наделе выходит,
что мы ошибались: г. Машков — изволите видеть — сатирик, ис-
правитель нравов, гонитель злых пороков и т. д. Каким же обра-
зом исправляет он нравы? Рассказами о каком-то чорте, живущем
иодТроицким мостом, окакой-то мещанке,которая в бурную ночь
послала своего плачущего ребенка к чорту, и за это чорт дей-
ствительно овладел ее детищем, наложил на его висок синее
122
пятно, которое и осталось клеймом отвержения на всю его жизнь.
Вот подлинно оригинальный способ исправлять нравы!..
26. Жизнь, как она есть. Записки неизвестного, изданные
Л. Б р а н т о м. Санкт-Петербург. 1843. В тип.
К. Жернакова. Три части. В 12-ю д. л. В I части-—
236, во II — 230, в III — 260 стр.1
Все поэты, сколько их ни было, начиная с того времени, как
на свете явились поэты, и до наших дней,— старались изобра-
жать жизнь, как она есть, и ни один из них, ни все вместе не
успели окончательно показать миру жизнь, как она есть.
Это оттого, что жизнь неисчерпаемо глубока и бесконечно мно-
гостороння: сколько ни изображайте ее, всегда остается что
изображать; сколько ни трудитесь, а всегда будете исписывать
только листочки жизни и никогда не напишете ее целой книги...
Так думали мы всегда; но, прочитав заглавие нового творения
г. Бранта, мы было поколебались в нашем убеждении. Нам
пришло в голову: может быть, доселе еще не было настоящего
гения, и все эти Гомеры, Эсхилы, Софоклы, Эврипиды, Аристо-
фаны, Шекспиры, Сервантесы, Байроны, Вальтеры Скотты, Гёте,
Шиллеры и tutti quanti,* может быть, все они или гении-само-
званцы, или только обыкновенные талантики, которых челове-
чество, за отсутствием истинного гения, приняло за гениев...
Может быть,— продолжали мы мечтать, пораженные смело-
стию заглавия романа г. Бранта,— может быть... ведь для
чудес нет законов... может быть, в особе г. Бранта является
миру этот истинный гений, которому суждено изобразить
жизнь, как она есть... Ломайте же, поэты, ваши перья — вам
нечего больше делать:загадка решена, слово найдено!..Бросайте,
люди, в огонь все прежние романы: в них только отрывки,
клочки жизни, тогда как г. Брант предлагает вам, за три
рубля серебром, целую книгу жизни,— жизнь, как она есть!..
Но кто же этот смелый, этот гениальный г. Брант?.. Как кто?
неужели же вы его не знаете? Он тот, который некогда даром
рассылал при газетах свои критические обозрения русской
литературы2 и другие сочинения; он тот, который в 1840 году
издал два томика повестей, поднятые на смех всеми журна-
лами; он тот, который потом, с горя, издал брошюрку «Петер-
бургские критики и русские писатели» с портретом автора,—
которая брошюрка опять насмешила все журналы;3 он тот,
который в прошлом году издал чувствительную повесть «Ари-
стократка», тоже единодушно осмеянную во всех журналах...4
Говорят, что писатель, которого все бранят,— или великий
* все до одного (итал.). — Ред.
123
гений, или самый бездарный писака: очевидно, что г. Брант —
великий гений: у него столько ожесточенных «врагов» (?!),его
сочинения так единодушно преследуются насмешками со сто-
роны журналистов и невниманием со стороны публики... Но
самое неопровержимое доказательство гениальности г.Бранта—
это его «Жизнь, как она есть». Спешим познакомить публику
с этим превосходным произведением.
В предисловии к роману г. Брант рассказывает, что у него
был школьный приятель, который «в мундире конно-артилле-
рийского прапорщика и с подорожной в руках сел в благосло-
венную тележку», в то время, как он, г. Брант, «в смиренном
черном фраке, остался в Петербурге» (стр. II). Друзья забыли
друг о друге, — прапорщик по причине военных тревог, а
г. Брант, в черном смиренном фраке, по причине жестокой и
продолжительной болезни, которая «оторвала его от света,
от всех внешних отношений, наконец, от самого себя» (стр. III).
Спросите у медиков; они знают, какая болезнь отрывает человека
от самого себя, и пожалейте о г-не Бранте!.. Прошло шесть лет,
а это (как справедливо замечает г. Брант с свойственным ему
глубокомыслием) не шесть часов и не шесть дней (стр. IV).
(Таких глубоких истин в романе г. Бранта рассеяно без счету).
«Юность сменилась молодостью, а молодость приближалась
к периоду зрелости» (стр. IV). Это так глубоко, что мы даже
и не понимаем, что хотел сказать г. Брант; но нужды нет:
оттого это так и хорошо... Но вот раз г. Брант находит на своем
письменном столе визитную карточку с именем своего друга.
На другой день он и сам едет к нему — и тоже не застает дома
и решается дождаться. Чтоб не заставлять своих читателей
ждать в скуке свидания друзей, г. Брант очень обязательно
занял их интересным описанием кабинета своего друга. Нако-
нец, это надоело самому г. Бранту, и он, от скуки, принялся
читать лежавшую на столе рукопись, предполагая в ней путе-
вой журнал... Права истинной дружбы велики... Но вот являет-
ся сам хозяин. Сцена свидания вышла претрогательиая,
а г. Брант такой мастер рассказывать самым лучшим печатным
слогом... Разговор друзей скоро обратился на рукопись, и за-
граничный друг рассказал целую историю о том, как досталась
ему эта рукопись. Ему подарил ее сам автор, описавший в ней
свою жизнь. Друг г. Бранта познакомился с ним на границе
Швейцарии с Германией. Он очень'заинтересовал друга г. Бран-
та, и г. Брант весьма скромно замечает по этому поводу: «Прошу
припомнить — это говорю не я, а приятель мой: мне, в каче-
стве издателя, говорить сего не подобает». Из этого видно,что
г. Брант хочет, чтоб его считали не сочинителем, а только из-
дателем «Жизни, как она есть». Обыкновенная уловка многих
гениальных писателей! Вальтер Скотт приписывал свои романы
124
ключарю какой-то сельской церкви; Пушкин сочиненные им
самим повести издал иод именем повестей Белкина и даже с преди-
словием от лица мнимого Белкина; Лермонтов в своем прево-
сходном «Герое нашего времени» хотел казаться только издате-
лем записок Печорина, будто бы случайно ему доставшихся
через Максима Максимыча. Почему же и г. Б ранту было не
поступить таким же образом? Мы уверены, что по примеру та-
ких писателей, каковы Вальтер Скотт, Пушкин, Лермонтов
и г. Браит, теперь все даровитые авторы будут прикидываться
издателями собственных своих сочинений. Итак, дело ясное:
г. Б рант — подлинный и несомненный сочинитель «Жизни,
как она есть». Это доказывается еще и чрезвычайным сходством
в образе мыслей и выражения между предисловием г. Бранта
и записками неизвестного: явно, что то и другое писано г. Браи-
том. Да вот в первых же строках первой же страницы улика
налицо. Слушайте: «Я родился...да, разумеется, я родился:
иначе меня бы не было на белом свете; а если б не было, то тут
нечего бы и говорить (четыре точки)».Согласитесь, что такая
глубокая мысль, столь остроумно выраженная, могла выйти
только из-под того пера, которое начертало в предисловии,
что шесть лет — не шесть часов и не шесть дней...
Неизвестный (Евгений то ж) начал себя помнить с пятилет-
'него возраста. Юность его до самой молодости текла так одно-
образно и скучно, что нет возможности прочитать ее описания,
не заснув, по крайней мере, десяти раз. Няня ему всё толкова-
ла печатным слогом (самый приличный слог для романа!) о На-
полеоне. За это Евгений в одно прекрасное утро «схватил руку
старушки и бросился к ней на шею: бабушка крепко прижала
его к груди своей — и слезы их смешались в чистом, невинном
объятии бескорыстной привязанности» (стр. 19). Между рас-
сказами о Наполеоне бабушка написала Евгению, что генерал,
его отец, некогда увез польку, переслал ее к себе в дом, а сам
приехал после, потому что «знамена Марса не пускали еще его
в мирную аркадскую область Гимена» (стр. 66); потом он на
ней женился, но скоро опять уехал на войну, между тем как
Теодора «носила под сердцем своим священный залог любви
отсутствующего» (собственные слова бабушки, стр. 76). Ро-
дивши Евгения, Теодора умерла, несмотря на возвращение ге-
нерала, который с горя опять отправился на войну. Выражение
лица генерала было гомерическое; по словам г. Бранта, выра-
жение лица Наполеонова тоже было гомерическое; по словам
того же г. Бранта, который, часто употребляя этот эпитет
при описании лиц своих героев, однако ж оставляет на догад-
ку проницательного читателя, что и лицо жида Соломона,
играющего не последнюю роль в «Жизни, как она есть», было
тоже — гомерическое. Наполеон явно принадлежит к числу
7?J
героев этого романа; его в нем нет, но им наполнены целые
страницы,— и г. Брант пишет о Наполеоне с особенным умиле-
нием, т. е. особенно печатным слогом, словно о своем родствен-
нике. И почему ж бы не так: все гении — родня между собою.
Но вот герою № 1 (т. е. Евгению) минуло уже пятнадцать лет,
и он начал вести подробный журнал своей жизни, записывая
в него происшествия каждого дня. Умница мальчик! В это время
приехал его отец. Он был отчаянный бонапартист, и, когда
Наполеон очутился на острове Эльбе, генералу больше не с кем
и не за кого было воевать. Но он приехал не один, а привез
с собою старого профессора Буха с молодою женою, Марга-
ритою, и двенадцатилетним сыном, Мишелем. Этот Мишель
был удивительный красавец, голос имел мелодический, нрав
ангельский, ум гениальный и чудесно писал стихи. Маменька
его, Маргарита, начала учить Евгения рисованию. В это время
в мире произошли два великие события: Наполеон (№ 2 герой
романа) ушел с Эльбы и произвел во Франции новую револю-
цию, а Евгений (№ 1 герой романа) влюбился в Маргариту.
Евгению тогда было семнадцать лет, а Нацолеону было уже
за сорок пять лет. В то время как первый вновь завоевывал
свою корону, последний завоевал Маргариту. Это было вот как:
узнав, что Евгений ведет свой журнал, Маргарита захотела
прочесть его, а прочитав, узнала из него, что Евгений ее любит.
Тогда она рассказала ему свою историю, как г. Бух, в качестве
благодетеля, насильно женился на ней, пятнадцатилетней си-
роте. Следствием этой взаимной откровенности было вот что:
«И она привлекла меня к себе — и уста наши слились в горящий,
продолжительный поцелуй, между тем как блуждающие руки
ее обхватили стан мой, и я упал на грудь ее... За исступленным
объятием последовала минута сладостного забвения; судо-
рожный трепет пробежал по всем членам моим, будто в дремоте
сна; мне казалось даже, что я впадаю в бесчувствие, в обморок,
что я умираю...» (стр. 149). Когда Наполеон очутился на острове
св. Елены, г. Бух с генералом воротился домой, больно избил
жену, а Евгения хотел отколотить палкою; но легче было стать
перед заряженною пушкою, чем перед Евгением или Наполеоном
в минуту их гнева, — и профессор чуть не полетел с ног.
Видите ли, как тесно связана история Евгения с историею
Наполеона, а история Наполеона с историею Евгения? Мы
всегда выли такого мнения, что, несмотря на множество исто-
рических документов и мемуаров частных лиц, в истории На-
полеона есть что-то неясное, и приписывали это близости к
нам великих событий его жизни, как она есть; но вышло другое:
мы не знали жизни Евгения, как она есть. Теперь, благодаря
г. Брашга, мы узнали ее, и в истории Наполеона для нас не
осталось ничего темного, и наоборот, благодаря знанию исто-
126
рии Наполеона, для нас всё ясно в жизни Евгения, как она есть.
Сам автор, г. Брант, живо чувствовал связь, существующую
в жизни обоих этих великих людей, и потому Евгений у него
говорит: «В те дни, когда оканчивалась бурная политическая
жизнь Бонапарте, начиналась моя собственная» (стр. 223).
При этом случае Евгений очень основательно рассуждает о
том, что судьба Наполеона дала толчок его воображению и
мыслительной способности, и Наполеон же был виною, что
Евгений не вступил на поприще гражданина. Поэтом он не сде-
лался потому, что боялся зависти журналистов и критиков:
чувствуя в себе великий гений, он знал, что наживет пропасть
врагов. И хорошо сделал!.. Но вот он едет в Веймар с письмом
от отца своего к господину тайному советнику фон Гёте,
который сказал Евгению: «Вертер — шалость, грех моей мо-
лодости, который, впрочем, я охотно прощаю себе, потому что
он очень мил с поэтической стороны» (ч. II, стр. 11). Как в
этом виден Гёте!.. Потом Гёте попросил Евгения рассказать
ему историю своей любви. «Всю жизнь мою я изучаю сердце
человеческое, и, может быть, повесть любви вашей откроет мне
новые тайники его» (стр. 12). Именно этим-то способом Гёте
и достиг знания сердца человеческого... Для этого всегда рас-
спрашивал он мальчишек о их любовных шашнях... Удиви-
тельно постиг г. Брант этого непостижимого Гёте!.. Евгений
предложил ему свой дневник; Гёте сказал,что начинает уважать
его, несмотря на его семнадцать лет, потом подал ему свою
творческую руку, а Евгений, отвесив его превосходительству
несколько низких поклонов, вышел из кабинета. «Таково
было первое мое свидание с гениальным человеком, передан-
ное здесь во всей историчрской верности!» (стр 15). Да, видно,
что г. Брант прилежно изучил Гёте и глубоко постиг его.
От Гёте Евгений пошел в театр, где балет «произвел на него
впечатление, особенно располагающее к прекрасному полу»
(стр. 27), вследствие какового расположения Евгений очу-
тился в доме «патриотов», которые играли в карты, курили
трубки, пили вино и целовались с женщинами. Там он ндпился
пьян... «В глазах у меня потемнело... голова кружилась...
брюнетка не переставала ласкать меня с возрастающим жаром
и нежностью...» (стр. 33). Вследствие выпитого вина и «воз-
растающего жара и нежности брюнетки», Евгений заболел и,
вылечившись, пошел к Гёте, который, указав ему место на диване,
сам, на том же диване, начал читать его дневник. По поводу
известного приключения с Маргаритою у камина Гёте сообщил
Евгению, что в него, старика, была влюблена семнадцатилетняя
девушка: явный намек на Беттину! Г-н Брант глубоко проник
в отношения Беттины к Гёте... Да и что может скрыться от та-
кого зоркого наблюдателя, как г. Брант! он везде увидит свое...
127
Затем Гёте, прочитав Евгению длинную лекцию о слоге, от-
пустил его с миром.
Евгений перешел в Иенский университет, отпустил усы
и начал жестоко жечь сигары и пить пунш. Любовных похож-
дений у него набралось столько, что он потерял им счет,
и рассказывает только о примечательнейших. Там он встре-
тился с веймарскою брюнеткою, Эрнестиною, кабинет которой
был маленьким раем — «я разумею здесь рай в чувственном
вкусе Магомета», — прибавляет Евгений (стр. 72). Из-за это#
Эрнестины он дал оплеуху своему товарищу, Леониду, а «на
утро, с рассветом, в уединенном месте, за городом, назначена
была так называемая благородная разделка, кровавый расчет
чести, свинцовая плата за обиду» (стр. 97). Но мальчишек
развел дядька Евгения с помощию полиции и заставил их по-
мириться в трактире. Между тем, г. Бух умер, и Маргарита
приехала с Мишелем в Иену. Евгений было к ней...по старому
следу; но она заговорила о добродетели, достоинстве женщи-
ны, о своем падении и проступке перед мужем, который женился
на ней подлым образом, бил ее подлым образом, а перед смертью
сознался, что сам изменял ей не раз и особенно в то время,
как она изменила ему... Все герои г. Бранта люди очень падкие
на скоромное...Потом Маргарита завела издалека речь о браке;
но опытного Евгения этим уж нельзя было провести: он напился
мертвецки пьян и прокрался ночью в комнату Маргариты...
«Зачем вы здесь, Евгений?»— «Ответ был в моих глазах, в дикой
наглости моих движений». Она хочет кричать, а он ей говорит:
«Кричи — твой сын первый прибежит». Она на колени, молить,
но напрасно... «Тогда не было для меня ничего священного;
чувство жалости, все чувства заглушены были силою одного
грубого, скотского чувства. Слабый вопль'несчастной женщины
замер под рукою моей...»
) «Так, среди мглы ночной,"вой бури заглушает крики гиб-
нущего пловца, тщетно взывающего о помощи...»
«Так...» но пусть читатели сами прочтут 129 и 130 страницы
второй части «Жизни, как она есть», чтоб иметь понятие о вы-
соком лирическом пафосе, каким г. Б рант умеет заканчивать
свои сцены... А кто пожелает знать, как умеет сей вдохновенный
сочинитель расплываться в поэтических выражениях после сцен
возвышенных, того отсылаем к его несравненной «Аристократке».
Евгений был не только неутомимый самец, но и большой
резонер, — блудлив, как кошка, труслив, как заяц, по русской
пословице. Простившись, он начал резонерствовать, а потом
пьянствовать; но Маргарита пришла к нему и сказала, что она
всё сделала для защиты своей добродетели, но если уж... так
оно лучше — знаете — продолжать... И в самом деле, правда!
Это г. Брант справедливо назвал «подвигом Маргариты».
1 28
Но недолго подвизался Евгений с Маргаритою: он уехал
на родину, и если б не жидовская ловкость Соломона, то Ре-
векка, хорошенькая дочь его, сделалась бы жертвою Евгения...
Самого г. Бранта возмутило непостоянство Евгения, и он очень
патетически, с свойственным ему красноречием нападает на
«неблагодарных чудовищ, в естественной истории так снисхо-
дительно называемых мужчинами» (стр. 153—154). После этого
на сцену романа опять выступает его герой № 2, т. е. Наполеон;
но это для того только, чтоб умереть и оставить Евгению более
свободное поприще для деятельности. И надо сказать, что он
очень хорошо воспользовался этим выгодным для него обсто-
ятельством: история с Ревеккою заставила его написать к Мар-
гарите письмо с извещением, что он уже не любит ее; но когда
Маргарита опять приехала в дом генерала (вероятно, вслед-
ствие гнусного обращения сэра Гудзона Лова с Наполеоном),
Евгений опять сказал ей: «Маргарита! Маргарита! люблю
тебя! и она не смела противиться моим ласкам и сама ласкала
меня...бедная, слабая женщина!» (стр. 226).
В третьей части, по случаю смерти отца своего, Евгений
переезжает жить в Париж, с Маргаритою и Мишелем. Кстати
о последнем. С ним случилась пречувствительная история:
он женился и с радости начал писать стихи, которых ни один
книгопродавец не хотел купить... из зависти к гению Мишеля,
а совсем не потому, что плохих стихов никому не нужно. Тогда
Мишель издал их на свой счет, и журналисты их разругали...
тоже из зависти... Несмотря на то, что вошел в долги, и вместо
того, чтоб дельными трудами кормить себя и жену, Мишель,
как все несчастные писаки без дарования, но с самолюбивою
страстью к бумагомаранию, поставил на сцену драму. Париж
освистал ее — тоже из зависти, по мнению г. Бранта. Мелкое
самолюбие писаки было раздражено этою неудачею, он во всем
видел зависть, заговор против себя и во всяком, даже неисписан-
ном листке бумаги — грозную критику на себя и с отчаяния
решился писать на том свете, где нет зависти и журналов, и
оставил жену с ребенком. Это было самым умным делом со
стороны этого героя № 3 «Жизни, как она есть». Хорошо, если б
и все дрянные писаки последовали его примеру!.. Но мы за-
бежали вперед, желая поскорее избавиться от этого глупого
рифмоплета. Возвращаемся назад. Г-н Брант описывает Париж, и
из его описания видно, что он основательно изучал... извест-
ную книгу г. Строева «Париж в 1838—1839 годах». А Евгений,
между тем, волочится напропалую. Влюбился он в актрису
лет девятнадцати, «прекрасную и стройную, как художествен-
ная мысль поэта, сложенную полно и роскошно, как мечта о
счастии, игривую и резвую, как дитя, горделивую, как ца-
рица, пламенную и страстную, как испанка, и недоступную,
9 Белинский, т. VIII jog
как герцогиня Сен-Жерменского предместья» (стр. 70). Под-
купив ее горничную, он залез к ней под кровать, пока она была
в театре. Актриса приехала домой, разделась, попросила ужинать,
потом еще разделась и выслала горничную — а Евгений всё
смотрит да смотрит из-под кровати... И вдруг он видит: «Кра-
савица, так волшебно раскинувшаяся на своем диване, казав-
шаяся такою неземною, вдруг опустилась на землю... самым про-
заическим образом...» (ч. III, стр. 78). В то самое мгновение Ев-
гений выскочил из своей засады. «Оставите ли вы меня, нако-
нец?» — «Могу ли иметь столько власти над собою?»— «Вы
сущий злодей» (язык парижских актрис!).— «А вы настоящий
ангел!»—«Презренный человек!» — «Прелестнейшая женщина!»
— «Подлец!»— «Благороднейшая жрица Мельпомены!» (стр. 82).
Чем кончилась эта сцена — понятно: тем же, чем кончаются
все сцены г. Бранта. «Я (говорит его Евгений) мог бы рассказать
здесь еще десятка два приключений... Подчас мне вспадало
на мысль, что я походил несколько на знаменитого кавалера
де Фоблаза1 и что похождения мои не годились бы для строго
нравственного романа, хотя и нельзя сказать, чтобы, в некотором
смысле, они совершенно были лишены назидательности» (стр. 83).
Действительно, роман г. Бранта, в некотором смысле, можно
счесть за пародию на роман Луве или на мемуары кавалера
Казановы, и точно, он, в некотором смысле, не лишен назида-
тельности, подобно спартанским илотам, которых господа на-
рочно заставляли напиваться донельзя, чтоб молодые люди
фактически убеждались в гнусности пьянства... Если г-н Брант
под «некоторым смыслом» разумеет такого рода назидательность
своего романа, то, конечно, с ним все согласятся...
Теперь мы приближаемся к самому интересному месту ро-
мана г. Бранта. Надо сказать, что его Евгений познакомился
чрез Маргариту с герцогинею д'Абрантес, которая называ-
ла его «проказником, шалуном (polisson), любимцем амура,
человеком без всякого занятия» (стр. 61). Подлинный слог
герцогини д'Абрантес! Она знала все тайны Маргариты
и Евгения и кокетничала с последним (стр. 101). Называя его
негодяем и волокитою, она просит его сесть к ней поближе да
рассказать ей о новой его интрижке (стр. 103). Так как на ту
пору у Евгения таковой не случилось, то герцогиня посоветовала
ему идти в гусары, от чего Евгений отказался по причине боязни
военной дисциплины; тогда герцогиня посоветовала ему пойти
в министры; но Евгений отказался и от этого места, потому что
оно скользко и хлопотливо (стр. 105). Затем герцогиня целует
его (стр. 109), и, поцеловавшись, они оба решили на том, чтоб
Евгению быть домашним секретарем у одного польского графа.
Но вот самое интересное место романа г. Бранта — описание
литературного вечера у герцогини.Так как г.Брант, повидимому,
130
особенно рассчитывал на это описание, то, чтоб сделать ему
удовольствие, мы выпишем всё это место, как ни длинно
оно:
В назначенный вечер я не преминул явиться к г-же Жюно и застал
у нее довольно многолюдное общество, большею частию состоявшее из
одних мужчин. Некоторые из них были в очках, и почти все с физионо-
миями, очень выразительно говорившими: «Мы люди мудрые, литераторы!
В наших руках общественное мнение; мы законодатели ума и вкуса; что
мы скажем, то и свято!» В числе этих мнимых представителей обществен-
ного мнения заметил я несколько лиц, которые с первого взгляда произ-
водили неприятное впечатление. Корыстолюбие, недоброжелательство,
интрига, злость изображались в глазах их, как в верном зеркале, искусно
освещенном. Тем не менее они старались казаться справедливыми, бес-
пристрастными, благонамеренными. Но, несмотря на все усилия, насто-
ящая природа этих господ проглядывала в их речах и суждениях, неволь-
ных обмолвках и даже в самых внешних движениях, иногда очень удачно
передающих движения внутренние. Так пожилая женщина, желающая
казаться молодою, напрасно прибегает ко всем пособиям искусства
и кокетства. Сквозь румяна и белила, сквозь все косметические средства
пробивается неумолимая морщина. Почтенные сорок нагло предъявляют
себя из-за мнимо наивной улыбки, несколько раз репетированной перед
тоалетом и сопровождаемой умилительным взглядом, которому тщетно
домогаются придать неискусственное выражение взоров тдевятпадцати-
летней красавицы'
— А, вот, наконец, и вы, друг мой!— сказала герцогиня, встречая
меня посреди своей гостиной, и прибавила вполголоса:
— Видите ли, какой у меня собрался здесь ареопаг мужей великих
и знаменитых, хотя, по чести сказать, без особенных причин, я охотно
бы лишила себя удовольствия принимать этих господ. Между ними,
скажу вам по секрету, только два или три человека заслуживают дружбу
и уважение честных людей... а остальные... Но сядемте, и — в ожидании
графа — я, в нескольких словах, постараюсь изобразить вам каждого из
них..
И поток самых язвительных, самых едких эпиграмм полился из
уст словоохотливой герцогини, которая близко знала все закулисные
литературные сплетни, все тайные пружины печатных действий журна-
листов и потому могла передать мне, с самою отчетливою верностию;
характерные портреты их — то была отборнейшая галлерея нравственного
безобразия, душевной низости, прикрываемых личиною желания общест-
венной пользы и добра, над которыми внутренно издеваются лицемерные
поборники его.
— Одни из них злы по природе,— говорила, между прочим, герцо-
гиня,— другие сделались злы по обстоятельствам, вследствие привычки
постоянно говорить неправду и всё порицать; третьи не добры, не злы,
а просто бесхарактерны, по недостатку чувства благородного стыда
и уважения к самим себе. Таков, например, вот этот высокий журналист,
с лицем, исковерканным оспою и веснушками и несколько похожим на
собачье. Он воображает себя первым остроумником в мире, колким са-
тириком и в этом счастливом убеждении, которое, по обыкновению,
разделяется несколькими дураками,беспрестанно издевается над всем и все-
ми, вечно шутит и смеется. Сначала он привлекал к себе толпу, падкую на
фарсы; но скоро, завидев в нем пустого гаера и шарлатана, она отступилась
от него и заклеймила его прозвищем уличного шута, каким прозвищем
он, впрочем, гордится, повидимому. Домогаясь снова приооресть ее
благосклонность и истощась в насилованном остроумии, которое воз-
буждает теперь в читателях зевоту, сон и эфиопское храпение,— он ле-
131
9*
зет из кожи, надрывается от усилий^— чем бы и как бы то ни было рас-
смешить читателей своего журнала,— ломается, кривляется, высовывает
язык, пляшет и скачет, марает лице свое, и без того некрасивое, сажею,
углем, расписывает всякими цветами, рядится в самые уродливые маске-
радные костюмы, надевает колпак с бубенчиками и всякими погремуш-
ками, строит гримасы, кувыркается, ходит на голове — всё это, разу-
меется, шутовским пером своим; словом, прибегает ко всевозможным
наглостям и пошлостям, чтобы только снова приманить к себе толпу,— '
но, увы, всё напрасно, всё невпопад уже! Толпа равнодушно проходит
мимо, не смеется более даже над ним самим, потому что, наконец, он стал
ей не смешон, а жалок...1
Есть особенная категория мелких газетчиков, издающих пустенькие
листки, наполняемые сказками, побасенками, разными сплетнями и
самою грязною, отвратительною бранью. Вот, например, посмотрите
налево, один из таких газетчиков — облизанный франтик, середнего роста,
с глупенькою рожицей, которую хочет облагородить очками, не подо-
зревая, что они так же идут к нему, как к корове седло, как пастуху
тога. Впрочем, у него есть некоторые достоинства — он знает английский
и итальянский языки, очень деликатно ходит, преискусно кланяется и
выражается отборным, сладеньким слогом, особенно когда обращается
к прекрасному полу и думает блеснуть своею любезностию, которая, го-
воря без оговорок, сильно отзывается переднею. Но я слишком распро-
странилась об нем. Он так мелок, ничтожен, просто сказать—глуп, что не
стоит даже осуждения. Некоторые из его собратий и сотрудников не-
сколько поумнее его; но тем хуже для них, потому что умишко, направля-
емый во вред себе и другим, умишко полуобразованный, вертящийся
около того, чего сам порядочно не понимает, ниже и несноснее невинной
природной глупости. Всё это, однако ж, только некоторые ^частности,
некоторые стороны целого. Много нужно красок и времени тому, кто
захотел бы нарисовать общую картину нашей парижской журналистики,
с разносторонними, разнообразными ее нравами и бесчисленными пред-
ставителями. Вообще же можно сказать, что этот народ, большею частию,
зол, ядовит, гадок снаружи и внутри, мстителен, продажен — это язва,
зараза, чума общества...
— Довольно, довольно, герцогиня! Если верить словам вашим—а я
не смею им не верить,— то всех этих господ стоило бы перевешать...
— На самой крепкой и узловатой веревке, потому что они увертливы,
гибки и скользки, как змеи... Посмотрите, к слову, на этого маленького,
черномазенького человечка, что стоит у окна и разговаривает шопотом с
двумя литераторами, своими сотрудниками. Вглядитесь хорошенько
в отталкивающие черты его смугложелтого лица, в его узенькие, яст-
ребиные глаза — в них столько злобы и недоброжелательства, что ка-
жется, будто это, ничтожное, впрочем, само по себе твореньице, хочет
заклевать весь род человеческий. Его снедают болезненная зависть
и неукротимая жажда известности: они тем более заставляют страдать
несчастного, что природа решительно отказала ему в уме и дарованиях
авторских. Он ничего не написал, кроме дрянной, школьной брошюрки
о Кромвеле да еще каких-то мыслей о Франции, никого не заставивших
думать, по причине крайней их пошлости и бестолковости. Убедясь
в собственном бессилии и совершенной своей бездарности, внутрепно
сознавая свое жалкое ничтожество, он домогается, однако ж, приобресть
имя хотя чужими трудами и издает, в виде журнала, какую-то учено-
литературную энциклопедию. Добрые и легковерные люди, которым он
насулил горы золота и славы, ссудили его своим капиталом; но в деле,
где всего необходимее ум, дарования и сведения, на деньгах далеко не
уедешь, а этот желчный человечек и грамматику-то плохо знает, судя по
нелепой орфографии его тяжелой энциклопедии. Ему не оставалось
132
ничего иного, как пуститься на отчаянные хитрости и наглым шумом
обратить внимание на свою тощую фигурку. Завербовав кое-как в сотруд-
ники целую шайку голодных писак с широким горлом, он начал с того,
что смело объявил их талантами первой величины, и в то же время с не-
истовыми воплями восстал противу всех, кто не принял участия в его из-
дании, кто, более или менее, пользуется славою или известностью, —
провозгласил их писателями без дарований, без заслуг, утверждая,
что все ошибались в понятии своем об их достоинствах,— шумел, кричал,
выходил из себя и точно сделался на минуту предметом общего внимания:
не знали, чему более удивляться — нелености парадоксов или оригиналь-
ности выдумки этого штукаря. Однако ж издание не расходилось, и штука
становилась убыточною для ее изобретателя. Надобно было во что бы то
ни стало достать подписчиков на грузную энциклопедию. В крайности
люди решаются на всё. Промышленник напечатал огромное количество,
сотни тысяч экземпляров, объявления о своем издании, расточая ему са-
мые бесстыдные похвалы и хвастая, что в литературе никогда еще не бы-
вало предприятия,более полезного и успешнее достигающего своей цели!?
Пресловутое объявление разослано было но провинциям, где есть еще
много простяков, верующих всему печатному. Употреблены были и другие,
еще менее разборчивые средства к уловлению легковерия публики, и под-
писчиков сначала набралось порядочное количество. Ободренный мнимым
успехом, маленькой величины человечек решился, каким бы то ни было
способом, упрочить существование своего издания. Нужны были новость
и странность, и он прибегнул к ним, как к единственному пособию под-
держать предприятие, пустое в сущности, нелепое в основаниях, дикое
в исполнении. На что ж, вы думаете, отважился фокусник? Вдруг, йи с
того, ни с сего, он возвестил миру — а мир его знать не знал, ведать не
ведает—возвестил, что во Франции вовсе нет и не бывало никогда литера-
туры, что Корнель, Расин, Вольтер и другие классические писатели
наши, составляющие честь и гордость нации, были не что иное, как
незначительные и односторонние явления, далеко не заслуживающие той
славы и почести, какими равно удостоивали их и современники и потом-
ство. Но, уничтожая старые, всеми признанные знаменитости, надобно
было создать новые кумиры. Удивительная энциклопедия не затрудни-
лась тем и, с свойственным ей бесстыдством, дерзко провозгласила гени-
ями каких-то упырей, прославляла их небывалые таланты и никому не
известные заслуги. Но, увы, эта отчаянная выходка не удалась: она встре-
чена была громким хохотом и всеобщими насмешками, тем естественнее,
что длинные диссертации, которыми энциклопедия мечтала обратить
вверх дном понятия здравого смысла и истинного вкуса, были написаны
тяжело и в высшей степени нескладно, языком варварским, ирокгзским.
Изложение,как нарочно,совершенно соответствовало дикости и странности
мыслей этого нового взгляда на литературу. Взбешенный неудачею,
непризванный энциклопедист утешает себя теперь памфлетами, ругатель-
ствами на всё,что только подпадает под собственное,полуграмотное перо его
или под перья достойных его сподвижников,— на всё, что только поль-
зуется в обществе отличиями и репутацией. Издание давно уже лишилось
двух третей своих подписчиков, которые скоро увидели, какими мыльными
пузырями вздумали оморочить их. Умирая медленною, мученическою
смертию, оно кое-как держится еще в провинциях переводными повестями
и романами да порою, несмотря на предсмертные судороги и корчи,
издает прежние неистовые вопли, которым, увы, даже из жалости или
сострадания не внемлет уже ни одно человеческое ухо! Кончится тем,
что бедный энциклопедист, тщетно домогающийся славы и денег, впадет
от бессильной злости в чахотку или, что еще хуже, сойдет с ума...1
— Ну, а эти двое сотрудников его?— спросил я, заинтересованный
историей черномазенького журналиста.
133
— Преданнейшие друзья его,-1- отвечала герцогиня.— Они всеми
силами стараются продлить жизнь издыхающей энциклопедии, потому
что со смертию ее им также придется умереть с голоду. Один из них,
тот, что пониже ростом, немного косой, с лицом, свороченным в одну сто-
рону, главный критик энциклопедии,1 человек не совсем глупый, и не без
некоторых сведений, но с такими превра гными понятиями о вещах и с таким
странным, ошибочным направлением ума, что лучше было бы. для ближ-
них и для него самого, если б он был совершенным глупцом и невеждой.
Другой... что корчит аристократа2 (а в родстве с комедиантами), высокий,
белокурый, желающий казаться львом, несмотря на свою ослиную природу
и вытянутую, как у теленка, шею... пишет в журнале черномазенького
памфлеты и карикатуры. Его в насмешку прозвали «Тацитом бульнаров
и кофейных домов». Он проводит там почти целые дни, отыскивая мнимых
оригиналов и сюжетов для мнимокурьезпых рассказов, собирает новости
и прислушивается к разным сплетням в низших слоях общества. В псев-
доюморштических статьях своих он описывает небывалые похождения
изобретаемых им дураков и франтов середией руки, смеется над ними, не
подозревая, что сам-то он смешнее и глупее всех своих героев, в изображе-
нии которых тщетно силится быть забавным и остроумным.Пошлые карика-
туры его,исполненные клевет наобществоинеблагопристойностей,читаются
только гризетками и дворниками... Эти три госиодипа очень удивили меня
сегодня своим посещением. Я просила одного-знакомого моего пригласить
известнейших литераторов, пользующихся доверием публики, а он, в
пылу усердия, привел всех повстречавшихся, в том числе и этих молод-
чиков. Посмотрите,— с ними стыдятся говорить даже их собратия по ре-
меслу, и они, как отверженные, не смеют тронуться с места и шепчутся
между собою,— вероятно, изобретая новую клевету в отмщение за общее
к ним презрение...
Обращаясь вообще к журналам, к их разностороннему влиянию
на умы и нравы народные, герцогиня, между прочим, говорила следую-
щее:
— Большинство убеждено, что парижские периодические издания
служат к распространению просвещения и развитию вкуса в публике;
но нельзя исчислить всего вреда, причиняемого ими в ложном направле-
нии умов и страстей. Я не раз размышляла, что было бы весьма полезно
и даже благодетельно, если б правительство усвоило себе исключительное
право издания журналов или, по крайней мере, имело за ходом их непо-
средственное и строгое наблюдение. Двор и министерство иностранных дел
распоряжались бы журналами политическими, Национальный институт —
учеными и литературными. Произнесение мнений и суда в делах поли-
тики, наук, искусств, словесности должно быть исключительно предостав-
лено людям громкой известности, с несомненными, общепризнанными за-
слугами, людям благонамеренным и добросовестным. Положим, что и тут
вкрадывались бы иногда некоторые несправедливости и пристрастие;
но они были бы каплею в море сравнительно с тем,что видим ныне; в сравне-
нии с теми бесчисленными злоупотреблениями, которые, не будучи
преследуемы, достигли, наконец, в некотором смысле силы права и власти.
— Допуская же независимое существование журналов в частных
руках, непременно должно строгими мерами ограничить своеволие из-
дателей, отнять у них всякую возможность оскорблять личность и под ви-
дом выражения политических или литературных мнений вдаваться в
брань и ругательства к произвольному унижению имен и репутаций.
Я согласна, что ^акое ограничение первоначально встретило бы у нас,
во Франции, или Англии большие препятствия; но в соседних нам дер-
жавах, где свобода тиснении более обуздана, где существует ценсура,
весьма легко достигнуть прекрасной цели обращения журналов на одно
лишь полезное, доброе, с устранением явной несправедливости и дерзких
134
выходок, стремящихся к поруганию личности, к посягательству на не-
прикосновениейшие права достоинства человека.
— Для литератур юных, еще не успевших развиться до самостоя-
тельности, в странах, где, при отсутствии пенсуры, общественное мнение
еще не созрело и не противопоставляет оппозиций какому-нибудь наглому
крикуну, ничего нет вреднее, как журнальная монополия. Она останавли-
вает ход литературы, сообщает ей ложное направление, злонамеренно под-
рывается иод истинные дарования и расчетливо возвышает посредственность
тайною корыстною цслию,1 которую можно изобразить в следующих
словах: «Чем больше хороших книг порицается журналами, чем меньше
расходится отдельных изданий, тем, естественно, периодические больше
приобретают подписчиков». Думают, как я уже сказала, что журналы
способствуют распространению просвещения; но не ошибочное ли это
убеждение? Множество молодых людей, не оперившихся юношей, прене-
брегают систематическим, классическим образованием, прочным и истин-
ным, и взамен его черпают отрывчатые сведения и познания из разных
журналов, весьма часто проповедывающих нелепые теории и вредные воз-
зрения... О, весьма легко можно бы было устроить дело иначе и, лишив
журналы губительной их силы, сообщить им дельное и благое
направление!..
— Вы, кажется, мечтаете об утопии, герцогиня?— заметил я.
— Нимало! Ограничить злоупотребления периодических изданий
и повести их по пути истинному—дело очень возможное: следует только
взяться за него твердою рукою, умно и обдуманно; принять сильные меры,
привесив некоторого рода нравственные гири к головам людей неблаго-
намеренных, чтобы они не могли двигаться слишком произвольно...
— Я совершенно согласен с вами, герцогиня, в том, что не мешало
бы ввести журналы в пределы приличия и умеренности; но полагаю, что
вы преувеличиваете вес и значение журнального влияния в обществе.
Журналы скорее служат ему развлечением, нежели указателем. Кто верит
им, тысячу раз испытав их несправедливость? Какого опытного и благора-
зумного человека могут обмануть они? Касательно же литературной кри-
тики, мне кажется, что хорошую книгу унизить мудрено, и истинное
дарование, рано или поздно, несмотря ни на какое противодействие
неблагонамеренности, узнаётся и признаётся всеми...
— О, без всякого сомнения! И не может быть иначе, потому что в
противном случае ложь имела бы окончательный перевес над истиною,
чего, к счастию, мы еще не видим в мире, вопреки всем усилиям зла и
недоброжелательства людского. Но из этого не следует, однако ж, что
должно равнодушно смотреть на всякое злоупотребление и не стараться
вырвать вредное и неблагородное орудие из рук недостойных, нечистых...
(ч. III, 112—128).
Из этого отрывка читатели могут убедиться, как глубоко
г. Брант изучил Францию и как тонко постиг он ее потреб-
ности. Мы уверены, что г. Бранту стоит только явиться в Париж
с французским переводом своего романа, и его тотчас же сделают
там первым министром на место Гизо. А какое было бы счастие
для Франции иметь подобного министра! Он, не хуже Ивана
Александровича Хлестакова, всё бы устроил в один день ко
благу Франции: журналисты не смели бы преследовать дрян-
ных писачек, и бездарности явилось бы просторное и свобод-
ное поприще... а от этого, разумеется, Франция сделалась
бы счастливейшим государством в мире... Однако ж при всем
своем глубоком знании Франции и ее потребностей г. Брант,
135
очевидно, ошибается кое в каких фактах. Во-первых, он черес-
чур преувеличивает важность рецензий "во французских жур-
налах: во Франции журналами называются газеты, а то, что
у нас, в России, называется журналом, во Франции носит об-
щее имя revue.Французские журналы (т. е. газеты) литературою
почти не занимаются, обращая всё свое внимание исключительно
на политику. Даже revues отличаются преимущественно поли-
тическим направлением, и если говорят о литературных сочи-
нениях, то лишь о замечательных — о таких, которые скорее
можно хвалить, чем бранить, и таких похвальных рецензий
во французских revues является очень много, потому что во
Франции является очень много хороших литературных произ-
ведений. Жаль, что г. Брант вовсе не читает французских
периодических изданий: если б его природная проницательность
была соединена с знанием дела, он не впал бы в такие грубые
ошибки, которые очевидны для всякого мало-мальски гра-
мотного человека. А всё виновато его шалкое, романическое
воображение! Оно-то было причиною, между прочим, и того,
что г. Брант не вполне описал литературный вечер у г-жи
Жюно. Мы знаем, из каких источников почерпал г. Брант
все эти драгоценные факты — из собственных записок герцоги-
ни. Но этого недостаточно: следовало бы ему заглянуть и в
записки современников г-жи Жюно, посещавших ее салон.
Вот что, в записках одного из них, нашли мы касательно описан-
ного г. Брантом литературного вечера у герцогини д'Абрантес:
— А видите ли вы (сказала г-жа Жюно, отделав журналисток),
видите ли вы вон этого низенького, кругленького человечка с румяным
лицом, похожим на пушистый персик? Это презамечательное существо.
Он родом бельгиец; над лбом у него голая яма, тщательно прикрытая воло-
сами. Он глуп, как это сейчас можно видеть по -его самодовольному лицу,
но это бы еще ничего; худо то, что он помешан на двух идеях, как ни
странно подобное физиологическое явление. Первая — что он сын Напо-
леона и наследник французского престола. Дураку вообразилось, что На-
полеон в один из своих походов пил чай у его матери и что этому обсто-
ятельству он обязан своею жизнию. Как все глупцы, он с физиономиою раз-
ряженного лакея (NB.2? подлиннике: avcc sa physionomie (fun laqais endiman-
che *) считает себя красавцем и находит в выражении своей телячьей
фигуры что-то общее с лицом Наполеона. Посмотрите на него поближе:
фрак на нем серый; складной шляпе своей (chapeauclaque) он дает форму
наполеоновской трех уголки, а руку — посмотрите — важно держит
за жилетом; булавочка его шейного платка с Наполеоном, перстень с
Наполеоном,табакерка с Наполеоном.Второй пункт его помешательства—
авторство. При своей глупости, он ужасно бездарен. Книги его нейдут,
и он приписывает это зависти журналистов и падению Наполеона. Нако-
нец, увидев у уличных разносчиков экземпляры одного своего нового
сочинения, раздаренные им приятелям и журналистам с собственноруч-
ными его униженными надписями, он, бедняк, не вынес — и объявил
* со своей физиономией празднично выряженного лакея (франц.).—
Ред.
ПГ>
себя на Вандомской площади, среди белого дня, сыном Наполеона!
Его заперли в дом, где лечат от притязаний на родство с великими мира
сего...Через год он поправился и опять начал писать и печатать;но уже при
этом стал поступать осторожнее — стал являться к журналистам, под-
личать перед ними, захваливать их печатно. Но этим он только наделал
себе новых бед: журналисты, столь часто несогласные между собою во
многом, на этот раз единодушно решились сделать из писаки — шута
для своих фельетонов и на его счет забавлять публику. При этом они имели
еще в виду отделаться от его посещений, упрямых и настойчивых, несмотря
на то, что слуги журналистов захлопывали двери у него под носом,
говоря: «Дома нет». Не поверите, до какой ' степени раздражительно
самолюбие этого дурака: говоря с вами, он беспрестанно обижается.
Если ему холодно, вы обидите его смертельно, сказав, что вам жарко.
О чем бы вы ни заговорили с ним, он сейчас своротит на литературу, на
свои труды, на несправедливость критики. Особенно он стал раздражи-
телен в последнее время, увидев, что журналисты не перестают над ним
смеяться, а к себе его решительно не пускают, оставив с ним всякие це-
ремонии. Для утешения своего он пишет на них пасквили, над которыми
они сами смеются первые, потому что злость бессильного врага всегда
забавна. Он всегда носит с собою какое-нибудь новое свое маранье. Ви-
дите ли, у него из бокового кармана торчит бумага: это рассуждение о том,
что критику надо запретить, потому что она ведет к безбожию, мятежам
и явному неуважению... плохих стихов и глупых романов и повестей...
Замечайте: он с кем-то заговорил; румянец ярче вспыхнул на его животно-
мясистом лице; слышите ли, голос его поднялся целою октавою выше, и
он кричит: «Конечно, милостивый государь, я не принадлежу к числу
таких гениальных писателей, как г. Гюго или г. Бальзак, или г. Ламар-
тин, или г. Жанен, к числу которых, может быть, принадлежите вы;
но всё-таки мои сочинения — смею надеяться — заслуживают некоторо-
го внимания, и вы очень ошибаетесь, думая, что я позволю вам
оскорблять меня... Я понимаю, почему вы хвалите фельетоны г. Жанена:
вы знаете, как недобросовестно он отозвался о моей поэме... Он пере-
писал мои стихи сперва снизу вверх, а йотом нарвал по стиху из каждой
страницы... я не виноват, что смысл выходит всё такой же, как если б
мои стихи читались и сверху вниз, по порядку»... Вот вам образчик его
пошлого самолюбия,— продолжала герцогиня. — А жаль, по челове-
честву жаль: несмотря на свою глупость, он мог бы быть порядочным пис-
цом в канцелярии или порядочным корректором и мог бы последнею из
этих должностей добывать себе хорошие девы и. Он необразован, без вся-
ких сведений, ничего не читал, кроме своих сочинений; но он порядочно
знает грамматику и достаточно силен в орфографии. Был бы славпый кор-
ректор. Но, вместо того, он разоряется на издание своих глупых сочи-
нений. Если опять не сойдет с ума, то ему придется умереть с^голода...
Из этого отрывка да убедится г. Брант, что и мы знаем салон
г-жи Жюно, по крайней мере, не хуже его, г. Бранта, который
во всех французских герцогских салонах, как у себя дома...1
Поступив в домашние секретари к графу, Евгений свел
связь с графинею. Знаменитое это событие воспоследовало
в карете (стр. 153). Потом Евгений влюбился в дочь графа.
Эту любовь его г, Брант называет «истинною», а мы назвали
бы ее приторно-сытовою, даже не сахарною, потому что сахар
всё-таки материал слишком дорогой и благородный для идеаль-
ности людей с низкими чувствами, каков был Евгений (см.
стр. 130 второй части). Дочь графа оказалась кузиною Евгения,
137
дочерью сестры его матери. Ее выдали за какого-то престаре-
лого герцога. Но чрез несколько лет, овдовев, она явилась
к Евгению, говоря ему, что вышла за старика из крайности
и по расчету, потому что «супруг более молодой... был для нее
опаснее... Произнеся последние слова, Елена покраснела
и потупила взоры»... (стр. 258). Затем они, к несказанному
удовольствию г. Бранта, сочетались законным браком. Евге-
нию тогда было уже сорок лет, и ему ничего не оставалось боль-
ше, как жениться.— И вот вам Жизнь, как она есть/..
Ух! Позвольте отдохнуть! Мы не только прочли роман г.Бран-
та, но и пересказали вам его содержание, — а это подвиг нема-
ловажный! До сих пор мы шутили, а теперь скажем серьезно,
что, несмотря на грамматически правильные, несмотря на рето-
рические,по старинному манеру обточенные и облизанные фра-
зы этого романа, трудно вообразить себе что-нибудь более
пошлое, нелепое. Отсутствие фантазии совершенное, бедность
воображения непостижимая. Это просто сцепление небывалых
происшествий на небывалой земле с небывалыми людьми. Все
эти люди — как две капли воды похожи друг на друга, т. е.
все в одинаковой степени невыносимо нелепы, все, не выключая
ни Наполеона, ни Гёте, ни герцогини д'Абрантес, бог весть за-
чем приплетенных к грязным похождениям глупого мальчишки.
И самые эти похождения лишены того качества, которым думал
сочинитель польстить плотоугодничеству известного класса
читателей: они мертвы и холодны, как и та фальшивая мораль,
с которою они переболтаны, как вода с салом. И к какой стати
тут Наполеон и Гёте? Не только эти люди, но даже и герцо-
гиня д'Абрантес слишком не по плечу таким сочинителям,
как г. Брант. Но такие-то сочинители особенно и храбры и
ни перед чем не останавливаются. Они понимают всё просто и
думают, что Наполеон и Гёте думали и чувствовали точно так
же, как и они, горемычные писаки...
Мы пересказали всё содержание романа г. Бранта, всё...
как оно есть, не упустив почти ни одной черты; остальное в нем—
болтовня, водяное, многоглаголивое и бесцветное распростра-
нение пересказанного нами. Мертво, вяло, скучно, пошло!
Г-ну Бранту не удалась критика, не удались повести, и он
вздумал написать роман с «веселенькими» похожденьицами
и — очень кстати — с Наполеоном и Гёте; но и этого не сумел
сделать...такое, несчастие! Роман его принадлежит к той лите-
ратуре, которая называется по-латине literatura obscena;*
но, если б в этой грязи было хоть сколько-нибудь дарования,
мы бы поздравили г. Бранта и с таким успехом...
* порнографическая литература (латин.).— Ред.
138
Неужели и после этого г. Брант будет продолжать забав-
лять публику на свой счет нападками на зависть^ и недоброже-
лательство журналистов, будто бы убивающих таланты? От
сотворения мира по сие время ни один журнал не убил ни од-
ного истинного таланта и не отвадил ни одного плохого писа-
теля от дурной привычки пачкать бумагу. Улика налицо —
сам г. Брант: если в нем, г-не Бранте, есть талант, насмешки
журналов не ослабили же его таланта и не помешали ему после
«Аристократки» написать «Жизнь, как она есть»; если же в
нем, г-не Бранте, нет таланта — всё равно: насмешки журна-
лов не прекратили его охоты истреблять попусту бумагу,
и после всеми осмеянных повестей, рецензий, «Аристократки»
он вот издал же всеми же осмеиваемую «Жизнь, как она есть»...
27. Библиографические и журнальные известия.1
На днях выйдет, если уже не вышла, вторая книжка изда-
ваемого князем Одоевским и г. Заблоцким «Сельского чтения».
Первая книжка этого полезного и прекрасно исполняемого
издания имела необыкновенный успех: в один год разошлось
два издания, которые оба состояли из девяти тысяч экземпля-
ров. Из них 4000 было взято Министерством государственных
имуществ, 2000— Министерством народного просвещения; 3000
разошлись сами собою, при простом содействии книжных мага-
зинов. Не раз в книжный магазин г. Иванова заходили за
«Сельским чтением» многие охотники купить его и между
ими простолюдины разного рода; с огорчением выходили
они вон, узнав, что все экземпляры этой книжки вышли, вто-
рое издание ее еще не готово, а вторая книжка еще и не печа-
тается. И «Сельское чтение» вполне достойно своего необыкно-
венного успеха: это первая книга, умно и с пользою удовлетво-
рившая жажду чтения в простом народе. Вторая часть еще лучше
первой. В следующей книжке «Отечественных записок» мы
поговорим о ней подробнее, а теперь только скажем о ее содер-
жании.2 Она состоит из следующих статей: «О том, что такое
год, что такое месяц и что такое день, сколько в году дней,
а во дню часов и что такое год високосный» (князя Одоевского
и г. Заблоцкого); «Рассказ о том, какие православные государи
царствовали в России после Петра Великого и какие дела сде-
лала императрица Екатерина Великая» (г. Заблоцкого); «Гра-
мотки дяди Иринея» (князя Одоевского); «Сказка о том, кто
такой был Ванька Ротозей, отчего ему такое прозванье пошло,
как он клада искал и где клад нашел» (князя Одоевского);
«Что значит воскормить дитя» (князя Одоевского и г. Заблоц-
кого); «Коли грамотка дается, так на ней далеко уедешь»
(г. Волкова); «Не положив, не ищи» (г. Даля); «Что знаешь,.
139
о том не спрашивай, попусту слов не теряй» (его же); «Что-
у кого болит, тот о том и говорит» (г. Война-Куринского);
«О том, что случилось в селе Староверовке и что рассказы-
вал крестьянин Прокофий про немцев-колонистов» (г, Заблоц-
кого); «Кто такой дедушка Крылов?» (князя Одоевского);
«Как узнается ленивый крестьянин?»; «Приметы ленивой
хозяйки»; «Агафья Сковородникова»; «Крестьянин Егоров»;
«Малороссийский казак Хвостиков» и пр.
28. Русская драматическая литература.
Предок и потомки. Трилогия в стихах и прозе.1
Эта пьеса по-французски называется «Les Burggrafs», а по-
русски ее следовало бы назвать «Крикуны, или Много шума
из пустяков». Гений г. Гюго, столько шумевшего в европей-
ско-литературном мире назад тому лет десять с небольшим,
теперь так низко упал, что даже наши доморощенные «драма-
тические представители»—если б у них было хоть крошечку
побольше ума, вкуса и образования *— могли бы писать дра-
мы не только не хуже, даже лучше «Бургграфов». Имя Гюго
возбуждает теперь во Франции общий смех, а каждое новое
его произведение встречается и провожается там хохотом. В са-
мом деле, этот псевдоромантик смешон до крайности. Он
вышел на литературное поприще с девизом: «le laid c'est le
beau»,* и целый ряд чудовищных романов и драм потянулся
для оправдания чудовищной идеи. Обладая довольно замеча-
тельным лирическим дарованием, Гюго захотел во что бы
ни стало сделаться романистом и в особенности драматиком.
И это ему удалось вполне, но дорогою ценою — потерею здра-
вого смысла. Его пресловутый роман «Notre Dame de Paris»,**
этот целый океан диких, изысканных фраз и в выражении и
в изобретении, на первых порах показался гениальным про-
изведением и высоко поднял своего автора, с его высоким чере-
пом и израненными боками. Но то был не гранитный пьедестал,
а деревянные ходули, которые скоро подгнили, и мнимый ве-
ликан превратился в смешного карлика с огромным лбом, с кро-
шечным лицом и туловищем. Все скоро поняли, что смелость
и дерзость странного, безобразного и чудовищного — озна-
чают не гений, а раздутый талант, и что изящное просто, бла-
городно и не натянуто. Гюго писал драму за драмой, и послед-
няя всегда выходила у него хуже предыдущей. Наконец, «Бург-
графы» превзошли в ничтожности и пошлости всё написанное
доселе их автором. Это — сцепление самых избитых эффектов,
* уродливое — прекрасно2 (франц.).— Ред.
** «Собор Парижской богоматери» (франц.).— Ред.
140
повторение самых истертых общих мест. Тут есть корси-
канка, которая сорок лет дышит мщением за убийство ее воз-
любленного. Она шлялась по всему свету, была в Индии и там
научилась небывалому искусству по воле своей и умерщвлять
и воскрешать людей. Посредством какой-то таинственной
жидкости она заставляет чахнуть от изнурительной болезни
племянницу Иова, бургграфа эппенгефского, графиню Регину,
и обещает влюбленному в нее стрелку Отберту излечить ее в
одну минуту, если тот поклянется помочь ей в мщении и убить
того, кого она ему укажет. Отберт этот был сын Иова Про-
клятого (в афишке названного, вероятно, ради смеха, окаян-
ным), пропавший в детстве. Регина выздоровела от чудотвор-
ных капель, и Отберт, в темном подземелье, идет убить своего
отца. Но не бойтесь,— это только шутка, пустяки, вздор —
нечто вроде пошлого театрального эффекта; не бойтесь это-
го картонного кинжала, как ни размахивается он над грудью
столетнего старика: сейчас явится избавитель и в самую по-
ру остановит руку невольного убийцы. И избавитель явился
очень кстати — в ту самую минуту, когда палач и жертва уже
надорвались от усталости, изливаясь в патетических моно-
логах. Этот избавитель — Фридрих Барбарусса, император
священной Римской империи, явившийся в замке Иова Про-
клятого в виде нищего. Он — изволите видеть — брат Ио-
ва, бывший возлюбленный мстительной корсиканки. Когда
Проклятый бросил его, израненного, из этого самого подзе-
мелья за решетку окна, он как-то зацепился за решетку и
спасся, чтоб доставить г-ну Гюго несколько дрянных сцениче-
ских эффектов. Когда братья расчувствовались, корсиканка,
видя, что уже мстить не за что, скоропостижно лишает себя
живота: она поклялась, что в гробе (который был принесен в
пещеру с лежавшею в нем Региною) должен кто-нибудь быть
вынесен из подземелья. Вот что называется сдержать клятву!
Когда старая колдунья умерла, Регина воскресла — трога-
тельная сцена! Все овечки налицо, а волк умер! Отберт, еще
прежде обиженный Гатто, маркизом веронским, вызывает его
на поединок; но маркиз (пьяница, шут и разбойник) с презре-
нием отвечает ему, что не может драться с сыном цыганки
{корсиканки то ж). Тогда старичок-нищий, бросая свой посох
и выхватывая меч, вызывается драться с Гатто. «Но ты кто?» —
говорит Гатто.— «Я император Фридрих Барбарусса!» —
Эффектная сцена?.. Затем он заковал в цепи целые три поко-
ления бургграфов — Иова, столетнего старца, Магнуса, сы-
на Иова, восьмидесятилетнего старика, и Гатто, сына Маг-
нусова, молодого человека. В лице этих трех бургграфов
Гюго хотел представить три поколения рыцарей, одно другого
хуже: Иов, несмотря на грехи своей юности, рыцарь хоть куда;
Ш
Магнус— ни рыба, ни мясо, а так себе; Гатто — пьяница, шут
и разбойник.
На сцене Александрийского театра «Бургграфы» очень эф-
фектная, а потому и отличная драма...
Жила-была одна собака. Водевиль в одном действии, пере-
веденный с французского.
Мы что-то не могли добиться никакого толка в этом соба-
чьем водевиле. Это, вероятно, потому, что в нем действитель-
но мало толка. К тому же было уже около двенадцати часов
ночи, когда начался этот водевиль,— и мы, во уважение
всех этих причин, ушли вон из театра, отчаявшись дождаться
конца занимательного спектакля.
29. Амарантос, или Розы возрожденной Эллады. Произве-
дения народной поэзии нынешних эллинов, собран-
ные, переведенные и изданные с подлинником, пре-
дисловием, филологическими и историческими заме-
чаниями Георгием Эвлампиосом. Удо-
стоено демидовской премии. Санкт-Петербург. В тип.
императорской Академии наук. 1843. В 8-ю д. л.
136 стр. г
Во времена владычества французского псевдоклассицизма
народная поэзия была во всеобщем пренебрежении и даже пре-
зрении. Этому были и дельные и нелепые причины. С одной сто-
роны, псевдоклассики имели право отвергать, как пошлость,,
простодушные произведения народной музы, думая, что толь-
ко просвещение и образование могут^быть источником ис-
тинного искусства; с другой стороны, они жестоко ошибались,
забывая, что всякий возраст имеет свою поэзию и что у народа,
как и у частного лица, есть свое время младенчества, юности и
возмужалости; сверх того, они не знали, что в детском лепете
народной поэзии хранится таинство народного духа, на-
родной жизни и отражается первобытная народная физионо-
мия. Псевдоромантизм, возникший в начале XIX века, убил
французский псевдоклассицизм. Тогда все европейские ли-
тературы, по закону диалектического развития мысли,
перешли в противоположную крайность: народные песни и
сказки сделались предметом безусловного уважения и начали
возбуждать неосновательный восторг. Немецкою и английскою
литературами в особенности овладела эта мания. Бюргер дол-
го пользовался славою великого поэта за нелепую балладу
свою «Леонору», написанную в духе самых грубых и диких
предрассудков невежественного простонародья. Эта баллада
142
была переведена на все языки. Жуковский сперва переделал
ее на русский лад под именем «Людмилы», потом перевел ее.
Подражаний этой балладе несть числа на русском языке.
В то же время все бросились собирать свои народные песни и
переводить чужие. Всё это было очень полезно во многих от-
ношениях; но тем не менее крайность была смешна. Слава бо-
гу, теперь это народное беснование уже прошло: теперь им
одержимы только люди недалекие, которым суждено вечно
повторять чужие зады и не замечать смены старого новым.
Никто не думает теперь отвергать относительного достоинства
народной поэзии; но никто уже, кроме людей запоздалых, не
думает и придавать ей важности, которой она не имеет. Вся-
кий знает теперь, что в ней есть своя жизнь, свое одушевле-
ние, естественное, наивное и простодушное; но что всё этим и
оканчивается, ибо она бедна мыслию, бедна содержанием и
художественностью. Главное же,— всякая народная поэзия
хороша у себя, дома, а в чужой земле теряет большую поло-
вину своего поэтического аромата» и даже своего здравого смыс-
ла. Исключение остается только за одною народною поэзиею
в мире — поэзиею древнегреческою у которая, будучи народ-
ною, есть в то же время и художественная; будучи греческою,
она в то же время и общечеловеческая, всемирно-историче-
ская, мировая.
Поэтому г. Георгий Эвлампиос совсем не оказал такой ве-
ликой услуги русской литературе, какую думал он оказать
ей переводом каких-нибудь двадцати девяти народных песен
новых греков. Во-первых, песни эти хороши в Греции и для
греков — в этом мы не сомневаемся; но на русском языке они
не то, чтоб не хороши, а как-то не читаются. Это, вероятно,
потому, что у нас, русских, есть свои народные песни, кото-
рые нам, русским, более или менее нравятся, но которые на
новоэллинском языке, вероятно, не понравились бы ни грекам,
ни тем из русских, которые знают новогреческий язык. Ко-
нечно, можно не без удовольствия прочесть, например, эту
новогреческую песню, хотя она и не совсем поэтически
передана по-русски г. Георгием Эвлампиосом:
Младая супруга краса Евгеиула
Хвалилась однажды, что будто она не страшится Харона:
«Стоят за меня, вишь, братьев моих девять, героев могучих».
Харон где-то это услышал (какая-то птица сказала),
Пустил в нее тотчас стрелу, и смертельно он бедную ранил.
И вот лекаря к ней ходили, лечили — лечить отказались.
Вот мать поминутно ее навещает да волосы рвет на себе.
— Голубушка, ты умираешь; скажи хоть, что мне поручаешь?
— Ох, матушка, что порученье и что мне тебе поручить?
143
Родимая, если придет мой Костас, его не печаль ты.—
Но вот уж Костас показался; он едет с охоты верхом,
Ведет он оленей живых, ведет зверей диких ручными,
И связан лежит на седле у него молодой олененок.
Вот видит он крест у дверей,— двор священников полон.
— Что значит,— он спросит прохожих,— вся эта духовных
толпа?
— Твоя Евгенула скончалась; в могилу ее уж несут.—
Тут вынул кинжал роковой из ножен с золотою оправой,
Высоко он им замахнулся: кинжал ему сердце пронзил!
Там, где погребли удалого, там вырос теперь кипарис;
Там, где схоронили красавицу,— вырос тростник.
Бушует владыка Борей — кипарис свои ветви склоняет;
Лишь только повеет Зефир — и сгибается нежный тростник,
Наклонится чуть лишь тростник — целует его кипарис.
Но что хорошего или интересного для русской публики,
например, вот в этой песне:
Пела красавица, распевала она у окошечка прекрасного,
Все кораблики, песню слушая, к бережку пристают, приво-
рачивают,
Лишь кораблик один — то огромный был и военный корабль, —
Своих парусов не спускает он, к бережку пристать не хочет он.
«Собери же, корабль, свои парусы
И спусти их вниз на палубу;
Запела я, правда, песенку,
Но та песенка миролог лишь мой;
Лежит у меня муженек мой больной,
Он близок уже к часу смертному;
Он просит у меня лекарства себе,
Чтоб отведать его и выздороветь;
Просит жира себе от лани дикой он,
Молока он просит от дикой козы.
Но пока оюе я на горы взошла,
Пока на поля спустилась я,
Пока я старалась засаду устроить,
Чтоб дикую лань ту поймать,—
Муженек мой успел уж жениться давно,
И взял за себя он другую жену:
Он камень надгробный взял в тещи себе,
А черную землю — в супруги». г
В подлиннике, может быть, есть поэзия в колорите, в са-
мых звуках, но в переводе это — просто галиматья!
Достоинство перевода — не отличное. Не говоря уже о
том, что новогреческие народные песни в переводе г. Георгия
144
Эвлампиоса что-то вообще плоховаты, они еще и растянуты,
т. е. разведены водицею лишних стихов и слов. Так, например,
песня XII в подлиннике состоит из пятнадцати стихов, а в
переводе — из тридцати.
Но что всего нам непонятнее в этой книжке,— это ее пыш-
ное заглавие и еще более пышное предисловие: подумаешь,
дело идет и бог знает о чем, а совсем не о посредственном
переводе каких-нибудь двадцати девяти народных песен. Пес-
ни эти занимают тридцать четыре странички со всеми пробе-
лами, виньетками (весьма некрасивыми) и примечаниями
(очень неглубокомысленными), т. е. два листа с небольшим,
потому что на одной стороне каждого листка напечатан пере-
вод, а на другой текст. Между тем, книжка состоит больше,
чем из десяти печатных листов. Чем же наполнены остальные
восемь листов? А вот посмотрим. На первой странице корот-
кий титул книги на новогреческом и русском языке; на оборо-
те — ничего; на второй странице — ничего; на обороте ее —
полный титул книги на новогреческом языке; на третьей стра-
нице— полный титул книги на русском языке; на обороте—
цензурное «печатать позволяется»; на четвертой страничке —
несколько строк по-новогречески; на обороте — посвящение
книги «дражайшему» родителю от «покорного» сына на новогре-
ческом языке; на пятой страничке — посвящение «дражай-
шему» родителю от «покорного» сына на русском языке; на
обороте и на шестой страничке — то же; на обороте — ничего.
Итак, вот уж ровно шесть листков, или двенадцать страни-
чек, т. е. почти печатный лист занят ровно ничем. Затем сле-
дует на 29-ти страницах широковещательное предисловие на
русском языке — нечто вроде огромных ворот,, ведущих в ма-
ленькую хату. На странице 30 — ничего. На 31 странице ко-
ротенькое предисловие к песне; на 32 странице — подлинник
песни; на 33 — перевод песни; на обороте: «Часть I», по-но-
вогречески; на 35 странице: «Часть I», по-русски; на обороте —
снова титул книжки по-новогречески; на стр. 37 — снова
титул книжки, по-русски. Затем уже следуют 28 песен, напе-
чатанных texte en regard.* Перевод последней песни прихо-
дится на 69 странице; на обороте ее и на 71 странице — за-
главие народной сказки «О бессмертной воде» и означение вто-
рой части, по-новогречески и по-русски; на обороте —ничего.
Страницы 73 — 77 заняты неинтересным рассказом и разным
пустословием о том, как г. Георгий Эвлампиос услышал эту
сказку от одного рассказчика на корабле во время штиля.
Затем следует прозою сказка texte en regard. Сказки эти—
как все народные сказки на белом свете: попросите любую ста-
* перевод с параллельно напечатанным текстом оригинала (франц.).—
Ред.
10 Белинский, т. VIII
145
руху, она вам сейчас же расскажет сказку не хуже, даже
лучше той, которую имел терпение и досужество пересказать
г. Георгий Эвлампиос...
Надо отдать справедливость издателю: мастер он де-
лать всё из ничего и составлять книги из таких материалов,
которых не хватило бы и на тощую брошюрку...
Книжка издана красиво. Русский язык в ней грамотен.
30. Тысяча п одна ночь, арабские сказки. Томы XI, XII,
XIII, XIV и XV. Санкт-Петербург. В Гуттенберго-
вой типографии. 1843. В 12-ю д. л. В XI-й части —
240, в ХП-й — 239, в ХШ-й — 240, в XIV-й — 240,
в XV-Й —239 стр.1
Как счастливы народы с бритыми головами! они не только
слушают арабские сказки, но еще и верят всем чудесам, о кото-
рых в них рассказывается, так добродушно и несомненно,
как мы не верим самым достоверным статистическим таблицам
о благосостоянии разных земель и государств. Волшебники, вол-
шебницы, крылатые кони, чудесные красавицы со звездами
во лбу, злые и добрые кадии, мудрые визири,— всему этому
мусульмане верят так же без всякого сомнения, как и неиз-
реченному милосердию и правосудию великого халифа Гару-
на-аль-Рашида, который действительно был очень человеко-
любив и милостив и только в порывах внезапного гнева рубил
головы и правому и виноватому, всегда, впрочем, раскаиваясь
в этом, когда проходил гнев его. На Востоке это уже — пес
plus ultra* гуманности.., Увы! мы, западные жители, отвер-
женные гяуры, в наказание за наше неверие в Несомненную
Книгу и творца ее Мухаммеда (да не уменьшится никогда тень
его!),— мы лишены счастия верить возможности чего бы то
ни было, о чем повествуется в арабских сказках, и оттого не
можем наслаждаться ими вполне. А между тем для каждого
из нас было время, когда мы с жадностью читали рассказы
Шсхеразады и не меньше старых мусульман верили дейст-
вительности этого небывалого мира. Как не вспомнить этого
золотого времени и вместе с ним этих стихов старика Дмит-
риева, которые в то время восхищали нас не меньше прозы
Шехеразады:
Утешно вспоминать под старость детски леты,
Забавы, резвости, различные предметы,
Которые тогда увеселяли нас!
Я часто и в гостях хозяев забываю;
Сижу, повеся нос; нет ни ушей, ни глаз;
■* крайний предел (латин.).— Ред.
146
Все думают, что я взмостился на Парнас,—
А я... признаться вам, игрушкою играю,
Которая была '
Мне в детстве так мила;
.Иль в память привожу, какою мне отрадой
Бывал тот день, когда, урок мой окончав,
Набегаясь в саду, уставши от забав
И бросясь на постель, займусь Шехерааадой/
Как сказки я ее любил!
Читая их... прощай, учитель,
Симбирск и Волга!., всё забыл!
Уже я всей вселенны зритель
И вижу там и сям и карлов, и духов,
И визирей рогатых,
И рыбок золотых, и лошадей крылатых,
И в виде кадиев волков...
Но сколько нужно слов,
Чтоб всё пересчитать, друзья мои любезны!
Вероятно, мусульмане оттого так и довольны арабскими
сказками и так верят им, что они—дети, хотя уже и старые.
Но и мы, не будучи детьми, можем, ради воспоминания нашего
детства, перелистывать Шехеразаду, особенно в то время,
когда не делать ничего скучно, а делать что-нибудь, требую-
щее присутствия мыслительной способности, кажется трудным.
В таком расположении духа арабские сказки—истинное сокро-
вище, тем более, что их можно бросить без сожаления тот-
час, как скоро надоедят они, и можно опять приняться за них
хоть через год и начать читать с той страницы, которая прежде
всего сама откроется.
Этот второй перевод «Тысячи и одной ночи» начал выходить
еще в 1839 году.г Доселе вышло его пятнадцать частей. Пе-
ревод сносен; встречаются, однако ж, галлицизмы вроде сле-
дующего: «Но по истечении года, видя, что не было никакого
покушения тревожить его съездить в пещеру (,) приняв все
необходимые для безопасности своей предосторожности»
(ч. XII, стр. 127); но это еще не беда.
Издание опрятно; к каждой части приложено по картинке,
недурно сделанной.
31. Сказка за сказкой. Том IV. Редактор Н. В. Ку-
кольник. Издание М. Д. Ольхина. Санкт-
Петербург. В типографии Жернакова. 1844. В 8-ю
д. л. 396 стр.2
Несмотря на все возгласы и многоглаголивые, широковеща-
тельные толки о том, что успешный ход книжной торговли
способствует процветанию литературы и. что появление или
«воздвижение» известного книгопродавцаг должно будет по-
родить целые дюжины новых Ломоносовых, Державиных, Фон-
визиных, Крыловых, Карамзиных, Жуковских, Батюшковых,
Пушкиных, Грибоедовых, а по мере надобности, пожалуй, и
Гомеров, Софоклов, Пиндаров, Сократов, Платонов, Аристо-
телей, Шекспиров, Дантов, Сервантесов, Шиллеров, Гёте, Бай-
ронов, Вальтер-Скоттов, Куперов и т. д. и т. д.; несмотря на
всё это, литература наша день ото дня вянет более и более.
Правда, иной книгопродавец в короткое время успел издать
множество книг, между которыми есть несколько и порядоч-
ных; но новых гениев, новых талантов не является, и русской
публике попрежнему читать нечего, кроме журналов. Вот,
например, уже третий год тянется издание «Сказки га сказ-
кой», а между тем ее вышел только четвертый том! Но что же
в этих четырех томах?—Около двух десятков повестей и рас-
сказов, из которых пьесы четыре хорошие, пять или шесть снос-
ных да около десятка несносных. Но хуже всех томов послед-
ний. Если б мы фактически не знали о страшной нищете рус-
ской литературы в настоящее время, мы имели бы право
принять этот четвертый том «Сказки за сказкой» за пуф, за
насмешку над добродушием публики, которая еще держится
невинной привычки не только покупать русские книги, но и
читать их. Из пяти повестей, составляющих четвертый том
«Сказки за сказкой», две до того плохи,— чтоб не ска-
зать плоски и пошлы,— что не знаешь, чему больше удивлять-
ся, смелости ли наших писак или добродушию публики, ко-
торая читает себе на здоровье всё, что ни выдадут ей за сочи-
нение. Если есть охотники на повести, подобные «Градскому
главе» и «Сиротке», то нельзя не убедиться, что у нас еще мно-
го людей, которым
Печатный каждый лист быть кажется святым. 2
«Градски(о)й глава» есть новое творение неутомимого
г. Н. Полевого. Удивительную эту повесть можно было бы по-
честь за злую пародию на «Le Medecin de campagne»* Бальза-
ка, если бы не разуверял в этом отпечаток крайней бездарно-
сти, который прежде всего бросается в глаза при чтении этой
сказки. Не имея намерения пародировать бальзаковского ро-
мана, г. Н. Полевой не хотел также ограничиться и простою
ролью подражателя. Воспользовавшись мыслию Бальза-
ка, он тем не менее хотел написать повесть истинно русскую
так, чтобы все сказали о ней:
* «Сельского врача» (франц.).— Ред.
14.8
Здесь русский дух, здесь Русью пахнет.
Для этого он придумал героя, какого не бывало и не мо-
жет быть. Это, видите ли, купец — истинный' отец и благо-
детель своего города, но не в том смысле, как знаменитый по-
лицеймейстер в «Мертвых душах», который в лавки купцов
наведывается, как в собственную свою кладовую: Григорий
Саввич устроил в своем городе отличную мостовую, чудесное
фонарное освещение, устроил фабрики, заводы, больницы, ком-
мерческие компании, чуть ли не банки, оживил торговлю,
которой- вовсе не было, привлек капиталы и проч. и проч.
Прежде всего надо сказать, что Григорий Саввич был человек
с высшими взглядами, знал языки, разные науки (которым
навострился в одном из русских университетов), читал кни-
ги; добродетели был беспримерной: о чем ни заговорите с
ним, хоть о политической экономии — так, сударь мой, от-
хватает вам, что куда за ним иному профессору (и не мудрено:
эту науку он изучал, кажется, по известной речи «О неве-
щественном капитале»2 и по статьям «Московского телегра-
фа»), а уж о географии и статистике нечего и говорить: знал
он их не хуже г. Зябловского. Но чему он был обязан всеми
своими знаниями и добродетелями?— смурому кафтану, але-
ксандрийской рубашке с косым воротом и плисовым шароварам,
которые запихивались в сапоги с кисточкою... Если не верите,
прочтите повесть: из нее вы увидите ясно, что вздумай Григо-
рий Саввич носить фрак или сюртук с принадлежностями, по-
добно всем образованным на человеческую стать людям, он за-
был бы вдруг все свои познания и лишился бы всех своих доб-
родетелей, а, что всего хуже, в России один дрянной городишко
не превратился бы в продолжение каких-нибудь десяти лет в
новый Лион, новый Манчестер или новую Одессу... Жаль,
что г. сочинитель не заметил, под каким градусом широты и
долготы должно искать этого чудесного города, если только он
существует не в «Шехеразаде»... Вот что значит борода и ме-
щанский костюм!.. Удивительная повесть! Жаль только, что
она рассказана скучно, вяло, мертво, словно во сне; да уж и
в самом деле, не сон ли это?.. В таком случае дело понятное
и извинительное:
Когда же складны сны бывают?3
Но когда же нескладные нелепости и печатаются?— ска-
жет иной читатель. И то правда!..
«Сиротка» написана совершенно в одном духе с «Градским
главою». Вся разница в том, что последний есть плод таланта,
давно уже возмужавшего, вполне развившегося, искушенно-
го опытом и трудами многочисленными и разнообразными; а
первая есть первый опыт таланта еще юного, хотя и обещаю-
149
щего много. Рассказать содержание «Сиротки» нет никакой
возможности: будет с нас и того, что за грехи наши мы прочли
ее; выписать же из нее некоторые фразы мы почтем за труд
приятный и забавный, которым надеемся доставить удоволь-
ствие читателям, имевшим неизреченное счастие не читать
этой повести. Итак, слушайте: «Пламенная нега девической не-
порочности разливалась по всем жилкам стройного, роскош-
ного ее состава» (стр. 198).— «О боже мой, боже! неужели не-
пременно должно быть подлецом, чтобы пожинать лавры на-
слаждений на этом боевом рынке жизни!» (стр. 217).— «Очень
понятно было, что в душе его, как в котле Макбетовых ведьм,
варились чары злобы, мести и злодейских замыслов» (стр. 248).
— «Я подсел к столу и со вниманием следил игру, в которой
сиятельного графа рвали господа понтеры, как рвут борзые
собаки атакованного волка. Казильда прохаживалась по бал-
кону с книжкою в руках (умница-девушка!) и о чем-то размыш-
ляла; я не смел возмущать дум ее; мне мечталось, что эти
думы врачуют боль сердца, израненного ядовитыми стрелами
любви, столь нахально и столь злонамеренно возженной
в ее сердце пламенником закоренелого разврата» (стр. 249).
— «Я страдал и страдал невыразимо. Сердце мое предчувствова-
ло, что прекрасная Казильда, чистая, великолепная жертва
грозного рока, не жилец тревожного подлунного мира; это
была заблудившаяся звездочка, превращенная в миллионы
искр, угасающих на ядовитой влаге Мертвого моря; это был
райский цветок,похищенный Аббаддонною и брошенный в пламе-
неющий зев тартара; это была капля надзвездного эфира, кото-
рым дышат ангелы,—капля, опущенная в мрачную, мутную атмо-
сферу земного бытия и безжизненно иссыхающая на раскаленном
крыле времени» (стр. 254). Это была,—прибавим мы от себя,—
страшная галиматья! Нет, мало: повесть «Сиротка» есть море-
океан галиматьи! Мы не выбирали из нее лучшего, но выписы-
вали, что прежде бросалось в глаза, и если б хотели вычерпать
выписками все нелепости, то принуждены были бы перепеча-
тать всю повесть г. А — ва, от первого до последнего слова.
«Градски(о)й глава» — это «Одиссея», плод столько же муд-
рости, сколько и творческого вдохновения; всё, что в речи
«О невещественном капитале» было выражено философски,
здесь является облеченным в поэтическую форму. «Сиротка» —
это «Илиада», где всё поэзия и вдохновение, еще, конечно,
не сдружившиеся с здравым смыслом; но ведь и то сказать,
Гомер сложил свою вековечную поэму, будучи уже в преклон-
ных летах, а г. А—в, кажется, еще так юн, что и читателей
своих считает за школьников... Но это не беда: подрастет,
будет писать не хуже г. Полевого...
«Клятва» принадлежит к числу тех дюжинных посредствен-
150
ностей, которые не то, чтобы худы, да и не то, чтобы хороши.
Рассказ недурен, но содержание вздорно: всё дело вертится
на том, что героиню повести несправедливо ревнует муж, и ей
стоило бы сказать одно слово для своего оправдания, но она не
говорит этого слова, зная, что в таком случае не вышло бы по-
вести. Право, не стоит труда писать и печатать подобные нич-
тожности. От «Градского главы» или «Сиротки» можно в весе-
лый час похохотать; а от «Клятвы» только заснешь, именно
потому, что она совсем не глупа, да и не очень умна, тогда как
те...
«Татарские набеги» покойного Основьяненки принадле-
жат к таким произведениям, которые не без удовольствия пере-
листываются. И то хорошо!
Лучшая повесть в четвертом томе «Сказки за сказкой»
называется «Максим Созонтович Береаовский» и написана
г.Кукольником. Содержание ее очень интересно; основная мысль
прекрасна; попадаются отдельные хорошие места; но целое
рассказано довольно длинно и чуть не слабо. Видно, что автор
писал наскоро и торопился к сроку, а оттого из прекрасного
произведения вышло у него что-то бесцветное и не то хорошее,
не то посредственное — разобрать трудно. Жаль!
И вот вам весь четвертый том «Сказки за сказкой». Сколько
времени, бумаги, чернил, перьев и потом опять времени, бумаги,
чернил, типографской работы и прочего потрачено на него!
А для чего? Должно быть, для процветания книжной торговли,
без которой не может, как говорят, процветать русская лите-
ратура... Господа, ни то, ни другое не может процветать одно
без другого! Вы всё хлопочете только об оживлении книжной
торговли, и оттого-то, видно, у нас нет ни литературы, ни книж-
ной торговли...
32. Письма русского из Персии. Н. М. Две части. Санкт-
Петербург. В тип. Штаба Отдельного корпуса внутрен-
ней стражи. 1844. В 16-ю д. л. В 1-й части — 315,
во П-й — 334 стр.1
Несмотря на многие сантиментальные и quasi-поэтические
отступления, не идущие к делу, в которых автор претендует
выказать в блестящем свете свою начитанность и образован-
ность, «Письма русского из Персии» — книга очень занима-
тельная. Лучше всего в ней то, что читатель чувствует, что она—
не компиляция из чужих сочинений, а плод наблюдений оче-
видца, какова бы ни была их ценность. Г-нН. М. очень недур-
ной чичероне по Персии — этой стране, немилосердо сжи-
гаемой солнцем, безводной, бедно орошаемой тающим с гор
снегом и, несмотря на то, фантастически роскошной дарами
151
природы; стране, обитаемой народом с живым воображением,
гибкими способностями, но бедным, неопрятным, невежествен-
ным, до последней степени развращенным гнетом рабства.
Издание опрятно, но преисполнено опечаток и орфографиче-
ских ошибок.
33. История Киевской академии. Сочинение воспитанника
ее, иеромонаха Макария Булгакова.
Санкт-Петербург. В тип. Константина Жернакова.
1843. В 8-ю д. л. 226 стр.1
Киевская духовная академия есть древнейшее учебное за-
ведение в России. Из нее вышли многие знаменитые люди, ду-
ховные и светские, как-то: Стефан Яворский, Феофан Про-
копович, Георгий Конисский, Димитрий Ростовский, князь
А. А. Безбородко, граф П. В. Завадовский, Д. П. Трощинский.
Киевская академия возникла в конце XVI века вследствие раз-
ных исторических обстоятельств того времени, но более всего
вследствие живейшей потребности, какую чувствовала право-
славная церковь противодействовать влиянию папизма, дей-
ствовавшего заведением в Литовском княжестве училищ и рас-
пространением полемических сочинений на восточную церковь.
С этой точки зрения Киевская академия имеет историческую
важность. Вообще история этого заведения, красноречиво,
добросовестно и дельно изложенцая одним из достойных ее
воспитанников, тесно связана с историею западной православ-
ной церкви и не только западного, ной нашего русского просве-
щения в течение почти полутора века. Одною своею стороною
русское просвещение и теперь еще объясняется влиянием Киев-
ской академии, ибо все наши великорусские духовные училища
или основаны ее учениками или утверждены на духе ее уче-
ности. Поэтому книга г. Булгакова крайне любопытна — и как
богатый источник материалов для истории русского просвеще-
ния и как прекрасно составленное прагматическое сочинение.
Книга издана не только опрятно, но и красиво.
34. Об историческом значении русской народней поэзии.
Николая Костомарова. Писано для полу-
чения степени магистра исторических наук. Харьков.
Печатано в университетской тип. 1843. В 8-ю д. л.
214 стр.2
В наше время, если сочинитель не хочет или не умеет гово-
рить о чем-нибудь дельном, русская народная поэзия всегда
представит ему прекрасное средство выпутаться из беды. Что
можно было сказать об этом предмете, уже было сказано.
152
Но г-на Костомарова это не остановило, и он издал о народной
русской поэзии целую книгу слов, из которых трудно было бы
выжать какое-нибудь содержание. Это собственно фразы не
о русской, а о малороссийской народной поэзии: о русской тут
упоминается мимоходом. В рассказе о подвигах Анкудина
Анкудиновича г. Костомаров нашел — что бы вы думали? —
романтизм!!*. На 200 странице сочинитель по-ученому класси-
фикует русскую удаль... Из потопа слов, разлитого на 214 стра-
ницах, сочинитель силился доказать только три тезиса:
I. Народная поэзия особенно важна для историка потому,
что в ней виден взгляд народа на свою жизнь. (Какая новость!)
II. Жизнь народа, рассматриваемого в его произведениях,
может быть разделена на духовную, историческую и обществен-
ную (Sic!..).
III. Народ русский разделяется на две коренные отрасли:
южноруссов, или малоруссов, и северноруссов, или великорус-
сов; а потому под именем русской народной поэзии должно
разуметь чисто народные произведения как малорусские, так
и великорусские.
Положим, что всё это и правда; но стоило ли столько хло-
потать из таких бедных истин, которые, к довершению беды,
еще и не совсем истинны?..
35. Сельское чтение, книжка вторая, изданная князем
В. Ф. Одоевским и А. П. Заблоцким.
Санкт-Петербург. 1844. В типографии Министерства
государственных имуществ. В 12-ю д. л. 188 стр.1
По случаю появления второго издания книжки^г. Любимо-
ва «Про былое на православной Руси» в одном журнале было
сказано:
Книга для грамотных людей! Я думал, что эта книга для меня, для
вас, для всех нас, которые имеем честь, удовольствие или притязание
называться «грамотными»: а выходит на поверку, что это — книга в
самом деле для людей! Кто мог предполагать такой аристократический тон
в-таком простом и скромном заглавии! Между тем, из содержания книги
ясно, что автор под словом люди не разумеет ни меня, ни вас, потому что
в тексте он всегда называет своих читателей — братцы! Этого титула я
не люблю в обращении со мною: авторам, которым оказываю честь, по-
купая и читая их сочинения, я по самой крайней мере — батюшка, а не
братец. Да, я думаю, что даже и людям этот боярско-снисходитсльный
эпитет братцы не очень понравится, когда они станут платить наличными
деньгами. Кто по-барски говорит людям братец, тот по-барски должен
дать им книгу даром, подарить, а не продавать: тогда эта уж совсем
благородная, аристократическая манера и фамилиарность, отзывающаяся
немножко спесью, охотно прощается такому автору.
Итак, г. Любимов навлек на себя упрек в аристократиче-
ском тоне словом «братцы»? Упрек высказан очень остроумно,
163
но справедлив ли он? Нам кажется, что книжка г. Любимова
заслуживает полного упрека в том, что она крайне плохо со-
ставлена, сочинитель ее виноват в том, что взялся совсем не
за свое дело, но отнюдь не в невинном слове «братцы». Это
действительно плебейское словцо употреблено им для ясности
изложения, и очень жаль, что вся ясность и толковитость
книжки г. Любимова заключается только в этом слове. «Как
ни зови, лишь хлебом корми»,— говорит русский простолю-
дин, и слово: друг мой для него ничем не лучше братца, тем
более, что ведь не слово, а — le ton fait la musique.* Аристокра-
тический или барский тон, принимаемый в отношении к простому
народу выскочками, мещанами и другими представителями
среднего сословия, состоит не в словах, будто бы оскорбитель-
ных для простолюдинов, а в понятиях, оскорбительных для че-
ловечества и равно не христианских, как и не философских.
Вот образчик таких понятий:
Возможность пользы простонародных книг о простонародном деле,
о хлебопашестве, о домашнем хозяйстве я понимаю, хоть и не уверен
в действительности этой пользы, как то известно всякому благосклонному
читателю; но история кажется мне необузданною роскошью не только для
простого мужичка, но даже и для старосты. Дело в том, что если мой
крестьянин придет ко мне за советом, купить ли ему гисторию г. Люби-
мова, я решительно скажу: «Не покупай, мой друг (братец — я никогда
не говорю); лучше сбереги эту денежку; да вот тебе еще полтина: поди и
купи на них хороший плуг или железную борону в земледельческом
училище: это для тебя нужнее всех гисторий. А если боишься, что от
безделья в праздник лукавый потащит тебя в кабак, так ведь у тебя есть
«Бова королевич»: читай его! Правда, твой «Бова королевич» оборван и,
как я видел, без начала. Ну, так читай с другого конца: для тебя ведь
всё равно, что ни читать и откуда ни начнешь читать!»1
Вот это аристократический тон аристократов средней ру-
ки, которых во Франции называют, для отличия от истинных
аристократов, lesbourgeois...** Это получше всех возможных
«братцев», хотя и называется «друг мой»! Осудить простолю-
дина на невежество, заставить его пахать землю да читать
с обоих концов оборванного «Бову королевича» и отнять у него
право иметь понятие о его человеческих обязанностях, об исто-
рии его отечества,— словом, обо всем, о чем имеет право не
знать животное и чего не имеет права не знать человек, — и за
это утешить его воззванием: «друг мой»! воля ваша, это что-то
сильно отзывается не аристократизмом, а мещанством во дво-
рянстве!..
Мы, право, не понимаем, почему для простолюдина вредно
знать (в такой мере, в какой может он знать) прошедшую славу
* тон делает музыку (франц.).— Ред.
** буржуа (франц.).— Ред.
154
и настоящее величие своей родины, имена и подвиги великих
царей и великих людей своего отечества.Не понимаем,что худо-
го или смешного в том, что простолюдин будет читать книги,
в которых, сообразно потребностям его сословия и быта, тол-
куется ему о его обязанностях как человека, гражданина и
христианина, о способах к улучшению его быта и о разных лю-
бопытных предметах, познание которых развивает ум и допол-
няет, а иногда и заменяет опыт? Не понимаем, почему просто-
людин обязан если не пить в кабаке, то читать «Бову короле-
вича» или подобные тому вздоры, которые только еще более
огрубляют его ум, и без того грубый...
Ошибаются те, которые думают, что если у простолюдина
вдоволь хлеба и за ним казенных недоимок нет, то уж ему ни-
чего больше не нужно. Это мнение противно и религии, и фило-
софии, и здравому смыслу. Животное сыто, содержится в тепле
и чистоте — оно счастливо вполне, и ему больше ничего не нуж-
но; но человек ведь не животное, хотя бы он был и простолю-
дином. Кроме внешнего благосостояния, ему еще необходима
религия, нравственность, образование, без которых он едва ли
не ниже всякого животного. Никто не будет спорить против
того, что для всякого сословия нужно соответственное образо-
вание и что мужикам совсем не нужно учиться в университе-
тах; но из этого еще не следует, что мужику не нужно в детстве
учиться в сельском приходском училище и что это для него —
излишняя роскошь. Самое внешнее благосостояние крестья-
нина, о котором так хлопочут мнимые филантропы, невозможно
без образования в известной степени: это аксиома. Дайте немцу
и русскому по равному клочку земли с равными хозяйственными
средствами для ее обрабатывания,— и вы увидите, что первый
всегда будет зажиточнее и богаче последнего. Отчего это?—
Совсем не оттого, чтоб немец был умнее или даровитее русского
(чаще случается совсем наоборот); но оттого, что немец вообще
образованнее русского. Немецкий крестьянин читает Библию
и знает наизусть «Германа и Доротею» Гёте: это не мешает ему
быть отличным хозяином и трудолюбивым земледельцем. Не
ггонимаем, почему русский мужик сделается хуже, если вместо
«Бовы королевича» станет читать, например, басни Крылова?
Не менее ошибаются и те, которые думают, что наши кре-
стьяне всё те же, какие были назад тому сто или двести лет.
Цивилизация незаметно оказывает над ними свое влияние и из-
меняет их. Это особенно стало заметно в последнее время.
И если бы нас спросили, к лучшему или худшему изменяется
простой народ от успехов цивилизации, — мы отвечали бы,
что и к лучшему и к худшему. Освободив простолюдина
из-под опеки природы и обычая, цивилизация сделала его
бойчее, развязнее, промышленнее, так сказать, способнее
155
ко всякохму делу, находчивее, предприимчивее, смелее: это
к лучшему. Но в то же время, умножив его нужды, и истин-
ные и ложные, она сделала его более падким на приобретение,
менее разборчивым на средства: это к худшему. Чтоб поправить
зло, надо последовать пословице: «Чем ушибся, тем и- лечись».
Отцовский обычай и пример стариков — уже плохая школа
для простолюдинов: созданная цивилизацисю действительность
находится в диаметральной противоположности с преданиями
простодушной старины. Нужно образование, это могуще-
ственное средство цивилизации же, без которого ум народа
превращается в хитрость, ловкость — в плутовство, наметан-
иость служит орудием безнравственности. Надо быть вовсе
слепым, чтоб думать, что реформа Петра уже кончилась: она
еще только начинается. От дней Петра Великого до 1812-го
года это была не история, а еще только пролог к истории:
история начинается с 1812 года.
Таким образом, нельзя не радоваться, что с некоторого вре-
мени книги для простого народа сделались целою отраслью
русской литературы. Это счастливое направление произведено
было первою книжкою «Сельского чтения», изданною князем
Одоевским и г. Заблоцким. Она вышла в прошлом году
двумя изданиями, в числе 9000 экземпляров. Теперь вы-
шла и вторая ее часть. Свойство всякого истинно хороше-
го дела — постепенно совершенствоваться: вторая книжка
«Сельского чтения» гораздо лучше первой, и можно наде-
яться, что третья будет еще лучше второй. Содержание и изло-
жение статей «Сельского чтения» так хорошо, что они читаются
с удовольствием и не простолюдинами. Между тем, в них видно
основательное знание быта и свойств простого народа, верный
взгляд на его нравственные потребности. «Сельское чтение»
вполне владеет тайною умения говорить с своими читателями,
соблюдая собственное достоинство, т. е. не заносясь в облака
и не нагибаясь до грязи, но держась настоящей средины. Все
мысли в нем излагаются не поучениями, не сентенциями, но
живым, увлекательным и наглядно убедительным образом или
в виде повестей, рассказов, или разговоров, имеющих свой
драматический интерес. Возьмем для примера разговор о пользе
и необходимости грамоты для простолюдина. Говорят крестьяне;
следовательно, вопрос решается крестьянским умом.
Ива н. Ну, я не знаю, зачем нам и читать, что там написано! Ведь
пас туда и не пустят, а куда пускают, там и духом доберешься: вот, при-
мером сказать, питейные дома,— прочтешь, брат, пропись хоть в какую
темень!
Антоныч. 0! этому поверю. А что, когда тебе за то прописывали,
там... знаешь! под каланчой-то,— умел ли ты эту пропись прочитывать?
Иван. Пет, брат! Там худо пишут,— так начеркают и вдоль и
поперек, что ничего не разберешь!
156
А н т о н ы ч. Да и то плохо, что письмо такое скоро стирается;
кабы годик-другой ты проносил, то, может быть, и разобрал бы!
Иван. Спасибо, брат: вишь, тебе горазд понравилась грамота,
так ты и дал бы себя поучить.
Антоны ч. Уж ты там как ни толкуй, а завидно глядеть на гра-
мотного мужика, как-то у него всё не то, что у другого: и речь складнее,
и в доме-то лучше, и в руки что ни возьмет, не валится. Оттого-то я и рад,
что моего Ефимку надоумило мне к писарю посылать. Прежде только и
дело матке, что на него кричать; уйдем все на работу, а он на улице с ре-
бятами балуется, а не шалит, так и делать нечего. Того и гляди, что вы-
растет сорванец и отца из дома выживет. Теперь хоть сидит за кпигой
да доброму учится; уж много молитв знает на память. Знает сам молиться;
мы— «господи, помилуй» да «господи, помилуй» и ничего больше сказать
не умеем, а он молитву читает — поутру одну, вечером — другую,
а за обедом — третью. В церковь божью придем,— что мы понимаем?
Ровно ничего; бабы про новины ласкочат, а мы— стоим да волосами мух
обмахиваем; а ведь обедню про нас служат и говорят не стенам, а нам,
что бог велел. А бог велел для нас говорить, так стало и нам велел
разуметь, о чем говорят. Ну, как же нам разуметь, когда мы грамоты не
знаем! Ведь в церкве н л про соху, ни про борону не говорят, а мы только
те слова и знаем, которые в нашем быту часто употребляем, другие же
речи только в книгах и написаны.Вот каково же,брат, подумать,что при-
дется когда-нибудь и умереть и ответ богу дать за все дела, которые про-
тив его святого закона творили?
Иван. Ну, дядя, вот уж этот раз на правду похожо; только
неужто мы виноваты, что грамоты не знаем; что ж будет с нами и нашими
отцами?
А н т о н ы ч. Отцы наши и рады, может, были учиться, да негде
и не у кого было в ихнее время; им бог простит, и нам теперь уже слиш-
ком поз до учиться; но по крайней мере, коли видишь, что добрые люди
стали об нас заботиться и заводить школы, то мы не должны детей своих
отнимать от этого добра, а должны заставлять их учиться, тогда и нас
за них бог не оставит. Посмотри, какие идут годы! Что далее, то хуже,
а всё оттого, что мы не хотим понять волю божью. Худо родилось —
говорим: богу так угодно было. Хорошо родилось — говорим: вот, как
хорошо запашешь, так хорошо и вырастет. Худое всё на бога сваливаем,
а себя правим. Давно я про душу свою думаю и теперь еще иопокойнее
стал с тех пор, как Ефимку заставил учиться, а всё как говорю, так сердце
и замирает. С грамоткой всё бы, кажись, больше намолился и скорей бы
заслужил царство небесное.
Иван. Так как жэ, Антоныч, посылать ли же мне старшего мальца,
как школу-то заведут?
А н т о н ы ч. Зачем, брат? Ведь ты говоришь, что грамота не по-
везет; дучше пусть его по избам шатается да по миру ходит; тебе его и
кормить не надо будет!
Иван. Нет, дядя, ты теперь не смейся; ты знаешь, что я и сам не рад,
что бог меня приобидел и до людей не довел. Подчас я понимаю добрые
речи, да вот эта проклятая дурь: как попадет в голову лишнее, да как
захожусь на посиделки, и забуду. Вот тебе крест, что пошлю мальчишку
в школу.
Антоныч. То-то, Ваня, над грамотой не шути: коли грамотка
дастся, так на ней далеко уедешь.1
Лучшие статьи во второй книжке «Сельского чтения»:
«Рассказ о том, какие православные государи царствовали
в России после Петра Великого и какие дела сделала импера-
157
трица Екатерина Великая»; «Грамотки дяди Иринея», «Сказка
о Ваньке Ротозее», «Рассказ крестьянина Прокофия про нем-
цев-колонистов» и «Кто такой дедушка Крылов».1 Эти статьи
отличаются истинно литературным мастерством и выдаются
из всего остального, хотя и это остальное отличается замеча-
тельным достоинством. Мы не будем больше делать выписок:
это просто невозможно, ибо надо или всё выписывать, или по-
теряться в выборе отрывков. Кто прочтет самую книжку,
тот согласится с нами,— а книжку эту с удовольствием прочтет и
литератор, и барин, не говоря уже о крестьянах, для которых она
представляет неисчерпаемый источник удовольствия и пользы.
Мы сказали выше, что «Сельское чтение» породило целую
литературу книг для простонародья. Надо сознаться, что
пока еще этому радоваться нечего. Все эти книжки порожде-
ны соревнованием не к достоинству, а к успеху «Сельского
чтения», и потому их производит не талант, а промышленность,
и они одна другой нелепее и пошлее. Но пусть их выходят:
неуспех охладит их ревность, а усиливающаяся потребность
в народном чтении возбудит другого рода ревность и вызовет
на деятельность таланты, а не промышленность. Пока доста-
точно и одного «Сельского чтения»...2
36. Сельские беседы для народного чтения. Полезные сове-
ты. Книжки 4, 5. Издание второе. Е. Фишера.
В 12-ю д. л. 14 и 16 стр.3
Издание emopoel Кажется, с первым мы не имели честь быть
знакомы... В четвертой книжке «Полезных советов» заклю-
чаются следующие статьи: «Сети», «Маслобойка с рычагом»,
«Соломорезка», «Ведра, которыми ловко и скоро доставать
воду из глубоких колодцев», «Переносный копер». Все эти
предметы, точно, полезны, кто будет в том спорить? Но полезно
ли распространяться на нескольких страницах о том, чего ни-
как вполне словами не объяснишь и чему можно научиться
наглядною в несколько минут, но не иначе, как наглядкою?..
«Полезные советы» учат, как сети вязать; мы видали, как
вяжут сети, и потому можем уверить сочинителя, что, несмотря
на приложенные рисунки, из его статьи нельзя научиться вя-
зать сети, и почему бы вы думали?— потому что вязать сети
очень легко! По нашему мнению, учить вязать сети—совершенно
то же, что, например, учить ножницами резать бумагу: дело
простое и совсем не хитрое, а станешь рассказывать словами —
наговоришь с три короба и всё-таки ничего не скажешь.
Все остальные статьи 4-й книжки — старые знакомые: мы уже
имели честь видеть их в «Атласе Музея императорского Воль-
ного экономического общества».
158
Пятая книжка заключает в себе следующий полезный совет:
«Польза водки (,) вред пьянства и лечения (т. е. вред лечения!!)
запоя». Дядя Петр разговаривает с племянником Семеном.
Семен, как сказано в книжице, был детина бравый, досужий;
у него дело из рук не валилось, и потому-то он начинает дер-
жать сицевое похвальное слово водке:
«Русскому пить водку, или, попросту сказать, сивуху,
не только не вредно, а, напротив, полезно и даже необходимо.
Русский пьет водку во славу России и за здравие своих соотече-
ственников; русский пьет водку, вспоминая прошлое и глядя
чрез авось на будущее. Водка тешит русского человека в го-
рести, веселит в радости, подкрепляет, когда он устанет от ра-
боты, лечит и предохраняет его от болезни!..» Такое похваль-
ное слово водке продолжается на четырех страницах и заклю-
чается так: «Всё подтверждает, что русскому человеку нужно
пить водку. Итак, в славу и благоденствие русского царства,
/гей, русский, водку!» (стр. 4).—После таких аргументов, и фило-
софических и нравственных, в особенности же патриотических,
что значат все ваши, гг. моралисты, возгласы о пагубных след-
ствиях распространения употребления водки? Зачем вы, гг. про-
свещенные владельцы и хозяева, запрещаете вашим слугам
посещать кабаки? Зачем удерживаете ваших крестьян от хмель-
ного разгулья? Зачем вы, гг. медики, утверждаете, и дово-
дами науки и статистическими сочинениями, что люди, пью-
щие водку, и скорее зябнут на холоде и чаще замерзают, не-
жели вовсе непьющие? Просто оттого, что вы не читаете издания
г. Е. Фишера^ которое, как дважды два — четыре, докажет вам
необходимость пить водку не только для собственного вашего
здоровья и счастья, но даже для славы и благоденствия вашей
родины! Прочтите, прочтите, мм. гг., реченное издание г. Е.Фи-
шера: вы сами станете пить водку, вас обуяет восторг неизъ-
яснимый, вы раскинетесь под деревом, подобно некоему пала-
дину или менестрелю, изображенному на приложенной в конце
книжки картинке, и будете мечтать, а может быть, и говорить
или просто спать, если выпьете немножко слишком во славу
и благбденствие русского царства!
37. Сельские беседы для народного чтения. Притчи и по-
вести. В 12-ю д. л. 18 стр.1
В этой книжице заключается в некотором роде оппозиция
предыдущей книжице: впервой, как мы видели, была доказана
польза водки; в последней старик Наум говорит: «Пей, да не
опохмеляйся. (,) Пей, да не упивайся». На эту тему расска-
зана повесть на 17 страницах о том, как два брата, Савелий
да Иван, отправились в Петербург, положили пить, да не упи-
159
ваться, пить, да не опохмеляться. Сказано, да не сделано (стр.4).
Ребята кутнули порядком, и один из них спился с круга, так
что надобно было лечить его от запоя. Вероятно, Савелий и Иван
читали «Сельские беседы для народного чтения. Полезные со-
веты. Книжка 5. Издание Е. Фишера» и увлсклисыюхвальным
словом водке. Да и как не увлечься!..
Вообще, ныне вышедшие три книжки «Сельских бесед»,
как могли убедиться читатели, достоинством своим не отстают
от прежде изданных г. Е. Фишером. Нам остается и теперь
пожалеть только о типографских станках, как о существах
безответных, которые трудятся, как видно, неутомимо над про-
изведением на свет этих жалких «Сельских бесед».
38. Юродивый мальчик в железном зеленом клобуке. Сечи
нение асессора и кавалера Афанасия Анаев-
с к о г о. Издание первое (?). Санкт-Петербург. В тип.
Карла Фейерштейна. 1844. В 16-ю д. л. 24 стр.1
Этот юродивый мальчик — явно беглец из дома умалишен-
ных. Поэтому нимало не удивительно, что он бумажный колпак
на голове своей вообразил железным зеленым клобуком:
чего не представится сумасшедшему! А что он сошел с ума —
в этом нет никакого сомнения: послушайте, какой вздор гово-
рит он:
Так говорил юродивый мальчик; смотря на небо: «Здесь в красной
день сквозь Солнца орашает маленький дождик — Гармония, И репы —
звук милый.Всё прельщает.— Я вижу там, в лесу, недалеко от монастыря,
хор певчих. Их кадансы задались и вверх тонки голоса завились. Возле
певчих дети какого-то фабриканта — много молодых военных офицеров,
помещиков и баккалавр с ними. Верно, здесь, в лесу, составлена порядоч-
ная пирушка. Еще, что я вижу: баккалавр скидает верхнее платье и
бегает по роще с молодежью. Вероятно, он это делает, чтоб несколько
забыть свои горести и печали. Да здесь много разного сословия ученых
людей и студентов.— Вот уже и речь какой-то говорит.— Беловолосые
мальчики пошли цветы собирать. Они увидят меня — узнают — окружат
меня — будут снимать с меня зеленый клобук и марать белый кафтан.
Поирежнему станут шутить надо мной. Им смехи, а мне слезы. Как
прокрасться? Где пройти мне в кустарники? Везде народ! Я скрыл свой
язык, а говорю, и вот подслушивают меня.— Один уже приглашает то-
варищей для поимки меня.— Полечу в лес и скроюсь в темноте оного».
Крик: «Юродивый! юродивый мальчик здесь. Бегите, бегите, пой-
маем его. Он уже говорит — я слышал сам». Бегут толпою дети. Ищут его,
но нигде не находят и возвращаются к своему стану.
«Оставьте его,— сказал отец Александр:— вероятно, какая ни есть
важная причина заставила его от людей скрываться».
На сие возразил фабрикант: «Его могут здесь звери растерзать».
Александр. «Провидение его сохраняет».
Фабрикант. «Надо знать: чем он питается? Я ни за какое счастие не
согласился бы жить в лесу, особо иметь одному ночлег в этих звериных
убежищах. Признаюсь? для меня кажется: это ужасно! я сейчас прикажу
160
дать знать начальнику монастыря1 и попрошу его, чтоб он приказал
кому ни есть поймать сего лесного жителя, который юродствовал в горо-
де и давно пропал из оного без вести». ^
Александр. «Не опасайтесь! Обитатели лесные без произвола никому
не вредят. Этот лес в древность был игралищем. В нем три помещика всю
жизнь свою провели в забавах, роскошах и увеселениях, а при старости
лет построили вот тот монастырь,— указав на него рукою:— назвали его
по своему наименованию Трегуляй странноприемлющий. По выражению,
что сами возле этого места всегда трое гуляли и принимали здесь гостей,
хотя бы совсем им были незнакомы. Я пленяюсь сим отличным местоположе-
нием. Воспоминая свои горести, не нахожу другого утешения, как облечь
себя в черную мантию.— Обет сей исполню твердо.— Мне более ничего не
осталось.— По окончании наук в баккалаврской академии, проживши
с супругой только один год, лишился ее. Она оставила после родов мла-
денца.— Я оставлю его на произвол судьбы. Но чтоб не предаться
унынию, малодушию и скучной печали, я развлекаюсь здесь, может, в
последний раз, друзья, с вами!»
Фабрикант с гостями. «Ах, ваше преподобие, отец Александр! Уже-
ли мы сладостных поучений ваших более не услышим?»
Александр: «Отчего? Кто мне воспретил говорить то, что приятно
людям? >>
Фабрикант с гостями. «Скажите теперь в последний раз что ни есть
из своего сочинения, которое вы неоднократно с жаром говорили наи-
зусть в публичных собраниях».
Александр. «Нет! согласитесь вы со мной: напишите вы сами прилич-
ную песнь; приличную собранию сему. Избегайте в ней всякой критики
и чтоб военные офицеры, находящиеся ныне между вас, изложили в
ней благородный военный характер, который они получили при воспита-
нии в корпусах. Коснитесь в песни предстоящей войны с иноплеменными
державами, а вы, гг. дережеры, сочините на сию песнь новую музыку,
и всё это, пока накрывают столы, пред обедом, чтоб было готово и певчие
в память сего собрания нам с музыкой пропели б».
Перед обедом певчие пели сначала «Боже, храни царя». Через час,
когда подали вотку, певчие запели с музыкой и с утонченным искусством
новую песнь, сочиненную собранием ученых людей в следующем содер-
жании:
Не отвергай здесь искрения совета,
Ты в нем найдешь здоровье и покой.
Творец продлит тебе несчетны лета,
Его десница будет над тобой.
Итак, любезный брат, покинь навеки
Вид мрачной скорби и печали злой;
\ Пусть ежедневно льются счастья реки
И все дары благие над тобой.
С тобой мы еместе торжество встречаем,
Надеясь счастьем пользоваться в нем,
С тобой мы чашу в поле разделяем,
И путь к блаженству мы с тобой найдем»
Ликуйте с нами, все граждане.
Ликуйте в стогнах и среди полей.
Прославьте храбрость нашу вы заране;
Мы кровь прольем за вас и за царей.
11 Белинский, т. VIII
161
Не удивляйтесь, читатели, всей этой галиматье: ведь ее го-
ворят сумасшедшие. Фабрикант, гости и прочие — всё это
такие же сумасшедшие, как и юродивый мальчик: оттого и нет
никакого смысла в их прозе и стихах. Музыка должна быть того
же свойства, но мы предоставляем судить о ней музыкантам —
в доме умалишенных. К этой книжонке, неопрятно напечатан-
ной на серой бумаге, приложена картинка работы юродивого
мальчика, о которой тоже имеют право судить только живо-
писцы из дома умалишенных.
Но в конце книжки находятся стихи, которые, без всякого
сомнения, сочинены самим асессором и кавалером Аф( е )анасием
Анаевским, и потому в них не видно никаких нехороших призна-
ков. «Я (говорит оный асессор и кавалер) пропою вам песнь,
которая сочинена для Ломоносова в следующем содержании:
Божественной лирой
Кто всех пленял,
Тот голос пред порфирой
Не изменял.
Не сам ли Ломоносов
Царям певал
И точно как философ
На камень стал.
За труд, им посвященный,
Прилична честь.
И в дар ему священный
Споем мы песнь,
Поем любовь и красоты,
И век златый.
Собрав из книг его цветы,
Зришь правоты.
Дан им урок, чтоб бога чтить,
Хвалить, любить,
Царя хранить, всех веселить
И дар излить.
И всё это напечатано на российском языке в 1844 году от
рождества Христова!.. Да, г. асессор и кавалер Аф(е)анасий
Анаевский — просто гений! Он победил и Федота Кузьмичева,
сына природы, который берет мысли из-под черепа, и г. Клас-
сена, именующего себя бездарным и паровою затычкою,
и г. Милькеева, упоительно воспевшего в громкой оде русскую
сивуху, и г. Браита, автора «Жизни, как она есть», и всех быв-
ших, сущих и будущих сочинителей в этом роде! Хвала ему!
В его лице Петербург победил Москву с ее Орловыми, Кузьми-
чевыми, Классенами и со всею ее литературою и журналисти-
кою в настоящее время!г
162
39. Русская драматическая литература.
Новогородцы. Драматическое представление в пяти дей-
ствиях и восьми картинах, в стихах, с песнями.1
Сочинитель этой длинной и тяжелой пьесы2 хотел предста-
вить в форме драмы историческую и частную жизнь Великого
Новагорода во всей ее полноте и со всеми ее подробностями;
но по бедности своей в средствах (которые состоят в фантазии
и разных других талантах) он, т. е. сочинитель, представил,
на удивление и восторг александрийской публики, множество
лиц без образов, которые ходят, говорят, машут руками, сами
не зная для чего. Тут есть всё — и посадник, и бояре, и вольница,
и купец ганзейский, и паломник, и юродивый,— словом, вся-
кого жита по лопате; нет только смысла, толка, ума, вдохнове-
ния, таланта. Вместо Великого Новагорода, мы видим шайку
негодяев и мерзавцев, которые уводят насильно дочь честного
любекского купца; и из этих молодцов всех отвратительнее
Алеша и Самсонович. Последний до того возненавидел немцев,
убивших его сына в честном бою, что готов зарезать и задушить
всякого немца только за то, что он — немец, и ему в этом случае
всё равно — старик, женщина, девушка, младенец, лишь бы
в их жилах текла немецкая кровь! Для изъявления своей вящ-
шей ненависти к немцам он хвалится своим презрением к вино-
градному вину и хлебает ушатами одну чистую сивуху. Истин-
ный герой! Но таково обилие этого нового «драматического пред-
ставления» великими характерами (пьющими одну сивуху),
что Самсонович не более, как одно из второстепенных лиц,
а герой нелепой пьесы — Ростислав, сын новогородского посад-
ника, негодяй и крикун. Налгав на себя небывалые на белом
свете страсти, он кривляется, кричит, ломается, так что зритель
впросоньях (от аплодисманов) то и дело готов спросить его:
Да из чего ж беснуетесь вы столько? 8
Если б у этого Ростислава была в мозгу хоть искорка ума,
он отвечал бы протяжно зевающему зрителю: «Да я и сам не
знаю; сочинитель заставил меня нести этот вздор — так у него
и спрашивайте». Но как Ростислав совершенно невинен в уме,
то он продолжает на все вопросы отвечать надутою галиматьею
о пламени в крови, о диком безумии и о том, что немка околдо-
вала и ввела его с ума, отчего он и стал дурак-дураком. Так
как все наши «драматические представления» идут от изуродо-
ванного г-м Полевым Шекспирова «Гамлета»,4 то в «Нового-
родцах» есть и сумасшедшая Офелия, иначе Евлампия. Впрочем,
эта «неземная дева» и в полном разуме говорила такой вздор,
так жеманилась и ломалась, что зрителю нельзя было заметить,
с которой минуты она сошла с ума. Рассказывать содержание
всей этой нелепости — нет силы и возможности, а потому,
махнув рукою, перестанем говорить о ней — до нового какого-
нибудь «драматического представления».
Сигарка. Комедия в одном действии, соч. Н. А. Полевого.
Семен Иванович Телятинский женат и не ревнив, а друг
его, Павел Яковлевич Ягунов, вдов и ревнив. Оба эти достой-
ные друга уезжают в город, и к Анне Ивановне Телятинской
является дочь Ягуиова в мужском платье, с хлыстом в руке
и сигаркою в зубах. Разумеется, из этого завязываются сцены
ревности, пока всё не обнаруживается к торжеству Телятин-
ского и позору Ягунова. Всё это совершенно в русских нравах,
и для присяжных сочинителей и посетителей Александрийского
театра кажется очень забавным и остроумным.
Дочь русского актера. Оригинальная шутка-водевиль в
одном действии, соч. П. И. Г.1
Эта пьеса в комическом роде — то же самое, что «Нового-
родцы»2 в трагическом, т. е. галиматья галиматей и всяческая
галиматья. Она основана на избитом и неправдоподобном пере-
одевании и мистификации: героиня пьесы, переодеваясь цы-
ганкою и форейтором, морочит дурака-жениха своего, а
г. Мартынов пляшет с нею salterello.*
40* Герой нашего времени. Сочинение М. Лермон-
това. Издание третье. С.-Петербург. В типографии
Глазунова. 1843. В 12-ю д. л. 173—250 стр.3
Какие есть странные критиканы и судьи!.. Один из них
недавно объявил, что он хвалил «Героя нашего времени», сочи-
нение Лермонтова, покуда поэт был жив, но когда поэт умер,
он (критикан) решился рассуждать о творении его хладнокровно
и очень удивляется людям, которые и теперь, когда из этого
дарования уж нельзя ничего извлечь для своих страстей, продол-
жают выдавать «Героя нашего времени» за что-нибудь выше ми-
ленького ученического эскиза. В самом деле, ведь не расчет!..
Наш критикан не таков. Он тотчас переменяет тон и называет
произведение, от которого прежде приходил в восторг, учени-
ческим эскизом. «Это,— говорит он,— просто неудавшийся
опыт юного писателя, который еще не умел писать книг, учился
писать; слабый, нетвердый очерк молодого художника, кото-
* Буквально: подпрыгиванье (итал.).— Ред.
164
рый обещал что-то — великое или малое, неизвестно, — но
только обещал. Тут на всяком шагу виден еще человек, который
говорит о жизни без всякой опытности, об обществе без наблюде-
ния, о своем времени без познания прошедшего и настоящего,
о свете но сплетням юношеским, о страстях по слуху, о людях
по книгам, и думает, будто понял сердце человеческое — из
разговора в мазурке, будто может судить о человечестве, потому
что глядел в лорнетку на львенков, гуляющих по тротуару
(как ново это всё и остроумно!). Даровитому от природы Лер-
монтову повредило в этой книге именно то, что делает смешным
всякого двадцатилетнего мудреца. Он слишком рано принялся
за роман: в его лета еще не пишут этого род?/ сочинений» (с ка-
ким достоинством и с какою уверенностию сказана эта послед-
няя фраза!). Далее критикан уверяет, что «Герой нашего
времени» совсем не герой нашего времени... В самом деле так!
Лермонтов представил нам человека, пожираемого жаждою
деятельности, который, чтоб заглушить эту неудовлетворен-
ную жажду, чтоб делать что-нибудь, волочился за женщинами...
Ну, что это такое?
Разве это недуг нашего времени?.. И что это за жажда?
И какой деятельности ему хотелось? Ну играл бы в преферанс,
приобретал... Приобретение — вот недуг нашего времени; при-
обретатель— вот настоящий герой нашего времени... Это-
го героя поймут, узнают в лицо все — и умные и глупцы,
но чтоб понять первого, какого изобразил нам Лермонтов,
нужно... да, одним словом, долго ли усомниться даже в самом
существовании того, чего сам никогда не чувствовал? А и эта
палящая, тревожная жажда — удел не каждой натуры...
Вот почему идея «Героя нашего времени» для многих оста-
валась доныне тайною и останется для них тайною навсегда!
И вот где, между прочим, источник этих простодушных вос-
клицаний: «Какой же это герой нашего времени? Где же ви-
дели вы таких людей?» Да, не спорим, нигде не видали; это
фарс, ложь во всех отношениях,— да, во всех. Кроме своей
нелепой жажды, Печорин еще и эгоист, дурной человек...
а мы, герои своего времени, мы разве дурные люди? Разве
не говорим мы с достоинством о чести и разве не отворачиваемся
с негодованием от гнусных картин порока? Разве не составляет
добродетель основы всех наших романов и разве не кричим
мы против безнравственности, если писатель представит нам
сына, который не повинуется отцу, жену, у которой недостает
героизма терпеливо нести крест свой — побои и тиранство
мужа! И разве не страшно казнит общественное мнение подоб-
ные отступления от общепринятого порядка, когда они слу-
чаются в жизни?.. Разве дурно платим мы карточные долги?
Разве водятся за нами такие грешки, как за Печориным? Нет,
165
нет и нет! Мы прекрасные люди, а Печорин — вздор, миф,
клевета на современного человека... Да и весь-то роман —
что много толковать?— дрянь! То ли дело «Идеальная кра-
савица», «Аббаддонна», «Блаженство безумия»1—вот настоя-
щие романы! вот великие произведения! Молод умер Лермон-
тов; не успел он поучиться у старых писателей, не дождался
«Идеальной красавицы»! Оттого-то, вот именно оттого нет
в его произведении ни наблюдательности, ни знания жизни,
ни остроумия, ни слогг/...2 Впрочем, и мы до сей поры не до-
ждались окончания знаменитой «Красавицы». Изобретен новый
способ извинять обещания, которые сдерживать почему-либо
нет охоты. Прежде, бывало, посулят сорок томов истории
да разных драм и романов, выдадут десятую долю да и помал-
чивают, как будто «оно там так и нужно».3 Теперь — другое
дело: такие неустойки делаются разве только из скромности.
Негде печатать! Нужно уступить место дорогим гостям, зна-
менитым писателям, которых произведения, верно, будет пуб-
лике прочесть гораздо приятнее. И так в течение целого года,
а пожалуй, и десяти... Иной может весь век уступать свое
место в книге другим и считать себя сочинителем. Способ
прекрасный! Жаль, что он удобно приложим только к жур-
налистике и его нельзя вообще приложить к литературе!
Третье издание «Героя нашего времени» ни лучше, ни
хуже второго.
41. ПАРИЖСКИЕ ТАЙНЫ
Роман Эжена Сю. Перевел В. Строев. Санкт-Петер-
бург. 1844. Два тома, восемь частей.1
История европейских литератур, особенно в последнее вре-
мя, представляет много примеров блистательного успеха,
каким увенчивались некоторые писатели или некоторые сочи-
нения. Кому не памятно то время, когда, например, вся Анг-
лия нарасхват разбирала поэмы Байрона и романы Вальтера
Скотта, так что издание нового творения каждого из этих пи-
сателей расходилось в несколько дней в числе не одной тысячи
экземпляров. Подобный успех очень понятен: кроме того,
что Байрон и Вальтер Скотт были великие поэты, они проло-
жили еще совершенно новые пути в искусстве, создали новые
роды его, дали ему новое содержание; каждый из них был Ко-
ломбом в сфере искусства, и изумленная Европа на всех пару-
сах мчалась в новооткрытые ими материки мира творчества,
богатые и чудные не менее Америки. Итак, в этом не было ни-
чего удивительного. Не удивительно также и то, что подоб-
ным успехом, хотя и мгновенным, пользовались таланты обык-
новенные: у толпы должны быть свои гении, как у человечества
есть свои. Так, во Франции, в последнее время реставра-
ции, выступила под знаменем романтизма на сцену литера-
туры целая фаланга писателей средней величины, в которых
толпа увидела своих гениев. Их читала и им удивлялась вся
Франция, а за нею, как водится, и вся Европа. Роман Гюго
«Notre Dame de Paris»* имел успех, каким бы должны поль-
зоваться только величайшие произведения величайших ге-
ниев, приходящих в мир с живым глаголом обновления и воз-
рождения. Но вот едва прошло каких-нибудь четырнадцать
лет — и на этот роман уже все смотрят, как на tour de force**
таланта замечательного, но чисто внешнего и эффектного,
как на плод фантазии сильной и пламенной, но не дружной
* «Собор Парижской богоматери» (франц.).— Ред.
** верх ловкости (франц.).— Ред.
167
с творческим разумом, как на произведение ярко блестящее,
но натянутое, всё составленное из преувеличений, всё напол-
ненное не картинами действительности, но картинами исклю-
чений, уродливое без величия, огромное без стройности и гар-
монии, болезненное и нелепое. Многие теперь о нем даже со-
всем никак не думают, и никто не хлопочет извлечь его из Леты,
на глубоком дне которой покоится оно сном сладким и непро-
будным. И такая участь постигла лучшее создание Виктора
Гюго, ci-devant* мирового гения: стало быть, о судьбе всех
других и особенно последних его произведений нечего и гово-
рить. Вся слава этого писателя, недавно столь громадная
и всемирная, теперь легко может уместиться в ореховой скор-
лупе. * Давно ли повести Бальзака, эти картины салонного
быта с их тридцатилетними женщинами, были причиною об-
щего восторга, предметом всех разговоров? давно ли ими щего-
ляли наши русские журналы? Три раза весь читающий мир
жадно читал, или, лучше сказать, пожирал историю «Одного
из тринадцати», думая видеть в ней «Илиаду» новейшей обще-
ственности? А теперь у кого станет отваги и терпения, чтоб
вновь перечитать эти три длинные сказки?2 Мы не хотим этим
сказать, чтоб теперь ничего хорошего нельзя было найти в со-
чинениях Бальзака или чтоб это был человек бездарный:
напротив, и теперь в его повестях можно найти много красот,
но временных и относительных; у него был талант и даже за-
мечательный, но талант для известного времени. Время это
прошло, и талант забыт,— и теперь той же самой толпе, ко-
торая от него с ума сходила, нимало нет нужды, не только
существует ли он нынче, но и был ли когда-нибудь.3
При всем том едва ли какая-нибудь эпоха какой-нибудь
литературы представляет пример успеха, сколько-нибудь по-
добного тому, каким увенчались в наши дни пресловутые
«LesMysteres de Paris». ** Мы не будем говорить о том, что этот
роман, или, лучше сказать, эта европейская Шехеразада, яв-
лявшаяся клочками в фельетоне ежедневной газеты, занимала
публику Парижа, следовательно, и публику всего мира, где
получаются французские газеты (а где же они не получаются?),—
ни того, что, по выходе этого романа отдельным изданием,
он в короткое время был расхватан, прочитан, перечитан,
зачитан, растрепан и затерт на всех концах земли, где только
говорят на французском языке (а где не говорят на нем?),
переведен на все европейские языки, возбудил множество тол-
ков, еще более нелитературных, нежели сколько литератур-
ных, и породил великое желание подражать ему,— ни того,
* в прошлом (франц.).— Ред.
** «Парижские тайны» (франц.).— Ред.
168
что в Париже готовится новое великолепное издание его с кар-
тинками работы лучших рисовальщиков. Всё это в наше время
еще не мерка истинного, действительного успеха/ В наше время»
объем гения, таланта, учености, красоты, добродетели, а сле-
довательно, и успеха, который в наш век считается выше ге-
ния, таланта, учености, красоты и добродетели,— этот объем!
легко измеряется одною мерою, которая условливает собою
и заключает в себе все другие: это — ДЕНЬГИ. В наше время i; ,,.,
тот не гений, не знание, не красота и не добродетель, кто не ;//
нажился и не разбогател. В прежние добродушные и невеже- '
ственные времена гений оканчивал свое великое поприще или
на костре, или в богадельне, если не в доме умалишенных;
ученость умирала голодною смертью; добродетель имела одну
участь с гением, а красота считалась опасным даром природы.
Теперь не то: теперь все эти качества иногда трудно начинают /
свое поприще, зато хорошо оканчивают его: сухие, тонеиь- ;
кие, бледные смолоду, они, в лета опытной возмужалости, j
толстые, жирные, краснощекие, гордо и беспечно покоятся '■
на мешках с золотом. Сначала они бывают и мизантропами
и байронистами, а потом делаются мещанами, довольными
собою и миром. Жюль Жанен начал свое поприще «Мертвым
ослом и гильотинированною женщиною», а оканчивает его
продажными фельетонами в «Journal des Debats», в котором
основал себе доходную лавку похвал и браней, продающихся
с молотка. Эжен Сю в начале своего поприща смотрел на жизнь
и человечество сквозь очки черного цвета и старался выка-
зываться принадлежащим к сатанинской школе литературы:
тогда он был не богат. Теперь он принялся за мораль, потому
что разбогател... Кроме большой суммы, полученной за «Париж-
ские тайны», новый журналист, желающий поднять свой жур-
нал, предлагает автору «Парижских тайн» сто тысяч франков
за ого новый роман, который еще не написан... Вот это успех!
И кто хочет превзойти Эжена Сю в гениальности, тот должен (,
написать роман, за который журналист дал бы двести тысяч ,
франков: тогда всякий, даже не умеющий читать, но умеющий \
считать, поймет, что новый романист ровно вдвое гениальнее
Эжена Сю... Эстетическая критика, как видите, очень простая:
всякий русский подрядчик с бородкою и счетами в руках мо-
жет быть величайшим критиком нашего времени...
Кажется, вопрос о «Парижских тайнах» решился бы этим
и коротко и удовлетворительно; но, верные нашим убеждениям, >
которые для всех, обладающих значительным капиталом
нравственности, людей могут почесться предубеждениями,—
мы хотим взглянуть на «Парижские тайны» с другой точки
и померить их другим аршином, кроме их успеха, т. е. кроме
заплаченных за них денег. Это мы считаем даже нашею обя-
169
занностью, потому что «Парижские тайны» имели большой
успех и в России, как и везде. Благодаря хорошему, хотя и
неполному, переводу г. Строева, с этим романом теперь может
познакомиться и та часть русской публики, которая не может
читать иностранные произведения в оригинале. О «Париж-
ских тайнах» говорят и толкуют у нас и в провинции, а неко-
торые столичные журналы1 отпускают прегромкие фразы
о гениальности Эжена Сю и бессмертии его «Парижских тайн»,
оставляя, впрочем, для своей публики непроницаемою тайною
причины такой гениальности и такого бессмертия. В свое время
мы уже сказали наше мнение и в отделе «Иностранной словес-
ности» представили мнение одного из лучших современных
критиков во Франции о «Парижских тайнах».2 Этого было бы
и довольно; но могли ли мы тогда думать, чтоб «Парижские
тайны» до такой степени могли заинтересовать русскую пуб-
лику? Говорить же о предметах общего интереса — дело жур-
нала. Итак, будем еще говорить о «Парижских тайнах».
Основная мысль этого романа истинна и благородна. Автор
хотел представить развратному, эгоистическому, обоготво-
рившему златого тельца обществу зрелище страданий не-
счастных, осужденных на невежество и нищету, а невеже-
ством и нищетою — на порок и преступления. Не знаем, за-
ставила ли эта картина, которую автор нарисовал, как умел,
заставила ли она содрогнуться это общество среди его тор-
говых и промышленных ор^ий; но знаем, что она раздражила
это общество, — и оно обвинило автора— в безнравственности!
В наше время слова «нравственность» и «безнравственность»
сделались очень гибкими, и их теперь легко прилагать по про-
изволу к чему вам угодно. Посмотрите, например, на этого
господина, который с таким достоинством носит свое толстое
чрево, поглотившее в себя столько слез и крови беззащитной
невинности,— этого господина, на лице которого выражает-
ся такое довольство самим собою, что вы не можете не убедиться
с первого взгляда в полноте его глубоких сундуков, схоро-
нивших в себе и безвозмездный труд бедняка и законное на-
следство сироты. Он, этот господин с головою осла на туловище
быка, чаще всего и с особенным удовольствием говорит о нрав-
ственности и с особенною строгостию судит молодежь за ее
безнравственность, состоящую в неуважении к заслуженным
(т. е. разбогатевшим) людям, и за ее вольнодумство, заклю-
чающееся в том, что она не хочет верить словам, не подтверж-
денным делами. Таких примеров можно найти тысячи, и нимало
не удивительно, что в наше время являются люди, которые
Сократа называют надувалою, мошенником и опасным для
нравственности юношества безумцем.3 К особенной черте
характера нашего времени принадлежит то, что за всякую
170
правду, за всякое благородное движение, за всякий честный
^поступок, непосредственно и фактически объясняющий зна-
чение нравственности и неумышленно обличающий разврат-
ных моралистов, вас сейчас назовут безнравственным. Этим
ужасным словом встречен был в Париже и роман Эжена Сю:
значит, автор достигсвоей цели,— письмо его дошло по ад-
ресу... «Парижские тайны» даже подали повод к администра-
тивным прениям в Палате депутатов: таков был успех этого
романа...
Чтоб для большинства русской публики сделать понятнее
чрезвычайный успех «Парижских тайн», надо объяснить мест-
ные и исторические причины такого успеха. Причины эти при-
надлежат теперь истории, о них перестала говорить политика:
следовательно, они сделались уже предметом исторической
критики. Королевскими повелениями в 1830 году была из-
менена французская хартия;1 рабочий класс в Париже был
искусно приведен в волнение партиею среднего сословия
(bourgeoisie). Между народом и королевскими войсками завя-
залась борьба. В слепом и безумном самоотвержении народ
не щадил себя, сражаясь за нарушение прав, которые нисколько
не делали его счастливее и, следовательно, так же мало ка-
сались его, как и вопрос о здоровье китайского богдыхана.
Сражаясь отдельными массами из-за баррикад, без общего
плана, без знамени, без предводителей, едва зная против кого
и совсем не зная за кого и за что, народ тщетно досылал
к представителям нации, недавно заседавшим в абонированной
камере: этим представителям было не до того; они чуть не
прятались по погребам, бледные, трепещущие. Когда дело
было кончено ревностию слепого народа, представители гю-
выползли из своих нор и по трупам ловко дошли до власти,
оттерли от нее всех честных людей и, загребя жар чужими
руками, преблагополучно стали греться около него, рассуж-
дая о нравственности. А народ, который в безумной ревности
лил свою кровь за слово, за пустой звук, которого значения
сам не понимал, что же выиграл себе этот народ? — Увы!
тотчас же после июльских происшествий этот бедный народ
с ужасом увидел, что его положение не только не улучшилось,
но значительно ухудшилось против прежнего. А между тем,
вся эта историческая комедия была разыграна во имя народа
и для блага народа! Аристократия пала окончательно; мещан-
ство твердою ногою стало на ее место, наследовав ее преиму-
щества, по не наследовав ее образованности, изящных форм
ее жизни, ее кровного презрения, высокомерного великоду-
шия и тщеславной щедрости к народу. Французский проле-
тарий перед законом равен с самым богатым собственником
(proprietaire) и капиталистом; тот и другой судится одинаким
171
судом и по вине наказывается одинаким наказанием; но беда
в том, что от этого равенства пролетарию ничуть не легче.
Вечный работник собственника и капиталиста, пролетарий весь
в его руках, весь его раб, ибо тот дает ему работу и произвольно
назначает за нее плату. Этой платы бедному рабочему не всегда
станет на дневную пищу и на лохмотья для него самого и для
его семейства; а богатый собственник с этой платы берет
99 процентов на сто... Хорошо равенство! И будто легче уми-
рать зимою, в холодном подвале или на холодном чердаке, с же-
ною, с детьми, дрожащими от стужи, не евшими уже три дня,
будто легче так умирать с хартиею, за которую пролито столь-
ко крови, нежели без хартии, но и без жертв, которых она тре-
бует?.. Собственник, как всякий выскочка, смотрит на ра-
ботника в блузе и деревянных башмаках, как плантатор на
негра. Правда, он не может его насильно заставить на себя
работать; но он может не дать ему работы и заставить его уме-
реть с голода./Мещане-собственники — люди прозаически-поло-
жительные. Их любимое правило: всякий у себя и для себя.
Они хотят быть правы по закону гражданскому и не хотят
слышать о законах человечества и нравственности. Они честно
платят работнику ими же назначенную плату, и если этой
платы недостаточно для спасения его с семейством от голодной
смерти, и он с отчаяния сделается вором или убийцею,—
их совесть спокойна — ведь они по закону правы! Аристокра-
тия так не рассуждает: она великодушна даже по тщеславию,
Tib'принятому обычаю. По тому же самому она всегда любила
ум, талант, науку и искусство и гордилась тем, что покро-
вительствовала им. Мещанство современной Франции подражает
аристократии только в роскоши и тщеславии, которые у него
проявляются грубо и пошло, как у Мольерова мещанина eq,
дворянстве (bourgeois-gentilhomme). И вот за кого народ жерт-
вовал своею жизнию! По французской хартии избирателем\
и кандидатом может быть только собственник, который с своей
недвижимости платит подати не менее четырехсот франков
в год. Следовательно, вся власть, всё влияние на государство
сосредоточены в руках владельцев, которые ни единою каплею
крови не пожертвовали за хартию, а народ остался совершенно
отчужден от прав хартии, за которую страдал. У нас, в России,
где выражение «умереть с голода» употребляется, как ипер-
бола, потому что в России не только трудолюбивому беднякуг
но и отъявленному лентяю-нищему нет решительно никакой
возможности умереть с голода,— у нас, в России, не все
поверят без труда, что в Англии и во Франции голодная смерть
для бедных самое возможное и нисколько не необыкновенное
дело. Несколько недель, два-три месяца болезни или недо-
статка в работе,— и бедный пролетарий должен умереть
172
с семейством, если не прибегнет к преступлению, которое
должно повести его на гильотину. Вот почему мы и распростра-
нились об этом предмете, как тесно связанном с содержанием
«Парижских тайн». Бедствия народа в Париже выше всякой
меры превосходят самые смелые выдумки фантазии.
Но искры добра еще не погасли во Франции — они только
под пеплом и ждут благоприятного ветра, который превратил
бы их в яркое и чистое пламя. Народ — дитя, но это дитя растет
и обещает сделаться мужем, полным силы и разума. Горе научи- j
ло его уму-разуму и показало ему конституционную мишуру |
в ее истинном виде. Он уже не верит говорунам и фабрикантам1
законов и не станет больше проливать своей крови за слова,
которых значение для него темно, и за людей, которые любят
его только тогда, когда им нужно загрести жар чужими рука-
ми, чтоб воспользоваться некупленным теплом. В народе уже
быстро развивается образование, и он уже имеет своих поэтов,
которые указывают ему его будущее, деля его страдания и не
отделяясь от него ни одеждою, ни образом жизни. Он еще
слаб, но он один хранит в себе огонь национальной жизни
и свежий энтузиазм убеждения, погасший в слоях «образован-
ного» общества. Но и теперь еще у него есть истинные друзья:
это люди, которые слили с его судьбою свои обеты и надежды
и которые добровольно отреклись от всякого участия на рынке
власти и денег. Многие из них, пользуясь европейскою извест-
ностию, как люди ученые и литераторы, имея все средства
стоять на первом плане конституционного рынка, живут и тру-
дятся в добровольной и честной бедности. Их добросовестный
и энергический голос страшен продавцам, покупщикам и акцио-
нерам администрации,— и этот голос, возвышаясь за бедный,
обманутый народ, раздается в ушах административных антре-
пренеров, как звук трубы судной. * Стоны народа, передавае-
мые этим голосом во всеуслышание, будят общественное мне-
ние и потохму тревожат спекулянтов власти. С этими честными
голосами раздаются другие, более многочисленные, которые
в заступничестве за народ видят верную спекуляцию на власть,
надежное средство к низвержению министерства и занятию
его места. Таким образом, народ сделался во Франции вопро-
сом общественным, политическим и административным. По-
нятно, что в такое время не может не иметь успеха литератур-
ное произведение, героем которого является народ. И надо
удивляться, как дух спекуляции, обладающий французскою
литературою, не догадался ранее схватиться за этот неисчер-
паемый источник верного дохода!..
Эжэн Сю был этим счастливцем, которому первому вошло
в голову сделать выгодную литературную спекуляцию на
имя народа. Эжен Сю не принадлежит к числу тех немногих
173
литераторов французских, которые, махнув рукою на мер-
зость запустения общественной нравственности, добровольно
отказались от настоящего и обрекли себя бескорыстному слу-
жению будущего, которого, вероятно, им не дождаться, но
которого приближению они же содействовали. Нет, Эжен Сю —
человек положительный, вполне сочувствующий материаль-
ному духу современной Франции. Правда, некогда он хотел
играть роль Байрона и кривлялся в сатанинских романах
вроде «Атар-Гюля», «Хитано», «Крао»; но это оттого, что тогда
книгопродавцы и журналисты еще не бегали за ним с мешками
золота в руках. Сверх того, мода на поддельный байронизм
уже прошла, да и лета Эжена Сю давно уже должны были сде-
лать его благоразумным и заставить сойти с ходуль. Он всегда
был добрым малым и только прикидывался демоном средней
руки, а теперь он — добрый малый вполне, без всяких претен-
зий, почтенный мещанин в полном смысле слова, филистер кон-
ституционно-мещанской гражданственности и, если б мог по-
пасть в депутаты, был бы именно таким депутатом, каких нужно
теперь хартии. Изображая французский народ в своем романе,
Эжен Сю смотрят на него, как истинный мещанин (bourgeois),!
смотрит на него очень просто, — как на голодную, оборванную I
чернь, невежеством и нищетою осужденную на преступления.
Он не знает ни истинных пороков, ни истинных добродетелей
народа, не подозревает, что у него есть будущее, которого
уже нет у торжествующей и преобладающей партии, потому
. что в народе есть вера, есть энтузиазм, есть сила нравственности.
\Эжен Сю сочувствует бедствиям народа: зачем отнимать у него
благородную способность сострадания, — тем более, что она
обещала ему такие верные барыши? но как сочувствует — это
другой вопрос. Он желал бы, чтоб народ не бедствовал и,
перестав быть голодною, оборванною и частью поневоле пре-
ступною чернью, сделался сытою, опрятною и прилично себя
ведущею чернью, а мещане, теперешние фабриканты законов
во Франции, оставались бы попрежнему господами Франции,
образованнейшим сословием спекулянтов. Эжен Сю показы-
вает в своем романе, как иногда сами законы французские
бессознательно покровительствуют разврату и преступлению.
И, надо сказать, он показывает это очень ловко и убедительно;
но он не подозревает того, что зло скрывается не в каких-нибудь
отдельных законах, а в целой системе французского законо-
дательства, во всем устройстве общества. Чтоб показать, как
Эжен Сю обнаруживает невольное...покровительство некоторых
французских законов и самого судебного порядка пороку
и поступлению, выпи романа небольшой отрывок.
Сцена в тюрьме; один из преступников говорит с своею сестрою,
которая пришла навестить его:
174
— Ну, сестрица Анна, не ребячься,— сказал он':— мы не видались
шестнадцать лет; если ты будешь закрывать лицо платком, так мы не уз-
наем друг друга...
— Брат! бедный брат! как ты опять попал в тюрьму?
— Что ж делать?.. Когда меня выпустили из галер, я везде просил
работы, никто не захотел принять меня... Я умел только делать фокусы,
чего вовсе не нужно в маленьком городке, куда меня сослали на житье...
Я пробираюсь в Париж; на дороге мне захотелось есть... я украл...
— Молчи!..— сказала Анна, опасаясь, что сторож услышит опасное
признание ее брата.
— Не беспокойся! Я был пойман с поличным и во всем признался;
всё кончено...
— Боже мой! ты говоришь это так хладнокровно...
— Если буду говорить горячекровно, что выиграю?.. Адвокат ска-
зал мне, что меня пошлют лет на двадцать на галеры...
— Да ты там умрешь, ты такой слабый!..
— Ничего! Мне хочется посмотреть море! Притом же, по слабости
моей, меня употребят на какую-нибудь легкую работу... Я буду рассказы-
вать сказки и заставлю начальников любить меня, а товарищей — ува-
жать меня...— Ба! да ты и сама, судя по твоему платью, ездишь не в ка-
рете... А что твои дети, муж?
— О! не говори мне о нем... Вот уж три года, как он бросил меня
с детьми, обобрал всё имение и продал...
— Бедная сестра! как же ты жила с тремя детьми?
— Я работала у бахромщика; соседки стерегли моих детей; я начинала
богатеть, добрые благодетели наградили меня милостями; старшая дочь
помогала мне... У меня уж было спрятано тридцать пять франков, как
вдруг муж возвратился... Он отнял у меня деньги, поселился у нас,
не работал, напивался всякий день и бил меня, когда я жаловалась.
— Подлец!
— Этого мало: он привел с собою свою приятельницу, и ее на-
добно было терпеть! Мало-помалу он начал продавать наши мебели...
Предвидя разорение, я пошла к адвокату посоветоваться и спросить, как
остановить мужа...
— Да ты просто бы выгнала его!
— Хорошо, да я не имела права!.. Адвокат сказал мне, что муж мо-
жет располагать имуществом жены и ничего не делать, что это несчастие,
которому следует покориться, что присутствие его приятельницы дает
мне право требовать развода и раздела... но что на развод надобно четы-
реста или пятьсот франков... а я в год столько не наживу!.. Где занять
столько денег?
— Да,— прервал Пик-Винегр с негодованием:—французское право-
судие слишком дорого для бедняков. Вот ты моришь себя трудами для
воспитания детей, а муж тебя бьет и грабит; ты просишь защиты у закона,
а подьячие тебе отвечают: вы правы, муж ваш подлец, вас избавят от него,
только пожалуйте пятьсот франков!..
— Послушай,— продолжал Пик-Винегр, обращаясь к сестре: —
зачем же ты пе прятала деньги от мужа?
— Я прятала, да он так меня бил, что я была принуждена уступить
ему... не из боли, а потому что я говорила себе: если он изобьет меня так,
что мне нельзя будет работать, если переломит мне руку, кто станет хо-
дить за моими детьми, кормить их?.. Если меня отвезут в больницу, они
в это время умрут с голоду!.. Вот почему я отдавала деньги мужу, только
бы уцелеть и работать.
— Бедная женщина!..
— А однако ж я никогда никому не делала зла; я хотела только ра-
175
ботать, угождать мужу и ходить за детьми... Как быть!.. На свете есть
счастливцы и несчастные, как есть добрые и злые!
— Да, и добрые-то удивительно как счастливы!.. Наконец, избави-
лась ли ты от мужа?
— Он ушел, продав мою кровать и колыбели моих детей!.. Один раз
он сказал мне: «У нас дочь красавица, глупо не пользоваться ее
красотою!»
— А! продав мебель, он хотел продать и детей!
— Когда он это сказал, я вышла из себя, мои упреки заставили его
покраснеть... Он прибил меня, ушел, и с тех пор я больше не видала его...
Теперь я спокойна!.. Одно мучит меня: я не могу помочь тебе, братец...
однако ж постараюсь...
— Ба! ты думаешь, что я соглашусь принять твою помощь? Напротив,
я буду собирать деньги с заключенных за мои сказки, а если они не дадут,
так ничего не услышат... А ты, между тем, работай, трудись: когда ты
опять наживешь что-нибудь, муж придет ограбить тебя снова... да>
пожалуй, продаст и дочьу как продал кровати...
— О! нет! он скорее убьет меня!
— Тебя-то он не убьет, а ее продаст... Ведь адвокат сказал, что муж
твой — хозяин в доме, пока вас не разделят, а на раздел надобно пятьсот
франков!.. У тебя нет пятисот франков, так отдавай мужу всё... и дочь!
Он поведет ее куда захочет...
— Боже' мой! Если такая низость возможна, где же правосудие?
— Французское правосудие, как говядина... слишком дорого, для
бедных!— закричал Пик-Винегр с громким хохотом.— Если нужно
послать в тюрьму или на галеры, так это делается даром!.. Если нужно
отрезать голову... Это тоже даром... Но если нужно оградить чест-
ную женщину от мужа-грабителя, который хочет и может продать дочь,
так правосудие стоит пятьсот франков!.. Ну! бедная Анна, обойдись без
него!
— О! твои слова поселяют смерть в душе моей!..
— Да и у меня смерть в душе, как я подумаю о твоей участи... об
участи твоего семейства... я вижу, что не могу помочь тебе... Я всегда
смеюсь... Но у меня два смеха, смех веселый и смех печальный... У меня
нет ни духу, ни силы быть злым, сердитым или мстительным... Я всегда
рассказываю истории, в которых злодеи получают достойное наказание...
У меня есть одна повесть — «Гринтале и Резака», которую я расскажу
сегодня вечером и напишу для твоих детей; это их позабавит... (ч. 7,
•стр. 65—67).
А вот и еще рассказ той же самой Анны, которую чита-
тель встречает уже в больнице и от которой он узнаёт конец
ее истории с мужем и дочерью:
— Мой муж был добрый ремесленник, потом расстроился... бросил
меня с детьми, продав всё, что у нас было. Я работала, добрые люди
помогали мне; я поправлялась, как вдруг явился муж мой с какой-то
■женщиной и отнял у меня последнее.
— И вы не могли остановить его?
— Надобно было разводиться по закону, а французский закон слиш-
ком дорог для бедных: людей!.. Вот что случилось: назад тому три дня я
сидела с детьми и работала... входит муж. По лицу его я увидела, что он
пьян... «Я пришел за Катериной»,— говорил он. Я тотчас обняла дочь
и отвечала ему: «Куда поведешь ее?»—«Не твое дело, она моя дочь и дол-
жна идти за мной». Вся кровь бросилась мне в голову; я знаю, что та
женщина, которая приходила к нам с моим мужем, давно подбивает его
на черное дело...
176
— О! какое чудовище!
— «Не отдам дочери,— кричала я Дюпору:—я знаю, что вы хотите
с ней сделать!» — «Не упрямься или я убью тебя»,— отвечал он; губы
его побледнели от гнева. Катерина с плачем бросилась ко мне на шею и
кричала: «Я хочу остаться у маменьки!»... Дюнор взбесился, вырвал у
меня дочь, ударил меня ногой в грудь, я упала... О! он, верно, не посту-
пил бы так дурно со мною, если б был не пьян...
— Какой злодей!
— Он бил меня ногами... ругал меня... Дети бросились на колена
просить за меня... Тут он, как бешеный, сказал дочери: «Ступай за мною или
я непременно убыо мать!» Кровь текла у меня горлом... я не могла дви-
нуться, но всё" еще кричала Катерине: «Не уходи, лучше пусть убьет
меня».— «Замолчишь ли ты?»— вскричал Дюиор и ударил меня так, что
я упала без памяти.
— Боже мой! Боже мой!
— Когда я пришла в себя, мальчики мои плакали.
— А дочь ваша?
— Он увел ее,— отвечала несчастная мать, рыдая.— Он прибил и
увел ее!
— И вы не пожаловались комиссару?
— Я об этом не подумала в первую минуту; я только могла плакать
о Катерине... Скоро всё тело мое разболелось... Я не могла ходить. Тут
я вспомнила, что говорила брату: муж так прибьет меня, что мне придется
идти в больницу, и тогда что будет с моими детьми?.. Вот я и в боль-
нице: что ж будет с моими детьми?..
— Так во Франции нет правосудия для бедных людей?
— Оно слишком дорого!.. Соседи мои послали за комиссаром. Он
пришел с письмоводителем... Мне не хотелось жаловаться на мужа, но
мысль о дочери принудила меня... Я сказала только, что во время ссоры
за дочь он толкнул меня... Это ничего, но я хочу, чтоб мне возвратили
дочь... чтоб не развратили ее.
— Что же отвечал вам письмоводитель?
— Что муж мой имеет право увести дочь, потому что он не разведен
со много; что жаль будет, если моя дочь испортится от дурных советов, но
это одни предположения, а нельзя основать жалобы на предположениях.
«Требуйте развода,—сказал письмоводитель:—побои, нанесенные вам
мужем, его поведение с дурною женщиной,— всё это послужит в вашу
пользу, и вам отдадут дочь... А иначе он имеет право оставить ее у себя».—
«Требовать развода! а у меня нет денег, да еще я должна кормить де-
тей»...— «Что ж мне делать,— отвечал письмоводитель:— так надобно»...
И потому, что так надобно, дочь моя месяца через три будет таскаться по
улицам... (Часть 8-я, стр. 52—44).
Этого отрывка достаточно, чтобы дать понятие об идее
«Парижских тай и» даже и не читавшим этого романа, и потому
больше выписывать не нужно. Автор водит читателя по та-
вернам и кабакам, где сбираются убийцы, воры, мошенники,
распутные женщины, — по тюрьмам, где подозреваемые в
преступлении посажены в одну комнату с уличенными во мно-
жестве преступлений, с бежавшими не один раз с галер,— в боль-
ницы, где для пользы науки бедная женщина должна расска-
зывать своему доктору, при множестве его учеников, симптомы
своей болезни, а после этого, если в ней есть женский стыд,
чувствовать усиление болезни,— в домы умалишенных, ко-
12 Белинский, т. VIII т*7
торые, по описанию автора, представляют глазам филантропа
более утешительное зрелище, чем все другие общественные
заведения,— по чердакам pi по подвалам, где скрываются бед-
ные семейства, круглый год бледные от голода и изнурения,
а зимою дрожащие от стужи, потому что они не знают, что
такое дрова. В этих чердаках и подвалах — жилищах нищеты
и отчаяния — часто живут высокие добродетели, но еще чаще
гнездится разврат и преступление. Но что говорить о тех не-
счастных, которые сами себя называют детьми мостовой и
с малолетства служат предметом спекуляции для подобных
им нищих? — Разврат и преступление, так сказать, ждут их
на пороге жизни, чтоб схватить в свои когти и повлечь по всем
мытарствам побой, голода, обид, презрения, угнетения, на-
казаний, тюрем, галер, воспитывая в них закоренелых злодеев.
Всё это составляет содержание романа Эжена Сю. Мысль его —
как из этого достаточно видно — благородная и прекрасная;
взглянем на исполнение.
С этой стороны «Парижские тайны» являются самым жалким
и бездарным произведением. Завязка,^омацал основан.а на лжи
и призраке, какими погнушалась бы в наше время даже сколь-
ко-нибудь порядочная мелодрама. И эта ложь, эта призрач-
ность в особенности бросаются в глаза даже самому невзыска-
тельному читателю в герое и героине романа, т. е. в его
светлости принце Родольфе Геролынтейнском и ее светлости
единородной дщери его, Певунье, воспитаннице Сычихи и на-
хлебнице Яги-бабы. Оставив свои наследственные владения,
в которых, видно, по их микроскопической мелкости, его свет-
лости нечего было делать, Родольф живет в Париже, занимаясь
таким делом, которое может прийти в голову разве только ка-
кому-нибудь подрядчику повестей в фельетоне журнала, но
которое, слава богу, в наш прозаический век не придет в голо-
ву никому, тем менее принцу. Переодетый в блузу работника,
Родольф шатается по кабакам и тавернам Сите и дерется там
на кулачки с убийцами, ворами и мошенниками, защищая, как
истинный Дон Кихот, слабых и невинных, наказывая порок и
награждая добродетель. По словам автора, Родольф «отличался
красотою, но не мужественною; его бледность, его полузакры-
тые черные глаза, ленивая походка, рассеянный взгляд, иро-
ническая улыбка показывали человека, отжившего век (хотя
ему было не более тридцати лет); казалось, он был расслаблен
аристократическою невоздержностию (хотя он легко одолевал
страшных бойцов и силачей)». Мы бы никак не догадались о
причине победоносности его светлости, если бы наперсник его,
Мурф, в разговоре с ним же не подсказал нам о нем следующих
биографических подробностей: «Кребб научил вас боксировать,
Лакур передал вам искусство бороться и драться на палках,
178
знаменитый Бертран ' превратил вас в удивительного бойца
на шпагах; вы убиваете ласточку на лету из пистолета; у вас
стальные мускулы». Видите ли: всё, что нужно для искателя
приключений, для Дон Кихота XIX века, для наполнения
невозможными и небывалыми приключениями пошлого романа
вроде Шехеразады! Играя в приключения и в опасности, Ро-
дольф играет и в добродетель и в высокие чувства,— и во всех
родах этих игр он ужасный эффектер. Освободив Певунью из-
под опеки Яги-бабы, он не сказывает ей этого, везет ее за город
будто для прогулки, привозит на свою собственную мызу, и
только там Певунья узнаёт, что она уже не зависит больше от
Яги-бабы и что для нее есть честное и прекрасное убежище,
даже добродетельная мать в особе г-жи Жорж/Всё это делается
сюрпризом и с эффектами; всё это могло иметь преплохие след-
ствия для бедной protegee, которой злая судьба велела быть
предметом эффектного покровительства. Так и случилось:
Певунью увезли злодеи, и если Сычиха не испортила ее
прекрасного лица купоросною кислотою, так это потому, что
для эффекта романа автору нужно было и в гроб положить свою
героиню прекрасною. Для этого он придумал чудесное сред-
ство: злодею Мастаку послать страшный сон, пробудивший
в нем раскаяние, которое и побудило его помешать Сычихе
изуродовать Певунью, хотя этого, по слепоте своей, он совсем
не был в состоянии сделать. Между тем Певунью поместили
в тюрьму, потом выпустили, утопили в реке, спасли, выле-
чили,— и Родольф ничего этого не знает за множеством дел.
Всё это ужасно глупо и пошло, но всё еще далеко не конец глу-
постям и пошлостям романа. Родольфу нужно завладеть Маста-
ком; но он сам запутывается в своих сетях и должен погибнуть.
Однако ж не бойтесь: роман только начинается, а Родольфу
предстоит еще наделать много разных эффектов. И вот он
ухитряется написать в кармане несколько строк и ловко вы-
бросить бумажку за окно кареты, а верный Мурф ловко ее под-
хватывает. Всё это не помешало, однако ж, Родольфу полететь
в погреб. Там он должен был захлебнуться смрадною водою, на
его груди уже спасаются крысы, он уж задыхается, падает без:
чувств; но не трепещите, читатели, ведь это еще только первая
часть романа — впереди целые семь частей да еще с эпилогом,
а куда они годятся, если Родольф не будет в них эффектировать?
И вот почему Резака так счастливо, т. е. так натянуто, спасает
его. Таким же чудом Мурф получает несмертельную рану от /
руки Мастака, который во всяком другом случае не умеет
поражать иначе, как на смерть. Суд над Мастаком и ослепле-
ние его возбудили негодование в некоторых гуманных фран-
цузских критиках. И в самом деле, это было бы возмущающею
душу картиною, если бы не было смешною мелодрамою, пошлым
театральным эффектом. Посмотрите, ка& затейливы суд и
эта казнь! Что ни черта — то мелодраматический фарс. Монолог
Родольфа к Мастаку — пародия на любой монолог Шиллерова
Карла Моора. Кстати о черном докторе Давиде: как .и в его
истории выказывается донкихотство Родольфа! Плантатор
так гнусно бесчеловечно поступил с негром Давидом и креол-
кою Сосили, что всякий честный человек не мог не почесть себя
вправе спасти их, имея к тому средства. Но Родольф эффек-
тер, он не любит делать добро просто; он задал себе вопрос,
имеет ли он право самоуправно лишать господина слуги?
II вследствие этого он расчел, сколько стоило плантатору воспи-
тание Давида, что стоит раб-негр и раба-креолка, и сонному,
пьяному плантатору в полночь отдает двойную против расчета
сумму. Скажите, бога ради: если вы найдете возможность из
берлоги разбойника вырвать попавшегося к нему в плен несчаст-
ного,— неужели вы будете рассчитывать, что стоило этому
разбойнику содержание его пленника, и заплатите вдвое более
против расчета?.. Как эта черта отзывается мещанством и ка-
питализмом, которые законность и справедливость допускают
только в денежных делах? И отчего же совестливый и чуждаю-
щийся самоуправства Родольф не усомнился почесть себя вправе
лишить зрения, конечно, великого злодея, но для кары кото-
рого были правительство, законы, эшафот? — Он хотел его
лишить возможности делать зло — я дал ему возможность еще
наделать зла; он хотел дать ему возможность раскаяться —
и в чем же мы видим это раскаяние? Неужели в убийстве Сычихи,
убийстве, учиненном в исступлении ярости, которое, однако
же, не помешало'Мастаку на нескольких страницах читать
Сычихе исполненные реторической шумихи монологи, забыв,
что Сычихе совсем не до них, а для Хромушки они, как и следо-
вало, были ужасно смешны?..
Таким же точно выказывается Родольф в своих отношениях
к маркизе Дарвиль. Маркиз женился на ней обманом, утаив
от нее, что он страдает падучею болезнию. С горя она влюби-
лась в Родольфа, но, как женщина без ума и такта, позволила
играть собою графине Саре,.которая возбудила в ней недовер-
чивость к Родольфу и любовь к Шарлю Робсру, набитому ду-
раку. Маркиза решается даже на тайные свидания с этим глуп-
цом, и только одна нерешительность спасает ее от следствий
этих свиданий. При последнем ее чуть было не поймал муж; но
всезнающий и везде поспевающий Родольф спас ее. В эту-то
женщину влюблен Родольф. Он предлагает ей, для рассеяния,
делать добро, и она начинает играть в добро. Всё это приторно
до последней степени.
*<,-. Но до сих пор Родольф только эффектер и фразер; мы уви-
дим, что он просто глуп. Он венчается с умирающею Сарою,
180
чтоб иметь право объявить Певунью своею законною дочерью.
А для чего это? И что за принцесса, что за владетельная княжна,
окруженная штатс-дамами и фрейлинами,— Певунья, воспи-
танница Сычихи, девушка шестнадцати лет, всю жизнь провед-
шая с ворами и мошенниками, растленная и оскверненная всею
грязью порока, хотя и невольного и бессознательного, но тем не
менее порока? К лицу ли ей, возможна ли для нее роль владе-
тельной княжны? Не лучше ли, не естественнее ли было бы,
если б Родольф оставил ее на руках г-жи Жорж, или, уж если
ее убивало присутствие людей, знавших о прежней ее жизни,
найти ей уголок в Германии и видеться с нею инкогнито, как
с своею дочерью?
Теперь, что за лицо эта Певунья? Сначала, в трактире, с
Родольфом и Резакою, она довольно естественна и даже инте-
ресна; но когда она вдруг освобождается от грязи, в которой
более десяти лет топтали ее ногами убийцы, воры и мошенники,
и вдруг, ни с того, ни с сего делается «девою идеальною» и «не-
земною», она перестает быть естественною и делается пошлою,
скучною. Мы не спорим против того, что сердце ее было чисто
по своей натуре, что она способна была к раскаянию и страда-
нию при мысли о прежней жизни, но всё это должно было про-
явиться в пей естественно, без идеальничанья; на ее жизни на-
всегда должны были остаться следы грязи, которой не смыли
бы воды целого океана. А ей, видите ли, довольно было руко-
мойничка водицы, чтоб сделаться чище голубки, невиннее
младенца. Какая пошлая натяжка! И потому нелепее, пошлее,
приторнее, натянутее и скучнее эпилога к роману, где дей-
ствие перенесено в Геролыптейн, ничего нельзя вообразить.
В сравнении с этим эпилогом даже «Семейство», чувствительный
роман Фредерики Бремер, кажется чем-то сносным!1
Между тем на этих двух неестественных и невозможных во I
всех отношениях лицах основано всё здание романа. Почему, \
вместо их, автор не придумал лиц интересных, но возможных, |
происшествий занимательных, но простых? Потому, что для это- ;
го нужен был талант, и притом большой талант, ибо истинно ;
изящное просто и естественно. А у доброго Эжена Сю дарования I
может хватить на какую-нибудь повесть вроде «Полковника
Сюрвиля» — не больше; взявшись за что-нибудь большее,
он по необходимости должен стать на ходули и впасть в мело-
драму.
Мы не видим достаточной причины, почему бы Певунья
непременно должна была оказаться дочерью немецкого князя.
По крайней мере, из этого ничего не вышло, кроме сантимен-
тального вздора и пошлых эффектов. Явно, что автор в этой
завязке рассчитывал на чувствительных читателей, которые
любят в романах необыкновенные столкновения, особенно
1S1
родственные, годные только для~наполнения пустоты романа,
чуждого всякой концепции, всякого творчества.
Г-жа Жермень и сантиментальный, безличный и безобразный
сын ее — лица совершенно лишние в романе. Между тем, из
желания Родольфа отыскать Жермена вытекают в романе все до
пошлости чудесные похождения его.
Мастак, Сычиха, Полидори, Сесили — лица неестественные
и невыдержанные. Что они такое, по мысли автора? Чудовища
ли природы или жертвы воспитания и других неотразимых
причин? Но в первом случае не следовало бы автору быть столь
щедрым на такие редкие произведения натуры; а во втором —
показать нам причины их искажения и найти в их душах хотя
какие-нибудь следы человечности, как он показал их в Резаке.
Что это лица мелодраматические, сшитые на живую нитку,
довольно привести для доказательства одну черту. Полидори,
которого Родольф принуждает быть палачом Феррана, говорит
ему: «Князь наказывает преступление преступлением, сообщ-
ника — сообщником... Я не должен покидать тебя по его при-
казанию^ возле тебя, как тень...Я заслужил эшафот, как ты...»
и проч. Подумаете, это говорит обратившийся на путь заблуд-
ший человек,— ничуть не бывало: это говорр1т нераскаянный
изверг, отравитель, убийца, вор,— всё, что угодно... И это поэ-
зия, творчество! Нет, это просто — Шехеразада! Лучше всех
этих извергов очерчен Жак Ферран. Самая мысль — изобра-
зить гнусного злодея, пользующегося в обществе репутациею
нравственного человека, достойна внимания; но автор не вы-
держал ее, перехитрил, принес ее в жертву великому госпо-
дину Родольфу — и вышла мелодрама! Безумная любовь Феррана
к Сесили кажется ужасною натяжкою и не возбуждает в чита-
теле ни доверия, ни интереса. Полидори, умирающий от ядови-
того кинжала Сесили, и Родольф, случаем спасающийся от той
же смерти,— эффект. Лучше всех других злодеев изображены —
вдова Марсиаль (не везде, впрочем, выдержанная), дочь ее Тык-
ва (очень хорошо очерченная) и Скелет. Графиня Мак-Грегор
обрисована довольно удачно, хотя и переутрироваиа; но братец
ее Том очень похож на болвана, с которым играют в вист, когда
недостает четвертого. Он потому только вертится в романе,
что без него Саре нельзя таскаться по кабакам и харчевням...
Что же, спросят нас, неужели в «Парижских тайнах» нет
ничего хорошего и есть только одно дурное? Нет: в целсщ.лтат
роман — верх нелепости, но частности в нем не дурны. Таковы
характеры"— Резаки (впрочем^ невыдержанный), Марсиаля
и особенно Волчихи, Пик-Винегра, Риголетты, доктора Гри-
фона, г. и г-жи Пипле. Не дурны некоторые эпизоды, как-то:
рассказ в тюрьме Пика-Винегра, страдания баронессы Фер-
мой и ее дочери, картина страдания семейства Морель, история
182
Луизы, сцены на острове Грабителя. Но всё это не более, как
не дурно, и во всем этом виден не даровитый живописец-творец,
а ловкий ученик Академии, набивший руку, присмотревшийся
к картинам мастеров и кое-как умеющий сплеча чертить фи-
гуры, иные так себе — недурные, а иные очень плохие, и ни-
когда не умеющий написать ничего полного и стройного. Мно-
гое, что в русском писателе показалось бы талантом, во фран-
цузском — не более, как образованность, навык, привычка.
Язык французский до того выработан, что редкий француз не
умеет прекрасно владеть им; стихии общественной жизни до
того разнообразны и определенны, что есть откуда брать гото-
вые материалы для сочинений — умей лишь копировать хо-
рошо; литература французская до того богата, что всякому
легко блистать чужим умом и чужим талантом при небольшом
количестве своих собственных.
Но в целом, повторяем, роман Эжена Сю — верх нелепости.
Большая часть характеров, и притом самых главных, безобраз-
но нелепа, события завязываются насильно, а развязываются
посредством deus ex machina.* Мы уже говорили о том и другом;
прибавим еще несколько черт касательно последнего. Много-
численные действующие лица поставлены в насильственные
отношения друг к другу. Так, например, Полидори развращает
Родольфа в его юности, помогает Саре Мак-Грегор,— и он же
помогает потом г-же Ролан отравить графиню Дорбиньи, мать
маркизы Дорвиль; сверх того, он сообщник Жака Феррана
во всех его злодействах и участвовал в погибели семейства Фер-
мой: видите ли, какой гордиев узел разных хитросплетений!
Но всезнающий, везде успевающий, великий Родольф не хуже
Александра Македонского справляется с этим узлом. Случай-
ная покупка комода на толкучем рынке и попавшееся в нем
письмо наводят Родольфа на следы баронессы Фермой, а квар-
тира в доме Красной руки дает ему возможность напасть на следы
Полидори, которого он узнаёт в ложном Брадаманти, и во-
время послать Мурфа в Нормандию для спасения глупого графа
Дорбиньи от яда. В самом деле, опоздай маркиза Дорвиль с Мур-
фом хоть минутою, — граф Дорбиньи был бы отравлен. Таким
же точно образом Родольф успел заблаговременно узнать о
злодейских умыслах Скелета и других преступников на жизнь
Жормена; кстати воротился тут Резака, о котором Родольф
думал, что он уже в Африке, и очень успешно и еще более эф-
фектно защитил Жермена. Смерть самого Резаки воспоследо-
вала также очень эффектно: во-первых, он умер за своего бла-
годетеля и, во-вторых, умер от ножа, которым сам убивал дру-
* искусственным разрешением; буквально: божество из машины (ла-
тип.),— Ред.
183
гих. Отчего же Мастак не погиб от ножа и даже нашел себе вер-
ное пристанище в доме умалишенных? за раскаяние? Но ведь
Резака тоже раскаялся и еще искреннее, не говоря уже о том,
что он никогда не был таким извергом, как Мастак? Отчего же
Сычиха погибла от рук, а не от кинжала, которым она в этот
же день смертельно ранила графиню Сару Мак-Грегор? А знаете
ли, зачем она ее ранила?— Затем, чтоб дать Родольфу возмож-
ность жениться на маркизе Дорвиль. Затем же застрелился и
маркиз Дорвиль... Как всё это пошло!
Некоторые смотрят на «Парижские тайны», как на дидак-
тический роман, и доказывают ими возможность и законность
дидактического рода поэзии. «Парижские тайны» действитель-1
но — роман дидактический, но он-то именно и доказывает
невозможность и незаконность дидактического рода поэзии.
Однако ж, скажут нам, этот роман достиг своей цели. Правда,
он заставил общество потолковать несколько времени о народе—
до новой новости; может быть даже, что вследствие его фран-
цузские законодатели поторопятся подумать о каких-нибудь
способах к улучшению участи несчастных бедняков — ив та-
ком случае роман полезен; но, тем не менее, он всё-таки не ро-
ман, а сказка, и притом довольно нелепая. Если б кто-нибудь,
узнав о тайном убийстве, написал повесть, которая навела бы
полицию на следы преступления,— поступок был бы прекра-
сен, а повесть была бы плоха, и все помнили бы случай, а повесть
тотчас же забыли бы. Такая же участь ожидает и «Парижские
тайны». Теперь пишутся уже «Лондонские тайны»,1— и кто
знает, может быть, год-другой все литературы и все театры за-
валятся тайнами и не тайнами разных городов, благодаря
торговому стремлейию разных мелкотравчатых писак! Но
в таком случае нелепость пожрет сама себя и погибнет от своего
собственного излишества, а о «Парижских тайнах» через год
ничего не будет слышно, словно1«ануТойи"в'воду. Такова судь-
ба всех дидактических произведений! Жорж Занд не сделала
романа из истории Фаншстты: она описала в своем журнале
дело, как оно было, но результаты этой небольшой статейки
будут посущественнее результатов всевозможных «Парижских
тайн».2
Нельзя не удивляться бездарности Эжена Сю, когда читаешь
его «Парижские тайны»: в них так и виден выписавшийся сочи-
нитель, какие есть и у нас на святой Руси. Мы сказали, что за-
вязка и ход его романа — верх нелепости, и что же? — Мысль
этой завязки и вообще весь характер его романа не ему принад-
лежат. «Парижские тайны — неловкое и неудачное подражание
романам "Диккенса. "Этот даровитый английский писатель до-
вольно известен у нас в России; все читали его «Николая
Никльби», «Оливера Твиста», «Бэрнеби Роджа» и «Лавку древ-
184
ностей»: стало быть, всякий может сам поверить справед-
ливость нашего замечания. Большая часть романов Диккенса
основана на семейной тайнеГ 15рбшён~нбе на произвол судьбы
дитя богатой и знатной фамилии преследуется родственника-
ми, желающими незаконно воспользоваться его наследством.
Завязка старая и избитая в английских романах; но в Англии,
земле аристократизма и майоратства, такая завязка имеет
свое значение, ибо вытекает из самого устройства английского
общества, следовательно, имеет своею почвою действительность.
Притом же Диккенс умеет пользоваться этою истасканною за-
вязкою, как человек с огромным поэтическим талантом. Во Фран-
ции теперь подобная завязка не имеет никакого смысла, и пото-
му бедный Эжен Сю принужден был в благородные отцы анга-
жировать немецкого владетельного князька. Мы уже видели,
как" умно и правдоподобно умел он развить эту пошлую за-
вязку. Злодеи, воры и мошенники, равно как и сцены нищеты
в романе Эжена Сю,— тоже плохие копии с мастерских, дыша-
щих страшною истиною действительности и художественною
жизнию картин Диккенса. Но особенно злодеи Зжена Сю смешны
и жалки в сравнении с злодеями Диккенса. Отчего же ни один
из романов сильно даровитого Диккенса не имел и сотой доли
того успеха, каким воспользовался роман почти бездарного
Эжена Сю? На это есть две причины, из которых одна делает
честь Диккенсу, а другая ЭжЩГ^бюгВо-первых, толпа любит
больше такие произведения, которые ей по плечу, й~хотя Дик-
кенс не принадлежит к числу великих поэтов, однако его талант
всё-таки выше разумения и вкуса толпы. Во-вторых, Диккенс—
англичанин, а Эжен Сю — француз. Как истинный англичанин,
Диккенс исполнен сухого, фарисейского морализма нации,
щШГыкшей подчинять справедливость политике, а нравстген-
ность—общественным выгодам. Как истинный художник,
Диккенс верно изображает злодеев и извергов жертвами дур-
ного общественного устройства; но, как истинный англичанин,
он никогда в этом не сознаётся даже самому себе.
Как француз, Эжен Сю не чужд симпатии к падшим и сла-
бым. Гуманность и чеТ^ШШГтббве'— одйайз самых резких черт
национального характера французов. Это отразилось с большею
или меньшею силою и истиною в «Парижских тайнах». Если
Сю нарисовал несколько отвратительных и неправдоподобных
чудищ, каковы Мастак, Сычиха и Полидори, — это для мело-
драматического успеха, стольнссомнениого в расчетах на толпу;
но в других злодеях автор старался показать неизбежных жертв
недос^а^ткрв_фрав1^уг-зско-го -общестБскиого устройства. Дети,
брошенные на мостовую, попавшиеся во власть грубых и жесто-
ких промышленников, не могут не говорить без восторга о слав-
ном житье их в тюрьме!.. Чего же хотите вы от них? И какое
185
имеете вы право считать себя лучше их и строго судить их?
Разве вы уверены, что при подобном образе жизни в лета дет-
ства вы остались бы людьми честными и нравственными? Пре-
ступника казнили за убийство — и его семейству, не участво-
вавшему в преступлении, нет прохода на улице от оскорби-
тельных восклицаний и упреков; ему нет работы, нет средств к
существованию: ему остается или умереть голодною смертью, или
приняться за воровство, а потом за убийство... Вот вопросы,
которые расшевелил Эжен Сю в своих «Парижских тайнах»,
и этим-то вопросам обязан его роман своим необыкновенным
успехом.
По всё-таки тут не меньшую роль играет и та причина, о
которой мы говорили выше. Назначение.гения — проводить
новую, свежую струю в поток жизни человечества и народов.
Но брошенной Тёнием идея принималась бы слишками медлен-
но^ если"бы не подхватывали ее на лету таланты и дарования,^
роль и назначение которых— быть посредниками между гедия-
ми и толпою. Даже искажая и делая пошлою мысль гения, они,
тем самым приближают ее к понятию толпы. Напиши Эжен
Сю свой роман без мелодраматических прикрас, просто, естест-
венно, с строгою верностью действительности,— его оценили
бы только те, для которых заключенная в нем идея отнюдь не
новость, и его не прочли бы именно те, для которых эта идея
совершенная новость. Разумеется, Эжен Сю не мог бы лучше
написать, если б и хотел, но потому-то и успел он, что талант
его по плечу десяткам и сотням тысяч читателей, и потому эти
десятки и сотни тысяч читателей теперь думают о том, о чем
прежде не думали, и знают то, чего прежде не знали.х
{РЕЦЕНЗИИ. МАРТ-АВГУСТ 1844 г.>
42. Гамлет. Трагедия В. Шекспира, перевод А. К р о н е-
берга. Харьков. В университетской тип. 1844.
В 8-ю д. л. 220 стр.1
Что современная русская литература находится в состоя-
нии запустения,— в этом теперь согласны почти все литера-
турные партии, во всем другом несогласные между собою.
Естественно, каждая из них силится объяснить причину та-
кого странного явления. Эти объяснения часто бывают восхи-
тительны своею наивностию, и если смотреть на дело со стороны,
то можно забавляться им, как игрою в жмурки: изъяснитель
с завязанными глазами и распростертыми вперед руками бегает
взад и вперед, бросается из стороны в сторону, ловя ускользаю-
щие от него искомые причины,- а зрители хохочут... Смешной
забавно! Одни говорят, что литература потому в упадке,что нет
книжной торговли, но им сейчас возражают, что книжной тор-
говли потому нет, что литература в упадке, ибо весьма естест-
венно, что торговля не может существовать, когда ей нечего
продавать. Следовательно, в этом объяснении остается несо-
мненным только факт, что литература в упадке, а причины этого
факта всё-таки нет. На беду объяснителей этого рода, сама
действительность взялась решить вопрос: книгопродавцы яви-
лись,— даже, по некоторым, воздвиглись новые деятели, ожи-
жители литературы, с самоотвержением решившиеся вновь
издавать старый хлам ее;2 другие книгопродавцы покупают
рукописи, платят авторам посильную плату, издают книги,—
,а литература попрежнему мертва, и книжная торговля в застое.
В этом принуждены были сознаться сами объяснители. Другие
говорят: литература оттого в упадке, что наши писатели ленивы,
мало пишут, ничего не делают и т. п. Но факты доказывают,
что теперь литераторы пишут по крайней мере не меньше, если
<еще не больше того, как писывали они в старину и во все хва-
леные времена русской литературы. Сколько является «драма-
тических представлений»; новым водевилям нет счета; повестей
187
не оберешься; иллюстрированных историй, оригинальных и пе-
реводных, вдоволь; нравоописательных и юмористических кни-
жек и тетрадок с картинками просто некуда девать. Нет, всё не
то! Третьи говорят: неуважение к талантам — вот причина
упадка литературы! Прекрасно! Но где же это неуважение, если
всё, что является в литературе отличного или порядочного,
жадно читается публикою в журналах, скоро раскупается в
отдельных книгах? «Мертвые души», напечатанные в числе
трех тысяч экземпляров, давно уже распроданы до последнего
экземпляра; «Сочинения Николая Гоголя» в четырех частях
почти совсем разошлись в какой-нибудь год времени, несмотря
на то, что из них около трех частей составлено из старых,
давно уже известных публике статей; сочинения Лермонтова
то и дело издаются; повести графа Соллогуба, давно прочитан-
ные в периодических изданиях, хорошо распродавались и хо-
рошо распродаются, изданные отдельно. А между тем, эти три
писателя, особенно два первые, подвергались, подвергаются и,
вероятно, еще долго будут подвергаться «неуважению» со сто-
роны разных аристархов. В целой книге нельзя пересказать
всех браней, которые напечатаны на сочинения Гоголя; о Лер-
монтове теперь пишут, что так как он уже умер и от него ника-
ких барышей ожидать нельзя, то уже смешно его хвалить, а падо
его бранить и, на первый случай, заметить, например, что в его
«Герое нашего времени» нет знания жизни, света, людей, чело-
веческого сердца и что. всего этого следует искать в «Девах
чудных» и разных «драматических представлениях». * Правда,
«неуважение» вредит многим талантам; но если оно, даже до-
веденное до ожесточения, не могло повредить некоторым,—явный
знак, что дело не в «уважении», не в «неуважении», а в достоин-
стве сочинений, в силе таланта, который сам собою заставляет
уважать себя. Некоторые сочинители для лучшего хода своих
сочинений издают журналы и газеты, в которых их сочинения
весьма «уважаются», но, увы! всё это теперь уже нисколько не
помогает горю.2 Наконец, нам недавно случилось читать где-то
мнение, что русская литература упала не от чего другого, как
от журнальной полемики!.. Это мнение не ново: оно повторя-
лось очень часто в доброе старое время и брошено занегодностшо.
Кому-то вздумалось возобновить его. Очевидно, что возобно-
ви те ль сродни падшим от полемики сочинениям: иначе он так
горячо не напал бы на эту мнимую причину и о споли того руше-
ния русской литературы. А прекурьезное мнение! Ради самой
юродивости его нельзя пропустить его без внимания. Поле-
мика составляет душу иностранных литератур; в сравнении с
нашею, иностранная полемика —то же, что океан в сравнении
с ручейком. Отчего же иностранные литературы не погибли от
полемики? Возобновитель курьезного мнения говорит, между
188
прочим, что журнальные брани лишили русскую литературу
всякого довррия у публики, которая будто бы поверила всем
воюющим сторонам в том, что они говорят одна 6 другой, и —
перестала читать по-русски... Именно так! Но кто же читает
русские журналы, из которых одни «Отечественные записки»
имеют более трех тысяч подписчиков?— неужели иностранцы?
А ведь что было писано против «Отечественных записок», как
бранили их разные журналы и разные сочинители?.. Кто рас-
купил «Мертвые души», наповал разруганные половиною на-
ших журналов, как произведение пошлое и бездарное?.. Да и
когда полемика была тише, если не в настоящее время? Глазам
не веришь, читая брани, которые некогда печатались на Пуш-
кина, а, между тем, Пушкина все читали!.. Нет, скорее одною
из причин запустения русской литературы можно почесть то,
что у нас еще и теперь не стыдятся показываться в печати мне-
ния, подобные тому, что какая-нибудь литература может
пасть от полемики...
Много есть разных причин упадка нашей литературы в
настоящее время. В первой книжке «Отечественных записок»
1844 года мы в отделе Критики изложили некоторые из этих
причин.* Главнейшие из них,— во-первых, преждевременная
смерть Пушкина и Лермонтова. Первый сделал очень много,
но еще больше обепДал сделать, судя по его посмертным сочи-
нениям. Второй только что начал было обнаруживать всю огром-
ность своего таланта. Гоголь редко является в печати. Не-
сколько талантов, более или менее ярких, не могут сделать не-
заметным недостаток в людях гениальных, а гениальных людей
не могут создать ни «уважение», ни процветание книжной тор-
говли: их творит природа. Во-вторых, теперь русская литера-
тура вышла на такую дорогу и приняла такое направление, что
многие люди, недавно считавшиеся великими талантами, не-
вольно обратились в людей с посредственными дарованиями;
многое из того, что прежде восхищало публику, теперь наводит
ла нее зевоту, а некоторые ci-devant* любимцы публики, вос-
пользовавшиеся под шумок ее неопытностию, теперь тщетно
напоминают ей о себе разными новыми трудами своими и вос-
торженными «уважениями» этих трудов: в первых публика ви-
дит старьте погудки на новый лад, во вторых — уж слишком
неловкую и грубую проделку...2
Между причинами упадка современной литературы есть и
такие, которые так очевидны и понятны, что нечего распростра-
няться о них; кто же по в состоянии сам проникнуть в них, тому
толковать — всё равно, что с глухим говорить шоиотом. Но
одна, также из главных причин, состоит сколько в незрелости
* в прошлом (франц.).— Ред.
189
нашей литературы, столько и в разнохарактерности читателей,
составляющих нашу публику. Мы достигли уже до того, что
у нас не может не иметь хода роман, повесть, комедия, озна-
ченные печатью истинного и самобытного таланта, особенно,
если содержание романа, повести или комедии касается нашей
русской действительности. Но только этим и ограничивается
наш успех. Он велик — это правда; но одного его еще мало.
Искусство, в общем значении этого слова, еще далеко не вошло
в потребность нашей публики; дельные сочинения даже по части
истории — науки, которая в Европе преобладает над всеми
другими,— дельные сочинения теоретические не составляют еще
потребности публики... Но обратимся собственно к искусству.
У нас, повидимому, любят Шекспира. Некоторые драмы его
имели огромный успех на сцене, а потому расходились счастливо
и книгами. Но в этом-то успехе и видна вся детскость эстети-
ческого образования нашей публики. Больше всех других драм
Шекспира имел успеха на сцене «Гамлет», поставленный на
театр и напечатанный в 1837 году г. Полевым. До этого времени о
существовании «Гамлета» большинство нашей публики как буд-
то и не подозревало. А между тем, еще в 1828 году был издан
русский перевод этой драмы г. Вронченко — необыкновенно'
даровитым переводчиком. В переводе «Гамлета» г-на Врончен-
ко, конечно, есть свои недостатки, потом'у что совершенного
ничего не бывает в делах человеческих и совершенные перево-
ды гораздо менее возможны, чем совершенные оригинальные
произведения; но в то же время перевод «Гамлета» г. Вронченко
отличается достоинствами великими: в нем веет дух Шекспира
и передается верно глубокий смысл создания, а не буква. И что
же? — Самые достоинства перевода г. Вронченко были причи-
ною малого успеха «Гамлета» на русском языке! Такое колос-
сальное создание, переданное верно, было явно не под силу
нашей публике, воспитанной на трагедиях Озерова и едва воз-
высившейся до «Разбойников» Шиллера. Г-н Полевой переде-
лал «Гамлета». Он сократил его, выкинул многие существен-
нейшие места, исказил характеры и из драмы Шекспира
сделал решительную мелодраму, как Дюси сделал из нее клас-
сическую трагедию. Но всё это сделано г. Полевым без всяких
особенных соображений, единственно потому, что он понял
Шекспира, как понимает его, например, Дюма и другие по-
борники подновленного романтизма, именно — как романти-
ческую мелодраму. И это было причиною неимоверного успеха
«Гамлета» на сцене и в печати: «Гамлет» был сведен с шекспи-
ровского пьедестала и придвинут, так сказать, к близоруко-
му понятию толпы; вместо огромного монумента ей показали
фарфоровую статуэтку — и она пришла в восторг.1 Так же точно
держится на сцене чей-то преплохой перевод «Лира» именно пото-
190
му, что в нем оставлены только эффектные места, а всё вели-
чественное течение внутренней драмы, основанной на глубокой
идее и борьбе характеров, раздроблено на мелкие*, врозь теку-
щие, не связанные между собою ручейки.1 После «Гамлета»
г. Полевого, г. Вронченко издал свой перевод «Макбета», кото-
рый имел еще менее успеха, чем «Гамлет»: суровое величие и
строгая простота этого творения, переданные переводчиком со
всею добросовестностию, без всякого угодничества вкусу боль-
шинства, без всяких вылощенных прикрас, были сочтены тол-
пою за шероховатость и прозаичность перевода. И теперь пе-
ревести вновь «Гамлета» или «Макбета» значит только втуне
потерять время: всякий скажет вам, что он уже читал ту и дру-
гую драму. Черта замечательная! Она показывает, что все го-
няются за сюжетом драмы, не заботясь о художественности
его развития. В Англии целая толпа комментаторов трудилась
над объяснением каждого сколько-нибудь неясного выражения
или слова в Шекспире,— и эти комментаторы всеми читались
и приобрели себе известность. Во Франции и особенно в Герма-
нии сделано но нескольку переводов всех сочинений Шекспи-
ра,— и новый перевод там не убивал старого, но все они чита-
лись для сравнения, чтоб лучше изучить Шекспира. У нас этого
не может быть, ибо у нас только немногие избранные возвыси-
лись до созерцания искусства как творчества, до чувства фор-
мы; толпа ищет в литературном произведении только сюжета.
Узнав сюжет, она думает, что уже знает сочинение, и потому
новый перевод уже раз переведенного сочинения ей кажется
v совершенно излишним. После этого трудитесь, переводите,
оживляйте литературу своею деятельностию!..
Вот почему мы невольно пожалели о труде г. Кронеберга.
Перевод его положительно хорош и как бы дополняет собою
перевод г. Вронченко, показывая «Гамлета» в новых оттенках;
но кто оценит этот труд, кто будет за него благодарен, кто захо-
чет узнать его?.. Дай бог, чтоб слова наши не сбылись на деле:
мы первые охотно сознаемся в ошибке; но... Г-н Кронеберг
владеет богатыми средствами для того, чтоб с успехом перево-
дить Шекспира: он от отца своего* наследовал любовь к этому
поэту, изучал его под руководством отца своего, посвятившего
изучению Шекспира всю жизнь свою и написавшего о нем не-
сколько сочинений европейского достоинства; он прекрасно
знает английский язык (зная при том отлично языки немецкий
и французский) и хорошо владеет русским стихом. При таких
средствах, будь у нас потребность узнать Шекспира как вели-
кого поэта, а не как романтического мелодраматиста, сцени-
* Покойного И. Я. Кронеберга, которого статью «О ходе искусства
у древних народов» мы предлагаем в этой же книжке нашего журнала.
191
ческого эффектера,— г. Кронеберг, может быть, обогатил бы рус-
скую литературу замечательно хорошим переводом всего Шекс-
пира, и притом мы имели бы, может быть, Шекспира в пере-
воде гг. Вронченко, Росковшенко, и, вероятно, нашлись бы и
другие деятели. Но до таких серьезных потребностей не доросла
егце наша публика, а потому и для литературы нашей еще не
настало время таких важных трудов.
Отрывок из переведенного г. Кронебергом «Гамлета» был
напечатан в" одном альманахе и был разбранен в одной газете;
целый перевод еще больше будет разбранен.1 Но такое «неува-
жение» ничего не значит: причина его заключается, во-первых,
в том, что в «Литературных прибавлениях j* „Русскому инва-
лиду"» 1839 года (т. II, стр. 189—196) была напечатана статья
покойного профессора И. Я. Кронеберга, и в этой статье разо-
бран не совсем «уважительно» перевод «Гамлета» г. Полевого;
во-вторых, в «Литературной газете» 1840 года (№№ 49 и 50)
была напечатана статья А. И. Кронеберга (переводчика «Гам-
лета» и «Двенадцатой ночи» Шекспира) — «Гамлет, исправлен-
ный г-ном Полевым». После этих «уважительных» причин не
все критики на новый перевод «Гамлета» должны казаться
«уважительными». Для людей, которые в литературе видят
не забаву в праздное время, а занятие дельное, «Гамлет», в
переводе г. Кронеберга, должен быть замечательным литера-
турным приобретением. Жаль, что только от таких, слишком
немногочисленных судей переводчик должен ожидать награды
за свой бескорыстный, добросовестный и прекрасно выполнен-
ный труд!..2
43. Парижские тайны. Роман Эжена С ю. Перевел
В. Строев. Санкт-Петербург. 1844. В тип. К. Жер-
накова. Два тома, восемь частей. В 8-ю д. л. В 1-й
части —114, во II —80, в III — 92, в IV — 135,
в V — 118, в VI — 104, в VII — 140, в VIII — 123
стр.3
В отделе Критики этой книжки «Отечественных записок»
мы отдали подробный отчет о «Парижских тайнах». Наше мне-
ние, об этом романе должгю возбудить про'птв нас неудовольствие
многочисленных почитателей и обожателей этого quasi-гениаль-
ного создания. На нас будут нападать и прямо и косвенно, и
бранью и намеками. В добрый час! Мы почитаем свое мнение
о «Парижских тайнах» безусловно справедливым, иначе не
высказали бы мы его так решительно и резко. До неудоволь-
ствий разных господ-сочинителей нам нет дела: кто добровольно
принял на себя обязанность говорить правду, тот должен уметь
презирать толки и жужжание мелких самолюбий, дурного вкуса,
192
ограниченных понятий. Но где опровержение подобных тол-
ков и жужжаний может вести к выяснению истины, там можно
нагнуться до них и сказать слова два касательно 'полемических
войн за резко высказанное мнение о пошлости какого-нибудь
пошлого произведения, имеющего в толпе своих восторженных
поклонников. Между бесчисленным множеством ограниченных
людей, загромождающих собою божий мир, есть особенно неснос-
ный разряд: это люди, которым если удастся раз в жизни запастись
каким-нибудь чувствоЁаньицем или какою-нибудь мыслишкою,
то они всякое чувствованыще, всякую мыслишку в другом
считают за личное оскорбление своей особе, лишь только
чувствованыще или мыслишка другого не похожи на
их собственные и противоречат им. Но ничто не может в такой
степени оскорбить их мелкое самолюбие и раздражить задор-
ную энергию их гнева, как чувство или мысль порядочного че-
ловека. Видя, что это чувство или эта мысль тяжестию своего
содержания уничтожает и делает смешными их чувствованьица
и мыслишки, и сознавая свою слабость защищать последние
против первых, они прибегают к известной тактике бессилия —
начинают вопить о безнравственности, грехе и соблазне...
Многие из таких господ добродушно преклонились уже перед
неслыханным величием «Парижских тайн» и, не будучи в силах
вообразить что-либо выше этого пресловутого творения (как
мышь в басне Крылова не в силах была вообразить зверя силь-
нее кошки), во всеуслышание объявили Эжена Сю гением, а его
сказку — бессмертным творением, не упустив при сей верной
оказии разругать «Мертвые души» Гоголя, которых любая стра-
ница, наудачу развернутая, убьет тысячи таких бедных и жал-
ких произведений, как «Парижские тайны».1 Посудите сами:
какою неслыханною дерзостию должен показаться им наш от-
кровенный отзыв о их «бессмертном» творении!.. Они так
обрадовались, что нашли наконец произведение, которого огром-
ность под силу их чувствованьицам и мыслишкам,— и вдруг им
доказывают, что они могут и даже должны верить в своем под-
полье, что «сильнее кошки зверя нет», но что напрасно пугают
они этим зверьком целый свет... Посмотрите, что достанется
нам! А вот и фактическое подтверждение основательности и
справедливости наших предчувствий. В «Современнике» тя-
нулся года полтора роман шведской писательницы Фредерики
Бремер «Семейство»; в конце прошедшего года он вышел отдель-
ною книгою. Мы высказали о нем свое мнение откровенно и
прямо, как всегда имеем привычку говорить. И что же? Некто
г. Грот, которого воззрения на жизнь нашли себе подтверждение
в романе г-жи Бремер и который поэтому увидел в нем для себя
нечто вроде корана, «несомненной книги» мусульман, вдруг
грянул многоглаголивою, широковещательною и презадор-
13 Белинский, т. VIII jgo
ливою против нас филиппикою. По особенным причинам, не
любя полемических битв с разными российскими и иностранными
господами-сочинителями,1 мы охотно пропустили бы без вни-
мания статью, не стоящую внимания, если бы ее нападки не
касались предметов, до которых образованному литератору
нельзя касаться. Последнее обстоятельство невольно застав-
ляет нас сказать несколько слов о статье г. Грота для отстранения
несправедливо устремленных на нас обвинений, да притом оно и
кстати пришлось. 2
Апелляционная статья г. Грота напечатана в 3-й книжке
«Москвитянина». Доселе г.Грот упражнялся преимущественно '
в наполнении приятельского журнала довольно жиденькими и
пустенькими статейками о финляндских нравах и литературе; 3
нельзя не пожалеть, что он хотя на минуту мог оторваться от
таких невинных и усладительных занятий, чтоб необдуманно
и опрометчиво броситься в омут полемики, самой мутной и ти<-
нистой. Вот в чем дело. Мы сказали, что для молодых людей,
и особенно для молодых девушек, очень вредно чтение романов
в духе Августа Лафонтена и Фредерики Бремер, потому что та-
кие романы нечувствительно приучают смотреть превратно на
жизнь. Эти романы располагают их к восторженности, которая
совсем не годится в прозаической действительности, ожидаю-
щей их в жизни; приучают их видеть жизнь в розовом свете,
делают их неспособными переносить ее часто черный и всегда се-
ренький цвет. Девушек у нас всегда назначают для более или
менее выгодной партии, а они мечтают о блаженстве любви,
чистой и бескорыстной. Чувствительные романы поддерживают
и раздражают опасную мечтательность. Отсюда выходит
несчастие целой жизни многих мечтательниц. Вот что мы говори-
ли,— а г. Гроту заблагорассудилось обвинять нас в нападках
на брак, которых у нас и в голове не было. Мы не менее всякого
г. Грота убеждены в важности брака как религиозного и граж-
данского установления, но хотим видеть брак, как он часто
бывает в суровой действительности, а не в розовых и детских
мечтах экзальтированных юных головок. По нашему мнению,
браки бывают трех родов: браки по принуждению — самый
гнусный род браков, браки по юношеской страсти — самый
опасный род браков, потому что изо* ста тысяч, наконец, удает-
ся только один счастливый, и брак по рассудку, где при расче-
тах не исключается и склонность в известной степени, — это
самый благонадежный род браков. Г-н Грот, пожалуй, скажет,
что именно этот-то род брака и прославляет г-жа Бремер. В том-
то и дело, что нет! В браке, о котором мы говорим, нет ничего
обаятельного для юных мечтателей и мечтательниц. Представьте
его им в романе, как он есть, они не станут торопиться жениться
и выходить замуж. Все признают необходимость брака, но это
194
никому не мешает сознаваться, что брачное состояние — дело
довольно трудное в действительности, хотя и обольстительное
в романах известного рода. Особенно возмутили г. Грота наши
слова, что «теперь жениться по склонности и для счастия счи-
тается совсем не в тоне, и все решительно женятся для денег
и связей». Что ж? Разве это не несомненная истина? При слухе
о новом браке все спрашивают, сколько приданого, приобре-
таются ли связи, но никто не спрашивает, любят ли брачу-
щиеся друг друга. И жених говорит громко: беру столько-то,
или: у моей невесты такая-то родня, а о любви умалчивает;
невеста тоже говорит: у моего жениха столько-то, или: у него
такие-то связи, партия приличная и выгодная. Неужели всё
это не известно г. Гроту? Где же он живет, в какой Аркадии, в
какой Утопии? Но г. Грот до того простирает милую наивность
своих аркадских убеждений, что людей, которые женятся не
для страсти и счастия (этой невидимки на земле), а для выгодной
партии, называет людьми безнравственными, внушающими пре-
зрение и жалость. Вот это и несправедливо и невежливо!
Ибо таких людей многое множество, и притом между ними мно-
го людей честных,благородных и понимающих нравственность не
хуже г. Грота. Нет, г. Грот, воля ваша, а вы слишком много бе-
рете на себя, называя негодяями всех, кто женится не по страсти,
а по расчету и склонности. Мы сами убеждены, что негодяй
тот, кто по расчету, насильно женится на девушке, зная ее от-
вращение к его особе, и, еще более,зная ее склонность к другому;
но где нет насилия, а есть расчет — там несправедливо видеть
разврат. Согласны, что в таком расчетливом браке может быть
много пошлого, грубого и даже низкого; но не согласны, чтоб
в нем уж непременно не могло быть благородного, честного и
нравственного и чтоб люди, которые женятся по рассудку, а не по
страсти, непременно не могли быть хорошими мужьями и от-
цами. Вот что бы следовало развивать в романах, а не рисо-
вать приторные и пошленькие картинки идиллических радо-
стей и мелочных огорчений (разрешающихся потом опять в
радости) филистерской жизни. Не худо бы также предуведомить
юные души с розовыми мечтами счастия о том, как иногда через
необдуманные браки размножаются в обществе нищие, как
иногда муж тиранит свою жену и держит детей в рабском
трепете, убивающем в них все благородные чувства в самом
их зародыше... Вот такие «семейные» романы были бы в духе
нашего времени и способствовали бы к тому, чтоб браки, как
они есть, — сделались браками, как они должны быть. А то,
что в своих водяных и приторных картинках рассказывает Фре-
дерика Бремер,— то давно уже истощено филистерскою ки-
стию Августа Лафонтена блаженной памяти. Но г.Грот с чего-то
вообразил, что пошленькие романы г-жи Бремер — совсем не
апокрифические писания и что сметь не нреклоняться перед их
авторитетом — значит отрицать брак как религиозное (вишь
куда метнул!)1 и гражданское установление, значит «отвергать
законы, совесть, веру»!!.2
Г-н Грот обвиняет нас в согласии с одною из героинь рома-
на г-жи Бремер — Сарою. Да, это правда, мы бы вполне сим-
патизировали с этим лицом, если б автор изобразил в нем
идеал личности, сознающей свое человеческое достоинство, а
не какую-то сумасшедшую, которая мечется из одной край-
ности в другую, чтоб подтвердить ложную мысль,что женщина,
только умеющая делать картофельные соусы, может быть счаст-
лива. Несправедливо также находит г-н Грот противоречие в на-
ших словах, что мы смеемся над старыми девами и этим будто бы
уничтожаем наши напрасно взведенные на нас г-м Гротом на-
падки на брак как на установление. По нашему мнению, ста-
рая дева — существо жалкое и смешное, не как незамужняя
женщина, но как не-женщина, т. е. как существо, не выполнив-
шее своего назначения, следовательно, напрасно родившееся
на свет. Это — une existence manquee, un etre avorte.* Сделаем
еще замечание на одно замечание г. Грота. Он обвиняет нас
в безнравственности на том основании, что мы не благоговеем
перед микроскопическим талантом г-жи Бремер и что он не по-
нял наших слов... Вот каким образом противоположили мы
семейственную Германию нашего времени общественному древ-
нему миру: «В первой жизнь душно определяется для людей
с их младенчества, семейный эгоизм полагается в основу вос-
питания; во втором человек родился для общества, воспитывался
обществом и потому делался человеком, а не филистером».
Г-н Грот изволит так же благонамеренно, как и литературно,
утверждать, что этими словами мы христианский мир поста-
вили ниже языческого!.. Но с которого времени Германия ста-
ла представительницею христианства? Уж не с тех ли времен,
когда немцы позволили себе иному верить, а иному не верить
(следовательно, то и другое произвольно) и тем равно воору-
жили против себя и вполне верующих и вполне неверующих?..
Но оставим все эти придирки и обратимся к «Парижским
тайнам», чтоб заранее ответить на подобного же рода привязки.
А ведь случай самый удобный! Роман Эжена Сю имеет цель
нравственную, — в этом мы сами соглашаемся, а между тем
роман называем плохим. Что мудреного, если за это нас обви-
нят бог знает в чем!.. Несмотря на всё это, мы повторяем, что
хорошая цель — сама по себе, а плохое выполнение — само
по себе и что не следует ложью доказывать истину. А разве не
ложь — такие лица, как, например, Родольф и Певунья, не го-
* неудавшаяся жизнь, существо неполноценное (франц.).— Ред.
196
воря о многих других? Они невозможны в действительности,
стало быть, они вздор, а вздором не годится трактовать о деле.
Перевод г. Строева больше, чем хорош: он принадлежит к
числу таких переводов, которые у нас редко появляются. На-
прасно переводчик употребляет семинарское слово пиитиче-
ский, вместо общепринятого слова поэтический: ведь никто уже
не употребляет теперь слов пиит и пиита! Напрасно также он
кланяется графам и маркизам большими буквами: в орфографии
это совершенно излишняя и неуместная вежливость. Жаль так-
же, что корректура романа довольно неисправна: так, например,
в конце первого тома везде является Жак Феррон, а во втором
томе — Жак Ферран; довольно и других опечаток. Впрочем,
издание опрятно и красиво.
44. Путевые записки зайца. Сочинение Е. Гребенки.
Санкт-Петербург. 1844. В 12-ю д. л. 114 стр.1
Эта книжка издана очень мило и украшена шестью пре-
краснейшими картинками работы молодого и, как видно, очень
талантливого художника г. Ковригина. Что касается до текста,
в нем много хорошего; жаль только, что он растянут. Похвалы
старине, которыми г. Гребенка начинает свою книжку, могут
показаться немного странными. Но всё это не беда, потому что
картинки — повторяем— прекрасны.
45. Очерки света и жизни, повести Владимира
Войта. Санкт-Петербург. В тип. Жернакова. 1844.
В 12-ю д. л. 455 стр.
Фантастическое описание кабинета Д. С. С. Д...а. Санкт-
Петербург. Печатано в тип. А. Сычева. 1844. В 8-ю
д. л. 115 стр.2
Современная русская литература невольно изумляет богат-
ством беспрестанно являющихся в ней талантов. Давно ли
мы разобрали удивительное произведение г. Бранта «Жизнь,
как она есть»? —и вот нам приходится разбирать «Очерки света
и жизни» г. Войта... Давно ли мы говорили о «Юродивом маль-
чике в железном зеленом клобуке»?3— и вот мы должны говорить
о «Фантастическом описании кабинета Д. С. С. Д...а»! Пере-
листовав творение г. Бранта и создание асессора и кавалера
г. Анаевского, мы подумали было, что бездарность, вооруженная
претензиями, и бездарность простодушная не могут идти даль-
ше, что гг. Брант и Анаевский поставили для нее геркулесов-
ские столбы; но г. Войт и г. неизвестный фантастический опи-
сатель какого-то кабинета доказали нам, что бездарности так
же нет границ, как и гению. И от сего времени г. Брант должен
197
занимать свое место в русской литературе за г. Войтом, а
г. асессор и кавалер Анаевскйй должен'почтительно посторо-
ниться, чтоб дать пройти вперед фантастическому описателю.
Г-н Войт изображает свет и жизнь, вероятно, как они суть:
пример гения соблазнителен!..1 Из картин работы г. Войта
видно, что он глубоко изучил свет и жизнь, постиг их в точно-
сти, особенно «свет».,. Ох, этот свет! Правду', великую правду
сказал Гоголь, говоря о мелких чиновниках Петербурга, что
«от высшего общества никогда и ни в каком состоянии не мо-
жет отказаться русский человек!» Вероятно, по этой причине
большая часть действующих лиц в повестях г. Войта всё —
графы и князья. И что за аристократические фамилии: Блестова,.
Шалашии, Зондин, Витин, Вален, Чубин, Китина, Павин,
Пикин, Ачков, Нимоф, княгиня Сашин, Фашеноболев, Хво-
рин, Пискарев, Юлинова, Каракин, Тимкин, Хвастливая!
И все эти гостинодворские фамилии в повестях г. Войта при-
надлежат людям большого света! Г-н Брант тоже любит большой
свет, и в этом отношении он даже перещеголял г. Войта: г. Войт
не дерзает подыматься выше князей и графов, тогда как в гла-
зах г. Бранта князья и графы не более, как роскошь, изобилие
аристократизма, и потому он главные роли в своих повестях и
романах раздает только герцогам. Г-н Брант имеет в предмете
более прозаическую, действительную сторону жизни: г. Войт,
по следам великого гения маленьких людей — Марлинского,
рисует пламенные страсти. Г-н Брант более игрив, остроумен,
наблюдателен: г. Войт более высокопарен, клокочущ, ис-
ступлен. Герои г. Бранта походят немножко на людей, которые,
при рождении их на свет, не были обременены от природы слиш-
ком большим запасом интеллектуальности: г. Войт изобра-
жает людей, которые имели несчастие освободиться от того ко-
личества здравого смысла, которое получили они некогда от
природы довольно в обрез. Это обстоятельство придает героям
г. Войта особенный интерес. Его «Очерки света и жизни» состоят
из трех повестей. Первая — «Новый Леандр» — начинается так:
«Вы не знали Страстина, княгиня»... Слышите ли — Страстина?..
Какая многообещающая фамилия! Это целый котел клокочу-
щих страстей, ярых чувствований, бешеных порывов, свирепых
поступков, неистовых страданий, адских наслаждений, рай-
ских мук, ядовитых сцен, жгучих поцелуев, турецкой ревности,
тигрового мщения и прочей тому подобной галиматьи. Страстин
влюблен, — и вот как он сам описывает свое исступленное
состояние. Послушайте, если вам заранее не страшно, читатели:
Я постиг тайну мира, но не могу ее выразить словами! Люди меня не
поймут! Если б я стал ее искажать звуками смертного (?) языка, созерца-
ние (!) мое распалось бы (? !) передомною. Оно выше земных выражений,
мой друг, тайна — вся в любви! Всеобщая любовь, от звезд до этой зем-
ли (,) проникает всё пространство, весь созданный мир... Нет, я не могу
198
говорить!.. Древние скандинавы, наши предки руссы (sic!)... и вот эти
неповоротливые чухонцы, которые так бессмысленно теперь мимо нас
проходят... Эти люди верили некогда в великую идею... в идею, что есть
еще несозданные миры (т. е. есть то, чего нет/1...) Несбзданные миры!..
Это миры, где любовь еще не проявлялась, где хаос еще не ополяризо-
вался (т. е. где галиматья еще не проникнуласъ здравым смыслом) от
ее чудесного действия, где грубой материи она еще не разложила на
любящиеся начала, не согрела, не устроила; не облекла одной половины
ее красотою и скромностью, другой силою и желанием... Понимаешь
ли ты меня, мой друг?
— Ох, брат, какую ты городишь дичь! (Стр. 7—8).
Именно — дичь!.. Раз Елена спросила Страстина: «Зачем
мы узнали друг друга?»
— Вы спрашиваете, зачем мы узнали друг друга?— повторил Стра-
стин.— Вы спрашиваете меня, когда мы, обновленные любовью, вступили
в жизнь, исполненную упоений?
Елена нежно взглянула на него и рассыпала свое сердце восхититель-
ными звуками: какие-то струи потекли в воздухе, какие-то огни носились
в нем, освещая сердце печального, дрожащего Страстина тем страшным,
таинственным блеском, каким освещено разрушение Помпеи в картине
Брюллова. (Стр. 11).
Вот это — во-первых, истинный, хотя немного и книжный,
язык любви, а во-вторых — истинная, хотя и совсем лишенная
вдравого смысла страсть!
Впоследствии сердце страшно билось у Страстина, и тучи
мрачных предчувствий заволокли горизонт его счастия (стр. 20).
Это оттого, что отец Елены наотрез отказал ему в руке по той
причине, что она была одних лет со Страстиным. Страстин с горя
сделался картежником, и когда банкомет изъявил свое удив-
ление при виде хладнокровия, с каким Страстин проигрывал
огромные суммы,—
Страстин вспыхнул. Он грозно посмотрел на банкомета, с своей
обыкновенного пылкостию расстегнул жилет, рванул запонки и показал
присутствующим исцарапанную, избитую грудь.
Все игроки ахнули.
— Вот каково мое хладнокровие!— вскричал Страстин.— Я рав-
нодушен здесь, между вами, в виду этих презренных денег... Здесь не
унижусь я и до изменения в лице. Но вот где кроваво вычеркиваются
мои чувства!..
И он отошел от стола.
Страшно!.. Каков же Страстин, великий Страстин! Он не
хочет унизиться до изменения в лице и унижается до показа-
ния своей исцарапанной, избитой груди, до такого пошлого
фарса,— и всё это для того, чтоб лучше замаскировать сильные
ощущения своей железной души!.. Вот подлинно оригинальная
манера быть неразгаданным для презренной толпы!..
Страстин дал слово Елене приехать к ней на именины, ив
Ревеля в Свеаборг, морем,— и сдержал слово. Осень была бур-
ная, зима готовилась сменить ее; Страстин мог в объезд отпра-
виться сухим путем, а потом переехать по льду, но он дал сло-
199
во — и отправился в лодке один-одинехонек, и труп его прибило
прямо к крыльцу дома отца Елены в то самое время, когда сия
вероломная «дева» танцевала до упада на своей собственной
свадьбе.
Вот это история! Мы уверены, что найдутся люди, которые
будут от нее в восторге...
В повести «Насвистанная карьера» повествуются похожде-
ния одного отставного, раненого капитана, который так хорошо
высвистывал «Среди долины ровныя», что ему самому казалось,
будто «эти звуки вычеркивали Анну Никитишну» (стр. 148).
Одному графу так понравилось это высвистывание, в котором
вычеркивалась Анна Никитишна, что.он предложил капитану
место свистуна при своей особе. Капитан накричал короба с три,
что он — офицер и патриот, а потому ничьим шутом не захочет
быть ради дневного пропитания; но, проговорив всё это, он
попал в свистуны к графу, который за это доставил ему место
городничего, женил его на Анне Никитишне, которая вычер-
кивалась в звуках свиста, и отказал ему деревню.
Жаль, что мы не можем сказать, о чем повествуется в длин-
ной повести «Кресла в пятом ряду Михайловского театра».
Мы прочли ее всю, от начала до конца, но никак не могли по-
нять, о чем в ней говорится и чем она оканчивается. Какой-то
Сорокин получил от графини Блестовой Ъ маскараде браслет и
на этом основал свое право считать Блестову своею любовни-
цею. Блестова дала ему заметить, что не должно основывать
таких надежд на маскарадных мистификациях, за что великий
Сорокин «хотел броситься на графиню, хотел измять ее, хотел
произвести что-нибудь изящное» (стр. 200). Чтоб отмстить ей,
он написал пламенным слогом канцелярского писца, в котором
какая-нибудь «барышня» возбудила клокотание чиновнических
страстей,— объявление о браслете, с ^намеками, кому он при-
надлежит; а графиня слогом уездных служанок написала к нему
письмо, которое Сорокин и получил с приложением суммы
денег, отосланных в приют от имени графини. По уверению
г. Войта, эта история наделала в большом свете ужасного скан-
дала. Графиня заболела и словно чудом каким каждый день
находила на своем столе письма от грозного Сорокина, письма,
где безграмотно, в лакейском тоне, пошлыми, надутыми фраза-
ми предлагает он ей быть его любовницею. Тогда графиня под-
нялась на хитрости: призвала к себе какого-то подрядчика, ко-
торый к каждому своему слову прибавлял поговорку — в тую
пору, и, вследствие этого ласкового свидания tete-a-tete,* под-
рядчик послал Сорокина на Кавказ — вероятно, закупать там
черкесских баранов. Потом Витин, друг Сорокина, преглупей-
* наедине (франц.).— Ред.
200
шими письмами вовлекает графиню в интригу с иностранцем Ба-
леном, от которого графиня отделывается, как от дурака. Затем
Сорокин встречается с графинею в доме нищеты, где графиня
помогает умирающей старухе. Наконец... но конца-то мы уж
вовсе не поняли. Кажется, дело в том, что гора мучилась ро-
дами и родила — мышь!.. Лиц в этой повести бездна; все они
говорят, но бог знает что, ходят, но неизвестно куда, делают,
но непостижимо что. Сочинитель уверяет, что всё это было в
большом свете, и, для вящшего удостоверения, предлагает одну
светскую остроту и один светский каламбур. Вот они:
— А заметил ли ты,— спросил Мишель, обращаясь к Витину, —
как растолстел граф В. вчера на бале у Блестовой, когда он танцевал с
толстейшею Эмилиею? Я в первый раз усумнился (в) русской пословице:
что будто гора с горой не сходятся.
— Да! в самом деле, если б его полить на морозе, то не нужно было
бы устраивать английнских гор. (Стр. 159).
— Какую-то песню запоет сам граф,— сказал Мишель.
— В России вообще природа не благоприятствует пению.
— Отчего?— спросил Пронской.
— Потому что нужно — орать.
— Да; правда!— отвечал Мишель улыбаясь:— в одном хлебопа-
шестве наше богатство. (Стр. 165).
Самым аристократическим выражением в повести г. Войта
должно почесть следующее: «Снопами лучей сожигал он графи-
ню» (стр. 345).
Но оставим г. Войта в его блаженной уверенности, что он
хорошо знает большой свет и искусно изображает его: кажется,
в этом его нет никакой надежды разуверить. Что же касается
до читателей г. Войта (если они будут у него), им скажем, что
трудно вообразить себе большую бездарность, соединенную
с большими претензиями и довольством самим собою, нежели
та, какою щеголяет эта дикая книга «Очерки света и жизни».
Ни фантазии, ни чувства, ни остроумия, ни характеров, ни обра-
зов, ни лиц, ни слога — ничего этого нет и тени. Язык варвар-
ский, даже отсутствие орфографии, множество опечаток, ничего
занимательного, бездна скуки и пошлого, довольно красивое
издание и три замечательно дурные картинки: вот в чем состоят
качества этого нового дождевика, выросшего на поле современ-
ной русской литературы, поросшем грибами и сорными травами.
Совсем иначе хорошо «Фантастическое описание кабинета
Д. С. С. Д...а»: оно нелепо откровенно, добродушно, наивно,
без всяких претензий. О содержании его говорить нельзя: оно
тайна для самого сочинителя. Шутить и смеяться над ним тоже
нельзя, как над теми жертвами физического и нравственного
искажения, которые возбуждают скорее болезненное сострада-
ние, нежели смех. И потому мы просто познакомим наших чита-
телей с этим литературным уродцем, выписав из него кое-что.
201
Вот предисловие, написанное стихами:
Известно, что конец
Всем действиям венец:
Итак,
Чтоб всё лучше узнать
И сделать заключенье,
Всё должно прочитать,
Потом уж класть сужденье.
А прежде я прошу —
Последнюю страницу прочитать
И типографские ошибки замечать,
Чтоб после без причины меня не обвинять,
А типографские ошибки грешно и осуждать.
Вот образчик и прозы, наудачу взятой нами из целой книги:
Не подает ли это мысли, что люди должны пускать в полет свое во-
ображение, а писание говорит: следовательно, мы должны сообщать
один другому мысли свои, отчего умножаются знания; с мыслями
моими согласна и госпожа Критика, живущая на высоком Маяке, ука-
зывающем путь сбиваемым и сбивающимся в пути, и которая сказала
в поучительном разговоре с госпожою Летописью: «Ma chere!* надобно
сочинение прочитать со вниманием, и если из статей найдется пять-
шесть дельных, то и они уже делают пользу человечеству». И подлинно,
не видим ли мы, что казна, ссужая в надобностях наших деньгами, до-
вольствуется только четырьмя процентами со ста, чем нам и благоде-
тельствует,— так и критики, когда получат хотя четыре хорошие стра-
ницы из ста, не должны уже дерзкими насмешками отнимать желание
писать, чем они делают вред фабрикам бумажным и чернильным, умень-
шают цену на перья, уничтожают пословицу: пиши, бумага терпит;
да и сочинители должны помнить пословицу: написанного пером не вы-
рубишь топором,— слова многозначительные: что надобно вырубить
топором, наскучивает то читателям и Ценсорам, но Ценсоры получают жа-
лованье, за которое, как равно и за честь служить отечеству, есть люди,
не жалеющие ни покоя, ни здоровья, не щадящие даже жизни. Давно ска-
зано, что о вкусах спорить нельзя; и Полиен, этот добрый грек, получив-
ший, как говорит предисловие в книге, от императоров Антонина и В ?ъра,
благоволение, научающий военных, по-нашему, не давать промаха, а
смотреть в оба, а по-иностранному, Стратегии, или хитро обманывать,
«однако ж только во время войны, иным не нравится, так что хотели со-
всем его сбить с пути; но он увидел Маяк и пошел к нему и, может быть,
найдет путь свой; иные не станут читать и оду «Бог» Державина,
переведенную даже на китайский язык (напоминающую комету 1741 го-
да. Державин, по второму году, на руках мамки указал на небесное яв-
ление пальцем, и из уст его первое слово сорвалось — бог), а заставят
Матвея Комарова напечатать десятым изданием свои повести о визире
Марцилиане с товарищами; почему и я, хотя и чувствую себя виноватым
против Филантина, француза, строгого грамматика, который говорил:
La Grammaire qui sait regenter jusqu'aux rois
Et les fait la mainpout obeir a ses loix,—**
* Милая! (Франц.) — Ред.
** Грамматика, которая повелевает даже королям и заставляет ил
подчиняться своим законам (франц.).— Ред.
202
однако ж пишу, помня Эразма Роттердамского, называвшего своего при-
ятеля дураком за то, что он, оставя все другие науки, занялся одною
грамматикою, о которой выше сказано, что она даже бесполезна! Не
желая получить название дурака от умных людей, решился лучше упо-
треблять свободное время на что-нибудь полезнейшее, чем на уроки грам-
матики, стараясь, однако ж, соблюсти смысл, чтоб меня понимали или, по
крайней мере, отгадывали; люблю писать так, как говорю, и представляю
свое — своим смыслом; впрочем, касательно стиля, старался подражать,
сколько умел, известному описанию в «Библиотеке для чтения» 1835
года том 20-й, реки Джей-Хун, или Аму-Дарьи, заслуживающей но-
сить имя Азиятского Нила, в окрестностях коей есть животное Рас,
или Кушгар, больше коровы, но меньше лошади, белого цвета, с боро-
дою под нижнею губою, как у козла, с парою огромных рогов на голове;
если же пишу с грамматическими ошибками, то принимаю в защиту того,
кто сказал, что один и важный человек нетвердо знал правописание,
но я наверное знаю, что ему грамматики не подарили, следовательно, не
всем ее дарят; надеюсь, что и меня обойдут, а если и подарят, то прийму
с благодарностию, особенно ту, в которой сей, сия, сие похваляется; пото-
му более, что я читал, будто из этих запрещенных слов, когда наденешь
на нос пару слов и пойдешь гулять по Невскому проспекту, то всё пока-
жется близко; не дойдут ли соврсменем до того, что сей, сия, сие прибли-
жать будут предметы к рукам: как многим это будет полезно! Быть может,
скажут, зачем приниматься не за свое дело; но все ли люди сохраняют впол-
не свои обязанности? и Шиллер, великий человек, в статье «Битва» отка-
зался против невозможности воздержаться. «Возьми,— сказал он,— доб-
родетель, венец свой назад, пусть он будет для меня совсем потерян, но
оставь меня грешить»; а некто сказал: что человек без страстей быть не
может, как воздух без азота, земля без океана, небо без бури и грома и
свет без тени; но страсти укрощать должно, чтоб не обратились в порок.г
Книжка оканчивается стихами, в которых, как и в прежних,
нет не только смысла, но и версификации, и которые называются
«Конец»:
Конец — мученьям матери, рождающей дитя,
Конец и человеку, коль смерть к нему придет;
Но совести мученью конца тех не бывает,
От злобы кто людей безвинных огорчает,
А также и стыду не может быть конца
Язвит кто всех людей для острого словца.
Я, помня то, старался пристойность сохранять,
Невинным чтоб и тени к сомненью не подать.
Без страха описанью я делаю конец,
Который, как известно, всем действиям венец!
46. Литературный калейдоскоп(,)или Собрание^ мелких
сочинений П. Машкова. Автора повести Муж
под башмаком и проч. Санкт-Петербург. 1844. В тип.
Штаба Отдельного корпуса внутренней стражи. В 8-ю
д. л. 49 стр.2
Нет нужды говорить о том, что такое «Литературный ка-
лейдоскоп» и кто такой г. Машков: всем известно, что «Литера-
203
турный калейдоскоп» есть не что иное, как тетрадки, напол-
няемые разными пустяками, которые кажутся очень остроумны-
ми и забавными известному кругу читателей; а г. Машков есть
автор повести My ж под башмаком и проч., и, сверх того, он же
сатирический писатель, исправляющий своими сатирическими
писаниями людей от их пороков и недостатков и наставляющий
Ёх на путь добродетели и совершенства. На нынешний раз вот
как наставляет людей сатирический автор повести Муж под
башмаком:
Тра, тра, тра, тра, та, та,
Начинайте, господа!
Не толкайтесь (,) Петр Степаныч,
Поскорей (,) Иван Иваныч.
Тра, тра, тра, тра, та, та,
Жаль, что зала коротка!
Теперь влево осторожно,
Зацепить за лампу можно.
Gonnaissez-vous, mademoiselle, *
Что за дама там? Laquelle? **
В красном платье, нос под лаком,
Влево скачет с синим фраком!
Тра, тра, тра, тра, та, та,
Вот счастливая чета!
Как согнулась Анна Львовна,
Как красна Любовь Петровна,
Как Иван Лукич пыхтит,
Как Фома Кузьмич смешит,
Как Антон Лукич нагнулся,
Кто-то, кажется, споткнулся!
Как здесь дует от окна.
Как девица та бледна;
С галопада хоть на дроги...
Не топчите, сударь, ноги!..
Тра, тра, тра, тра, та, та,
Ах, avez-vous vu *** кита?
Нет. Я видела сирену.
Правда ль, Виардо едет в Вену?
Да; но к осени опять
Возвратится, говорят.
Ах, как душно, жарко стало.
Извините, я устала.
* Знаете ли вы, барышня (франц.).—Ред.
** Которая? (Франц.) —Ред.
*** Видели ли вы (франц.).— Ред.
204
Автор повести Муж под башмаком уведомляет своих чи-
тателей, что эти слова написаны на музыку—галоп Sperl-Polka.
В прозе г. Машков описывает человека, который так рассеян,
что две недели носил в своем кармане пару купленных им
дупелей. Это было летом; дупеля гнили, и в них завелись черви;
вонь была смертельная; у рассеянного человека начала страш-
но болеть голова, и он вообразил, что у него гнилая горячка.
В другой статье г. Машков описывает скрягу, который для зна-
комых ему дам нанял такую старую карету, что кузов ее про-
ломился во время_гулянья, и сидящие очутились в самых жи-
вописных положениях. Всё это должно казаться очень остроум-
ным той публике, для которой подвизается автор повести Муж
под башмаком: ибо эта публика любит краски яркие, которые
резали бы глаза, и для нее не надо скупиться на бакан, сурик,
охру, синьку, тем более, что все эти материалы очень дешевы.
Желаем г. Машкову полного успеха на избранном им полезном
поприще!
47. Записки молодого человека в стихах. Книжка первая.
Санкт-Петербург. В типографии Э. Праца. 1844. В 16-ю
д. л. 30 стр.1
Хотя молодой человек, написавший эти записки, и не просто
молодой человек, как все молодые люди на белом свете, но моло-
дой человек в стихах, следовательно, принадлежащий к особен-
ной породе молодых людей, однако это не мешает его запискам
быть пустыми и нелепыми. Мы не хотим рассказывать, что со-
держится в этих записках, потому что для вздора достаточно и
одного раза быть рассказанным; но вот образчик юмора «моло-
дого человека в стихах»:
Скучно; плачет мой карман,
Нет в нем ни копейки (,)
И последний рубль мой дан
Был одной злодейке;
А в театр хотел бы я,
Нынче драма, знаю чья,
Будет там даваться,
Рад туда б пробраться.
Развалился бы я там
В креслах на покое,
Насмотрелся бы на дам,
На девиц бы вдвое;
Хорошо бы это, да!
Да нельзя: в том и беда*
Ах! достойна плача
Эта неудача!
205
И как будто бы на зло,.
А теперь ие кстати ль?—
Не придет ко мне никто,
Ни один приятель;
А осенним вечерком
Побеседовать вдвоем
Славно было б с омаром
Нам за самоваром;
Но я слышу, кто-то там
У дверей стучится,
Боже, если кто из дам!
Как мне к ним явиться
В этом узком, распашном
И коротеньком таком
И рукою Кати
.... халате. (?)
Такие стихи писать легко всякому, не только «молодому че-
ловеку в стихах». И почему не писать? Книжонка менее, чем в
печатный лист: на издание ее достаточно пятидесяти рублей,'а,
пустив ее по тридцати копеек серебром, можно получить ба-
рыша в десять раз больше, если только она пойдет. А если не
пойдет? — Всё-таки потеря невелика. Почему ж не печатать?
Потому-то «молодой человек в стихах» и обещает книжку вто-
рую, третью и так далее. Но мы надеемся, что затея кончится
на первой. Такой вздор без картинок кому нужен?
48. Воскресные посиделки. Книжка для доброго народа
русского. Первый пяток. Санкт-Петербург. 1844.
В тип. Жернакова. В 18-ю д. л. 160 стр.1
Мы уже не раз говорили о необходимых требованиях и о
трудности составления книг для простого народа; говорили,
что такие книги имеют важное нравственное назначение и потому
браться за их составление как-нибудь — дело более чем беспо-
лезное. По не так рассуждает промышленность. Для нее доволь-
но того, что какая-нибудь книжка в этом роде имела недавно
неслыханный, удивительный успех, и вот она, не справляясь
с своими силами, смело берется за перо, придвигает к себе
стопу белой бумаги и менее чем в две недели производит на
свет книжицу для доброго народа русского, — и пускает ее
почти даром, например, за полдесятка (счет, удобно применяю-
щийся к соленым огурцам) по 25 коп. сер. — В том-то и вся
беда на белом свете, что мы беремся за дела не по силам! У иного
стало бы таланта и грамотности столько, чтоб написать заман-
чивое объявление об овощной лавочке, а он берется за трудное
дело назидания и поучения доброго народа русского!..
206
Новое произведение в этом роде носит название «Воскрес-
ных посиделок». Если вы хотите знать, почему ему дано такое
прозвище, то прочтите первую главу этой книжечки: «Поси-
делки — обычное дело в наших селах и деревнях. Та и настоя-
щая хозяйка, которая созывает часто молодежь на посиделки»,
на которых, впрочем, по объяснению сочинителя, не работают,
потому что «с девками и молодицами сидят веселые парни
и молодцы», которые прямо пришли от Ивана Елкина (так на-
зывает сочинитель в своем игривом слоге кабак.). Девки хо-
хочут,а. атът и парни и бабы, потому что «на окне стоит ко-
сушка, к которой не раз прикладывались все без изъятия, и от
этого у всех ум зашел за разум». Во-первых, это чрезвычайно
назидательно для доброго народа русского; а во-вторых, очень
правдоподобно, чтоб у 25 душ доброго народа русского ум зашел
за разум от одной косушки! После этого какая-то баба стала рас-
сказывать какой-то вздор, потом у пьяного мужика загорелась
борода, и он, «схватив старуху за шлык, да ну ее трясти». «За ведь-
му все вступились» и мужика «избили на чем свет стоит». Мужик
с горя пошел к Ивану Елкину, а возвратясь оттуда домой, «из-
бил свою бедную жену, как собаку». По мнению сочинителя,
это всё не выдумано насчет доброго народа русского, а истина.
Чтоб отклонить реченный народ от такого рода посиделок, со-
чинитель советует ему, во-первых, играть лучше «в бабки, или
лодыжки, в кон и в каташку, и в красно-кудак» (стр. 12), а во-
вторых, читать издаваемые им «Посиделки». Чтоб ловко по-
льстить доброму народу русскому и заставить его читать эту книж-
ку, сочинитель говорит, что есть такие люди, к которым можно
применить слова: «Не мечите бисера перед свиньями». «Перед
вами же, добрые читатели «Посиделок», можно вольною рукою
сыпать бисер полезных знаний, потому что вы всё прочтете
толково, всё смекнете умно и для своей пользы украситесь
такими познаниями, через которые, если вы каждое воскресенье
будете брать один листок моей книжечки за пять копеек, вы
будете знать много и премного хорошего» (стр. 29).
После такого ловкого экзордиума автор начинает метать
перед добрым народом русским бисер своих познаний и для на-
чала рассказывает притчу о какой-то раззеленой, пушистой бе-
резе, которая, когда ее облупили с корней по самые сучья, а по-
том выпустили из нее сок, заплакала и сказала: «Ах! сколько
лет я здесь красовалась!» и залилась слезами пуще прежнего.
Чтоб сделать этот замысловатый рассказ поучительным, раз-
носчик Пахом, который «в свете много натолкался», сложил
следующие вирши:
Что в пользу, в утеху другим и нам также послужит,
То портить без жалости, право, грешно.
207
Себе и другим вредим мы! Никто об .нас не потужит,
Когда в беду попадем сами,— другим то будет смешно.
В заключение первой посиделки Иван Штыков, который
умел изрядненько слесаришь, рассказал изряднехонько, слесар-
ным слогом, впрочем, со слов «Эконома», * о том, как делать кар-
тофельное пиво, и в порыве восторга, чтоб наказать кого-то,
кто заврал против картофеля, сложил следующие прекрасные
вирши:
Картофель харч благословенный,
Во время скудости для всех бесценный.
И хлебом кто нуждается,
Картофелем нередко пропитается.
Картошки и вкусны, и сытны, и сладки,
Поганства в них нет, и лишь гадки
Те люди, которые мнят,
Что богом картофель проклят. (Стр. 42).
Во второй посиделке «парень Бывалин» рассказал сказку,
из которой, по мнению редактора «Посиделок», добрый русский
народ может узнать много и премного хорошего, а именно о том,
как один удалый извозчик возил какого-то мошенника под Смоль-
ный, к какой-то Глафире Ивановне (стр. 36) и был реченным
мошенником обкраден, за что и извозчик и мошенник «теперь
роют золото в Сибири» (стр. 37).
Потом Иван Штыков переделал, на пользу доброго народа
русского, изряднехонько, слесарным слогом, известную басню
Крылова: «Мышонок в беде», заключив свой рассказ энерги-
ческим словцом, в виде поучения: «Знай, дурак, коли мягко
стелют, жестко спать» (стр. 48).2
Столько же поучительна сказка какого-то Степняка «О Юдиш-
не юродивой», которая прикидывалась нищею, но была богата и
не воспитала своей внучки Феклушки, а Феклушка «пьяница
была старая, распутная девка, которая целый месяц безвы-
ходно жила в кабаке и наконец издохла с перепоя» (стр. 51).
Соревнование — великое дело. Трифон, мельник, слушая
такую глупую притчу Степняка, сам разразился сказкой
«О том, как худо старому жениться на молодой и что из того выхо-
дит». Чтоб доказать эту великую истину примером, мельник
повествует, как один хороший мужик, Спиридон, оставшись
по смерти доброй хозяйки, жены своей, вдовцом, женился на
молодой солдатской вдове Дуньке, которая была «красавица
лицом, а сатана душою и поведения довольно нечестного».
Вследствие чего «Спиридон всякий день пьян и бьет сыновей,
дочерей, зятьев и золовок, словно собак» (стр. 55). В заключе-
ние Спиридон умер «со стыда и горя, заклиная всякого старого
208
вдовца, у которого есть взрослые дети, никогда на молодой не
жениться».
Конечно, из всего этого можно научиться многому и пре-
многому хорошему. Но это сочинителю кажется недостаточным,
и он заставляет старосту Феклиста рассказывать, как в одной
деревне Запивухе, где жители очень любили Ивана Елкина (живо-
писное название кабака, принимаемого сочинителем за техни-
ческое выражение быта народного), завелся трезвый и добрый
парень, который отказался от употребления зелена-вина, за
что вся деревня «собралась было бить расчетливого хозяина»
(стр. 60); на счастие его, «прикатил в деревню новый приказ-
чик из отставных служивых. Наш парень, по русскому обы-
чаю, бух к нему в ноги. Приказчик собрал сходку, вышел на
середину да как крикнет голосом молодецким, так все бороды
затряслись)) (стр. 60).
Третья посиделка открывается речью знакомого уже нам
разносчика Пахома, который, много натолкавшись на свете,
видел где-то два вяза, которые однажды «спросонья стали
разговаривать» между собою (стр. 70). «Что они говорили, так
вот прислушайте: но наперед надобно православному люду
напомнить, что деревья бают не по-нашему и не так, как разго-
варивают промеж собой куры или галки, или голуби и как
изъясняются лошади, коровы, овцы и другой скот (в числе
которого и ослы), но что деревья друг друга понимают так, как,
например (слушайте, слушайте/), мы понимаем то, что ясно видим
во сне. Тогда лицо наше принимает облик нашей души» (?).—
«Точно так и деревья меж собой имеют этот разговор, не вся-
кому понятный, но всё-таки настоящий, истинный» (стр. 71).
После такого остроумного и глубоко философского взгляда
на филологию вязового языка, вышереченные два вяза начали
в бреду болтать (стр. 72). Вяз, который был побольше, болтнул:
«Но как можно меня сравнить с другими моими товарищами?
— Я и статнее, и рослее, и дороднее их, и голова моя кудрявее.
Вам, дряням, здесь впору валяться и гнить в безвестности. Уро-
ды вы этакие! Недоросли невзрачные!» На это вяз, который был
поменьше, хотел также что-то в бреду сказать, но дуб № 1 про-
бредил следующее: «Полно, дрянь пакостная!» Весьма естест-
венно, что после такого энергического бреда между вязами раз-
говор кончился; вязы продремали до весны, а «когда пробудились
от сна и жуки, и букашки, и мурашки, и мухи, и слепни, и чер-
ви, то вяз-самохвал от излишней пищи изнежился до того, что
стал голым и сердцевина его загноилась». «И истлел вяз и стал
он гнить гнилью, на которой взросли другие деревья, а об нем
уж больше и в помине не было» (стр. 75).— Рассказав эту вы-
сокопарную чепуху, разносчик Пахом спохватился, что сказал
вздор, которого не понять никому, и потому для извинения свое-
14 Белинский, т. VIII 209
го прибавил: «Если кто этой притчи в первый раз не поймет,
тот не ленись перечитать ее во второй и в третий раз» (стр. 75).
Но всякий должен смекнуть, что разносчик Пахом и сам не
понимает того, что говорит, а просто так, хотел поморочить
«добрый народ русский».
Зато Иван Штыков, чтоб спасти честь «Посиделок», кото-
рые, по программе редактора, должны научить многому и про-
многому полезному, сложил поучительную сказку о том, как
мужик привез на рынок воз свинины, как у него стали торго-
вать весь воз купчики-голубчики, как зазвали они мужика
в харчевню чаи распивать, как мужик, обрадовавшись сдуру,
выпил десять стаканов чая и как он, хватившись купчиков-
голубчиков и своего воза свинины, не нашел и следов ни того,
ни другого. Нравоучение: «Мазурики зорко видят птицу по по-
лету и всегда попадают на тех мужиков, которые падки к чаю
с мадерцойъ (стр. 79).
После всего, что было так остроумно говорено в «Поси-
делках», что же оставалось сказать несчастному Ивану Быва-
лину? Положение, повидимому, затруднительное, но и Быва-
лин не промах: он, видно, был когда-то в Петербурге и наткнул-
ся там на Михайловский театр, в котором на ту беду давали
пьесу: «Un tissu d'horreurs»,* или, еще вероятнее, прочел по-
весть г. Погодина, давным-давно напечатанную в его собрании
повестей.1 Мысль и пьесы и повести ему, видно, понравилась,
и, когда дошла до него очередь на посиделках, он, не заик-
нувшись, сплел целое уголовное дело, в котором один худой
поступок повел за собою вереницу других (стр. 84). Дело в том,
что у одного богатого купца была дочь, нареченная Авдотьей,
которой отец запретил знаться с девушкою, нареченною Ма-
ланьей. Авдотья не послушалась отца и однажды вечером
приняла к себе Маланыо. Глядь: отец идет. Куда девать Ма-
лашку? Ну, полезай под пуховики! Отец, как только пришел
к дочери, так тот же час и сел на ее кровать. Слышит, что-то
пискнуло. На ту пору отец что-то был весел да и подумал:
«верно, мышь где-нибудь», да и ушел. Авдотья глядь под
пуховик: Малашка и лежит мертвою. Авдотья к дворнику Сели-
фонту да и говорит: «Схорони, мол, тайно Маланьино тело».—
«Ладно,— говорит развратный дворник,— только уговор пуще
дзнег: делай всегда то, что я захочу». Бедная поклялась. Сели-
фонт бросил тело в прорубь. Сперва, в силу договора, Селифонт
требовал от Авдотьи денег, а потом, чтоб она его ласкала и це-
ловала. Наконец,— потому что всему па свете есть конец, даже
бестолковой сказке,— Селифонт пировал в кабаке с друзьями
и, желая похвастать перед ними, велел позвать Авдотью и за-
* Сплетение, клубок ужасов (франц.).— Ред.
210
ставил ее потчевать их и плясать перед ними. Вследствие этого
пьяные еще более напились и заснули. И вдруг у крыльца шум,
Авдотья шасть задним ходом из избы, высекла'огня, добыла
стружек и пакли, зажгла и кинула под навес с сеном, а дверь
загородила санями. Кабак сгорел; на его месте лежала груда
обгорелых тел, да на скамье сидела Авдотья и бессмысленно
глядела на труп отца своего. Несколько дней спустя, палачи (?)
высекли молодую девушку на площади плетьми (стр. 90). Тут и
дело кончилось.
Затем староста Феклист выступает на поприще и рассказы-
вает, что в какой-то деревне бургомистр сделал распоряжение,
чтоб брать на дрова только валежник и негодный на строение
лес, а строевой сберегать и выдавать его только для необхо-
димых нужд по рассмотрению. «Дельно, дельно,— сказал
на это кто-то:— потомки наши за попечение наше об них пре-
будут нам всегда благодарны» (стр. 94).
В довершение поучения, Иван Штыков снова является с
своими виршами:
Пошли осла в Москву иль Петербург учиться,
Всё долгоухим он опять к нам возвратится.
Когда кто нерадив и будет кто лениться,
Тот будет, наконец, с сумою волочиться.
Всегда хвала и честь такому дворянину,
Который облегчит крестьянскую судьбину,
и проч. (Зри стр. 95—96).
Начинается четвертая посиделка. Живший в Питере Бы-
валин повествует: несколько лет пред сим в Москве белока-
менной купец получил по билетам 30 000 рублей в Сохранной
казне, взял извозчика, приехал к себе домой да по обычаю,
весьма естественному у людей, живущих одними деньгами и
для денег, забыл свои деньги в санях извозчика. Извозчик
приехал домой и, по обычаю извозчиков, даже не заглянул
в сани, а обвязал их рогожкой да и поставил в сарай, а сам на
лето уехал в деревню. Как вернулся снова к зиме в Москву,
видит в санях 30 000 рублей, он — прямо к купцу. «Я, мол,
привез вам на именины подарок (в сказке случилось, что купец
как раз в этот день был именинник), только пожалуйте полтин-
ничек на водку». «Купец ну обнимать извозчика да и дал ему
10 000 рублей, а извозчик взял да и сделался огородником под
самою Москвою» (стр. 102).
Коли дело пошло на умилительные гистории, то и Иван
Штыков расскажет не хуже Бывалина. Один купец, который
был ангельски добр (стр. 105), почему он и наречен в «Посидел-
ках» Незлобиным, поехал вместе с казаком в Москву, а казак на
дороге его обобрал Да и привязал, кажется, к дереву. На Ые-
злобина наткнулся какой-то проезжий, который на тот случай
и сбился с дороги, чтоб отвести купца от смерти. Купец опять
стал торговать да вспомнил, что, верно, казак мучится совестью
за дурное дело, поехал к казаку, ан глядь: казак в самом деле
мучится совестью за дурное дело. Ангельски добрый купец
взял да и утешил казака, а казак взял да и отдал ему его добро
(стр. 107).
Но верх повествовательного искусства является в рассказе
выступившего на ораторское поприще бондаря Долотова.
«Жила-была козочка около поемных лугов, на реке на Волге
(не только козочки, но и козы не водятся на поемных лугах!).
И у той козочки были три козленочка, беленькие, чистенькие,
гладенькие» (да после этого русский бородач, бондарь Долотов,
просто Гесснер или, пожалуй, г-жа Дезульер!). Раз она (т. е.
козочка), вышед покормиться на лугу, накрепко деткам наказа-
ла, чтоб без нее никому двери не отворяли в хлеву, а не то их
съест жадный волк. «Вдруг, откуда ни возьмись,— страшный
серый волк, подошел сзади к хлеву и давай выть: „А, детушки,
а, милые, отворитесь, отопритесь; ваша мать пришла, молока
принесла, полны бока молока, полны рога творога!"» Козлята,
хотя и были малы, услышав такую чепуху, прижались в уго-
лок, приложили свои ушки и духу не переводят. Алчный волк
сперва кричал, а потом пустил слюну изо рта (т. е., вероятно,
плюнул с досады). Злодей с яростью побежал к кузнецу и,
вместо того, чтоб в качестве злодея, да еще и алчного, съесть
кузнеца, говорит ему грозно: «Кузнец, кузнец, раскуй ты мне
язык, словно кленовый лист, а не то всех у тебя овец-передушу».
Кузнец, по обряду всех сказочных, т. е. нелепых, кузнецов,вме-
сто того, чтоб пришибить волка, «расплющил на наковальне
волку язык, подобно кленовому листу». Волк опять к хлеву да
как закричит тоненьким'голоском: «А, детушки, а, милые, от-
воритесь, отопритесь; ваша мать пришла, молока принесла,
полны бока молока, полны рога творога!» А козлята,— заме-
тив из слов врага своего, что он ту же чепуху им говорит, хоть
язык у него совершенно в толщину кленового листа,—притаи-
лись. У жадного волка веревкой текла слюна, вследствие чего
он и убежал. Пришла мать и пропела детям ту же чепуху, толь-
ко другим тоном : «Ох вы, детушки, ох вы, батюшки, отопри-
теся, отворитеся; ваша мать пришла, молока принесла, полон
бок молока, полны рога творога, и в копыточках-ma всё сли-
вочки!» — Осторожные крошки опять испугались, вероятно,
нескладных речей козочки,а, впрочем, отворили двери, за что
«коза была очень благодарна» (стр. 110).
После этого, откровенно говоря, почти нет надобности долее
слушать рассказчиков «Посиделок». После такого умилитель-
ного, поучительного, игривого, искусного рассказа кто осме-
яв
лится занять место рассказчика? Штыков, прежде храбрый
воин, а теперь храбрый рассказчик, один имеет смелость под-
няться на такой подвиг и с удивительною неустрашимостью
рассказывает, как мальчишки в одной деревне хотели забить
до полусмерти жиденка, как вдруг между мальчишками нашел-
ся заступник, который закричал не тихим голосом: «Право-
славные! что делаете? Мы русские и притом христиане!» —
«При этих словах все ребятишки встрепенулись» (стр. 112). Та-
ким образом жиденок был спасен от смерти и по кончине своего
отца принял христианскую веру.
Тот же Иван Штыков рассказал старый анекдот, рассказы-
ваемый в лакейских, как одного солдата, пошехонца, не могли
выучить отвечать командиру и как он сострил, сказав, что на-
ходится в службе двадцать два года, а отроду имеет два года.
Затем кто-то рассказал о квашонке, а другой кто-то какую-то
притчу, бог весть о чем (стр. 123 и 127).
Но вот, наконец, последняя, пятая посрдэлка. Если вы до-
слушаете до конца все рассказы первых четырех посиделок, то
вам остается слушать только пятую. Здесь Пахом сложил гисто-
рию о том, как хомяк половил голубей с зобами, полными зерен,
и, в виде запасного магазина, запер их живыми в свою кладо-
вую, чтоб пороть у птиц зобы и поедать зерна. «Но пленники,
пока в плену сидели, весь корм сами в желудках переварили,
и, как водится, выкинули!» (стр. 130).
Затем бондарь Долотов рассказал столько же толковую ги-
сторию, как один мальчик, Тимошка, сгорел в комнате, в кото-
рой был заперт умным учителем.
Трифон, мельник, отличился сказкой о том, откуда и как
вышел род Михаилы Ивановича Топтыгина, а Бывалин переде-
лал на свой лад статейку, помещенную недавно во второй книж-
ке «Сельского чтения» г. Заблоцким, о том, что такое год,
что такое месяц, сколько дней в году и проч.
В заключение какой-то староста рассказал не хуже прочих
иных сказку о том, что из того бывает, когда мужик свой закон
забывает, а девка влюбить его в себя старается (стр. 146). Полага-
ем, что излишне даже рассказывать содержание этой мужицкой
сказки. На расставанье Штыков, повидимому, неутомимейший
из всех возможных рассказчиков, говорил честному обществу
о том, как приготовлять хорошую солонину, и прежде, чем
пожелал доброй ночи своим слушателям, спел им на закуску:
Нечистота в избе, нечистота в пекарне,
Смердит, воняет, как в хлеву или свинярне;
И можно ль есть тогда приятно щи и хлеб,
Коль нет столовых, где в опрятности потреб?
Неряхам стыд, позор! Так берегитесь, женки,
Чтоб не дал вам за то (за что?) хозяин ваш погонки.
213
Опрятность в хижинах здоровию помога,
Вонь, сырость, дым и чад ко смерти есть дорога;
В жилищах чистоту блюдите вы, селяне,
Вить не чуваши вы, но русские крестьяне.
Феклист живет умно; он вам пример дает
Для продолжения миожайших жизни лет.
Вот, что называется, чудесно! После этого изложения всего
содержания первого пятка «Посиделок» нужно ли еще что-
нибудь прибавить? И к чему бы послужили слова наши? Про-
мышленность всегда будет продолжать стряпать книжки и
книжечки,— если не объявления об овощных лавочках, то трак-
татцы о сыре, масле, сыворотке; если же не трактатцы, то «По-
сиделки»; да и бог весть, чего еще она не придумает! Читатели
подобных книг будут попрежнему читать подобные книги, ибо
таким читателям нужен только процесс чтения, как Петрушке
бессмертного Чичикова; типографские станки будут попреж-
нему трещать и двигаться, предавая тиснению изделия промыш-
ленности,
Что было,— есть и будет ввек!1
— да сбудется реченное поэтом... Но довольно. Грустно быть
рецензентом книг, в которых нет ни мысли, ни смысла, ни даже
грамотности. Да судят их Ваньки и Петрушки, зевая в барских
передних!
49. Молодик на 1844 год, украинский литературный сбор-
ник. Издаваемый И. Бецким. -В пользу Харь-
ковского детского приюта. Санкт-Петербург. В тип.
К. Жернакова. 1844. В 8-ю д. л. 250 стр.2
Назад тому около четырнадцати лет русская литература
была по преимуществу альманачною. Маленькие, тощенькие
книжечки в 16-ю долю листа ежегодно появлялись чуть не де-
сятками; в них помещались большею частию отрывки из рома-
нов и повестей в прозе, драм и комедий в прозе и в стихах, но
больше всего отрывки из поэм в стихах, мелкие лирические
стихотворения, преимущественно элегии. Молодая публика,
которая теперь сделалась уже солидною, возмужалою публи-
кою, тем с большим жаром принимала эти книжки, что и сама
участвовала в их составлении. Одни из альманахов были аристо-
кратами, как, например, «Северные цветы», «Альбом север-
ных муз», «Денница»; другие — мещанами, как, например,
«Невский альманах», «Урания», «Радуга», «Северная лира»,
«Альциона», «Царское село» и проч.; третьи — простым, чер-
ным народом, как, например, «Зимцерла», «Цефей», «Букет»,
«Комета» и т. п. Альманахов последнего разряда не пере-
чтешь— так много их. Аристократические альманахи украша-
214
лись стихами Пушкина, Жуковского и щеголяли стихами
гг. Баратынского, Языкова, Дельвига, Козлова, Подолинского,
Туманского, Ознобишина, Ф. Глинки, Хомякова'и других мод-
ных тогда поэтов. Эти альманахи издавались или известными
литераторами, или людьми, имевшими большие и прочные
литературные связи,— и потому все знаменитости охотно снаб-
жали их своими произведениями; сочинения же посредствен-
ные или и плохие попадали туда для балласта. Альманахи-
мещане преимущественно наполнялись изделиями сочинителей
средней руки и только для обеспечения успеха щеголяли не-
сколькими пьесками, вымоленными у Пушкина и других зна-
менитостей, которые бросили в них что-нибудь залежавшееся
в их портфелях, что-нибудь такое, чего бы они даже и совсем
не желали видеть в печати. Альманахи-мужики наполнялись
стряпнёю сочинителей пятнадцатого класса, горемык, которые
за удовольствие видеть себя в печати готовы были платить
деньги. Вот почему некоторые писаки издавали свои собст-
венные сочинения в виде альманахов!
Но мода на альманахи, свирепствовавшая больше десяти
лет, вдруг прошла. Это во всех отношениях отрадное событие
произошло от возвышения ценности прозы на счет ценности
стихов. Стихи перестали забавлять погремушкою-рифм и набо-
ром модных слов: от них потребовалось оригинальности и мыс-
ли (стало быть, не одного уже смысла, который они, т. е. стихи,
часто считали совершенно лишним для себя украшением):
сметив эту беду, стихи стали являться в меньшем количестве.
По мере того, как стихи падали в цене, проза ценилась всё доро-
же и дороже. Отрывков уже не читали, а требовали полного рома-
на, оконченной повести,— и эти романы.и повести сделались
скоро главною опорою журналов. Вследствие этого за статьи
стали платить деньгами, и авторы оставили аркадскую привыч-
ку своими трудами кормить других: они сами захотели нахо-
дить посильное обеспечение в своей литературной деятельности.
Альманахам тут стало нечего делать! Бывало, им нужны были
деньги только на напечатание выпрошенных и вымоленных
отрывков и разных мелочей, которые легко укладывались в кро-
шечной книжке, не требовавшей больших расходов на издание;
а тут потребовалось вдруг платить деньги за статьи значитель-
ного объема и потом издавать уже не миниатюрные книжечки,
а порядочные книжки. Итак, перевелись альманахи, а с ними —и
альманачники. А что это был за курьезный народ — эти аль-
маначники! Мы удивляемся, как никому не придет на мысль —
написать тип альманачника доброго старого времени (к чести
нашего образования, это время уже старое)! Альманачник —
это родной брат литературщику, тоже очень типическому
лицу. Альманачник — это человек, у которого не хватает спо-
215
собности произвести самому что-нибудь ,порядочное, который
если и пытайся писать, то всегда неудачно, и неудача однако ж
не отбила у него охоты во что бы ни стало приобрести извест-
ность в литературном мире. Что ж ему остается делать? Соби-
рать чужие труды и на сборнике ставить свое имя. Средство
легкое и приятное! Дела никакого, труда нисколько, а имя
в печати, к нему приглядываются, привыкают, и смотришь —
наш собиратель уже лицо известное... Впрочем, должно ска-
зать, что альманачник бывал не без страсти к литературе,
только эта страсть в нем была всегда горемычная и жалкая.
Он толковал горячо о том, кто выше — Пушкин или Жуков-
ский, бранил классицизм, восхищался романтизмом, не имея
ни малейшего понятия ни о том, ни о другом, суеверно благо-
говел перед вдохновением поэта, считая его за какое-то волшеб-
ное опьянение, которое делает человека без ума — умным, без
науки — знающим, без труда — не отстающим от века. Альма-
начник поклонялся множеству маленьких авторитетиков,
дививших свои муравейники, и с негодованием говорил о хо-
лодном и гибельном скептицизме журналов, не признававших
таланта и заслуги в разной литературной тле, которой дивился
он, добрый альманачник — сам такая же жалкая тля, как и
предметы его удивления, в свою очередь добродушно дарившие
и его, альманачника, своим удивлением.1
Но увы, теперь альманачник — такой же миф, как и альма-
нахи доброго старого времени! Г-н Смирдин издал альманах
«Новоселье», в котором было очень мало стихов (и то большею
частию хороших) и очень много прозы (тоже большею частию хо-
рошей); самый формат «Новоселья» (в 8-ю д. л.) показал, что вре-
мя прежних альманахов миновало навсегда. Да и кто из преж-
них альманачников мог иметь средства издать что-нибудь вроде
«Новоселья»? С 1837-го года начал выходить альманах «Утрен-
няя заря». Это опять было нечто совершенно не похожее на преж-
ние альманахи: в ней с типографскою роскошью издания
составитель соединил прекрасные гравюры и занимательность
статей. Для того и другого он имел средства; связи с художни-
ками и всеми известнейшими литераторами делали для него
возможным предприятие, не для всех возможное, да притом он
не щадил и издержек. Но и «Утренняя заря» наконец прекра-
тилась...2 Вдруг с некоторого времени начал появляться в
Петербурге украинский альманах г. Бецкого. Цель его пре-
красная; в исполнении видно, что издатель делал с своей сто-
роны всё, что только было в его возможности, но альманах не
имел успеха: явный знак, что царство альманахов кончилось
навсегда и что если они могут существовать, то уже не на преж-
них основаниях добровольной вкладчины, но на основании
журнальном, т. е. на плате за статьи... Дело известное: если
216
автор дает свою статью даром, значит, она никуда не годится.
Скажут: это торгашество! Где ж любовь к литературе? Где бы она
ни была, но только, конечно, она не в кармане тех, которые ко-
рыстно пользуются для себя чужим бескорыстным трудом...
Но скажут: если книга издается с доброю, бескорыстною целью,
почему же не пожертвовать статьею? Прекрасно. Вы бедный
человек и, между прочим, существуете и литературою (потому
что одною литературою у нас трудно существовать); у вас есть,
например, повесть, за которую журналист дает вам 500 рублей:
если, при всей своей бедности, вы считаете себя в состоянии
жертвовать на доброе дело 500-ми рублями — честь вам; но
не осуждайте же строго и тех, у кого нет столько великодушия
и любви к добру, чтоб ради их питаться и одеваться воздухом...
Но любовь к литературе, чистое стремление к славе? — А раз-
ве надежда на обеспечение себя литературными трудами произ-
водит охлаждение к литературе, и разве слава хорошего произ-
ведения умалится оттого, что автор получил за него приличный
гонорариум?..
Всё сказанное нами нисколько не относится к альманаху
г. Бецкого. Мы имели в виду защитить литераторов, не хотя-
щих даром давать хороших статей,— против несправедливых
упреков в корыстолюбии и торгашестве...1
Что касается до альманаха г. Бецкого, он состоит из трех
отделений. Первое наполнено стихами в ужасающем количе-
стве. Большая часть стихотворений — плоды усердия украин-
ских поэтов. Украина, как известно всем, страна, благословен-
ная небом: хлеб и стихи родятся в ней, даже в посредственно
урожайные годы, сам-шестьдесят. Если вам нужно стихов для
альманаха,—пошлите в Харьков просительный циркуляр и
издавайте хоть тысячу альманахов в год — материала станет
еще на пять тысяч. Каков этот материал, другой вопрос. Боже
мой! сколько на Украине поэтов! Что, если б там было хоть
вполовину столько же читателей,— да это была бы одна из обра-
зованнейших стран в Европе!.. Пальм, Дуров, С. Д., Щербина,
Соловей Будимирович, В. Ш...в, Фата Моргана, Ш. Щ.,
***, Щоголев... Это только избранные,— а сколько званых и
еще сколько должно быть таких, которых никто не зовет, но
которые готовы всюду явиться! Впрочем, и избранные-то отли-
чаются больше усердием и трудолюбием, чем талантом. Соло-
вей Будимирович, например, скорее способен усыпить, нежели
разбудить весь мир или хоть ту частичку мира, которая реши-
лась бы его послушать.2 Впрочем, г. С. Д. довольно цедурно
переводит Барбье; жаль, что в то же время он переводит доволь-
но неинтересные вещи из Виктора Гюго.3 Греческие мелодии
переведены г. Щоголевым недурными стихами; жаль только,
что эти мелодии, как все народные мелодии, в переводе еще
217
менее интересны, чем в подлиннике, и чт<? новогреческие песни,
благодаря усердию переводчиков, особенно надоели всем рус-
ским читателям. О прочих украинских поэтах можно и умол-
чать как ради их собственной пользы, так и ради пользы наших
читателей. Но «Молодик» наполнен стихами не одних украин-
ских поэтов: великорусские, с своей стороны, тоже не оставили
ничего, что могло сделать «Молодик» истинно украинским аль-
манахом. В нем есть стихи гг. Ф. Глинки, Бенедиктова, Куколь-
ника, графини Ростопчиной, князя Шаховского, Корсакова,
Бернета, Губера; есть вирши гг. М. Дмитриева, Степанова и
других. Из стихотворений начисленных нами великороссий-
ских поэтов только стихотворение г. Губера «Расчет» достойно
замечания. Г-н Ф. Глинка в одном из своих стихотворений воспе-
вает какого-то «Фаддея с железною палкою», и мы из этого сти-
хотворения узнаём, что означенный Фаддей больно бил своею
железною палкою недобрых людей. Что, если б он принялся за
плохих рифмачей... В другом своем стихотворении г. Ф. Глинка
взывает к человеку: «Проснись, пробудись, человек!», но чело-
век, прослушав стихотворение, еще крепче заснул. В третьем
своем стихотворении г. Ф. Глинка воспевает «Поэта в себе» —
лицо, как значится из заглавия, весьма загадочное:
Зуб шатается уж больно,
И седеет ус!
В битвах жизни я невольно
Становлюся трус...
Из этого ясно видно, что, если у кого больно шатается зуб,
это так же признак старости, как и седеющий ус... Да, мы было
и забыли сказать, что в украинском альманахе есть отрывок из
драматической поэмы великороссийского пииты В. Соколов-
ского, который не перестает терзать внимание здешнего юдоль-
ного мира своими пресноводяными, надутыми и натянутыми
виршами. Когда перестанут его печатать?..
Интереснейшие стихотворения в украинском альманахе
принадлежат двум поэтам, которые теперь поневоле могут за-
ходить во всякое стихотворное общество, как бы ни было оно
несообразно с их достоинством: мы говорим о Пушкине и Лер-
монтове. Первого напечатано в «Молодике» одно стихотворение:
«В альбом Г. К.»; второго три стихотворения: «К Кавказу»,
«К Бухарову» и «Слепец, страданьем вдохновенный». Все
четыре стихотворения не отличаются особенным поэтическим
достоинством: они интересны только как произведения таких
поэтов, которых каждая строка должна быть сохранена для по-
томства. Выписываем их все, как общее достояние — наше,
ваше и всякого, кто дорожит памятью обоих поэтов. Вот
стихотворение Пушкина:
218
В альбом
г. Е: 1
Простой воспитанник природы,
Так я бывало воспевал
Мечту прекрасную свободы
И ею сладостно дышал...
Но я вас вижу, вам внимаю...
И что же? слабый человек!
Свободу потеряв навек,
Неволю сердцем обожаю.
Вот — Лермонтова:
К Кавказу
Тебе, Кавказ, суровый царь земли,
Я посвящаю снова стих небрежный.
Как сына, ты <его> благослови
И осени вершиной белоснежной.
От юных лет к тебе мечты мои
Прикованы судьбою неизбежной.
На севере, в стране тебе чужой —
Я сердцем твой, всегда и всюду твой.
Еще ребенком робкими шагами
Взбирался я на гордые скалы,
Увитые туманными чалмами,
Как головы поклонников Аллы.
Там ветер машет вольными крылами,
Там ночевать слетаются орлы;
Я в гости к ним летал мечтой послушной
И сердцем был товарищ их воздушной.
С тех пор прошло тяжелых много лет,
И вновь меня меж скал своих ты встретил;
Как некогда ребенку, твой привет
Изгнаннику был радостен и светел;
Он пролил в грудь мою забвенье бед
И дружески на дружний зов ответил;
И ныне здесь, в полуночном краю,
Всё о тебе мечтаю и пою.
К Бухарову
Мы ждем тебя, спеши, Бухаров,
Брось царскосельских соловьев;
В кругу товарищей гусаров
Обычный кубок твой готов.
Для нас в беседе голосистой
219
Твой смех приятней соловья.
Нам мил и ус твой серебристый
И трубка плоская твоя.
Нам дорога твоя отвага,
Огнем душа твоя полна,
Как вновь раскупренная влага
В бутылке старого випа.
Столетья прошлого обломок,
Меж нас остался ты один,
Гусар прославленных потомок,
Пиров и битвы гражданин.1
Слепец, страданьем вдохновенный,
Вам строки чудные писал,
И прежних лет восторг священный,
Воспоминаньем оживленный,
Он перед вами изливал.
Он вас не зрел, но ваши речи,
Как отголосок юных дней,
При первом звуке новой встречи
Его встревожили сильней.
Тогда признательную руку
В ответ на ваш приветный взор,
Навстречу радостному звуку
Он в упоении простер.
И я, поверенный случайный
Надежд и дум его живых,
Я буду дорожить, как тайной,
Печальным выраженьем их.
Я верю, годы не убили,
Изгладить даже не могли,
Всё, что вы прежде возбудили
В его возвышенной груди.
Но да сойдет благословенье
На вашу жизнь за то, что вы
Хоть на единое мгновенье
Умели снять венец мученья
С его преклонной головы.2
В отделе прозы «Молодика» помещены статьи: «Миссионер»,
повесть г-жи Жуковой; «Набег в степи», эпизод из нового романа
г. Кузьмича; «Самоотверженные» г. Башуцкого. Итак, г. Кузь-
мич грозится русской литературе новым романом... Бедная
русская литература!
«Несколько глав из истории Малороссии Максима Берлин-
220
<жого» и две статьи «Материалов для истории Малороссии» состав-
ляют ученое отделение «Молодика».
Но лучшее украшение этого альманаха состоит в картинках:
1) Портрет императора Петра Первого. Рисовал г. Берже
с оригинала, дарованного Петром Великим своему духовнику,
Тимофею Надаржинскому; гравирован на меди художником
Петербургской академии г. Захаровым.
2) Изображение духовника Петра Великого; рисовано
г. Охрименком в Ахтырке с подлинной картины, сделанной в чу-
жих краях.
3) Вид странноприимной ахтырской обители; рисован
с натуры В. А. Корсаковой.
4) Портрет Гоголя с fac simile.
5—6) Две картинки, изображающие малороссиянок в их
национальных костюмах; рисованы княгинею С. А. Голицыною;
литография Поля.
Портрет Гоголя довольно неудачен, но изображения Петра
Великого и его духовника сделаны превосходно, а картинки
княгини Голицыной и по рисунку и по литографии выше всякой
похвалы: прекрасный труд даровитой художницы оттиснут с та-
ким совершенством, что трудно поверить, чтоб это была русская
литография. Вообще эти картинки — загляденье: в карандаше
княгини Голицыной столько прелести, души, таланта, вкуса,
грации, что нельзя довольно налюбоваться ее рисунками.1
50. Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за грани-
цею, дан л'етранже. Италия. Тамбов. 1844. Печатано
в тип. «Journal de Saint-Petersbourg». В 8-ю д. л.
355 стр.
Коммеражи. Посвящено a ces dames. * Рисунки гравирова-
ны на дереве бароном К. К л о т о м и г. Б е р н а р д-
с к и м. Санкт-Петербург. В тип. М. Ольхина. 1844.
В 12-ю д. л. 31 стр.
Тарантелла. Сочинение И. М я т л е в а. Издание второе.
Санкт-Петербург. 1844. В тип. М. Ольхина. В 16-ю
д. л. 7 стр.2
Всё на свете имеет свой конец. У этого закона судьбы есть
своя дурная и своя хорошая сторона. Безвременно погибает
иногда высокий талант, которому так много великого предстоя-
ло сделать на поприще жизни, и сокрушенное сердце людей
изливается в горьких сетованиях:
Прекрасное погибло в пышном цвете —
Таков удел прекрасного на свете! 3
* «этим» дамам {франц.).— Ред.
221
Но если б прекрасное не могло иметь конца, той посредствен-
ное жило бы вечно, и мы не имели бы вожделенного удоволь-
ствия, взглянув на последнюю страницу «Сенсаций», прочесть
этих поистине отрадных стихов:
Тем закончится, как раз,
Мой неапольский рассказ.
Чтоб зевающий читатель
Не сказал, панд финират-элъ? *
Чего боже сохрани,—
Знайте же, ке се фини. **
«Сенсации» попрежнему изданы великолепно; картинки
при них превосходны. То же самое должно сказать и о «Ком-
меражах». Но зачем вышла в свет какая-то «Тарантелла», да
еще вторым изданием, — не понимаем. В ней нет картинок:
так что же в ней?..
51. Булочная, или Петербургский немец. Водевиль в одном
действии. Соч. П. Каратыгина. Издание вто-
рое. Санкт-Петербург. В тип. императорской Акаде-
мии наук. 1844. в 16-ю д. л. 93 стр.1
Водевиль может быть хорош только на одном условии: если
он заключает в себе намек на какое-нибудь современное проис-
шествие или на что-нибудь такое, чем в настоящую минуту за-
нято внимание общества. Разумеется, талант при этом требуется
своим чередом; но без первого условия, и при таланте автора,
водевиль немного возьмет. Из всех наших водевилистов только
один г. П. Каратыгин понял истинное значение водевиля.
И оттого г. П. Каратыгин стоит выше других наших водеви-
листов. Нельзя сказать, чтоб он превосходил их только талан-
том — нечто похожее на талант есть и у некоторых из них; но
у г. П. Каратыгина много ума, которому в особенности и обя-
заны своим успехом его водевили. Он написал немного, но это
немногое у него всегда пользуется огромным успехом при появ-
лении и потом навсегда удерживается на сцене. Повторяем:
причина такого успеха заключается в том, что г. П. Каратыгин
понимает волшебную силу «a propos».*** Он не перекладывает
французских водевилей на русские нравы, но рисует петербург-
ские нравы среднего круга, как видно, хорошо ему знакомые,
* когда кончится это? (Франц.). — Ред.
** что это конец (франц.).— Ред.
*** «кстати» (франц.); здесь в значении: «водевиль, приуроченный к
какому-либо местному событию».— Ред.
222
и потому его водевили не имеют ничего общего с теми, о кото-
рых он так остроумно заставляет говорить одно из действую-
щих лиц в своей «Булочной»:
Быть может, надоели вам
Французской кухни водевили?
Признаться, солоны и нам
Иные зачастую были.
Не мудрено, что с рук нейдут,
Когда сплеча их переводят:
Пшеничную муку возьмут,
А хуже оржаиой выходит. г
52. Дамский альбом, составленный из отборных страниц
русской поэзии. Заимствовано: у Державина, Богда-
новича, Хемиицера, Дмитриева, Жуковского, Озе-
рова, Батюшкова, Крылова, Лобанова, Панаева,
Измайлова, Хмельницкого, князя Вяземского, Глин-
ки, Давыдова, Пушкина, Баратынского, Плетнева,
Веневитинова, Туманского, Грибоедова, Козлова, ба-
рона Дельвига, Языкова, Подолинского, Шевырева,
Хомякова, Теплякова, Вельтмана, Ознобишина, По-
лежаева, Кукольника, Ободовского, Соколовского,
Тепловой, Бенедиктова, графини Ростопчиной, Ер-
шова, Гребенки, Кольцова, Лермонтова, Майкова,
Красова, Огарева и других известных поэтов. С порт-
ретом Лермонтова и восемнадцатью оригинальными
рисунками Е. Ковригина. Санкт-Петербург. В тип.
военноучебных заведений. 1844. В 16-ю д. л. 284 стр.2
Промышленность у нас явно развивается. Что нужды, что
заглавия издаваемых ею книг довольно нескладны, безграмот-
ны и отзываются витиеватостию и тоном прихожих? — Это еще
даже и полезно для книг такого рода так же, как и объявления,
рассылаемые при театральных афишках. Объявление о «Дам-
ском альбоме» может служить образцом таких объявлений;
выписываем из него главнейшее:
Избранные стихотворения — от Державина до нашего времени,
расположены приблизительно в хронологическом порядке, как выступали
поэты на блестящее поприще нашей отечественной поэзии.— У Пушкина,
Жуковского, Козлова, Лермонтова и других, более замечательных поэ-
тов, заимствовано по целому печатному листу, что может служить
самым верным ручательством за достоинство нашего издания. При всем
том цена «Дамскому альбому» назначается самая умеренная, по какой не
продавался еще ни один альманах — даже серо бумажной литературы:
пбо главная цель издания — не меркантильность книжной торговли,.
223
а иелфеннее желание ознакомить молодых дам.и девиц с лучшими образ-
цами нашей цветистой поэзии, которые, утопая в бесчисленном множестве
периодических изданий и альманахов, очень легко могли ускользнуть
от их внимательного взора; да и при самой страстной любви к русской
поэзии, у многих ли дам достанет столько времени, терпения и материаль-
ной возможности, чтоб перечитать все полные собрания русских стихо-
творений—и выбрать из них одно только прекрасное? Кроме того, сколько
предметов семейных забот и светского рассеяния, которые похищают
у наших дам две трети лучшей, поэтической жизни, для которой они со-
зданы, а если в первые лета молодости находят иногда время списывать
в тетрадь разные стихотворения, то этот выбор бывает всегда неудачен:
один стих, одно выражение с восклицательным знаком — кажется моло-
дым читательницам такою «прелестью», что необходимо не только списать,
но даже затвердить наизусть. Действительно, подобные стихотворения
имеют свою прелесть, но прелесть непостоянную, временную, как всё
прелестное в нашем разнообразном мире; но с летами образовывается
вкус, и то, что называлось прежде «увлекательным», явно противоречит
новому желанию — находить в стихотворениях не одну музыкальность
-созвучий, но высокую мысль или выражение глубокого чувства души,
т. е. находить истинную поэзию. Впрочем, для провинциальных дам и
.девиц выходит множество сборников известной книжной спекуляции под
заглавием: букетов, венков граций и т. п.; но эти сборники имеют столько
:же сходства с древними анфологнями или с собранием стихотворений,
издаваемых некогда знаменитым нашим поэтом (В. А. Жуковским),
-сколько серая, грязная бумага — с блестящею белизною веленевой.
Если это сравнение не может совершенно, относиться к объявляе-
мому нами изданию, то, по крайней мере, увидят прелестные читатель-
ницы наши, что в нем нет ни малейшего сходства с теми сборниками из-
вестной литературы, которые составляются в отсутствии образованного
©куса и настоящего знания художественной стороны русской поэзии.
А сколько в России истинно просвещенных дам и девиц, для которых
божественные перлы ума и сердца дороже всего на свете!.. В этом убеж-
дении мы составили для наших прелестных соотечественниц полную рус-
скую анфологию, предполагая заменить ею лучший подарок к наступающему
празднику Светлого Воскресенья. Какой же подарок (особенно в эту
цену) может быть приличнее альманаха, освященного вдохновением
тех людей, которые так часто возносили нас в мир душевного восторга
или беседовали с нами тайно — в минуты неизъяснимо сладостной
грусти?..
Объявление уверяет, что стихотворения расположены в
«Дамском альбоме» в хронологическом порядке, — а они распо-
.ложены в нем как случилось: отрывок из «Руслана и Людмилы»
помещен подле стихотворений господина Бенедиктова и графини
Ростопчиной — поэтов, которые появились в русской литера-
туре слишком через пятнадцать лет после выхода первой поэмы
Пушкина; стихотворение Батюшкова помещено между сти-
хотворениями каких-то господ Голицына и Домонтовича и сти-
хотворением г. Языкова; за пьесою Державина «Русские де-
вушки», баснею Хемницера, коротеньким отрывком из «Эдипа
в Афинах» Озерова, баснею Дмитриева следуют пьесы Жуков-
ского «Голос с того света» и «Море», и все эти пьесы отделены
.мадригалом Дмитриева — от отрывка из поэмы Лермонтова
«Хаджи Абрек». Выбор пьес — верх безвкусия: большая
224
часть их никуда не годится. Из Пушкина и Лермонтова как
нарочно выбрано всё, что послабее. Неужели неизвестный со-
ставитель «Дамского альбома» не шутя думает, что наши дамы —
те же дети, для которых нужно издавать хрестоматии? Неуже-
ли он думает, что наши дамы за новость прочтут крошечные
отрывочки не только из «Эдипа в Афинах» и баллады Жуков-
ского «Алина и Альсим» (четыре куплета), но даже и из поэм
Пушкина и Козлова? Неужели, наконец, он думает, что его
сборник чем-нибудь лучше букетов и венков граций, на которые
он так красноречиво и остроумно (по-своему) нападает? Нет,
несмотря на восьмнадцать картинок г. Ковригина, из которых
некоторые весьма недурны, несмотря на плохо сделанный порт-
рет Лермонтова,— «Дамский альбом» только в типографском
отношении выше серобумажных изданий в этом роде, а по со-
держанию, по достоинству выбора он относится к категории пе-
сенников, которые выходят у нас ежегодно с искаженными сти-
хотворениями Пушкина, перемешанными с изделиями поэтов
пятнадцатого класса.
53. Руководство к всеобщей истории. Сочинение д-ра
Фридриха Лоренца, орд. профессора Глав-
ного педагогического института и директора главного
немецкого училища при евангелическо-лютеранской
церкви св. Петра. Части II отделение I. Санкт-Пе-
тербург. 1844. В тип. Н. Греча. В 8-ю д. л. 507 стр.1
«Руководство к всеобщей истории профессора Лоренца, ко-
гда оно будет издано вполне, должно составить собою эпоху в
учебно-исторической русской литературе. Нельзя желать луч-
шего руководства к изучению всеобщей истории для средних
учебных заведений. Многие, пожалуй, найдут книгу неудоб-
ною по причине ее обширности. Это решительный предрассу-
док. Нет ничего гибельнее для способностей учащихся молодых
людей, как краткие руководства, которые ничего не говорят
ни рассудку, ни воображению, а должны усвояться только
памятью. Другие, может быть, найдут книгу г. Лоренца слишком
высокою для средних учебных заведений. По нашему мнению,
это опять предрассудок. С наукою шутить не годится, и ее не
должно опускать до юных понятий, но юные понятия должно
напрягать и возвышать до нее. Мы читали историю г. Лоренца и
не нашли в ней ничего такого, что для молодых людей, перешед-
ших за четырнадцатилетний возраст, было бы недостижимо или
мудрено. Всё истинное и прекрасное просто и понятно, а книга
г. Лоренца изложена столь же ясно, последовательно, сколько и
учено. Это не сбор фактов, а живая картина, систематически
и ясно изложенная. Последующее выходит в ней из предыдуще-
16 Белинский, т. VIII
225
го, вес события сцеплены живою связью идеи. Поэтому нисколь-
ко не удивительно, что только одна половина (если еще не треть)
средней истории вышла у г. Лоренца почти равною по объему
древней истории. Такая соответственность в частях сочинения
явилась не вследствие произвола автора, но проистекала из
соответственности событий, в которой находятся эти истори-
ческие эпохи, и доказывает органическую стройность сочине-
ния. Можно наверное сказать, что новая история выйдет в со-
чинении г. Лоренца гораздо обширнее средней, хотя автор и
останется верен своему плану и один раз принятому размеру:
ибо объем древней истории, принятый автором, уже необхо-
димо определил у него и объем истории следующих двух эпох
истории человечества.
Когда выйдет конец истории средних веков, мы поговорим
о ней подробнее. В вышедшем теперь первом отделении второй
части «Всеобщей истории» г. Лоренца изложены события от
Августа до Крестовых походов. Особенно мастерски представ-
лены преобразование древнего мира, эпоха Карла Великого и
борьба папизма с светскою властию.
Вообще, мы не слишком большую похвалу сделали бы со-
чинению г. Лоренца, если б назвали его лучшим сочинением в
этом роде на русском языке, • ибо, за исключением истории
г. Смарагдова, у нас нет ничего порядочного по части учебно-
исторической литературы. Книга г. Лоренца была бы из лучших
во всякой европейской литературе.
Желательно было бы, чтоб г. Лоренц, издал, в виде прибав-
ления к своей книге, географические карты и синхронистические
таблицы.
Издание книга опрятно, но, к сожалению, преисполнено опе-
чаток. х
54. Воскресные посиделки, книжка для доброго народа
русского. Второй пяток. Санкт-Петербург. 1844,
В тип. Жернакова. В 12-ю д. л. 160 стр.2
И в этом пятке, как и в первом, 3 бочар Долотов, образцо-
вый усадебник Бывалин, разносчик Пахом, Иван Штыков, ста-
роста Феклист и мельник Трифон продолжают играть роли учи-
телей доброго народа русского. Мы уже знакомы с этими учи-
телями из первого пятка «Посиделок» и потому не удивляемся,
что рассказы их часто безграмотны: где же бочару или разнос-
чику можно было выучиться грамматике? Но замечательно,
что у этих, повидимому, простых людей разыгрывается вообра-
жение, как будто у какого-нибудь сочинителя, и они несут та-
кую небылицу, что уши вянут. Вот, например, бочар Долотов,
рассказывая повесть о том, как в огород Антропа зашел боров
226
соседа Панкратья и как они за то подрались,— говорит, «что бо-
ров был не русский, а иностранный, заплачен был ровно пятьдесят
целковых и приносил собою (уж не на себе ли?) каждый год
чистого барыша одними поросятами более тридцати целковых»
(стр. 3). Может быть, иностранные боровы и рожают поросят,—
не знаем, но наши, российские — другое дело! Иван Бывалин
пустился в металлургию и, заговорив о том, какие есть метал-
лы в земле, рассказывает о бронзе и жести. Стало быть, бронза
и жесть находятся в земле? Но это бы еще ничего. А странно,
что медью обшивают внутренность кораблей (стр. 11) и что «оло-
во металл белый, словно серебро, и такой мягкий, что булавку
в него легко продеты (стр. 11).— «Ежели чугун растопить, то
он получает большую крепость и есть именно то, что называется
железом». Стало быть, растопленный чугун есть именно то, что
называется железом? А главное дело в том, что, как всякому
известно, кто бывал на железных заводах, железо получается
из чугуна не посредством плавки, а посредством ковки его!
Тот же Бывалин, рассказывая, «что такое часы и какие часы бы-
вают», уверяет, что на солнечных стрелка стоит стоймя, и все
двенадцать часов начерчены на часовой доске (стр. 133). Стоймя
по-русски значит перпендикулярно, а всякий знает, что на сол-
нечных часах стрелка становится в наклоненном положении;
на доске же чертится не 12 часов, а столько, сколько бывает
в самом должайшем дне.
Он же, Бывалин, повествует о том, какие беды бывают, коли
слишком рано хоронить покойников. Дело вот в чем. В селе
умер мужик; в избу пошло много народ?/, особенно баб, печь
блины к похоронам. Чтоб покойник не мешал, то его вынесли
в клеть на время. Ночь шла весело в работе и песнях. У старика
осталась только молодая жена. Надобно было Отнести квашню
в клеть, где стоял (заметьте: стоял!) покойник. Вдовца взялась
за квашонку, толкнула дверь: «Глядь! покойник в саване стоит
на пороге и сердито поглядывает на свою вдовушку. Все бабенки
обомлели со страха и попрятались, кто куда мог. Осталась
только вдова, которую мертвец схватил за косу и знатно отвозил
по избе, потому что он слышал весь разговор, разбудивший
мертвого. На поверку вышло, что старик не умер, а был только
в сильном обмороке». Всё это могло быть и так, но мы решительно
не знаем, где есть между «добрым» народом русским такое село,
в котором в день смерти крестьянина, хотя бы и старого, соби-
раются бабы печь блины и петь песни? Мы уверены, что если бы
очнувшемуся старику попался на глаза Иван Бывалин, то ста-
рик поступил бы с ним так же,.как и с своею женою, и поделом:
не рассказывай небывальщин, г. Иван Бывалин!
Хороши наставления и старосты Феклиста; вот, например,
рецепт его, как делать самый крепкий уксус: «В ведерный б о-
ченок, который купить в кабаке, влить 10 ковшей речной воды»
и проч..., «всё это сделать в первую или вторую четверть месяца,
а отнюдь не на ущерб... ходить около уксуса всегда одному и то-
му же и всего лучше после бани. Никому другому и особенно
женщине никогда к боченку не касаться». По расчету Феклиста,
ведерный боченок уксуса даст чистого барыша 17 рублей ассиг-
нациями, а 10 боченков 170 рублей. Может быть,— если будут
охотники до уксуса; но мы не можем понять, какая связь между
уксусом и ущербом луны? А еще более недоразумеваем, почему
женщина никогда не должна прикасаться к боченку с уксусом?
Вообще, в «Воскресных посиделках» женщины играют незавид-
ную роль. Лукерью ругают распутницею, а она «мигом вце-
пилась однодворцу в его космы и ну таскать его, потому что
была сильна и дородна» (стр. 5). Очнувшийся от обморока ста-
рик схватил свою жену и знатно отвозил по избе (стр. 30). Абрам
или расхохочется, или прибьет жену свою Таню (стр. 36).
Кате — печатает на лбу немка Каролина Карловна, что она
(т. е. Катя) подслушивает у дверей (стр. 47). Парфентьевна стала
было унимать мужа своего от пьянства, а он ну ее подзатыль-
никами кормить (стр. 54). И мало ли чего прочего-иного до-
стается бедным женщинам в «Воскресных посиделках»!
Из всех рассказчиков самый красноречивый, без сомнения,
Иван Штыков. Он до того увлекается ораторским талантом,
что рассказывает, будто под Бородиным были ратники в чем
попало: «в кафтанах сермяжных, в тулупах, в поддёвках, с но-
жами, косами, ломами, дреколиями, а у иных были ружья и саб-
ли» (стр. 55). В другом рассказе разбойник Фуфоркин «колет
штыком солдат, словно мух» (стало быть, мух можно колоть шты-
ками), кандалы свои разбивает ружейным прикладом, грабит
деньги и зажигает пуховики! Но и Трифон, мельник, тоже па-
рень не промах; особенно он отличился в повести: «Люба честь,
коли нечего есть». Изволите видеть: у князя Раменина был сын
и был камердинер. Князь умер и, умирая, камердинера назна-
чил управителем в село Провольное, а сыну велел беречь верного
слугу. Хорошо.
Сергею пришла мысль сочетаться законным браком с сиро-
тою Натальей, потому что «ее истинно удивительная красота и
пригожество по сердцу управителю». И он женился. Хорошо.
Вдруг приезжает в деревню молодой князь и «занялся своими
потехами и удовольствиями. К нему много наезжало приятелей,
и они занимались усердно охотою, пирами, прогулками и тем,
что ласкали деревенских девушек и молодок. Наталья, жена
управителя, в особенности понравилась молодому князю. Он
напрямки сказал ей, что хочет иметь ее своею любовницею, за
что озолотит с ног до головы и ее и мужа». Князь говорит на-
прямки, потому видно, что человек был прямой. Но и Наталья
228
наотрез отказала. Князь — опять-таки как человек прямой —
«велел отобрать всё имущество Сергея, одеть его и жену его
в смурые кафтаны, обуть в лапти и без гроша денег отправить
пешком с конным доезжачим в соседнее село пасти стада овец.
Сказано — сделано. Воля господская должна быть свято вы-
полнена».
Потом князь женился и занимался устройством домашнего
счастия. В таких приятных занятиях он вспомнил о Сергее,
поскакал к нему на почтовых и 20 июня 1803 года выскочил
из кареты и бросился к верным и несчастным своим слугам,
посадил их в свою карету, ввез в село и проч., и проч., сделал
главным управляющим, дал 10000 рублей жалованья... и всё
это потому, что князь был человек прямой. Очень правдо-
подобно и очень наставительно!
Знакомый нам Бывалин рассказывает быль русского мужич-
ка Ивана Сусанина и уверяет, что «Козьма Минич Сухорукой,
которого зовут Мининым, и князь Пожарский — возвели на
престол русской государя царя Михаила Феодоровича». Прого-
ворился Бывалин, хотя ниже и поправился, говоря, что послы
земского совета пригласили Михаила Феодоровича на царство.
Нам кажется, напрасно Бывалин пускается в историю, если не
знает ее... Право!
Вообще, во всех статьях второго пятка те же достоинства, как
и в статьях первого пятка. Сочинитель или сочинители взялись
не за свое дело — учить «добрый» народ русский. Учить его
могут только те, которые с истинным литературным талантом и
высоким образованием соединяют теплую любовь к народу,
понимают его потребности, сочувствуют его нуждам. В Англии
для народа пишут такие люди, как лорд Брум, во Франции Ла-
мартин, Дюпен. А у нас большею частию принимаются за это
дело бог знает кто.
55. Антология из Жан Поля Рихтера. Санкт-Петербург.
В типографии К. Жернакова. 1844. В 8-ю д. л. 177 стр.1
Переводчик думал оказать великую услугу русской публике
изданием этой книжки. По его собственным словам, она должна
«возбудить у нас желание изучить подробнее бессмертного
гения Германии (т. е. Жан Поля Рихтера!!...), философа, нату-
ралиста и живописца нравов» и «утолить в читателях, пре-
льщенных французскими романами, возбужденную ими жажду
в новом, чистом, живом источнике». Стало быть, цель двояко
полезная! Русской публике после этого ничего не остается, как
низко присесть перед любезным и обязательным г. Б., 2 перевод-
чиком и издателем «Антологии жг Жан Поля Рихтера»...
229
Г-н Б. питает к Жан Полю Рихтеру любовь, доходящую до
страсти, до энтузиазма; любовь тем более благородную, что
она совершенно одинока, ибо ее никто не разделяет с ним.
Нельзя не согласиться, что в такой любви есть что-то умили-
тельное, возбуждающее в других если не симпатию, то состра-
дание. Так как Жан Поль владеет более сердцем, чем- умом
г-на Б., и как г. Б. более «обожает», чем постигает Жан Поля,—
то совершенно понятно, почему г. Б. видит в Жан Поле бессмерт-
ного гения, великого писателя, родного брата Гёте и Шиллеру.
Энтузиазм всегда неумерен и опрометчив,— оттого он всегда
и расходится с истиною. Жан Поль в свое время был явлением
действительно замечательным и не без основания пользовался
титлом знаменитого писателя; но великим писателем, бессмерт-
ным гением он никогда не был и с Гёте и Шиллером, особенно
с первым, никогда и ни в каком родстве не состоял. Поэтому нам
особенно неуместным кажется применение к Жан Полю стихов
Баратынского к Гёте, которые г. Б. взял эпиграфом к- «Анто-
логии»:
С природой одною он жизнью дышал,
Ручья разумел лепетанье
И говор древесных листов понимал
И чувствовал трав прозябаньс;
Была ему звездная книга ясна,
И с ним говорила морская волна.1
Мы далеки от того, чтоб.унижать достоинство Жан Поля, но
тем не менее не затруднимся сказать, что эти стихи к нему вовсе
не идут. Наполеоновские генералы были все люди с замечатель-
ными военными дарованиями и доселе пользуются большою
известностью; однако ни об одном из них нельзя говорить и
писать того, что можно говорить и писать о Наполеоне. Много
на свете есть высоких гор, но это не мешает им быть ниже каж-
дой горы, которая в соседстве Монблана или Эльбруса считается
очень незначительною горою. Есть большая разница между за-
мечательным и даже знаменитым человеком и между великим
человеком. Для наполеоновских генералов большая честь за-
нимать место на барельефах пьедестала его колоссальной ста-
туи или своими миниатюрными изображениями составлять рамку
для его большого портрета: в таком точно отношении находится
Жан Поль к Гёте или Шиллеру. Против этой истины, утверж-
денной национальным сознанием целой Германии и всего просве-
щенного мира, не устоит ничей личный энтузиазм.
Жан Поль навсегда утвердил за собою почетное место в не-
мецкой литературе. Он имел сильное влияние на современную
ему Германию, которая уже так мало походит на современную
нам-Германию. Хотя от смерти Жан Поля едва ли прошло два-
230
дцать лет, однако в это время в умственной жизни германцев про-
изошло много великих переворотов, возникло много новых во-
.иросов, и вообще направление Германии и ее симпатии значи-
тельно изменились. Несмотря на то, Жан Поль всегда будет
находить-себе в Германии обширный круг читателей, а Герма-
ния всегда с любовию будет воспоминать о нем, как воспоми-
нает возмужалый человек о добром и умном учителе своей юно-
сти или о книге, которая уже не удовлетворяет его вкусам и
требованиям, но которая в его юношеские лета была столько
же полезною для него, сколько и любимою им книгою. Но из
всего этого еще не следует, что Жан Поль был великим писа-
телем, гением. Он обладал замечательно сильным талантом,
принявшим, впрочем, до дикости странное направление и урод-
ливо развившимся. Этому, конечно, много способствовал аске-
тический дух немецкой нации, узкость и теснота ее общественной
жизни, которые способствуют сильному внутреннему развитию
отдельных лиц, но задушают всякое социальное, богатое широ-
кими симпатиями развитие людей, рожденных для общества.
Такие гениальные личности, как Гёте и Шиллер, собственною
силою могли вырваться из этой душной сферы и, не переставая
быть национальными писателями, возвыситься в то же время до
всемирно-исторического значения. Но такие, впрочем, яркие и
сильные таланты, как Гофман и Рихтер, не могли не поддаться
гибельному влиянию дурных сторон общественности, которою
они окружены были, как воздухом. По таланту Гофман вообще
выше и замечательнее Рихтера. Юмор Гофмана гораздо жизненнее,
существеннее и жгучее юмора Жан Поля — и немецкие гофраты,
филистеры и педанты должны чувствовать до костей своих силу
юмористического Гофманова бича. Какою мастерскою кистию
изобразил Гофман почтенного князя Ириниуса, его комический
двор и его микроскопическое государство! Какою глубиною
дышит его превосходная повесть «Мейстер Иоганн Вахт»!
Сколько прекрасных и новых мыслей о глубоких тайнах искус-
ства высказал в самой поэтической форме этот человек, одарен-
ный такою богато артистическою натурою! И всё это не
помешало ему вдаться в самый нелепый и чудовищный фантазм,
в котором, как многоценная жемчужина в тине, потонул его
блестящий и могучий талант! Что же загнало его в туманную об-
ласть фантазерства, в это царство саламандр, духов, карликов
и чудищ, если не смрадная атмосфера гофратства, филистерства,
педантизма, словом, скука и пошлость общественной жизни, в ко-
торой он задыхался и из которой готов был бежать хоть в дом
сумасшедших?.. Жан Поль был совсем другой натуры. Преоб-
ладающею стороною всего его существа было чувство, более пла-
менное и задушевное, чем сильное и крепкое, более расплываю-
щееся, чем сосредоточенное и подчиненное разуму, более гу-
231
манное, чем многостороннее. Говорят, что Жан Поль не мог не
заплакать от умиления, видя человека с лицом, сияющим от
довольства и счастия. Дух его был по преимуществу внутренний
и созерцательный. Поэтому его высочайшим идеалом человека
была красота внутреннего развития личности, без всякого от-
ношения ее к обществу,— и пафос всего его существования со-
ставляла не разумная деятельность, силящаяся вносить в дей-
ствительность свои собственные идеалы, ноприрода, луна, солнце,
весна, роса, ручьи, облака, цветы, ночь, звездное небо. Полная
елейной, несколько сантиментальной и расплывающейся любви,
натура Жан Поля была ясна, спокойна и кротка. Он был одним
из тех характеров, которые всегда делаются средоточием избран-
ного дружеского кружка и обнаруживают на него часто односто-
роннее, но всегда прекрасное и благодетельное .влияние. Из
всех душевных способностей в Жан Поле особенно сильна была
фантазия, так что она преобладала у него над самым разумом,
которому не совсем недоступно было царство идей. Для такого
человека всё равно, где бы ни жить, и он может быть доволен
всяким обществом, лишь бы оно не мешало ему жить внутри
самого себя; а так как немецкое общество (особенно в то время)
всего менее способно вызывать человека из внутреннего мира
души его и всего способнее, так сказать, вгонять его туда,— то
аскетический, в дико странных формах выразившийся дух
сочинений Жан Поля становится совершенно понятен. Жан
Поль не знал, подобно Гофману,- ни отчаяния, ни негодования, ни
жгучих страстей, и потому ему не трудно было всегда держаться
на каких-то недостижимых созерцательных высотах, не опираю-
щихся ни на какое действительное основание, и писать языком
по большей части эпически спокойным, тяжеловато возвышен-
ным, нередко натянутым и всегда туманным. Он был романтик в
душе, и если спускался на минуту с своих заоблачных высот,
озаренных холодным светом ночной луны, то не иначе, как для
того, чтоб подивиться, как люди могут не быть романтиками, и
тогда-то разыгрывался его добродушный юмор, который никого
не кусал и не сердил, как юмор Гофмана. Герои его романов,
или, лучше скаеать, его выспренних фантазий, всё люди востор-
женные, которые живут в одних высоких, поэтических мгно-
вениях жизни, никогда не зевают и всегда импровизируют
вместо того, чтоб говорить. Надо отдать им полную справедли-
вость — они люди прекрасные, но только с ними скука смер-
тельная. Так, например, в одном своем сочинении Жан Поль
представляет поэта Фирмиана, имевшего несчастие жениться
на Ленетте, самой прозаической и ограниченной женщине, ко-
торая ничего в мире не видит выше и важнее кухни. И действи-
тельно: вы видите, что Фирмиан — человек возвышенный и во-
сторженный, а Ленетта — не более, как хорошая кухарка; но в то
232
же время вы чувствуете, что вам легче было бы провести всю жизнь
вашу с Ленеттою, женившись на ней, чем одну неделю прожить
с Фирмианом в одной комнате и слушать его * восторженные
монологи к луне и солнцу, к жизни и смерти, к небу и к аду.
Г-н Б. очень хорошо сделал, поместив в своей книге статью
умного французского литератора Филарета Шаля «Очерк ли-
тературного характера Жан Поля»; только он не понял, что этот
«очерк» служит самым сильным опровержением его собствен-
ного мнения о великости Жан Поля как писателя. Как лов-
кий француз, Филарет Шаль не выговаривает ясно своей мыс-
ли, но, посредством тонкой и легкой иронии, грациозно разлитой
в его статье, предоставляет угадать свою мысль самому чита-
телю. В этомф нельзя не убедиться, прочтя btpi строки:
Немцы прозвали его единственным: Жан" Поль der Einzige.
Они были правы. Он был так особен, отличен от других, что никто
не дерзнул передать его произведения ни на одном европейском языке.
Госпожа Сталь сделала легкий очерк его литературного характера;
в нем заметно более блеска, нежели верности. Он жаловался на это с
прискорбием. «Ах, сударыня,— восклицал он с шутливым добродушием,—
оставьте меня варваром, вы изображаете меня слишком прекрасным!»
Переводчики, ослепленные лучезарным сиянием гения, со страхом от-
ступили от дивного феномена. Он написал около шестидесяти томов;
никогда не видали еще подобного слога. Это хаос вводных предложений,
подразумеваний; карнавал мыслей и языка; заселение новых слов, при-
ходящих, по прихоти автора, требовать права гражданства в речи; пе-
?иоды на трех страницах, без знаков соединения, состоящие изо ста
раз; вводные предложения порождают другие и так далее; подобия на
подобиях, заимствованные у искусств, у ремесл, у самой глубокой уче-
ности. И в этом лабиринте нет ариадниной нити, чтоб показать вам до-
рогу; какая-то новая география: города, нигде не существова! шие —
Гакрау, Шеэрау, Блинлох, Флакифинген; лексикон, грамматика,
эстетика, создания воображения; князья, маркизы, о которых никто ни-
когда не слыхивал, приходящие, как говорит Мольер, montrer le bout
de leur nez,* неизвестно зачем; короли,*,возводимые на вымышленные
престолы; государственные советники и министры, являющиеся неизвестно-
откуда и переносящие терпеливо насмешки, и всё это удивительным обра-
зом переплетено, убрано цитатами, междометиями, восклицаниями, калам-
бурами, эпиграммами, усеяно неожиданными порывами, трогательными
сценами, белыми листками, отступлениями, которым посвящаются иногда
целые томы, эпизодами, между которыми заблуждается главный предмет.
Далее Филарет Шаль называет Жан Поля «писателем столь
необъятным, столь мало читаемым, гением совершенно герман-
ским, покрытым для других наций тройным покрывалом,—
единственным оригинальным писателем, столь оригинальным,
что он не нашел себе ни подражателя в своем отечестве, ни пере-
водчика у других народов». Всё это сильно противоречит мне-
нию о великости и гениальности Жан Поля. Одно из первых и
непреложных условий, составляющих великого писателя, ге-
* показать кончик своего носа (франц.).— Ред.
233
ния, есть простота, определенность, ясность и общедоступность
изложения и слога, как свидетельство ясности pi определенности
его идей. Обыкновенные писатели потому пишут ясно и обще-
понятно, что их идеи обыкновенны и ничтожны; великие писа-
тели пишут ясно и определенно потому, что вполне владеют
своими идеями, и если их сочинения недоступны массам,— это
•не по мудрености изложения, а по высоте идей. Великие писа-
тели даже в стихах умеют соединить красоту поэтического изло-
жения с простотою почти прозаическою. Чем общее, следова-
тельно, огромнее содержание творений великого писателя, тем
доступнее они для всех наций, тем более они суть достояние
не одного какого-нибудь народа, но целого человечества. Как
ни вытягивайте под эту меру доброго Жан Поля, он скорее пе-
рервется пополам, чем подойдет под нее. Особенно не допустит
его, даже и на цыпочках, если хотите, на каких угодно длин-
ных ходулях, дотянуться до нее эта справедливая характери-
стика Филарета Шаля:
Если рассматривать Жан Поля в отношении к искусству и к испол-
нению, он стоит ниже Сервантеса. В его произведениях обозначает-
ся недостаток целого, связи и плавности. Чтение их оставляет впечат-
ления неясные и противоположные. Из этого хаоса мыслей и чувств, как
с раскаленного железа, брызжут тысячи искр, пламенных, высоких,
комических: но это хаос. Один стиль этих дивных созданий есть уже
феномен: девственная дубрава, ветви которой, переплетенные между со-
бою, образуют непроницаемую ограду, представляет вам неодолимые
препятствия. Язык, метафоры, правописание,— всё облекается у Жан
Поля в праздничную одежду.
Между тем, нет никакого сомнения, что Жан Поль — писа-
тель, заслуживающий всякого внимания, и что из 60-ти томов
его сочинений можно выжать томов шесть более или менее
интересных вещей, имеющих редко безотносительное, но чаще
всего свое относительное достоинство. Желая говорить с дока-
зательствами, мы должны прибегнуть к выпискам. Вот несколь-
ко мыслей о назначении и судьбе женщины в нашем обществе:
Я думал в то время о той брачной лотерее, в которой молодые де-
вушки выбирают себе супруга-властителя на той поре жизни, когда
сердце их согрето чувством, но разум не просветлен. В их душе пустота,
и среди этой пустоты горит пламя, как горел пламень на жертвеннике
в храме Весты без образа божества. Идол подавал знак, чтоб подошли
к жертвеннику, и жертвоприношеньс совершалось.— Я думал, что она
подвергнется обыкновенной участи своих подруг, что и она увянет, как
цветок, сорванный и измятый грубою людскою рукою. Как быстро
пробегут эти прекрасные.дни кратковременной весны женской жизни! Не
походила ли она, как почти все невесты, на тех младенцев, что Гарофало
любил помещать в своих картинах: они тихо почивают; над их головками
аигел держит терновый венец. Терновый венец есть брак: лишь только
они просыпаются, ангел роняет венец, и уязвленное чело покрывается
кровию. Все эти мысли меня занимали, но не от них навернулись у меня
234
слезы на глаза. Всякий раз, как я устремлял взоры на это белое и розовое
лицо, столь грациозное, приветливое, доброе, я внутренно покушался
воскликнуть: «О, не будь так весела, несчастная жертва! Это нежное
сердце, хранимое тобою в груди, жаждет чистых и тихих наслаждений; ты
сама того не знаешь... огонь грубой страсти испепелит его; но граци-
озные, бесцветные сновидения, рождающиеся на домашней подушке, не
могут'осчастливить этой милой головки...
Ты не предугадываешь, юная дева-невеста, что этот цветок твоей
бчпагоухающей молодости превратится в грубый источников котором че-
ловек будет утолять свою жажду. Он скоро не будет требовать от тебя ни
чувствительной души, ни доброго и светлого ума; он в тебе будет ценить
одну лишь работу рук, пот лица и быстроту твоих шагов, и если ты,
в душевном расслаблении, будешь хранить долгое молчание и оставишь
его в покое, он благословит свою судьбу. Этот свод безграничный и веч-
ный, этот ковчег эмпирея, величественная вселенная — не привлекут
твоих взоров и превратятся для тебя в бедное жилище, в убежище
для хозяйства: ты будешь замечать в нем лишь одни веревки, дрова,
куски ветчины, прядильные станки и изредка, в лучшие дни,- визит
в твоей приемной. Ты будешь смотреть на солнце, как на огромный шар,
висящий над твоею головою, чтоб согревать, подобно печке, вселенную;
на месяц, как на один из тех кристальных шаров, что ночью употребля-
ют башмачники для освещения своей мастерской. Гордый Рейн не уди-
вит тебя своим величием: ты будешь ценить его лишь в мелких местах,'
где безопасно можно полоскать белье. Боже мой! Рейн, превращенный в
щелочной котел! Да и сам океан будет представляться тебе водоемом
копченых сельдей. Из бесчисленного множества немецких книг ты избе-
решь себе одну: календарь на текущий год; и, благодаря положению,
занимаемому тобою в лествице живущих, ты едва ли найдешь в газетах
что-либо для тебя занимательного, разве только известия о приехавших
иностранцах с паспортами в руках и остановившихся в соседней гости-
нице. Того требует положение женщины в свете, как говорят философы,
■ее космологический nexus.*
Ты родилась для большого счастия: но как тебе достигнуть счастия?
Твой бедный супруг не в состоянии даровать тебе лучшей участи, и об-
щество не позволило бы ему иначе обращаться с тобой! Смерть внезапно
навестит тебя, когда года доведут до равнодушия твое чувствительное
сердце, добрые семена, зароненные в нем заботливой природой, еще не
созреют, и ты уже переселишься в то блаженное небо, куда зовет тебя
другое, улыбающееся будущее.
Вы удивитесь моей печали? Да не то же ли совершается каждую
неделю перед моими глазами с душами, лишь только они выберут земною
обителью женское тело.
Мать бедного сердца, которое ты хочешь осчастливить несчастием,
соединяя его навеки с другим сердцем, им нелюбимым, выслушай меня!
Положим, что дочь твоя не погибнет под тяжестью жалкой участи, тобой
ей предназначенной; но не превратила ли ты для нее роскошное снови-
дение жизни в бесплодный сон, не похитила ли ты у нее счастливые1 ост-
рова любви, все цветы, их украшающие, очаровательные дни, в них
проведенные, и чувство, всегда полное восторга, с которым мы еще раз
возвращаемся к ним, когда покрытые цветами холмы удаляются на даль-
ний горизонт? Если твое материнское сердце вкусило радости, не лишай
их своей дочери; а если другие были так жестоки, что похитили их у тебя,
вспомни долгие мученья, тобою претерпенные, и не передавай этого пе-
чального наследия!
* обязательство (латин.).— Ред.
235
Положим даже, что твоя дочь осчастливит похитителя ее душиг
представь же себе — чем она была бы для предмета, любимого ее сердцем,
и скажи — не достойна ли лучшей участи, как увеселять придверника
навсегда закрывшейся за нею темницы? Но редко так счастливо сбы-
вается.— Ты соберешь богатую жатву страданий и отяготишь душу
двойным преступлением,— с одной стороны, немое отчаяние твоей дочери,
с другой — равнодушие к ней мужа, который позднее почувствует к ней
отвращение или ненависть. Ты помрачишь ее молодость, ту эпоху жизни,
когда каждое творение нуждается первых лучей солнца. О, лучше
злтми облаком печали все другие однообразные периоды жизни, так
походящие друг на друга; не допускай идти холодному дождю на ее
заре, пускай солнце взойдет тихо и радостно на безоблачном небе, да не
бледнеют его лучи до полудни; не покрывай мраком это единственное утро
жиани, никогда не возвратимое, раз утраченное и ничем не заменяемое!
Но если ты отдаешь на жертву своим честолюбивым намерениям,
своему деспотизму не только радости, самые сладкие чувства, счастли-
вый брак, улыбающиеся надежды и целые поколения, но и самое суще-
ствование той, которую принуждаешь отдать руку не задушевному
другу,— кто может оправдать тебя в твоих собственных глазах или вы-
сушить твои слезы, если твоя дочь, по своей добродетели, повинуется,
молчит и умирает, подобно монахам-траппистам, не осмеливающимся
нарушить обет молчания даже тогда, к?гда их монастырь делается жерт-
вою неистового пламени; если дочь твоя, как плод, которого одна сторона
пользуется лучами солнца, а другая в тени,— краснеет снаружи, между
тем как сохнет внутри и не достигает зрелости; если дочь твоя, говорю
я, открывает тебе свое растерзанное сердце и являет в весне жизни блед-
ность и скорбь могильную, если тебе невозможно ее утешить, потому что
совесть не щадит тебя от имени детоубийцы, наконец, если твоя жертва,
изнуренная, лежит здесь пред тобою и без чувств рыдает; если это существо,
лишившись сил в столь трудной и ранней борьбе, с прощением на устах
и укоризною в растерзанных и мутных взорах, с судорожным трепетом,
надает в бездонное море смерти... и ты стоишь на берегу и видишь ее,
поглощенную еще в свежем цвете молодости:— о, виновная мать! Кто тебя
утешит на краю этой бездны, куда ты насильно вовлекла ее; если ты еще
сберегла свое сердце,— отчаянье убьет его, как оно убило сердце твоей
дочери... Если же ты не виновна, я зову тебя — иди, присутствуй при
этой жестокой смерти, смерти каждой минуты; я спрашиваю тебя: твое
дитя должно ли так погибнуть?
Какая бедная душа не произнесла хоть однажды тщетные молитвы
любви и, расслабленная ледяным ядом, не могла поднять отяжелевшего
языка! Продолжай любить, пламенная душа! Подобная* весенним цветам,
ночным бабочкам, нежная и мягкая любовь наконец проникнет сквозь
оцепененную морозом душу, и сердце, жаждущее другого сердца, наконец
его найдет.
Всё это обнаруживает в Жан Поле душу любящую, чистую,
добродетельную; всё это согрето у него убеждением и чувством,
всё так хорошо, мило, трогательно, а главное — всё это так
истинно. О том же именно говорит и Жорж Занд. Но что такое
перед ее страстными, огненными страницами эти добросер-
дечные излияния достолюбезного Жан Поля?— Милый лепет
умного и доброго ребенка в сравнении с громовою речью воз-
мужалого человека, исполненного глубокого сознания и могу-
чего негодования!.. Жалкое положение женщины в обществе
возбуждает живое сострадание Жан Поля — он оплакивает
236
его, но не перестает на него смотреть, как на неизбежное и
неизменяемое; Жорж Заид, напротив, видит в нем следствие
исторического развития, которое уже совершило' свой цикл.
В глазах Жан Поля мать, торгующая счастием целой жизни
своей дочери, есть явление как бы случайное, нарушающее
собою гармонию общественной нравственности, — и он хлопо-
чет силою кроткого, теплого убеждения исправить таковую
«дражайшую родительницу», если бы оная нашлась где-нибудь,
не подозревая в своем простодушии, что на таких матерей не
действуют красноречивые строки, В то же время он видит в по-
ступке такой матери только злоупотребление права, а самое
право признает неотъемлемым, — и если бы бедная дочь, при-
несенная матерью в жертву своей корысти, прибегла к Жан
Полю с жалобою растерзанного сердца и глубоко оскорбленного
и поруганного своего человеческого достоинства, — добро-
душный Жан Поль, со всею филистерскою елейностию любя-
щего сердца, утешил бы ее красноречивыми советами — тер-
пеливо покориться ее участи, к радости погубивших ее извер-
гов-спекулянтов. Он сказал бы ей: «О дева! (Жан Поль любил
это смешное слово) ты носишь терновый венец на окровавленной
главе; зато вечные розы цветут в груди твоей». Не знаем, могло
ли бы деву сделать счастливою подобное утешение; но знаем,
что от таких утешений общественные раны никогда не изле-
чатся и что человек, выговаривающий такие утешения высоким
до напыщенности слогом, как великие истины, толчет воду в сту-
пе, ибо позволяет всему оставаться так, как оно есть. Сколько
людей, и как уже давно, доказали верно и несомненно, что
взаимная любовь между людьми есть лучшая гарантия их об-
щей безопасности и благосостояния; но люди тем не менее не
хотят согласиться на такую любовь! Я очень рад, если вслед-
ствие любви меня никто не ограбит и не убьет на большой дороге,
но, при отсутствии строгого полицейского надзора, я никак
не положусь на любовь моих ближних... Конечно, естествен-
ная любовь матери к дочери — хорошая порука в том, что мать
не выдаст своей дочери насильно за какого-нибудь негодяя
(ибо всякий мужчина, способный насильно жениться, есть не-
годяй); но всё-таки мое сердце меньше обливается кровию при
мысли о насильственных браках, когда возможность их уничто-
жена строгостию ясно и положительно высказанных законов...
Дитя должно быть для вас священнее настоящего, которое состо-
ит из вещей и людей образовавшихся. Вникните в великое значение дет-
ского возраста! Воспитывая дитя, вы трудитесь для будущего, заготовля^
ете ему богатую жатву; не бросайте же на бразду земли пороху, который
взорвет мину; но посейте на ней зерно хлебное, которое принесет плод
и насытит душу. Дайте этому маленькому ангелу, готовому утратить
свой земной рай и собирающемуся в путь далекий, неизвестный,
крепкую броню против судьбы, талисман, который защищал бы его в
237
стране опасностей; даруйте ему небо-и полярную, звезду, которая руково-
дила бы его в продолжение всей жизни и осветила бы перед ним мрачные
страны, которые ему позднее суждено посетить. Осветите прежде всего
его сердце лучом нравственного чувства: то будет заря прекрасной души.
Внутренний человек, подобно негру, родится белым; жизнь — вот что
очерняет его. В старости величайшие примеры нравственной силы прохо-
дят мимо нас, не совращая более нашей жизни с ее пути, подобно коме-
те, летящей мимо земли; в первой же поре детства, напротив, первый
порыв любви внешней или внутренней, первые несправедливости набра-
сывают долгую тень или яркий свет на необозримое поле следующих
возрастов.
Почему вы знаете, что младенец, рвущий цветы подле вас, не устре-
мится некогда со своей Корсики, как бог войны, в мятежную часть све-
та, чтоб играть бурями, срывать, очищать или сеять? Неужели для вас
ничего не значило бы, воспитавши его, сделаться его Фенслоном, его
Корнелиею и его Дюбуа? И если вы не могли ни сокрушить, ни попра-
вить полета его гения (чем глубже море, тем круче его берега), вы бы
могли в самом важном десятилетии жизни, на этом первом пороге, чрез
который проходят все чувства, посещающие человеческое сердце, сковать
возникающую силу льва и опутать его нежнейшими привычками пре-
красного сердца и" всеми узами любви.
Всё это прекрасно, но всего этого мало. Что детей должно^
воспитывать хорошо, — об этом многие говорили и писали, и
потому вопрос давно уже не в том, должно ли воспитывать де-
тей, а в том, как должно воспитывать и в чем должно состоять
основное начало истинного воспитания. У Жан Поля на все
болезни одно лекарство и для всех целей одно средство — лю-
бовь. Но ведь и госпожа Простакова любила же своего Митро-
фанушку, и Брут любил своих сыновей: любовь одна, а ее
характер и проявление совершенно различны. Что же дало
ей это различие? — То, что в первой есть только смысл, нонет
никакой мысли, а во второй, кроме смысла, есть еще и мысль.
Чтоб развить любовь в молодом сердце, надо заставить его по-
любить что-нибудь,— и это «что-нибудь» должно быть истиною,,
мысли/о. Молодых людей, и дома и в школах, учат любить прав-
ду, ненавидеть ложь, а когда они вступят в жизнь, их гонят за
правду, и их правдивость называют гордостью, самонадеян-
ностью, буйством и «вольнодумством» — любимое слово фили-
стеров и гофратов... Итак, вопрос в том, должно ли детей вос-
питывать так, чтобы они могли уживаться с обществом, pi л л
должно желать, чтобы общество сделалось способным уживать-
ся с людьми благовоспитаннымрт. Этот вопрос важнее вопросов
о всевозможных родах любви.
— Любишь ли ты меня?— воскликнул молодой человек в минуту
чистейшего восторга любви, в то мгновение, когда души встречаются и
отдаются друг другу.— Молодая девушка взглянула на него и молчала.
— О, если ты меня любишь,— продолжал он:— заговори!
Но она взглянула на него, не будучи в состоянии говорить.
— Да, я был слишком счастлив, я надеялся, что ты меня любишь;
всё теперь исчезло — надежда и блаженство!
238
— Возлюбленный, неужели я тебя не люблю?— и она повторила
вопрос.
— О, зачем так поздно произнесла ты эти небесные авуки!
— Я была слишком счастлива, я не могла говорить; только тбгда
возвращен мне был дар слова, когда ты передал мне свою скорбь...
Немножко детски, немножко сантиментально, а хорошо!
Мы по собственному опыту знаем, как сильно и как освежитель-
но действуют на юные души подобные романтические мысли,
изложенные таким эпически торжественным языком, с оттен-
ком мистицизма. Но у Жан Поля есть вещи, гораздо лучшие и
высшие. Такова, например, его пьеса «Уничтожение» (Die
Vernichtung), в которой высокая мысль облечена в образы, ча-
сто странные и дикие, но тем не менее грандиозные, изложение
несколько натянуто, но тем не менее исполнено блеска могу-
чей фантазии. «Сон несчастного под новый год»,, которым окан-
чивается «Антология», принадлежит к числу особенно полезных
для юношества пьес, потому что ее дидактизм не чужд некото-
рого поэтического колорита. Среди мыслей изысканных, сре-
ди сравнений натянутых, острот и каламбуров, отличающихся
истинно немецкою легкостию и ловкостию, у Жан Поля встре-
чаются мысли глубокие, сравнения верные и оригинальные,
остроты меткие. Вот несколько образчиков:
Умереть за истину не значит умереть за отечество — но за весь мир.
Истина, подобно Венере Медичейской, перейдет к потомству в три-
дцати разных отломках; но потомство их соберет; и из этих дребез-
гов воздвигнется богиня. Твой храм, вечная истина, теперь вполовину
сокрытый под землею, воздвигнется при раскапывании могил твоих му-
чеников и возвысится над землею; каждая его бронзовая колонна будет
попирать любимую могилу.
Мысль о смерти доляша для нас быть средством сделаться лучшими,
но не конечною целию; если прах могильный западет в наше сердце,
как земля в чашечку цветка, он его уничтожает вместо того, чтоб опло-
дотворить.
Когда человек в присутствии моря или гор, пирамид или развалин,
когда несчастие встает перед ним, готовое его поразить,— кого призывает
он?— дружбу. Когда потоки гармонии прельщают его слух, когда томный
свет луны играет на листьях деревьев, когда весна воскрешает при-
роду,— кого он призывает? —любовь. И тот, кто никогда не искал ни
той, ни другой, в тысячу раз беднее того, кто их обеих утратил.
Знаменитые писатели не более одарены творческими способностями,
чем другие люди; они одарены только большею смелостию; они, не сму-
щаясь, выворачивают свою душу и показывают себя такими, какими
они есть, твердо опираясь на свою знаменитость, между тем как другие
краснеют, скрываются и ослабляют главные черты своего характера
в своих произведениях.
239
Старые эмигранты походят на часы с репетицией, оставшиеся несколь-
ко лет незаведенными. Когда подавишь пруяшпку, из всех часов дня
они звонят и повторяют тот час, на котором остановились.
Вообще, из сочинений Жан Поля можно было бы выбрать для
перевода на русский язык не одну весьма полезную книжку.
Но, должно сказать правду, г. В., переводчик и издатель «Анто-
логии», не обнаружил особенной разборчивости и вкуса в вы-
боре отрывков из Жан Поля: большая половина его «Антологии»
наполнена решительным пустословием, вещами, каких у Жан
Поля целые томы и какие могли бы спокойно оставаться в немец-
ком подлиннике, без всякого ущерба для русской публики, даже
с большою для нее пользою, потому что чем менее печатного вздо-
ра, тем больше публика в выигрыше. Что нашел г. Б. хорошего
и достойного перевода вот, например, в этих мыслях:
Дети, супруга—суть горизонтальные и вертикальные корни, при-
вязывающие нас к земле.
Должно бы тщательно во время собирания винограда выжимать каж-
дую виноградинку, ибо она более не вырастет. Праздники, торжества и
радости суть праздники непостоянные; минуты восторга сердечного суть
случайные поэтические очерки, которым более не суждено возобновлять-
ся, — ив opera seria * жизни запрещено на афише заставлять повторять
трудные арии.
Счастлив тот, чье сердце довольствуется одним-другим сердцем и
ничего более не желает, ни английского парка, ни opera seria, ни музыки
Моцарта, ни картин Рафаэля, ни лунного затмения, ни даже лунного
света, ни романических сцен, ни их исполнения.
Любовь начинает с глаз, как искусство рисованья.
Гениальные женщины обыкновенно бывают безбожницами, мужчи-
ны же гениальные, напротив, всегда больше веруют.
Нет ничего лучше сердца молодой девушки и свежего масла; только
оба со временем делаются горькими.
Дождевая капля нежно проникает в горную пещеру и увековечивает-
ся, превращаясь в крепкое, зубчатое лезвие. Слеза человеческая еще
прекраснее. Она прорезывает уязвленное око; но влажный алмаз смяг-
чается, и глаз смотрит за ним вслед: то роса на цветке.
серьезной оперы (итал.).— Ред.
240
Дерево, цветы которого весною были убиты морозом, осенью пред-
ставляет прямую, печальную вершину, но ветви его не приносят плодов.
Чтоб полюбить человека, довольно подумать об его родителях, детях,
об его привязанности и привязанности, к нему питаемой.
Всё, что прекрасно,— тихо. Так лучшие народы суть народы самые
мирные. Тяжелая работа убивает бедных детей и бедных народов.
Юноша падает на колени пред любимой женщиной, чтоб победить ее,
как пехота пред кавалериею.
Подозрение есть фальшивая монета истины.
Различие мест, занимаемых в обществе, менее угнетает и стесняет
великую душу, нежели различие полов.
Хорошо, что время идет да идет; а то скоро ли дошли бы мы до веч-
ности.
Что всё это — сущий вздор, ясно без доказательств, и, по-
вторяем, такими пустяками наполнена большая часть «Анто-
логии». Вероятно, переводчик в этом случае рассчитывал на
имя бессмертного гения Жан Поля Рихтера, думая, что под
сению этого великого имени и потертая мишура сойдет с рук за
чистое золото. Это большая ошибка с его стороны. В наше время
имена ровно ничего не значат, и если бы у Шекспира, Байрона,
Гёте, Шиллера нашлось что-нибудь ничтожное и вздорное,
его назвали бы тотчас настоящим его именем. В самом деле,
«Фауст» Гёте — великое произведение, но «Стелла», «Брат и
сестра» и еще многое кое-что из сочинений Гёте же — превздор-
ные вещи. Впрочем, и не с таким неискусным выбором Жан
Поль не вытеснил бы французских романов. Не только лучшие,
но и сколько-нибудь порядочные романы и повести француз-
ские всегда будут читаться больше сочинений Жан Поля, ибо
они дельнее их, будучи исполнены интересов настоящего, ко-
торое одно важно для живых людей, потому что оно есть послед-
ний результат всего прошедшего и непосредственная причина
будущего...
Даже в порядочных пьесах Жан Поля встречаются места,
при чтении которых невольно восклицаешь:
Уж подлинно Бибрус богов языком пел:
Из смертных бо его никто не разумел. х
Поймите, например, смысл вот этих строк: «Готрейх хотя
и отправился в высшую школу с обыкновенным небольшим
вольнодумством, свойственным незрелому, рано развив-
шемуся юноше, но {однако?) возвратился с сохраненною верою
16 Белинский, т. VIII 241
предков и отца своего от настоящих учителей, научавших
сохранять чувство древней богословии бт пытливых объясне-
ний толкователей, не обнажая корней пред светом, который
содействует в людях, как и в растениях, одному лишь внеш-
нему произрастению». Темноты этого периода никак нельзя
приписать неискусству переводчика, потому что г. Б.,— должно
отдать ему в этом справедливость,— переводит Жан Поля
мастерски, не только верно, но еще и ясно, хорошим языком
передавая его мысли. И потому в отношении к переводу и вообще
редакции «Антологии» нам предстоит сделать только несколько
легких замечаний. Во-первых, нам не нравится, что Филарет
Шаль в своем «Очерке литературного характера Жан Поля»
говорит о трудности переводить Жан Поля на русский язык;
во-вторых, нам кажется уж слишком простодушною заметкою,
несообразною с духом времени, на отдельных пьесах выставлять:
посвящается такому-то или такой-то. Посвящение книги или
пьесы кем-нибудь кому-нибудь должно иметь достаточное осно-
вание, чтобы не казаться ребяческою проделкою, а эта доста-
точная причина должна заключаться и в именах посвящающего
и того, кому посвящается сочинение, и в важности самого сочи-
нения. Но перевод прозою пьески — с посвящением — это так
же наивно, как и стишки какого-нибудь поэта, над которыми
красуется: посвящается и пр. На 14-й странице мы встретили
подьяческое местоимение «оную» и удивились «оному», как
старой ветоши, вшитой в новое платье. На 104-й странице мы на-
шли повторение строк, которые уже прочли на 46-й странице.
На 52 странице нас поразили какие-то загадочные буквы:
к. и н.у и мы тщетно старались разгадать их таинственный
смысл. На 74 странице встретили имя Гесперус, которое по-рус-
ски пишется просто Геспер... Но это всё мелочи, и перевод,
равно как и издание этой книжки, прекрасны. Сверх того, она
украшена сходным и превосходно налитографированным порт-
ретом Жан Поля с снимком внизу его подписи.
Г-н Б. обещает продолжать издание «Антологии». Доброе
дело; желаем ему полного успеха, для обеспечения которого
нужно только побольше строгой разборчивости. Как бы то ни
было, но «Антология из Жан Поля Рихтера» в беллетристи-
ческом бюджете нашей литературы за нынешний месяц есть
единственная замечательная книга, о которой можно было
сказать что-нибудь.
56. Союз любопытства с пользою, или Способ к устрой-
ству порывов страстей. Вновь изобретенное гаданье
в семидольные карты, с уподобительными картинами,
о коих помещены краткие рассуждения, с задачами, во-
просами, шутками, загадками и пр. С приложением
242
карт. Труды И. В. Санкт-Петербург. В тип. Карла
Фейерштейна. 1843. В 16-ю д. л. 128 стр.1
Этой книжке приличнее было называться «Союзом книж-
ного торгашества и шарлатанства с бессмысленностию и без-
грамотностию», чем «Союзом любопытства с пользою». По
смыслу заглавия этого книжного чудища выходит, что оно
имеет целию способствовать порывам страстей или, гово.ря
ее диким языком, устрояет порывы страстей; но добродушный
и довольный собою сочинитель хотел сказать совсем другое,
т. е. не устройство, а утишение или утоление порывов страстей.
И однако ж безграмотность и бессмыслица заглавия этой кни-
жонки — ничто в сравнении с галиматьею ее содержания. Вот
для образчика:
Пастух и овцы. Простота и кротость,
А. Рассуждение.
Лень обратить, на что нужно, должное внимание, обозреть чистыми
глазами, обнять свободным от страстей духом; но привычка взглянуть
скоро наскоро, дабы время употребить достало на всё, хотя это сует-
ливое всё виновно — тоже за всё ввело большое число людей в та-
кую темноту, в коей пороки представляются им блестящими предме-
тами. Достаточное количество этой слабости, нажитое временем,
привычками и заразою одних от других, увлекло почти всё из виду по-
добающую человеку простоту, без которой он ненадежен быть беспороч-
ным: ибо всё, что лишено простоты, есть умысел; есть хитрый изворот;
есть рождение зла; есть порча натуры человека. Некоторые простые
народы, шедшие прямою путью природы своей, служат примером, что на-
туральное остается таковым, ежели убережено будет от порчи, но иду-
щее противу природы росту доброго не приносит; вот разгадки спокой-
ствию их, сладкому чувству и совершенству разумения себя. Такой
счастливец лжи не знает; сказать не то, что в сердце, не умеет;
тих — как овца, прост — как дитя; но совершен — как человек.
Старайся отделить чистую искру света от груды бродящих в тумане,
обманчиво мелькающих, прилипчивых пороков.
Б. Ответы.
1. Ежели пустишь талант свой в белую путь, и на это особа, гоня-
щая ложь, обратит внимание, то может быть в трудах, могущих уравнять
весы страстей. В том деле полный успех неизвестен, но, получив, войдем
в награду во второе столетие жития твоего, для счастия вообще челове-
чества определяемую.
2. Действия твои слабее чувства, должно согласовать первые с послед-
ним; тогда, сделавшись любимцем, чрез игру чистой радости, продлиться
может жизнь твоя двумя третями долее счета теперешнего.
3. Умные люди, ценя твое праводушие, расположены почитать тебя.
G их любовию жизнь протечет приятно; крепости же силы и улыбке,
в самой убеленной седине, будут дивиться.
4. Двуличность хотя тебе несродна, но изредка немножко промелька-
ет, как бы присталая от других. Это не ввело в прямое положение деяний
твоих, обещающих счастие и долгую жизнь (стр. 41—45).
243
16*
Это еще не лучшее место в книжонке: мы не выбирали,
а взяли наудачу. О, российская словесность!..
57. Азбука русская новейшая (,) или Букварь для обучения
малолетных детей чтению, с молитвами, нравоуче-
ниями, краткими для детей повестями, с показанием
чисел и таблицею умножения. Издание шестое. Санкт-
Петербург. В тип. императорской Академии наук.
1844. В 8-ю д. л. 47 стр.
Новые детские поздравления, в стихах, с праздниками. По-
дарок детям и родителям на дни рождения, именины,
Рождество Христово, Новый год и Светлое Воскре-
сенье. Второе издание. Л. Жебелева. Санкт-Петербург.
1844. В 12-ю д. л. 70 стр.1
Обе эти книжонки, несмотря на всю разницу их назначения
и содержания, имеют одну и ту же цель и один и тот же характер.
Первая хочет учить детей читать; вторая — предлагает выучив-
шимся грамоте детям поздравительные стихи; первая предла-
гает буквы и склады русского церковного языка, нравоучения,
повести, показание чисел и таблицу умножения; вторая, как
уже сказано, дарит родителей и детей прескверными виршами
на дни рождения, именин и разных праздников; назначение
и содержание их различно, но цель одна и та же: несколько
копеек серебром, выманенных у того разряда простодушной
публики, которая покупает книги, руководствуясь длинно-
тою и вычурностию их заглавий или рекомендациями их изда-
телей и продавцов. Сходство в характере обеих этих книжиц
тоже разительно: обе они — выходцы с того света, бледные
и тощие порождения давно скончавшегося на Руси класси-
цизма блаженной памяти.2 «Азбука», она же «Букварь», яви-
лась с эпиграфом из Ломоносова, который еще в старину упо-
треблялся при «букварях»:
Творец, покрытому мне тьмою,
Простри премудрости лучи
И, что угодно пред тобою,
Всегда творити научи. 8
«Краткое нравоучение» в «Букваре» напоминает собою
наставление, которое в повести Луганского «Колбасники
и бородачи» давал своему сыну «поштенный» купчина Яков
Иванович Кбрюшкин: «Не воруй, не шатайся, не пьянствуй».
Но особенно забавны в «Букваре» классические стихи Шиш-
кова:
241
Хоть весною
И тепленько,
А зимою
Холодненько
и пр.
Всё это так похоже на выходцев с того света. Сам «Бук-
варь», он же и «Азбука», ничем не умнее помещенных в нем
басен «Гусь и утка» и «Резвая коза»: зато он и вышел в свет
шестым изданием. Будь он хоть крошечку поумнее составлен,
на Щукином не потребовалось бы даже и второго издания.
«Новые детские поздравления» вышли вторым изданием
по той же причине, по которой «Букварь» вышел шестым, и
мы убеждены, что они со временем выйдут и сороковым, потому
что трудно вообразить что-нибудь пошлее и нелепее этих
«поздравлений», написанных совершенно во вкусе и тоне
публики толкучего рынка. Кроме того, они — произведение
чисто классическое, напоминающее собою эпоху громких од,
которые оглушали напыщенным ревом и криком тяжело не-
складных стихов. Не угодно ли послушать:
Сегодня, папенька мой милый,
У нас день ваших именин:
Позвольте, чтоб ваш сын счастливый,
Еще малютка,— и один,—
Поднес в стихах вам поздравленье:
Стихи учитель написал,
А я имел для вас терпенье
Их твердо выучить и знал,
Что это будет вам приятно,
А мне, ей, ей! всё в них понятно:
Желаю я, чтоб ангел ваш,
Семейства нашего хранитель,
Заступник наш, помощник наш,
И нас от бед оборонитель,
Дни вашей жизни так хранил,
Как, говорят, в теплице розу
Хранят зимою от морозу;
И чтоб ваш век весь соткан был,
Без грустных дней и без ненастья,
Из шелку, золота и счастья.
Эти милые стишки декламирует Митя своему папеньке или
своей маменьке, и надо согласиться, что этот мальчик обла-
дает истинно ослиным терпением, если он мог вызубрить такие
варварские вирши, а его папенька или его маменька — особы
очень крепколобые, если они не только допустили его выучить,
246
но еще с удовольствием выслушали от него стопудовые неж-
ности, сочиненные учителем из семинаристов, как то видно
по классической фактуре стишищев. В одном из «поздравлений»
Катенька просит свою маменьку принять от нее «нелестный
глас плененных ею сердец»: не чистый ли это классицизм доб-
рого старого времени, нашедший теперь свое убежище на
новом Геликоне, Аполлон которого ходит во фризовой шинели
с небритой бородою? Жаль, что в этих «поздравлениях» слово
папенька (впрочем, уже довольно опошлившееся) не заменено
еще более пошлыми, но зато и более приличными тону «поздрав-
лений» словами «тятенька» и «батенька», потому что эти «прозд-
равления» явно назначены для тех сословий, которые очень
заботятся об «учливости», поставляя ее в «цаловании ручки».
Это, между прочим, видно и из коротенького предисловия
в прозе к одной «поздравительной» пьесе: «Катенька входит
в комнату к маменьке, с листочком в руках бумаги, присе-
дает и целует у ней ручку»; а вот и самое * «поздравление»:
Сегодня, маменька, в день вашего рожденья,
Молю я благость провиденья,
Чтоб от высот оно своих
Хранило ваши дни бесценны,
Для добродетелей священны,
Для нас залог всех благ земных
И струек времени златых.
Вам утра доброго желаю
И с днем рожденья поздравляю.
Стишки в подарок приношу:
Принять их ласково прошу!
Сочинитель этих дубинно-вязовых стихов присовокупляет
к ним глубокомысленное замечание, что «эти стихи пригодны
также и для мальчика». Мы вполне согласны с ним, если под
«мальчиком» он разумеет поваренка или казачка, который не
мог бы не восхитить такими «поздравительными» стихами своего
«тятеньку», «батеньку» или свою «маменьку».
58. Маленький фокусник. Поучительные и занимательные
домашние фокусы для детей. Санкт-Петербург. В тип.
В. Соломона. 1844. В 32-ю д. л. 64 стр.1
Вот эту книжку мы назвали бы, в отличие от двух первых,
романтическою,— так как она учит делать чудеса; но как эти
чудеса самые естественные и нисколько не чудесные, даже
довольно простоватые,— то мы и ее должны причислить
к разряду произведений грошовой классической литературы,
тем более, что она изложена любезным и остроумным языком
литературы Апраксина двора.
246
59. Воскресные посиделки. Книжка для доброго народа
русского. Третий пяток. Санкт-Петербург. 1844. В тип.
К. Жернакова. В 16-ю д. л. 160 стрЛ %
В последнее время у нас чаще и чаще стали появляться
книги для детей и для простого народа. Но из первых мы
можем назвать только сказки дедушки Иринея, а из вторых —
«Сельское чтение», издаваемое князем Одоевским и г. Заблоц-
ким; всё же остальное не стоит внимания и упоминовения,
потому что есть порождение мелкой книжной промышленности,
возбужденной успехом книг, которые мы назвали по имени.
«Сельское чтение» имело успех невероятный: первой части его
разошлось уже девять тысяч экземпляров, и теперь еще гото-
вится новое ее издание в числе шести тысяч экземпляров,
которое еще до выхода почти всё разобрано правительствен-
ными ведомствами; стало быть, первой части «Сельского чтения»
разошлось уже пятнадцать тысяч экземпляров. Успех неслы-
ханный, но понятный, потому что за дело взялись люди знаю-
щие и даровитые! Многие вообразили себе, что тайна успеш-
ного сбыта этой книги заключается только в том, что она писана
для простого народа, а не в том, что она писана с талантом
и знанием дела. И вот потянулись книги о «Былом на пра-
вославной Руси», «Сельские беседы для народного чтения»
и,наконец,«Воскресные посиделки».2 Если бы добрый русский на-
род как-нибудь узнал о существовании этих будто бы для его
пользы издаваемых книжиц и если бы он знал басни Крылова,
то, вероятно, по # своему обыкновению почесывая за ухом,
откланялся бы этим книжицам и издателям этими, как бы им
самим выдуманными стихами:
Хотя услуга нам при нужде дорога,
Да за нее не всяк умеет взяться. 8
Из всех этих книжиц самая нелепая, дикая, бездарная
и вместе с тем самая назойливая есть, без сомнения, «Воскрес-
ные посиделки». Еще первый их выпуск, или «пяток», рас-
смешил все журналы, а с ними и всю читающую публику.
«Воскресные посиделки», издаваемые с нравственною и полез-
ною целью для доброго народа русского, дебютировали напи-
санною помелом на лубке картиною мужицких посиделок,
где человек пятьдесят народу, мужиков, баб и девок, пере-
пились одною косушкою, или одним полуштофом сивухи, так
что у одного мужика сгорела борода, за что он сшиб шлык
с головы бабы. Картина, как видите, и нравственная и полезная!
К довершению грубого фарса, издатель щегольнул варварскими
виршами: «Картошка, харч благословенный», перепечатан-
ными им из какой-то старинной русской книги, лет семьдесят
назад тому изданной. Второй «пяток» насмешил рецензентов
247
такою же прозою и такими же стишищами. Но насмешки —
видно, плохое средство против назойливости бездарности, под-
стрекаемой надеждою на серебряные копейки,— и вот яв-
ляется третий пяток «Воскресных посиделок» с таковою жо
прозою и таковыми же стишищами. Мы не хотим больше давать
себе труда выписывать разные нелепости из прозы третьего
пятка «Посиделок»: подобный труд тем тяжеле, что в этой
прозе что ни строчка, то и нелепость, за исключением одной
только статьи (о приметах ленивых хозяев), которую, бог
весть по какому праву, сочинитель «Посиделок» перепечатал
целиком из «Сельского чтения». Что касается до стихов, кото-
рыми украшен третий пяток «Посиделок»,— ими мы не можем
не потешиться над «Посиделками».
Вот для образчика две пьески:
Разумный человек воздержно ест и пьет
И долее других на свете сем живет;
Но горький пьяница, прожорливый детина
Коротает свой век, как гнусная скотина.
Кто чванством гордится,
Тот после осрамится.
Эти стихи стоят знаменитого гимна «благословенному хар-
чу — картошке».
А вот и еще книжица для «доброго народа русского» —
60. Старинная сказка об Иванушке-дурачке, рассказанная
московским купчиною Николаем Полевым.
Лета 1844. В друкарне Матвея Ольхина, в городе
Петербурге. В 8-ю д. л. 30 стр. Цена 30 коп. серебр.
Продается везде, и на Апраксином дворе.1 .
Судя по некоторым явлениям современной русской литера-
туры, можно подумать,^ что мы, русские, близки к реформе,
которая должна снова совершенно переменить нас в наших обы-
чаях и вкусах и которая должна состоять в том, что мы снова
заменим воду квасом, шампанское — пенником, портер — бра-
гою, сюртуки и фраки — зипунами, сапоги — лаптями, романы
Вальтера Скотта — сказками о Еруслане Лазаревиче и Бове
королевиче, образованную литературу — произведениями бла-
женной памяти лубочных суздальских типографий...словом —
совершенный разрыв с лукавым Западом и коренное обраще-
ние к сермяжной народности!.. В самом деле, из чего же хлопо-
чут, и в стихах и в прозе, «Маяк» и «Москвитянин» — Кастор
и Поллукс на горизонте нашей журналистики?2 О чем и для
чего пишет г. Загоскин? Давно ли мы читали повесть «Град-
248
ски(о)й глава», где так неопровержимо доказано влияние^але-
ксандрийской рубахи с косым воротником на добродетель
и стремление к разным гражданским подвигам?1 Давно ли
самородный московский поэт, г. Милькеев, воспел сивуху как
чистейший источник всего великого?2 Когда в детстве засы-
пали мы под рассказы наших нянек о Еруслане Лазаревиче, Бове
королевиче, Жар-птице, Иванушке-дурачке,— думали ли мы,
что эти рассказы лекогда будут пересказываться известными
литераторами и красиво издаваться с картинками г. Тимма?..
Но не бойтесь, не пугайтесь: реформы всё-таки не будет. На ли-
тературу нашу не всегда можно смотреть, как на зеркало нашей
жизни. Этому много причин, и одна из них та, что литература
наша часто любит существовать задним числом и, от нечего
делать, повторять собственные свои зады. Теперь она именно-
этим и занимается. Чтоб идти вперед, ей нужны таланты свежие
и сильные; но таланты у нас как-то недолговечны; а нет
знамени — нет и солдат. Вот почему молодежь наша или
ничего не делает, или действует врассыпную, набегами, отры-
вочно и лениво. Может быть, она чувствует, что теперь не ее
время. Зато старые таланты и диаз1*-таланты, и молодые не-та-
ланты как будто спешат взапуски друг перед другом, переби-
вая старые погудки на новый лад: видно, почуяли, что на их
улице праздник.
В двадцатых годах текущего столетия в русской литера
туре совершилась реакция духу подражательности литера-
туре XVIII века. Эта реакция явилась под именем «роман-
тизма». Прежде всего она предъявила свои требования на народ-
ность в литературе. Реакция эта была необходима и полезна; но,
когда сделала она свое дело, люди с дарованием, воспользо-
вавшись ее плодами, отступились от нее и пошли своею доро-
гою, не заботясь более ни о классицизме, ни о романтизме.
Но не так думали люди, которые ратовали за ту или другую
сторону: они вообразили, что если мир существует, так это п&
для чего другого, как только для того, чтоб романтизм побе-
дил классицизм. Вызванные быть глашатаями умственного дви-
жения вперед, они шаг времени приняли за вечность, движение
минуты сочли за конечное достижение цели, после которого
ничего не остается делать, как повторять одно и то же,—
а в этом-то и упрекали они людей, которых суждено было им сме-
нить собою. Удивительно ли после этого, что они на людей,
которые опередили их, смотрят с такою же враждою, как
на них самих смотрели опереженные ими люди? Удивительно
ли, что они осыпают опередивших их людей тою же самою*
бранью (самоучками, недоучками, верхоглядами и т. п.), кото-
* якобы (латин.).-~ Ред.
249
рою осыпали их опереженные ими люди?. Удивительно ли, что
во всем, что бы ни написали они теперь, видны всё те же воз-
зрения, те же фразы, которые в свое время были и новы, и истин-
ны, и смелы, и даже глубокомысленны, а теперь кажутся
просто избитыми общими местами, истасканною рухлядью,—
бессильным орудием немощной посредственности, апатической
отсталости жалкой бездарности? Было время, когда язык лите-
ратурный был скован условными приличиями, чуждался вся-
кого простого выразительного слова, всякого живописного
и энергического выражения народной речи, когда наивной
народной поэзии все чуждались, как грубого мужичества.
Романтическая реакция освободила нас от этой узкости лите-
ратурных воззрений; благодаря ей, однообразная искусствен-
ность языка и изобретения поэтического уступила место есте-
ственности, простоте и разнообразию; мир творчества расши-
рился, и человек, без всяких отношений к его званию, получил
в нем право гражданства. Все согласились в том, что в народной
речи есть своя свежесть, энергия, живописность, а в народных
песнях и даже сказках — своя жизнь и поэзия и что не только
не должно их презирать, но еще и должно их собирать как живые
факты истории языка, характера народа. Но, вместе с этим,
теперь никто уже не будет преувеличивать дела и в народной
поэзии видеть что-нибудь больше, кроме младенческого лепета
народа, имеющего свою относительную важность, свое отно-
сительное достоинство. Но отсталые поборники блаженной
памяти так называвшегося романтизма упорно остаются при
своем. Они, так сказать, застряли в поднятых ими вопросах
и, не совладев с ними, с каждым днем более и более вязнут
в них, как мухи, попавшиеся в мед. Для них «Не белы
снежки» едва ли не важнее любого лирического произведения
Пушкина, а сказка о Емеле-дурачке едва ли не важнее «Камен-
ного гостя» Пушкина...1
По крайней мере, мы ничем иным не можем объяснить себе
появления в свет «Иванушки-дурачка» в красивом издании,
с картинками г. Тимма. Было время, когда г. Н. Полевой очень
основательно восставал против русских сказок, которые Пушкин
переделывал по-своему в прекрасных стихах. Г-н Н. Полевой
говорил тогда, что эти сказки хороши только в том виде, как
создала их фантазия народа, но что переделывать их или
подделываться под их тон никоим образом не следует.
И г. Н. Полевой был совершенно прав, хотя говорил и против
Пушкина; а вот теперь он сам «рассказывает» народные сказки
довольно плохою прозою, в которой народность прикрашена
литературществом, и которые к своим простодушным ориги-
налам относятся, как деревенский мужичок к городскому
мещанину...Пушкин делал то же, дане так: он перекладывал
250
их в свои дивные стихи и, как истинно национальный и притом
великий поэт, часто придавал им поэзию, которою они вообще
довольно бедны; а г. Н. Полевой лишает их своими переделками
и последних блесток поэзии. Но мало ли что говаривал истин-
ного г. Н. Полевой прежде «и что, вопреки себе, делает он теперь
неистинного?.. Вспомните его прежние статьи против князя
Шаховского и его теперешние «драматические представле-
ния», вспомните его прежние умные и благородные нападки
против квасного и кулачного патриотизма — и сравните с ними
некоторые из теперешних его пьес; вспомните, что писывал
он некогда о невозможности делать из повестей драмы — и
вспомните его драму «Смерть или честь»...1
Спрашиваем: кому нужна «Старинная сказка об Иванушке-
дурачке»? Людям образованным? — Но кто же из них станет
читать подобный вздор, если он не списан с рассказа про-
столюдинов, а пересказан купчиною, хотя бы и московским?
Мужикам?— Но они и так хорошо ее знают и многие умеют
ее рассказывать гораздо лучше г. Н. Полевого и всякого лите-
ратора. Притом же она никому не новость. Или, может быть,
она явилась для того, чтоб всякий, кто в состоянии заплатить
за маленькую красиво изданную книжонку три гривенника,
знал о существовании московского купчины г. Н. Полевого?..
В таком случае дело явно идет о народности... t жалкая народ-
ность!..
Неужели всё это чистая, неподдельная народность: «Послу-
шайте, добрые люди,— начинается сказка об Иванушке-ду-
рачке,— тянется облако по широкому поднебесью, ходит
вихорь по дремучему лесу, а сказка гуляет между добрыми
людьми. Хитра русская сказка. Прибауток у нее, что у красной
девицы лент разноцветных. Приговорок у нее, что у пьяницы
праздников: что день, то праздник; выпить захотелось —
и праздник на дворе, а кто празднику рад, тот до свету пьян,
в обед хмелен, вечером опохмеляется, на завтра от головы лечит-
ся, а послезавтра нового праздника ждет не дождется»? Или:
«Жили в том городе всякие люди, купцы честные бородатые
и плуты хитрые тороватые (?), ремесленники немецкие,
красотки шведские, пьяницы русские, а в слободах пригородных
мужички-крестьяне землю пахали, хлеб засевали, муку мололи,
на базар возили, а выручку пропивали»?.. Нет, это не народ-
ность, а жеманные, приторные подделки под народность!..
Ведь народность русская не в одной же сивухе... Уж и это
не народность ли, что «в курантах гамбургских пишут»?..
Выражение, прямо взятое из сказочного русского мира!..
Едва ли мужички наши будут благодарны г. Полевому за
«Иванушку-дурачка»: грамотный мужичок ищет в печатной книге
дела, а не сказок, на которые он смотрит, как на пустяки,
251
недостойные печати. Ведь наши мужички совсем не роман-
тики — не в осуд будь сказано некоторым' нашим литераторам?
Мужичок уважает грамоту и не поддастся ни купцу, ни барину,
который вздумает потчевать его печатными пустяками. Разве
картинки г. Тимма? Но для мужика они слишком хороши,
а для барина слишком неудовлетворительны: карандаш чудес-
ный, но русского и сказочного в нем нет ровно ничего.
На обороте заглавной обертки г. Н. Полевой грозится
изданием и других сказок своей работы. Вероятно, за ним
потянется с сказками целая вереница мелких литераторов
и сочинителей, — и наша литература на долгое время превра-
тится в мужицкую сказку, так же, как она уже превратилась
в картинки г. Тимма... Долго ли еще литература наша будет
ездить верхом на палочке, в пестрой шапке с бубенчиками?..
61. Избранные сочинения знаменитого немецкого писателя
Гёте. Санкт-Петербург. 1844. В 8-ю д. л.1
Читателям «Отечественных записок» известно, что года два
назад какие-то молодые люди, увлеченные примером г. Кет-
чера, с успехом издававшего драмы Шекспира, решились пере-
вести по-русски и издать все сочинения Гёте. Так как это было
не строго обдуманное предприятие, а юношеская затея, то дело,
разумеется, и не состоялось. Юноши начали издавать Гёте тет-
радками, похожими на книжки журнала, потому что в каждой
из них была или драма, или повесть, потом что-нибудь ученое
или вроде критики, а наконец смесь, за которою следовали,
в виде примечаний и пояснений переводчиков, полемические
вылазки против журналов, смеявшихся над затеею. Взапуски
начали юные переводчики переводить всё, что было у Гёте
самого слабого, самого ничтожного; когда же надо было при-
няться за что-нибудь дельное, силы изменили переводчикам,
и предприятие кончилось ничем. Из нескольких тетрадок, кото-
рые были изданы этими переводчиками, теперь кто-то нарвал
статей и, сшив их в одну тетрадь, выпустил вновь под курьезным
заглавием «Избранных сочинений знаменитого немецкого писа-
теля Гёте».2 Мы думаем, что этой тетради приличнее было бы на-
звание «Избранного сора из сочинений знаменитого немецкого
писателя Гёте».
62. Русская грамматика Александра Востокова, по начер-
танию его же сокращенной грамматики полнее изло-
женная. Издание шестое, исправленное. Санкт-Петер-
бург. В тип. императорской Академии наук. 1844.
В 8-ю д. л. 355 и XVI стр.*
Несмотря на бесчисленное множество «российских» и рус-
ских грамматик, русская грамматика до сих пор находится
.252
в состоянии младенчества. Скажем более: до сих пор нет еще
русской грамматики, и до сих пор русская грамматика суще-
ствует предположительно. Это доказывается и тем, что нет двух
русских грамматик, которые были бы согласны между собою
в признании главных законов русского языка,— тем еще, что
для учащихся грамматика русская есть наука трудная, тяже-
лая, скучная, внушающая страх и отвращение,— и наконец
тем, что для русского мальчика легче выучиться грамматике
какого угодно иностранного языка, чем грамматике своего
родного (о девочках мы и не говорим: русская грамматика для
них навсегда остается облеченною покрывалом Изиды). Посмо-
трите, до какой ясности, определенности, простоты и до какого
единства в началах доведена французская грамматика: русская
в этом отношении диаметрально противоположна ей. Можно
встретить иностранную книгу, небрежно напечатанную, т. е.
изобилующую типографическими ошибками; но невозможно
встретить иностранной книги, напечатанной с орфографиче-
скими ошибками, или книги с особенным, только ей принадле-
жащим правописанием. У нас, на Руси, невозможна книга без
опечаток: таково уж свойство наших типографий! Книги с ошиб-
ками против правописания у нас весьма обыкновенны; что же
касается до правописания как принципа, то нет у нас журнала,
нет книги, у которых не было бы своей, особенной системы орфо-
графии. Отчего это? Оттого, что у нас нет грамматики, а грамма-
тики нет оттого, что наш язык еще не установился и не разра-
ботан филологически. Журналисты часто упрекают друг друга
в грамматических нововведениях, называя их произвольными
и искажающими русский язык; некоторые из них указывают
на язык Карамзина и его орфографию как на норму, которой
обязаны все держаться. Жалкое ослепление, смешное заблуж-
дение! Эти люди не понимают, что русский язык после Карам-
зина шел не назад, а вперед, и шел быстро, а потому и ушел дале-
ко. Заслуги, оказанные русскому языку Карамзиным, огромны,—
чему лучшим доказательством служит то, что только с легкой
руки Карамзина русский язык получил свойство быстрой усовер-
шаемости. Сравните язык Карамзина с языком Крылова,*
Жуковского, Пушкина, Грибоедова, Лермонтова и Гоголя —
и вы увидите, что в сравнении с языком этих писателей язык
карамзинский кажется более как будто нерусским, нежели
сколько язык ломоносовский кажется совсем нерусским
в сравнении с языком карамзинским. Неисторический язык
Карамзина ознаменован печатаю какой-то бесцветной общности,
вследствие которой он очень удобен для переводов на какой
* Говоря о Крылове, мы разумеем седьмую и восьмую часть его басен—
плод позднейший его поэтической деятельности, а- говоря о Жуковском,
разумеем его поэтическую деятельность со времени появления Пушкина.
253
угодно язык, подобно тем легоньким пьескам, которыми напол-
няются хрестоматии для начинающих учиться переводить.
Этот язык совершенно лишен национального колорита и чужд
собственно русским оборотам, которые можно было бы назвать
«руссизмами», как французские обороты называются «гал-
лицизмами». Исторический язык Карамзина, более русский
и самоцветный, отзывается какою-то искусственностью, годною
только для эпических поэм в прозе, которые были в ходу в про-
шлом столетии. Повторяем: сказанное нами нисколько не унижает
великих заслуг Карамзина; если современный русский язык
так неизмеримо далеко опередил язык карамзинский, то всё
же он обязан этим таланту Карамзина. Если у нас теперь почти
столько же орфографий, сколько журналов и книг, это про-
исходит совсем не от прихоти литераторов, а от причины суще-
ственной и не зависящей от произвола: у нас нет грамматики,
а нет ее потому, что она еще невозможна. Со времен Мелетия
Смотрицкого русская грамматика почти до сих пор была пере-
водом то греческой, то латинской, то французской. Давно
ли поняли наши грамматисты, что русские глаголы имеют
только три времени — настоящее, прошедшее и будущее, и то
в одном неопределенном виде, а в совершенном только два —
будущее и прошедшее, что в них нет и не бывало ни прошедшего
неопределенного, ни давнопрошедшего, ни однократного
и т. д. и что в русских глаголах важны виды, а не времена?
Следовательно, давно ли грамматисты наши поняли, что ла-
тинские глаголы вправе иметь сколько им угодно времен не в
пример русским, которые, с своей стороны, имеют полное право
следовать гению и духу русского языка, не заботясь нисколько
о латинском? Да еще все ли грамматисты наши поняли это даже
и теперь? Многие ли из них делят спряжения русских глаго-
лов по 2-му лицу настоящего (а в глаголах совершенного вида —
црошедшего) времени единственного числа? Нет, некоторые
из них и доселе упорно держатся фальшивого разделения
спряжений или по первому лицу настоящего времени или
по неопределенному наклонению, потому что так делятся спря-
жения в первом случае в латинской грамматике, а во втором —
во французской... Русская грамматика будет тогда только
возможна, когда русский язык исследуется филологически
трудами людей, которые философское образование соединяют
в себе с глубоким практическим знанием1 старого и нового языка
русского. И еще не прошло трех лет, как положено первое
основание такому изучению русского языка о. Павским в его
«Филологических наблюдениях над составом русского языка».
Что у нас нет еще грамматики, лучшее доказательство
в том, что русская грамматика есть истинный бич для бедных
детей. Между тем должно б быть совсем наоборот, потому что
254
изучение грамматики как науки, в приложении к родному
языку, естественно, очень легко. Но наши русские грамматики
преисполнены произвольных правил, которых или вовсе чужд
русский язык, или которые почерпнуты не из его общего построе-
ния, а из каких-нибудь частных наблюдений над отдельными сло-
вами, и потому естественно, что на одно правило русская
грамматика предобродушно представляет тысяча одно исклю-
чение из этого правила. Каково же заучить и запомнить все эти
многочисленные правила с бесчисленными исключениями? Обра-
тите внимание на то, как трудно у нас выучить ученика пра-
вописанию. Отчего это? Оттого, что всё наше правописание
есть произвол привычки, предания, педантизма, а не выражение
духа русского языка. Самая азбука наша отличается произ-
волом. Не говоря уже о том, что она есть уродливое искажение
греческого типа (который сам по себе гораздо хуже латинского,
как переход от азиатского к европейскому) и, следственно,
по самому свойству начертания букв лишает нас всякой воз-
можности красиво и без опечаток издавать книги; не говоря
уже обо всем этом — к чему, зачем, для чего эти двойные
буквы е и гьу ни г, из которых гь почти совсем не нужно,
а и решительно не нужна?.. Между тем сколько правил (и при
этих правилах сколько исключений!) об употреблении озна-
ченных букв! Если бы оставили букву гь только как посо-
бие для грамматических различий в изменениях слов — это
имело бы смысл, и как из этого можно было бы сделать по-
стоянные правила без исключений, то оно было бы легко для
изучения. Мы говорим здесь о букве гь как необходимой для
склонений и спряжений, в предложном и дательном падежах
единственного числа большого числа существительных, в тво-
рительном падеже единственного числа и во всех падежах
множественного числа некоторых местоимений, как: встьмт
кгьм, тгъм> чгъм, есть, тпгь и т. д. Но зачем писать гь в других
случаях? Обыкновенно думают, что ib ставится там, где не может
быть звука ё; но употребление, которое выше и законнее всех
грамматик в мире, давно уже смеется над этим правилом,
заставив нас выговаривать слова гтъзда, с?ъдла, даже иногда
звтъзды, как гнёзда, сёдла, звёзды. Говорят еще, что гь ста-
вится там, где у малороссиян наше ё выговаривается через
и: прекрасно, но что нам за дело, как выговаривают малорос-
сияне, если мы не считаем нужным сообразоваться с выгово-
ром других славянских племен! Притом же малороссы гово-
рят писок, а мы ведь пишем же песок, а не птъсок. Но смешнее
всего то, что пишут: одеваться и одежда, цвести и цвел,
обрасти и обрел, реку, речение и р^ъчь, наречие, — опи-
раясь педантически на догадку, что в древнерусском языке
буквы е и ?ъ имели различное произношение и часто в одном
255
и том же слове заменяли одна^ другую, как, например, теперь
е меняется на о и и: реку, рок, нарггцаю. Да нам-то какое дело,
что было и чего не было в древнерусском языке, если мы уже
потеряли ключ к этому древнерусскому языку и если гений
новейшего русского языка сам отрекся от всех преданий, свя-
зывавших его с древнерусским языком? Об этом можно
сказать и еще больше и сильнее, и мы непременно сделаем это,
подробно разобрав нелепости русской орфографии, равно как
и обратив внимание на безобразие нашей азбуки.1
Что касается до грамматики г. Востокова, она, без всякогь
сомнения, есть доселе лучшая из всех русских грамматик.
Конечно, это еще не значит, чтоб она была именно такою грам-
матикою, какая нужна; но она уже и потому заслуживает
большого внимания, что представляет собою материал для буду-
щего грамматиста и заключает в себе много частных заметок
и наблюдений, которые мог сделать только человек, долго и
основательно изучавший русский язык.
63. Добавление к описанию моего фантастического кабинета.
Санкт-Петербург. Печатано в типографии А. Сычева.
1844. В 8-ю д. л. 8 стр.2
Несколько месяцев назад явилась странная книга под на-
званием: «Фантастическое описание кабинета Д. С. С. Д...а».
Содержание и изложение этой книги представило собою еще
несравненно большую бессмыслицу, чем ее название. Мы не
почли нужным сказать что-нибудь от себя о таком чудовищном
явлении и ограничились только выписками из нее,— выписка-
ми, посредством которых книга могла бы говорить сама за
себя.8 Сочинителю этой книги не понравился способ нашего
о ней отзыва,— и вот является печатный полулисток (напол-
ненный чудовищною прозою без грамматики и чудовищными
стихами без грамматики и без меры) под странным названием:
«Добавление к описанию моего фантастического кабинета».
Это «Добавление» направлено против «Отечественных запи-
сок». Так как сочинитель, видимо, в восторге от остроумия
своих выходок против «Отечественных записок», а мы нисколько
не в претензии на эти выходки,— то и перепечатываем их
на страницах своего журнала:
Не выписывая «Отечественных записок» и не читая их, недавно уз-
нал однако ж, что Записки эти, как мне сказывали, поступили с книгою
моею не по-отечественному: в моем отечестве люди в чужие дела не вмеши-
ваются и позволяют говорить всякому, что хочет, лишь бы слова были
приятные, а не досадные, а «Отечественные записки» написали на несколь-
ких страницах и нескольких строках замечание на мою книгу; но я
сказал уже, что буду равнодушно ожидать, что сделают с моим делом;
притом же знаю, что благомыслящая и просвещенная публика о выходя-
256
щих книгах судит не по внушению «Отечественных записок», но по соб-
ственному своему понятию и вкусу, и потому на все страницы и строки
скажу только четыре стиха, и то не своих:
Бандуристе, орле сизый,
Добре тебе, брате,
Маешь крыла, маешь силы,
Е коли летати.1
Без завъсти буду смотреть на отличные познания «Отечественных за-
писок» в Л(л)итературе, но не учиться (:) я уже сам в таких летах, что
учу других; не могу удержать полета их и предоставляю делать замечания
на книгу мою, не только страницами, но даже книгами: ведь надобно
же чем-нибудь наполнить книгу, долженствующую выходить каждый
месяц; да притом и Скаррон говорит, что и он ворчал, да и все читатели
ворчат на вновь выходящую книгу; почему же и «Отечественным запис-
кам» не поворчать над моею книгой, которая однако ж ни с голоду, ни для
славы напечатана, а для одной приязни и для сведения любителей кабине-
тов. А как напечатанное в «Отечественных записках» будут читать в раз-
ных губерниях нашего отечества, а извкниги моей видно, что я почти во всех
губерниях бывал, то знакомцы мои, прочтя напечатанное касательно моей
книги в «Отечественных записках» и зная меня, будут ожидать, что и я
что-либо напишу, почему и буду просить «Отечественные записки», чтоб
напечатали мое «Добавление», но оуде не согласятся, попробую еще раз
отечественную «Пчелу», чтоб прожужжала мое «Добавление», и обещаю
ей, что буду желать от чистой души, чтоб все лучшие цветы не только
нашего отечества, но и розы возрожденной Эллады приносили к ней
свои соты; но если ошибусь и в этой надежде,— не пойду однако ж
к Моднице (?),» помня пословицу: обожжеш(ь)ся на молоке, будешь
дуть и на воду,— попытаюсь, не вывесят ли моего Добавления на высо-
ком Маяке, а если и не вывесят, по крайней мере не повесят; авось
Инвалид защитит ветерана, только не Л(л)итературы; буду также
просить защиты «Полицейских ведомостей» и, наконец, опять дойду
до старого приятеля, который защитил уже меня в 1837 году от напеча-
танного в «Литературных прибавлениях», обвинявших меня, будто я
поклоняюсь Нумизматике, но буде нигде не найду участия, тисну опять
на свой кошт и разошлю мое «Добавление» к приятелям, которым я уже
разослал мои книги как здесь в Петербурге, так и в разные губернии,
чему уже прошло несколько десятидневных давностей, и никто книг мо-
их не возвращает, следовательно оставили у себя...
Затем острословный сочинитель угощает своих читателей
ужаснейшими стишищами собственной фабрики, которые он
называет «поразогретой ухою»:
На старости лет
Пустился в свет,
Где много бед
От Собакевичев,
Зоилов, острословов,
Пустомель, пустословов,
И кто для острого словца
Не похвалит, а разбранит
И незнакомых, и братьев, и отца>,
И за учтивость кто
17 Белинский, т. VIII 257
Забвеньем платит.
Но сказано давно:
Вольному воля, ходячему путь,
То и меня не собьют с пути,
Которым я хочу идти. (И. т. д.)
С богом! Мы вам не мешаем — идите себе!
Читая такую прозу и такие стихи, писанные в 1844 году
от Р. X., нельзя не поскорбеть о чести русского книгопеча-
тания...
64. Народные славянские рассказы, изданные И. Бори-
ч е в с к и м. Санкт-Петербург. В тип. Морского кор-
пуса. 1844. В 12-ю д. л. 244 стр.
Краснобай, или Дедушка Тарас рассказывать горазд. Русские
сказки. Санкт-Петербург. 1844. В тип. Губернского
правления. В 16-ю д. л. 147 стр.
Странные и чудные приключения отставного солдата Архипа
Сергеича. Старинное русское предание, рассказанное
И. В. Крыловым. Москва. В тип. Н. Степанова.
1844. В 12-ю д. л. 120 стр.1
Дело решенное: русская литература во что бы ни стало
хочет сделаться старою нянею, убаюкивающею детей сказками!
Она, эта добрая, скромная литература, не претендует даже
на роль Шехеразады. Да и куда ей! Ведь сказки Шехеразады
были плодом ее огромной начитанности в восточном вкусе;
для повелителя правоверных эти сказки были самою изящною
литературою, тем самым, что теперь в Европе, и еще не так
давно у нас, повести и романы. Шехеразада — это восточный
Вальтер Скотт, Купер, Жорж Занд. Русская литература отка-
залась начисто от такР1х заносчивых претензий. Она взялась
за дело гораздо простейшее: она не пересказывает, а перевирает
сказки, которые слышала в детстве от своей няни. Сказки
эти, худы ли, хороши ли, созданы фантазиею народа и по их
содержанию и форме удивительно как гармонировали с изя-
ществом сермяжного покроя и лыковых лаптей и вполне удо-
влетворяли остриженную в кружало с выбритою макушкою
голову. Говорим: гармонировали и удовлетворяли, а не гармо-
нируют и удовлетворяют, потому что народ, не переменив
костюма, значительно переменился в том отношении, что
грамотка заняла у него место в числе не только высокоува-
жаемых, но и страстно желаемых им предметов. Многие зипуны
учатся грамоте, а безграмотные почти с таким же удовольствием
окружают «грамотника», читающего вслух, хотя бы по складам,
258
книгу,— с каким усаживаются они вокруг штофа с полугаром.
Книга для русского простолюдина со дня на день более и более
делается почти потребностию, хотя еще и бессознательною.
Но простолюдин в книге ищет совсем не сказок. Да и зачем
ему там искать того, что он знает сам, или если и не знает,
то может узнать от первого безграмотного балагура, от первой
беззубой или — всё равно — и зубатой старухи? Нет, он пре-
зирает сказку, как вздор, и в книге ищет дела. Не смейтесь
над ним, если он по-своему смотрит на дельность книг и три-
виальность принимает за остроумие, а высокопарную чепуху —
за высокость и важность предмета и выражения; не смейтесь
над ним, если он покупает «Козла-бунтовщика» и «Битву
русских с кабардинцами»... Это не глупость, а только нераз-
витость, необразованность с его стороны. Вспомните, что до-
стоинство вещей познается из сравнения, что лучшим посте-
пенно вытесняется худшее, а для народа у нас почти ничего
не издается такого, что не было бы худшим из худого,— вспо-
мните, что этот народ едва только начинает знакомиться с гра-
мотою и что ему пока еще и некогда да и нечего сравнивать...
Вспомните, что в прежнее время, даже не слишком давно,
не простолюдины, а люди образованные, не сермяги, а сюр-
туки и фраки восхищались сперва одами, притчами, элегиями,
комедиями и трагедиями Сумарокова, поэмами Хераскова,
одами Петрова, а потом романами, вроде «Удивительного чело-
века», «Выжигиных», «Фантастических путешествий», романти-
ческими стихотворениями, прославлявшими золотую лень, браж-
ничество студентов, ухарские попойки усачей и т. п. * Итак,
надо жалеть о том, что для простого народа за исключением
«Сельского чтения» доселе не издано по-русски ни одной по-
рядочной книги и что ему нечего читать, кроме «Милорда анг-
лийского», «Козла-бунтовщика», «Битвы русских с кабар-
динцами» и тому подобных пошлостей и вздоров,2 а тому, что,
за неимением лучшего, он читает себе всласть эти глупости,
надо радоваться, ибо это значит, что простой народ, инстинктивно
и бессознательно повинуясь направлению, данному России
Петром Великим, уже не удовлетворяется завещанными ему
от патриархальной старины сказками, но хочет чего-то более
литературного, более сообразного с действительностию, ко-
торая его окружает и которая не может не иметь на него влия-
ния. Говорят, книги вроде «Козла-бунтовщика» и «Битвы рус-
сиих с кабардинцами», расходятся в Москве в невероятно
огромном числе экземпляров, беспрестанно появляясь новыми
изданиями... Факт глубоко знаменательный! Говорят также,
что книжная торговля у нас не упала, а только переселилась
на толкучие рынки: не зная, где искать ее, мы отчаялись было
за ее существование... Тоже многозначительный факт!..
259
17*
Итак, простой народ не хочет плохо. изданных сказок, а
между тем вся текущая русская литература состоит исклю-
чительно из них. Странное дело! Для кого же пишут наши ли-
тераторы? Неужели образованная часть публики читает про-
стонародные вздоры, которыми уже гнушается и простой народ?
Не может быть! Это просто ни больше, ни меньше, как благо-
детельный перелом в литературе: когда старые источники изо-
бретения совершенно истощаются, а новые еще не открыты или,
оставаясь еще во владении открывших их гениев, не сделались
достоянием обыкновенных талантов,— тогда добросовестные та-
ланты ничего не пишут, а жалкая посредственность бросается
на какой-нибудь вздор, как, например, на издания пошлого
текста с хорошенькими, а иногда и с плохими картинками
или на издание глупых сказок. Да оно и не трудно: переписы-
вать готовый вздор легче, нежели выдумывать свой собствен-
ный, а посредственность и бездарность туги и тупы даже и на
изобретение вздора...
«Народные славянские рассказы», изданные г. Боричевским,
появляются уже в другой раз: должно быть, это вторая книжка—
обстоятельство, из которого г. Боричевскому почему-то угодно
было сделать тайну, ибо на заглавном листке ничего об этом
не сказано.1 В «Народных славянских рассказах» промельки-
вают иногда искорки поэзии, но читать их сплошь — скука
смертельная, потому что одно и то же, только немного другими
словами, надоедает ужасно. В «Рассказы» пробрались как-то
пословицы и поговорки, в которых ровно ничего не рассказы-
вается. Впрочем, книжка составлена грамотно, с притяза-
ниями на литературность, и издана опрятно. Для истых славяно-
филов она будет усладительна, и они не начитаются ее в сытость,
восклицая:
Сор славянский, пыль родная,
Слаще ты, чем мед и сот! 2
Не таков «Краснобай, или Дедушка Тарас рассказывать
горазд». Ржаная каша сама себя хвалит: дедушка Тарас со-
всем не краснобай, а разве болтун, и притом очень нелепый
и скучный; горазд оц, не рассказывать, а разве усыплять не-
складною болтовнёю. Притом же он обманывать горазд: обе-
щав на заглавном листке рассказывать только русские сказки,
он начал свои рассказы — с чего бы вы думали? — с «Рауля
Синей бороды»!.. Эта русская сказка рассказана стихами, ино-
гда бойкими и гладкими, как эти:
Ветер воет, вьюга злится,
На дворе скрыпит мороз,
Иней ярко серебрится
На коре сухих берез;
260
Застилает снег окошко,
Тлеет в печке головня,
И в клубок свернулась кошка
Подле яркого огня; —
иногда же шершавыми и неуклюжими, как эти:
— И тебя ждет та же участь!
Позабудь твои мечты
И надежды все! Одну часть
Заслужила с ними ты.
Смерть тебе!— Прости, помилуй!
Пощади!— Пощады нет!
— О супруг, супруг мой милый!
Я еще во цвете лет!
Как ты страшен! кровопийством
Дышишь ты!.. О, не пугай!
Слабой женщины убийством
Рук могучих не пятнай!
Для большего эффекта сказка не досказана: видно, Тарас
забыл ее конец...
Затем следует прозаическое уродование известной русской
сказки «Иванушка-дурачок», недавно изувеченной «москов-
ским купчиною Николаем Полевым».* Тарас, для большего
эффекта, называет эту сказку «южнославянским рассказом»—
такой проказник!.. Книжонка оканчивается сказкою «Фи-
латка-простофилюшка», которая называется русско-славян-
ским (жаль, что не русско-немецким!) ра(з)сказом, изданным
Романом-сказочником — что за бездна остроумных мистифи-
каций!.. Выписываем из этого русско-славянского рассказа
следующую галиматью: «Старина, что диво: без доброго слова
ни путь, ни дорожка скатертью побывали; гладеньки, пря-
мешеньки они, да как на леших придет походуля, так и стой
на месте» (стр. 128).
Что касается до «Странных и чудных приключений Архипа
Сергеича»,— это галиматья галиматей и всяческая галиматья.
Тут описывается, как солдат выгнал из дома нечистую
силу. Нелепость изукрашена всевозможными «пошлостями»,
от которых так и отзывается то хлевом, то сивухою. Например,
герой этой сказки с голоду начал было есть щавель, да не мог
и говорит: «Плевое дело человеку траву есть! Всё едино, что
решетом воду лить; это кушанье скотское да господское/»
(стр. 13). В поэтическом (будто бы) описании вечера, на 44-й
странице, «разливается блеяние некоторой скотины». Идя
войною на чертей, Архип кричит: «Ведь я не человек, а рус-
ский солдат!» (стр. 48). Черти этого струсили и убрались из
261
дома. Вот что значит не следить за русскою литературою:
сейчас испугаешься какой-нибудь галиматьи, даже и будучи
чортом! Удивительная литература!..
Книжонка г. Крылова тем невыносимее, что может нра-
виться простому народу, который, по своему 'невежеству,
весьма склонен увлекаться чертовщиною. И вот какие книги
пишутся у нас для народа! Вместо того, чтоб посредством чте-
ния избавлять его от глупых предрассудков, они стараются
еще более укреплять в нем эти предрассудки!
Издание «Тараса» и «Сергеича» серобумажное, грязнова-
тое, опечаток — бездна.
65. Воскресные посиделки. Книжка для доброго народа
русского. Четвертый пяток. Санкт-Петербург. 1844.
В тип. К. Жернакова. В 16-ю д. л. 176 стр.1
Кто читает эти книжки? Кому они нужны? Если они про-
должают издаваться, значит — они расходятся, а если расхо-
дятся, значит — их читают. Кто же их читает? Добрый народ
русский? Нет! Но из «Мертвых душ» Гоголя стало всем известно,
что между добрым народом русским есть много Петрушек,
которые читают всё, что ни попадется им в руки печатного
или писанного, читают с усердием, не заботясь о содержании
или смысле читаемого ими, даже просто не понимая его, но
единственно для наслаждения процессом чтения... Сверх
того, хитрое заглавие книги иногда сбивает с толку людей,
которые читают книги не на одном русском языке: как
же не сбивать ему с толку людей, которые и по-русски читают
нараспев, с помощию указательного пальца, которым они так
крепко тычут в книгу, что выковыривают из нее буквы?..
О прозе «Воскресных посиделок» мы не скажем ни слова,
чтоб не говорить о бесконечном вздоре; а о стихах или, лучше
сказать, стишищах, которыми украшается это доброе русское
издание, ради их краткости, скажем что-нибудь. Но что ска-
зать о них? Не лучше ли выписать? Пусть сами читатели го-
ворят о них, что угодно:
Польза от овцеводства.
Какую пользу нам дает овца, баран?
Суконный носите из шерсти их кафтан,
И шляпу, и чулки, коты (?) и рукавицы,
А жонки с дочерьми цветные передницы.
Из кош (?) шьют шубы все, спасаяся от хлада:
От овцеводства нам великая награда.
Не говоря уже о юродивом безобразии этих строк в эсте-
тическом смысле, сколько в них вздора, происходящего от
262
незнания простонародного быта? Коты шьются из кожи, а то,
о чем говорится в стишищах, называется валенками; шубы
шьются из меха, а не из кожи.
Блажен человек, иже и скоты милует.
Не только нам одним на (в?) мире сем пожить,
{запятая!)
Творец определил и прочим тварям быть,
Чтоб благость общую всем обще ощущать,
Чтоб снедь и питие равно употреблять.
Прочитав эту нелепицу, мы даже раскаялись, что так го-
рячо напали было на «Воскресные посиделки»: не стоят они
этого!
66. Гамлет. Трагедия В. Шекспира. Перевод "А. К ро-
н е б е р г а. Харьков. В университетской типографии.
1844. В 8-ю д. л. 220 стр.1
Есть на свете люди, которые утверждают, что переводить
что бы то ни было, с какого бы то ни было языка — труд
совершенно потерянный, не приносящий пользы ни литера-
туре, ни обществу, и что обычай переводить способствует только
тому, чтоб, не ломая себе головы, пускать в продажу готовые
чужие мысли. По мнению этих людей, только два способа
передачи книг с одного языка на другой, бывшие в употребле-
нии у древних, могут быть терпимы. Первый способ: переводы
подстрочные, в которых язык, употребленный для толкования,
совершенно приносится в жертву буквальности, так что в
переводной фразе часто не бывает и смысла: ее нельзя понять
без подлинника. (Хорош перевод, которого нельзя понять без
подлинника! Кому же он нужен?). Второй способ: усвоивать
себе чужой вымысел, чужой ум, чужие идеи посредством пара-
фраза: овладевать мыслями подлинника и рассказывать их
по-своему, пропуская, что не нравится, и прибавляя, что
взбредет в голову,— короче, поступать так, как поступали
поэты древней Италии, которые «с большим наслаждением
крали у греческих образцовых поэтов мотивы музыки и мысли»,
и как поступают новейшие наши поэты, переделывающие чуяше
романы и комедии в фантастические рассказы и разного рода
драматические представления, — те самые поэты, о которых
в старину певалось, хоть и не очень красно, да метко, таким
образом:
А как сметливый писака —
Не хватило своего,—
То потреплет у Бальзака,
То у Виктора Гюго,
263
Жюль Жанену ,тут же место,
И потом без дальних дум '
В фантастическое тесто
Запечет французский ум... х
Никаких других переводов вышереченные люди не допу-
скают, основываясь на том, что доныне нет будто бы ни одного
перевода, который можно было бы читать по прочтении под-
линника.2 Всё это очень глубокомысленно и остроумно;
жаль только, что эти люди забыли, что переводы преимуще-
ственно назначаются для не читавших и не имеющих возмож-
ности читать подлинника, а главное, что на переводах произ-
ведения литературы одного народа на язык другого основы-
вается знакомство народов между собою, взаимное распростра-
нение идей, а отсюда самое процветание литератур и умствен-
ное движение; забыли, что если б мы доныне держались методы
выдаванья произведений иноземных литератур и за свои, в иска-
женном виде, то не только не имели бы понятия, например,
об английской и французской литературе, а следовательно и
об Англии и Франции, но и самая наша литература была бы
теперь чем-то таким, чего нельзя было бы назвать литерату-
рою... Но что до всего этого означенным людям! Им надобно
было во что бы ни стало доказать, что те, которые переделывают
и даже поправляют Шекспира для театра,— совершенно
правы, а те, которые усиливаются переводить его для словесности
трудолюбиво и добросовестно, сохраняя смысл и дух подлин-
ника,— занимаются пустяками, делают дело, «противное ло-
гике, природе и физической возможности (!!!)»,— и вот они
усиливаются поддержать свой парадокс всеми правдами и не-
правдами, приводят даже насильственно притянутые при-
меры из древних, забывая, что говорят такие вещи, которых
доказать невозможно никакими примерами... Переводить поэти*
ческие произведения есть «дело, противное логике, природе и
физической возможности» — как вам это покажется? Что же
после этого бессмертный труд Гнедича—перевод «Илиады»,
которому поэт посвятил целую жизнь? — Да ничего! совершен-
ные пустяки! «Дело, противное логике, природе и физической
возможности!»3 То же самое «Орлеанская дева» и другие пере-
воды Жуковского из Шиллера... И всё, что есть в нашей и
в других литературах переведенного изящно, добросовестно
и, главное — верно, есть «дело, противное логике, природе
и физической возможности». Само собою разумеется, что исклю-
чение остается, например, за «Гамлетом» г. Полевого, который
потому и есть дело великой важности, что не переведен, а
переделан, и переделан таким образом, что сам Шекспир благо-
говейно преклонился бы перед ним, не узнав в нем, обнов-
ят
ленном и преисполненном красотами первостатейными, преж-
него своего слабого произведения! * А ведь находились люди,
которые ставили в укор г. Полевому нецеремонное обращение
с Шекспиром!2 К счастию, всякому ослеплению бывает ко-
нец. Истина долго блуждала меж нами незримая, но явились
«умные люди», растолковали, в чем дело, и не ясно ли теперь,
как день божий, что именно в том, что ставили упреком г. По-
левому,— скрывается истинная его заслуга!.. Вот так-то может
быть и частенько!.. Еще недавно опрометчиво осудили мы новый
труд г. Полевого — «Иванушку-дурачка»,3 а между тем, кто
знает?—Быть может, этот «Иванушка-дурачок», переделан-
ный из русской лубочной сказки, есть еще большая заслуга
г. Полевого, чем «Гамлет», переделанный из драмы Шекспира?..
Мудрено нынче становится отличать заслуги от не-заслуг
в русской литературе!..
Нет нужды, кажется, говорить, что новый перевод «Гамлета»,
сделанный г. Кронебергом (а не Кронеябергом, как пишет
рецензент «Библиотеки для чтения», несмотря на то, что фа-
милия переводчика на заглавной странице выставлена довольно
четко), не понравится людям, о которых шла речь. Да и могло
ли случиться иначе, если припомним, что в 1839 году, в «Лите-
ратурных прибавлениях к „Русскому инвалиду"», были напе-
чатаны две статьи о «Гамлете» г. Полевого, в которых*ясно,
обстоятельно, неопровержимо, с указаниями на самый текст
доказано, что реченный «Гамлет, принц датский» выдан за
шекспировского ради одной остроумной шутки, а в самом деле
сочинен самим г. Полевым. Под статьями стояла подпись
фамилии, которую читаем теперь на новом переводе «Гамлета».
(Первая из них принадлежала покойному профессору Харь-
ковского университета Крояебергу, посвятившему всю жизнь
на изучение Шекспира, вторая — сыну его, А. И. Кронебергу,
нынешнему переводчику «Гамлета».4) Еще менее удивимся мы
нерасположению реченных людей к новому переводчику, если
вспомним точку зрения, с которой смотрят они на переводы
вообще. Ведь на что ни посмотри, как на «дело, противное
логике, природе и физической возможности»,— покажутся такие
чудеса, что и сказать страшно!..
А между тем перевод «Гамлета», сделанный г. Кронебер-
гом, есть один из замечательнейших переводов на русском
языке; для тех, которые гонятся не за одним только «сюжет-
цом», но желают уловить при чтении перевода великого про-
изведения дух подлинника, труд г. Кронеберга будет очень
интересным и даже совершенно новым явлением, несмотря на
все бывшие у нас доныне переделки и переводы «Гамлета»,
из которых перевод г. Вронченка в своем роде так же хорош,
как перевод г. Кронеберга в своем. Приводим несколько от-
265
рывков, из которых сами читатели могут увидеть достоинства
труда г. Кронеберга. Вот начало четвертой сцены первого акта:
(Звук труб и пушечные выстрелы ва сценой).
Что это значит, принц?
Гамлет
Король всю ночь гуляет напролет,
Шумит и пьет и мчится в быстром^вальсе.
Едва осушит он стакан рейнвейна,
Как слышен гром и пушек и литавр,
Гремящих в честь победы над вином.
Горацио
Обычай это?
Гамлет
Да, конечно.
И'я к нему, как здешний уроженец,
Хоть и привык, однако же по мне
Забыть его гораздо благородней,
Чем сохранять. Похмелье и пирушки
Марают нас в понятии народов;
За них зовут нас Бахуса жрецами
И с нашим именем соединяют
Прозванье черное. Сказать по правде,
Всю славу дел великих и прекрасных
Смывает с нас вино. Такую участь
Несет и частный человек; его,
Когда он очернен пятном природы,
Как, например: не в меру пылкой кровью,
Берущей верх над силою ума
(В чем и невинен он: его рожденье
Есть случай без разумной воли),
Или привычкою, которая, как ржа,
Съедает блеск поступков благородных,—
Его, я говорю, людское мненье
Лишит достоинства; его осудят
За то, что в нем одно пятно порока,
Хоть будь оно клеймо слепой природы
И сам он будь так чист, как добродетель,
С безмерно благородною душой.
Пылинка зла уничтожает благо.
(Входит дух).
266
Горацио
Смотрите, принц,— идет!
Гамлет
Спасите нас, о неба серафимы!
Блаженный дух или проклятый демон,
Облекся ль ты в благоуханья неба
Иль в ада дым; со злом или с любовью
Приходишь ты,— твой образ так заманчив,—
Я говорю с тобой! Тебя зову я
Гамлетом, королем, отцом, монархом!
Не дай в незнании погибнуть мне!
Скажи: зачем твои святые кости
Расторгли саван свой? Зачем гробница,
Куда тебя мы с миром опустили,
Разверзла мраморный, тяжелый зев
И вновь извергнула тебя? Зачем
Ты, мертвый труп, в воинственном доспехе
Опять идешь в сиянии луны,
Во тьму ночей вселяя грозный ужас,
И нас, слепцов среди природы, мучишь
Для наших душ недостижимой мыслью?
Скажи, зачем? зачем? Что делать нам?
Вот начало монолога, произносимого Гамлетом по уходе
актеров:
Не дивно ли: актер, при тени страсти,
При вымысле пустом, был в состоянье
Своим мечтам всю душу покорить;
Его лицо от силы их бледнеет,
В глазах слеза, дрожит и млеет голос,
В чертах лица отчаянье и ужас,
И весь состав его покорен мысли.
И всё из ничего! Из-за Гекубы!
Что он Гекубе, что она ему,
Что плачет он об ней? О, если б он,
Как я, владел призывом к страсти,
Что б сделал он? Он потопил бы сцену
В своих слезах и страшными словами
Народный слух бы поразил; преступных
В безумство бы поверг, невинных в ужас,
Незнающих привел бы он в смятенье,
Исторг бы силу из очей и слуха!
А я — презренный, малодушный раб,
Я дела чужд, в мечтаниях бесплодных!
Боюсь за короля промолвить слово, *
267
Над чьим венцом и~ жизнью драгоценной
Совершено проклятое злодейство!
Я трус? Кто назовет меня негодным?
Кто череп раскроит? Кто прикоснется
До моего лица? Кто скажет мне: ты лжешь?
Кто оскорбит меня рукой иль словом?—
А я обиду перенес бы.— Да!
Я голубь мужеством, во мне нет желчи,
И мне обида не горька; иначе
Уже давно раба гниющим трупом
Я воронов окрестных угостил бы.—
Кровавый сластолюбец! Лицемер!
Бесчувственный, продажный, подлый изверг! —
Глупец, глупец! Куда как я отважен!
Сын милого, убитого отца,
На мщенье вызванный и небесами
И тартаром, я расточаю сердце
В пустых словах, как красота за деньги!
Как женщина, весь изливаюсь в клятвах!
Нет, стыдно, стыдно! К делу, голова!
Приведем еще вторую половину из песни безумной Офелии.
Многие знают эту песню наизусть из «Гамлета», исправленного
г. Полевым, и распевают в полной уверенности, что поют слова
Шекспира. Не худо им узнать, как она в самом деле поется
у Шекспира:
Занялась уже денница,
Валентинов день настал.
Под окном стоит девица:
— Спишь ли, милый, или встал?
Он услышал, встрепенулся,
Быстро двери отворил,
С нею в комнату вернулся,
Но не деву отпустил.
Пресвятая! как безбожно
Клятву верности забыть!
Ах! мужчине только можно
Полюбить и разлюбить!
— Ты хотел на мне жениться,—
Говорит ему она.
— Позабыл! хоть побожиться;
В этом не моя вина!
268
Как переведены у г. Полевого последние два стиха второ-
го куплета?..1 Сличите, вспомните, и вы убедитесь, что вовсе
не знают шекспировского «Гамлета» те, которые читали или ви-
дели на сцене только переделку г. Полевого, и что труд г. Кроне-
берга вовсе не лишний в нашей литературе, а, напротив,
составляет в ней значительное приобретение. Кто-то с важно-
стью вздумал упрекнуть г. Кронеберга за то, что он не прило-
жил к своему переводу предисловия, в котором, по его мнению,
следовало бы изложить причины, побудившие г. Кронеберга
приняться за перевод. Как будто г. Кронеберг не имел права
переводить «Гамлета» просто потому, что ему хотелось пере-
водить? Странны, право, люди, превращающие в шутку серьез-
ные и важные вопросы, утверждающие, например, что пере-
водить Шекспира есть «дело, противное логике, природе и
физической возможности», но еще более странны те, которые
придают важность мелочам и с чувством собственного досто-
инства, как будто бы оскорбленного, рассуждают о том, что
не стоит и одного слова!..
67. РУКОВОДСТВО К ПОЗНАНИЮ НОВОЙ ИСТОРИИ
ДЛЯ СРЕДНИХ УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЙ,
сочиненное С. Смарагдовым, адъюнкт-профессором
императорского Александровского лицея. Санкт-Петер-
бург. 1844.1
Труд г. Смарагдова кончен: перед нами последний том
его всеобщей истории для учебных заведений. Это дает нам
возможность высказать свое мнение о его достоинстве, как о
целом и полном произведении. Читателям известно, что мы
встретили первые два тома истории г. Смарагдова с тем радуш-
ным вниманием, которого заслуживает всё, что хотя несколько
выходит за черту обыкновенного, в чем виден порыв к новому
и лучшему, видно стремление выйти из старой, избитой колеи,
по которой так весело и раздольно прогуливаться ленивой
привычке и тупоумной посредственности. Скажем более: труд
г. Смарагдова, так неожиданно явившийся на смену истории
г. Кайданова, которая с удивительной назойливостию совсем
было решилась на роль вечного жида в нашей учебной
литературе,— труд г. Смарагдова произвел в нас чувство, скорее
похожее на увлечение, чем на нерасположение или холодное
равнодушие. Кроме уже упомянутого нами обстоятельства,
причиною этого было и то, что первый том истории г. Сма-
рагдова вышел прежде первого тома истории г. Лоренца, равно
как и средняя его история появилась тоже прежде средней
истории г. Лоренца. Впрочем, несмотря на то, что история
г. Смарагдова далеко уступает истории г. Лоренца,— она
имеет свое неоспоримое достоинство и есть важное приобрете-
ние для нашей учебно-исторической литературы, столь бедной
хорошими сочинениями. Хотя один ученый и справедливо
упрекнул среднюю историю г. Смарагдова в значительных недо-
статках и даже промахах,2 тем не менее, в нашей литературе
она имеет полное право на снисходительное внимание, особенно
если сообразить, что средняя история и в самой Европе ме-
нее разработана и приведена в стройный вид, чем древняя и но-
вая. По всему этому мы с особенным нетерпением ожидали
выхода «Новой истории» того же автора — ожидали ее, как
270
подтверждения-1 надежд, которые подал о себе новый сподвиж-
ник на трудном и скользком поприще учебно-исторической
литературы, или... если не как разрушения, то как охлажде-
ния этих надежд. Новая история по преимуществу есть проб-
ный камень всякого исторического таланта: в ней более, чем
в древней и средней, должны обнаружиться все симпатии,
верования, всё беспристрастие и вместе с тем весь энтузиазм,
вся живая человеческая сторона историка. Прежде нежели
скажем мы, оправдала или не оправдала надежд наших новая
история г. Смарагдова, считаем за нужное вновь изложить
наше воззрение на историю, как на современную науку, чтоб
читатель видел, на чем опираются наши требования от вся-
кого исторического учебника, а следовательно, и от истории
г. Смарагдова.1
Самое простое определение истории состоит в ограничении
круга ее содержания историческою верностью в изложении
фактов. Вследствие этого определения историк должен быть
свободен от всяких требований со стороны критики, если
он хорошо знает и верно передает события. Многие действи-
тельно так смотрят на историю. Вследствие этого они упорно
отрицают всякое вмешательство в изложение событий со сто-
роны того, что называется мнением, взглядом, понятием,
убеждением и — больше всего — философиею, потому что, по
их мнению, всё это только затемняет и искажает действитель-
ность фактов, нарушает святость исторической истины. В под-
тверждение своего мнения они с торжеством указывают на
тех историков, особенно немецких, которые пишут историю
по идее, заранее принятой ими, и, желая во что бы ни стало
уложить факты на прокрустово ложе своего воззрения, по-
неволе искажают их. В самом деле, таких историков было очень
много, и то, что ставят им в недостатокт действительно не есть
достоинство. Но вот вопрос: может ли верно изложить истори-
ческие факты человек, чуждый какого бы то ни было своего воз-
зрения на них? — Может, если под историческою истиною
фактов должно разуметь только географическую и хроноло-
гическую истину. В таком случае превосходных историков
можно было бы считать чуть не тысячами, ибо что за диво,
при трудолюбии и вульгарной эмпирической учености, не только
изучить, но и выучить наизусть множество летописей и дру-
гих не подверженных никакому сомнению исторических источ-
ников? Ведь были же чудаки, у которых доставало терпения
сосчитать, сколько букв находится в Библии? Мудрено ли узнать,
в каком государстве, в каком веке родился, жил и умер Але-
ксандр Македонский, уметь по пальцам рассказать, что он де-
лал изо дня в день? Разве невозможное дело — перечесть по
сту раз каждого из древних и новых писателей, который
271
написал об Александре Македонском десять томов или десять
строк, сличить и поверить между собою всех этих писателей, на-
конец, изучить критическую достоверность всех даже малейших
фактов из жизни этого колосса древнего мира? Мы не говорим,
однако ж, чтоб это было легко и чтоб подобная эрудиция не
стоила никакой цены: нет, эта эрудиция непременно должна
составлять одно из средств историка, но не более, как одно
из других средств; кто способен остановиться на одном этом,
тому не диво сделаться чудом учености и превратить свою го-
лову в огромную библиотеку, в которую весь свет может хо-
дить за справками. Это тем возможнее, что тут требуется очень
немного ума и очень много терпения и мелочной педантской
копотливости. И вот, положим, что такой-то господин приоб-
рел# себе эту огромную фактическую ученость и без запинки
может вам ответить, в каком году, какого месяца и числа
родился Александр Македонский, на которую сторону кривил
он шею, какого цвета были его глаза, на котором плече была
у него родинка (если только она была) и, наконец, что делал
он на двадцать четвертом году от своего рождения, в феврале
месяце, седьмого числа, чрез час после обеда. Положим, что
этот господин терпеть не может философии и благоговеет только
перед одною неопровержимою достоверностью фактов, считая
за грех сметь сохранять свою личность при изображении
великих событий прошедшего. Неужели вы думаете, что если
он возьмется написать историю, то это непременно выйдет са-
мое правдивое сказание о делах народов и лиц исторических?—
Нет, и тысячу раз нет: в его истории вы найдете гораздо менее
исторической истины, чем в истории, отличающейся даже
умышленным искажением фактов в пользу какого-нибудь одно-
стороннего и пристрастного воззрения. Холодно-беспристра-
стное упоминовение о неопровержимо достоверных фактах —
единственное достоинство истории выставленного нами для
примера «ученого» — может представить вам хорошо состав-
ленный исторический словарь. Вы скажете: словарь — не
история, потому что в истории факты представляются в истори-
ческой связи и последовательности. В том-то и дело, что в исто-
рии, о какой мы здесь говорим, факты излагаются не в исто-
рической, а только в хронологической связи и последователь-
ности, и вследствие этого они хуже, чем искажены, — они
лишены всякого смысла, и кто обогатил бы себя познанием
их из такой книги, тот ни на шаг не подвинулся бы вперед
в знании истории, хотя бы до того времени он совершенно
не имел никакого понятия об этой науке. Всё это происходит
оттого, что есть не только изложение событий, но и суд над
событиями, — не потому, впрочем, чтоб историк непременно
хотел судить о них, но уже потому только, что он взялся из-
272
лагать их. Объясним это примером. Если кто-нибудь начнет
рассказывать в обществе о каком-нибудь важном, хотя и частном
происшествии, случившемся с каким-нибудь лицом,— чем не-
обыкновеннее это происшествие, тем скорее слушающие спро-
сят рассказчика, почему же лицо, о котором он рассказывает,
сделало то, а не это, или поступило так, а не иначе? Естествен-
но, если рассказчик откажется от всякого объяснения, тогда
как ему стоило бы только сказать, что за человек, о котором
он рассказывает, какого он характера, образования, в какие
обстоятельства поставило его воспитание, образ мыслей, на-
клонности, привычки и т. д., — то слушающие ровно ничего
не поймут в происшествии, как бы ни было оно интересно
само по себе; а эта потребность понять — так врожденна людям
и присуща их натуре, что они всегда готовы лучше удовлетво-
риться какою-нибудь даже ни на чем не основанною догад-
кою, нежели принять факт, как он есть, в его бессмысленной
достоверности. Если же рассказчик скажет хоть одну фразу
вроде следующих: «Я думаю, это произошло оттого», или:
«Этого не случилось бы, если б», — он уже не просто рас-
сказывает происшествие, но и судит о нем. Если же он умел
без всяких объяснений и суждений рассказать так, что все
поняли естественность необыкновенного происшествия,—явный
знак, что суждение играло в его рассказе гораздо большую роль,
нежели как это может показаться с первого взгляда: оно скры-
валось в самом рассказе, проникало его, давало ему смысл
и характер; очевидно, рассказчик вник в причины происше-
ствия и уже составил о нем свое понятие. Разумеется, чем бли-
же это понятие к истине, тем оно лучше, и наоборот. Но, во
всяком случае, личность рассказчика играет тут большую
роль: как скоро рассказывающий обнаружил суждение, он
вместе с ним обнаружил и себя — свой взгляд на вещи, свое
образование, даже свой характер. Всё живое имеет множество
сторон, и один схватывает только одну сторону предмета,
другой — две стороны, третий несколько, четвертый множество
сторон. Каждый из них прав в отношении к той стороне пред-
мета, которая ему доступнее, хотя, может быть, через это са-
мое не прав в отношении к другим сторонам того же пред-
мета. Но кто, видя предмет, не смотрит на него ни с какой
точки зрения, тот немного выиграл тем, что у него есть
глаза. Если такой человек заговорит о предмете, который
он видит,— он будет не чем иным, как зеркалом, и при-
том еще косым, говорящею машиною, а известно, как
называются люди, не имеющие другого значения, кроме
машины...
Каким образом, при всей добросовестности, при всем усер-
дии к верной передаче фактов, каким образом историк расска-
18 Белинский, т. VIII Q79
жет верно, например, о Крестовых походах, не входя в сужде-
ние о смысле и значении этого великого события? И много ли
узнаем мы от него, если он скажет, что Крестовые походы на-
чались в XI столетии, продолжались до XIV и сопровождались
такими-то и такими-то обстоятельствами? Нет, мы захотим
еще знать, почему Крестовые походы могли занимать Европу
только до XIV века? и почему они сделались уже совершенно
невозможны в XV и следующих столетиях? Если историк отве-
тит нам, что то было религиозное время,— мы спросим его,
почему же религиозное движение, которое в XI веке произ-
вело Крестовые походы, почему то же самое религиозное
движение в XVI веке произвело реформацию? Ведь
такие события не могли же быть случайными, но были
результатами необходимых причин? Безграмотный матрос,
объехавший на корабле кругом света, знает, что есть стра-
ны, где почти не бывает лета, и есть страны, где зима похожа
на теплую осень; конечно, он знает больше того, кто думает,
что весь мир, как две капли воды, похож на захолустье, в ко-
тором он живет безвыходно; но можно ли назвать это знанием,
если оно соединяется с совершенным незнанием причин раз-
ности климатов, объясняемых математическою географиею?
Такие матросы есть и между людьми грамотными и даже «уче-
ными»; и вот они-то так не любят философии в исто{ши. Величай-
шая слабость ума заключается в недоверчивости к силам
ума. Всякий человек, как бы ни был он велик, есть существо
ограниченное, и в нем самая гениальность идет об руку с огра-
ниченностью, ибо часто могущий и глубоко проницающий в од-
ном, он тем менее способен понимать другое. Да, ограничен
разум человека, но зато безграничен разум человеческий,
то есть разум человечества. И, между тем, всё постигнутое чело-
вечеством — этою идеальною личностью, постигнуто ею через
людей, через личности реальные. Дело в том, что в процессе
общечеловеческой жизни всё ложное и ограниченное каждого
человека улетучивается, не оставляя по себе следа, а всё ис-
тинное и разумное дает плод сторицею. Многим современным
Александру Македонскому народам стоила рек крови и слез
его героическая страсть к славе; нам она теперь ровно ничего
не стоит, а, между тем, благодаря ей мы сделались наслед-
никами всех сокровищ древней цивилизации и мудрости, кото-
рая пришла догорать своим последним светом в столице Пто-
ломеев. Скажем более: в процессе общечеловеческой жизни
нередко обращается в полезное и благое даже то, что имело своим
источником ложь или корыстный расчет: искание философ-
ского камня положило основание важной науки — химии
и обогатило ее открытиями великих таинств природы; свое-
корыстная и коварная политика Лудовика XI была источником
274
одного из благодетельнейших учреждений для человеческого
рода—постоянных почт. Это же самое можно применить
и к попыткам человеческого ума сделать науку из биографии
великого лица, называемого человечеством. Несмотря на бес-
конечную противоречивость во взглядах на один и тот же предмет,
несмотря на всю односторонность, происходящую от пристра-
стия и от ограниченности, — словом, несмотря на то, что до
сих еще пор нет двух исторических сочинений, сколько-нибудь
замечательных, которые были'бы вполне согласны между собою
в изложении одних и тех же событий, — в истории, тем не ме-
нее, уже есть свои незыблемые основания, есть идеи, полу-
чившие значение аксиом. Ибо всё, что в исторических трудах
является ограниченностью разума человека, — всё это, так ска-
зать, исправляется и пополняется разумом человечества. С этой
точки зрения самая ограниченность нравственная отдельных
личностей делается источником и причиною безграничности
разума человеческого и торжества истины. Ослепленный,
фанатический католик пишет, например, историю реформа-
ции: если он человек с умом, знанием и талантом, его история,
несмотря на ее явное, вопиющее пристрастие, не может
не быть полезною, потому что самый дух парциальности, оду-
шевляющий его, заставит его найти и вывести наружу хоро-
шие черты умиравшего католицизма, равно как и не говорящие
в пользу протестантской партии факты, с умыслом скрытые
или искаженные слепыми поборниками лютеранизма. Так же
точно способствует тому же самому торжеству истины и про-
тестантский писатель, одушевленный слепою ненавистью к ка-
толицизму и слепым усердием к своей партии. Ложная сторона
таких сочинений уже по самой своей очевидности бессильна
исказить истину; ложь скоро умирает; она носит сама в себе
смерть с минуты своего рождения, — а истина остается. Но
из этого не следует, чтоб все исторические сочинения писа-
лись односторонно и пристрастно: мы хотели только сказать,
что даже самые односторонние и пристрастные сочинения часто
служат к торжеству истины. Являются, хотя и не £ так часто,
умы светлые и возвышенные,—умы, которые умеют^примирить
в себе любовь к своему убеждению не только с беспристрастием,
но и с уважением к противникам,— словом, которые, умея быть
поборниками известной партии, гражданами той или другой
земли, умеют быть в то же время и людьми — членами вели-
кого семейства рода человеческого.-Если это благородное и
многостороннее беспристрастие ума, свидетельствующее о ве-
ликом сердце, соединяется с высоким талантом или гениаль-
ностию, тогда в трудах этих людей история цриобретает всё
достоинство науки, сколько важной по своему, назначению,
столько и незыблемо твердой по своим непреложным началам,
275
18*
не зависящим от произвола людских страстей и ограниченности.
Ничего совершенного не может произвести ум человеческий
и часто из самых достоинств его труда необходимо оказываются,
как оборотная сторона, и его недостатки; но более или менее
близкое к совершенству есть, без сомнения, одно из неотъем-
лемых прав ума человеческого. И для чего же на одном и том
же поприще действует много людей с различными характерами
и свойствами, если не для того, чтоб ошибки или недостатки
одного были поправлены и восполнены другим и чтоб всё истин-
ное и прекрасное каждой личности возложилось на алтарь
человечества, а всё ложное или недостаточное сгорело в очи-
стительном огне жертвенника? Беспристрастие есть столько
же свойство духа человеческого, сколько и пристрастие: в
этом могут сомневаться только умы низкие, которые всё на
свете меряют собственною низостью. Этим особенно отличаются
скептики по заказу, которые гордятся своим неверием во всё
истинное и великое, как древние циники гордились своею
животного неопрятностью. В их глазах всякий порыв ума
к истине есть не что иное, как новое усилие дать вид истины
новой лжи из корыстного расчета или из мелкого самолюбия.
В их глазах история есть сплетение лжей, выдуманных стра-
стями человеческими для собственного оправдания или для
выгодной спекуляции. Таких людей не переспоришь, да они
ж не стоят спора. Менее их виновны, но еще более их жалки
те слабые умы, которые для веры требуют знамений, и только
тогда пламенно признают истину, когда даже внешние
обстоятельства способствуют ее торжеству и право даже мате-
риальной силы на ее стороне; но лишь только настало время
зла и лжи, но лишь только современная действительность
вручила жезл силы врагам истины и добра, — эти добрые энту-
зиасты, далекие, впрочем, от того, чтоб перейти на сторону
тьмы, тем не менее отчаиваются в достоверности и действитель-
ности того, что считали недавно своим кровным убеждением!
В малодушии своем они готовы всякую истину признать при-
зраком своей фантазии, обманом своего сердца, заблуждением
ума; не имея силы пристать ни к той, ни к другой стороне,
они начинают заводить жалобные иеремиады о горьком разо-
чаровании, о слабости человеческого ума, о блаженстве веры
в какую-нибудь сладенькую фантазию собственной их работы,
которую они добродушно предлагают всем, как спасительный
якорь на треволненном море жизни.
Вера в идею составляет единственное основание всякого
знания. В науке должно искать идеи. Нет идеи, нет и науки!
Знание фактов только потому и драгоценно, что в фактах
скрываются идэи; факты без идей— сор для головы и памяти.
Взор натуралиста, наблюдая явления природы, открывает
276
в их разнообразии общие и неизменные законы, т. е. идеи. Руко-
водимый идеею, он в классификации явлений^природы видит
уже не искусственное облегчение для памяти, но постепенность
развития от низших родов до высших, следовательно, видит
движение, жизнь. Неужели же явления общественности, со-
ставляющей необходимую форму жизни человека, менее инте-
ресны, менее разумны, нежели явления природы? Были и есть
скептики, которые утверждали и утверждают, что природа
произошла случайно от каких-то атомов, которые бог весть
откуда произошли; но уже давно перевелись скептики, осно-
вывавшиеся на обмане чувств, отрицавшие порядок, гармо-
нию и неизменность законов, по которым существует природа.
Неужели же человеческое общество — это высшее проявление
разумности высшего явления бессознательной природы чело-
века, — неужели общество возникло из случайности и управ-
ляется случайностью? И, между тем, есть люди, которые ду-
мают так, может быть, сами того не зная, что они так думают!
Ибо отвергать возможность истории как науки значит — отвер-
гать в развитии общественности неизменные законы и в судь-
бах человека ничего не видеть, кроме бессмысленного произ-
вола слепого случая-. Пока фактические знания находились
еще в колыбели, простительно было так думать; но когда зна-
ние фактов открыло между ними связь и последовательность,
а философия открыла смысл и значение этой связи и последова-
тельности, показав в них развитие и прогресс,— тогда возмож-
ность истории как науки и ее великое значение могут быть за-
крыты только для одного слабоумия или наглого шарлатан-
ства, которое в парадоксах, более бесстыдных, чем смелых,
ищет жалкой известности, способной удовлетворять мелкое
самолюбие...1
История есть наука нашего времени, и потому наука новая.
Несмотря на то, она уже успела сделаться господствующею
наукою времени, альфою и омегою века. Она дала новое на-
правление искусству, сообщила новый характер политике,
вошла в жизнь и нравы частных людей. Ее вопросы сделались
вопросами жизни и смерти для народов и для частных людей.
Это историческое направление есть великое доказательство
великого шага вперед, который сделало человечество в послед-
нее время на пути совершенствования: оно свидетельствует,
что отдельные лица начинают сознавать себя живыми органами
общества — живыми членами человечества, и что, следова-
тельно, само человечество живет уже не объективно только,
но как живая, сознающая себя личность.
Есть две истории: одна непосредственная, другая сознатель-
ная. Первая — это сама жизйь человечества, из самой себя
развивающаяся по законам разумной необходимости. Вторая —
277
это изложение фактов жизни человечества, "история писанная—
сознание истории непосредственной. Всё разумное имеет свою
точку отправления и свою цель; движение есть проявление
жизни, цель есть смысл жизни. В непосредственной жизни
человечества мы видим стремление к разумному сознанию,
стремление — непосредственное сделать в то же время и созна-
тельным, ибо полное торжество разумности состоит в гармони-
ческом слиянии непосредственного существования с сознатель-
ным. Жизнь животного также подчинена неизменным и общим
законам природы; но животному не дано наслаждаться созна-
нием своего существования, не дано видеть и разуметь себя
не только как нечто в самом себе, но и как вне себя пребы-
вающее. Животное чувствует свою особность от окружающих
его предметов, чувствует свою индивидуальность, но у него
нет личности, оно не может сказать себе: мыслю, следовательно,
существую.х Непосредственная жизнь имеет свои ступени и
является то низшею, то высшею, но законы ее везде одинаковы:
человек и в непосредственности бытия своего выше животного,
но вполне человеком он может быть только как существо созна-
тельное. Гегель сказал: «Человек есть животное, которое
потому уже не есть животное, что оно знает, что оно — живот-
ное».2 Для ума поверхностного это определение может пока-
заться философским каламбуром; дюжинные остряки, пожа-
луй, назовут его еще и туманным, а гордое собою невежество
увидит в нем худощаво-мудреное немецкое слово.3 Спорить
с этими господами мы не имеем ни времени, ни охоты. Мысля-
щие люди поймут всю глубину этого выражения, повидимому,
весьма пррстого, но резко и определенно схватывающего вели-
кую мысль. В самом деле, дикарь, пожирающий тело убитого
им врага, не потому ли именно есть зверь, что он не знает,
что он зверь? Если б его грубое понятие озарилось сознанием,
что он — зверь, тогда, если б он и.не перестал быть зверем,
для него всё-таки явилась бы возможность перестать быть
зверем. Это можно применить ко многому. Для которого из
двух злодеев предстоит больше возможности сделаться добрым:
для того ли, который сознает, что он злодей, или для того, кото-
рый в своем злодействе видит законную форму жизни и даже гор-
дится им, как доблестью? Дело только в том, что под сознанием
не должно разуметь одного холодного логического процесса
мысли, но страстное, переходящее в жизнь убеждение. Полно-
та жизни человека должна состоять в равномерном участии
всех сторон его нравственного существования. В мысли без
чувства и в чувстве без мысли виден только порыв к созна-
нию, половина сознания, но еще не сознание: это машина,
кое-как действующая половинсгю своих колес, и потому дей-
ствующая слабо и неверно.
278
Мы знаем, что во времена глубокой древности и даже среди
грубых, невежественных народов являлись гениальные лич-
ности, возвышавшиеся до значительных ступеней человече-
ского сознания. Но человек не есть сам себе цель: он живет
среди других и для других, так же как и другие живут для
него. Народ — тоже личность, как и человек, только еще
высшая; человечество — та же личность, что и народ, только
еще высшая. Итак, если цель жизни каждого человека, от-
дельно взятого, — сознание-, то что же, если не сознание,
должно быть целью существования и каждого народа и всего
человечества? Это тем яснее, что, как бы ни велик был человек,
народ всегда выше его, и соединенные усилия многих людей
всегда превзойдут в своих результатах его усилия.
А между тем мы видим, что доселе успехи сознания состоят
только в том, что от индивидуумов они перешли к сословиям.
Следовательно, человечеству предлежит пройти на пути совер-
шенствования или сознания еще более длинный путь, нежели
какой оно прошло уже; но этот путь будет уже более прямой
и широкий, а это уже много — из чащей и дебрей выйти нако-
нец на большую дорогу.г Вот почему мы видим великий успех
человечества в историческом направлении нашего века. Если
человечество уже начало сознавать себя человечеством — зна-
чит, близко время, когда оно будет человечеством не толь-
ко непосредственно, как было доселе, но и сознательно.
И начало этого сознания оно могло почерпнуть только в
истории.
История на Востоке и доселе есть сказка, ибо она там не
отделилась еще от поэзии. Говоря собственно, на Востоке
и не может быть истории: историю может писать только тот на-
род, который своею жизнию делает историю, то есть напол-
няет массу разумных, а не случайных событий, составляющих
содержание истории; а Восток умер в младенчестве, в то время,
когда его сознание могло выражаться только в поэзии. У древ-
них была история, но в их духе и удовлетворительная только для
них. Они умели с дивным художественным искусством изла-
гать события; умели даже видеть их в органической связи
и последовательности; но у них не было (и не могло быть)
идеи о прогрессе, о развитии человечества. Грек и римлянин
видели человечество только в самих себе, а всё, что не было
греком и римлянином, они называли варварами. Созерцание,
лежавшее, в основании их истории, было чисто древнее, тра-
гическое, в котором преобладала мысль о борьбе человека
и народов с роком и победе последнего над первыми. Древние
носили в душе своей темное предчувствие недолговечности
форм своей жизни, — и отсюда их понятие о мрачном царстве
судьбы, которой трепетали даже самые боги их. Такое тесное
279
воззрение не могло возвыситься до истории*как науки, и потому
история у древних была только искусством и принадлежала
к области красноречия. Истинное понятие об истории могло
возникнуть только у христианских народов, которых бог
есть бог всех людей, без различия национальностей. И однако ж
эта идея о человечестве, составляющая душу и жизнь истории
и возвысившая ее до значения науки, явилась недавно, а раз-
вилась еще позднее. Знаменитая речь гениального Боссюэта
о всеобщей истории (появившаяся в 1681 году) была первым
сочинением, которое навело на мысль — подводить все исто-
рические события под одну точку зрения, искать в них одной
идеи.1 Это была идея еще только в зародыше, и ее развитие
началось с прошлого века (Вико, Кант, Шлёцер, Гердер)
и быстро идет в настоящем веке. Мы разумеем здесь только
теоретическое развитие этой идеи, и в этом отношении едва ли
кому она так много им обязана, как Гегелю. Разумеется, и
практика не осталась без попыток уравняться с теориею, и те-
перь история, чуждая идеи прогресса, никем не будет признана
в достоинстве истории. Однако ж должно сказать, что в этом
отношении теория далеко опередила практику, и идеал истории,
ясный и определенный в сознании, до сих пор не осуществлен
фактами. Если что-нибудь было замечательного по части исто-
рических опытов, так это или история отдельных народов,
или изложение какой-нибудь отдельной эпохи из всеобщей
истории. Лучшие историки — английские и французские; но
их имен немного: Юм, Робертсон, Гиббон, Гизо, Тьер, Мишле,
Барант, Тьерри; первые три принадлежат прошлому столетию,
а последние — нынешнему. Из немцев замечательны: Иоганн
Мюллер, Шиллер, Раумер, Ранке и Лео. Нельзя не сознаться,
что это число слишком невелико. Что же касается до попыток
написать всеобщую историю, то здесь не на что и указать, кроме
трудов Роттека и Шлоссера, особенно последнего, — трудов
более замечательных, чем удовлетворительных.2 Причина этого
очевидна: нужно удивительное соединение в одном человеке
слишком многих и слишком великих условий, чтоб он мог напи-
сать хорошую всеобщую историю: громадная эрудиция, широкие
симпатии, многосторонность созерцания, высокое философское
образование, соединенное с глубоким знанием людей и жизни,
с верным тактом действительности, возвышенность и силу лич-
ного убеждения, носящего характер религиозный и соединен-
ного с тою гуманною терпимостью, которая вытекает из живого
сознания законов необходимости; наконец, великий художе-
ственный талант, в котором бы эпический элемент органиче-
ски сливался с противоположным ему драматическим элемен-
том. Для истории, в истинном значении этого слова, еще не
настало время: переходные эпохи, когда старое или сокрушается
280
с грохотом, или подтачивается медленно, а заря нового видна
только немногим избранным, одаренным ясновидением буду-
щего по темным для других приметам настоящего, — переход-
ные эпохи, как бесплодные и лишенные великих и живых веро-
ваний, не благоприятны для истории, как произведения науки
и искусства вместе.
Между людьми, наиболее споспешествовавшими развитию
истинного взгляда на историю, почетное место занимает чело-
век, написавший одну преплохую историю и множество превос-
ходных романов: мы говорим о Вальтере Скотте.1 Невежды
провозгласили его романы незаконным плодом соединения исто-
рии с вымыслом.2 Очевидно, что в их узком понятии никак не
могла склеиться история с вымыслом. Так, есть люди, которые
никак не могут понять смысла оперы как художественного произ-
ведения, потому что в ней действующие лица не говорят, а поют,
чего не бывает в действительности. Так, есть люди, которые счи-
тают за вздор стихи, справедливо замечая, что стихами-де никто
не говорит. Разные бывают люди, и разные бывают роды узко-
лобия! Те, которых приводит в соблазн сочетание истории
с романом, смотрят на историю, как на военную и дипломати-
ческую хронику, и с этой точки зрения они, конечно, правы.
Они не понимают, что история нравов, изменяющихся с каждым
новым поколением, есть еще более интересная история, чем
история войн и договоров, и что обновление нравов чрез обно-
вление поколений есть одно из главных средств, которыми
провидение ведет человечество к совершенству. Они не понимают,
что историческая и частная жизнь людей так перемешаны и
слиты между собою, как праздники с буднями. Вальтер Скотт
угадал это как гениальный человек — инстинктом. Знакомый
с хрониками, он умел читать в них не только то, что написано
в строках, но и между строками. В его романах толпятся люди,
волнуются страсти, кипят интересы великие и малые, высо-
кие и низкие, и во всем этом проявляется пафос эпохи, с уди-
вительным искусством схваченный. Прочитать его роман
значит прожить описанную им эпоху, сделаться на время совре-
менником изображенных им лиц, мыслить на время их мыслию,
чувствовать их чувством. Он умел взглянуть как гениальный
человек и на кровавые внутренние волнения древней Англии,
волнения, в новой Англии принявшие форму консервативности
и оппозиции, и открыл их смысл и значение в борьбе англо-
саксонского элемента с норманским. Вот почему Гизо назы-
вает Вальтера Скотта своим учителем в истории, и он сам объ-
яснил источник французской революции результатом тринадца-
тивековой борьбы между франкским и галльским элементами. 3
В основании всеобщей истории должна лежать идея челове-
чества как предмета единичного, индивидуального и личного.
281
Задача; всеобщей истории — начертать' картину развития, че-
рез которое человечество из дикого состояния перешло в то,
в каком мы его видим теперь. Это необходимо предполагает
живую связь между современным и древним, теряющимся
во мраке времен, — словом, предполагает непрерывающуюся
нить, которая проходит через все события и связывает их между
собою, давая им характер чего-то целого и единого. Эта пить
есть идея сознания, диалектически развивающегося в событиях,
так что в них всё последующее необходимо выходит из преды-
дущего, а всё предыдущее служит источником последующему,
точно так, как в логическом рассуждении одно умозаключение
выходит из другого и рождает из себя третье. Эта истина оче-
видна; она доказывается тем, что многое в нашем веке было бы
совершенно непонятно в отношении к своему происхождению,
если б мы не знали древней истории. Следя за судьбами челове-
чества, мы в ряду исторических эпох его видим строгую, непре-
рываемую последовательность, так же как в событиях живую,
органическую связь. Мы видим, что каждый человек, существуя
для себя самого, в то же время существует для общества, среди
которого родился; что он относится к этому обществу, как часть
к целому, как член к телу, как растение к почве, которая и ро-
дит и питает его. Отсюда происходит, что каждый человек живет
в духе этого общества, выражая собою его достоинства и недо-
статки, разделяя с ним его истины и заблуждения. Мы видим,
что общество, как собрание множества людей, которые, несмотря
на всё различие свое один от другого, тем не менее, в своем об-
разе мыслей, чувств, верований имеют что-то o6in,ees — есть
нечто единое, органически целое, словом, что общество есть
идеальная личность. Мы видим, что каждое общество (племя,
народ, государство), живя для самого себя и своею собственною
жизнию, как отдельный человек, в то же время живет для
человечества и относится к нему, как часть к целому, как член
к телу, как растение к почве, которая и родит и питаетего*сво-
ими соками. Как из разнообразия характеров, способностей
и воль множества людей, разнообразия, впрочем, запечатлен-
ного чем-то общим, образуется органическое единство полити-
ческого тела — народ или государство, так из разнообразия
характеров народов образуется единство человечества. Каждый
человек потому чем-нибудь отличается от всех других людей
и наружно и внутренно, что только из разнообразия способ-
ностей образуется гармония совокупных действий, и каждый
народ потому отличается более или менее от всех других, что
должен в общую сокровищницу человечества принести свою
лепту. В обществе один — земледелец, другой — ремесленник,
третий — воин, четвертый — художник и так далее, каждый
по своей способности и своему призванию и каждый по этому
282
самому представляет собою необходимое колесо для движения-
общественной машины. То же и с народами в отношении к чело-
вечеству: в Египте возникли математические и естественные
знания; Греция развила идею искусства и гражданской доб-
лести, основанной на благородстве свободной любви к отече-
ству; Рим развил идею права и дал древнему миру граж-
данское устройство; евреи — по превосходству народ божий—
были призваны провидением быть хранителями священ-
ного огня истинной веры в бога, той веры, ко-
торой основанием была снедающая ревность по боге;1 и из
этого воистину избранного богом народа вышло спасение
мира, явился богочеловек, провозвестивший миру ту веру,
которая не есть вера одного народа, но вера всех людей,
и которая указала людям кланяться богу не в Иерусалиме
только, но всюду и везде, духом и истиною. Древний мир окон-
чил свое существование: не стало Греции, погиб жертвою вар-
варов миродержавный Рим, и рассеялись по лицу земли остатки
некогда любимого и избранного богом народа; казалось, настал
конец миру, светильник просвещения угас навсегда, и варвар-
ство должно было поглотить человечество. Но на рубеже двух
миров — умирающего древнего и возрождающегося нового,
но в хаосе средних веков, этой эпохи дикого невежества, кро-
вавых войн, беспорядка и смешения, не переставал раздаваться
всемогущий глагол жизни: да будет/ И бысть!.. Новая вера
укрепилась и распространилась по лицу лучшей части земли,
политический беспорядок переродился в монархическое един-
ство, муниципальная система городов, основанная римлянами
в Испании, Галлии, Британии и Германии, удержалась и раз-
вилась; римское право сменило варварские законоположения,
и, наконец, для Европы воскресли и мудрость, и искусство, и гу-
манные формы гражданской жизни древней Эллады! Ничто из
прожитого человечеством не пропало втуне, но всё сохранилось,
чтоб ожить в новых, более сложных и полных формах, чтоб
войти, подобно питательным сокам, в новое общественное тело
и, присуществившись ему, утучнить его на новое здравие и новые
силы! И даже теперь, в наш век, холодный и расчетливый, поло-
жительный и мануфактурный, в наш век, в котором малодушие
видит только гниение и близкую смерть и в котором действи-
тельно маленькими самолюбршми заменились великие страсти,
а маленькими людьми — великие люди, — разве даже и в наш
век развитие человечества остановилось? Да, если хотите, оно
остановилось, но для того только, чтоб собраться с силами,
запастись материальными средствами, которые столь же необ-
ходимы для него, как и духовные! И эти паровые машины, эти
железные дороги, электрические телеграфы — всё это что же
такое, если не победа духа над грубою матерйею, если не пред-
283
вестник близкого освобождения человека'от материальных работу
унижающих душу и сокрушающих волю, от рабства нужды
и вещественности! И однако ж еще нелепее было бы думатьt
что теперь развитие должно остановиться, потому что дошло
до самой крайней степени и дальше идти не может. Нет предела
развитию человечества, и никогда человечество не скажет себе:
«Стой, довольно, больше идти некуда!» То, что мы называем
человечеством, не есть какая-нибудь реальная личность, огра-
ниченная в самой духовности ее материальными условиями
и живущая для того, чтоб умереть: человечество есть идеальная
личность, для которой нет смерти, ибо умирают люди, но че-
ловечество не только от этого не умирает, даже не умаляется.
Человечество — это дух человеческий, а всякий дух бессмер-
тен и вечен! И в чем же бы состояла вечная жизнь человечества,
чем бы наполнилась она, если б ее развитие остановилось на-
всегда? Жизнь только в движении; в покое — смерть. В чем
будет состоять развитие человечества через тысячу лет? — По-
добный вопрос нелеп, потому что неразрешим. Но в эпоху все-
общего разложения элементов, которые дотоле составляли
жизнь обществ, в эпоху отрицания старых начал, на которые
опиралась эта жизнь, в эпоху всеобщей тоски по обновлении
и всеобщего стремления к новому идеалу можно предчувство-
вать и даже предвидеть основание будущей эпохи, ибо самое
отрицание указывает на требование, и разрушение старого
всегда совершается чрез появление новых идей. Если до сих
пор человечество достигло многого, это значит, что оно еще
большего должно достигнуть в скорейшее время. Оно уже
начало понимать, что оно — человечество: скоро захочет оно
в самом деле сделаться человечеством...
Мысль гордая и великая! Нет более случайности: дух божий
ведет и движет дух человеческий к его цели! Исторический
фатализм — богохульство; живая вера в прогресс и — ее след-
ствие — сознание своего человеческого достоинства — вот плоды
изучения истории, вот великое значение великой науки!..
Отсюда видно важное значение исторического учебника.
В жизни каждого человека бывает эпоха непосредственной
восприемлемости идей и бывает эпоха, когда принятие новых
идей или дальнейшее развитие старых возможно только на осно-
вании трудов первой эпохи. Слишком немногие способны, до-
стигши возмужалости, понять истины, самые простые и доступные
в лета детства и юности, посвященные учению. Это оттого, что
детство принимает на веру непосредственно те идеи, которые
сначала кажутся отвлеченными, а потом, в более зрелом воз-
расте, получают характер осязаемой действительности, пове-
ряются и развиваются сознанием. Кто учился истории в эпоху
первой молодости, тот сперва непосредственно принимает в себя
284
созерцание народа или человечества как идеальной личности.
Для человека же, который начинает мыслить и учиться в эпоху
возмужалости, подобные идеи иногда даются с большим напря-
жением ума и часто совсем не даются: ибо ум, не развитый уче-
нием и не сделавшийся от того гибким в лета детства и юноше-
ства, делается грубым и не способным для принятия отвлечен-
ных понятий; ему бывает доступно только материальным обра-
зом ясное и определенное. Но эта-то самая гибкость и нежная
впечатлительность юных умов, которая так способствует бы-
строй и легкой восприемлемости идей и на которой основывает-
ся возможность усвоения содержания науки — истины, она
же бывает и причиною огрубления способностей и бессилия по-
стигать истину. Это зависит от того, какие истины впервые
коснутся юного мозга и каким образом будут они ему переданы.
Отсюда выходит великая важность всякого учебника, а следо-
вательно, и исторического. ч
Исторический учебник, .вопреки общепринятому ложному
мнению, отнюдь не должен быть чужд всяких рассуждений,
предложенных от лица автора. Дело в том, чтоб эти рассужде-
ния были уместны и заключали в себе столько же мыслей, сколько
и слов. Они должны быть выразительны без многословия, сжаты
без темноты, красноречивы без изысканности, сильны без напы-
щенности. Их цель должна быть — приучение молодого ума
рассуждать без резонерства, мыслить без сухости и вникать
не только в смысл, но и в поэзию великих мировых событий.
Но еще большее умение автора исторического учебника должно
состоять в том живом и вместе простом изложении событий,
которое говорит прямо уму и фантазии и потому без труда удер-
живается памятью. Этого нельзя достигнуть иначе, как про-
ведши живую мысль через всю нить событий, в отношении
к целому построению учебника, и оживив мыслию каждое осо-
бое событие. Лица, играющие роль в событиях, не должны быть
только историческими именами, но. и историческими идеями;
каждое из них должно быть показано и со стороны его собствен-
ной мысли, во имя которой оно действовало, и в отношении
к общей идее народа, среди которого оно являлось, так, чтоб
ученик понимал, что такое лицо, как, например, Алкивиад,
возможно было только в Афинах, и такое, как, например, Марий,
только в Риме, хотя оба эти лица были столько же друзьями,
сколько и врагами своего отечества. Хороший исторический
учебник не одними толкованиями (хотя и они необходимы
в нем), но и самым тоном своего изложения должен прежде
всего и больше всего научить ученика — в каждом народе,
отдельно взятом, и в целом человечестве видеть не статистические
числа, не искусственные машины, не отвлеченные идеи, но живые
организмы, идеальные личности, живущие вечным, непре-
285
рывыым стремлением к сознанию самих себя. Без этого созер-
цания народа И; человечества как идеальных личностей невоз-
можна история как наука, ибо тогда она была бы наукою без
содержания, повествованием без героя, сбором событий без связи
и смысла. Понятие о прогрессе как источнике и цели историче-
ского движения, производящего и рождающего события, долж-
но быть прямым и непосредственным выводом из воззрения
на народ и человечество как на идеальные личности. Но это
движение и результат его — прогресс—должны быть определены
и охарактеризованы как можно глубже и многостороннее.
Есть люди, которые под прогрессом разумеют только созна-
тельное движение, производимое благородными деятелями,
и, как скоро на сцене истории не видят таких деятелей, сейчас
приходят в отчаяние, и их живая вера в провидение уступает
место признанию враждебного рока, слепой случайности, дикого
произвола. Такие люди во всяком материальном движении ви-
дят упадок и гниение общества, унижение человеческого до-
стоинства, преклонившего колено перед тельцом златым и жерт-
венником Ваала. Есть другие люди, которые, напротив, думают,
что общий прогресс может быть результатом только частных
выгод, корыстного расчета и эгоистической деятельности не-
скольких сословий на счет массы общества, и вследствие этого
хлопочут из всех сил о фабриках, мануфактурах, торговле,
железных дорогах, машинах, об основании обществ на акциях
и тому подобных насущных и полезных предметах. Такие люди
всякую высокую мысль, всякое великодушное чувствование,
всякое благородное деяние считают донкихотством, мечтатель-
ностью, бесполезным брожением ума, потому чтю всё это не
дает процентов. Очевидно, это две крайности, которых больше
всего должен опасаться составитель курса истории для препо-
давания юношеству. Первая крайность производит пустых иде-
алистов, высокопарных мечтателей, которые умны только в
бесплодных теориях и чужды всякого практического такта.
Вторая крайность производит сциентифических спекулян-
тов и торговцев, ограниченных и пошлых утилитаристов.х
Для избежания этих крайностей исторический учебник должен
показать общество, как предмет многосторонний, организм
многосложный, который состоит из души и тела и в котором,
следовательно, нравственная сторона должна быть тесно слита
с практическою и интересы духовные — с выгодами материаль-
ными. Общество тогда опирается на прочном основании, когда
оно живет высокими верованиями — источником великих дви-
жений и великих деяний; в верованиях скрываются идеи;
через распространение и обобщение идей общества двигаются
вперед. Но идеи не летают по воздуху; они расходятся по мере
успехов коммуникации между обществами, а коммуникации
286
требуют путей материальных. Отсюда великое нравственное
значение, например, железных дорог, кроме их великого мате-
риального значения как средства к усилению материального
благосостояния обществ. % Историк должен показать, что ис-
ходный пункт нравственного совершенства есть прежде всего
материальная потребность и что материальная нужда есть
великий рычаг нравственной деятельности. Если б человек
не нуждался в пище, в одежде, в жилище, в удобствах жизни,—
он навсегда остался бы в животном состоянии. Этой истины
может пугаться только детское чувство или пошлый идеализм.
Но эта истина не поведет ума дельного к разочарованию; дель-
ный ум увидит в ней только доказательство того, что дух не гну-
шается никакими путями и побеждает материю ее же собствен-
ным содействием, ее же собственными средствами. И потому
в истории являются необходимыми не одни герои добра и сер-
дечного убеждения, но и честолюбивые эгоисты и даже самые
злодеи; не одни Солоны, Аристиды и Тимолеоны, но и Пизи-
страты, Алкивиады, Филиппы и Александры Македонские;
не одни Альфреды и Карлы Великие, но и Лудовики XI-е" и
Фердинанды Католики; не одни Генрихи IV-e и Петры Великие,
но и Наполеоны. Й все они равно работали одному и тому же
духу человеческому, только одни сознательно действуя для него и
во имя его, а другие—бессознательно, действуя для себя самих, во
имя своего я. И нигде, ни в чем не видно так ясно присутствия
миродержавных судеб божиих, как в этом равномерном служений
духу и добрых, и эгоистов, и злых, в котором скептики видят
неопровержимое доказательство, что человечеством правит сле-
пой случай: ибо где же было бы обеспечение прогресса, порука
за высокую цель, к которой стремится человечество, если б
судьба народа или человечества зависела только от явления
честолюбивых личностей, подверженных и смерти и всем слу-
чайностям? Напротив, так как источник прогресса есть сам же
дух человеческий, который беспрерывно живет, т. е. беспре-
рывно движется, то прогресс не прерывается даже в эпохи гние-
ния и смерти обществ, ибо это гниение необходимо, как приго-
товление почвы для цвета новой жизни, и самая смерть в исто-,
рии, как и в природе, есть только возродительница новой жизни.
Развращение нравов в Западной Римской империи, достигшее
до крайних пределов, возвестило конец древнего мира и при-
уготовило торжество новой веры, под сень которой склонилось
всё, жаждавшее обновления и возрождения, — и Рим, столица
языческого мира, сделался столицею христианского мира.
Великие исторические личности суть только орудия в руках
духа: их воля при них, но она без ведома их ограничена духом
времени, страны и потребностями настоящей минуты и не вы-
ходит из этого.магического круга. Когда же она прорывается
287
через этот круг и расходится с высшею волею, тогда перед
глазами изумленного человечества повторяется священное ска-
зание о древнем Израиле, который охромел в борьбе с неведо-
мым борцом... Самовольно отторгшаяся воля человека от воли
духа сокрушается, как лист, падающий с дерева,. действует
ли она во благо или во зло. Еще и теперь живы по-
коления, свидетели падения сына судьбы, который, совершив
свою миссию, не внял призванию духа — и пал от бури, им са-
мим воздвигнутой, пал не в слабости, не в истощении, не
в утомлении, но в полноте сил своих, в зените своего могуще-
ства, — и его падением мир столько же был изумлен, сколько
и он сам: так ясно видна была недоступная для телесных очей,
но понятная разуму невидимая рука, поразившая его... Бывают
в истории эпохи, когда, кажется, готова погаснуть в общест-
вах последняя искра живительной идеи, когда над миром ца-
рят ничтожество и эгоизм, когда, кажется, уже нет более
спасения,—но тут-то и близко оно, — и готовая потухнуть
слабая искра жизни вдруг вспыхивает морем пламени, и оси-
янный ею мир дивится, откуда явилось его спасение...
Все эти идеи тем легче развить в историческом учебнике,
что он весь состоит из фактов, которые не иное что, как проявле-
ние этих же самых идей. Следовательно, стоит только изложить
их с настоящей точки зрения, чтоб идея говорила сама за себя.
Мы должны сказать с сожалением, что новая история г. Смараг-
дова далеко не удовлетворяет требованиям хорошего учебника,
по нашему воззрению.
Прежде всего скажем, что самый объем ее не обнаруживает
в авторе современного взгляда на новую историю. Как все
наши авторы исторических учебников, не исключая и г. Кай-
данова, г. Смарагдов разделяет новую историю на три периода —
религиозный, меркантильный и революционный. Это разделение
он имеет полное право считать основательным, с своей точки
зрения; но мы удивляемся, как не заметил он, что в этом раз-
делении новая история, если ее изложить сообразно с важностью
и многосложностью фактов, является человечком с маленькими
ножками и огромнейшею головою, или, если последний период
изложить кратко, кое-как, — то уродцем с хвостиком вместо
головы? Дело в том, что последний период совсем не принадле-
жит к новой истории, которая должна обнимать собою только
время от конца XV века, или от открытия Америки, до конца
XVIII века, или до французской революции, которая начи-
нает собою новейшую историю, так же точно относящуюся к новой,
как новая к средней. Ибо деление истории на периоды должно
основываться не на произволе автора, не на привычке, а на
духе событий. Справедливость нашего мнения доказывается
тем, что если б г. Смарагдов события от французской револю-
288
ции продолжал излагать в тех же размерах, т. е. с тою же по-
дробностью, как и предшествовавшие события, то его книга
вместо 611-ти страниц непременно должна бь!ла бы выйти
разве в 1200 страниц. Но он события от революции изложил
кое-как, сделал из них какой-то сухой перечень, в котором
для не знающего истории из лучших источников, нежели исто-
рия г. Смарагдова, всё темно, непонятно, сбивчиво, бестолково;
оттого вся новая история и уместилась у него в одной книге:
чтоб вписать ее в эту книгу, он срезал с нее голову, присадив
на ее место набалдашник.*
История человечества составляется из многих сторон: это
есть вместе история и войн, и договоров, и финансов, и админи-
страции, и права, и торговли, и изобретений, и наук, и искусств,
и литературы, и нравов; но как политическое значение состав-
ляет главную форму жизни гражданских обществ и как борьба
всех идей, составляющих основание духовной жизни обществ,
доселе обнаруживалась в войнах, то история человечества по
преимуществу должна быть политическою. Однако ж история
войн, договоров и правительств должна быть в этом случае
только рамою для исторического повествования, рамою, обни-
мающею все стороны жизни народов и все идеи, развивавшиеся
в их жизни.2 Но г. Смарагдов пошел в этом отношении по изби-
той колее и, только слегка обозначая причины войн, всё свое
внимание обращает на самые войны, то есть на малоинтересные
перечни сражений. Так, например, он довольно подробно рас-
сказывает все войны, порожденные мечтою о политическом рав-
новесии Европы, — и весьма неудовлетворительно излагает
картину реформации. На мечту о политическом равновесии
Европы он смотрит, как на что-то важное по своему принципу
и своим результатам; а между тем это было не более, как мечта,
державшая государства Европы в беспрерывном напряжении
их сил. Лучшее доказательство в том, что результатом целого
ряда кровопролитных войн за равновесие вышло совершенное
неравновесие и что первостепенные державы, каковы, например,
Испания и Швеция, низошли в разряд второстепенных, а вто-
ростепенные, как Англия и Пруссия, возвысились на степень
первостепенных. Нарушение равновесия видели не в успехах
промышленности, торговли, просвещения, а в расширении вла-
дений, тогда как оно-то самое и было причиною расслабления
внешним образом усиливавшегося государства, ибо соединение
под одною властию разнородных и часто враждебных друг другу
земель только умножало издержки на содержание войск в при-
обретенной стране и не давало в вознаграждение никаких
существенных выгод, не говоря уже о том, что вовлекало в
кровопролитные войны с завистливыми чуждыми государствами
Франция сделалась при Лудовике XIV первенствующим госу-
19 Белинский, т. VIII qoq
дарством Европы не чрез завоевания, а через торжество монар-
хизма над феодализмом, торжество, приготовленное кардиналом
Ришелье,—и все войны, возженные честолюбием Лудовика XlV-ro-
и стоившие Франции ужаснейшего истощения, не могли низве-
сти это государство в разряд второстепенных держав, ибо оно
уже успело укрепиться изнутри и не было слабее других госу-
дарств ни в позорные времена регентства, ни в жалкое правле-
ние Лудовика XV, а при Наполеоне снова явилось сильнейшею
державою в Европе; да и теперь, лишившись всех приобретений,,
сделанных Наполеоном, Франция едва ли слабее любого из ев-
ропейских государств. Англия возвысилась тоже не завоеванием,
а развитием внутренних своих сил, упрочением политического
своего устройства и эгоистическою политикою, выходившею пря-
мо из ее национального характера. Величие Пруссии основа-
лось на принципе протестантизма, принятого ею за принцип
ее политической жизни, тогда как католическое начало сгубило
Испанию своим угнетающим преобладанием над всеми другими
элементами государственной жизни. Швеция своим мгновенным
величием при Густаве-Адольфе, Карле X и Карле XII обязана
была не внутренним своим силам, а личному характеру этих
трех государей. Только одна Австрия сложилась силою внеш-
них тяготений и утвердилась на искусственных основаниях,
благодаря, во-первых, раздроблению Германии, во-вторых, своему
значению, как тени империи Карла Великого, и, наконец,
миссии — быть оплотом против вторжения турков. Во всяком
случае, из странной игры в войны за политическое равновесие
только Австрия извлекла для себя выгоды. Вообще же эти войны
выходили, во-первых, из детских понятий о политике, во-вторых,
из честолюбия тогдашних властителей Европы. Это сначала было
какою-то борьбою еще не совсем умершего рыцарства с неустано-
вившеюся новою политикою (войны Карла VIII, Лудовика XII и
Франциска I с Испаниею и Австриею за Милан и Неаполь),а потом
усилием выработать систему здравой политики. Народам Европы
нужно было перегореть в горниле кровавых столкновений друг с
другом, и в этом случае всякая причина была хороша; но для
равновесия не вышло из этих войн никаких результатов, потому
что гегемония со стороны какого бы то ни было государства бы
ла решительно невозможна. Г-н Смарагдов в войнах Франциска I
с Карлом V видит характер величественный и благородный,
видит борьбу за независимость Европы против габсбургского
дома, а не продолжение итальянских войн (стр. 36); но уже од-
ного личного характера Франциска I достаточно для решитель-
ного опровержения этого мнения. Франциск I был рыцарь,
а не политик; если он и достиг каких-нибудь хороших резуль-
татов для общей пользы Европы, то совершенно бессознательно
и стремясь совсем к другим целям. Вообще, до Генриха IV
290
в Европе не являлось ни одного истинно государственного ума,
ни одного политика в настоящем значении этого слова. Но по-
литика Генриха IV, благодетельная для Франции, не могла быть
благодетельною для Европы, потому что для своего времени
она была слишком высока, благородна и человечна. По обшир-
ным планам, исполненным гениального соображения и верного
такта возможности и действительности, первым истинно ве-
ликим политиком Европы был кардинал Ришелье. Работая
для своего времени, он работал для веков; он нанес ужасный
и последний удар феодализму и заставил его выродиться в бес-
сильную аристократию, трепетавшую потом одного взора «Пудо-
вика XIV. Войны за равновесие были не больше, как истори-
ческою комедиею, особенно до реформации, которая придала
им другой, более важный характер. Но реформация явилась
не в один же день с Лютером; она приготовлялась столетиями,
и начало ее скрывается в средних веках. За сто лет до появ-
ления Лютера был сожжен Иоанн Гус и его сподвижник, Иеро-
ним Прагский. Но и не тут еще начало ересей: в XII веке,
за двести с лишком лет до Иоанна Гуса, с тою же целию основал
свое учение Петр Вальдо, — учение, произведшее альбигой-
ские войны. Реформа Лютера была не чем иным, как удавшаяся
наконец (потому что пришло уже время) попытка дела, которое
не удалось ни Вальдо, ни Гусу. Но время итальянских войн,
от 1494 до 1517 года, было же занято не одними походами фран-
цузов в Италию, интригами пап и противодействием Испании:
под этими внешними событиями, которые вообще мало интересны
и которых влияние на последующие события нисколько не за-
метно, скрывалась другая работа духа, менее заметная внеш-
ним образом, потому что была менее блестящею, но зато более
существенною и великою по ее значению и следствиям. Изобре-
тение книгопечатания, приготовившее успех реформации, бы-
стро распространялось и дало возможность избранным умам
действовать на массы. Явление Лютера, протестовавшего
95-ю тезисами против продажи индульгенций 1517 г. октяб-
ря 31, предшествовалось глухою, но тем не менее сильною и дра-
матическою борьбою, которой реформация была только развяз-
кою. Притом это событие совершено было Лютером не без помощи
других замечательных людей. * Начало реформации современно
великому нравственному событию в жизни Европы — возрож-
дению наук. По взятии турками Константинополя (1453) мно-
жество византийце^ оставили свое отечество и нашли убежище
в Италии; они принесли с собою сокровища древних литератур
в эту страну, издавна уже знакомую с латинскою литературою.
Это обстоятельство дало сильный толчок просвещению Европы:
классическая ученость вступила в бой с схоластицизмом сред-
них веков. Германия, главное гнездо этого схоластицизма в лице
291 ' 19*
своих университетов, фанатически ополчилась на дух нового
движения. Профессоры греческого и латинского языка были пре-
следуемы, как еретики и безбожники. Они бегали из города
в город, гибли от меча и яда. Несмотря на это, дух совершал
свое дело, — и дикое невежество уступало ему шаг за шагом.
Энтузиазм новой науки до того овладел новым поколением, что
молодые люди, — одни, не будучи в состоянии платить профес-
сорам, поступали к ним в слуги; другие, презирая надзор поли-
ции, не боясь холода, собирались по ночам в каком-нибудь
отдаленном поле или в лесу, чтоб объяснять Цицерона, перево-
дить Гомера. Университеты ожесточаются; у папы вымани-
вается булла, запрещающая учиться еврейскому языку и
читать еврейские книги; знаменитый и благородный ученый
того времени Рейхлин едва не попадает на костер за свое зна-
ние древних и еврейского языков. Тогда является остроумный
памфлет фон Гуттена — «Litterae Obscurorum Virorum»,*
в котором дикое невежество и фанатизм с ядовитым искусством
поражаются собственным их орудием. Это упрочило торжество
просвещения в Европе. Гердер сказал, что ни Гудибрас в Анг-
лии, ни Гаргантуа во Франции, ни Дон Кихот в Испании не
имели столь сильного влияния на совершенствование челове-
чества, как письма Гуттена, сокрушившие последнюю ограду
варварства — схоластицизм коллегий.2 Мы думаем, что по-
двиги и заслуги даже таких людей, каковы: Конрад Цельт,
Герман Буший, Иоганн Регий, Эстикампиан, Гегий — учитель
Эразма Роттердамского, Дринагенберг, образователь Меланх-
тона, Агрикола и другие, стоили бы почетного упоминовения
в историческом учебнике, хотя они и не полководцы. И еще более
такие люди, как Рейхлин, Эразм Роттердамский, Гуттен:
их значение, их борьба на жизнь и на смерть с варварством
и их победы над ними — стоили бы в историческом учебнике
изложения более обширного, нежели какое сделали мы в этих
строках; ибо во всем этом в тысячу раз более интереса и важности,
чем в пустых подробностях пустых итальянских войн. Но обо
всем этом у г. Смарагдова ни слова: он описывает только то,
что было уже описано г. Кайдановым. Мы не говорим, чтоб
итальянские войны должно было пройти молчанием: нет, рама
политических событий пусть остается рамою и сжато изла-
гается в параграфах крупной печати; но события, ознаменован-
ные внутренним смыслом, события, без которых непонятно
движение человечества, пусть излагаются подробнее в параграфах
мелкой печати. Г-н Смарагдов не почел за нужное даже при-
бегнуть к этому необходимому в учебной книге разнообразию
шрифтов.
«Письма темных людей» (латин.).1— Ред.
292
Вообще в новой истории г. Смарагдова мы находим, напри-
мер, историю Тридцатилетней войны, Вестфальского мира и так
далее — всё то же и всё так же, как и у г. Кайданова, ни больше,
ни меньше, ни лучше, ни хуже; но не находим развития чело-
вечества, причины прогресса и даже самого прогресса. Герои
истории, как, например, Валленштейн, Густав-Адольф, Ришелье
и пр., очерчены слабо и бесцветно. Нам скажут: учебник не то,
что пространная история; в нем главное — сущность и дело,
а не поэзия. Старые песни, которые убедительны только для
лености, невежества и бесталанности! Для доказательства отсы-
лаем подобных возражателей к книге, напечатанной на русском
языке и русскими буквами, к «Истории средних веков» г. Ло-
ренца, и просим прочесть в ней, например,изложение царствова-
ния Карла Великого: это будет полезно, чтоб убедиться, что
глубокая эрудиция и в высшей степени дельное изложение фактов
нисколько не мешают той поэзии повествования, которая выхо-
дит сама собою из живого созерцания идеи событий...
Но всё это было бы еще туда-сюда. Обыкновенно говорят,
что конец венчает дело, а конец-то никуда и не годится
у Смарагдова.
История Наполеона у него — решительный памфлет. Можно
подумать, что г. Смарагдов рассказывает современные события,
для которых невозможно спокойное беспристрастие. Посхупки
Наполеона он называет то дерзкими, то наглыми, то отврати-
тельными — словом, решительно ругается... В египетской экспе-
диции он приписывает Наполеону бесчеловечные поступки;
короче, по его мнению, такого ужасного человека, как Напо-
леон, и свет не производил... Sic transit gloria mundi!..*A говоря
о смерти герцога Брауншвейгского, он заставляет его оканчи-
вать долговременное поприще славы, вероятно, приобретенной
в знаменитом походе против Франции в 1792 году... * Et voila
comme on ecrit l'histoire!..**
Новая история г. Смарагдова полнее всех бывших до нее
историй: она доведена до 1839 года. Это было бы большою с ее
стороны заслугою, если бы, чем ближе к концу, тем больше не
становилась она сухим перечнем, из которого ничего нельзя
узнать. Надеемся, что при втором издании своей «Новой исто-
рии» г. Смарагдов значительно ее исправит. Мы думаем, что
он еще бы лучше сделал, если б эту уничтожил совсем и на-
писал совершенно новую...
* Так проходит земная слава!.. (Латин.).— Ред.
** Вот как пишется история!.. (Франц.).— Ред.
<РЕЦЕНЗИИ, АВГУСТ 1844 г.>
68. Сочинения князя В. Ф. Одоевского. Санкт-Петербург.
В тип. Эдуарда Праца. 1844. Три части. В 8-ю д. л.
В 1-й части 390, во П-й — 436, в II 1-й — 374 стр.1
Сочинения князя Одоевского всегда были бы истинным подар-
ком для публики; но теперь, при совершенном застое русской
литературы, они представляют собою особенно отрадное явле-
ние. Будучи одним из замечательнейших русских писателей,
князь Одоевский тем не менее никогда не подвергался основа-
тельной критике: его сочинения были до того разбросаны в разных
альманахах и журналах, что трудно было бы не только обыкно-
венным читателям, но и присяжным критикам составить о них
ясное и полное понятие. Теперь все сочинения князя Одоев-
ского перед глазами публики и критики и ждут оценки от той
и от другой стороны. В следующей книжке «Отечественных запи-
сок» мы выполним свой долг перед ними со всею искренностью
и добросовестностью, каких заслуживают искренние и добро-
совестные откровения мыслящего человека, который в своих
сочинениях отражает всего себя, как в зеркале, который, по
прекрасному выражению Карамзина, живет, как пишет, и пи-
шет, как живет. Сочинения князя Одоевского принадлежат
к числу таких произведений, которые пробуждают и вызывают
в читателе все его чувства и мысли.. Заранее объявляем, что
мы, отдавая полную справедливость уму и блестящему таланту
автора, соглашаясь с ним во многих его мыслях, тем не менее
совершенно расходимся с ним в некоторых из его убеждений.
Хорошо зная князя Одоевского как человека, мы убеждены,
что ничем так не можем доказать нашего высокого уважения
к его уму, его сердцу и его таланту, как высказав свое мнение
о его сочинениях с равною искренностью и добросовестностью
и в том, что считаем мы в них хорошим со стороны таланта
и справедливым со стороны убеждения, и в том, что, по нашему
мнению, найдем ниже его таланта и* ниже идей современных.
Сочинения князя Одоевского изданы книгопродавцем г. Ива-
новым со всем возможным у нас типографским изяществом.
Четким шрифтом, но убористо напечатанные, в большом
формате, три книги заключают в себе тысячу двести страниц.
294
69. Сельское чтение, книжка первая, составленная из тру-
дов: А. Ф. Вельтмана, Н. С. Волкова,
С. С. Г а ду рин а, В. И. Даля/П. И. Ива-
нова, М. Н. Загоскина, П. И. Побе-
д и н а, К. Ф. Э н г е л ь к е, князем В.Ф.Одоев-
ским и А. П. Заблоцким. Издание третье.
Санкт-Петербург, 1844. В 12-ю д. л. В тип. Министер-
ства государственных имуществ. 136 стр.1
«Сельское чтение» стало в разряд тех классических .книг,
в похвалах которым бесполезно распространяться, а следует
только назвать их по имени. Ему суждено разгуливать доселе
в числе 15 000 экземпляров. Успех невероятный, но тем не
менее не подверженный сомнению! Бородатые критики по-
своему оценили «Сельское чтение»: мы не имеем причины оспо-
ривать их приговор и по совести должны подтвердить его спра-
ведливость.2
70. Воскресные посиделки. Книжка для доброго народа
русского. Пятый пяток. Санкт-Петербург. 1844. В тип.
К. Жернакова. В 16-ю д. л. 160 стр.3
Если русский народ действительно читает «Воскресные по-
сиделки», то надо предположить, что он уж чересчур добр,
добр до простоты. Признаемся, мы не предполагаем в нем та-
кой простоты, напоминающей собою его же пословицу: «Про-
стота—хуже воровства». Мы думаем, что он просто не знает о «Вос-
кресных посиделках»: ведь несколько простаков, которым эта
книжонка—образец1 безграмотности—успела втереться в руки, не
составляют народа. Больше сказать нечего по случаю этого пятого
пятка «Воскресных посиделок»: они ниже всякой критики, вся-
кого суждения, — и продолжать говорить о них подробно, хотя
бы с тем, чтоб смеяться над ними, значит оказывать им внима-
ние, которого они не стоят4.
71. Руководство к познанию новой истории для средних
учебных заведений, сочиненное С. Смарагдо-
вым, адъюнкт-профессором императорского Але-
ксандровского лицея. Санкт-Петербург. Во француз-
ской тип. В 8-ю д. л. 611 и XXXIII стр. 5
В отделе Критики этой книжки «Отечественных записок»
мы отдали отчет о «Новой истории» г. Смарагдова.в Упоми-
ная здесь о ней для полноты библиографической хроники,
считаем кстати сделать несколько мелких заметок. Нам показа-
лась странною новая манера г. Смарагдова писать некоторые
296
исторические имена. Так, например, Франциска он везде назы-
вает Францем. Подобная перемена поведет только разве к пу-
танице, ибо в голове ученика французские короли поневоле
будут мешаться с немецкими государями. Франц — имя не-
мецкое; по-французски оно — Франсуа (Frangois), и если уж
нужно было оставить старое обыкновение писать латинское
Франциск, то нужно было бы заменить французским Франсуа.
Ведь мы пишем же иногда Луи-Филипп, вместо Лудовика-Фи-
липпа? Можно бы, пожалуй, также писать и Луи XIV, Луи XV
и т. д.- Надо называть историческое лицо так, как его называют
его соотечественники. А француза называть по-немецки или
немца по-французски совсем не следует. Не худо бы также, пиша
историю, стараться избегать подьяческого языка и не допускать
в историческое сочинение фраз, вроде следующей: «Члены союза
получили право вступать в договоры и союзы с иностранными
державами, однако не во вред Германского союза или какого.
(-нибудъ?) члена оного» (стр. 561).
72. СОЧИНЕНИЯ КНЯЗЯ В. Ф. ОДОЕВСКОГО
Три части. Санкт-Петербург. 1844.1
Князь Одоевский принадлежит к числу наиболее уважае-
мых из современных русских писателей,—и между тем ничего
не может быть неопределеннее известности, которою он поль-
зуется. Скажем более: имя его гораздо известнее, нежели его
сочинения. Это несколько странное явление имеет две причины:
.одну чисто внешнюю, случайную, другую — внутреннюю и необ-
ходимую. Князь Одоевский выступил на литературное поприще
в 1824 году, в эпоху совершенного переворота в русской лите-
ратуре, когда новые понятия вооружились против старых,
новые славы и знаменитости начали противопоставляться авто-
ритетам, которые до того времени считались непогрешительными
образцами и далее которых идти, в мысли или в форме, стро-
жайше запрещалось литературным кодексом, получившим имя
классического и по давности времени пользовавшегося значением
корана.2 Эта борьба старого и нового известна под именем борьбы
романтизма с классицизмом. Если сказать по правде, тут не было
ни классицизма, ни романтизма, а была только борьба умствен-
ного движения с умственным застоем; но борьба, какая бы она
ни была, редко носит имя того дела, за которое она возникла, и
это имя, равно как и значение этого дела, почти всегда узнаются
уже тогда, как борьба кончится. Все думали, что спор был за
то, которые писатели должны быть образцами — древние ли гре-
ческие и латинские и их рабские подражатели — французские
классики XVII и XVIII столетий, или новые— Шекспир, Бай-
рон, Вальтер Скотт, Шиллер и Гёте; а, между тем, в сущности-то
спорили о том, имеет ли право на титло поэта, и еще притом
великого, такой поэт, как Пушкин, который не употребляет
«пиитических вольностей»,—вместо шершавого, тяжелого, скры-
пучего и прозаического стиха употребляет стих гладкий, легкий,
гармонический, — вместо од пишет элегии, вместо надутого
и натянутого слога держится слога естественного и благородно
простого, — поэмами называет маленькие повести, где действуют
люди вместо того, чтоб разуметь под ними холодные описания
на один и тот же ходульный тон знаменитых событий, где дей-
297
■ствуют герои с их наперсниками и вестниками;—словом, поэт,
который тайны души и сердца человека дерзнул предпочесть
плошечным иллюминациям. Вследствие движения, данного
преимущественно явлением Пушкина, молодые люди, выхо-
дившие тогда на литературное поприще, усердно гонялись за
новизною, считая ее за романтизм. Стихи их были гладки и легки,
фраза блистала новыми оборотами, мысли и чувства отличались
какою-то свежестью, потому что не были повторением и пере-
бивкою уже всем знакомых и перезнакомых мыслей и чувств.
В прозе видно было то же самое стремление — найти новые
источники мыслей и новые формы для них. Разумеется, источ-
ником всего этого «нового» служили для них иностранные лите-
ратуры; но для большинства нашей читающей публики того
Бремени всё это действительно было слишком ново, а потому
и казалось ярко оригинальным и смело самобытным. И вот по-
чему в те блаженные времена слава доставалась так легко, так
дешево, а известность была просто нипочем. Разумеется, подоб-
ная новизна не могла не состареться скоро, и вследствие этого
многие люди, о которых думали, что они подавали блестящие
надежды, оказались совершенно безнадежными; другие, ко-
торые пользовались большою известностию, вдруг пришли
в забвение. Но как движение, произведенное так называемым
«романтизмом», развязало руки и ноги нашей литературе, то
оно всё продолжалось и продолжалось: новое сегодня станови-
лось завтра если еще не старым, то уже и не новым; на место
одной забытой знаменитости являлось несколько новых, в ли-
тературу беспрестанно входили новые элементы, содержание
ее расширялось, формы разнообразились, характер становился
самобытнее. И теперь уже немногие помнят эти споры и эту
•борьбу; писателей делят по эпохам, в которые они действовали, и
по таланту, который они выказали; но уже нет более ни клас-
сиков, ни романтиков; ни содержание, ни форма уже не приводят
в изумление своею оригинальностью, но, чем они оригинальнее,
тем большее возбуждают внимание. Лучшие стихотворения г-на
Майкова, одного из особенно замечательных поэтов нашего вре-
мени, принадлежат к антологическому роду,—и потому он го-
раздо больше, нежели все наши поэты старой школы, имеет
право называться классическим поэтом; и однако ж его так же
никто не называет классиком, как и романтиком. В поэзии Пуш-
кина есть элементы и романтические, и классические, и эле-
менты восточной поэзии, и в то же время в ней так много при-
надлежащего собственно нашей эпохе, нашему времени: как
же теперь называть его романтиком? Он просто поэт, и притом
поэт великий! Теперь каждый талант, и великий и малый, хо-
чет быть не классиком, не романтиком, а поэтом, следовательно,
хочет ровно брать дань со всего человеческого,— и благо ему,
298
если он, не чуждаясь ни древнего, ни старого, ни нового, во
всем этом умеет быть современным!.. Эту многосторонность,
эту свободу наша литература приобрела всё-таки через борьбу
мнимого романтизма с мнимым классицизмом!
Между множеством эфемерных явлений, вызванных тогда
новизною и обязанных ей своею минутыою известностью, были
яркие таланты, которые считали за необходимость не останав-
ливаться на первом успехе, но идти за временем. Конечно, не
все из них шли до конца, но иные остановились на полдороге,
и едва ли хотя один дошел до конца пути своего, то есть сделал
всё, чего могли от него ожидать и что в силах был бы он выпол-
нить... Вообще, доходить до конца как-то не в судьбе русских
писателей, особенно с некоторого времени. И если Державин,
Дмитриев и Крылов дожили до седин, обремененных лаврами,
зато сколько путей, различным образом прерванных! Ломоно-
сов умер пятидесяти лет, с полным сознанием, что он мог бы
еще много сделать и что он гораздо меньше сделал, нежели сколь-
ко надеялся.х Великий человек себя винил и в своей прежде-
временной смерти и в том, что он, по его сознанию, сделал так
мало; но его жизнь и деятельность зависели не от него, а от
той действительности, в которой так одиноко был он вызван
судьбою действовать. Фонвизин написал свое последнее и луч-
шее произведение на тридцать седьмом году от рождения и после
того провел целые десять лет разбитый параличом и в состоянии
совершенной недеятельности.2 Карамзин сошел в могилу хотя
уже и в летах, но еще в поре сил своих и далеко не кончив
своего великого труда. Озеров написал всего пять трагедий и
умер на сорок шестом году вследствие долговременной болезни,
с которою было сопряжено расстройство умственных сил. Батюш-
ков погиб для литературы и общества во цвете лет и сил своих,
подав такие блестящие, такие богатые надежды... Нужно ли
говорить о том, как прервалась поэтическая деятельность трех
великих слав нашей литературы — Грибоедова, Пушкина и
Лермонтова?.. А сколько менее огромных и столь же безвремен-
ных потерь! Веневитинов умер почти при самом начале своего
столь много обещавшего литературного поприща. Полежаев
пал жертвою избытка собственных сил, дурно уравновешенных
природою и еще хуже направленных воспитанием и жизнию...3
Все эти утраты как-то невольно приходят в голову теперь, по
случаю внезапной вести о смерти Баратынского, — поэта с
таким замечательным талантом, одного из товарищей и спо-
движников Пушкина. И сколько в последнее десятилетие было
подобных утрат!.. Только и слышишь, что о падении прежних
бойцов, сраженных то смертию, то — что еще хуже — жизнию..
Ужасно умереть прежде времени, но еще ужаснее пережить
свою деятельность и только изредка новыми, но уже слабыми
299
произведениями напоминать о прекрасной поре своей прежней
деятельности. Эта нравственная смерть производит в нашей
литературе еще больше опустошений, чем физическая. Причина
ее столь же понятна, сколько и горестна, и лучше скорбеть
о ней, нежели высокоумно рассуждать о том, каким бы образом
мог ее избегнуть тот или другой автор, или гордо осуждать его
за то, что он не мог ее избегнуть. Увы! выходя на поприще жизни,
мы все смело и гордо смотрим в ее неизведанную даль, и для
нас падение есть преступление; но, перешедши сами лучшую
часть своей жизни, мы, при виде всякого падшего бойца, с гру-
стию обращаемся на самих себя... Кто пал, почему не сказать
о нем, что уж нет его? Но дело критики говорить не о том
только, что мог бы сделать автор и чего он не сделал,
но и <о> том, что сделал он и чем благодатна была для общества
жизнь его...
Итак, князь Одоевский вышел на литературное поприще
в 1824 году. Он был из числа тех счастливо одаренных натур,
которые начинают действовать сознательно, в духе своего ис-
тинного призвания и в круге своих собственных сил. Мы помним
первую повесть его «Элладий, картину из светской жизни»,
напечатанную в одном из тогдашних журналов-альманахов
(«Мнемозине»).г Эта повесть теперь всякому показалась бы
слабою, детскою и по содержанию и по форме; но тогда она
обратила на себя общее внимание и приятно всех удивила.
Повесть действительно слаба; но успех ее был тем не менее впол-
не заслуженный. Это была первая повесть из русской действи-
тельности, первая попытка изобразить общество не идеальное
и нигде не существующее, но такое, каким автор видел его в дей-
ствительности. Со стороны искусства и вообще манеры рас-
сказывать она была произведением оригинальным и дотоле
невиданным; было что-то свежее в ее мысли, во взгдяде автора
на лредметы и в чувствах, которые старался он ею возбудить
в обществе. К тому же времени, в которое был напечатан «Эл-
ладий» князя Одоевского, относятся его «апологи» — род поэти-
ческих аллегорий, в которых ясно и определительно выказа-
лось направление таланта их автора. Так как теперь уже немно-
гие помнят их, а многие и совсем не знают, и так как, несмотря
на это, мы приписываем им значительную литературно-исто-
рическую важность и видим прямое указание на призвание
князя Одоевского как писателя, то и считаем за нужное позна-
комить с ними наших читателей. Для этого приводим здесь
два аполога:
Старики, или Остров Панхаи
Как памятно мне время моего перехода из юности в возраст зрелый,,
время сего перехода, когда человек, внезапно пораженный оиытностию,—
300
решается оставить ту простосердечную доверчивость, которая составляет
блаженство младенца, решается и — еще жалеет о ней, любит ее!
Прежде еще сего перехода я помню — одна мечта, как игрушка,
занимала меня; с величайшим благоговением взирал я на^ старость. Бо-
жественным казался мне сей возраст, в котором, мнил я, укрощаются
буйные, постыдные страсти; умолкают мелкие, суетные желания,—
ничтожными становятся препоны, задерживающие человека на пути к
высокой мечте его — совершенствованию! На покрытом морщинами че-
ле старца я читал сладкое чувствование усталого путника, близкого
желанной цели и уже готового в прах сбросить и запыленную одежду
и ношу, к которой, несмотря на тягость, привыкли плечи его; каждый
старец казался мне счастливцем, покорившим силу брения — силою
духа; и до того даже доходила моя слепота в сем случае, что тот приобре-
тал право на мое нелицемерное почтение, кто был меня хотя несколькими
годами старее. Если б тогда старший меня сказал: «Я мудрейший из
смертных», я бы и не поверил ему — но не смел бы противуречять: он
опытнее меня, сказал бы я самому себе!
Теперь же вы знаете меня, друзья!— суетная наружность не ослепля-
ет глаз моих! Грозный взор вельможи, потрясающий всю нервную систему
твари, им созданной,— производит во мне лишь улыбку, столь нередко
бывающую на устах моих: я привык, дерзостной рукою срывая личину
с спесивой знатности,— находить отсутствие всех достоинств, а под
мишурою пышных слов — вялое слабоумие. Но чувство благоговения
к старости до сих пор еще сохранилось в душе моей, только с тою разни-
цею, что прежде всякий старец казался мне существом совершенным; те-
перь же и в старцах я умею открывать недостатки. Но таковые открытия
всегда были тягостны моему сердцу: они, разочаровывая меня, возму-
щали душу мою; в сем только случае я не мог смеяться. Несколько же дней
тому назад произошла со мною большая перемена и в сем отношении,
и вот каким образом.
Прижавшись к углу в моем кабинете, с Диодором Сицилийским в
одной руке и с греческим словарем в другой, я путешествовал по Аравии,
по цветущему острову Панхаи, наслаждался видом колесницы урановой
и стоящего на оной храма.
Воды, омывавшие сей храм, названные водами солнца, имели, как
говорят, дар чудный: испивший от них молодел постепенно и, дошедши
до возраста юноши, соделывался бессмертным; но горе тому, который
хотел в одно мгновение сделаться юным! Желание его исполнялось,— но
безрассудный продолжал молодеть беспрестанно и умирал, пришедши
в состояние однодневного младенца.— На свече моей нагорело, глаза
утрудились от долгого чтения, голова отяжелела от греческих аористов,
сумрак, усталость, баснословное сказание, мною читанное,— всё это
вместе погрузило меня в то сладостное состояние, которое известно вся-
кому, знакомому с умственными напряжениями, в то состояние, когда мы
еще не можем отдать себе отчета в новых впечатлениях, нами полученных,
когда родившиеся от них беглые, разнородные мысли роятся в голове
нашей и мешаются с чуждыми, часто безобразными призраками.
В таком состоянии был я: не знаю, спал ли, или нет,— но слушайте,
друзья мои, что нарисовало предо мною причудливое воображение.
Взору моему представился храм Гемифеи, осененный пальмовыми
деревьями,— мне слышалося журчание вод солнца, тихий зефир, вечно
веющий над сими водами, касался лица моего. Берега сих вод были по-
крыты толпами людей обоего пола, всех народов и состояний; но ни одного
старца не было видно в сих толпах: везде были дети.
Приближаюсь, всматриваюся,— и какое удивление меня поразило,
когда я увидеп, что все те, которые мне казались издали младенцами,—
были ими только по телесной немощи и по своим занятиям; лицо изменило
301
им: почти у всех оно было изрыто морщинами; впалые, сузившиеся глаза,
беззубый рот, трясущиеся колена и другие принадлежности глубокой
старости спорили с младенческим ростом и ребяческим выражением.
Нельзя описать, какое сильное отвращение производил вид сих старцев-
младенцев! Я содрогнулся, хотел бежать, но невидимая рука остановила
меня и невидимый голос говорит мне: «Наблюдай. Здесь видишь ты свети
людей, живущих в нем, в истинном их виде. Тот свет, в котором ты обита-
ешь, есть мечтательный, все действия, здесь происходящие, кажутся там-
совсем иными!»
Я послушался и, скрепя сердце, продолжал продираться сквозь
толпу младенцев. О! сколько тут знакомых моих я увидел, и как странны
были их занятия.
Многие из младенцев подходили друг к другу; один из них с величай-
шею важностию вынимал мишурный мячик и кидал к своему товарищу;
товарищ с такою же важностию отвечал ему тем же мячиком; перекинув-
ши его несколько раз таким образом, младенцы, не теряя своей важности,
расходилися!
«Что это за игра такая?»— спросил я.— «Она называется,— отве-
чал мне невидимый голос,— светскими разговорами. Эта игра весьма
скучна, как ты видишь, но любимая у младенцев. Есть многие из них,
которые до самой смерти беспрестанно занимаются ею и ничем более».
К дереву, возле которого я стоял, была прислонена тоненькая жер-
дочка; многие из младенцев старалися взобраться по ней на дерево;
чего не делали они для достижения своей цели! И низко сгибали спину,
и ползли, и то хваталися за младенцев, окружавших дерево, то отталки-
вали их; странно было то только, что, когда кто поднимался несколько
выше другого по жердочке, то младенцы старалися того назад отдерги-
вать и между тем рукоплескали и кланялися ему; упавшего же гнали и
били немилосердо. Я заметил, что предмет, привлекавший более всего
младенцев к этому дереву, были прекрасные плоды, на нем висевшие.
Младенцы снизу не замечали, что эти плоды были прекрасны только из-
дали, но в самом деле были гнилы. «И это игра,— сказал мне голос,—
она называется почестями без заслуги».
Весьма жалко мне было смотреть на некоторых юношей, которых
старики-младенцы приводили к дереву и, показывая им плоды, на нем
росшие, с важностию говорили, что эти плоды чрезвычайно вкусны и
должны быть целию жизни человеческой,— что единственное средство для
достижения оной есть искусное перекидывание мишурного мячика.
Тщетно злополучные юноши обращали взоры к чему-то высшему, непонят-
ному для стариков-младенцев; упрямые старики, не давая им отдыха,
заставляли перекидывать мячик.
«Не жалей!— сказал мне голос:— это также игра, называемая
светским воспитанием. Старики-младенцы, правда, соблазнят многих
юношей, но не остановят истинно презирающих эту ничтожную игру.
Посмотри сюда, и ты увидишь подтверждение слов моих».
Я обратился, увидел... О! как мне выразить словами то, что увидел
я?— Небесным огнем пламенели их очи; их не туманило ничтожное зем-
ное; душевная деятельность пылала во всех чертах, во всех движениях;
они презирали шумный, суетный крик младенцев,— их взоры быстра
стремились к возвышенному.
«Кто сии неведомые?»— воскликнул я от избытка сердца.
«Это бессмертные!— отвечал голос.—Старики-младенцы не замечают,
что сим бессмертным юношам они обязаны почти существованием, что сии
юноши, стремясь к возвышенной цели своей, мимоходом, с отеческою
нежностию разливают на них дары свои; неблагодарные не понимают
ни действий, ни цели бессмертных: одни смеются над ними, другие прези-
рают, иные не обращают внимания, большая часть даже не знает о сущест-
302
вованип сих юношей. Но вращаются веки, быстрые круговороты времени
поглощают в бездне забвения ничтожную толпу стариков-младенцев,
и живут бессмертные— живут, и нет предела их возвышенной жизни!»
Кружок стариков-младенцев привлек мое внимание. Все, составляв-
шие оный, сидели, наморщив брови, и с важностию тщательно складывали
песчинку к песчинке; им хотелось таким образом соорудить здание, по-
добное храму Гемифеи. «У вас нет основания,— сказал, улыбаясь, один
из бессмертных юношей,— у вас нет даже связи, которая бы могла соеди-
нить ваши песчинки».
Младенцы презрительно посмотрели на юношу — и спесиво указали
ему на десять кое-как сложенных песчинок, как бы говоря: вот где ис-
тинная мудрость!
«Тщетно!—сказал мне голос:—от этой игры их не отучишь; она
называется опытными знаниями/»
Возле сего кружка несколько стариков-младенцев, еще более угрю-
мых, размеривали землю для построения того же здания; но никак у
них дело не ладилось: только что беспрестанно ссорились и бранились!—
и не мудрено! У всех были разномерные аршины!
«Меряйте одним и тем же аршином!»— сказал бессмертный юноша.—
«Мой лучший! мой лучший!»— закричали они все вместе.
«Эти старики-младенцы думают,— сказал голос,— что они несколь-
кими степенями выше младенцев, складывающих песчинки; но в самом
деле также в игрушки играют, лишь с тою разницею, что эта игра имеет
другое название; она называется офранцуоюенными теориями».
Возле меня несколько стариков-младенцев играли в игру весьма
странную; один из них завязывал себе глаза, приходил в место, совершенно
ему незнакомое, и приказывал некоторым юношам идти по дороге, которую
он, не видя, им указывал. Бедные юноши спотыкалися беспрестанно,,
следуя в точности руководству его; но упрямый старик уверял, что юноши
спотыкаются от несовершенного исполнения его наставлений, и ежеми-
нутно твердил о своей опытности.
«Эта игра в большом употреблении у стариков-младенцев,— сказал
мне голос;— она истинное торжество для их слабоумия — и называется:
искусством подавать советы».
Удаленный от всех под тению миртового кусточка, сидел один из
стариков-младенцев; он подзывал каждого проходящего и с глупою
радостию показывал свою работу, но никто не обращал на нее внимания;
по этому и по розовому платочку я тотчас узнал моего друга Ахалкина;
подхожу — и что же? Он вырезывал солдатиков из листочков розы,
и мнил такою армиею впрах разразить своего грозного Аристарха! По-
веял легкий ветер,— исчезли труды Ахалкина; только на лице его
осталось никем не замеченное выражение, которое не знаю, как назвать —
улыбкою или плачем, лишь знаю, что оно было — отвратительное!
Как исчислить мне все суетные занятия стариков-младенцев, как
исчислить неисчислимое? Одни пускали мыльные пузыри и уверяли,
что для сего потребны величайшие усилия и ум высокий; другие вили в
кудри седые волосы и восхищалися своею безобразною красотою; третьи;
прозябали в бездействии, но у всех на языке вертелась опытность!
Не знаю, долго ли продолжалось мое видение, но когда оно исчезло,,
я сделался гораздо спокойнее.
Теперь, слышу ли я старика, порицающего ученость, потому что сам
не имеет ее, порицающего всякую новизну за то, что она новизна;—
вижу ли старика, который хочет обмануть время не приобретением по-
знаний, но подкрашенными волосами,— их невежество и слабоумие не
возмущают меня более; я вспоминаю о моем видении и спокойно говорю
себе: «Это старик-младенец».
Увы! я уже вижу поднимающуюся грозно смешную толпу стариков-
младенцев; они обвиняют меня даже за то, что мне могло представиться
303
такое видение. Но вы, юные друзья мои, скажите мне: не тогда ли
только долгая жизнь может соделать человека 'опытным, когда каждый
день оной — есть новый ряд умствований;— где же опытность стариков-
младенцев, которою они столько хвалятся, когда бездейственность или
ничтожные занятия потушили в их головах и последнюю искру размыш-
ления?
«Зевс посылает нам сны»,— говорили древние. Мое видение не должно
возбудить непочтение к старости, но, напротив, еще больше произвесть
благоговения к старцам, в истинном, высоком значении сего слова.
Друзья! улыбку старикам-младенцам и на колена пред вечно юными
старцами!
Алогий и Епименид
G гасильником в руке, с закоренелою злобою в сердце, с низкою
робостию на челе Алогий прокрался в храмину, где Епименид, при мер-
цающем свете лампады, изучался премудрости, куда сами боги сходили
к нему беседовать.
Алогий видит лампаду; бессмысленный думает, что она единствен-
ная вина мудрости Епименидовой, приближается и трепещущею рукою
гасит ее; но пламя, пылавшее в лампаде, было пламя божественное, сам
Аполлон возжигал его; не погасло оно от нечистого прикосновения Ало-
гия;— но более возгорелось, заклокотало, охватило всю храмину, в прах
обратило ничтожного — и снова тихо взвилось в лампаде.
Невежды-гасильщики! ужели ваши беззаконные усилия погасят
божественный пламень совершенствования?— Еще более возгорится
оно от нечистых покушений ваших, грозно истребит вас и с вашими ковами
и опять запламенеет с прежнею силою.
Нет спора, что всё это молодо, незрело и, может быть, слиш-
ком наивно; но нельзя отрицать, чтоб в этом не было оду-
шевления, жизни и мысли, хотя и выраженной в форме, кото-
рая уже по самой сущности своей прозаична, как сбивающаяся
на аллегорию. Нечего и доказывать, что теперь такой род сочи-
нений был бы странен и не мог бы иметь успеха; но ведь это
было писано двадцать лет назад,— а что является в свое вре-
мя, вдохновенное самобытною мыслию и запечатленное талан-
том, то если не всегда сохраняет свою первоначальную све-
жесть и спадает с цены от времени, зато всегда имеет в'глазах
мыслящего человека свою относительную, свою историче-
скую важность. Эти апологи замечательны уже тем, что они по
походили ни на что, бывшее до них в русской литературе; они
не пользовались популярностию, потому что могли нравиться
не всем. Старички острова Панхаи называли их безнравствен-
ными; большинство публики, не находя в них ничего для фан-
тазии и не любя пищи, предлагаемой преимущественно для
ума мыслящего, пропустило их без особенного внимания; но
зато юношество, одушевленное стремлением к идеальному,
в хорошем значении этого слова, как противоположности пош-
лой прозе жизни,—это юношество читало их с жадностью, и бла-
годатны были'плоды этого чтения. Мы знаем это по собственному
опыту, и кто умеет судить о достоинстве вещей не по настояще-
304
му времени, а по их историческому смыслу, кто помнит состоя-
ние нашей литературы в ту эпоху, когда лучшими журналами
в России были «Вестник Европы» и «Сын отечества» и еще не
было «Московского телеграфа», когда читающая публика бы-
ла несравненно малочисленнее нынешней,— те согласятся с
нами.2
Но князь Одоевский не остановился на этих юношеских
опытах; он скоро понял, что этот избранный или, лучше ска-
зать, созданный им род литературы прозаичен и однообразен.
Он так мало дает цены этим первоначальным опытам своим,
что не захотел даже поместить их в собрании своих сочинений...
Последующие его опыты, разбросанные преимущественно по
альманахам, уже обнаружили в нем писателя столько же воз-
мужавшего, сколько и даровитого. Не изменяя своему истин-
ному призванию, попрежнему оставаясь по преимуществу
дидактическим, он в* то же время умел возвыситься до того
поэтического красноречия, которое составляет собою звено,
связывающее оба эти искусства — красноречие и поэзию, и
которое составляет истинную сущность таланта Жана Поля
Рихтера. Для доказательства ссылаемся на три лучшие произве-
дения князя Одоевского — «Бригадир», «Бал» и «Насмешка
мертвеца». Это уже не апологи, не аллегории: это живые мыс-
ли созревшего ума, переданные в живых поэтических образах.
Несмотря на дидактическую цель этих произведений, в них всё
горит и блещет яркими цветами фантазии, в них слышится
одушевленный язык живого, страстного убеждения, они про-
никнуты пафосом истины, они — не холодные поучения, не
резонерские нападки на пороки людей, не реторические по-
хвалы добродетели: они — пламенные филиппики, исполненные
то грозного пророческого негодования против ничтожности и
мелочности положительной жизни, валяющейся в грязи эго-
истических расчетов, то молниеносных образов надзвездной
страны идеала, где живут высокие чувствования, светлые мыс-
ли, благородные стремления, доблестные помыслы. Их цель —
пробудить в спящей душе отвращение к мертвой действитель-
ности, к пошлой прозе жизни и святую тоску по той высокой
действительности, идеал которой заключается в смелом, ис-
полненном жизни сознании человеческого достоинства. Но
кроме того важное преимущество этих пьес составляет их
близкое, живое соотношение к обществу. С этой стороны, они
не выдумки, не игрушки праздной фантазии, не реторические
олицетворения отвлеченных мыслей, общих добродетелей и
пороков, но уроки высокой мудрости, тем более плодотворные,
что их корни скрываются глубоко в почве русской действитель-
ности. Прочтите «Бригадира»: это история многих тысяч на-
ших бригадиров,— история, к несчастию, всегда одинаковая.
20 Белинский, т. VIII ял*
Беспокойный и страстный юмор составляет также одно из не-
отъемлемых достоинств этих пьес и придает им характер поло-
жительности, без которого они казались бы слишком фанта-
стическими, а потому и недостаточно дельными. Но как фанта-
стическое лежит в этих пьесах на существенном основании, то
оно придает им только еще более сильный и увлекательный ха-
рактер, поражая мысль чрез посредство фантастических обра-
зов, сверкающих яркими и причудливыми красками поэзии.
Для доказательства этого достаточно привести то место из
«Бала», где седой капельмейстер, хвалясь своим уменьем ожи-
влять бал искусным подбором музыкальных пьес, говорит, не
оставляя смычка:
— Вот, слышите: это вопль Дены Анны, когда Дон Хуан насме-
хается над нею; вот стон умирающего командора; вот минута, когда
Отелло начинает верить своей ревности, вот последняя молитва Дез-
демоны... '•
Еще долго капельмейстер исчислял мне все человеческие страдания,
получившие голос в произведениях славных музыкантов, но я не слушал
его более; я заметил в музыке что-то странное, обворожительно ужасное:
я заметил, что к каждому звуку присоединялся другой звук,более пронзи-
тельный,от которого холод пробегал по жилам и волосы дыбом становились
на голове: прислушиваюсь — то как будто крик страждущего младенца
или буйный вопль юноши, или визг сиротеющей матери, или трепещу-
щее стенание старца, и все голоса различных терзаний человеческих
явились мне разложенными по степеням одной бесконечной гаммы,
продолжавшейся от первого вопля новорожденного до последней мысли
умирающего Байрона: каждый звук вырывался из раздраженного нерва,
и каждый напев был судорожным движением.
Этот странный оркестр темным облаком висел над танцующими;
при каждом ударе оркестра вырывались из облака — и громкая речь
негодования, и прерывающийся лепет побежденного болью, и глухой
говор отчаяния, и резкая скорбь жениха, разлученного с невестою, и
раскаяние измены, и крик разъяренной, торжествующей черни, и на-
смешки неверия, и бесплодное рыдание гения, и таинственная печаль
лицемера, и стон страдальца, не признанного своим веком, и вопль че-
ловека, в грязь втоптавшего сокровищницу души своей, и болезненный
голос изможденного долгою жизнию человека, и радость мщения, и-трепе-
тание злобы, и томление жажды, и скрежет зубов, и хруст костей, и плач,
и взрыд, и хохот... И всё сливалось в неистовые созвучия, которые
громко выговаривали проклятие природе и ропот на провидение; при
каждом ударе оркестра выставлялись из него — то посинелое лицо
истерзанного пыткою, то трясущиеся колена убийцы, то замолчавшие
уста убитого тайною душевною грустию; из темного облака капали на
паркет кровавые слезы, по ним скользили атласные башмаки краса-
виц..', и всё попрежнему вертелось, прыгало, бесновалось в сладо-
страстном, холодном безумии...
Еще богаче и внутренним содержанием, и стремительным
пафосом, и фантастически-поэтическими образами пьеса —
«Насмешка мертвеца». По нашему мнению, это едва ли
не лучшее произведение князя Одоевского и в то же время од-
но из замечательнейших произведений русской литературы,
306
тем более, что оно в ней единственное в своем роде. Мысль ав-
тора... но пусть эта мысль скажется сама, во всей прелести и
во всей силе ее поэтического выражения. Красавица, едущая
на бал с своим мужем, встретила на дороге гроб и смутилась
при взгляде на мертвого молодого человека, лежавшего в
гробу.
Красавица некогда" видала этого молодого человека. Видала! она
знала его, знала все изгибы души его, понимала каждое трепетание его
сердца, каждое недоговоренное слово, каждую незаметную черту на ли-
це его; она знала, понимала всё это, но на ту пору одно из тех людских
мнений, которые люди называют вечным, необходимым основанием се-
мейственного счастия и которому приносят в жертву и гений, и добро-
детель, и сострадание, и здравый смысл, всё это на несколько месяцев,
одно из таких мнений поставляло непреоборимую преграду между краса-
вицею и молодым человеком. И красавица покорилась. Покорилась не
чувству,— нет, она затоптала святую искру, которая было затеплилась
в душе ее, и, падши, поклонилась тому демону, который раздает счнстье
и славу мира, и демон похвалил ее повиновение, дал ей «хорошую партию»
и назвал ее расчетливость — добродетелью, ее подобострастие — благо-
разумием, ее оптический обман — влечением сердца; и красавица едва
не гордилась его похвалою.
Но в любви юноши соединялось всё святое и прекрасное человека;
ее роскошным огнем жила жизнь его, как блестящий, благоухающий
алоэс под опалою солнца, юноше были родными те минуты, когда над
мыслию проходит дыхание бурно; те минуты, в которые живут века, когда
ангелы присутствуют таинству души человеческой и таинственные зароды-
ши будущих поколений со страхом внимают решению судьбы своей.
Да! много будущего было в этой мысли, в этом чувстве. Но им ли
оковать ленивое сердце светской красавицы, беспрерывно охлаждаемое
расчетами приличий? Им ли пленить ум, беспрестанно сводимый с толку
теми судьями общего мнения, которые постигли искусство судить о дру-
гих по себе, о чувстве по расчету, о мысли по тому, что им случилось
видеть на свете, о поэзии по чистой прибыли, о вере по политике, о бу-
дущем по прошедшему?
И всё было презрено: и бескорыстная любовь юноши, и силы, кото-
рые она оживляла... Красавица назвала страсть юноши порывом вообра-
жения, его мучительное терзание — преходящею болезнью ума, мольбу
его взоров — модною поэтическою причудою. Всё было презрено, всё
было забыто. Красавица провела его через все мытарства оскорбленной
любви, оскорбленной надежды, оскорбленного самолюбия...
Что я рассказал долгими речами, то в одно мгновение пролетело че-
рез сердце красавицы при виде мертвого: ужасною показалась ей смерть
юноши,—не смерть тела, нет! Черты искаженного лица рассказывали страш-
ную повесть о другой смерти. Кто знает, что сталось с юношей, когда,сжатые
холодом страдания, порвались струны на гармоническом орудии души
его; когда изнемог он, замученный недоговоренною жизнию, когда исто-
щилась душа на тщетное борение и, униженная, но не убежденная, с
хохотом отвергла даже сомнение — последнюю святую искру души
умирающей. Может быть, она вызвала из ада все изобретения разврата;
может быть, постигла сладость коварства, негу мщения, выгоды явной
бесстыдной подлости; может быть, сильный юноша, распаливши сердце
свое молитвою, проклял всё доброе в жизни! Может быть, вся та дея-
тельность, которая была предназначена на святой подвиг жизни, углуби-
лась в науку порока, исчерпала ее мудрость с тою же силою, с которою
она некогда исчерпала бы науку добра; может быть, та деятельность, ко-
307
20*
торая должна была помирить гордость познания с смирением веры,
слила горькое, удушающее раскаяние с самою минутою преступления...
Картины бала и смятения, произведенного страхрм пото-
па, исполнены вдохновения бурного и порывистого, негодова-
ния пророчески энергического. Здесь красноречие возвы-
шается до поэзии, а поэзия становится трибуною. Чтоб выпи-
сать всё лучшее из этой пьесы, надобно было бы списать ее
всю. Но мы думаем, что и этой выписки уже слишком доста-
точно, чтоб показать и высокий талант автора, и высокое его
призвание.
Было время, когда поэзию разделяли на эпическую, ли-
рическую, драматическую и еще дидактическую. Но не столь-
ко ложность этого разделения, сколько пошлость образцов ди-
дактической поэзии изгнала из употребления самое слово
«дидактический», как синоним скуки, водянистости и проза-
изма,— но это несправедливо. Хотя сатира, например, и
принадлежит к лирической поэзии, как выражение субъектив-
ного чувства, однако сатира не есть произведение собственно
поэзии, как песня, элегия, ода, потому что в ней всегда видна
слишком определенная цель, и в нее входит слишком большой
посторонний элемент. В сатире поэт является обличителем,
адвокатом, проповедником, а поэзия в сатире является больше
как средство, нежели как самобытное искусство. Сатира одно
из тех произведений, в которых поэзия становится красноре-
чием, красноречие — поэзиею. Знаменитые в прошлом веке
«Сады» Делиля не принадлежат к дидактической поэзии, по-
тому что они чужды какой бы то ни было поэзии;1 но сатиры
Ювенала, ямбы Барбье, пьеса Пушкина «Поэт и чернь»,2 пье-
сы Лермонтова — «Печально я гляжу на наше поколенье» и
«Поэт» суть произведения столько же дидактические, сколько
и поэтические. Дидактическая поэзия, в том смысле, как мы
ее понимаем, есть то гремящее анафемою поучение, то страст-
ная речь защитника добра, это род поэзии наиболее соци-
альный и гражданский. Отсюда понятно, что у римлян явил-
ся величайший сатирик в мире. 3 Из этого, однако ж, не сле-
дует, чтоб поэзия должна была попрежнему разделяться на
эпическую, лирическую, драматическую и дидактическую:
дидактической поэзии нет, но есть дидактизм, который, как
преобладающий элемент, может входить во все три рода поэ-
зии, преимущественно же в лирическую. Без пафоса невозмож-
на никакая поэзия, и дидактизм, чтоб не убивать поэзии, дол-
жен быть всегда преисполнен страстного одушевления. В древ-
ности были певцы, обрекавшие себя на возбуждение в граж-
данах чувств доблести и любви к отечеству во время войн, и
до нас дошло несколько од Тиртея, которого антипоэтические,
308
не любившие изящных искусств7 спартанцы выпросили у афи-
нян, чтоб он воспламенял своими песнями дух храбрости в их
воинстве во время кровавой борьбы их с мессенцами. Поче-
му же не быть поэтам, которые служили бы обществу, пробуж-
дая и поддерживая в его членах стремление к сознанию, к жиз-
ни умом и сердцем, единой сообразной с человеческим досто-
инством жизни? И неужели эти гражданские Тиртеи ниже
Тиртеев войны? Храбрость составляет одно из достоинств че-
ловека, особенно важное во время войны, но человечность все-
гда и везде, в войне и мире, есть высшая добродетель, высшее
достоинство человека, потому что без нее человек есть только
животное, тем более отвратительное, что, вопреки здравому
смыслу, будучи внутри животным, снаружи имеет форму
человека...
Мы выше сказали, что в русской литературе нет произве-
дений, которые бы по своему духу и форме могли относиться
к одному разряду с теми пьесами князя Одоевского, о кото-
рых говорено выше. Их прототипа надо искать в сочинениях
Жана Поля Рихтера, который, не будучи поэтом в смысле твор-
чества, тем не менее обладал замечательно сильною фантази-
ею и нередко умел ею счастливо пользоваться для выражения
философских и преимущественно нравственных идей. Поэто-
му мы смотрим на Жана Поля Рихтера, как на дидактического
поэта. Талант этого рода имеет еще то отличие от таланта
чисто поэтического, чисто творческого, что он тесно связан с
одушевлением одаренного им лица к нравственным идеям.
II потому мы нередко видим, что люди, обладающие чисто поэти-
ческим талантом, сохраняют его долго, независимо от их отно-
шений к жизни; но когда писатель, которого направление —
преимущественно дидактическое, или привыкает наконец к хо-
лоду жизни, прежде возбуждавшему в нем громовое негодова-
ние, или допускает сомнению ослабить в себе энергию убеж-
дения,— тогда его талант исчезает вместе с упадком его нрав-
ственной силы. Это потому, что такой талант есть своего рода
добродетель.
Нам не без основания могут заметить, что такие произве-
дения, как «Бригадир», «Бал» и «Насмешка мертвеца», мо-
гут читаться не всегда, и притом не во всяком расположении
духа, и что для умов зрелых и закаленных в борьбе с жизнию
подобный дидактизм не вполне поучителен. Не спорим про-
тив этого. Но как различны потребности возрастов и состоя-
ний, так различны и средства к их удовлетворению. Есть
люди, которые с восторгом будут читать трагедию Шиллера
и в которых «Ревизор» или «Повесть о том, как поссорился
Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» могут возбудить
скорее болезненно неприятное чувство, нежели удовольствие и
Z00
восторг; и есть люди, которым гениальная комедия из современ"
ной яшзни громче говорит о значении и смысле великого и
прекрасного на земле, нежели иная восторженная, исполнен-
ная кипением юного чувства трагедия. Не будем рассуждать,
которая из этих сторон права, которая не права; мы даже ду-
маем, что обе они равно правы, ибо каждая из них требует то-
го, что ей нужно, и обе достигают одной и той же цели, идя
по разным путям. Как бы то ни было, но чтение таких произве-
дений, как «Бригадир,» «Бал» и «Насмешка мертвеца», про-
изводит на молодую душу, еще свежую, не подвергшуюся
нечистому прикосновению житейской суеты, действие элек-
трического удара, потрясающего всю нервную систему. И по-
добный нравственный удар оставляет в юной, исполненной бла-
городного стремления душе самые благодатные следствия. Мы
знаем это по собственному примеру: мы помним то время, ко-
гда избранная молодежь с восторгом читала эти пьесы и гово-
рила о них с тем важным видом, с каким обыкновенно неофиты
, говорят о таинствах своего учения. И вот одна из причин,
почему имя князя Одоевского как писателя более известно и зна-
комо всем,нежели его сочинения: его сочинения таковы, что могут
или сильно нравиться, или совсем не могут нравиться, пото-
му что годятся не для всех; а между тем, мнение тех, кото-
рых они могут сильно интересовать, слишком важно и действи-
тельно даже для тех, которые сами не могут находить в них
для себя особенного интереса. К этому надо присовокупить
еще и то обстоятельство, что сочинения князя Одоевского дол-
го были разбросаны во множестве разных альманахов и жур-
налов и что их многие печатно и хвалили и бранили, но никто
не почел за нужное отдать публике отчет, почему он их хва-
лит или бранит. Впрочем, и не легко было бы дать такой от-
чет, потому что для этого критик принужден был бы прежде
всего завалить свой стол альманахами и журналами разных
годов. Вообще, нельзя не упрекнуть князя Одоевского, что
он не собирал и не издавал своих сочинений по мере их нако-
пления. Это было бы для него весьма важно: ему легче было
бы судить о потребностях времени по приему публикою каж-
дой книжки своих сочинений и знать заранее, может ли иметь
успех' изменение их в направлении.
После всего, -сказанного нами по поводу пьес — «Брига-
дир», «Бал» и «Насмешка мертвеца», было бы бесполезно
распространяться о достоинстве такого рода произведений,
о высоком таланте их автора, равно как и о неоспоримой важ-
ности его направления и призвания. Но навсегда ли, или, но
крайней мере, надолго ли, автор • остался ему верен?—вот
вопрос. Кроме этих трех пьес, помещенных в первой части, в
следующих частях мы находим еще несколько в таком же ро-
310
де, каковы: «Город без имени», «Новый год», «Черная пер-,
чатка», «Живой мертвец» и отрывки из «Пестрых сказок»;
но в этих уже, за исключением первой, преобладает юмор, и
они, не теряя своего дидактического характера, начинают на-
клоняться к повести. Из них лучше других кажется нам «Но-
вый год».— «Живой мертвец» написан как будто в pendant*
к «Бригадиру»: в ней та же мысль, с одной стороны, выражен-
ная более действительным, нежели поэтическим образом, может
быть, более уловимая для большинства, но, с другой стороны,
лишенная торжественности лирического одушевления, ко-
торое составляет лучшее достоинство «Бригадира».— Что же
касается до пьесы «Город без имени», она написана совершен-
но в духе лучших произведений в этом роде князя Одоевско-
го; но основная мысль ее несколько одностороння. * Автор на-
падает на исключительно индюстриальное и утилитарное на-
правление обществ, думая видеть в нем причину будто бы
близкого их падения. Автору можно возразить, что могут быть
общества, основанные на преобладании идеи утилитарности,
но что общества, основанные на исключительной идее практи-
ческой пользы, совершенно невозможны. Сколько можно за-
метить, автор намекает на Северо-Американские Штаты; но
что можно сказать положительного об обществе, которое так
юно, что еще не доросло до эпохи уравновешивания своих
сил и полной общественной организации? И кто может ска-
зать утвердительно, что в этом странном, зарождающемся
обществе не кроются элементы более действительные и благо-
родные, чем исключительное стремление к положительной
пользе? Вообще, мысль о возможности смерти для обществ
вследствие ложного направления слишком пугает автора.
В пьесе «Последнее самоубийство» он решился даже нарисо-
вать картину смерти всего человечества, которому уже ничего
не осталось ни знать, ни делать, потому что всё уже узнано и
сделано...
Пьесы: «Ореге del Cavaliere Giambatista Piranesi», «Послед-
ний квартет Бетховена», «Импровизатор» и «Себастиан Бах»
образуют собою особенную серию дидактических произведе-
ний, и все они возбудили при своем появлении большое вни-
мание. В них развивается какая-нибудь или психологическая
мысль, или взгляд на искусство и художника. Первая из них —
«Ореге del Cavaliere Giambatista Piranesi» есть — кто бы мог
подумать? — апофеоза сумасшествия!.. Ибо что другое, как
не желание апофеозировать сумасшествие, могло заставить
автора взять на себя труд представить архитектора, который
помешался на мысли строить здания из гор, переставлять
* в соответствие (франц.).— Ред.
311
горы с места на место и делать тому подобное?.. Такое состоя-
ние, по нашему мнению, отнюдь не показывает гениальности,
но, напротив, свидетельствует о слабой нервической натуре,
которая не выдерживает тяжести разумной действительности,—
и Пиранези, таков, каким представляет его князь Одоев-
ский, достоин жалости, как всякий сумасшедший, но не вни-
мания, как всякий замечательный человек. Гений тво-
рит великое, но возможное; о громадном, но невозможном
может мечтать только расстроенная и болезненная фанта-
зия. — В «Импровизаторе» прекрасно развита мысль о бес-
плодности и вреде знания, приобретенного без труда и уси-
лий, как источнике самого пошлого и тем не менее мучи-
тельного скептицизма, результатом которого всегда бывает ис-
креннее примирение с пошлостью внешней жизни. «Себастиан
Бах» — род биографии-повести, в которой жизнь художника
представлена в связи с развитием и значением его таланта.
Это скорее биография таланта, чем биография человека. Она
вводит читателя в святилище гения Баха и критически знако-
мит его с ним. Жизнь Себастиана Баха изложена князем
Одоевским в духе немецкого воззрения на искусство и немец-
кого музыкального верования, которое на итальянскую му-
зыку смотрит, как на раскол, которое, вместе с этим гениальным
и простодушным старинным •мастером, боится лучшего в мире
музыкального инструмента — человеческого голоса, как слиш-
ком исполненного страсти, профанирующей искусство в той
заоблачной и по тому самому несколько холодной сфере, в ко-
торой эксцентрические немцы хотят видеть царство истинного
искусства. Однако это нисколько не мешает поэтической биогра-
фии Себастиана Баха быть до того мастерски изложенною,
до того живою и увлекательною, что ее нельзя читать без
интереса даже людям, которые недалеки в знании музыки.
Это значит, что в ней автор коснулся тех общих сторон, кото-
рые и в музыканте прежде всего показывают художника, а по-
том уже музыканта.
«Imbroglio»,* «Сильфида», «Саламандра», «Южный берег
Финляндии в начале XVIII столетия», «Княжна Мими» и
«Княжна Зизи» — все эти пьесы образуют собою ряд повестей
собственно. Лучшая между ними и одно из лучших произве-
дений князя Одоевского есть «Княжна Мими». Несмотря на
ее нисколько не лирический характер-, она верна тому направ-
лению таланта автора, которое мы столько уважаем и которое
мы видим в его пьесах «Бригадир», «Бал» и «Насмешка мертвеца».
Это мастерски написанная картина из светского быта. Содер-
жание ее очень просто: гибель прекрасной женщины, кото-
* Буквальноf путаница, интрига (итал.).— Ред.
312
рую ожидало счастие вдвоем и которая вполне была достойна
этого счастия,— гибель этой женщины от сплетни, сочиненной
старою девою. Верный _своему направлению, автор выводит
наружу внутренний"пафос повести в этих немногих, но проро-
че^ки_о.бличительных словах: «Есть поступки, которые пресле-
дуются обществом: погибают виновные, погибают невинные.
Есть люди, которые полными руками сеют бедствие, в душах
высоких и нежных "возбуждают отвращение к человечеству,
словом, торжественно подпиливают основания общества,—
и общество согревает их в груди своей, как бессмысленное солн-
це, которое равнодушно всходит и над криками битвы и над
молитвою мудрого». Но героиня повести, княжна Мими,
не принесена автором в жертву моральности: он раскрывает
перед читателями те неотразимые причины, вследствие кото-
рых она должна была сделаться злою сплетницею; он показы-
вает, что гораздо прежде, нежели она начала подпиливать
основы общества, это общество сгубило в ней всё хорошее и
развило всё дурное. Она была старая дева и знала, что такое
«тихий шопот, неприметная улыбка, явные или воображае-
мые насмешки, падающие на бедную девушку, которая не име-
ла довольно искусства или имела слишком много благород-
ства, чтоб продать себя в замужество по расчетам». Превосход-
ный рассказ, простота и естественность завязки и развязки,
выдержанность характеров, знание света делают «Княжну
Мими» одною из лучших русских повестей.
Повесть «Княжна Зизи» уступает в достоинстве повести
«Княжна Мими»,—что, однако ж, не мешает и ей быть интересною
и занимательною. Основная идея — положение в обществе
женщины, которая, по своему сердцу, по душе, составляет
исключение из общества и дорого платит за свое незнание
людей и жизни, которым слишком доверялась, потому что
судила о них по самой себе.
«Сильфида» принадлежит к тем произведениям князя Одо-
евского, в которых он решительно начал уклоняться от сво-
его прежнего направления в пользу какого-то странного фаы-
тазма. Отсюда происходит то, что с сих пор каждое из его
произведений имеет две стороны — сторону достоинств и сто-
рону недостатков. Пока автор держится действительности,
его талант увлекателен поирежнему и проблесками поэзии и
необыкновенно умными мыслями; но как скоро впадает он
в фантастическое, изумленный читатель поневоле задает себе
вопрос: шутит с ним автор или говорит серьезно? Герой пове-
сти «Сильфида» очень занимает нас, пока мы видим его в про-
стых человеческих отношениях к людям и жизни; но наше уча-
стие к нему, несмотря на искусство и высокий талант автора,
тотчас погасает, как скоро он начал отыскивать какую-то
313
Сильфиду на дне миски с водою', и бирюзовым перстнем. Ав-
тор (сколько можем мы понять при нашем совершенном неве-
жестве в делах волшебства, видений и галлюцинаций) хотел
в герое «Сильфиды» изобразить идеал одного из тех высоких бе-
зумцев, которых внутреннему созерцанию (будто бы) доступны
сокровенные и превыспренние тайны жизни. Но, увы! уваже-
ние к безумцам давно уже, и притом безвозвратно, прошло в
просвещенной Европе, и вдохновенных кантонов1 уважают
теперь только в непросвещенной Турции!.. Точно то же можно
сказать и о двух больших повестях, которые, впрочем, не осо-
бые повести, а две части одной и той же повести — «Сала-
мандра» и «Южный берег Финляндии в начале XVIII столе-
тия». Тут есть прекрасные картины быта финнов, прекрасная
финская легенда о борьбе Петра Великого с Карлом ХП-м;
есть картины русского быта при Петре Великом и вскоре по-
сле него, есть удачные очерки характеров; сама эта полудикая
Эльса, в противоположности с образованною Марьею Егоров-
ною, так интересна... Но Саламандра, ее роль в повести, раз-
ные магнетические и другие чудеса, искание философского
камня и обретение оного,— всё это было для нас непонятно;
а чего мы не понимаем, тем не можем и восхищаться... Притом
же мы имеем глубокое и твердое убеждение, что такие пружи-
ны для возбуждения интереса в читателях уже давно устарели
и ни на кого не могут действовать. Теперь внимание толпы
может покорять только сознательно разумное, только разумно
действительное, а волшебство и видения людей с расстроен-
ными нервами принадлежат к ведению медицины, а не искус-
ства.2 И что было плодом этого нового направления князя
Одоевского?— «Необойденный дом», в котором едва ли что-
нибудь поймут как образованные люди, не для которых писана
эта странно фантастическая повесть, так и простолюдины, для
которых она писана и которые, вероятно, никогда не узнают
о ее существовании!..
Но это направление явилось в сочинениях князя Одоевско-
го не в последнее только время. Еще в 1833 году издал он свои
«Пестрые сказки», в которых было несколько прекрасных юмо-
ристических очерков, как, например: «История о петухе, кош-
ке и лягушке», «Сказка о том, по какому случаю коллежскому
советнику Отношенью не удалось в Светлое воскресенье позд-
равить своих начальников с праздником», «Сказка о мертвом
теле, неизвестно кому принадлежащем». Но между этими очер-
ками была пьеса «Игоша», в которой всё непонятно, от перво-
го до последнего слова, и которая поэтому вполне заслужи-
вает название фантастической. Мы имеем причины думать,
что на это фантастическое направление нашего даровитого
писателя имел большое влияние Гофман. Но фантазм Гофмана
314
составлял его натуру, и Гофман в самых нелепых дурачествах
своей фантазии умел быть верным идее. Поэтому весьма опас-
но подражать ему: можно занять и даже преувеличить его не-
достатки, не заимствовав его достоинств. Сверх того, фантазм
составляет самую слабую сторону в сочинеьшях Гофмана; ис-
тинную и высокую сторону его таланта составляет глубокая
любовь к искусству и разумное постижение его законов, ед-
кий юмор и всегда живая мысль.
Может быть, это же влияние Гофмана заставило князя
Одоевского дать странную форму первой части его сочинений,
которую он отличил от других странным названием «Русских
ночей». Подобно знаменитым Серапионовым братьям, он за-
ставил несколько молодых людей беседовать по ночам о жизни,
науке, искусстве и тому подобных предметах. Вследствие это-
го лучшие пьесы его — «Бригадир», «Бал», «Насмешка
мертвеца», «Импровизатор» и «Себастиан Бах», написанные им
гораздо прежде, нежели, может быть, родилась у него мысль
■о русских ночах, явились в какой-то неестественной и насиль-
ственной связи между собою: они читаются Фаустом (предсе-
дателем русских ночей) из какой-то рукописи по поводу раз-
говоров его с друзьями о разных предметах. Разумеется, эти
разговоры пригнаны автором к рассказам, а потому рассказы
не совсем вяжутся с разговорами. Но это еще не всё: раз-
говоры ослабляют впечатление рассказов. Правда, эти разгово-
ры, или беседы, имеют большую занимательность, исполнены
мыслей; но почему же было не сделать автору из них особой
статьи? Он отчасти и сделал это в «Эпилоге», который имеет
•большое достоинство, но без всякого отношения к рассказам,
я к которому мы еще обратимся. Вторая часть названа «До-
машними разговорами», хотя это название может относиться
только разве к повести «Княжна Мими», а ко всем другим
рассказам и повестям, вошедшим в эту часть, нисколько ней-
дет. Не понимаем, к чему всё это, если не к тому, чтоб давать
против себя оружие своим литературным недоброжелателям,
которых у князя Одоевского, как у всякого сильно даровитого
писателя, очень много, и которые рады будут обратить всё
свое внимание на эти мелочи, чтоб не обратить никакого вни-
мания на существенные стороны его сочинений!
В «Эпилоге», как выводе из предшествовавших разгово-
ров, развивается мысль о нравственном гниении Запада в на-
стоящее время. В лице Фауста, который играет главную роль
во всех этих разговорах и в «Эпилоге» особенно,— автор хотел
изобразить человека нашего времени, впавшего в отчаяние со-
мнения и уже не в знании, а в произволе чувства ищущего раз-
решения на свои вопросы. Следовательно, это — сво-
его рода повесть, в которой автор представляет известный
315
характер, не отвечая за его действия или за его мнения. Други-
ми словами: этот «Эпилог» есть вопрос, который автор предла-
гает обществу, не принимая на себя обязанности решить его.
Мы очень рады, что в лице этого выдуманного Фауста мы можем
ответить на важный вопрос всем действительным Фаустам
такого рода. Фауст князя Одоевского — надо отдать ему пол-
ную справедливость — говорит о деле с знанием дела, гово-
рит не общими местами, а со всею оригинальностью самобытного
взгляда, со всем одушевлением искреннего, горячего убежде-
ния. И, между тем, в его словах столько же парадоксов,
сколько истин, а в общем выводе он совершенно сходится с
так называемыми «славянофилами». * Пока он говорит об ужа-
сах царствующего в Европе пауперизма (бедности), о страшном
положении рабочего класса, умирающего с голоду в крово-
жадных, разбойничьих когтях фабрикантов и разного рода
подрядчиков и собственников; о всеобщем скептицизме ш
равнодушии к делу истины и убеждения, когда говорит он
обо всем этом, нельзя не соглашаться с его доказательства-
ми, потому что они опираются и на логике и на фактах. Да,
ужасно в нравственном отношении состояние современной
Европы! Скажем более: оно уже никому не новость, особенно
для самой Европы, и там об этом и говорят и пишут еще го-
раздо с большим знанием дела и большим убеждением, нежели
в состоянии делать это кто-либо у нас. Но какое же заключение
должно сделать из этого взгляда на состояние Европы?— Не-
ужели согласиться с Фаустом, что Европа того и гляди прикажет
долго жить, а мы, славяне, напечем блинов на весь мир, да
и давай поминки творить по покойнице?.. Подобная мысль,
если б о ее существовании узнала Европа, никого не ужаснула
бы там... Нельзя так легко делать заключения о таких тя-
желых вещах, какова смерть — не только народа (морить на-
родов нам уж нипочем), но целой и притом лучшей, образован-
нейшей части света. Европа больна,— это правда, но не бой-
тесь, чтоб она умерла: ее болезнь от избытка здоровья, от
избытка жизненных сил; это болезнь временная, это кризис внут-
ренней, подземной борьбы старого с. новым; это — усилие-
отрешиться от общественных оснований средних веков и за-
менить их основаниями, на разуме и натуре человека основан-
ными. Европе не в первый раз быть больною: она была боль-
на во время Крестовых походов и ждала тогда конца мира;
она была больна перед реформациею и во время реформации,—
а ведь не умерла же к удовольствию господ-душеприказчи-
ков ее! Идя своею дорогою развития, мы, русские, имеем сла-
бость все явления западной истории мерять на свой собствен-
ный аршин: мудрено ли после этого, что Европа представляет-
ся нам то домом умалишенных, то безнадежною больною? Мьз
316
кричим: Запад! Восток! Тевтонское племя! Славянское племя!—
и забываем, что под этими словами должно разуметь челове-
чество... Мы предвидим наше великое будущее; но хотим непре-
менно иметь его насчет смерти Европы: какой поистине братский
взгляд на вещи! Не лучше ли, не человечнее ли, не гуманнее
ли рассуждать так: нас ожидает бесконечное развитие, ве-
ликие успехи в будущем, но и развитие Европы и ее успехи
пойдут своим чередом? Неужели для счастия одного брата не-
пременно нужна гибель другого? Какая не философская, не ци-
вилизованная и не христианская мысль!..1
Говоря о хаотическом состоянии науки и искусства Евро-
пы, Фауст в книге князя Одоевского много говорит справедли-
вого и дельного; но взгляд его вообще тем не менее односто-
ронен, парадоксален. Всё, что говорит он о преобладании опыт-
ных наблюдений и мелочного анализа в естественных науках,
всё это отчасти справедливо; тем не менее, нельзя согла-
ситься с ним, чтоб это происходило от нравственного гниения,
от погасающей жизни: скорее можно думать, что для естествен-
ных наук не настало еще время общих философских основа-
ний именно по недостатку фактов, которые могут быть добыты
только опытными наблюдениями, и что этот-то современный
эмпиризм, и должен со временем приуготовить философ-
ское развитие естественных наук. Тот же смысл имеет и эта
дробность знаний, вследствие которой один, занимаясь мате-
матикою, считает себя вправе не иметь понятия об истории, а
другой, занимаясь политическою экономиею, полагает своею
обязанностью быть невеждою в теории искусства. Но что в
этом должно видеть только переходное, следовательно, вре-
менное состояние, перелом, а ие коснение, как предвестник
близкой смерти,— это доказывают слова самого Фауста, что
все чувствуют и сознают недостаток общих начал в науках и
необходимость знания, как чего-то целого, как науки о жиз-
ни, о бытии, о сущем в обширном значении этого слова, а не
как науки то об этом предмете, то о том. Смерть обществ все-
гда предшествуется пошлым самодовольством, всеобщею удовле-
творенностью, мелочами, полным примирением с тем, что есть и
как есть. В умирающих обществах нет криков и воплей на
недостаточность настоящего, нет новых идей, новых уче1ий,
нет страдальцев за истину, нет борьбы,— всё тихо под зеленою
плесенью гниющего болота. То ли мы видим в Европе? Фауст
видит там совершенную гибель искусства, говорит о Россини,
о Беллини — и ие говорит о Мейербере. И давно ли были там
Моцарт и Бетховен? И неужели Европа каждый год обязана
представлять по новому гению во всех родах,— иначе она
умерла? Четыре такие мыслителя, как Кант, Фихте, Шеллинг
и Гегель, непосредственно явившиеся один за другим: ие-
317
ужели этого мало? И если теперь даже философия Гегеля от-
носится в Германии к учениям, уже совершившим свой круг,
теперь, когда сам великий Шеллинг, имевший несчастие пере-
жить свой разум, не успел никого обморочить своими таин-
ственными тетрадками, которыми столько лет обещал разре-
шить альфу и омегу мудрости: * неужели всё это не показы-
вает, какой великий шаг сделало в Германии мышление?..
Но Фауст принадлежит по своей натуре к тем замечательно
эластическим, широким, но вместе с тем и робким умам, которые
вечно обманываются оттого, что слишком боятся обмануться.
Для таких умов быстрое падение доктрин и систем есть дока-
зательство их ничтожности. Они верят только в истину аб-
страктную, которая бы вдруг родилась совсем готовая, как
Паллада из головы Зевса, и все бы тотчас единодушно при-
знали ее и поклонились ей. По недостатку исторического так-
та эти умы не могут понять, что истина развивается истори-
чески, что она сеется, поливается потом и потом жнется, мо-
лотится и веется и что много шелухи должно отвеять, чтоб
добраться до зерен. Кант и Фихте должны были увидеть в
Шеллинге свой конец, но не потому, чтоб он доказал бесплод-
ность их труда, а потому, что всё сделанное ими или послужи-
ло основанием для его труда, или вошло в его труд, как пло-
дотворный элемент. Так и всё идет в истории подобным же
образом: одно событие рождает другое, один великий человек
служит ступенью для другого; люди тут могут терять, и
какому-нибудь Шеллингу, конечно, не легко сознаться, что
не только его, некогда великого вождя времени, но даже и того,
кто первый заслонил его собою и кто давно уже спит сном вечно-
сти, даже и того далеко обогнали им же вызванные на труд и де-
ло новые поколения!..2 Удивительно ли, что Фауст не видит
прогресса в науках, утверждая, что древние знали больше на-
шего в тайнах природы, что алхимики средних веков владе-
ли'чуть ли не тайною философского камня, который мог и зо-
лото делать и людям бессмертие физическое давать? Уди-
вительно ли, что Фауст в истории видит только хаос фактов,
которые будто бы теперь всякий толкует по-своему?— Для
кого настоящее не есть выше прошедшего, а будущее выше на-
стоящего, тому во всем будет казаться застой, гниение и смерть.
Умы вроде Фауста — истинные мученики науки: чем больше
они знают, тем меньше они владеют знанием. Знание делает
их маятниками, и они лучше весь век будут качаться, нежели
на чем-нибудь остановиться, боясь остановиться на неистиие.
Это люди, жаждущие истины, с благородною ревностью стре-
мящиеся к ней, и в то же время скептики поневоле. Но уж про-
ходит время скептицизма, и теперь всякое простое, честное
убеждение, даже ограниченное и одностороннее, ценится боль-
318
ше, чем самое многостороннее сомнение, которое не смеет стать
ни убеждением, ни отрицанием и поневоле становится бес-
цветною и болезненною мнительностью.
Но Фауст не останавливается на сомнении и идет к убеж-
дению. Посмотрим на его убеждение. Он ищет шестой части
света и народа, хранящего в себе тайну спасения мира... на-
ходит его — и тут же спрашивает себя: «Не мечта ли это са-
молюбия?»— Неужели это убеждение!..
Фауст, между прочим, доказывает, что мы угадали историю
прежде истории, посредством поэтического магизма, без пред-
варительной разработки материалов — и указывает на исто-
рию Карамзина!.. Неужели же Фаусту не известно, что теперь
все бросили мысль писать историю и принялись за разработку
исторических материалов, ибо убедились, что история преж-
де истории может быть только попыткою, пожалуй, и пре-
красною, но из которой выходит не история, а историческая
поэма?.. Великое дело видит Фауст в том, что наша поэзия
началась сатирою — судом народа над самим собою... А лар-
чик просто открывался!1 Так как наша поэзия была заимство-
вание, нововведение, то наши поэты и пустились подражать,
кто кому вздумал, и какой-нибудь Сумароков был и трагик, и ко-
мик, и лирик, и баснописец, писал и оды на иллюминации и сати-
ры на подьячих.2 Пушкин (говорит Фауст) разгадал характер
русского летописца в «Борисе Годунове»: разгадал ли, пол-
но? Не заставил ли он его по Гердеру, но только русским скла-
дом, делать апофеозу истории, т. е. говорить вещи, которые
не могли прийти в голову ни одному летописцу, ни
европейскому, ни русскому? Покажите нам хоть одну летопись,
которая бы оправдывала возможность такого взгляда на зна-
чение историка со стороны простодушного летописца XVI ве-
ка?— Но г. Хомяков, по мнению Фауста, глубоко проникнул
в характер еще труднейший, в характер русской женщины-
матери (в «Дмитрии Самозванце»), а г. Лажечников воспроиз-
вел характер и еще труднейший — древней русской девуш-
ки (в «Басурмане»)... Что сказать на это?.. Мы ничего не ска-
жем...
И, между тем, повторяем, в «Эпилоге» столько ума; многие
даже из парадоксов его так остроумны и оригинальны, напи-
сан он так живо и увлекательно, что от него нельзя оторваться,
не дочитав его до конца.
От «Эпилога» перейдем к «Сказке о том, как опасно девуш-
кам ходить толпою по Невскому проспекту» и «Той же сказке,
только наизворот». Она была напечатана еще в 1833 году в
«Пестрых сказках», и ее содержание известно многим. Герои-
ня ее — славянская дева, которая, как все славянские девы,
была бы чудом красоты, ума и чувства, если б заморский ба-
319
сурман, при помощи безмозглой французской головы, чутко-
го немецкого носа с ослиными ушами и туго набитого англий-
ского живота, не вырезал из нее души и сердца и не превратил
ее в куклу. Эта сказочка навела нас на мысль об удивительной
сметливости русского человека всегда выйти правым из беды и
сложить вину если не на соседа, тона чорта, а если не на чорта,
то на какого-нибудь мусье... Девушка шла по Невскому про-
спекту с десятью своими подругами, в сопровождении трех ма-
менек, которые умели считать только до десяти, как ворона
умеет считать только до четырех. Нет спора, что подобные
дамы были в состоянии дать превосходное воспитание своим
дочерям, если б не подвернулся проклятый басурман.
Г-н Кивакель тоже, должно быть, воспитан был басурманами,
а оттого и получил способность жить только трубкою и ло-
шадьми...1 И, между тем, какое изложение, сколько таланта
потрачено на эту сказку!..
Но мы рекомендуем читателям вместо этой сказки прочесть
домашнюю драму — «Хорошее жалованье, приличная квар-
тира, стол, освещение и отопление», чтоб насладиться произ-
ведением, столь же прекрасным по мысли, сколько и по вы-
полнению. Это одно из лучших произведений князя Одоев-
ского.
Особенно замечательна также последняя статья в третьей
части: «О вражде к просвещению, замечаемой в новейшей ли-
тературе». Она была написана еще в 1836 году и напечатала в
«Современнике» Пушкина. В ней автор нападает на вредную
расчетливость некоторых литераторов, которые льстят неве-
жеству толпы, браня просвещение...2 Увы! с 1836 г. много
воды утекло, и мы жалеем, что князь Одоевский не пере-
делал своей прекрасной статьи, чтоб воспользоваться огромным
множеством новых фактов о гонении, воздвигнутом против
просвещения и литературы теми же самыми людьми, которые
называются то учеными, то литераторами. Остроумному и
энергическому перу князя Одоевского много дали бы матери-
алов одни так называемые «славянолюбы» и «квасные патрио-
ты», которые во всякой живой, современной человеческой
мысли видят вторжение лукавого гниющего Запада.3
Статья «О вражде к просвещению» важна еще и как объяс-
нение некоторых критик на сочинения князя Одоевского.
В самом деле, как иному критику можно находить что-нибудь
хорошее в сочинениях этого автора, если он имел неудоволь-
ствие вычитать в них строки о том, как пишутся у нас истори-
ческие романы и трагедии, о том, как смеются у нас над умом
человеческим, называя его надувалою и тому подобным?4 Не
хотите ли знать, как пишутся у нас исторические романы и
трагедии?
320
Тогда догадались и наши так называемые сочинители: попробовали—
трудно; наконец взялись за ум, раскрыли «Историю» Карамзина, выре-
зали из нее несколько страниц, склеили вместе и к неописанной радости
сделали разом три открытия: 1) что такое произведение читатели с неболь-
шим усилием могут принять за роман или за трагедию, 2) что с русского
переводить гораздо удобнее, нежели с иностранного, и 3) что, следственно,
сочинять совсем не так трудно, как прежде полагали. В самом деле,
смотришь — русские имена, а та же французская мелодрама. И многие,
многие пустились в драмы и особенно в романы; а критика— этот позор
русской литературы, уставила для сих произведений особые правила, за
недостатком исторических свидетельств, решила, что настоящие русские
нравы сохранились между нынешними извозчиками, и вследствие того
осудила какого-либо потомка Ярославичей читать изображение характера
своего знаменитого предка, в точности списанное с его кучера; вслед-
ствие тех же правил, кто употреблял русские имена, того критика
называла национальным трагиком; кто бессовестнее выписывал из Карам-
зина, того называла национальным романистом, и гг. А, Б, В хваста-
лись перед читателями, а читатели радовались, что в романе нет ни од-
ного слова, которое бы не было взято из истории; многие находили это
средство очень полезным для распространения исторических познаний.1
Не хотите ли знать, как у нас обращаются с наукою?
Отличительным характером наших сатириков сделалось попадать
редко и мстить всегда мимо. Два, три человека занимаются у нас агроно-
миею; благомыслящие люди делают неимоверные усилия, чтобы распро-
странить прямое знание о сей науке, которое одно может отвратить грозя-
щее нашим нивам бесплодие; два, три человека собираются толковать
о философских системах, по слуху известных нашим литераторам; так
называемые ученые (т. е. между литераторов) с грехом пополам щечатся
вокруг словарей и энциклопедий; а наши нравоописатели толкуют о вре-
де, происходящем от излишней учености, о вреде машин, пишут романы
и повести, комедии, в которых выводятся на сцену какие-то господа
Верхоглядовы, не только несуществующие, но невозможные в России;
выводятся философы, агрономы, нововводители, как будто бы существо-
вание этих лиц было характерною чертою в нашем обществе! Названия
наук, неизвестных нашим сатирикам, служат для них обильным источ-
ником для шуток, словно для школьников, досадующих на ученость
своего строгого учителя; лучшие умы нашего и прошедшего времени:
Шамиолъон, Шеллинг, Гегель, Гаммер, особенно Гаммср, снискавшие
признательность всего тфосвещепного мира, обращены в предметы лакей-
ских насмешек; «лакейских», говорим, ибо цинизм их таков, что может
быть порожден лишь грубым, неблагодарным невежеством. От этого
создания некоторых из наших романистов доходят до совершенной неле-
пости».
Но вот черта, еще более характеристическая, и которую
особенно следует принять к сведению:
Любопытнее всего знать: что делали читатели?.. А читателям что за
дело? Были бы книги. Случалось ли вам спрашивать у девушки, недавно
вышедшей из пансиона: «Какую вы читаете книжку?»— «Французскую»,—
отвечает она; в этом ответе разгадка неимоверного успеха многих книг
скучных, нелепых, напитанных площадным духом. Да, читатели хотят
читать и потому читают всё: «Лучшая приправа к обеду,— говорили
спартанцы,—голод». А нечего сказать, бедных читателей потчуют довольно
горьким зельем; но, впрочем, романисты и комики умеют подсластить
21 Белинский, т. VII I
321
его, и это злое зелье многим приходится по вкусу. Вот каким
образом это происходит. Вообразите себе деревенского помещи-
ка, живущего в степной глуши; он живет очень весело: поутру он ездит
с собаками, вечером раскладывает гран-пасьянс и в промежутках прома-
тывает свой доход в карты; зато у него в деревне нет никаких новостей,
ни английских плугов, ни экстирпаторов, ни школ, ни картофеля;
он всего этого терпеть не может. Помещик не в духе, да и не мудрено:
земля у него что-то испортилась; он твердо держится тех же правил в
земледелии, которых держались и дед и отец его,— и земля и вполовину
того не приносит, что прежде... чудное дело! Да еще, к большей досаде,
у соседа, у которого земля тридцать лет тому назад была гораздо хуже,
земля исправилась и приносит втрое более дохода; а уж над этим ли
соседом не смеялся наш добрый помещик, и над его плугами, и над экстир-
паторами, и над молотильнею, и над веялкою! Вот к помещику приезжает
его племянник из университета, видит горькое хозяйство своего дядюш-
ки и советует... как бы вы думали?., советует подражать соседу, толкует
дядюшке об агрономии, о лесоводстве, о чугунных дорогах, о пособиях,
которые правительство щедрою рукою предлагает всякому промышленному
и ученому человеку. Дядюшке это не по сердцу; с горя он открывает книгу,
которую рекомендовал ему приятель из земского суда, с которым он в
близких связях по разным процессам. Дядюшка читает — и что же?
о восторг! о восхищенье! Сочинитель, который напечатал книгу и пото-
му, следственно, должен быть человек умный, ученый и благомысля-
щий, говорит читателю, или, по крайней мере, читатель так понимает его:
«Поверьте мне, все ученые — дураки, все науки — сущий вздор, знаме-
нитый Гаммер — невежда, Шампольон — враль, Гомцфрий Деви —
вольнодумец; вы, милостивый государь, настоящий мудрец, живите
попрежнему, раскладывайте гран-пасьянс, не думайте обо всех этих
плугах, машинах, от которых только разоряются работники и от которых
происходит только зло: на что вам агрономия? она хороша там, где мало
земли; на что вам минералогия, зоология? вы знаете лучшую науку —
правдологию...» И помещик смеется: он понимает остроту; он очень до-
волен; дочитывает прекрасную книгу до конца. Когда заговорит племян-
ник об агрономии, он обличает его заблуждения печатными строками,
рекомендует утешительное произведение своим собратиям, и у удивлен-
ного издателя являются неожиданные читатели, а, между тем, в поняти-
ях добрых помещиков всё смешивается, вольнодумство с благими дей-
ствиями просвещения, молотильня с затеями беспокойных голов, во
всяком улучшении они видят лишь вредное нововведение, в удовлетво-
рении своему эгоизму и лени — истинную истину; настоящий дух они
находят лишь в мнении своих крестьян о том, что не должно сеять кар-
тофель и что надлежит непременно оставлять третье поле под паром/
Нельзя не согласиться, что такого рода правда колет глаза
и что не у всякого критика станет духа хвалить автора столь
откровенного, насчет некоторых слабостей некоторых из его
ближних. Не причисляя себя к числу этих некоторых, мы не
имели никакой причины скрывать нашего истинного мнения
о достоинстве сочинений князя Одоевского. Таких писателей
у нас немного. В самых парадоксах князя Одоевского больше
ума и оригинальности, чем в истинах у многих из наших кри-
тических акробатов, которые, критикуя его сочинения, обра-
довались случаю притвориться, будто они не знают, о ком пи-
шут, и видят в нем одного из сочинителей их собственного раз-
322
ряда.г Некоторые из произведений князя Одоевского можно
находить менее других удачными, но ни в одном из них нельзя
не признать замечательного таланта, самобытного взгляда на
вещи, оригинального слога. Что же касается до его лучших
произведений,— они обнаруживают в нем не только писателя
с большим талантом, но и человека с глубоким, страстным
стремлением к истине, с горячим и задушевным убеждением,—
человека, которого волнуют вопросы времени и которого вся
жизнь принадлежит мысли. Неуважение к таланту есть при-
знак невежества; а неуважение к живой и страстной мысли че-
ловека показывает, что в отношении к мысли неуважающий
«свободен от постоя». Можно не всё находить хорошим
в таланте, но нельзя не признать таланта; можно не во всем
соглашаться с мыслящим человеком, но нельзя без уважения
к нему даже не соглашаться с ним.
21*
T=^;^S^^^
< РЕЦЕНЗИИ, СЕНТЯБРЬ-ОКТЯБРЬ 1844 г.->
73. Краткие выписки (,) собранные из лучших русских
писателей (,) в пользу юношества. Санкт-Петербург.
В тип. И. Глазунова. 1844. В 8-ю д. л. 146 стр.1
С некоторого времени в русской литературе или, лучше
сказать, в русской книжной торговле изобретен весьма про-
стой, дешевый и выгодный способ делать книги... Если хотите
по этому способу составить книгу в два, в три дня,— надер-
гайте из разных писателей и писак прозаических и стихотвор-
ных отрывков, а маленькие стихотворения берите целиком.
Для большего удобства отметьте всё это в книгах карандашом
и отдайте писцу переписать; потом представьте таким легким
образом составленную рукопись в цензурный комитет; затем
отдайте ее в типографию для напечатания, а наконец (конец
венчает дело) продавайте ее втихомолку. Для составления
таких книг не нужно ни ума, ни таланта, ни вкуса, ни даже
знания грамматики: нужно только уметь считать.
Так поступил неизвестный... как бы сказать поучтивее?..
заимствователь, издавший «Краткие выписки». Он натаскал
и нарвал отрывков из разных русских прозаиков, и хороших
и плохих, а перед этими отрывками поместил «Нравоучитель-
ные мысли» собственного сочинения, которыми рекомендует
юношеству не пить, не воровать, не шататься: и вот у него
набралось полкниги. Переворачиваете страницу — и видите
заглавие крупными литерами: БАСНИ II СТИХИ, из которого
заключаете, что басни — сами по себе, а стихи сами по себе
и что басни Крылова — не стихи. Затем следует набор стихотво-
рений — Крылова, Хемницера, Дмитриева, г. Бориса Ф(0)едоро-
ва, Мерзлякова, Ломоносова, Шатрова, Батюшкова, Жуков-
ского, Подолинского, Лермонтова и Туманского. Для большей
пользы юношества издатель испестрил свою книгу-добычу
знаками ударения на каждом слове: вероятно, он имел в ви-
ду не одно русское, но также и иностранное юношество, т. е.
не одни рубли, но и франки, шиллинги и цванцигеры...
324
74. Инстинкт животных, или Письма двух подруг о нату-
ральной истории и некоторых феноменах природы.
Сочинение Надежды Мердер. Четыре части.
Санкт-Петербург. 1844. В тип. Штаба Отдельного кор-
пуса внутренней стражи. В 16-ю д. л. В 1-й части —
330, во И-й — 327, в Ш-й — 462, в IV-й — 413 стр.1
У нас почти совсем нет книг для детского чтения. Ничего
не может быть затруднительнее, как положение литератора,
у которого какой-нибудь отец или мать спрашивают, каких бы
книг купить им для детей. Что отвечать на подобный вопрос?
Сказать: не покупайте никаких, потому что все они никуда не
годятся,— пожалуй, сочтут еще за одну из тех журнальных
выходок, к которым все боятся иметь доверие; посоветовать
купить ту или другую книжку, — значит подвергнуться после
упреку за плохой совет, за дурной выбор. В самом деле, на
что прикажете указать? Одна детская книга никуда не годит-
ся ни по содержанию, ни по изложению; другая написана по-
рядочно, по крайней мере грамотно, но наполнена вздором;
третья содержит в себе дело, но писана варварским языком:
стало быть, ни одной из них нельзя дать в руки детям. Так,
например, книга «Инстинкт животных, или Письма двух по-
друг о натуральной истории» могла бы представить детям чте-
ние приятное и даже дельное; но если они будут читать ее, то
или мало поймут, или выучатся объясняться таким русским
языком, каким говорит только главное лицо в водевиле
г. П. Каратыгина «Булочная».2 Всмотритесь в самое заглавие:
«Инстинкт животных, или Переписка двух подруг»... Какой
повод для острот и насмешек! Но мы не хотим ни шутить, ни
смеяться. Очевидно, составительница этой книги недавно в
России и еще не успела выучиться русскому языку, столь труд-
ному для иностранцев. Судите сами, какой это русский язык:
«Поговорим лучше о завтре, ты будешь довольна мною» (стр. 6
первой части); «я с ужасом помышляю удалиться в Крым»
(стр. 17); «Роково 1-е сентября наступило, всё уже готово было к
моему отъезду, за несколько дней, генерал Левитов познако-
мил меня с моею спутницею, доброю и почтенною женщиною,
но пожилою уже и довольно болезненною, она едет в Одессу,
к сыну на житие, а так как она весьма не богата, то я изъяви-
ла желание, чтобы все путевые издержки были па мой счет;
но чтобы она распоряжалась ими, потому что я, отправляясь
в первый раз в такой дальний путь, и понятия ни о чем не
имею. Генерал согласился на сие» (стр. 22). «Ямщик тро-
нул лошадьми» (стр. 24). «Петух, султан нашего птичьего
двора» (это пишет шестнадцатилетняя девушка!). «Однако же,
не воображай себе, чтобы занятия мои, или препровождение
325
времени, не имели разнообразиостей» (стр. 36). «Здешний
сад представляет воображению моему висящие сады вави-
лонские, ибо подобно им, он кажется висящим над стенами
дома, и аллеи его, извиваясь по ним, составляют ряд террас,
кои постепенно возвышаются одна над другой, до последней;
и всё сие не искусственно, осененные множеством густых и
высоких дерев» (стр. 40). «Итак, на днях получила я такое
письмо. Прочитав его, демон-соблазнитель овладел мною» (де-
мон-соблазнитель прочитал письмо и овладел Лидиею Глин-
ского!..). «Но я так еще чужда, не сведуща всех наук» (особенно
русской грамматики!). «Жаворонок основывает скромное убе-
жище свое на земле и между двух бороздов» (борозд?). «Сии
муравьи обитают страны тропические» (стр. 69). «Боль-
шая часть сих крылатых граждан покидают родимые свои ко-
нусы, переселяются в отдаленные края, погибают, в несколь-
ко часов и соделываются добычею бесчисленного множества
птиц, змей, насекомых и даже самого человека, ибо утверж-
дают, что поджарив их легонько на горячих угольях, они
составляют самое деликатное и сытное яство» (стр. 84).
Не довольно ли? Чтоб выписать из этой книги все примеры
самого безбожного искажения русского языка,— надобно бы-
ло бы списать от первой строки до последней все четыре ча-
сти «Инстинкта животных». И вот как пишутся у нас книги для
детей1 Читайте, милые дети!..
75. Пятидесятилетие литературной жизни С. Н. Глинки.
Сочинение Б. Ф (0) е д о р о в а. Санкт-Петербург.
В тип. Морского корпуса. 1844. В 8-ю д. л. 31 стр.1
С. II. Глинка — писатель плодовитый. Он писал много,
много, обо всем и во всех родах. Если собрать его сочинения,
выйдет несколько преогромных фолиантов. Но где эти сочи-
нения?.. Было время, когда их все читали, всё знали; теперь
никто не помнит, никто не знает их. Было время, когда
С. Н. Глинка среди своих сочинений так похож был на отца
многочисленного семейства и мог с справедливою гордостью,
указывая на них, сказать с одним лицом в комедии старика
Княжнина:
Какие маленьки цыплятки!
А все они мои ребятки;
Такие ж глазки, те ж носки;
В них нету ничего чужова;
Все — маленькие Волдырыш
Большого Болдырева! 2
326
А теперь С. Н. Глинка среди своих сочинений похож на
отца, окруженного грустными памятниками некогда много-
численного, веселого и живого своего семействам. Время давно
опередило его, почтенного ветерана нашей литературы! Мы видим
его славу, знаем его имя, но сочинений его старых не помним,
а новых не читаем. Зато другой, тоже почтенный в своем
роде, ветеран русской литературы, Б. М. Ф(9)едоров, воз-
двиг С. Н. Глинке памятник красноречивою брошюркою,
в которой обозрел его пятидесятилетние литературные
труды. Боже мой! сколько написал С. Н. Глинка и стихами и
прозою! Зато по заслугам и честь: литературный Ахилл, он
в особе Б.М. Ф(0)едорованашел Гомера для своих подвигов...
Ах, кто-то будет Гомером Б. М. Ф(0)едорова, когда испол-
нится пятидесятилетие его литературным трудам? И кто за-
менит тогда всех этих героев нашей литературы? Увы! та-
ких уже не будет: всё пойдет мелочь, и удивленные потомки
тщетно будут восклицать: «Отчего маленькие писатели ста-
новятся великими, когда великие переводятся?»
76. Русский театр в Петербурге.1
Мы давно уже не говорили ни слова о новых пьесах, по-
явившихся на сцене Александрийского театра с наступления
нового театрального года,— следовательно, не отдавали отчета
за целые шесть месяцев. И, между тем, опущение, сделанное
нами в театральной хронике, совсем не так велико, как может
казаться с первого взгляда. Это происходит от свойства пьес,
играемых на сцене Александрийского театра: они являются
иногда с шумом и исчезают без шума, не оставляя после себя
ни следа, ни воспоминания; большая же часть из них пропа-
дает без вести после первого представления. И, однако ж, пуб-
лика так довольна всеми ими, что было бы бесполезно разуве-
рять ее в их достоинстве и уверять в их ничтожестве. Вслед-
ствие этого мы сделали театральную хронику постоянною
статьею в нашем журнале совсем не для критической оценки
этих пьес, равно как и не для назидания или удовольствия поч-
теннейшей публики Александрийского театра. Да и к чему
бы послужило всё это? Что можно сказать о «ничем»? Нет,
наша цель совсем другая: мы трудимся для будущего истори-
ка русского театра ц русской драматической литературы и на-
деемся, что только наша театральная хроника даст ему истин-
но драгоценные материалы. Чем больше наберется вдруг пьес,
тем легче говорить о них, потому что повторять одно и то же
двадцать раз гораздо скучнее и труднее, нежели сказать это
один раз по поводу двадцати пьес. Нам недолго будет пере-
честь всё, что до сих пор давалось на Александрийском театре,
327
а говорить об этих пьесах решительно всё равно, что тот-
час после их появления на сдене, что спустя три года.
Чтоб не нарушить полноты нашей театральной хроники,
переберем наскоро все новые пьесы, которые давались с апре-
ля месяца до настоящей минуты. Первая из них, по величине,
по притязаниям на что-то великое и по имени ее автора, есть,
конечно,—
Боярин Федор Васильевич Басенок, трагедия в пяти актах,
в стихах, соч. Н. Кукольника.
Что сказать о ней теперь, когда уже о ней никто более не
говорит и не помнит даже? Это тысяча первая попытка на
воспроизведение итальянских и испанских страстей и отрав-
лений, но одетых в quasi*-pyccKyio речь, в охабень и сарафан.
Конечно, тут есть и талант, и ум, и чувство, но всё это ложное,
парадоксальное. Действительность и историческая истина при-
несены в жертву желанию написать эффектную трагедию из
такой истории, из которой невозможно написать никакой тра-
гедии. По видно, что старые источники изобретения и готовые
эффекты уже понадоели публике: тучная пьеса опочила сном
праведника — вечная ей память!..
Давалось в это время и еще нечто вроде трагедии, на-
званное:
Эспаньолетто, или Отец и художник.
Цель этого «нечто» состояла в «изображении итальянских
страстей на севере». Но цель не всегда сходится с выполнением.
Иной и хорошо метит, а не попадает, неизвестный же «изоб-
ретатель на севере итальянских страстей» и метит плохо, от
какового прискорбного обстоятельства из его «Эспаньолетто»
вышло сущее изображение итальянской галиматьи на русском
языке, довольно, впрочем, грамотном. В этой путанице раз-
говоров публика ровно ничего не поняла, мы — тоже: премуд-
реная пьеса, бог с нею!..
От трагедии перейдем к комедии, из Испании и Италии пе-
реедем в Россию. Переезд не труден, потому что путь не да-
лек: от одного вздора перейти к другому — всё равно, что из
одной комнаты перешагнуть в другую:
Прихоть кокетки, оригинальная комедия в четырех дей-
ствиях, соч. Д. Бруннера.
Вот комедия, так комедия! Чего стоит уже то одно, что
сюжет ее заимствован из современной хроники большого све-
* якобы (лагпин.).— Ред.
328
та! На сцене всё графини, княгини и генеральши — знать та-
кая, что простому человеку страшно и взглянуть на сцену!
А тон, манера говорить и держать себя — боже милосердый!
Вообразите только, что все эти графини, княгини и генераль-
ши называют друг друга ma chere!..* Сейчас видно аристо-
краток! А мужчины говорят друг другу mon cher:** сейчас
видно, что «с турецким посланником в вист играют», подобно
Ивану Александровичу Хлестакову!.. А какой пафос, какие
свирепые страсти — бррррррр!.. Тут есть и Мефистофель в
графском достоинстве и исполненный веры в мечту и адских,
пожирающих страстей благородный юноша, кажется, из кня-
жеской породы. Юношу мистифируют дамы; он подслуши-
вает их разговор — дверь с треском отворяется, стулья пада-
ют, столы трещат — и самая восторженная галиматья рекою
льется в виде высокопарных монологов... Всё это так по-свет-
ски!.. Нет сомнения, что сочинитель знает большой свет, как
свои пять пальцев, и что он там, как у себя дома...
Но еще лучше «Прихоти кокетки» —
Утро после бала Фамусова, комедия-шутка в одном дей-
ствии, г. В *.
Есть люди, которые думают, что успех произведения осно-
вывается не на внутреннем его достоинстве, а на счастливо
придуманном заглавии. Для таких людей талант — лишняя
вещь. Придираясь к произведению, имевшему огромный успех^
они берут его заглавие и имена действующих в нем лиц и сме-
ло сочиняют страшную нелепость. Так, некто г. Навроцкий,
известный публике из театральной хроники «Отечественных
записок», как «кандидат в гении», написал чудовищную бес-
смыслицу под именем «Нового Недоросля»: ему захотелось
стать наряду с Фонвизиным,— между тем, он забыл, что Фон-
визин сам выдумал «Недоросля», никому не подражая, ни у
кого не заимствуя, и что Фонвизин был одарен от природы
необыкновенным умом и необыкновенным талантом.г Другой
господин, вроде господина Навроцкого, смастерил «Настоя-
щего ревизора», думая через это стать на одну доску с Гоголем.2
Наконец, третий господин, вроде того же господина Навроц-
кого, состряпал «Утро после бала Фамусова».3 Ему показалось,
что «Горе от ума» не кончено, потому что в нем никто не же-
нится и не выходит замуж. Стих Грибоедова,— этот удивитель-
ный стих, которому подобного доселе еще ничего не являлось
в русской драматической литературе, нисколько не испугал
* милая {франц.).— Ред.
** милый (франц.).— Ред.
329
г-на В* и не охолодил его сочинительской отваги. Исказив все
характеры «Горя от ума», он смело состязается со стихом Гри-
боедова собственными стихами топорной работы, в которых
беспрестанно попадаются слова: перговоритъ вместо перегово-
рить, молкосос вместо молокосос, плутское лицо вместо плутов-
ское лицо. Швейцар, в площадном фарсе г-на В*, является
то Филькою, то Егорушкою, а Фамусов то вдовцом, то женатым
человеком. Словом, такой диковинки давно уже не появлялось
в сем подлунном мире, столь богатом разного рода диковин-
ками. Несмотря на то, она благосклонно была принята публи-
кою Александрийского театра.
От аристократов перейдем к плебеям:
Гамлет Сидорович и Офелия Кузьминишна, водевиль, пере-
деланный с французского Д. Ленским.
Какое остроумное название! Приказчик и перчаточница
живут по соседству и переговариваются через дверь: он ее
зовет Офелиею Кузьминишною, а она его — Гамлетом Си-
доровичем. Потом они идут в клуб и так как дело было на
масленой, то Гамлет напивается пьян. К нему зачем-то сту-
чится полиция, и он переносит свои пожитки в комнату Офе-
лии. Вот и всё. По-французски это мило и забавно, потому что
правдоподобно; по-русски — это чистый вздор, потому что
•совершенно вне русских нравов и обычаев.
Война с дворником, водевиль.
К сочинению этого водевиля в Париже подали повод «Па-
рижские тайны», а в них — проделки Кабриона с Пипле.
Впрочем, содержание водевиля совсем другое. Взбешенный
насмешками жильцов, дворник сгоряча отдул метлою жениха
своей дочери и с отчаяния пустился рассказывать собравшим-
ся вокруг него жильцам свои военные подвиги, совершенные
под начальством его любимого полковника, убитого в сраже-
нии. Один из жильцов, молодой человек, по рассказу дворника
узнал, что этот полковник был его отец, а так как этот дом
принадлежит полковнику, то дворник и вручает молодому
человеку бумаги, по которым он делается владельцем дома,
где жил, как постоялец, мирит дворника с зятем и берет на себя
свадебные издержки.
Еще был представлен «Воскресенье в Марьиной роще»,
дивертисмент московского изделия, о котором ничего нельзя
сказать, кроме того, что это отчаянный вздор.— К театраль-
ным новинкам нынешнего года можно отнести также возоб-
новленные старые пьесы — «Модную лавку», комедию в трех
330
действиях И. Л. Крылова, и «Севильского цирюльника»,1
доказавшие собою ту грустную истину, что в старину репертуар
русского театра был и умнее и талантливее современного нам
репертуара.
Вот и все летние пьесы. Теперь обратимся к осенним.
Наследство. Драма в пяти действиях, с прологом. Сочине-
ние Ф. С у л ь е, перевод г. Григоровича.2
Сулье напутал такую драму, что нет никакой возможности
распутать ее в пересказе ее содержания: для этого необходимо
сделать из его драмы повесть; но как у нас есть обыкновение
повести переделывать в драмы, 3 и нет еще обыкновения пере-
делывать драмы в повести, то мы и не хотим подавать дурного
примера к новому дурному обыкновению, тем более, что и
Сулье сделал свою драму из своей же повести «Eulalie Pon-
tois».* Героиня драмы — Эдали, дочь смотрителя замка маркизы
Субиран, Понтуа, видит, как отец ее ворует завещание у уми-
•рающей маркизы, и чрез минуту от самого его узнаёт, что он
зарезал больную маркизу. Элали принимают за убийцу; она от-
рекается от убийства, но виновного не называет, и сама скры-
вается. Это только пролог. Через год она является женою жи-
вописца Торси, который не знает, кто она, и прячет ее от всех.
Родственники маркизы Субиран, пришедшие к Торси заказать
ему свои портреты, узнают Элали в портрете жены Торси. Укра-
денное завещание переходит из рук одного негодяя в руки
другого. Элали признана и готовится принять казнь за убий-
ство маркизы Субиран. Но маркиз де Шанжирон, муж дочери
графини де Бревиз, спасает ее, объявляя ей, что она, Элали —
дочь его отца и покойной маркизы Субиран и что послед-
няя ей отказала всё свое имение, и так как она, Элали, зна-
ла об истинном завещании (в руках негодяев подложное),
то и не могла поднять рук на свою благодетельницу, ergo,**
невинна. Тут и конец. В целом эта драма вся построена на
эффектах; но при хорошей обстановке и хорошем выполнении
на сцене она очень занимательна, тем более, что в ее подроб-
ностях много умного и верно схваченного из действительности.
Так мы и видели ее и любовались ею на нашей французской
сцене. На русском театре она... но, как сказал автор новой
«Тилемахиды»4—
Молчание, тобою в мире
Не оскорбится слуха взор!..
«Элали Понтуа» (франц.).— Ред.
следовательно (латин.).—Ред.
331
Дядя Пахом. Комедия в двух действиям, П. Фурмана.
Переделка французского водевиля «L'Oncle Baptiste»,* с
грехом пополам примененного к русским купеческим нравам.
Купец, бреющий бороду и живущий по-немецки, отдает свою
дочь Настеньку замуж за молодого человека, в которого
она «влюблена» и который ее «обожает». На сговор приез-
жает брат отца Настеньки, с бородою, сильно припахивающею
капустою, и в армяке, и барон Думштольц, дядя жениха.
Барон, увидя бороду невестина дяди, не соглашается на свадь-
бу. К довершению беды, один из должников отца невесты
обанкрутился. Но Пахом с бородою, от которой припахивает
капустою, дает брату денег, а барону угрожает открытием
какой-то тайны, и свадьба оканчивается гораздо благополуч-
нее пьесы г. Фурмана.
Пажи Бассомпьера. Водевиль в одном действии, переведен-
ный с французского Д. Ленским.
Две переодетые девицы служат пажами у маршала Бассом-
пьера, потом дерутся на шпагах, из чего выходит преплохой
водевиль.
Как опасно читать иные газеты! Комедия в одном действии,
переведенная П. Фурманом.
Честный мещанин Тушар любит читать «Gazette des
Tribunaux»,** где помещаются иногда самые ужасные про-
цессы по случаю убийств отцов детьми, мужей женами ради
наследства. Чудаку приходит в голову, что и его жена хочет
отравить его. Когда человек помешается на какой-нибудь не-
лепости, он во всем видит подтверждение своих подозрений.
Из этого у Тушара выходят с женою пресмешные сцены; но
к концу всё объясняется: Тушар просит у жены прощения и
дает обещание не читать больше «Gazette des Tribunaux».
Матушка привратница, а дочка певица. Шутка-водевиль
в одном действии.1
Какая-то путаница слов, в которой ничего понять невоз-
можно.
Лучше и важнее всех этих театральных новостей временное
появление на петербургской сцене московского артиста
М. С. Щепкина. Публика толпами сбирается смотреть его игру, и
театр всегда полон. Это обстоятельство не может не остаться
* «Дядюшка Батист» (франц.).— Ред.
** «Судебные ведомости» (франц.).— Ред.
332
без многих весьма хороших последствий. Публика Александ-
рийского театра, благодаря Щепкину, наконец, взяла в толк,
что «Женитьба» Гоголя — не грубый фарс, а исполненная
истины и художественно воспроизведенная картина нравов
петербургского общества средней руки. Здешние артисты, по-
няв, с кем они играют, сделали на этот раз побольше, нежели
сколько делали прежде, разыгрывая эту пьесу,— и каждое
слово ее, каждое выражение принималось с живым смехом
удовольствия. «Горе от ума» давалось три раза, «Ревизор»
два раза, «Игроки» Гоголя один раз. Несмотря на то, что в
«Матросе»1 Щепкин играл один-одинехонек, эта пьеса про-
извела глубокое впечатление и доказала собою ту простую
истину, что разделение драматических произведений на тра-
гедию и комедию в наше время отзывается анахронизмом, что
назначение драматического произведения — рисовать обще-
ство, страсти и характеры и что трагедия так же может быть
в комедии, как и комедия в трагедии. Щепкин принадлежит к
числу немногих истинных жрецов сценического искусства, ко-
торые понимают, что артист не должен быть ни исключительно
трагическим, ни исключительно комическим актером, но что его
назначение — представлять характеры, без разбора их тра-
гического или комического значения, но лишь соображаясь с
своими внешними средствами, т. е. не играя статных моло-
дых людей, будучи человеком пожилым и тучным, и т. п. Мы
убеждены, что если б такой артист, как Щепкин, почаще яв-
лялся на сцене Александрийского театра, требования здеш-
ней публики скоро сделались бы совсем другими, а сообразно
с ними произошла бы большая перемена со стороны здешних
артистов в манере играть роли из порядочных пьес.2
77. Мои записки. I. Сказка" о Иване купеческом сыне и
о ларчике с трурубчиками, о коте Мерлюке и о собаке
Хорте, рассказанная тем самым человечком, который
под балаганами ящик со стеклышками показывает,
по-иемецки камер-обскуру. Санкт-Петербург. 1844.
В 16-ю д. л. 48 стр.3
С тех пор, как господин Полевой рассказал сказку об «Ива-
нушке-дурачке», люди всякого звания и всякого ремесла,гра-
мотные и полуграмотные, пустились рассказывать сказки; да-
же человечек, показывающий под балаганами камер-обскуру,
увлекся духом подражательности и, говоря высоким слогом,
«принес свою лепту на алтарь отечественного просвещения»,
то есть описал «баталию при тетушке Наталий, как горшки
воевали, три кордаги в полон взяли, как всякие люди на базаре
торгуют и воруют, горло дерут и мошенников берут». Мы
333
предсказывали, разбирая «Иванушку-дурачка», что г. Поле-
вой найдет себе много подражателей.1 И вот теперь, как види-
те, предсказание наше оправдалось. Подражатели явились.
Сказка, рассказанная тем самым человечком, который под ба-
лаганом ящик со стеклышками показывает, ничем не отличается
от сказки об «Иванушке-дурачке», и те, которым понравилась
последняя, прочтут с удовольствием и первую. Даже творение
того самого человечка некоторым принесет гораздо более на-
слаждения, потому что оно писано рифмованною прозою.
Правда, при нем нет картинок, но рифмованная проза «того
самого человечка» стоит каких угодно картинок. «В некотором
царстве, в некотором государстве, за тридевять земель, в три-
десятом королевстве, в городе великом, всякими людьми на-
битом, жил был Иван, купеческий сын, по отце наследник
один; он на базаре торговал, по алтыну на рубль выручал;
а товар у него покупали и молодые паробки, и сидельцы ряд-
ские, и служители царские, и девушки красные, очи у которых
ясные, и старушки почтенные, уму-разуму ученые». И так
далее, всё в том же роде и складе.
78. Семена Порошина записки, служащие к истории его
императорского высочества благоверного государя це-
саревича и великого князя Павла Петровича, наслед-
ника престола российского. Санкт-Петербург. 1844.
В типографии Карла Крайя. В 8-ю д. л. 563 стр.2
Записки чрезвычайно интересны и доказывают, что автор
их был человек умный и для своего времени хорошо образо-
ванный.— Родился он 28 января 1741 года в городе
Кунгуре, где отец его, генерал-поручик, был в то время началь-
ником горных заводов; получил воспитание в Первом кадет-
ском корпусе; знал несколько языков, был сведущ в истории
древней и современной, особенно же в математике и военном
искусстве. Еще будучи учеником, он занимался литературою,
и некоторые труды его напечатаны в издававшемся тогда жур-
нале «Ежемесячные сочинения». По выходе из корпуса он
был короткое время флигель-адъютантом при государе Пет-
ре III. Личные достоинства и познания открыли ему путь к
воспитанию наследника российского престола, цесаревича ве-
ликого князя Павла Петровича. С 1762 года, 28 июня, он был
кавалером при его высочестве, т. е. находился при нем безот-
лучно, учил его математике и во вседневном обращении с ним
старался внушать ему благонравие и любовь к отечеству. За-
писывая для памяти каждый вечер всё, что происходило днем
у великого князя, он намерен был с помощию этого журнала
написать со временем полную и связную историю своего
334
государя. Записки его—беглые заметки о том/что по маловаж-
ности наилегче ускользает от памяти. Будучи сам еще очень
молод (23 лет от роду), когда начал вести свои записки, он
продолжал их, покуда мог, с редким постоянством. В одном
месте их он говорит: «Признаюсь, если бы я государя цесаревича
столь сильно не любил, то не знаю, мог ли бы я продолжать их
так беспрерывно» — и в самом деле, в его записках государь
есть постоянно главный предмет внимания; о нем подробно,,
о других говорится только по отношению их к нему: односто-
ронность произвольная и похвальная, потому что источник
ее есть любовь. И взаимно его наградою была искренняя при-
вязанность и расположение к нему великого князя...
В 1768 году Порошин сделался командиром Старооскольско-
го пехотного полка; в 1769, на походе в Турцию, он заболел и
умер на двадцать девятом году своей жизни.
Порошин погребен в Елисаветградской крепости. После
него-то остались записки, которые доныне хранились у изда-
теля, как драгоценность семейная, и теперь изданы в свет.
Для ближайшего знакомства с этими записками читатели
могут прочесть два следующие, выбранные нами отрывка:
25-го декабря 1765 года. Рождество Христово. Его высочество встать
изволил в семь часов. Одевшись, читал с его преподобием отцом Плато-
ном священное писание. Потом, принявши поздравления и рапорты от
господ флагманов, изволил пойтить в церковь, а после обедни за ее вели-
чеством в биллиардную. Государыня изволила говорить, что уже месяц
тому назад, как государь цесаревич давал знать ее величеству, что про-
шлого году о Рождестве в первый день ввечеру были у ее величества свя-
тошные игры, с тем намерением, чтобьг и ныне то ж сделать, и для того
изволила усмехаючись говорить великому князю, чтобы он после обеда
кафтан изволил надеть полегче и был ввечеру к ее величеству на игрище.
Притом изволила государыня сказать великому князю: «Конечно, этот
день у вас в календаре записан, также и тот, как мы в последний раз у
Сиверса были». Ее величество о моих записках знать не изволит. Его вы-
сочество возвратился к себе и скоро потом изволил пойтить к госуда-
рыне. Там кушал. В то время, как к себе приходить изволил, входили к
нему в покои многие для поздравления. Генерал кн. Александр Михайло-
вич Голицын приехал ныне из Москвы и также был у его высочества.
Его сиятельство ездил в Москву на 28 дней. После кушанья, возвратясь
от государыни-родительницы, переоделся его высочество, поиграл и смо-
трел Блонделеву Архитектуру.г Ввечеру пришел от ее величества камер-
гер, граф Александр Сергеевич Строганов, звать туда государя цесаре-
вича. Послали сказать о том Никите Ивановичу.2 Пришел его превосхо-
дительство, и пошли мы к ее величеству в шесть часов. Там были все фрей-
лины, да из посторонних дам графиня Марья Андреевна Румянцова с
дочерью Прасковьей Александровной Брюсшей и множество кавалеров.
В аудиенц-комнате, где трон стоит, началась игра. Сперва, взявшись
за ленту, все в круг стали, некоторые ходили в кругу и прочих по рукам
били. Как эта игра кончилась, стали опять все в круг, без ленты, уже по
двое один за другою: гоняли третьева. После сего золото хоронили,
«Заплетися, плетень» пели; по-русски плясали; польской, менуэты и
контрдансы танцевали. Ее величество во всех сих играх сама быть и по-
335
русски плясать изволила с Никитою Ивановичем. С его высочества пот поч-
ти каггал: столь искреннее принимал он в сих забавах участие! По большей
части изволил быть подле бочку у своей любезной и очень много и страст-
но с нею разговаривать. Она, с своей стороны, также не очень суровой
себя оказывала. Princes et rois vont vite en amour, pas comme nous a lit-
res particulicrs.* Ее величество изволила шпынять над великим князем,
в каком он удовольствии d'etre si proche de son objet cheri.** В то время,
когда все сии увеселения происходили, вышли из внутренних её величества
покоев семь дам, которые всех крайне удивили. Нарядились в женское
платье: 1) Григорий Григорьевич Орлов; 2) камергер гр Александр
Сергеевич Строганов; 3) камергер гр. Николай Александрович Головин;
4) камергер Петр Богданович Пасик; 5) шталмейстер Лев Александро-
вич Нарышкин; 6) камер-юнкер Михайло Егорович Баскаков; 7) камер-
юнкер кн. Андрей Михаилович Белосельский. На всех были кофты, юбки
и чепчики. У Белосельского только на голове была косынка, и одет он
был прочих похуже—так, как боярские боярыни одеваются; представлял
маму, а прочие представляли боярышен под ее смотрением. Как пришли,
то посадили их за круглый стол, поставили закусок и подносили iiyiiiny.
Много тут шалили и потом, вставши, плясали. Его пыеочество к себе воз-
вратиться изволил в десятом часу в исходе; очень устал. Ужинать не из-
волил: покушал только сухарей с чаем и лег опочивать; был одиннадцатый
час в половине.
26 декабря.— Государь цесаревич встать изволил в исходе осьмого
часу. Одевшись, изволил смотреть планы в Блонделовой Архитектуре.
В церковь ходить не изволил. Обедали у нас из посторонних оренбург-
ский губернатор кн. Путятин, полковник Кошкин и обер-квартермистр
Рогачев. Его превосходительство Никита Иванович разговаривал по боль-
шей части с кн. Путятиным о делах, до Оренбургской губернии касаю-
щихся. После обеда, позабавясь, его высочество учился декламации:
приечжал Бомон с женою. Потом изволил государь цесаревич смотреть
книгу, из кладовой его принесенную, с образцами разных парчей и бар-
хатов. Сели мы за стол. Разговаривая по большей части о истории рос-
сийской, а особливо о временах Бориса Годунова. После ужины великий
князь скоро лег опочивать; был десятый час в половине.
28 декабря 1765 года.— Государь цесаревич встать изволил в половине
осьмаго часу. За чаем особливых разговоров никаких у нас не было.Во вре-
мя одеванья изволил он читать «Etat militaire des troupes de France».***
Приходил к его высочеству гр. Григорий Григорьевич.1 Зашла у нас,
между прочим, речь о разных людских свойствах и дарованиях. Гр. Гри-
горий Григорьевич разговаривал со мною об этой материи, и я имел тут
случай порисовать с натуры, не имянуя то есть портретов; ибо это не мой
обычай. Сел потом его высочество учиться. Обедали у нас из посторонних
только г. Штакельберг (Штакельбсрг от здешнего двора назначен минист-
ром в Испанию, вместо гр. Петра Александровича Бутурлина, который
там был), и Михайло Михайлыч Измайлов, бывший гофмаршал во время
государя Петра Третьего. Никита Иванович разговаривал с ними по боль-
шей части о Москве; он третьего дни оттуда приехал. После обеда его вы-
сочество, позабавясь, сел учиться. У меня не весьма хорошо учился.
Ввечеру изволил пойтить на половину к ее величеству; там концерт был.
Государыня изволила играть в ломбер с его превосходительством Петром
Ивановичем Паниным и с генералом князем Александром Михайловичем
Голицыным. Государь великий князь сел играть в берлан. Дежурные фрей-
* Принцы и короли преуспевают в любви, не то, что мы, простые
смертные (франц.).— Ред.
** находясь так близко от любимого существа (франц.).— Ред.
*** «Военный устав французской армии» (франц.).— Ред.
336
лины были Вера Николаевна Чеглокова и Авдотья Андреевна Полянская.
Возвратясь к себе, сел его высочество кушать. Опочивать лег в половине
десятого часу. Хотя и была у меня с его высочеством экспликация, как
я выше упомянул, однако после тех интрижек и наушничеств всё еще не
примечаю я к себе со стороны его высочества той доверенности, той го-
рячности и тех отличностей, которые прежде были. От его превосходитель-
ства Никиты Ивановича поднесенных ему тетрадей «Моих записок» не
получил я еще и никакого об них мнения, ни худого, ни доброго, не слыхал
от его превосходительства... При таких обстоятельствах продолжение
сего журнала становится мне скучным и тягостным. Если они не переме-
нятся, то принужден буду его покинуть, дабы употребить это время на
то, что авось-либо более к спокойствию моему послужит.
Книга издана прекрасно. В начале приложен портрет Поро-
шина, очень хорошо сделанный. В конце—автограф десятилет-
него цесаревича и два письма митрополита Платона в верных
снимках. На некоторые места записок сделаны примечания.
79. Стихотворения М. Лермонтова. Часть IV. Санкт-Петер-
бург. В тип. Ильи Глазунова и Комп. 1844. В 12-ю
д. л. 192 стр.1
Говорят: время поэзии прошло, и стихов уже никто не хо-
чет читать. Не подумайте, чтоб это говорилось где-нибудь да-
леко, за морем: нет, там люди давно уже настолько поумнели,
чтоб не говорить подобных пустяков. И не мудрено: там
люди давно живут и потому уже успели выжить несколько ис-
тин, о которых у них никто не спорит, в которых все едино-
душно согласились. У нас не так: у нас еще не для всех до-
казанная истина, что дважды два — четыре: многие думают,
что дважды два так же легко могут производить пятъи восемь,
как и четыре. Вот отчего у нас еще спорят о том, что наряд-
нее и величественнее — русские ли пудовые сапоги, убитые со
стороны подошвы полусотнею остроголовых гвоздей и сма-
зываемые салом и дегтем, или легкие немецкие выворотные са-
поги, которые лакируются ваксою; спорят о том, что лучше:
в немецком ли костюме наслаждаться преимуществами, при-
сущими человеческой натуре, или в шапке-мурмолке стоять
ниже человечества, во имя любви к обычаям старообрядчества.2
Мы думаем, что у нас скоро возникнет спор о том, кого долж-
ны мы разуметь под нашими праотцами,—московитов ли
XVII-ro века, славян ли IX-го века или скифов и сарматов, ко-
чевавших по сю сторону Азовского и Черного морей еще в то
время, когда Мильтиад поразил их родственников, персов, при
Марафоне, когда на олимпийских играх Иродот читал свою
историю, а юноша Фукидид плакал, внимая ему,— когда на
тех же олимпийских играх Пиндар пел свои восторженные
оды,—когда Эсхил, Софокл и Эврипид зрелищем своих траге-
22 Белинский, т. VIII ' о97
дий заставляли афинян делиться с богами блаженством олим-
пийской жизни,— когда Фидий созидал статуи Зевса и Пал-
лады,—когда Сократ проповедывал свое учение народу, Де-
мосфен гремел своими речами, а Платон в Академии полагал
начало учению чистого идеализма...1 Чем дальше в лес, тем
больше дров, по русской пословице: отыскивая родоначальни-
ков скифов и сарматов, а потом родоначальников их родона-
чальников, мы непременно дойдем до Адама и, как истинные
археологи, решим, что нам надо ходить в костюме Адама,
чтоб ни в чем не отстать от своих предков. Ведь надобно же
и нам когда-нибудь быть последовательными и перестать про-
тиворечить самим себе!..
В ожидании этого вожделенного и, кажется, еще весьма
неблизкого времени обратимся к вопросу о поэзии. У нас
есть журнал, который издается как будто для доказательства,
что стихи пишутся детьми для забавы детей же,—и, чтоб быть
верным самому себе, этот журнал потчует своих читателей дей-
ствительно детскими стихами.2 У нас есть другой журнал,
который, в противоположность первому, так высоко уважает
поэзию, что видит ее во всяких завостренных рифмою, разме-
ренных строчках и, чтоб тоже не противоречить самому себе,
помещает стихи, уже отзывающиеся старческою дряхлостию,
и стихи даровитых, но юных поэтов,— весьма юных, если су-
дить по тревожности чувства, неопределенности идей, по не-
умению соглашать слова со смыслом и другим признакам,
которыми отличаются сии плоды счастливого досуга, не свя-
занного условиями логики и здравого смысла.3 Вот две край-
ние стороны вопроса о том, вздор или важное дело — поэзия?
Мы думаем, что обе эти крайности равно чужды истине и при-
том недалеко разбежались друг с другом, потому что обе
выходят из одного источника — отсутствия того органа,
которым понимается поэзия. Мы, русские, очень богаты сти-
хами и не совсем бедны поэзиею. По крайней мере, в том и дру-
гом отношении мы бы должны были дойти до той разборчиво-
сти, которая любит одно чистое золото и уже не увлекается
блестящею мишурою. И мы уже почти дошли до этого. Гово-
рим — почти, потому что дошли пока еще бессознательно.Пуб-
лика не перестала читать стихи, но уже редко перечитывает
их. Это не значит, чтоб стихи надоели ей: это значит, что она
хочет только хороших стихов. А стихи теперь уже не могут
считаться хорошими только по отношению к форме, мимо их
содержания. Из уважения к заслугам поэта, публика, пожа-
луй, прочтет его стихи, хотя бы в них и не нашла ничего,
кроме старых, давно уже знакомых ей мотивов и азиатских
сказок, перешедших через немецкие руки; но перечитывать их
она едва ли будет.4 Из новых талантов она обратит свое вни-
338
мание разве только на что-нибудь слишком самобытное и
оригинальное. Поэтому теперь сделалось очень трудным вый-
ти в таланты: мало таланта формы, мало даже фантазии —
нужен ум, источник идей, нужна богатая натура, сильная лич-
ность, которая, опираясь на самую себя, могла бы властитель-
но приковать к себе взоры всех. Вот что нужно теперь, чтоб
иметь право называться поэтом. После Пушкина таким поэтом
явился Лермонтов. Он, как известно, умер рано, и потому
успел написать слишком немного. Он действовал на литера-
турном поприще не более каких-нибудь четырех лет, а, между
тем, в это короткое время успел обратить на свой талант удив-
ленные взоры целой России; на него тотчас же стали смотреть,
как на великого поэта... И такой успех получить после Пушки-
на!.. Согласитесь, что всё это отнюдь не доказывает, чтоб время
поэзии прошло и чтоб стихи писались только для забавы пу-
стых людей. Посредственность в поэзии недолговечна, но истин-
ная поэзия вечна, вкус к ней никогда не пройдет.
Перед нами книга, которую могут считать за что кому
угодно — одни за книгу, другие — за маленькую тетрадку.
Те, которым дорога память гениального поэта, которые интере-
суются каждым стихом, вышедшим из-под пера его и замеча-
тельным для них, если не в эстетическом, то в психологическом
отношении, те, говорим, совершенно вправе счесть ее за книгу.
Но те, которые любят в поэзии одно совершенное, без отно-
шения к личности поэта, вправе счесть ее за маленькую тетрад-
ку. Однако ж эта маленькая тетрадка драгоценнее многих
толстых книг: в ней они найдут пьесы: «Сон», «Тамара», «Утес»,
«Выхожу один я на дорогу», «Морская царевна», «Из-под
таинственной холодной полумаски», «Дубовый листок оторвался
от ветки родимой», «Нет, не тебя так пылко я люблю»,
«Не плачь, не плачь, мое дитя», «Пророк», «Свидание»,— один-
надцать пьес, все высокого, хотя и не равного достоинства,
потому что «Тамара», «Выхожу один я на дорогу» и «Пророк»,
даже и между сочинениями Лермонтова, принадлежат к бле-
стящим исключениям... Что касается до остальных десяти
пьес (из них одна — целая поэма), которых мы не поименовы-
ваем, большая часть их ознаменована то проблесками таланта
Лермонтова, то отпечатком его личности, и в этом отношении
все они чрезвычайно любопытны. Один журнал жестоко на-
падал на «Отечественные записки» за помещение будто бы лер-
монтовского хлама, делаемое будто бы из корыстных расчетов,
и кончил эти нападки тем, что сам, для показания своих бес-
корыстных расчетов, в одно прекрасное утро явился вдруг
с семью стихотворениями Лермонтова, которые, за исключе-
нием последнего, все довольно слабы и из которых два («Весна»
и «Я не люблю тебя») гораздо прежде были напечатаны в
339
22*
«Отечественных записках».г Последнее .было напечатано еще
в первом издании стихотворений Лермонтова 1840 года и в
первой части второго Р1здания 1842 года, но переделанное
и в лучшем виде; там оно начинается стихом: «Расстались мы;
но твой портрет...»
Все сочинения Лермонтова сделались теперь навсегда собствен-
ностию их издателя вследствие права, приобретенного им от
наследников покойного поэта. Это обстоятельство нас очень
радует, ибо ручается, что издания сочинений Лермонтова
будут продолжаться беспрерывно, по мере требований со сто-
роны публики, которым тоже нельзя ожидать перерыва. Рав-
ным образом это обстоятельство ручается сколько за то, что
сочинения Лерм1Эитова всегда будут издаваться под хорошею
редакциею и изящно в типографском отношении, столько
и за то, что многочисленные почитатели таланта Лермонтова
могут надеяться увидеть полное собрание его сочинений,
изданное по другому плану. Что касается собственно до нас, то,
не принимая на себя права советовать, мы изъявляем здесь же-
лание поскорее увидеть сочинения Лермонтова сжато изданны-
ми в двух книгах, из которых одна заключала бы в себе «Героя
нашего времени», а другая стихотворения, расположенные
в таком порядке, чтоб лучшие пьесы помещены были одна за
другою по времени их появления; за ними следовали бы отрывки
из «Демона», «Боярин Орша», «Хаджи Абрек», «Маскарад»,
«Уездная казначейша», «Измаил-Бей», а наконец уже все
мелкие пьесы низшего достоинства.
Говорят, что в руках одного известного русского литератора
находится еще несколько нигде доселе не напечатанных пьес
Лермонтова. Имя этого литератора вполне может служить
ручательством в подлинности этих пьес. Кто не пожелает по-
скорее увидеть их в печати, особенно в новом и, следовательно,
более полном издании сочинений Лермонтова?..2
80» Стихотворения В. Жуковского. Том девятый. Санкт-
Петербург. В тип. Фишера. 1844. В 8-ю д. л. 263 стр.з
Литература наша всячески бедна. У нас мало гениальных
писателей,— да и те писали и пишут очень мало, по крайней
мере, гораздо меньше, нежели сколько можно и должно ожи-
дать от их средств; у нас мало талантов,— да и те писали
и пишут еще меньше писателей первого разряда. Самый деятель-
ный и плодовитый из русских писателей, без сомнения,—
Пушкин. Действительно, он написал чрезвычайно много в
сравнении с каждым из его литературных собратий; но тем не
менее нельзя бояться утонуть в этой бездне; от ее глубины
даже и голова не закружится: количество сочинений Пушки-
340
на бесконечно уступает их достоинству. И причиною этому
не одна только преждевременная смерть великого поэта: он
мог бы написать вчетверо больше того, сколько написал в про-
должение своей литературной деятельности. Это частию
происходило и оттого, что он долго не хотел вполне отдаться
своему призванию, — хотел казаться больше волонтером лите-
ратуры, нежели писателем и по призванию и ex officio * вместе.
Только незадолго перед своею кончиною начал он видеть
в своем призвании цель и определение своей жизни, начал
трудиться, как человек, обрекший себя постоянному труду
литературному, смотреть на себя, как на писателя по преиму-
ществу. Это было необходимым результатом полного развития
и полной зрелости его таланта. Можно сказать утвердительно,
не в виде предположения, что если б Пушкин прожил еще десять
лет, — он написал бы вдвое больше, нежели сколько написано
им с 1818 до 1836 года, следовательно, почти в двадцать лет,—
и тем чувствительнее должна быть для нас его безвременная
утрата! Повидимому, как много произвела бездарность Сума-
рокова и Хераскова, а между тем, это — оптический обман,
происходящий от неуклюжего и разгонистого издания их из-
делий. Если б четыре тома сочинений Державина издать в
одной книге большого формата, сжатою печатью, в два столбца,
как издаются французские писатели, то вышла бы книжечка,
по своей тонине чудовищно несообразная с ее форматом. Фон-
визин написал едва ли меньше Державина, а между тем, из-
данные книгопродавцем г. Салаевым четыре части сочинений
Фонвизина (1830 г.) вошли потом в одну престранно тощую
книжку большого формата, компактного издания в две колонны,
книгопродавца Н. Глазунова (1838 г.).
Но мы почти не имеем возможности пользоваться и тем,
что произвела необширная деятельность наших немногих пи-
сателей: все они издавались и издаются у нас таким образом,
что их сочинений нельзя иметь тем именно людям, которые
и читают книги и покупают. Люди, которые были бы в состоя-
нии приобретать не только книги, но и целые библиотеки,—
эти-то люди у нас всего менее и всего реже покупают книги,
особенно русские. Наша книжная торговля держится читате-
лями или не весьма богатыми, или и просто бедными. Поэтому
охотники почитать и купить книгу у нас редко дозволяют себе
это удовольствие. И как же иначе? У нас книги дороже золота.
Вообразите себе, например, учителя словесности, которому,
по его профессии, нельзя не иметь собрания всех замечатель-
нейших писателей русских, кроме теоретических сочинений по
части преподаваемого им предмета; представьте себе журналиста
* по должности (латин.).— Ред.
341
рецензента, критика, которому необходимо иметь не толь-
ко замечательнейших, но и всех сколько-нибудь известных
писателей, не исключая из их числа ни Тредьяковского, ни
Сумарокова,— необходимо иметь их для справок, указаний,
ссылок, выписок; представьте себе, наконец, простого любителя
русской литературы, который занимается ею с толком и во
всяком даже устаревшем, но в свое время имевшем вес авторе
видит более или менее любопытную летопись вкусов, понятий,
нравов, языка, литературы прошедшего времени: — сколько
им надобно употребить денег на приобретение всех этих книг!
Собранию сочинений Сумарокова в десяти частях в каталоге
г. Смирдина цена выставлена — сто рублей ассигнациями!..
Собрание сочинений Ломоносова, по этому каталогу, стоит
шестьдесят рублей!.. Собрание сочинений Хераскова в двена-
дцати частях стоит, по этому каталогу, восемьдесят рублей!
Сочинения Кантемира и Тредьяковского никогда не были
изданы вполне, и чтоб собрать все сочинения Тредьяковского,
как вы думаете, сколько, по каталогу г. Смирдина, должно
употребить на это денег? — Триста тридцать восемь рублей
ассигнациями!.. И всех этих писателей трудно достать по слу-
чаю, а если и удастся, то они обойдутся не слишком дешевле
цены, выставленной в каталоге г-на Смирдина. Необходимость
искать и собирать несколько книг, чтоб иметь полное собрание
сочинений одного автора, тоже стоит потери денег. Купив со-
брание стихотворений Капниста, надо еще купите его знамени-
тую в свое время комедию «Ябеда». Фонвизин перевел прозою
поэму Битобе «Иосиф», басни Гальберга, «Жизнь Сифа, царя
египетского», «Сидней и Силли, или Благодеяние и благодар-
ность», «Любовь Хариты и Полидора», «Слово похвальное
Марку Аврелию» Томаса, «Торгующее дворянство, противо-
положенное дворянству военному»,— и всего этого, равно как
и «Слова на выздоровление великого князя Павла Петровича»
и стихотворений: «Сидней» и «Матюшка-разносчик», — всего
этого тщетно стали бы вы искать в «Полном собрании сочинений
Д. И. Фонвизина» (1838)... Положим, вам в продолжение
многих лот, с потерею значительных (сравнительно с товаром)
денег, удалось всё это собрать: сколько нужно места для по-
мещения всех этих книг, разноформатных, разношерстных,
старинных, безвкусно, неопрятно изданных, разгонисто напе-
чатанных! И всё это из удовольствия или необходимости за-
глянуть в иную из этих книг один раз в три года! А новые-то
писатели, например, Пушкин? Полное собрание его сочинений,
не всех собранных и дурно изданных как в отношении к редак-
ции, так и в отношении типографском (особенно первые восемь
томов), стоит шестьдесят рублей!.. Шестьдесят рублей полное
собрание не вполне собранных сочинений писателя, уже семь
342
лет умершего,— сочинений, из которых многие еще при жизни:
автора были по нескольку раз изданы! Шестьдесят рублей —
одиннадцать неуклюжих томов!.. Когда автор сам издает
свое сочинение, он волен назначить ему цену по своей прихоти,
и вообще большие проценты за новость сочинения — самое
законное приобретение. Но "Когда творения автора известны
всем читающим людям целого народа, когда каждое из них
издавалось по нескольку раз и когда, наконец, уже нет более
самого автора,— его сочинения должны быть издаваемы
вполне для всех} следовательно, дешево. Восемь глав «Онегина»
сперва стоили сорок рублей; потом изданный отдельно и впол-
не «Онегин» продавался по десяти рублей, а наконец — по
пяти: теперь не худо было бы, если б хорошенькое издание
этой поэмы можно было иметь за 50 или за 40 коп. серебром.
Посмотрите, как за границею издаются классические писатели.
Огромный том превосходного компактного издания в две колон-
ны стоит не дороже десяти рублей. Превосходнейшее издание
всего Байрона в Лондоне стоит восемь рублей. К полному
собранию сочинений известного писателя там прилагается его
биография, писанная известным литератором; примечания и
комментарии почитаются тоже необходимостию подобных книг.
В издание полных сочинений Байрона, о котором мы сейчас
говорили, вошли не только даже слабые и неудачные произ-
ведения этого поэта, каковы «Часы праздности», не только
его письма, но и все критики и антикритики, написанные
при его жизни по поводу каждого из его произведений. Ска-
жут: сочинения Байрона — теперь в Англии общее достояние,
и издателю не нужно платить денег за право их издания, тогда
как произведения большей части лучших наших писателей
составляют собственность или самих их, или их наследников,
и потому еще не может быть хороших и вместе с тем дешевых
изданий сочинений, например, Карамзина и Пушкина.—
Это правда; но, во-первых, почему не желать хотя дорогих,
зато хороших и полных изданий Карамзина* и Пушкина?
А, во-вторых, почему до сих пор еще нет компактного издания
сочинений Державина, которое, будучи полно, снабжено
хорошим портретом, хорошо написанною биографиею этого
поэта и необходимыми примечаниями в пояснение текста его
творений, стоило бы не дороже полутора рубля серебром?
Ведь уже с лишком три года, как сочинения Державина сде-
лались общим достоянием! Почему нет такого же издания со-
чинений Ломоносова, от смерти которого протекло уже 79 лет?
Мы даже думаем, почему бы не быть компактным изданиям
* ТакимЪбразом издана г-м Эйперлингом «История государства Рос-
сийского».
343
всех русских писателей, которые хотя только в свое время
пользовались большою известностию, а теперь забыты, каковы:
Кантемир, Тредьяковский, Сумароков, Херасков, Петров,
Бобров? Французы в этом отношении могли бы служить
нам образцом, подражание которому не было бы
ни смешно, ни бесполезно. Ведь они издают же, напри-
мер, Делиля? И хорошо делают: кто ничего не ви-
дит для себя в Делиле, тот пусть и не читает его; но зачем же
лишать удовольствия читать его тех, которые могут находить
удовольствие, читая его? И мы не без основания думаем,
что в России теперь еще не мало почтенных пожилых людей,
которые Сумарокова, Хераскова и Петрова считают велики-
ми писателями, гораздо выше Пушкина, и которые обрадова-
лись бы возможности приобрести за дешевую цену вполне,
опрятно, хорошо изданные вновь сочинения этих корифеев
доброго старого времени. Сверх того, подобные издания
были бы нелишними в библиотеках казенных учебных заведе-
ний, были бы необходимы для всех занимающихся русскою
литературою по страсти или ex officio. Можно иметь современ-
ные понятия об эстетическом достоинстве сочинений Сумаро-
кова, Хераскова и Петрова, но нельзя лишать их всякого зна-
чения. Правда, со стороны содержания скоро выдохлись и со-
чинения писателей повыше этих трех, и потому весьма есте-
ственно скорое охлаждение к ним вслед за ними же вышедших
поколений, которые не чувствовали слишком ощутительной
связи интереса между их сочинениями и своими собственными
потребностями и которые имели все причины более смотреть
вперед, нежели оглядываться назад. Но, с другой стороны,
нельзя не согласиться, что и сочинения таких писателей, как
Сумароков, Херасков, Петров, Княжнин, не лишены своего
интереса; они — более или менее живая летопись вкусов,
понятий, нравов, литературы и языка прошедшего времени.
В отношении к языку даже Тредьяковский не лишен для нас
интереса. Сверх того, всякий успех основывается на каком-
нибудь праве и всегда более или менее заслужен. В царствова-
ние Екатерины были довольно плодовитые писатели и кроме
тех, которых мы сейчас назвали, однако они не пользовались
почти никакою известностию, тогда как современники Су-
марокова называли его победителем Лафонтена, Расина, Воль-
тера; Петров ставился почти наравне с Державиным, а о Хе-
раскове вот что написал человек уже другого поколения, то-
варищ и сподвижник Карамзина — Дмитриев:
Пускай от зависти сердца зоилов ноют:
Хераскову они вреда не нанесут:
Владимир, Иоанн щитом его покроют
И в храм бессмертья проведут. 1
344
Как бы то ни было, но людям, которые пользовались еди-
нодушным, хотя и преувеличенным уважением, своих совре-
менников, потомство не может, без несправедливости, от-
казать, если не в уважении, то во внимании,— и если в шко-
лах считают нужным и полезным преподавать, между прочим,
и историю русской литературы, то, знакомя учеников с име-
нами писателей, не худо было бы знакомить и с их сочинени-
ями,—хотя бы для того только, чтоб они имели какую-нибудь
возможность понять, за что учитель хвалит или не хвалит
этих писателей. А это решительно невозможно без изданий,
о которых мы разговорились. Компактные издания в большую
восьмушку, в два столбца — превосходное изобретение:
оно дает возможность делать дешевыми дорогие книги.
Если тот или другой автор написал довольно для наполнения
такой большой книги,— пусть он будет издан отдельно Пи-
савших мало можно соединять по нескольку в одной книге,
с общим заглавным листком, где бы выставлены были их име-
на под общею нумер ациею. Таким образом, в одну книгу можно
было бы соединить сочинения Поповского, Дашковой, Барко-
ва, Эмина, Кострова, Майкова, Аблесимова, Плавилыцикова,
Богдановича, Хемницера, Нелединского-Мелецкого, Бобро-
ва, Долгорукого, Подшивалова, Муравьева (М. Н.) и дру-
гих. Другая книга соединила бы писателей другого поколе-
ния — Макарова, Буринского, Мартынова, Капниста, Дмит-
риева, Озерова, Воейкова, Пнина, Сумарокова (Панкратия),
В. Пушкина, Милонова, Крюковского, Измайлова (А.), Ильина,
Иванова и других. Так как мы пишем здесь не план
такого издания, а только предлагаем мысль о возможности и
пользе его, то и не отвечаем за точность и определенность раз-
деления книг по писателям, сочинения которых должны туда
войти. Мы не считаем излишним и издания Шишкова, сочи-
нения которого интересны по их полемическому характеру и
еще как живой факт для суждения о реформе, произведен-
ной Карамзиным в русском языке и русской литературе. Весь-
ма было бы полезно компактное издание (в двух или — уже
много—трех книгах) «Деяний Петра Великого» Голикова, по-
тому что новое издание их неполно (в чем издатель нисколько
не виноват) и дорого (потому что оно не компактное), а старое
издание и уродливо и редко. Мы думаем еще, что труды таких
людей, как Феофан Прокопович, Конисский, Бецкий, Рыч-
ков, Румовский (переводчик Тацита, которого нового перевода
нам, кажется, не дождаться), Лепехин, Миллер, Озерецков-
ский, Головин и другие очень бы стоили нового издания,— осо-
бенно при теперешней бедности русской литературы. Всё это
интересно и всего этого нельзя достать. *
345
Читатели не удивятся, что на эти мщсли навел нас девя-
тый том «Стихотворений В. Жуковского», если мы скажем,
что первых восьми томов сочинений этого поэта теперь почти
нет в лавках и что тепорь их нельзя приобрести дешевле со-
рока пяти рублей... Кто не желал бы иметь у себя собрания
сочинений Жуковского? Скажем более: кто из образованных
людей не обязан иметь и%?— И, между тем, все ли, многие
ли в состоянии приобрести их? Мы в этом никого не виним,
ни на кого за это не жалуемся: мы только показываем неопро-
вержимое существование факта, что сочинения Жуковского
немногие могут иметь и что занятие русскою литературою для
людей небогатых крайне разорительно. В этом мы видим одну
из причин холодности русской публики к русской литерату-
ре и жалкого состояния книжной русской торговли. Иному
нужно иметь сочинения Жуковского; приходит он в русскую
книжную лавку. Что стоят?— Сорок пять рублей. Дорого!
и купил бы, да не на что! Тот же читатель заходит мимоходом
во французскую книжную лавку; видит, между прочим, па-
рижское компактное издание — «Oeuvres completes de Ster-
ne.— Oeuvres choisis de Goldsmith. Nouvelle edition,
ornee de huit vignettes, revue et augmentee de notices biogra-
phiques et litteraires par Walter Scott, traduites par M. Francis-
que Michel».* Развертывает—издание красиво, изящно; виньет-
ками названы — прекрасный гравированный, портрет Стер-
на и семь прекрасных гравированных картинок. Что стоит?
Десять рублей. Если б и не нужно было этой книги,— нельзя
не соблазниться, не купить, хотя бы под опасением быть об-
виненным в пристрастии к лукавому Западу и в равнодушии к
российской словесности...
Сочинений Жуковского было несколько изданий; но из них
полное только одно, в котором, впрочем, нет его переводов про-
зою.** Первые пять томов были изданы вПетербурге в 1835 году,
под титулом «Стихотворения В. Жуковского»; седьмой
том издан тоже в 1835 году, под титулом «Сочинения в прозе
В. Жуковского»; шестой том «Стихотворений» в 1836, а восьмой
(тоже «Стихотворений»)— в 1837; теперь вышел девятый том.
Он заключает в себе уже известные публике новые стихотворе-
ния знаменитого поэта: «Ндль и Дамаянти», индийская повесть,
с немецкого; «Камоенс», Драматический отрывок, подражание
Гальму; «Сельское кладбище», Греева элегия, новый перевод;
* Полное собрание сочинений Стерна.— Избранные сочинения Гольд-
смита. Новое издание, украшенное 8-ю виньетками, просмотренное и до-
полненное биографическими и литературными сведениями Вальтером
Скоттом, в переводе г. Франциска Мишеля {франц.).— Ред.
** «Переводы в прозе В. Жуковского». Пять частей. Москва. 1816 —
1817 года.
346
«Бородинская годовщина»; «Молитвой нашей бог смягчился»;
«Цвет завета». Если этот том объемлет собою и всю деятель-
ность- поэта от 1838 до 1844 года, то нельзя сказать, чтоб он
теперь меньше писал, нежели прежде, потому что эти все де-
вять томов (за исключением переводов в прозе) написаны им
в продолжение сорока лет. Самый избыток достоинства в сочи-
нениях Жуковского еще более заставляет сожалеть об уме-
ренности в их количестве. Публике известно наше мнение о
значении этого поэта в русской литературе.* Оно велико:
Жуковскому принадлежит честь введения романтизма в рус-
скую поэзию. Романтик по натуре, Жуковский и доселе
остался романтиком по преимуществу. Отсюда великие достоин-
ства и некоторые недостатки его поэзии. Как бы чувствуя
сам, что уже прошло время для романтической поэзии, Жуков-
ский, обремененный заслуженными лаврами, является те-
перь на поэтическое поприще более как ветеран поэзии, не-
жели как воин, состоящий в действительной службе. Его те-
перь особенно занимает не сущность содержания, а простота
формы в изящных произведениях,— и надобно сказать, что
в этой простоте с ним было бы трудно состязаться какому
угодно поэту. При этой простоте, которой единственный недо-
статок состоит в том, что она несколько искусственна (потому
что и самая простота может быть искусственна, если за нею
будете усильно стремиться),— при этой простоте стих Жуков-
ского так легок, прозрачен, тепел, прекрасен, что благодаря
ему вы можете прочесть от начала до конца «Наль и Дамаян-
ти» — индийскую поэму с немецко-романтическим колори-
том — к совершенному вашему удивлению, несмотря на то,
что вы привыкли требовать от поэзии пищи не одному вашему
чувству или одной фантазии, но и уму. Прочтите отрывок из
довольно посредственной драмы Гальма «Камоенс»,— и вы
опять удивитесь стиху Жуковского и поймете, что поэт, вла-
деющий таким стихом, может быть не слишком строгим в вы-
боре пьес для переводов. Говорят, Жуковский переводит теперь
«Одиссею» с подлинника: утешительная новость! При удиви-
тельном искусстве Жуковского переводить, его перевод «Одис-
сеи» может быть образцовым, если только поэт будет смотреть
на подлинник этой поэмы прямо по-гречески, а не сквозь приз-
му немецкого романтизма.2
Издание девятого тома «Стихотворений В. Жуковского»
прекрасно во всех отношениях. Жаль только, что при оглавле-
нии не выставлено страниц; это облегчило бы приискивание
пьесы, которая нужна; но это, вероятно, вина редактора, а
не издателя.
* «Отечественные записки» 1843, т. XXX,
347
81. Семена Порошина записки, служащие к истории его
императорского высочества благоверного государя
цесаревича и великого князя Павла Петровича, на-
следника престолу российского. Санкт-Петербург.
1844. В тип. Карла Крайя. В 8-ю д. л. 563 стр.1
В государствах чисто монархических личный характер го-
сударя дает главное направление событиям внутренним и
внешним, и потому записки современников, приближенных го-
сударя, проливающие свет на его характер, составляют бес-
ценный материал для историка. Характер зависит от обстоя-
тельств внешних, от того, какое направление дается ему при
развитии лицами, прямо или косвенно руководящими этим
развитием,— или обстоятельствами, среди которых он раз-
вивается. Полная история воспитания государя,— воспи-
тания, состоящего не в одном образовании ума, но и в образо-
вании характера, может служить ключом к разгадке многих
исторических загадок. Жаль, что подобные истории крайне
редки. В нашей литературе до «Записок Порошина» подобных
опытов неизвестно. Семен Андреевич Порошин хорошо понимал
эту важность для истории самых мелочных с виду заметок.
«Если,— говорит он в „Предуведомлении",— в сих повсе-
дневных записках кому что маловажным покажется, тому я
отвечаю, что иногда повидимому и не важные бы вещи лучше,
нежели прямые дела, изображают нрав и склонности челове-
ческие', особенно в нежной младости».
Но прежде, чем познакомим мы читателей с этими по-
вседневными записками, скажем несколько слов об авторе их*.
Биографические сведения о нем сообщены в предисловии к
«Запискам» издателем их и внуком Семена Андреевича Поро-
шина, профессором здешнего университета В. Порошиным. Се-
мен Андреевич Порошин родился 28 января 1741 года в го-
роде Кунгуре, где отец его был в то время начальником^
горных заводов. Он получил воспитание в Первом кадетском
корпусе, знал несколько языков, очень много читал, был све-
дущ в истории древней и современной и особенно в математике
и военном искусстве. Еще будучи учеником, он занимался
успешно литературою: некоторые труды его напечатаны в изда-
вавшемся в то время журнале «Ежемесячные сочинения».
По выходе из корпуса был он короткое время флигель-адъютан-
том при императоре Петре III. Личные достоинства и познания
открыли ему путь к воспитанию наследника престола, великого
князя Павла Петровича. С 28 июня 1762 года был он кавалером
при его высочестве, т. е. находился при нем безотлучно, учил
его математике и во вседневном обращении с ним старался
внушать ему благонравие и любовь к отечеству. В 1768 году
348
он сделан был командиром Старооскольского пехотного полка
и в следующем году, на походе в Турцию, заболел, умер
на двадцать девятом году своей жизни и похоронен в Елиса-
ветградской крепости.
Мы представили только формулярный список Порошина.
Если хотите познакомиться с его характером, с его умственным
и душевным образованием, прочтите его «Записки», написан-
ные весьма хорошим языком для того времени. Вы увиди-
те его светлый взгляд на вещи, высокие понятия об обязан-
ностях, лежавших на нем по званию воспитателя наследника
престола, его любящую душу, полную безграничной и беско-
рыстной преданности к державному воспитаннику...
Мы должны определить теперь содержание «Записок», что
найдут в них читатели и чего не найдут, если станут судить по
заглавию. «Записки» писаны в то время, как Порошин состоял
кавалером при особе великого князя Павла Петровича. В них
описаны ежедневные занятия и забавы его высочества. Но
не найдут в них читатели полного дневника воспитания вели-
кого князя. Дневник этот идет только от 20 сентября 1764 года,
когда великому кдязю минуло десять лет, до 13 января
1766 года, когда по обстоятельствам, о которых упомянем
ниже, Порошин принужден был прекратить свои записки. Сле-
довательно, они обнимают весьма малый период времени.
Не найдете в них также полного изображения тогдашней
придворной жизни, подробной обрисовки исторических лиц,
с которыми Порошин был в частых сношениях; не найдете
подробностей об интереснейших придворных происшествиях...
Всех этих подробностей можно бы ожидать от человека, на-
ходившегося в таком благоприятном положении для собрания
интересных данных будущему историку. Мы не виним в этом
Порошина. Порошин начал вести дневник для себя. Каждый
вечер, уложив великого князя в постель, он записывал на
память всё, что происходило в тот день, а когда болезнь или
другое какое обстоятельство удаляли его от цесаревича, то
при первом свидании он слышал рассказ о всем, что происхо-
дило в отсутствие его, из уст самого великого князя,— и всё
это он тщательно вносил в свой журнал. Со временем, с помо-
щию этого журнала, он надеялся написать полную и связ-
ную историю Павла Петровича. Но жизнь Порошина
была жизнь, можно сказать, публичная. Записки его в
тогдашнее время не могли быть и не были тайною. О них
знал граф Никита Иванович Панин, главный руководитель
воспитания цесаревича, и в рассматриваемой нами книге недо-
стает нескольких листов (от 25 марта по 13 июля 1765 г.) именно
потому, что эти листы отданы были на рассмотрение Панину —
и не возвращены им. О «Записках» знала сама императрица.
349
Порошин по временам давал их читать, высокому воспитан-
нику своему, и великий князь не раз изъявлял желание, чтоб
«выскребены были некоторые правды о нем». Отсюда понят-
но, почему в «Записки» не вошло многое, что могло бы войти,
если б они писаны были втайне, для потомства. Ниже пока-
жем мы еще другую причину, а здесь спешим оговориться.
Не хотим мы вводить в заблуждение читателей и внушить
им мысль, что Порошин вовсе не изображает тогдашней при-
дворной жизни. Нет, он изображает ее, но только вскользь,
поверхностно. Он почти каждый день водит великого князя и
с ним читателя на вечерние собрания императрицы, на
куртаги, где императрица играет с приближенными в ломберf
в пикет, а великий князь в бильярд или в карты, где заводятся
разные игры,— но всё это, к сожалению, так коротко, так
сухо: видно, что писано на память и осторожно. Там и сям по-
падаются намеки, неясные читателю. В пример, как изобра-
жает Порошин придворные увеселения, представляем следую-
щее описание празднования дня Рождества Христова 1765 г.
25 декабря, Рождество Христово. Его высочество встать изволил
в семь часов. Одевшись, читал с его преподобием отцом Платоном свя-
щенное писание. Потом, принявши поздравления и рапорты от господ
флагманов, изволил пойтить в церковь, а после обедни за ее величе-
ством в биллиардную. Государыня изволила говорить., что уже месяц
тому назад, как государь цесаревич давал знать ее величеству, что про-
шлого году о Рождестве в первый день ввечеру были у ее величества
святочные игры, с тем намерением, чтобы и ныне то ж сделать, и для
того изволила, усмехаючись, говорить великому князю, чтобы он после
обеда кафтан изволил надеть полегче и был ввечеру к ее величеству на
игрище. Притом изволила государыня сказать великому князю: «Ко-
нечно, этот день у вас в календаре записан, также и тот, как мы в по-
следний раз у Сиверса были». Ее величество о моих записках знать не
изволит. Его высочество возвратился к себе и скоро потом изволил пой-
титьк государыне. Там кушал. В то время, как к себе приходить изволил,
входили к нему в покои многие для поздравления. Генерал кн. Александр
Михайлович Голицын приехал ныне из Москвы и также был у его вы-
сочества. Его сиятельство ездил в Москву на 28 дней. После кушанья,
возвратясь от государыни-родительницы, переоделся его высочество,
попрыгал и смотрел Блонделеву Архитектуру.1 Ввечеру пришел от ее
величества камергер граф Александр Сергеевич Строганов звать туда
государя цесаревича. Послали сказать о том Никите Ивановичу. При-
шел его превосходительство и пошли к ее величеству в шесть часов. Там
были все фрейлины да из посторонних дам графиня Марья Андреевна
Румянцова с дочерью Прасковьей Александровной Брюсшей и множество
кавалеров. В аудиенц-комнате, где трон стоит, началась игра. Сперва, взяв-
шись за ленту, все в круг стали, некоторые ходили в кругу и прочих
по рукам били. Как эта игра кончилась, стали опять все в круг без ленты,
уже по двое, один за другою: гоняли третьева. После сего золото хоро-
нили; «Заплетися, плетень» пели; по-русски плясали, польской, мену-
эты и контрдансы танцевали. Ее величество во всех сих играх сама быть
и по-русски плясать изволила с Никитою Ивановичем. С его высочества
пот почти капал: столь искреннее принимал он в сих забавах участие!
По большей части изволил быть подле бочку у своей любезной и очень
360
много и страстно с нею разговаривать. Она с своей стороны также не очень
суровой себя оказывала. Ее величество изволила шпынять над ве-
ликим князем, в каком он удовольствии d'etre si proche de son objet cheri.*
В то время, как все сии увеселения происходили, вышли из внутрен-
них ее величества покоев семь дам, которые всех крайне удивили. Наря-
дились в женское платье: 1) Григорий Григорьевич Орлов; 2) камергер
гр. Александр Сергеевич Строганов; 3) камергер гр. Николай Алексан-
дрович Головин; 4) камергер Петр Богданович Пасик; 5) шталмейстер
Лев Александрович Нарышкин; 6) камер-юнкер Михайло Егорович Бас-
каков; 7) камер-юнкер кн. Андрей Михайлович Белосельскии. На всех
были кофты, юбки и чепчики. У Белосельского только на голове была
косынка, и одет он был прочих похуже — так, как боярские боярыни оде-
ваются; представлял маму, а прочие представляли боярышен под ее смот-
рением. Как пришли, то посадили их за круглый стол, поставили заку-
сок и подносили пуншу. Много тут шалили и потом, вставши, плясали.
Его высочество к себе возвратиться изволил в десятом часу в исходе;
очень устал. Ужинать не изволил: покушал только сухарей с чаем и лег
опочивать; был одиннадцатый час в половине.
А вот вечернее собрание у императрицы в простое воскре-
сенье, 31-го июля 1765 г.:
31 июля. Пришел опять Никита Иванович, и пошли мы к госуда-
рыне. Ее величество изволила играть в ломбер с Николаем Ивановичем
Зеновьевым и с генерал-прокурором кн. Вяземским. За другим столом
в ломбер же играли гр. Захар Григорьич, генерал кн. Александр Ми-
хайлович Голицын и обер-прокурор гр. Федор Григорьевич Орлов. Про-
чие стояли. Его высочество изволил сесть играть в берлан. Играли с ним
его превосходительство Никита Иванович, две дежурные фрейлины,
шталмейстер Лев Александрович Нарышкин, генерал-аншеф Петр Ива-
нович О лиц и камергер кн. Сергей Михайлович Голицын. Как игры окон-
чились и все встали, изволила ее величество смотреть миниатюрный порт-
рет гр. Федора Григорьича Орлова, который очень искусно и схоже
написан живописцем датчанином. Потом многие смотрели сей портрет,
и в моих руках он был. Разговор тут зашел, кто как проворен и у кого
кости гибки. Государыня изволила сказывать, что она ногою своею за ухом
у себя почесать может. Его высочество делал из пальцев своих разные
фигуры. Фельдмаршал граф Петр Семенович Салтыков правой своей
ногой вертел в сторону, а правой же рукою в другую в одно время. Мно-
гие стара лися то ж сделать: иные делали, иные не могли сделать.
Гр. Григорий Григорьич разные такие ж штучки делал.1 Нечувствительно
речь пришла о младенческих летах его высочества. Государыня изволила
сказывать: «что он один раз ночью из колыбели выпал, так что никто того
не слыхал. Пробудилися поутру, великого князя нет в колыбели; посмо-
трели,— он лежит на полу и очень крепко опочивает».
Из всех тогдашних знаменитостей виднее всех в «Запис-
ках» граф Никита Иванович Панин, с которым Порошин ви-
делся ежедневно. Граф Панин представлен ясно понимающим
свои обязанности относительно великого князя и с благора-
зумною строгостию умеряющим пылкую и нетерпеливую на-
туру десятилетнего цесаревича. На обед к великому князю
ежедневно приходили разные знатные особы. Беспрестанно
* находясь так близко от любимого существа (франц.),— Ред.
351
видим мы тут имена Орловых/Голицыных, Румянцова и проч.
Сколько интересного узнали бы мы, если б Породит не огра-
ничивался простым указанием, о чем говорено было за столом,
а представил нам вполне, по крайней мере, важнейшие из этих
бесед!.. Тут же встречаем мы и Александра Петровича Сума-
рокова. Представляем две выписки о нем.
19 сентября 1765. Сели мы за стол. Из посторонних обедали у нас
только Александр Петрович Сумароков и камер-юнкер Бибиков. От Але-
ксандра Петровича много мы слышали замысловатых шуток. Острота его
и говорливость известны довольно; особливо два его сравнения иоярави-
лися государю цесаревичу. За столом еще сидя, давал мне знать о том
его высочество пантомимами. Его превосходительство -Никита Иванович
рассуждал,- сколь врсдительно, из среды государства выводя жителей,
селить их по границе; и еще, что отечество наше пространно, а жителей
мало. Александр Петрович землю, которая по границам населена только,
а в средине пуста, сравнивал с пирогом неначинениым; а такую землю,
которая пространна, а малолюдна, сравнивал он с большою табакеркою,
в которой табаку мало. Вот сравнения, которыми веселился государь
цесаревич. Его высочеству хотелося рассердить Александра Петровича;
для того изволил он упоминать о сочинениях Лукина; однако Александр
Петрович от сердца удержался. Еще говорили о царях Иване Василье-
виче и Федоре Алексеевиче и о их правлениях.
27 сентября 1765. Его высочество после обеда, попрыгавши, как
обыкновенно, изволил сесть за свои учения. По окончании изволил хо-
дить на половину к ее величеству; там был концерт. На клавикортах иг-
рал и оркестром управлял иововыезжий славный в Европе капельмейстер
г. Боронелло-Галуппи. Ее величество, между тем, изволила играть в ломбер
с генералом князь Александром Михайловичем Голицыным и .с гра-
фом Григорьем Григорьевичем Орловым. Музыку слушали все с крайним
услаждением. Как кончилась музыка и ее величество изволила ретиро-
ваться, то государь цесаревич возвратился к себе. За ним пришел с поло-
вины от государыни и Александр Петрович Сумароков, который там слу-
шал музыку. Александр Петрович, разговорясь с его превосходитель-
ством Никитою Ивановичем о г. Кювильи, говорил, что он такая бестия
и такая невежа, какой другой нет в России. Как его превосходительство
Никита Иванович сказал ему, что Иван Иванович Бецкий господином
Кювильи очень доволен и уверяет, что он в новых его учреждениях весьма
много ему споспешествует, то Александр Петрович говорил на то: «Та-
ковы-та вить и учреждения, ваше превосходительство! Вы, конечно,
о них, как разумный человек, по одной наружности судить не будете.
Кювильи надобно метлами отсюда вон выгнать, а Бецкова под при-
смотром прямо разумнова и осиователыюва человека определить на место
Кювильи смотреть, чтоб мальчики хорошо были одеты и комнаты у них
вычищены». Еще примолвил Александр Петрович: «Есть-де некто г. Тау-
берт: он смеется Бецкому, что рабят воспитывает на французском языке.
Бецкий смеется Тауберту, что он рабят в училище, которое недавно за-
ведено при Академии, воспитывает на языке немецком. А мне кажется,—
продолжал Александр Петрович,— и Бецкий и Тауберт оба дураки;
должно детей в России воспитывать на языке российском». Александр
Петрович и ужинал сегодня у нас: за столом продолжал ту же материю.
Но если не находим мы в «Записках» таких сведений о
тогдашней жизни, о тогдашних знаменитостях, каких желали
бы, зато сколько тут подробностей о десятилетнем цесаревиче!
С каким участием, с какой любовию следит Порошин за каж-
352
дым шагом, за каждым поступком цесаревича! Великий князь —
главный предмет его внимания; всё постороннее входит
в его «Записки» только по отношению к великому,князю. Каж-
дый день отмечает он, когда встал великий князь, как и ко-
гда он учился, попрыгивал по зале, точил на токарном станке,
играл в бильярд, в карты, резвился, читал или слушал «Инри-
аду» Вольтера, Жилблазаи пр., что он делал на вечерних со-
браниях императрицы, в котором часу ложился спать... Выпи-
шем некоторые из суждений его о способностях и характере
десятилетнего цесаревича:
30 октября 1764. Сего дня при учении у меня сам его высочество из-
волил сделать примечание, что когда неравное число или нечетное вы-
чтешь из числа равного или четного, остаток всегда будет не-чет. Его
высочеству и прежде неоднократно сему подобные острые примечания
делать случалось. Если б его высочество человек был партикулярный
и мог совсем предаться одному только математическому учению, то б по
остроте своей весьма удобно быть мог нашим российским Паскалем.
Государь великий князь был бы в математике ныне гораздо далее, потому
что прежде меня еще задолго начал арифметику. Но тяжкая московская
болезнь всё выученное из памяти его истребила. Может быть, и бывшая
в учении метода тому была некоторым образом причиною: потому что
всё учили только на память. Я стараюсь его высочеству показать причину
и основания каждого действия, чем рассуждение весьма острится. В сие
и сам он весьма охотно вникает и с большой легкостью пройденное на
мысль себе приводит.
7 декабря 1764. Великий князь весьма жалует разговаривать о парти-
кулярном домоводстве и восхищается, входя в подробности и представ-
ляя себя в партикулярном состоянии; забавляется тем по своему нежному
еще младенчеству и имея наиживейшее воображение, какое натура только
произвесть может. Его высочество всё себе может так ясно и живо пред-
ставить, как бы то уже перед ним действительно происходило: веселится
тогда, попрыгивает и откидывает, по привычке своей, руки назад бес-
престанно. За ужиною разговорились о работниках и о купцах. Его вы-
сочество завидовал им, что они рано спать ложатся и рано встают. У его
высочества ужасная привычка, чтоб спешить во всем: спешит вставать, спе-
шит кушать, спешит опочивать ложиться. Перед обедом за час еще вре-
мени или более до того, как за стол обыкновенно у нас садятся (т. е. в на-
чале второго часа), засылает тайно к Никите Ивановичу гоффурьера,
чтоб спроситься, не прикажет ли за кушаньем послать, и все хитрости
употребляет, чтоб хотя несколько минут выгадать, чтоб за стол сесть
порапее. О ужине такие ж заботы. После ужины камердинерам повто-
рительные наказы, чтоб как возможно они скоряй ужинали с тем наме-
рением, что как камердинеры отужинают скоряе, так авось и опочивать
положат несколько порапее. Ложась, заботится, чтоб поутру не проспать
долго. И это всякой день почти бывает, как ни стараемся его высочество
от того отвадить.
Великий князь отличался необыкновенною по его летам
остротою. Из числа многих примеров вот два:
Одну только речь его высочества за столом сегодня (30 июля 1765 г.)
не могу я пройтить в молчании для того, что она значит остроту его.
Говорил я с маленьким князем Куракиным тихонько. Его высочеству
23 Белинский, т. VIII ое*>
захотелось ведать, что мы говорим. Изволил он меня спрашивать, до-
зволю ли я, чтоб князь Куракин пересказал ему то, что мы говорили; и как я
ответствовал, что нет тут никакой тайности и что Куракин пересказать
может, то просил он его, чтоб пересказал ему. В разговоре нашем упоми-
налося о хлебе, сыре и масле. Куракин, не объясня его высочеству точно,
с чего разговор наш зачался, вдруг поторопясь так начал: «Ваше высо-
чество, хлеб, сыр и масло». Его высочество, тотчас перехватя, изволил
сказать ему: «Князь Александр Борисыч! тарелка, ножик и вилка.
Ясно ли это? Подумай же, каково мне ответ твой ясен».
13 декабря 1765 г. Как между прочим зашла речь об актрисе Лаиг-
ландше, и говорили, что она ныне очень худа стала, то его высочество
изволил сказать: с'est qu'elle a passe par plusieurs mains,* не зная, верно,
что это значит — passer par plusieurs mains, чему его превосходительство
Никита Иванович очень много смеялся.
Великий князь не очень любил театр, как видно из сле-
дующего места:
10 января 1765. Великий князь напросился сам сегодня, чтоб ийтить
в комедию, более для угождения Никите Ивановичу, нежели по собствен-
ной охоте. Вообще сказать, его высочество театральные позорища не
весьма изволит жаловать, частию от того, что они иногда долго про-
должаются, и он принужден сидеть всё на одном месте, что живости его
почти несносно; такоже что в таком случае и опочивать лечь против обык-
новенного опоздает, что нам всего тяжеле; частию жив самых позори-
щах, по собственному его высочества уверению, не изволит он находить
большого веселья и удовольствия. Великий князь несказанно похвалял
автора выборных историй из светских писателей, «Histoires choisies des
auteurs profanes»,** за то, что в артикуле о позорищах, который мы с его
высочеством некогда читали, рассуждает, что театральные позорища раз-
вращают нравы, отвлекают от дел, человека в некоторое тунеядство
приводят.
Несмотря на такое мнение, он весьма часто бывал на при-
дворном театре, и театральных анекдотов в «Записках» до-
вольно.
7 октября 1764. В шесть часов изволил его высочество пойтить на
комедию. Комедия была французская: «L'ecole des femmes»;*** балет
«Les chasseurs»;'''*** маленькая пиэса «La fete de Г amour».***** Ее ве-
личество присутствовать не изволила в комедии. В маленькой пиэсе и
в балете изволил его высочество аплодировать многократно, особливо
в балете танцовщику ХИМ0Фею, Парадису и Мекурше. Два раза партер
без него захлопал, что ему весьма было неприятно. Пришедши к себе,
долго роптал о том. Граф Александр Сергеевич Строганов, пришед, го-
ворил его высочеству, что в последний раз на комедии и государыня
дозволила при себе аплодировать, хотя она и не изволит зачать. Великий
князь на сие изволил отвечать ему: «Да об этом я не слыхал, чтоб госу-
дарыня приказывать изволила, чтобы при мне аплодировали, когда я
* это потому, что она побывала во многих руках (пошла по рукам)
(франц.).— Ред.
** «Избранные повести светских писателей» (франц.).— Ред.
*** «Школа женщин» (франц.).— Ред.
**** «Охотники» (франц.).— Ред.
***** «Праздник любви» (франц.).— Ред.
364
не зачну. Вперед я выпрошу, чтоб тех можно было высылать вон, которые
начнут при мне хлопать, когда я не хлопаю. Это против благопристой-
ности». За ужиной и после всё время его высочество посерживался.
18 января 1765. В пятом часу в исходе пошли мы в театр. Его высо-
чество из своей ложи смотреть изволил, как репетиция была кавалерской
комедии и маленькой пиэсе. Потом, как начался балет, изволил сойтить
на театр. Как стало доходить до его роли, то изволил сесть на свое место,
вдали на театре приготовленное. Весь почти партер полон был смотри-
телей. От хлопанья в ладоши, в танцованьи его высочество несколько сбил-
ся и обробел. Конец балету танцовали еще раз. Тут шло получше. При-
шед к себе, гневался его высочество, для чево бьют в ладоши. Изволил
сказать: «Не успел еще выйтить я, так уже и аплодируют; то-то уж насто-
ящие персики (персики значит у нас ласкательство: есть тому особливая
деривация из некоего случившегося при дворе анекдоту); ой, двор, двор!»
Читателям нашим неясными покажутся приведенные в пер-
вой выписке слова Порошина, что ее величество изволила
шпынять над великим князем, в каком он удовольствии d'etre
si proche de son objet cheri.* В объяснение скажем, что в боль-
шой части записок тянется детский роман великого князя; его
пылкое, любящее, быстро развившееся сердце неравнодушно
было к молодой фрейлине В. Н. Ч. (кажется, Вере Николаевне
Чоглоковой).
13 октября 1765. По окончании учения изволил у меня спросить его
высочество, так ли я свою любезную люблю, как он свою любит; и как
я сказал, что, конечно,,; не меньше, то государь цесаревич изволил гово-
рить, что наши любови в пропорции геометрической, и изволил написать
сию пропорцию:
Р : W = S : А
29 октября 1765. Государь цесаревич встать изволил в семь часов.
За чаем изволил разговаривать со мною между прочим, какие у него
были разговоры с В. Н. Он называл ее вчерась червонной десяткой, по-
давая тем знать, что она многим отдает свое сердце. Она говорила, что
одно только имеет и, следовательно, дать его не может более, как одному.
Государь цесаревич спрашивал у нее: отдано ли же это сердце кому или
нет? И как она сказала, что отдано, то еще изволил спрашивать: далеко ли
оно теперь? Она сказала, что недалеко. Его высочество изволил спраши-
вать, что если бы он кругом ее обошел, то нашел ли бы ее сердце?Говорила
она, что оно так к нему близко, что и обойтить нельзя, и проч. Так-то,
знай наших: в какие мы вошли нежные аллегории! Между тем его высо-
чество изволил мне признаваться, что если бы вчерашнего напоминания
ему от меня не было, то б, может быть, вчерась с любезною разрыв по-
следовал так, как прошлого году, 30 августа, будучи крайне влюблен
в Анну Родионовну, вдруг почувствовал к ней холодность. Красавица
наша не очень хорошо вчерась была одета.
Из всех этих выписок читатели могут видеть, с каким посто-
янным вниманием и любовью Порошин хотел сохранить для
потомства каждый поступок, каждую мысль, каждое движе-
ние сердца цесаревича. Наградою его была искренняя привя-
занность и расположение к нему великого князя. «Та любовь,
* находясь так близко от любимого существа (франц.).— Ред.
355 23*
которую я имею к Семену Андреевичу,— сказал однажды ве-
ликий князь,— содержится к той любви, которую имею к дру-
гим, как квадрат 4 к своему радиксу». И нельзя было не лю-
бить его. Послушайте, как он судит ■> воспитании государей:
1 октября 1764. Граф Захар1 Григорьич рассуждал о военном
деле так, как генерал искусный; доносил его высочеству о большом на
будущий год под Петербургом лагере, где назначено быть и кирасир-
скому полку государя великого князя; говорил мне, чтоб я и для его
высочества мундир, конской убор и всё нужное по штату велел к тому
времени приготовить; рассказывал, наконец, с насмешкою, с какою точ-
иостию покойный король прусский отправлял военную службу, також
и о немецких принцах, которые, когда в службе, всю по званию своему,
которое на себя приняли, должность отправляют с таким повиновением,
с таким подобострастием, как и партикулярные в равных с ними чинах
по армии. О сих подробностях мне и прежде от некоторых слыхать слу-
чалось, но не тем тоном говорили они, которым говорил граф Захар Гри-
горьевич; приводили то как бы в пример для подражания его высочеству.
Это подало мне причину в себе подумать, каково б было, если б в его
высочество вложить охоту к подражанию тем примерам: И вот какие рас-
суждения у меня обращались. Немецкие принцы имеют по большой части
весьма малые владения, в рассуждении того и намерения их заключены
в тесных пределах; не представляются мне они иначе, как людьми парти-
кулярными, окруженными только государскою пышностию в умень-
шительном виде; между тем пышность разжигает славолюбие; а славо-
любию куда удобнее обратиться, как не на Марсово. поле? Своего войска,
которое бы войском назвать было можно, у них нет; для того служат,
стараются отличить себя в трудах и подвигах военных, и такие старания
иногда до самых излишних малостей распространяют. Его император-
ское высочество приуготовляется к наследию престола величайшей в
свете империи Российской; многочисленное и преславиое воинство ждать
будет его мановения, науки и художества просить себе проницания его
и покровительства, коммерция и мануфактуры неутомимого попечения
и внимания, пространные реки удобного соединения требовать будут;
словом сказать, обширное государство неисчетиые пути откроет, где может
поработать учение, остроумие и глубокомыслие великое и по которым
истинная слава во всей вселенной промчится и в роды родов не умолк-
нет. Такие ли огромные дела оставляя, пуститься в офицерские мелко-
сти? Пренебрежено б тем было великое то служение, к которому его им-
ператорское высочество призывает промысл господний. Я сам до военного
дела великой охотник. Главнейшее мое упражнение всегда было в нем
и в тех науках, которые ему основанием служат, его освещают и при-
водят в систему. Но в сем случае не своей охоте следую, а беру в рас-
суждение звание государя и благополучие сограждан своих... Я не го-
ворю, чтоб государю совсем не упоминать про дело военное. Никак,
в том опять было бы сделано упущение; но надобно влагать в мысли его
такие сведения, которые составляют великого полководца, а не исправ-
ного капитана или прапорщика. Если б кто сказал, что надобно собой
показать пример в повиновении и в исправности офицерской, тому б ответ-
стговал я, что армия у нас уже ныне не такая, как была до первой нарв-
ской битвы, что порядок и подчинение в ней господствуют и что ежели
из десяти полков в одной роте и сыщется какой прапорщик беспоря-
дочный и беспокойный, для того капитан наказанием или своим примером
даст такому наставление. Сверх сего в безделки пускаться весьма опасно.
Они и такого человека, который совсем к ним не склонен, притянуть
к себе могут. Лености нашей то весьма угодно, а тщеславие не преминет
уже стараться прикрыть всё видом пользы и необходимости. Легче в
356
безделках упражняться, нежели в делах великих. Таким образом по-
раздумавшись, положил я в себе твердо, чтоб государю к этим и тому
подобным мелочам отнюдь вкусу не давать, а стараться как можно при-
учить его к делам генеральным и государские великости достойным.
Но придворная интрига не дремала... Слова Порошина
перетолковываемы были в дурную сторону. Он заметил к се-
бе холодность в великом князе.
3 декабря 1765. Его высочество встать изволил в начале осьмого
часу. Когда я дежурный, то прежде, нежели чай сберут, изволит он обык-
новенно сам входить ко мне и разговаривать со мною, как то выше на мно-
гих местах упомянуто. Сего утра того не было, и как я вошел к государю
цесаревичу, то он, принявши меня очень холодно (так, как и во все сии
дни с самого вышеозначенного времени) и долго бывши в молчании, из-
волил наконец сам перервать сие молчание и спросить меня: «А што это
значит, што я перед чаем не вошел к тебе:» Ответствовал я, что лучше
о том надобно знать его высочеству; что я вижу, что его высочество на
меня сердится, а за что, подлинно не знаю; что очень о том сожалею и
что единственное утешение нахожу в невинности моей перед его вы-
сочеством. На сие изволил мне говорить государь цесаревич с некоторым
жаром: «Ты это заслуживаешь: знаю я теперь, что всё то значило, что ты
прежде ни говорил со, мною, и я уже обо всем рассказал Никите Ива-
новичу». Долго мне теперь описывать, какие я чудеса сведал от его вы-
сочества; как подло и злобно слова мои ему перетолкованы и как он по-
бужден был сказать о том его превосходительству Никите Ивановичу.
Хотя точно мне и не сказано, когда его высочество по злостным побуж-
дениям приведен был на то, чтобы его превосходительству Никите Ива-
новичу рассказывать обо мне такие небылицы, которые и в голову мне
никогда не приходили, и изъяснять его превосходительству одни только
сделанные на слова мои толкования, а не точные мои речи (если бы точ-
ные мои речи пересказаны были, как то я после сам изъяснял его пре-
восходительству, то они, кроме апробации и некоторой еще благодар-
ности со стороны его превосходительства, ничего не заслуживают);
однако по выкладкам моим выходит, что сие происходило 29 числа про-
шлого месяца, ибо я большую часть дня. былотсутствен. Впредь, удосужась,
опишу я подробно и приложу здесь, что именно взведено на меня, как
я пред* его превосходительством оправдался и какого роду те люди, ко-
торые по злобишке и но зависти своей шильнически зачернить меня хо-
тели. Всего больше меня тронуло, что довели сие до Никиты Ивановича,
потому что если бы не удалось мне представить ему своих изъяснений,
то G мог он и подлинно почесть меня тем, что я отнюдь не еемь, и чем за-
всегда гнушался. Если бы только на его высочестве такие бабьи.ин-
трижки останавливались, то б я сожалел только, что сие служит в раз-
вращение кроткого и человеколюбивого нраву государя цесаревича,
а впрочем смеялся бы тому и пренебрегал тем. Его высочество в детских
еще летах, и великодушия моего столько б достало, чтобы снести не-
сколько дней на безвинного меня обращаемые его гневные и угрюмые взоры,
потому что после сам изволил бы спохватиться, как то и прежде неодно-
кратно бывало; а когда обрадует нас господь совершенным его возрастом,
то, верно, уже будет знать цену каждого. Если же бы тогда не имел сего
дарования, то для его же особы и для общества было бы то хуже, чего
не ожидаю....
По этой причине и любопытный дневник Порошина прекра-
щается.
357
Был я при его императорском- высочестве, почти безотлучно и ли-
шал себя для того бесчисленных забав и увеселений, к которым зовут меня
и лета мои и мои обстоятельства. Невежество и зависть, против всех доб-
рых дел искони воюющие, вооружились на меня посреде моего течения.
И хотя слабо такое жужжание, дабы заглушить во мне глас истинного
долгу и усердия, однако благоразумие повелевает, чтобы против открытых
злостных покушений принять надлежащие меры и не оставаться посреде
беспечности и неосмотрительности. Для сего необходимым усматриваю,
чтоб оградить себя некоторых достойных особ приязнию и покровитель-
ством, бывать потому во многих местах и лишать себя на те времена дра-
жайшего присутствия его высочества. Без того существенный вред с
злобной стороны могу почувствовать и сделаться для него совсем бес-
полезным. В таких случаях ничем пренебрегать не должно; подлость
и пронырство все пути за дозволенные себе почитают. Для сей же причины
принужденным себя нахожу и журнал свой покинуть. Чтоб продолжать
его порядочно, надобно по большой части безотлучное тут пребывание,
неослабленное всего наблюдение, рассмотрительный потом из всего про-
исшедшего выбор и складное расположение, на всё сие немалое время.
Признаюсь, что я сие предприятие и сам не без прискорбности оставляю;
ибо со временем такие записки могли б быть весьма любопытства и чтения
достойными. Но предстоящую видя опасность, возможно ль пребыть
в таких упражнениях, где спокойство и довольствие духа и совершенная
безопасность необходимо потребны?
Надеемся, что этими выписками мы достаточно позна-
комили читателей с «Записками». Теперь несколько слов об
издании их. Г-н профессор Порошин присоединил к «Запискам»
свое предисловие, где, кроме биографии своего деда, излагает
разные мысли о воспитании. К концу книги приложил он не-
сколько примечаний на некоторые места «Записок», снимок с
автографа десятилетнего цесаревича и с двух писем к Семену
Андреевичу о. Платона, преподававшего великому князю за-
кон божий,— Платона, о котором Екатерина в одном месте
«Записок» говорит: «Отец Платон делает из нас всё, что хо-
чет; хочет он, чтоб мы плакали, мы плачем; хочет, чтоб мы смея-
лись, мы смеемся».—Сверх того,в начале книги—портрет Семена
Андреевича. Вообще, издание удовлетворяет всем современ-
ным требованиям.
82. Архангельский историческо-литературный сборник, из-
данный Флегонтом Вальневым. 1844.
В тип. Фишора. Санкт-Петербург. В 16-ю д. л. 240 стр.1
О радость, о восторг! Наконец мы можем воскликнуть вме-
сте_с пушкинским графом Нулиным:
Нет! право? так у нас умы
Уж развиваться начинают.
Дай бог, чтоб просветились мы!
Доселе из всех губернских городов только Харьков снаб-
жал нас, вместе со всякими сырыми произведениями,— и сти-
368
хами, и прозою, и поэтами, и сочинителями, и поэмами, и аль-
манахами; а теперь, о чудо! и гиперборейская губерния возы-
мела смелое намерение — не отстать от Петербурга и Москвы
в деле... литературном. Было время, когда в этой стране льдов
и северного сияния явился сын рыбака, гениальный Ломо-
носов, отец русского слова и русской учености;но с тех пор берег,
омываемый холодными волнами Белого моря, решился произ-
водить только смелых путешественников, рыбаков, артельщи-
ков, перевозчиков на Неве и проч.: с тех пор.не родилось на
нем, кажется, ни одного поэта, ни одного ученого. И нельзя не
похвалить за это решение беломорского прибрежья: после
Ломоносова ему надобно было или — произвести что-нибудь
в уровень с этою великою натурою, если не больше ее, или —
ничего не производить. Харькову, не стыдясь, можно сотнями
производить мелких поэтов: Харьков не произвел ни одного
великого поэта, исключая Грицка Основьяненка, который,
только за отсутствием великих писателей, временно состоял
в роле замечательного рассказчика. Но Архангельск, отстоя-
щий от Холмогор только на 72 версты, Архангельск не мог,
без унижения своего достоинства, производить мелких поэтов
и писак — этих пескарей и снетков литературного моря, —
тем более, что Архангельск стоит на берегу Белого моря, в
котором водятся киты. Однако не выдержал Архангельск:
позавидовал он литературной славе Харькова и, будучи не в
состоянии произвести опять одного Ломоносова, вдруг разом
произвел нескольких мелких поэтов — гг. Борисова, Исто-
мина, N. N., Ширкова и пятерых мелких прозаиков —
гг. Вальнева (он же и издатель сборника), фон дер Лауница,
Вечеславлева, Зейде, Иваницкого. Г-н Борисов особенно заме-
чателен между всеми этими поэтами и прозаиками: он вместе
и поэт и прозаик. Вот в чем дело: в оглавлении «Архангель-
ского сборника» прозаические статьи поименованы особо от
стихотворений, и перевод стихами г. Борисова «Сцены из дра-
мы Шиллера: Вильгельм Тель» помещен в оглавлении прозаи-
ческих статей,— вероятно, в ознаменование того, что стихо-
творный перевод г. Борисова прозаичен,— в чем придумавший
это оглавление и не ошибся.
Мы сказали, что наши губернские города с некоторого вре-
мени не отстают от столиц в деле литературном. «Архангель-
ский сборник» служит прекрасным доказательством справед-
ливости такого мнения. Вот вам на выдержку стихотворение
— «Не весел я»:
Не весел я! Отдайте ж мне обратно
Пыл прошлой юности, ее волшебный мир
С надеждами, с любовью необъятной!..
Пусть снова, опытом развенчанный кумир,
359
Кумир грядущего мечтой озолотится,
Чтоб вновь пред ним, колена преклоня,
Я мог ему и верить и молиться
С душой и сердцем полными огня.
Пусть снова будут тайной для меня
Любви земной и нега, и желанья,
И трепет робости в взволнованной груди,
И упоенье первого лобзанья...
Пусть снова ждет меня всё это впереди;
Тогда... но нет еще... не здесь конец у ел овью;
Сродните душу мне, уснувшую во мгле (,)
Вновь с теплой верою и чистою любовью
К всему высокому, святому на земле;
Тогда, тогда лишь я, в восторге упоенья,
Прийму от вас бокал кипящего вина;
Явлюся с золотом пред жрицу наслажденья,
Усну без тяжких грез на мягком ложе сна. г
Каково? Чем хуже наших столичных романтиков? Стих
гладок, фразы хоть и истертые от частого употребления, но
современные; есть и развенчанный опытом кумир, есть и озо-
лочедный мечтою кумир грядущего, и взволнованная грудь, и
упоенье первого лобзания, и теплая вера и чистая любовь к
всему высокому и святому на земле вместе с жрицею наслажде-
ния... Да это всё точь-в-точь, как у нас в Петербурге и как
не у нас в Москве... Ни хорошо, ни дурно — середка на полови-
не. Те же приемы, те же мотивы, та же ложность чувства, те
же истасканные мыслишки, та же пустота содержания — всё
то же самое! Заметьте только эту черту: если вы выполните все
условия, предлагаемые вам сочинителем, т. е. возвратите ему,
во-первых, озолоченный мечтою кумир грядущего (что это за
иероглиф — предоставляем вам самим разгадать), чтобы он,
сочинитель, мог ему вновь и верить и молиться, и чтобы нега
и желанья земной любви вновь стали для него тайною, да при
этом сродните его уснувшую во мгле душу с теплою верою и чи-
стою любовью к всему прекрасному и святому на земле;— тогда
он, г. сочинитель, архангелогородскии романтик, примет от вас
бокал кипящего вина, возьмет золото и придет с ним к жрице
наслаждения (что по-французски называется une f ille de joie*)...
Зачем тут нужно золото,— вы без труда отгадаете: затем, чтоб
достойным романтика образом отпраздновать обретение теп-
лой веры и чистой любви к всему высокому и святому на зем-
ле... Видно, нынешние господа-романтики везде одинаковы, от
холодного Архангельска до пламенного Харькова, по тракту
через Петербург и Москву!..
* публичная женщина (франц.).— Ред.
360
Довольно о стихах; обратимся к прозе. В ней заметнее от-
печаток провинциализма. Повинуясь духу времени, наши ар-
хангелогородские прозаики расточают в своих повестях уже
не романтические ужасы, как бывало, но юмор домашнего ар-
хангелогородского изделия. В повести «Суженые» г. Иваниц-
кого сочинитель мог бы с успехом коснуться многих сторон
провинциальной жизни, но, по губернскому обыкновению, в
ином недосолил, в другом пересолил. Вот несколько фраз на
выдержку, как образчик юмора г. Иваницкого:
Когда ялик поровнялся с лодкой, вдруг все три шляпки обрати-
лись на меня, и я увидел... о, что я увидел!.. Три молоденькие личика,
ну — настоящие грации, со всеми прелестями, с какими воображали
их греки! И особенно одна из них, капельку посериознее двух прочих —
очарование из очарований!.. Не умею рассказать, что со мной сдела-
лось... Сердце, знаете, сперва как будто сжалось в одну геометрическую
точку, потом расширилось и раздулось, как волынка; потом забилосьt
застучало так, что я боялся перепугать не только граций, но и их спут-
ников... Гребцы, приподняв свои весла, перестали действовать, — как
будто для того, чтоб дать мне время насмотреться. — Но прошла минута,
и они — о варвары! — дружно приударили, да так, что ялик полетел
в полном смысле этого слова... Я чуть не вскрикнул... кровь прилила
к сердцу, и удивительно, право, как я не свалился с палубы в реку. —
Через пять минут, подумав хорошенько, пожалел, что я не скатился.
Увидев мое несчастие, может быть, захотели бы с ялика подать помощь,
и я схватился бы за него, именно за него, а не за свою лодку, и мне по-
дали бы ручку, и я выскочил бы к ним, положим — мокрый, что ж такое?
Мое положение возбудило бы участие и потом, потом... Ах, какой я дура-
лей, что не скатился! Вот, что значит не найтись во-время!
«Волонтер», рассказ подьячего, блестит еще более наивным
юмором и обнаруживает еще большие претензии смешить на-
смерть. Сочинитель этого рассказа, г. Вечеславлев, объясняет
своим читателям, по какому случаю он возымел к господам-
военным такое уважение, что дрожит в их присутствии и позво-
ляет им на улице, середи белого дня, сшибать с него,
г. Вечеславлева, шапку и употреблять с ним тому подобные про-
делки. Он, видите ли, раз собрался на войну в качестве волон-
тера и оказал опыты примерной трусости. Но всё это было во
сне: свалившись с постели на пол, он почувствовал, что его
подушка мокра,— видно, во что-нибудь попала... Всё это
очень замысловато... равно как и подобные выходки самоед-
ского юмора:
Офицер приступил к допросам, но я понимал его витийство столько же,
сколько понимали мою просьбу вороны. Другое дело, если бы он дерз-
нул на красноречие латинское. О! тогда постоял бы за семинарию; во-
кабулы еще в свежей памяти, мог бы поставить француза в тупик тропами
и фигурами на этом языке: ну просто загонял бы латынью, которую ба-
лагур Пушкин велел отнести в конюшню и лошадей кормить, но в том
и штука, что мы с французом друг друга не понимали, ан и вышла притча
во языцех.
361
«Бассорская вдова», восточный аполог г. Вальнева, есть
одна из тех восточных пошлостей, которые могут забав-
лять только детей — и то маленьких, очень маленьких. Но
«Сан-Доминго де ла Кальцада», испанская легенда Тромлица,
переведенная г-м фон дер Лауницем, по совершенной неле-
пости не годится даже и для детей. «Монополия», анекдот вре-
мен Екатерины Великой, очень любопытен по содержанию,
но изложен надутым слогом дурного тона.х «Гунгильда, короле-
ва норвежская» — довольно пустая статья, в которой какой-
то шведский археолог соблазняется поверить исторической
догадке, ничем не оправдываемой. Статья эта довольно дур-
но переведена г-м Зейде. Мы попросили бы архангелогород-
ского переводчика растолковать нам, что значат фразы вроде сле-
дующих: «Открылось, что труп был женский, судя по значи-
тельному образованию форм»; «внутренность вся разложилась.
Преимущественно сохранились все части организма, кожа и
кости» (стр. 104).
В сборнике помещено несколько старинных русских грам-
мат. Хотя они не заключают в себе никаких особенно важных
исторических сведений, но для любителей и знатоков русской
истории будут интересны. Если из таких кто-нибудь купит
«Архангельский сборник» ради этих граммат,—он может грам-
маты вырезать, а всё остальное бросить, не читавши.
83. Воскресные посиделки. Книжка для доброго народа
русского. Шестой пяток'. Санкт-Петербург. 1844.
В тип. Жернакова. В 12-ю д. л. 160 стр.^
Мы уже совсем было решились ничего не говорить о «Вос-
кресных посиделках», но одно обстоятельство показалось нам
достойным того, чтоб о нем довести до сведения всех тех, кото-
рые хотят знать, что такое «Воскресные посиделки».3
Действительно, знаете ли, что такое шестой пяток этих
«Посиделок»? Во время оно, а именно в 1798 и 1799 годах, в
С.-Петербурге при губернском правлении напечатана была
книжица в трех частях, под заглавием: «Деревенское зеркало,
или Общенародная книга, сочинена не только чтоб ее читать,
но чтоб по ней и исполнять». Книжица эта, по своей устарело-
сти, уже мало кому теперь известна и потому показалась ре-
дакции «Посиделок» весьма пригодною к тому, чтоб взять ее и
перепечатать большую часть, разумеется, нигде не поминая об
ней и даже подставляя под каждым перепечатанным рассказом
разные вымышленные имена,чтоб тем лучше скрыть незаконно-
рожденность статей. Повидимому, г. Бурнашев, признавшийся
сам в № 167 газеты «Эконом», что он редактирует «Воскрес-
ные посиделки», в этом случае держался своего правила, что
362
«солнце всем и всякому одинаково светит, всех и каждого
одинаково греет» (зри «Эконома» 1844 г., стр. 127),и что книжки
печатаются для пользы всех и каждого, в том числе и для
него, г. Бурнашева, который, понимая эту пользу по-своему, ви-
дит ее в том, что можно старые книжки, всеми забытые, под
шумок перепечатать и выдать за свои. Приступаем к делу. .
Шестой пяток «Посиделок» начинается рассказом: «Ис-
тинная быль об отце, который слишком суров был с своими до-
машними^ что из того вышло» (стр. 1—8). Этот рассказ пере-
печатан от слова до слова, без всяких изменений (с прибав-
лением небольшого числа грамматических ошибок), из второй
части означенного «Зеркала», где он носит заглавие: «Повесть
о Антипе Кочарыгине с женою его и детьми» (стр. 204—209) и
где он никем не подписан, тогда как у г. Бурнашева под
статьею подписано: «Рассказал Трифон-мельник».
Вот доказательство:
Деревенское зеркало, Воскресные посидел-
часть 2, стр. 204. ' к и. Шестой пяток, стр. 1.
Копдратий Мысаков был мещанин Кондратий Мысаков был ме-
зажиточпый, человек скуной, при- щанин зажиточный: человек ску-
том суровый и властолюбивый. пой, притом суровый, и властолю-
Он всегда говаривал пословицу: бивый. Он всегда говаривал по-
курице не быть петухом, а бабе словицу: «Курице не быть петухом,
мужиком! Муж глава в доме, гос- а бабе мужиком. Муж глава в
подин над женою, и ей при муже доме, господин над женою, и ей
болтать нет воли. Что он прика- при муже болтать нет воли». Что
зывал, дельное ли, или хотя без- он приказывал, дельное ли, или
рассудное, жена и дети должны хотя безрассудное, жена и дети
были тотчас исполнить; а буде не должны были тотчас исполнить;
так, то зараз подколотит глаза а ежели не так, то зараз подколо-
в синево. Такою суровостию вы- тит глаза в синево. Такою сурово-
гнал он из дома своего любовь. стию выгнал он из дома своего
Жена и дети боялись его, и проч... любовь. Жена и дети боялись его,
и проч...
И т. д. Г-н Бурнашев перепечатал слово в слово то, что на-
печатано в «Деревенском зеркале» с 204 по 209 стр.
Следующий затем второй и третий рассказ в «Посиделках»
(стр. 8—20) таким же порядком перепечатан со стр. 210 до 219
той же второй части «Деревенского зеркала». Здесь, однако,
г. Бурнашев поступил искуснее,— или, лучше сказать, снисхо-
дительнее к своим брадатым сотрудникам (полагаем, что
Трифон-мельник, бондарь Долотов и староста Феклист бород
не бреют): заставить одного Трифона-мельника рассказывать
9-ть страниц из «Зеркала» было бы делом жестоким,— и по-
тому, когда Трифон пересказал 5 страниц, г. Бурнашев дал
ему перевести дух и заставляет досказывать остальные бон-
даря Долотова, сделав посредством такой механики из одной
повести «Зеркала» две для своих «Посиделок».
363
Деревенское зеркало/
часть 2, стр. 210.
Что выходит из того, когда
деревенские девки знакомятся с ба-
ричами.
Антип Кочарыгин по смерти же-
ны своей предался еще большему
пьянству, и дочери дал во всем
волю, от чего добра не вышло.
Матрисша, так называлась до-
чушка ево, имела пригожее ли-
чико, вертлявые глазки, которые
разбегались у нее на все стороны;
на язычек была она остра, одева-
лась чище всех подруг, распевала
песенки, и в хороводах лучше ее
никто плясать не умел; но что
до дела домашнего, то не умела
она путных щей сварить, порядком
корову подоить, не знала порядоч-
ной нитки спрясть и по неделе
избы не мела, и пр., и пр...
Воскресные посиделки.
Шестой пяток, стр. 8.
Беды от того, когда простые
девушки подадутся на льстивые
обещания вертопрахов.
Антип Кочарыгин но смерти же-
ны своей предался более пьянству,
и дочери своей дал во всем волю,
от чего добра не вышло. Матрёша,
так называлась дочка его, имела
пригожее личико, вертлявые чер-
ные глазки, которые разбегались
у нее на все стороны; на язычек
была она остра, одевалась чище
всех подруг, распевала песенки, и
в хороводах лучше ее никто пля-
сать не умел, но что касается до
дела домашнего, то не умела она
путных щей сварить, порядком
корову подоить, не знала порядком
нитки отпрясть и по неделе избы
не мела...
Так говорил оп беспрестанно,
пока суд продолжался, и с грусти,
с тоски в тюрьме умер.
Дочь его была наказана и со-
слана в Сибирь (стр. 14).
Так говорил он беспрестанно,
пока суд продолжался, и с грусти,
с тоски в тюрьме умер.
Дочь его заточили на несколько
лет для покаяния в монастырь
(стр. 214).
Г-нБурнашев, как изволите видеть, сделал в конце неболь-
шое изменение, и это оттого, что он любит карать преступле-
ния строже, нежели «Зеркало»: оно заточило Матрену в мо-
настырь, и то на несколько лет, а г. Бурнашев признал за луч-
шее развязаться с нею совсем и просто сослал Матрену в Си-
бирь. Поделом вору и мука!
Затем в третьем рассказе г. Бурнашев опять строго держит-
ся «Зеркала»:
Деревенское зеркало,
часть 2, стр. 215.
С сыновьями его вышло не луч-
ше того. Пример их показывает,
как тяжко грешат родители, худо
детей своих воспитывающие. Оба
они пришли в великую бедность,
и оттого только, что отец их с ма-
терью с молода к добру не при-
учали и от дурных привычек не
унимали. Большой сын Антипа
Кочарыгина, которого звали Кар-
пом, сделался нехорош оттого,
что мать давала ему много воли и
баловала. Меньшой же, Иван, ис-
портился оттого, что отец и
Воскресные посидел-
к и.
О том, что бывает, когда роди
тели не радеют о воспитании де-
тей своих (стр. 15).
У этого Антипа Кочарыгина было
двое сыновей, и с этими сыновьями
вышло не лучше, как с дочерью Ма-
трёною. Пример их показывает,
как тяжко грешат родители, худо
детей своих воспитывающие. Оба
они пришли в великую бедность,
и оттого только, что отец их с ма-
терью смолода к добру не при-
учали и от дурных привычек не
унимали. Большой сын Антипа Ко-
364
мать были к нему неласковы, чарыгина, которого звали Карпом,
и т. д. сделался нехорош от того, что мать
давала ему много воли и баловала.
Меньшой же, Иван, испортился от-
того, что отец и мать были к нему
неласковы, и...
И т. д. Г-н Бурнашев перепечатал на стр. 15—20 слово в слово
то, что напечатано в «Деревенском зеркале» на стр. 215—219,
и подписал: «Рассказал бондарь Долотов».
Затем следует басня «Перепелка и Крестьянин», которую
г. Бурнашев перепечатал из басен Хемницера, не сказав о том
ни слова.
Пятая статья: «О необходимости держать и хорошо со-
держать рабочую, молочную, мясную и шерстную скотину»
(стр. 23—31), приписанная г. Бурнашевым «старосте Феклисту»,
перепечатана слово в слово с 175—181 стр. той же части «Де-
ревенского зеркала», где эта статья носит такое заглавие:
«О необходимой надобности домашней скотины; как ее в
нужных случаях содержать и ей помогать». 'Мы считаем из-
лишним приводить далее текст «Деревенского зеркала» и
«Посиделок»: разницы решительно никакой нет, даже в бес-
смыслице и грамматических ошибках... Виноваты: таких оши-
бок больше в тех местах, где г. Бурнашев вздумал изменять
текст «Зеркала» или придумывал свои заглавия.
Шестая статья: «О необходимости согласной и доброй жиз-
ни в супружестве» (стр. 31—38), выдаваемая г. Бурнашевым
за рассказ Ивана Штыкова, перепечатана слово в слово той же
части «Зеркала» из главы LIX, «О женитьбе» (стр. 198—203),
с тою только разницею, что здесь действие происходит в
каком-то селе «Словутове», а у г. Бурнашева это село при-
нимает название Дедова.
Седьмая статья: «Александровская лавра в Санкт-Петер-
бурге» (стр. 38—47), подписанная именем Ивана Бывалина,
образцового усадебнша, взята с небольшими переменами из
первого тома «Энциклопедического лексикона» (стр. 466).
Восьмая: «Кот и Повар», столь всем известная басня Кры-
лова. В конце басни подписано: «Из Памятницы дедушки Кры-
лова». Неизвестно, для чего собрание басен г. Крылова назва-
но здесь Памятницею? Это уже собственное изобретение г-на
редактирующего «Посиделки».
Мы бы собственно могли избавить себя от дальнейшего
труда показывать источники, откуда перепечатываются статьи
«Посиделок». Но как в подобного рода делах одни факты и
цифры могут уничтожить всякий повод к недоразумению, то
просим у читателя немного терпения и продолжаем:
Басня: «Откупщик и Сапожник» (стр. 67—70) перепечатана
из «Басен И. А. Крылова», но об этом в «Посиделках» не упо-
365
мянуто. Неужели г. Бурнашев выдает эту известную басню
за свою? Это уже немножко похоже на то, как Иван Алексан-
дрович Хлестаков сочинил «Юрия Милославского», «Женить-
бу Фигаро», «Роберта-Дьявола» и «Норму».
Рассказ «о том, как вредно и опасно верить колдовству,
волшебству, порче, оборотням, летучим змеям, блудящему
огню и падающим звездам» и пр. (стр. 71—93), подписанный
словами: «Рассказал Трифон-мельник», перепечатан без вся-
кой церемонии из третьей части «Деревенского зеркала» (стр.
17—35), где он никем не подписан.
Басня: «Два человека и Клад» (стр.95—96) перепечатана,
без означения имени автора, из собрания басен Александра
Измайлова.
«Быль о красавице Наденьке и о непригожей Степушке,
или Не в одной красоте сила» (стр. 105—123), приписываемая
в «Посиделках» Трифону-мельнику, по справке оказалась пе-
репечатанною из второй части «Деревенского зеркала» (стр.
237—251), где она носит такое заглавие: «Быль о пригожей и
безобразной деревенской девушке», и г. Бурнашеву принад-
лежит только в конце статьи добавление: «Жена мужу пла-
стырь, а он ей пастырь». — Очень остро! По крайней мере,
пастырь и пластырь — хорошая рифма.
«Демьянова уха» (стр. 123—125) есть отрывок из столь из-
вестной басни И. А. Крылова с прибавлением нескольких слов
поучения в прозе, с грамматическими ошибками.
Статья: «Троицкая Сергиева лавра» (стр. 130—148) перепе-
чатана из Карамзина...
Однако ж довольно. Не станем утомлять внимание чита-
телей разысканием о том, откуда перепечатаны в «Посидел-
ках» остальные пять или шесть статеек. Уже из сказанного
видно, чем угощает г. Бурнашев добрый народ русский. На-
добно заметить, что в «Деревенском зеркале» под статьями
не подписаны имена авторов; вероятно, поэтому г. Бурнашев
счел их общею собственностью или, как говорят юристы, res
nullius, т. е. ничьею вещью, и полагает себя вправе отдать их
в пользование мельнику Трифону, старосте Феклисту, бонда-
рю Долотову, Ивану Штыкову и прочей братии. Но если б,
сверх чаяния, нашлись законные собственники перепечатанных
в «Посиделках» статей и объявили свои законные права, что
тогда отвечали бы мельник, бондарь, староста и Штыков?
Они, вероятно, сказали бы, почесав затылок и поклонившись в
пояс: «Виноваты, родимые! Наш грех, лукавый попутал!»
Мы не будем говорить о внутреннем содержании «Посиделок»:
то же безвкусие в выборе предметов, то же незнание потреб-
ностей народа и средств действовать на развитие его понятий,
как и в прежних книжицах этого жалкого издания; не ста-
366
нем также говорить о грамотности их: у г-на редактирующего*
недостало или знания или внимания даже на то, чтоб ис-
править грамматические ошибки в статьях, печатанных в 1798
году. Но как г. Бурнашев особенно любит перепечатывать у
себя басни известных писателей (без означения их имени), то
вот кстати он мог бы, как нам кажется, перепечатать из Кры-
лова басню, которую мы все в детстве знали наизусть
и которая как-то случайно пришла нам на память. Пример
заразителен: мы тоже решаемся перепечатать здесь эту басню:
Как хочешь ты трудись;
Но приобресть не льстись
Ни благодарности, ни славы,
Коль нет в твоих трудах ни пользы, ни забавы.
Крестьянин на заре с сохой
Над полосой своей трудился;
Трудился так крестьянин мой,
Что градом пот с него катился:
Мужик работник был прямой.
Зато, кто мимо ни проходит,
От всех ему: спасибо, исполать!
Мартышку это в зависть вводит:
Хвалы приманчивы: как их не пожелать!
Мартышка вздумала трудиться:
Нашла чурбан, и ну над ним возитьсяI
Хлопот
Мартышке полон рот:
Чурбан она то понесет,
То так, то сяк его обхватит,
То поволочит, то покатит;
Рекой с бедняжки льется пот;
И наконец она, пыхтя, насилу дышит,
А всё ни от кого похвал себе не слышит.
И не диковинка, мой свет!
Трудишься много ты, да пользы в этом нет.
Очень хорошая и поучительная басня! Напрасно г. Бур-
нашев не перепечатал ее в свои «Посиделки».
84. Русский театр в Петербурге.1
Литература наша заснула непробудным сном: все новости
ее, за исключением пяти-шести сколько-нибудь сносных книг
в течение целого года, ограничиваются перепечатками в виде
книг того, что уже известно публике из журналов. Зато
наша сценическая литература не дремлет. Да, именно, если ее
367
в чем-нибудь можно упрекнуть, так в том, что она заставляет
других дремать, а уж совсем не в том, чтоб сама дремала. Но-
вые драмы и комедии, стихами и прозою, новые водевили так
и родятся роями, словно насекомые... Именно, насекомые —
сравнение поразительно верно в фактическом отношении, по-
тому что истинно физиологически. Дело в том, что проис-
хождение насекомых и «драматических представлений» тож-
дественно, т. е. те и другие выходят из источников чрезвычай-
но аналогических: насекомые родятся из... чернозема, дра-
матические произведения из... бенефисов... Сходные причины
производят и сходные следствия: от насекомых нет житья
летом, от новых театральных пьес нет житья осенью и зимою...
Но оставим аллегории и скажем прямо, что в бенефисах за-
ключается одна из главных причин упадка нашего сценическо-
го искусства, сценической литературы и сценических талан-
тов. Бенефицианту нет дела до искусства, до хороших пьес:
ему нужна только длинная-длинная афиша со многим множе-
ством пьес, испещренная затейливыми заглавиями, которые
бы как можно больше обещали и как можно меньше выпол-
няли. С первого взгляда может показаться странным,как удается
каждому бенефицианту одинаковым образом разочаровывать
публику в ее ожиданиях несколько лет сряду; но стоит только
взять в соображение, что бенефисная публика не похожа ни на
какую другую и что она всегда была, есть и будет одна и та
же,— и вы увидите, что дело очень просто. Зло от бенефисов
неисчислимо. Бенефициант заказывает для своего бенефиса
несколько пьес разным доморощенным драматургам. Плата за
эти пьесы — ничтожная, и драматург заботится только о том,
чтоб спихнуть с плеч долой заказанную ему работу и, как гово-
рится, отхватывает ее сплеча. Между тем, он не хочет же, чтоб
его пьесу ошикали, и потому наскоро украшает ее всевозмож-
ными тривиальными эффектами, соображаясь со вкусом
бенефисной публики. Бенефициант рад, если ему удастся со-
брать заказанные им пьесы недели за две, за полторы до дня бе-
нефиса. Пьесы ставятся кое-как, некоторые актеры почти ни-
когда не знают ролей (этого не случается никогда и ни в каком
случае, например, с г-м Каратыгиным 1-м, который слиш-
ком уважает свое искусство, публику и самого себя и потому
всегда является на сцену не только выучив, но даже и изучив
свою роль). А так как почти все новые пьесы даются только в
бенефисы и так как бенефисам несть числа, то из этого и вы-
ходит, что литераторы по привычке не умеют писать для те-
атра иначе, как по-бенефисному; публика привыкает считать
хорошими пьесами только такие, которые пишутся в бенефис-
ном духе; актеры привыкают играть по-бенефисному. Не будь
вовсе этих несчастных бенефисов, авторы имели бы дело с
368
дирекциею и за хороший гонорариум не позволяли себе яв-
ляться к ней с пьесами, которые не были бы обдуманы, обде-
ланы и не стоили бы большого труда; все 'новые пьесы
ставились бы от дирекции. Но пока продолжится обычай
привлекать публику в театр бенефисами,— до тех пор нечего
и мечтать о возможности театра, назначенного служить храмом
искусству.
После всего этого богатство нашей драматической лите-
ратуры должно нас не радовать, а печалить. Пьес много, а по-
смотреть нечего. На нынешнюю книжку «Отечественных запи-
сок» их^пришлось целых девять.
Наполеоновский гвардеец. Драма в трех действиях, в сти-
хах, сюжет взят из повести «Питр-Шевалье».
Не понимаем, зачем пишутся драмы стихами... Мы понима-
ем, зачем писали их стихами такие люди, как Шекспир, Моль-
ер, Шиллер, Грибоедов, Пушкин: затем, что у этих людей пре-
восходный, поэтический стих, который только увеличивает
художественное очарование представляемой драмою действи-
тельности и который невольно остается в памяти зрителя. Но
зачем пишут драмы стихами такие люди, под пером которых
самая проза выходит то надутою фразою, то бесцветным на-
бором слов, которые скрипят, зацепляясь друг за друга? Вот
чего не можем мы понять! Может быть, для того, чтоб водяны-
ми ямбами повергнуть публику в сладостную дремоту?
Этой цели достигла драма «Наполеоновский гвардеец», с чем
и имеем честь ее поздравить.
Дома ангел с женой, в людях смотрит сатаной, комедия
в трех действиях, переведенная с французского.1
Судя по бенефисному заглавию и многим другим причинам
трудно было бы на сцене Александрийского театра узнать в
этой пьесе перевод прекрасной французской комедии «Le Ma-
ri a la campagne»,* которая с таким удивительным совер-
шенством играется французскою труппою на Михайловском
театре. О содержании этой пьесы было говорено в 9-й кн.
«Отечественных записок» нынешнего года (Французский театр
в Париже).
Евгений. Оригинальная^ драма, с куплетами, в трех дей-
ствиях, соч. X. Z.
Преоригинальная чепуха! И какая высокопарная, какая
надутая! Герой — слепец, впрочем, преочаровательный моло-
дой человек, сын помещицы Ильменевой. Сирота Мария
(Мария, а не Маръя)— друг его; а дочь соседки Савилиной,
* «Муж в деревне» (франц.).— Ред.
24 Белинский, т. VIII д@д
Полину, прочат за него замуж. Искусный доктор счастливо
совершает опасную операцию. Эффектна (впрочем, избитым
образом эффектна) сцена прозрения. Прозревший Ильменев
признает в Марии Полину; Мария в отчаянии от его ошибки.
Обрадовавшись прозрению, Ильменев идет в военную службу.
Желая сделать сюрприз матери, он вдруг является в ее деревен-
ский дом. Пока он был в полку, Мария удалена из дома и на
конце села, в избушке, учит грамоте детей крестьян г-жи Иль-
меневой (как это всё правдоподобно!); Филипп, старый слуга
Ильменевых, тоже выгнан из дома — он был посредником в
нежной переписке между Мариею и Ильменевым. Г-жа Иль-
менева объявляет сыну, что Мария — умерла (как это правдо-
подобно!); Полина спрашивает ее, кто умерла?— Собачка!—
отвечает ей на ухо г-жа Ильменева (как это наивно!). Тут за-
чем-то сделался пожар в деревне, Ильменев бежит на помощь
и — спасает Маршо от гибели. От радости он сходит с ума,
завирается и умирает на сцене. Филипп говорит монологи1
на манер какого-нибудь cure de village;* Мария беспрестанно
утирает глаза платком, а Полина, чтоб быть наивнее, беспре-
станно говорит глупости. Но самая оригинальная черта этой
«оригинальной драмы, с куплетами, в трех действиях» со-
стоит в том, что она — переделка или, лучше сказать, отчаянное
искажение водевиля «Слепой».2 Вот это Оригинально!
Сын степей, или Африканская любовь. Драма в одном дей-
ствии, в стихах.3
Опять стихи, и престрашные! Бедуин влюбился в невольни-
цу мавра и просит его дружески променять ее на коня. Мавр
и невольница обожают друг друга — мена не может состо-
яться. Бедуин кричит, ломается, кривляется и в заключение
закалывается. Вероятно, неизвестный сочинитель этой драмы
хотел испытать на сцене очарование восторженной нелепости,
написанной плохими стихами. Заметьте, наши сочинители уже
перестают выставлять свои имена на бенефисных афишах:
знак добрый и предостерегательный для публики!..
Чума, или Гвельфы и гибеллины. Исторические сцены в трех
картинах, в стихах.
Еще стихи, и тоже плохие! Оттавио Галеаццо Висконти
сменяет, по воле папы, отца своего, Бернабо Висконти, в ка-
честве синьора Милана. Отец прозван тигром за его злодей-
ства; сын невинен, как теленок. Узнав от отца, что его сестра
любит синьора Альберикко Счиотто, синьора Пиаченцы, он
* деревенского священника (франц.).— Ред.
'370
оскорбляет его гордым и презрительным отказом, несмотря
на то, что обязан ему жизнию. Счиотто из низкого звания
возвысился на степень синьора. Между Миланом к Пиаченцою
война насмерть. Миланцы разбиты храбрым Счиоттою. Но в
Пиаченце вдруг обнаруживается чума, Альберикко делается
одною из первых жертв язвы. Последние минуты жизни своей
он спешит употребить на мщение: пришед в миланский стан,
он объявляет врагам своим, что отрекается от власти и во вла-
сянице хочет идти к святому гробу. В знак мира он целует
врагов своих, после чего объявляет им, что они, как и он,—
зачумлены. Пьеса эффектная, но, по крайней мере, не без
смысла эффектная. Лиц множество, и всё аристократы; по их
и не замечает зритель, потому что, кроме других причин, вся
пьеса составлена для роли г-на Каратыгина, который, по своему
обыкновению, сыграл ее обдуманно, с мыслию, умно и ловко
воспользовался всеми средствами, какие только могла она дать
его таланту. О роде таланта г. Каратыгина каждый может иметь
свое мнение; но никто не может, без нарушения добросовест-
ности, не согласиться в трм, что г. Каратыгин служит своему
искусству не только умно, но и совестливо, что он — артист в
душе и что с его удалением со сцены Александрийского теат-
ра удалится оттуда и искусство, не оставив по себе и следа...1
Несколько лет вперед, или Железная дорога между Санкт-
Петербургом и Москвою. Водевиль в трех отделениях.2
Мысль этого водевиля и умна и счастлива, но осуществ-
ление ее вполне бенефисное. Автор имел случай сделать много
и сделал мало: вероятно, он употребил на составление это-
го водевиля меньше времени, нежели сколько писец употребил
времени на его переписку. Петербургский чиновник хочет женить
сына своего на дочери богатого московского купца. Но как его
сын никогда ее*не видал и притом влюблен в какую-то незна-
комку, которую видел раз в Летнем саду,— то и отказывается
ехать в Москву. Отец объявляет, что кредитор вдруг подал на
него ко взысканию вексель в 40 000 рублей,— сын решается
на жертву. На станции между Петербургом и Москвою он
увидел кредитора и бранит его; но тот уверяет, что он никогда
ни копейки не давал его отцу и не имеет никакого векселя.
Молодой человек понял, что обманут,— и предлагает одному
голодному аферисту жениться на своей невесте, благо ее
родные не знают жениха в лицо. Оказывается, что невеста —
та самая девушка, в которую влюблен настоящий жених и на
которой женится аферист. Тут бы следовало аферисту отка-
заться за деньги; но неожиданный приезд дражайших родите-
лей настоящего жениха улаживает дело к благополучному окон-
чанию.— Содержание довольно водевильное, но не совсем из-
битое; сцены в зале на станции могли бы быть в высшей степе-
ни интересны, но автору, видно, некогда было подумать над
ними. Несмотря на то, есть много забавного и хорошие купле-
ты. В первое представление водевиль этот пал, в следующие —
второе и третье — начал подниматься.
Новорожденный. Комедия в шести декорациях, соч.
М. Н. 3 а г о с к и н а.
Эта пьеса взята из второй части «Москвы и москвичей» г. За-
госкина. Несмотря на то, что она писана для чтения, а не
для сцены,— на сцене она лучше, чем в чтении, хотя, во
всяком случае, это только образ, в котором автор мог бы ска-
зать очень много, если б не сказал очень мало. Особенно хо-
роша на сцене вторая декорация. Роль Ползкова, дурно об-
деланная, тем не менее по своей мысли такова, что не может не
быть интересною на сцене: в ее мысли много правды, которую
Щепкин своею игрою умел сделать ощутительною. В первый
раз эта пьеса пала; но в последующие разы принималась всё
лучше и лучше. Это не мудрено: вкус бенефисной публики таков,
что надобно судить о пьесах не по тому, как их принимают»
Шутка на полчаса, или О том, как Василий Васильевич и
Алексей Михайлович надувают Александра Астафье-
вича. Оригинальная шутка-водевиль в одном дей-
ствии, в двух картинах, соч. X. I.1
Оригинальный вздор, в котором русские нравы перековер-
каны а 1а Поль де Кок и который не стоит того, чтоб гово-
рить о нем.
Рай Магомета, или Преобразование гарема. Комедия-воде-
виль в одном действии, переделанная %с французского.
По превосходству бенефисная пьеса. Если б она была пе-
реведена, а не переделана, может быть, в ней было бы сколь-
ко-нибудь смысла, но как она переделана, а не переведена,—
в ней нет ни признака смысла: всё пошло, скучно, безвкус-
но; зато она произвела восторг при первом представлении.
Кроме этих пьес, по случаю временного появления Щеп-
кина на сцене Александрийского театра возобновлены были:
«Москаль-чарывник», малороссийский водевиль г. Котлярев-
ского; «Подложный клад, или Опасно подслушивать у дверей».
комедия в одном действии, переделанная с французского
Н. Ильиным; «Школа жен», «Тартюф»;2 «Учитель и ученик, или
372
В чужом пиру похмелье», водевиль в одном действии, переведен-
ный с французского А. И. Писаревым; «Ссора, или,Два соседа»,
комедия в одном действии князя Шаховского; сверх того,
Щепкин являлся в «Модной лавке», в пьесе «Два отца и два
купца», в сцене из «Женихов» и в сцене из «Наталки-Полтав-
ки».1 При Щепкине же поставлена на Александрийском теат-
ре комическая сцена Гоголя «Тяжба», с восторгом принятая
публикою. Во время своего пребывания в Петербурге Щеп-
кин шесть раз являлся в «Горе от ума»; пять раз в «Ревизо-
ре»; четыре раза в «Матросе»; тринадцать раз в «Москале-ча-
рывнике»; три раза в «Игроках»;2 три раза в «Подложном кла-
де»; два раза в «Женитьбе»; три раза в «Новорожденном»; два
раза в «Тяжбе» и два раза в сцене из «Женихов». Прием, ока-
занный петербургскою публикою знаменитому московскому
артисту, был самый блестящий, самый радушный, самый иск-
ренний. Кого не наскучит беспрестанно смотреть в старых пье-
сах и в одних и тех же ролях? Но только однажды при пред-
ставлении «Ревизора» (кажется, в четвертый раз) публики
было в театре менее обыкновенного. Но, кроме этого раза,
театр всегда полон, лишь только имя Щепкина стоит на афише.
Случалось не раз, что театр почти пуст, но лишь оканчи-
вается пьеса или пьесы, в которых Щепкин не принимает уча-
стия, театр вдруг наполняется. Не забудьте при этом, что Щеп-
кин является на сцену большею частию в те дни, когда дается
итальянская опера. Замечательнее же всего, что в Александ-
рийский театр теперь ездит публика всех слоев общества,
публика, которая, следовательно, состоит не из одних присяж-
ных посетителей Александрийского театра, способных восхи-
щаться каким-нибудь «Раем Магомета». Подобный успех очень
понятен: кроме великого таланта, каким владеет Щепкин,
его искусная, художественная игра, подкрепляемая умным
и добросовестным изучением ролей, в которых он является,
не могла не поразить петербургской публики...
В роли городничего (в «Ревизоре») можно видеть только
Щепкина, хотя игра его и не везде равно удовлетворительна.
Заметно, что в первом акте он слабее, чем в остальных четы-
рех. Первые сцены пятого акта (с женою и с купцами) — тор-
жество таланта Щепкина! В роли Кочкарева (в «Женить-
бе») он обнаруживает больше искусства, нежели истинной на-
туры; но тем не менее только его игра в этой роли показала
петербургской публике, что за пьеса «Женитьба».— В роли
Бурдюкова у него недостает грубости, медвежьей естествен-
ности и даже органа, и, несмотря на то, он удивителен в этой
роли!3 Справедливость требует заметить, что и г. Мартынов в
роли чиновника в «Тяжбе» бесподобен, и мы только тут вполне
разгадали, каким огромным талантом обладает этот молодой
373
артист, потому что только художественно созданные и испол-
ненные глубокого смысла роли могут быть пробным камнем
таланта.— «Игроки» такая пьеса, которая никак не может
иметь успеха на сцене, если в ее выполнении нет величайшей
целости и не все артисты играют равно хорошо.— В роли Фа-
мусова у Щепкина недостает оттенка барства, чтоб его игра бы-
ла самим совершенством.— Роль матроса в пьесе этого имени —
новое торжество таланта Щепкина, и он был в ней удивите-
лен, несмотря на то, что физические средства несколько начи-
нают ему изменять и что он в этой пьесе играет совершенно
один.— Рассказ Горлопанова из комедии «Женихи» показы-
вает, до какой степени разнообразен талант Щепкина. Но если
в чем игра его становится полным совершенством — это
в роли Чупруна в «Москале-чарывнике». Не удивительно, что
он сыграл ее тринадцать раз в какие-нибудь полтора меся-
ца.— В «Подложном кладе» роль скупца вообще выполняет-
ся Щепкиным необыкновенно искусно, но истинно вдохновен-
ных мест у него в этой роли немного.
Вообще, появление Щепкина на сцене Александрийского
театра — событие, весьма важное и в области искусства и в
сфере общественного понятия об искусстве: благодаря при-
езду его в Петербург, здесь многие о многом будут думать ина-
че, нежели как думали прежде...
85. ВСТУПЛЕНИЕ К «ФИЗИОЛОГИИ ПЕТЕРБУРГА»,
составленной из трудов русских литераторов,
под редакциею Н. Некрасова. Санкт-Петербург. 1845).1
Русскую литературу часто упрекают за равнодушие к пред-
метам отечественным. Это обвинение и справедливо и неспра-
ведливо. В самом деле, с одной стороны, много ли у нас книг,
из которых можно было бы не только изучать, но и просто
знакомиться с многочисленными сторонами русского быта,
русского общества? Скажем более: где у нас эти книги? Их
нет. Русская литература представляет едва ли не более мате-
риалов для изучения исторического и нравственного быта
чужих стран, нежели России. Мы разумеем здесь произведе-
ния беллетрические, то, что составляет так называемую легкую
литературу, которой назначение состоит в том, чтоб занимать
досуги большинства читающей публики и удовлетворять его
потребности. Произведения художественные, творения стро-
гого искусства мы не причисляем к легкой литературе,2 а по-
тому, говоря о бедности нашей литературы по части книг, ко-
торые знакомили бы русских с их собственным бытом, мы не
имеем в виду тех поэтических созданий, которыми по справед-
ливости всегда может гордиться русская литература и в
которых отражается русское общество, каковы, например:
комедии Фонвизина; «Горе от ума» Грибоедова; некоторые из
стихотворных произведений Пушкина («Граф Нулин», «Ев-
гений Онегин», «Домик в Коломне», «Родословная моего
героя»); несколько его же повестей и рассказов в прозе («Пи-
ковая дама», «Капитанская дочка», «Дубровский», «Летопись
села Горохина»; 3 комедии, повести и роман («Мертвые души»)
Гоголя; «Герой нашего времени» Лермонтова и, наконец, еще
•несколько произведений других более или менее замечатель-
ных талантов. Если бы таких сочинений было и гораздо мень-
ше, нежели сколько можно было бы желать их,— всё-таки
нельзя жаловаться на их малочисленность, потому что явление
великих талантов не зависит от воли или желания людей. Но
выбор предметов, которым посвящают перо свое обыкновен-
ные (и по тому самому и более многочисленные) таланты, мо-
жет подвергаться упреку или неодобрению. И вот с какой
375
точки зрения литература наша вообще навлекает на себя
сильные упреки со стороны публики. В самом деле, у нас до-
вольно романов исторических, которые хотят знакомить пуб-
лику с прошедшим бытом России в разные эпохи ее существо-
вания; довольно романов сатирических, нравоописательных,,
которые хотят знакомить ее с нравами современного общест-
ва; еще более у нас повестей в этом роде и целые томы нраво-
описательных, нравственно-сатирических и всяких юмористи-
ческих статеек. Но от этого нам нисколько не легче. В истори-
ческих романах мы не находим ничего, кроме исторических имен,
и всего менее находим мы в них чего-нибудь похожего на древнюю
Русь. Это просто-напросто ученические эскизы с романов Валь-
тера Скотта, эскизы, в которых историческая истина принесена
в жертву несвойственному русской действительности рома-
низму. Сверх того, видно еще, что авторы изучили эпоху, кото-
рую брались изображать в своих романах, из «Истории государ-
ства Российского» Карамзина, заглядывая в нее за несколько
дней перед тем, как садились за свою работу. Не лучше этих
так называемых «исторических» романов1 и так называемые
нравоописательные романы: не знаем, что в них есть, но зна-
ем, что в них нет нравов русского общества и что всё, о чем
в них рассказывается, так же легко могло случиться или —
всё равно — так же легко могло не случиться в Китае, в Абис-
синии, под водою и на облаках, как и в России. В них нет ни
сатиры, ни нравов, потому что нет взгляда на вещи, нет идеи,
нет знапия русского общества, а есть только мелочной сати-
ризм, школьное критиканство, устремленное не на дикие по-
нятия, не на ревущие противоречия между европейскою внеш-
ностию и азиатскою сущностию, а на прически a la moujik,*
на очки, на лорнеты, на усы, эспаньолки, бороды и тому по-
добные невинные принадлежности моды. В них фигурируют
и рисуются герои добродетели и герои злодейства, которых
имена напоминают собою пословицу: по шерсти собаке и клич-
ка и которые заранее дают знать читателю, с кем предстоит
ему иметь дело; но в них нет людей, нет характеров, которые,
в своей простоте и действительности, иногда бывают гораздо
лучше всевозможных бумажных героев добродетелей, а
иногда, от доброты сердца и без всякой злобы, делают больше
зла, чем все на свете неестественные изверги порока. Таковы же
и нравоописательные повести. Что касается до нравоописа-
тельных и нравственно-сатирических очерков и юмористиче-
ских статеек,— это просто реторические распространения на
какую-нибудь нравственную тему. При этой качественной бед-
ности в числительном богатстве у нас совсем нет беллетриче-
* по-мужицки (франц.).— Ред.
376
ских произведений, которые бы в форме путешествий, поездок,
очерков, рассказов, описаний знакомили с различными частя-
ми беспредельной и разнообразной России, которая заклю-
чает в себе столько климатов, столько народов и племен, столь-
ко вер и обычаев, и которой коренное русское народонаселе-
ние представляется такою огромною массою, с таким множе-
ством самых противоположных и разнообразных пластов и
слоев, пестреющих бесчисленными оттенками. Если и были по-
пытки на сочинения такого рода,— все они, от чувствитель-
ного «Путешествия в Малороссию» князя Шаликова до фразистой
«Поездки в Ревель» Марлинского, могут считаться как бы
несуществующими. А сколько материалов представляет собою
для сочинений такого рода огромная Россия! Великороссия,
Малороссия, Белоруссия, Новороссия, Финляндия, остзей-
ские губернии, Крым, Кавказ, Сибирь,— всё это целые миры,
оригинальные и по климату, и по природе, и по языкам и наре-
чиям, и по правам и обычаям, и особенно по смеси чисто рус-
ского элемента со множеством других элементов, из которых
иные родственны, а иные совершенно чужды ему! Мало этого:
сколькими оттенками пестреет сама Великороссия не только в
климатическом, но и в общественном отношении! Северная
полоса России резко отличается от средней, а средняя — от
южной. Переезд из Архангельска в Астрахань, с Кавказа в
Уральскую область, из Финляндии в Крым,— всё равно, что
переезды из одного мира в другой. Москва и Петербург, Ка-
зань и Харьков, Архангельск и Одесса — какие резкие контра-
сты! Какая пища для ума наблюдательного, для пера юмори-
стического! Во Франции обо всяком уголке ее, сколько-нибудь
и в каком-нибудь отношении замечательном, не одна книга
написана, а сочинения о Париже образуют собою большую от-
дельную литературу. Кому не известна «Книга ста одного»,
которая соединила в себе труды едва ли не всех — и великих,
и средних, и малых—французских писателей и, будучи сбор-
ником множества статей в форме повестей, рассказов и юмо-
ристических очерков, по своему содержанию была посвящена
изображению и характеристике Парижа.1 Недавно вышел ве-
ликолепно изданный кипсек, текст которого, под названием: «Un
ete a Paris»,* составлен Жюль Жаненом;2 и вот теперь выхо-
дит в Париже иллюстрированное издание «Le Diable a Paris»,**
опять посвященное изображению того же самого Парижа.3 Труд-
но было бы перечесть все такие издания, беспрестанно выхо-
дящие во Франции. Издание «Les Franqais peints par eux-
memes»*** посвящено изображению общественных нравов.
* «Лето в Париже» (франц.).— Ред.
** «Дьявол в Париже» (франц.).— Ред.
*** «Французы в собственном изображении» (франц.).— Ред.
377
французов вообще. г А назад тому лет двадцать сколько яв-
лялось во Франции разных «Пустынников» и парижских, и
лондонских, и бог знает каких еще! Правда, и у нас по при-
меру этих «Пустынников», жадно переводившихся на русский
язык, появились Лужницкие старцы, Жители Галерной, сло-
боды и тому подобные пустынники, но все эти господа ограни-
чились журнальными статейками, в которых русский читатель
всего менее мог найти для себя чего-нибудь русского, т. е. та-
кого, что бы знакомило его с русским обществом, а следователь-
но, и с самим собою.2 Впоследствии обстоятельство, подобное
тому, которое было причиною появления в Париже «Книги
ста одного», подало повод к появлению в Петербурге «Ста
русских литераторов». Предприятие окончилось на втором томе
и не успело показать публике и двадцати русских литераторов.
Тщетно силилось оно воскреснуть в «Беседе русских литера-
торов»: тут постигла его еще более горестная участь.3 «Наши,
списанные с натуры русскими», явившиеся вследствие «Les
Franqais peints par eux-memes», несмотря на некоторые
неловкие ошибки, представили несколько статей более или ме-
нее удовлетворительных; но они появлялись медленно, а
наконец и совсем исчезли, бог знает отчего...4 Какая причина
всех этих неуспехов? Причина не одна, их много; но главная из
них — отсутствие верного взгляда на общество, которое все эти
издания взялись изображать... Это тем удивительнее, что ли-
тераторы, принимавшие участие в этих изданиях, могли бы, ка-
жется, найти для себя готовую и притом верную точку зрения
на общество в произведениях тех немногих русских поэтов, ко-
торые умели постигнуть тайну русской действительности.
Хотя это и странно, однако не подвержено никакому сомнению,
что русская литература гениальными, произведениями едва ли
не гораздо богаче, чем произведениями обыкновенных талан-
тов. Кто лучше может познакомить читателей с особенностями
характера русских и малороссиян, если не Гоголь? Хотите ли,
в особенности, изучить Петербург? — Читайте его «Невский
проспект», «Записки сумасшедшего», «Нос», «Женитьбу»,
«Утро делового человека», «Отрывок» и наконец «Театраль-
ный разъезд». Вы найдете тут все лица, которых бог не со-
здавал нигде за чертою Петербурга! Хотите ли изучить Моск-
ву не в ее временных или случайных чертах, а в ее духе? —
Читайте «Горе от ума». В «Мертвых душах» вы узнаёте рус-
скую провинцию, как не узнать бы вам ее, прожив в ней без-
выездно пятьдесят лет сряду. В «Онегине» вы изучите русское
общество в одном из моментов его развития; в «Герое нашего
времени» вы увидите то же самое общество, но уже в новом
виде. Хотите ли узнать Кавказ так, как будто бы он был вашею
родиною,— читайте Пушкина и Лермонтова. Нельзя сказать,
378
чтоб эти гениальные действователи стояли совершенно оди-
ноко, но они не окружены огромною и блестящею свитою та-
лантов, которые были бы посредниками между ими и публи-
кою, усвоив себе их идеи й идя по проложенной ими дороге.
Этих последних у нас слишком немного, хотя некоторые из
них и действительно замечательны и силою и блеском; дру-
гие, и это менее сильные и блестящие, одолжены своим успе-
хом тому, что, хорошо зная русскую действительность, уме-
ют и верно понимать ее. К сожалению, этих последних еще
менее, чем сильных и блестящих талантов. А между тем, в
них-то больше всего и нуждается наша литература, и оттого,
что их у нас так мало, литературные предприятия так дурно
поддерживаются и публике теперь стало совершенно нечего
читать. Высокий талант, особенно гений, действует по вдох-
новению и прихотливо идет своею дорогою; его нельзя при-
гласить в сотрудничество по изданию книги, ему нельзя ска-
зать: «Напишите нам статью, которой содержание касалось
бы петербургской жизни, а то, что вы предлагаете для нашей
книги, нейдет к ней, и нам этого не надо». Притом же слишком
много нужно было бы гениев и великих талантов, чтоб пуб-
лика никогда не нуждалась в литературных произведениях,
удовлетворяющих насущную потребность ее ежедневных до-
сугов. Иногда в целое столетие едва ли явится один гениальный
писатель: неужели же из этого должно следовать, что иногда
целое столетие общество должно быть совсем без литературы?
Нет! Литература в обширном значении этого слова представ-
ляет собою целый живой мир, исполненный разнообразия и
оттенков, подобно природе, произведения которой делятся
на роды и виды, классы и отделы и от громадных размеров
слона доходят до миниатюрных размеров колибри. Бедна ли-
тература, не блистающая именами гениальными; но не богата
и литература, в которой всё — или произведения гениальные,
или произведения бездарные и пошлые. Обыкновенные талан-
ты необходимы для богатства литературы, и чем больше их,
тем лучше для литературы. Но их-то — повторяем — у нас
всего меньше, и оттого-то публике и нечего читать.
Даже нельзя сказать, чтоб у нас уже слишком мало было
обыкновенных талантов, хотя и действительно их не очень
много; но беда в том, что обыкновенный талант или скоро пе-
реходит в бездарность, или вовсе не замечается даже в первую
пору его деятельности, если он не подкрепляется умом, све-
дениями, образованием, более или менее оригинальным и вер-
ным взглядом на вещи... К сожалению, часто бывают даже
очень замечательные таланты, из которых потому ровно ни-
чего не выходит, что, кроме естественного таланта, в них ни-
чего нельзя рассмотреть даже в микроскоп...1
379
Это особенно относится к нашей литературе, и отсюда ее
удивительная бедность порядочными произведениями для на-
сущного потребления публики при замечательном (относитель-
но) богатстве произведениями истинно высокими и художест-
венными. Это факт,— и с этой стороны упреки публики
справедливы. Сверх того, кроме журналов, у нас совсем не
бывает порядочных книг, направленных к одной цели и со-
ставляемых в сотрудничестве, совокупными трудами несколь-
ких лиц,— что так часто бывает во французской литературе.
Это тоже факт,— и с этой стороны упреки публики опять спра-
ведливы. Она сетует на литераторов за их дух парциальности,
не допускающий их действовать дружно и совокупными силами.
В этом есть своя доля истины; но что же делать, если причины
этой парциалыюсти заключаются гораздо более в различии
образования, направлений, понятий, нежели в корыстных рас-
четах, как привыкли у нас думать? Корысть так же хорошо
связывает, как и разделяет людей, и потому она отнюдь не
может быть непреодолимою помехою для дружной совокупной
деятельности. Причины разъединенности и полемических от-
ношений, в которых находятся друг к другу наши литера-
торы и которые не допускают их действовать заодно, скрыва-
ются в неопределенном, неустановившемся и пестром характе-
ре самой нашей общественности, где высокая образованность
сталкивается с грубым невежеством, глубокая ученость с по-
верхностным полузнанием, страстное убеждение с решитель-
ным отсутствием какого-либо мнения, благородное стремле-
ние с корыстным расчетом, гений и посредственность, талант и
бездарность часто пользуются одинаковым успехом; где, на-
конец, даже люди, которых должны соединять их даровитость
и благородство стремлений, никак не могут сойтись друг с
другом, потому что один из них по своим литературным мне-
ниям англоман, другой не признает ничего, кроме немецкой
литературы, и в особенности ненавидит французскую, а третий
не хочет знать ничего, кроме французской литературы... По-
смотрите, какое разделение между нашими литераторами по
одному отношению к русской литературе: один благоговеет
перед писателями старой школы и видит высокие образцы ли-
тературы только в Ломоносове, Державине и Карамзине;
другой присовокупляет к ним Жуковского и косо смотрит на
Пушкина; третий совершенно холоден к старинным писателям
во имя Пушкина; четвертый, преклоняясь перед новыми пи-
сателями, враждебно смотрит на старинных; пятый,- удивляясь
гению Пушкина, не понимает, как можно восхищаться «фар-
сами» Гоголя, разумея под этими «фарсами» «Ревизора» и
«Мертвые души»...1 Во всем этом видно больше общественной
незрелости, чем невежества или ограниченности, и нисколько
380
не видно никаких корыстных и низких расчетов. И как пуб-
лика осудит литераторов за подобное разделение, если оно
еще более царствует между ею самою? Ведь литература есть
отражение общества, и все ее недостатки, равно как и хорошие
стороны, суть недостатки и хорошие стороны самого общества...
К причинам бездейственности наших литераторов и — ее
следствия — бедности нашей литературы принадлежит еще
и эта странная раздражительность, проистекающая всё из
той же неопределенности й детскости нашей общественности,—
раздражительность, которая во всем игривом, веселом,
остроумном и юмористическом готова находить личности и
намеки; которая, что бы обладаемый ею человек ни прочел,
беспрестанно восклицает: «Как можно это писать? Как по-
зволяют это печатать?» Раз Гоголь в своей фантастической по-
вести «Нос» хотел было распространиться насчет ученых кол-
лежских асессоров и ничего не решился сказать об этом лю-
бопытном предмете, потому что, по его словам, «Россия такая
чудная земля, что если сказать об одном коллежском асессоре,
то все коллежские асессоры от Риги до Камчатки непре-
менно примут на свой счет; то же разумей и о всех званиях и
чинах».х В «Мертвых душах» он еще резче выразился об этом
предмете, оправдываясь, почему не назвал по имени двух дам,
действующих в его романе: «Автор чрезвычайно затрудняется,
как назвать ему обеих дам таким образом, чтоб опять не рас-
сердились на него, как серживались встарь. Назвать выдуман-
ною фамилиею опасно. Какое ни придумай имя, уж непремен-
но найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо
велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится
не на живот, а на смерть, станет говорить, что автор на-
рочно приезжал секретно с тем, чтоб выведать всё, что он такое
сам и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне
наведывается, и что любит покушать. Назовите по чинам —
боже сохрани!— и того опаснее. Теперь у нас все чины и
сословия так раздражены, что всё, что ни есть в печатной кни-
ге, уже кажется им личностию: таково уж, видно, расположе-
ние в воздухе. Достаточно сказать только, что есть водном го-
роде глупый человек,— это уже и личность; вдруг выскочит
человек почтенной наружности и закричит: ведь я тоже чело-
век, стало быть, я тоже глуп; словом, вмиг смекнет, в чем
дело».2
Действительно, эта обидчивость одна из самых характери-
стических, резко бросающихся в глаза и, вместе, самых коми-
ческих черт нашей несозревшей общественности. Несмотря на
всё стремление наше к балам, собраниям, клубам, публичным
гуляньям, кафе-ресторанам, концертам, театрам, несмотря на
всё стремление наше особенно к балам, собраниям, клубам и кафе-
ле
ресторанам, стоящее нам часто нсей жизни и всего состояния, мы
не имеем даже ни малейшего понятия о публичности, и потому
все наши балы, собрания, гулянья и проч. отзываются какою-
то педантскою скукою и так похожи на тяжелый, церемон-
ный обряд. В них мы гонимся за чинностию, а не за ве-
селостию, и, как прекрасно выразился Пушкин, «стараемся
быть ничтожными с достоинством». х Французы умеют жить
и веселиться; но им ставят в упрек, что они дети,
не думая о том, что веселиться умеют только дети, и что если
взрослые хотят жить весело, то непременно должны быть,
детьми. Следовательно, если уж ставить французам в заслугу
их умение веселиться, то не должно ставить им в вину, что
они —дети. А они, в их манере жить весело, действительно —
детири притом дети умные, милые, острые, живые! Это, впрочем,
не мешает им в то же время быть и людьми взрослыми, да еще
и весьма серьезными... Они постигли тайну быть важными без.
педантизма и веселиться без претензий, добродушно и с увле-.
чением. Француз надо всем смеется — даже над самим собою,
и это совсем не по той пошлой легкости, в которой не без ос-
нования упрекались французы прошлого столетия, но именно»
по отсутствию мелочности и педантизма; покажите французу
самую смешную карикатуру на самого его,— и он первый
будет добродушно смеяться над нею. Более всего на свете лю-
бит француз общественную и публичную жизнь и более всего
забавляется на ее счет. Он знает, что смешное есть во всем
и что над смешным можно смеяться. И потому Франция, где
появляется столько дельных и важных сочинений, в то же
время снабжает легким чтением всю Европу и весь образован-
ный мир; и оттого не одни мы, русские, так прилежно следим
за всеми даже мелкими переливами потока французской жизни
и знаем ее лучше, чем особенности своего собственного
быта. Это и понятно и естественно: как не знать того, кто весь
наруже, кто добродушно и радушно открывает вам не только
свои хорошие стороны, но и свои слабости? И как знать того,
кто прячется?.. Мы думаем, что с этой точки зрения упреки
публики литераторам за их недеятельность и литературе —
за ее бедность едва ли справедливы, потому что причины этой
недеятельности и бедности столько же, если еще не более,
скрываются в самой публике, как и в литераторах...
И, однако ж, едва ли было бы благоразумно оставаться
и успокоиться, сложив руки, на подобном неутешительном
результате. В таком случае гораздо похвальнее делать «ни-
чего», то-есть что можно, нежели ничего не делать. Иногда
в стремлении сделать хоть что-нибудь, за невозможностию
сделать лучше, гораздо больше смелости и заслуги, нежели
в гордой решимости или делать, как бы хотелось, или ничего»
382
не делать. Как бы то ни было, но, в ожидании вожделенной
деятельности талантов, пока, за неимением лучшего, благосклон-
ному вниманию публики предлагается в этой книге опыт ха-
рактеристики Петербурга, несколько очерков его внутренних
особенностей. Предмет занимателен и важен, требует большого
таланта, наблюдательности и большого уменья писать, словом,
требует гораздо больше, нежели сколько, может быть, в состоя-
нии выполнить трудившиеся над составлением этой книги.
Но что нужды? Если труд наш окажется слишком неудовле-
творительным, пусть другие сделают лучше: в таком случае
он не будет бесплодным, если пробудит спящую деятельность
более нас даровитых людей и сделается причиною появле-
ния хорошей книги.
Между тем, этот опыт тем труднее для нас, что до сих пор
не было на русском языке ни одной попытки в этом роде. Прав-
да, Петербург описан не раз в отношении топографическом,,
климатическом, медицинском и т. п. Г-н Башуцкий в своей
«Панораме Петербурга» предпринял было описать не только
внешность первой нашей столицы (улицы, здания, домы, реки,
каналы, мосты и т. д.) с историческим обозрением построения
и распространения города, но и бросить взгляд на характе-
ристические отличия петербургского быта и нравов; но почему-
то его предприятию, весьма полезному и прекрасно нача-
тому, не суждено было дойти до окончания, не говоря уже о
том, что со времени его издания Петербург во многом уже
изменился.г Сверх того, книга г-на Башуцкого имеет в виду
преимущественно описание, а не характеристику Петербурга,,
и ее тон и характер более официальный, нежели литературный.
Содержание нашей книги, напротив, не описание Петербурга
в каком бы то ни было отношении, но его характеристика
преимущественно со стороны нравов и особенностей его наро-
донаселения. Выше сказали мы, что нравственная физиономия
Петербурга воспроизведена со всею художественною полно-
тою и глубокостию во многих сочинениях Гоголя. Кроме того,
многие черты и особенности Петербурга более или менее удач-
но схвачены в различных сочинениях других писателей, как,
например: князя Одоевского, графа Соллогуба, Казака Луган-
ского, г. Цанаева и других. Но всё это нисколько не делает
излишнею книги, вроде издаваемой теперь нами. Все эти со-
чинения не составили бы чего-нибудь целого, если бы и соеди-
нить их в одну книгу, ибо они писаны не с тою целию, какую
предположили мы себе в нашей книге. Цель каждого из них,
отдельно взятого, определяется лежащею в его основании поэ-
тическою мыслию, которая открывается в развитии"события
и характеров. Сочинения Гоголя в особенности чужды всяком
исключительной цели: знакомя читателя с петербургским..
383
жителем, они в то же время знакомят его и с человеком вообще
и с русским человеком в особенности: цель, возможная только
для великого художника,— цель, к которой могут стремиться
другие более или менее богатые даром творчества писатели,
но в которой едва ли кто у нас может с ним соперничать! Что
касается лично до составителей этой книги,— они совершен-
но чужды всяких притязаний на поэтический или художествен-
ный талант; цель их была самая скромная — составить книгу
вроде тех, которые так часто появляются во французской
литературе, и, заняв на время внимание публики, уступают
место новым книгам в том же роде. Всё самолюбие составителей
этой книги ограничивается надеждою, что читатели найдут,
может быть, в некоторых, если не во всех, из наших очерков
петербургской жизни более или менее меткую наблюдательность
и более или менее верный взгляд на предмет, который взялись
они изображать. Что же касается до нескольких статей, поме-
щенных в нашей книге и подписанных известными в нашей
литературе именами,— эти имена сами отвечают за их достоин-
ство, и мы предоставляем судить о них публике.1
Москва, менее чем Петербург подвергавшаяся художествен-
ному воспроизведению, была счастливее в некотором отношении,
чем Петербург, на характеристические изображения ее физио-
номии. По крайней мере, в последнее время появились целых
два сочинения в этом роде.Одно из них— «Москва и москвичи»—
принадлежит г. Загоскину. Считая неуместным слишком рас-
пространяться здесь об этом произведении, скажем только,
что оно, несмотря на все свои достоинства, вполне оправды-
вающие высокую славу его сочинителя, имеет тот весьма важ-
ный недостаток, что в нем нет ни Москвы, ни москвичей.2
Второе — «Очерки московской жизни» — носит на себе новое
литературное имя — г. Вистенгофа, и обнаруживает местами
замечательную наблюдательность и умение схватывать харак-
теристические черты общества, но лишено определенного взгля-
да, который обнаруживал бы, что автор уйеет не только наблю-
дать, но и судить.3
Мысль односторонняя, часто устарелая, еще чаще сделав-
шаяся общим местом, или совершенное отсутствие мысли —
вот недостаток, которым особенно страдает наша легкая ли-
тература,— и сумели ли мы избегнуть этих недостатков (особен-
но второго) — судить об этом публике. Мы можем сказать
только, что старались сделать, что было в наших силах.
И если эти два выпуска найдут себе читателей, то за ними
появятся и другие.
86. ПЕТЕРБУРГ И МОСКВА.1
Предки наши, принужденные в кровавых боях познако-
миться с божиими дворянами2, и с берегами Невы, конечно,
не воображали, чтоб на этих диких, бедных, низменных и бо-
лотистых берегах суждено было .возникнуть Российской импе-
рии, равно как не воображали они, чтобы Московское царство
когда-нибудь сделалось Российской империей). И возмож-
но ли было вообразить что-нибудь подобное? Кто может пред-
узнать явление гения, и может ли толпа предвидеть пути ге-
ния, хотя этот гений и есть не что иное, как мысль, разум,
дух и воля самой этой толпы с тою только разницею, что всё,
что таится в ней, как смутное предчувствие, в нем является
отчетливым сознанием? В конце XVII века Московское цар-
ство представляло собою уже слишком резкий контраст с ев-
ропейскими государствами, уже не могло более двигаться на
ржавых колесах своего азиатского устройства: ему надо было
кончиться, но народу русскому надо было жить; ему пред-
лежало великое будущее, и потому из него же самого бог воз-
двиг ему гения, который должен был сблизить его с Европою.
Как все великие люди, Петр явился впору для России, но во
многом не походил он на других великих людей. Его доблести,
гигантский рост и гордая, величавая наружность с огромным
творческим умом и исполинскою волею,— всё это так походило
на страну, в которой он родился, на народ, который вос-
создать был он призван, страну беспредельную, но тогда еще
не сплоченную органически, народ великий, но с одним глухим
предчувствием своей великой будущности. Поэтому Петр сам
должен был создать самого себя и средства для этого само-
воспитания найти не в общественных элементах своего оте-
чества, а вне его, и первым пестуном его было — отрицание.
Совершенные невежды и фанатики обвиняли его в презрении
к родной стране; но они обманывались: Петра тесно связывало
с Россиею обоим им родное и ничем не победимое чувство
своего великого призвания в будущем. Петр страстно любил
эту Русь, которой сам он был представителем по праву выс-
шего, от бога истекавшего избрания; но в России он видел
две страны, — ту, которую он застал, и ту, которую он
25 Белинский, т. VITT ооп
должен был создать: последней принадлежали его мысль, его
кровь, его пот, его труд, вся жизнь, всё счастие и вся радость
его жизни. Ученик Европы, он остался русским в душе, вопреки
мнению слабоумных, которых много и теперь, будто бы евро-
пеизм из русского человека должен сделать не-русского че-
ловека и будто бы, следовательно, всё русское может поддер-
живаться только дикими и невежественными формами азиат-
ского быта.1 Москва, столица Московского царства, Москва,
уже по самому своему положению в центре Руси, не могла
соответствовать видам Петра на всеобщую и коренную реформу:
ему нужна была столица на берегу моря. Но моря у него не бы-
ло, потому что берега Северного и Восточного океана и Каспий-
ское море нисколько не могли способствовать сближению
России с Европою. Надо было немедля завоевать новое море.
Два моря мог он иметь в виду для завоевания — Черное pi
Балтийское. Но для первого ему нужно иметь Малороссию
в своем полном подданстве, а не под своим только верховным
покровительством, а это совершилось не прежде, как по из-
мене Мазепы. Кроме того, ему нужно было отнять у[турков
Крым и взять в свое владение обширные стенные пустыни,
прилегающие к Черному морю, а взять их во владение значи-
ло — населить их: труд несвоевременный! и притом к чему
бы повел он? Столица на берегу Черного моря сблизила бы
Россию не с Европою, а разве с Турциею, и насильственно
притянула бы силы России к пункту столь отдаленному, что
Россия имела бы тогда свою столицу, так сказать, в чужом
государстве. Не такие виды представляло Балтийское море.
Прилежащие к нему страны исстари знакомы были русскому
мечу; много пролилось на них русской крови, и оставить их
в чуждом владении, не сделать Балтийского моря границею
России значило бы сделать Россию навсегда открытою для
неприятельских вторжений и навсегда закрытою для сношений
с Европою. Петр слишком хорошо понял это, и война с Шве-
циею по необходимости сделалась главнъш вопросом всей его
жизни, главною пружиною всей его деятельности. Ревель и осо-
бенно Рига как бы просились сделаться новою столицею Рос-
сии — Местом, где русский элемент лицом к лицу столкнулся бы
с европейским не для того, чтоб погибнуть в нем, но принять
его в себя.НоРевель и Рига сделались позднее достоянием Петра,
который вначале хлопотал не из многого — только из уголка
на берогу Балтики, а медлить Петру в ожидании завоеваний
было некогда: ему надо было торопиться жить, т. е. творить
и действовать,— и потому, когда Ревель и Рига сделались
русскими городами, город Санкт-Петербург существовал уже
семь лот, на него было уже истрачено столько денег, положено
столько труда, а по причине Котлина острова и Невы с ее
386
четверпым устьем он представлял такое выгодное и обольсти-
тельное для ума преобразователя положение, что уже поздно
и грустно было бы ему думать о другом месте для новой столи-
цы. Он давно уже смотрел на Петербург, как на'свое творение,
любил его, как дитя своей творческой мысли; может быть, ему
самому не раз казалась трудною и отчаянною эта борьба с
дикою, суровою природою, с болотистою почвою, сырым и
нездоровым климатом, в краю пустынном и отдаленном от на-
селенных мест, откуда можно было получать продовольствие,—
но непреклонная сила воли надо всем восторжествовала;
гений упорен потому именно, что он — гений, и, чем тяжелее
борьба, охлаждающая слабых, тем больше для него наслаж-
дения развертывать перед миром и самим собою всё богатство
своих неисчерпаемых сил. Торжественна была минута, когда
при осмотре диких берегов Финского залива впервые заронилась
в душу Великого мысль основать здесь столицу будущей импе-
рии. В этой минуте была заключена целая поэма, обширная
и грандиозная; только великому поэту можно было разгадать и
охватить всё богатство ее содержания этими немногими стихами:
На берегу пустынных волн
Стоял Он, дум великих полн,
И вдаль глядел... Пред ним широко
Река неслася; бедный челн
По ней стремился одиноко.
По мшистым, топким берегам
Чернели избы здесь и там,
Приют убогого чухонца;
И лес, неведомый лучам
В тумане спрятанного солнца,
Кругом шумел...
И думал Он:
«Отсель грозить мы будем Шведу,
Здесь будет город заложен
На зло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море;
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам,
И запируем на просторе». г
Петербург строился экспромтом: в месяц делалось то, чего
бы стало делать на год. Воля одного человека победила и самую
природу. Казалось, сама судьба, вопреки всем расчетам ве-
роятностей, захотела забросить столицу Российской империй
в этот неприязненный и враждебный человеку природою и
климатом край, где небо бледнозелено, тощая травка мешается
с ползучим вереском, сухим мохом, болотными порослями
и серыми кочками, где царствует колючая сосна и печальная
ель и не всегда нарушает их томительное однообразие чахлая
береза — это растение севера; где болотистые испарения и раз-
литая в воздухе сырость проникают и каменные дома и кости
человека; где нет ни весны, ни лета, ни зимы, но круглый год
свирепствует гнилая и мокрая осень, которая пародирует то
весну, то лето, то зиму... Казалось, судьба хотела, чтобы
спавший дотоле непробудным сном русский человек кровавым
потом и отчаянною борьбою выработал свое будущее, ибо
прочны только тяжким трудом одержанные победы, только
страданиями и кровию стяжанные завоевания! Может быть, в
более благоприятном климате, среди менее враждебной приро-
ды, при отсутствии неодолимых препятствий русский человек
скоро возгордился бы своими легкими успехами, и его энер-
гия снова заснула бы, не успев даже и проснуться вполне.
И для того-то тот, кто послан ему был от бога, был не толь-
ко царем и повелителем, действовал не одним авторитетом,
но еще более собственным примером, который обезоруживал
закоснелое невежество и веками взлелеянную лень:
То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник,
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник! г
Несмотря на всю деятельность, которой история не пред-
ставляет подобного примера, Петербург, оставленный Петром
Великим, был слишком бедный и ничтожный городок, чтоб
о нем можно было говорить, как о чем-то важном. Казалось,
этому городку, обязанному своим насильственным существова-
нием воле великого человека, не суждено было пережить своего
строителя. Воля одного из его наследников могла осудить его
на вечное забвение или на ничтожное чахоточное существование.
Но здесь-то и является во всем блеске творческий гений Петра
Великого: его планы, его предначертания должны были про-
должаться вековечно. Таковы право и сила гения: он кладет
камень в основание новому зданию и оставляет его чертеж;
преемники Де^а, может быть, и хотели бы перенести здание
на другое место, да негде им взять такого прочного камня
в основание, ц камень, положенный гением, так велик, что
с человеческими силами нельзя и мечтать сдвинуть его...
Петербург не мог не продолжаться, потому что с его суще-
ствованием тесно было связано существование Российской
империи, сменившей собою Московское царство. И рос Петер-
бург не по дням, а по часам.
388
Прошло сто лет,— и юный град,
Полночных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознесся пышно, горделиво.
Где прежде финский рыболов,
Печальный пасынок природы,
Один у низких берегов
Бросал в неведомые воды
Свой ветхий невод, ныне там
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева,
Мосты повисли над водами;
Темнозелеными садами
Ее покрылись острова;
И перед младшею столицей
Главой склонилася Москва,
Как перед новою царицей
Порфироносная вдова. 1
Таким образом, Россия явилась вдруг с двумя столицами —
старою и новою, Москвою и Петербургом. Исключительность
этого обстоятельства не осталась без последствий, более или
менее важных. В то время, как рос и украшался Петербург,
по-своему изменялась и Москва. Вследствие неизбежного
вторжения в нее европеизма, с одной стороны, и в целости
сохранившегося элемента старинной неподвижности, с другой
стороны, она вышла каким-то причудливым городом, в
котором пестреют и мечутся в глаза перемешанные черты
европеизма и азиатизма. Раскинулась и растянулась она на
огромное пространство: кажется, куда огромный город! Апохо-
дите по ней, — и вы увидите, что ее обширности много спо-
собствуют длинные, предлинные заборы. Огромных зданий
в ней нет; самые большие дома не то, чтобы малы, да и не то,
чтобы велики; архитектурным достоинством они не щего-
ляют. В их архитектуру явно вмешался гений древнего Москов-
ского царства, который остался верен своему стремлению
к семейному удобству. Стоит час походить по кривым и косым
улицам Москвы,— и вы тотчас же заметите, что это город
патриархальной семейственности: дома стоят особняком,
почти при каждом есть довольно обширный двор, поросший
травою и окруженный службами. Самый бедный москвич,
если он женат, не может обойтись без погреба и при найме
389
квартиры более заботится о погребе, где будут храниться
его съестные припасы, нежели о комнатах, где он будет жить.
Нередко у самого бедного москвича, если он женат, любимей-
шая мечта целой его жизни — когда-нибудь перестать шатать-
ся по квартирам и зажить своим домком. И вот, с горем попо-
лам, призвав на помощь родное «авось», он покупает или
нанимает на известное число лет пустопорожнее место в каком-
нибудь захолустье и лет пять,*а иногда и десять, строит
домишко о трех окнах, покупая материалы то в долг, то по слу-
чаю, изворачиваясь так и сяк. И, наконец, наступает вожделен-
ный день переезда в собственный дом; домишко плох, да зато
свой и притом с двором,— стало быть, можно и кур водить,
и теленка есть где пасти; но главное, при домишке есть погреб—
чего же более?/Таких домишек в Москве неисчислимое множе-
ство, и они-то способствуют ее обширности, если не ее велико-
лепию. Эти домишки попадаются даже на лучших улицах
Москвы, между лучшими домами, так же, как хорошие (т. е. ка-
менные, в два и три этажа) попадаются в самых- отдаленных
и плохих улицах, между такими домишкамил Для русского,
который родился и жил безвыездно в Петербурге, Москва так
же точно изумительна, как и для иностранца. По дороге в
Москву наш петербуржец увидел бы, разумеется, Новгород
и Тверь, которые совсем не приготовили бы его к зрелищу
Москвы; хотя Новгород и древний город, но от древнего в нем
остался только его кремль, весьма невзрачного вида, с Софий-
ским собором, примечательным своею древностию, но ниогром-
ностию,ни изяществом.Улицы в Новегороде не кривы и не узки;
многие домы своею архитектурою и даже цветом напоминают
Петербург. Тверь тоже не даст нашему петербуржцу идеи о
Москве: ее улицы прямы и широки, а для губернского
города она довольно красива. Следовательно, въезжая в пер-
вый раз в Москву, наш петербуржец въедет в новый для него
мир. Тщетно будет он искать главной или лучшей московской
улицы, которую мог бы он сравнить с Невским проспектом.
Ему покажут Тверскую улицу,— и он с изумлением увидит
себя посреди кривой и узкой, по горе тянущейся улицы, с
небольшою площадкою с одной стороны, —улицы, на которой
самый огромный и самый красивый дом считался бы в Петер-
бурге весьма скромным со стороны огромности и изящества
домом; с странным чувством увидел бы он, привыкший к пря-
мым линиям и углам, что один дом выбежал на несколько
шагов на улицу, как будто бы для того, чтобы посмотреть,
что делается на ней, а другой отбежал на несколько шагов
назад, как будто из спеси или из скромности,— смотря по его
наружности; что между двумя довольно большими каменными
домами скромно и уютно поместился ветхий деревянный домиш-
390
ко и, прислонившись боковыми стенами своими к стенам со-
седних домов, кажется, не нарадуется тому, 4Tq они не дают
ему упасть и сверх того защищают его от холода и дождя;
что подле великолепного модного магазина лепится себе кро-
хотная табачная лавочка или грязная харчевня, или таковая
же пивная.^И еще более удивился бы наш петербуржец, по-
чувствовав, что в странном гротеске этой улицы есть своя
красота. И пошел бы он на Кузнецкий мост: там всё то же,
за исключением деревянных домишекУ'^ато. увидел бы он ка-
менные с модными магазинами, но до того миниатюрные, что
ему пришла бы в голову мысль — уж не заехал ли он — новый
Гулливер — в царство лилипутов...1 Хотя ни один истинный
петербуржец ничему не удивляется и ничем не восторгается,
но не удержался бы он от какого-нибудь громко произнесенного
междометия, если бы, пройдя круг опоясывающих Москву буль-
варов — лучшего ее украшения, которому Петербург имеет
полное право завидовать,— он, то спускаясь под гору, то по-
дымаясь в гору, видел бы со всех сторон амфитеатры крыш,
перемешанных с зеленью садов: будь при этом вместо церквей
минареты, он счел бы себя перенесенным в какой-нибудь вос-
точный город, о котором читал в Шехеразаде. И это зрелище
ему понравилось бы, и он, по крайней мере, в продолжение вес-
ны и лета охотно не стал бы искать столицы и города там, где
взамен этого есть такие живописные ландшафты...
ч'Многие улицы в Москве, как то: Тверская, Арбатская,
Поварская, Никитская, обе линии по сторонам Тверского
и Никитского бульваров, состоят преимущественно из «господ-
ских» (московское слово!) домов. И тут вы видите больше
удобства, чем огромности или изящества. Во всем и на всем
печать семейственности: и удобный дом, обширный, но тем
не менее для одного семейства, широкий двор, а у ворот, в лет-
ние вечера, многочисленная дворня. Везде разъединенность,
особность; каждый ншвет у себя дома и крепко отгораживается
от соседа. Это еще заметнее в Замоскворечье, этой чисто
купеческой и мещанской части Москвы: там окна завешены
занавесками, ворота на запор, при ударе в них раздается
сердитый лай цепной собаки, всё мертво или, лучше сказать,
сонно; дом или домишко похож на крепостцу, приготовившуюся
выдержать долговременную осаду. Везде семейство, и почти
анигде не видно города!..
В Москве много трактиров, и они всегда битком набиты
преимущественно тем народом, который в них только пьет
чаи нужно объяснять,о каком народе говорим мы: это народ,
выпивающий в день по пятнадцати самоваров, народ, который не
может жить без чаю, который пять раз пьет его дома и столько
же раз в трактирах. И если бы вы посмотрели на этот народ,
391
вы не удивились бы, что чай не расстроивает ему нерв, не
мешает спать, не портит зубов; вы подумали бы, что он безнака-
занно для здоровья может пудами употреблять опиум... Кон-
дитерских в Москве мало; в них покупают много, но посещают
их мало .^Гостиницы в Москве существуют преимущественно для
приезжающих или для холостой молодежи, любящей кутнуть.
Обедают в Москве больше дома. Там даже бедные холостые люди
по большей части любят обедать у себя дома, верные семейст-
венному характеру Москвы. Если же они обедают вне дома, то в
каком-нибудь знакомом им семействе, особенно у родных. Во-
обще , Москва, славная своим хлебосольством и гостеприимством,
чуждается жизни городской, общественной и любит обедать
у себя дома, семейно)/ Славится своими сытными обедами
Английский клуб в Москве; но попробуйте в нем пообедать—
и, несмотря на то, что вы будете сидеть между пятью стами
или более человек, вам непременно покажется, что вы пообе-
дали у родных. Что же касается до постоянных членов клуба,
они потому и любят в нем обедать, что им кажется, будто они
обедают у себя дома, в своем семействе. Характер семействен-
ности лежит на всем и во всем московском!
Родство даже до сих пор играет великую роль в Москве
Там никто не живет без родни. Если вы родились бобылем и
приехали жить в Москву,— вас сейчас женят, и у вас будет
огромное родство до семьдесят седьмого колена. Не любить
и не уважать родни в Москве считается хуже, чем вольнодум-
ством. Вы обязаны будете знать день рождения и именин по
крайней мере полутораста человек, и горе вам, если вы забу-
дете поздравить хоть одного из них. Это немножко хлопотно
и скучно, но ведь зато родство — священная вещь. Где развита
в такой степени семейственность, там родство не может не быть
в великом почете.
vTIo смерти Петра Великого Москва сделалась убежищем
опальных дворян высшего разряда и местом отдохновения
удалившихся от дел вельмож. Вследствие этого она получила
какой-то аристократический характер, который особенно раз-
вился в царствование Екатерины Второй. \ Кто не слышал о
широкой, распашной жизни вельмож в Москве? Кто не слы-
шал рассказов о том, как в своих великолепных палатах еже-
дневно угощали они столом и званого и незваного, и знако-
мого и незнакомого, и в городе и в деревне, где для всех отво-#
ряли свои пышные сады? Кто не слышал рассказов о их пирах,—
рассказов, похожих на отрывки из «Тысячи и одной ночи»?
Видите ли, что Москва и тут осталась верна своему древне-
московитскому элементу: чванство и чивость,1 распашная и
потешная жизнь в ней нашли свой приют! Но с предшество-
вавшего царствования Москва мало-помалу начала делаться
392
городом торговым, промышленным и мануфактурным. Она
одевает всю Россию своими бумажно-прядильными из-
делиями; ее отдаленные части, ее окрестности и ее уезд — всё
это усеяно фабриками и заводами, большими и малыми. И в
этом отношении не Петербургу тягаться с нею, потому что
самое ее положение почти в середине России назначило ей быть
центром внутренней промышленности.,И то ли будет она.в этом
отношении, когда железная дорога соединит ее с Петербургом,
и, как артерии от сердца, потянутся от нее шоссе в Ярославль,
в Казань, в Воронеж, в Харьков, в Киев и Одессу...1
v/Москва гордится своими историческими древностями, па-
мятниками, она — сама историческая древность и во внешнем
и во внутреннем отношении!уНо как она сама, так и ее допетров-
ские древности представляют странное зрелище смеси с новым:
от Кремля едва остался один чертеж, потому что его ежегодно
поправляют, а в нем возникают новые здания. Дух нового
веет и на Москву и стирает мало-помалу ее древний отпечаток.
Мы начали о Петербурге, а распространились о Москве;
но это совсем не отступление от главного предмета. У нас
две столицы: как же говорить об одной, не сравнивая ее с дру-
гою? Только через такое сравнение можем мы узнать особенно-
сти и характер каждой из них. Ничто в мире не существует
напрасно: если у нас две столицы — значит, каждая из них
необходима, а необходимость может заключаться только в
идее, которую выражает каждая из них. И потому Петербург
представляет собою идею, Москва — другую. В чем состоит
идея того и другого города, это можете узнать, только проведя
параллель между тем и другим. И потому мы не раз еще, говоря
о Петербурге, будем обращаться и к Москве. Пока мы нашли,
что отличительный характер Москвы — семейственность. Об-
ратимся к Петербургу.
О Петербурге привыкли думать, как о городе, построенном
даже не на болоте, а чуть ли не на воздухе. Многие не шутя
уверяют, что это город без исторической святыни, без преда-
ний, без связи с родною страною, город, построенный на сваях
и на расчете. Все эти мнения немного уж устарели, и их пора
бы оставить. Правда, коли хотите, в них есть своя сторона
истины, но зато много и лжи. Петербург построен Петром
Великим, как столица новой Российской империи,и Петербург-
город неисторический, без предания!.. Это нелепость, нестоя-
щая опровержения!2 Вся беда вышла из того, что Петербург
слишком молод для самого себя и совершенное дитя в сравне-
нии с старушкою Москвою. Так неужели молодой человек,
ознаменовавший свое вступление в жизнь великим подвигом,—
не исторический человек, потому что он мало жил; а старичок
какой-нибудь—исторический человек, потому что он много
393
жил? Не только много-жила, но и много испытала древняя
Москва, столица Московского царства; у ней есть своя истории—
никто не спорит против этого; но что же вся ее история в сравне-
нии с великим эпосом биографии Петра Великого? Ане тесно inn
связан Петербург с этою биографиею? Отвергать историческую
важность Петербурга не значит ли не уметь ценить Петра для
русской истории? Говоря об исторической святыне, спрашивают:
где у Петербурга эти памятники, над которыми пролетели века,
не разрушив их? Да, милостивые государи, таких памятни-
ков в Петербурге нет и быть не может, потому что сам он су-
ществует со дня своего заложения только сто сорок один год;
но зато он сам есть великий исторический памятник. Всюду
видите вы в нем живые следы его строителя, и для многих
(и в том числе и для нас) такие маленькие строения, как, на-
пример, домик па Петербургской стороне, дворец в Летнем
саду, дворец в Петергофе, стоят не одного, а многих Кремлей...
Что делать — у всякого свой вкус! Петербург построен на рас-
чете — правда; но чем же расчет ниже слепого случая? Мудрые
века говорят, что железный гвоздь, сделанный грубою рукою
деревенского кузнеца, выше всякого цветка, с такою* красотою
рожденного природою, — выше его в том отношении, что
он — произведение сознательного духа, а цветок есть про-
изведение непосредственной силы. Расчет есть одна из
сторон сознания. Говорят еще, что Петербург не имеет в себе
ничего оригинального, самобытного, что он есть какое-то
будто бы общее воплощение идеи столичного города и, как
две капли воды, похож на все столичные города в мире. Но на
какие же именно? На старые, каковы, например, Рим, Париж,
Лондон, он походить никак не может; стало быть, это сущая
неправда. Если он похож на какие-нибудь города, то, вероятно,
на большие города Северной Америки, которые, подобно ему,
тоже выстроены на расчете. И разве в этих городах нет своего,
оригинального? Разве в стенах города и в каждом камне его
видеть будущее не значит — видеть что-то оригинальное и при-
том прекрасно оригинальное? Но Петербург оригинальнее
всех городов Америки, потому что он есть новый город в старой
стране, следовательно, есть новая надежда, прекрасное буду-
щее этой страны. Что-нибудь одно: или реформа Петра Великого
была только великою историческою ошибкою, или Петербург
имеет необъятно великое значение для России. Что-нибудь
одно: или новое образование России, как ложное и призрачное,
скоро исчезнет совсем, не оставив по себе и следа; или Россия
навсегда и безвозвратно оторвана от своего прошедшего. В первом
случае, разумеется, Петербург — случайное и эфемерное по-
рождение эпохи, принявшей ошибочное направление, гриб,
который в одну ночь вырос и в один день высох; во втором
391
-случае Петербург есть необходимое и вековечное явление, вели-
чественный и крепкий дуб, который сосредоточит в себе все жиз-
ненные соки России. Некоторые доморощенные политики, счи-
тающие себя удивительно глубокомысленными, думают, что так
как де Петербург явился не непосредственно, вырос и расши-
рился не веками, а обязан своим существованием воле одного
человека, то другой человек, имеющий власть свыше, также
может оставить его, выстроить себе новый город на другом
конце России: мнение крайне детское! Такие дела не так легко
затеваются и исполняются. Был человек, который имел не толь-
ко власть, но и силу сотворить чудо, и был миг, когда эта
сила могла проявляться в таком чуде, — и потому для нового
чуда в этом роде потребуется опять два условия: не только
человек, но и миг. Произвол не производит ничего вели-
кого: великое исходит из разумной необходимости, следователь-
но, от бога. Произвол не состроит в короткое время великого
города; произвол может выстроить разве только вавилонскую
башню, следствием которой будет не возрождение страны
к великому будущему, а разделение языков. Гораздо легче
сказать — оставить Петербург, чем сделать это: язык без ко-
стей, по русской пословице, и может говорить, что ему угодно;
но дело не то, что пустое слово. Только господам Маниловым
легко строить в своей праздной фантазии мосты через пруды,
с лавками по обеим сторонам.
Иностранец Альгаротти сказал: «Петербург есть окно,
через которое Россия смотрит на Европу»,— счастливое выра-
жение, в немногих словах удачно схватившее великую мысль!1
И вот в чем заключается твердое основание Петербурга, а не
в сваях, на которых он построен и с которых его не так-то
легко сдвинуть! Вот в чем его идея и, следовательно, его ве-
ликое значение, его святое право на вековечное существова-
ние! Говорят, что Петербург выражает собою только внешний
европеизм. Положим, что и так; но при развитии России,
совершенно противоположном европейскому, т. е. при развитии
сверху вниз, а не снизу вверх, внешность имеет гораздо выс-
шее значение, большую важность, нежели как думают. Что
вы видите в поэзии Ломоносова? — Одну внешность, русские
слова, втиснутые в латинско-немецкую конструкцию; выпис-
ные мысли, каких и признака не было в обществе, среди ко-
торого и для которого писал Ломоносов свои реторические
стихи! И, однако ж, Ломоносова не без основания называют
отцом русской поэзии, которая тоже не без основания гордится,
например, хоть таким поэтом, как Пушкин. Нужно ли доказы-
вать, что если бы у нас не было заведено этой мертвой, подра-
жательной, чисто внешней поэзии,— то не родилась бы у нас
и живая, оригинальная и самобытная поэзия Пушкина? Нет,
395
это и без доказательств ясно, как день божий. Итак, иногда
и внешность чего-нибудь да стоит. Скажем более: внешнее
иногда влечет за собою внутреннее. Положим, что надеть фрак
или сюртук, вместо овчинного тулупа, синего армяка или
смурого кафтана, еще не значит сделаться европейцем; но от-
чего же у нас, в России, и учатся чему-нибудь, и занимаются
чтением, и обнаруживают и любовь и вкус к изящным искус-
ствам только люди, одевающиеся по-европейски? Что ни гово-
рите, а даже и фрак с сюртуком—предметы, кажется, совершен-
но внешние, не мало действуют на внутреннее благообразие
человека. Петр Великий это понимал, и отсюда его гонение на
бороды, охабни, терлики, шапки-мурмолки и все другие за-
ветные принадлежности московитского туалета.
Есть мудрые люди, которые презирают всем внешним; им
давай идею, любовь, дух, а на факты, на мир практический,
на будничную сторону жизни они не хотят и смотреть.. Есть
другие мудрые люди, которые, кроме фактов и дела, ни о чем
знать не хотят, а в идее и духе видят одни мечты. Первые из них
за особенную честь поставляют себе слушать с презрительным
видом, когда при них говорят о железной дороге. Эти средства
к возвышению нравственного достоинства страны им кажутся
й ложными и ничтожными; они всего ждут от чуда и думают,
что образование в одно прекрасное утро свалится прямо с неба,
а народ возьмет на себя труд только поднять его да проглотить
не жевавши. Мудрецы этого разряда давно уже ославлены
именем романтиков.1 Мудрецы второго разряда спят и вилят
шоссе, железные дороги, мануфактуры, торговлю, банки, об-
щества для разных спекуляций: в этом их идеал народного
и государственного блаженства; дух, идея в их глазах — вред-
ные или бесполезные мечты. Это классики нашего времени.
Не принадлежа ни к тем, ни к другим, мы в последних видим
хоть что-нибудь, тогда как в первых — виноваты — ровно ничего
не видим. Есть два способа проводить новый источник жизни
в застоявшийся организм общественного тела: первый—наука,
или учение, книгопечатание, в обширном значении этого слова,
как средство к распространению идей; второй— жизнь, разумея
под этим словом формы обыкновенной, ежедневной жиз-
ни, нравы, обычаи. Тот и другой способ равно важны, и послед-
ний едва ли еще не важнее в том отношении, что и само чтение,
и сама идея тогда только важны и действительны, когда вхо-
дят в жизнь, становятся, так сказать, обычаем или обыкнове-
нием. Нет ничего сильнее и крепче обычая: гораздо легче
убедить людей логикой в какой угодно истине, нежели пре-
клонить их к практическому применению этой истины, если
в этом мешает им обычай. Нам кажется, что на долю Петербур-
га преимущественно выпал этот второй способ распространения
396
и утверждения европеизма в русском обществе. ^Петербург
есть образец для всей России во всем, что касается до форм
жизни, начиная от моды до светского тона, от манеры класть
кирпичи до высших таинств архитектурного искусства, от ти-
пографского изящества до журналов, исключительно владею-
щих вниманием публики. Сравните петербургскую жизнь
с московскою — и в их различии или, лучше сказать, их про-
тивоположности вы сейчас увидите значение того и другого
города. Несмотря на узкость московских улиц, снабженных
тротуарами в пол-аршина шириною, они только днем бывают
тесны, и то далеко не все, и притом больше по причине их уз-
кости, чем по многолюдству. С десяти часов вечера .Москва
уже пустеет, и особенно зимою скучны и пустынны эти кривые
улицы с еще более кривыми переулками. Широкие улицы
Петербурга почти всегда оживлены народом, который куда-то
спешит, куда-то торопится. На них до двенадцати часов ночи
довольно людно, и до утра везде попадаются то там, то сям
запоздалые. Кондитерские полны народом; немцы, французы
и другие иностранцы, туземные и заезжие, пьют, едят и читают
газеты; русские больше пьют и едят, а некоторые пробегают
«Пчелу», «Инвалид» и иногда пристально читают толстые
журналы, переплетенные для удобства в особенные книжки,
по отделам: это охотники до литературы; охотников до политики
у нас вообще мало. Рестораны всегда полны; кухмистерские
заведения тожеуТут то же самое: пьют, едят, читают, курят,
играют на бильярде, и всё большею частию молча. Если и го-
ворят, то тихо, и то сосед с соседом; зато часто случается слы-
шать прегромкие голоса, которые нимало не женируются гово-
рить о предметах, нисколько для посторонних неинтересных,
например, о том, как Иван Семенович вчера остался без двух,
играя семь в червях, или о том, что Петр Николаевич получил
место, а Василий Степанович произведен в следующий чин,
и тому подобных литературных и политических новостях.
\/Дома в Петербурге, как известно, огромные. Петербуржец
о погребе не заботится: если не женат, он обедает в трактире;
женатый, он всё берет из лавочки. Дом, где нанимает он квар-
тиру, сущий Ноев ковчег, в котором можно найти по паре
всяких животных./ Редко случается узнать петербуржцу, кто
живет возле него, потому что и сверху, и снизу, и с боков его
живут люди, которые так же, как и он, заняты своим делом
и так же не имеют времени узнавать о нем, как и он о них.
Главное удобство в квартире, за которым гонится петербуржец,
состоит в том, чтобы ко всему быть поближе — и к месту своей
службы, и к месту, где всё можно достать и лучше и дешевле.
Последнего удобства он часто достигает в своем Ноевом ковчеге,
где есть и погребок, и кондитерская, и кухмистер, и магазины,
397
и портные, и сапожники, и всё на свете. Идея города больше
всего заключается в сплошной сосредоточенности всех удобств
в наиболее сжатом круге:У в этом отношении Петербург, несрав-
ненно больше город, чем Москва, и, может быть, один город во
всей России, где всё разбросано, разъединено, запечатлено се-
мейственностию. Если в Петербурге нет публичности' в истин-
ном значении этого слова, зато ужнет и домашнего или семей-
ственного затворничества: Петербург любит улицу, гулянье,
театр, кофейню, вокзал, словом, любит все общественные за-,
ведения. Этого пока еще немного, но зато из этого может
многое выйти впереди. Петербург не может жить без газет,
без афиш и разного рода объявлений; Петербург давно уже
привык, как к необходимости, к «Полицейской газете», к город-
ской почте. Едва проснувшись, петербуржец хочет тотчас же
знать, что дается сегодня на театрах, нет ли концерта, скач-
ки, гулянья с музыкою; словом, хочет знать всё, что составляет
сферу его удовольствий и рассеяний,— а для этого ему стоит
только протянуть руку к столу, если он получает все эти
известительные издания, или забежать в первую попавшуюся
кондитерскую. В Москве многие подписчики на «Московские
ведомости», выходящие три раза в неделю (по вторникам,
четверткам и субботам), посылают за ними только по субботам
и получают вдруг три нумера. Оно и удобно: под праздник
есть свободное время заняться новостями всего мира... Кроме
того, по неимению городской почты и рассыльных, надо по-
сылать своего человека в контору университетской типогра-
фии, а это не для всякого удобно и не для всех даже возможно
Для петербуржца заглянуть каждый день в «Пчелу» или
«Инвалид» — такая же необходимость, такой же обычай, как
напиться поутру чаю..Л*В противоположность Москве, огром-
ные домы в Петербурге днем не затворяются и доступны и через
ворота и через двери; ночью у ворот всегда можно найти двор-
ника или вызвать его звонком, следовательно, всегда можно
попасть в дом, в который вам непременно нужно попасть.
У дверей каждой квартиры видна ручка звонка, а на многих
дверях не только нумер, но и медная или железная дощечка
с именем занимающего квартируу'Хотя в Москве, улицы не длин-
ны, каждая носит особенное название и почти в каждой есть цер-
ковь, а иногда еще и не одна, почему легко бы, казалось, отыскать
кого нужно, если знаешь адрес; однако ж отыскивать там —
истинное мучение, если в доме есть не один жилец. Обык-
новенно, входите вы там на довольно большой двор, на
котором, кроме собаки или собак, ни одного живого существа;
спросить некого, надо стучаться в двери с вопросом: -не здесь ли
живет такой-то, потому что в Москве дворники редки, а
звонки еще и того реже. Нет никакой возможности ходить
398
по московским улицам, которые узки, кривы и наполнены
проезжающими. Надо быть москвичом, чтобы уметь смело
ходить дю ним, так же, как надо быть парижанином, чтобы,
ходя по Парижу, не пачкаться на его грязных улицах. Впро-
чем, сами москвичи ходить не любят; оттого извозчикам в Моск-
ве много работы. Извозчики там дешевы, но на плохих дрожках
и прескверных санях; дрожки везде скверны по самому их
устройству; это просто орудие пытки для допроса обвиненных;
но саней плохих в Петербурге не бывает: здесь самые скверные
санишки сделаны на манер будто бы хороших и покрыты по-
лостью из теленка, но похожего на медведя, а полость покрыта
чем-то вроде сукна. В Петербурге никто не сел бы на сани
без медведя!.. Впрочем, в Петербурге мало ездят; больше
ходят: оно и здорово, ибо движение есть лучшее и притом самое
дешевое средство против геморроя, да притом же в Петербурге
удобно ходить: гор и косогоров нет, всё ровно и гладко, тротуары
из плитняка, а инде и из гранита, широкие, ровные и во вся-
кое время года чистые, как полы.
Чтобы ближе познакомиться с обеими нашими столицами,
сравним между собою их народонаселение.
/Высшее сословие, или высший круг общества, во всех
городах в мире составляет собою нечто исключительное. Боль-
шой свет в Петербурге еще более, чем где-нибудь, есть истинная
terra incognita* для всех, кто не пользуется в нем правом
гражданства; это город в городе, государство в государстве.
Не посвященные в его таинства смотрят на него издалека,
на почтительном расстоянии, смотрят на него с завистью и
томлением, с какими путник, заблудившийся в песчаной
степи Аравии, смотрит на мираж, представляющийся ему
цветущим оазисом; но недоступный для них рай большого
света, стрегомый булавою швейцара и толпою официантов,
разодетых маркизами XVIII века, даже и не смотрит на этих
чающих для себя движения райской водц. Люди различных
слоев среднего сословия, от высшего до низшего, с напряжен-
ным вниманием прислушиваются к отдаленному и непонятному
для них гулу большого света и по-своему толкуют долетающие
до них отрывистые слова и речи, с упоением пересказывают
друг другу доходящие до их ушей анекдоты, искаженные их
простодушием. Словом, они так заботятся о большом свете,
как будто без него не могут дышать. Не довольствуясь этим,
они изо всех сил бьются, бедные, передразнивать быт большого
света и — a force de forger** — достигают до сладостной само-
уверенности, что и они — тоже большой свет. Конечно, насто-
* неведомая земля (латин.).— Ред.
** с помощью воображения (франц.).— Ред.
Я99
ящий большой свет очень бы добродушно рассмеялся, если б
узнал об этих бесчисленных претендентах на близкое родство
с ним; но от этого тем не менее страсть считать себя принад-
лежащим или прикосновенным к большому свету доходит
в средних сословиях Петербурга до исступления. Поэтому
в Петербурге счету нет различным кругам «большого света».
Все они отличаются со стороны высшего к низшему — вели-
чаво или лукаво насмешливым взглядом; а со стороны низшего
к высшему — досадою обиженного самолюбия, впрочем,
утешающего себя тем, что и мы де не отстанем от других и по-
стоим за себя в хорошем тоне. Хороший тон, это — точка по-
мешательства для петербургского жителя. Последний чинов-
ник, получающий не более семисот рублей жалованья, ради
хорошего тона отпускает при случае искаженную француз-
скую фразу — единственную, какую удалось ехму затвердить
из «Самоучителя»; из хорошего тона он одевается всегда у по-
рядочного портного и носит на руках хотя и засаленные, но
желтые перчатки. Девицы даже низших классов ужасно лю-
бят ввернуть в безграмотной русской записке безграмотную
французскую фразу,— и если вам понадобится писать к такой
девице, то ничем вы ей так не польстите, как смешением ниже-
городского с французским: этим вы ей покажете, что считаете
ее девицею образованною и «хорошего тона». Любят они также
и стишки, особенно из водевильных куплетов; но некоторые
возвышаются своим вкусом даже до поэзии г. Бенедиктова,—
и это девицы самых аристократических, самых бонтонных
кругов чиновнического сословия. Видите ли: Петербург
во всем себе верен: он стремится к высшей форме обществен-
ного быта. .УЙе такова в этом отношении Москва. В ней даже боль-
шой свет имеет свой особенный характер. Но кто не принадлежит
к нему, тот о нем и не заботится, будучи весь погружен в сферу
собственного сословия.
Ящэр корённого московского народонаселения составляет
купечество. Девять десятых этого многочисленного сословия
нбсят православную, от предков завещанную бороду, длин-
нополый сюртук синего сукна и ботфорты с кисточкою, скры-
вающие в себе оконечности плисовых или суконных брюк;
одна десятая позволяет себе брить бороду и, по одежде, по об-
разу жизни, вообще во внешности, походит на разночинцев
и даже дворян средней руки. Сколько старинных вельможе-
ских домов перешло теперь в собственность купечества! И вообще,
эти огромные здания, памятники уже отживших свой век нравов
и обычаев, почти все без исключения превратились или в казен-
ные учебные заведения, или, как мы уже сказали, поступили
в собственность богатого купечества. >/Как расположилось
и как живет в этих палатах и дворцах «погатенное» купечество,—
400
об этом любопытные могут справиться, между прочим, в повести
г. Вельтмана «Приезжий из уезда, или Суматоха в столице». Но не
в одних княжеских и графских палатах,— хороши также эти
купцы и в дорогих каретах и колясках, которые вихрем несут-
ся на превосходных лошадях, блистающих самою дорогою
сбруею: в экипаже сидит «поштенная» и весьма довольная
собою борода; возле нее помещается плотная и объемистая
масса ее дражайшей половины, разбеленная, разрумяненная,
обремененная жемчугами, иногда с платком на голове и с ко-
сичками от висков, но чаще в шляпке с перьями (прекрасный
пол даже и в купечестве далеко обогнал мужчин на пути евро-
пеизма!), а на запятках стоит сиделец в длиннополом жидовском
сюртуке, в рыжих сапогах с кисточками, пуховой шляпе и в
зеленых перчатках... Проходящие мимо купцы средней руки
и мещане с удовольствием пощелкивают языком, смотря на
лихих коней, и гордо приговаривают: «Вишь, как наши-то!»,
а дворяне, смотря из окон, с досадою думают: «Мужик прокля-
тый— развалился, как и бог знает кто!..» Для русского купца,
особенно москвича, толстая статистая лошадь и толстая ста-
тистая жена — первые блага в жизни... В Москве повсюду
встречаете вы купцов, и всё показывает вам, что Москва по пре-
имуществу город купеческого сословия. Ими населен Китай-го-
род; они исключительно завладели Замоскворечьем и ими же ки-
шат даже самые аристократические улицы и места в Москве, ка-
ковы Тверская, Тверской бульвар, Пречистенка, Остоженка, Ар-
батская, Поварская, Мясницкая и другие улицы ^Базисом этому
многочисленному сословию в Москве служит еще многочислен-
нейшее сословие: это — мещанство, которое создало себе ка-
кой-то особенный костюм из национального русского и из
басурманского немецкого, где неизбежно красуются зеленые
перчатки, пуховая шляпа или картуз такого устройства, в
котором равно изуродованы и опошлены и русский и иностран-
ный типы головной мужской одежды; выростковые сапоги,
в которых прячутся нанковые или суконные штанишки; сверху
что-то среднее между долгополым жидовским сюртуком и ку-
черским кафтаном; красная александрийская или ситцевая
рубаха с косым воротом, а на шее грязный пестрый платок.
Прекрасная половина этого сословия представляет своим костю-
мом такое же дикое смешение русской одежды с европейскою:
мещанки ходят большею частию (кроме уж самых бедных)
в платьях и шалях порядочных женщин, а волосы прячут
под шапочку, сделанную из цветного шелкового платка; бели-
ла, румяна и сурьма составляют неотъемлемую часть их самих,
точно так же, как стеклянные глаза, безжизненное лицо и чер-
ные зубы. Это мещанство есть везде, где только есть русский
город, даже большое торговое село. Тип этого мещанства
26 Белинский, т. VIII ^07
вполне постиг петербургский актер, г. Григорьев 2-й,—и этому-
то типу обязан он своим необыкновенным успехом на Александ-
рийском театре.
v'Ho в Москве есть еще другого рода среднее сословие —
образованное среднее сословие. Мы не считаем за нужное объяс-
нять нашим читателям, что мы разумеем вообще под образован-
ными сословиями: кому не известно, что у нас в России есть
резкая черта, которая отделяет необразованные сословия от
образованных и которая заключается, во-первых, в костюмах
и обычаях, обнаруживающих решительное притязание на евро-
пеизм; во-вторых, в любви к преферансу; в-третьих, в большем
или меньшем занятии чтением. Касательно последнего пункта
можно сказать с достоверностию, что кто читает постоянно хоть
«Московские ведомости», тот уже принадлежит к образованному
сословию, если кроме того он в одежде и обычаях придержи-
вается западного типа. К числу необходимых отличий, «обра-
зованного» человека от «необразованного» у нас полагается
и чин, хотя с некоторого времени и у нас уже начинают убеж-
даться, что и без чина так же можно быть образованным чело-
веком, как и невеждою с чином. Впрочем, подобное мнение
нисколько не проникло в низшие классы общества, — и мил-
лионер-купец, поглаживая свою бородку, смело претендует
на ум (благо плутоват и мастер надуть и недруга и друга),
но никогда на образованность. Различий и степеней между
«образованными» людьми у нас множество. Одни из них читают
только деловые бумаги и письма, до них лично касающиеся,
да еще календари и «Московские ведомости»; некоторые идут
далее—и постоянно читают «Северную пчелу»; есть такие,
которые читают решительно все русские журналы, газеты,
книги и брошюры и не читают ничего иностранного, даже
зная какой-нибудь иностранный язык; наконец, есть такие
esprits forts,* которые очень много читают на иностранных
языках и решительно ничего на своем родном; но «образо-
ваннейшими» должно почитать, без сомнения, тех немногих
у нас людей, которые, иногда заглядывая в русские журналы,
постоянно читают иностранные, изредка прочитывая русские
книги (благо хороших-то из них очень мало), часто читают
иностранные книги. Но еще многочисленнее оттенки нашей
образованности в отношении к одежде, обычаям и картам.
Есть у нас люди, которые европейскую одежду носят только
официально, но у себя дома, без гостей, постоянно пребывают
в татарских халатах, сафьянных сапогах и разного рода ермол-
ках; некоторые халату предпочитают ухарский архалух —ще-
гольство провинциальных лакеев; другие, напротив, и дома
* умники (франц.).— Ред.
402
остаются верны европейскому типу и ходят в пальто, в котором
могут без нарушения приличия принимать визиты запросто;
одни следуют постоянно моде, другие увлекаются венгерками,
казачьими шароварами и тому подобными удалыми, зали-
хватскими и ухарскими изобретениями провинциального изящ-
ного вкуса. В образе жизни главный оттенок различий состоит
в том, что одни поздно встают, обедают никак не ранее четырех
часов, вечером пьют чай никак не ранее десяти часов, и, чем
позже ложатся спать, тем лучше; а другие в этом отношении
более придерживаются старины. В обращении оттенки нашего
общества так бесчисленны, что нет никакой возможности и
говорить об них. Но в этом отношении все оттенки, от самого
высшего до самого низшего, имеют в себе то общего, что все
равно верны внешности, которая не обязывает ни к чему внут-
реннему: это та же одежда. В отношении к картам есть только
три различия: одни играют только в преферанс; другие только
в банк и в палки; третьи и в преферанс, и в банк, и в палки.
Различие кушей подразумевается само собою. В Петербурге
в преферанс играют по мастям и на семь не прикупают; в Москве
и провинции прикупают и на десять, без различия мастей.
Образованный класс в Москве довольно многочислен и чрез-
вычайно разнообразен. Несмотря на то, все москвичи очень
похожи друг на друга; к ним всегда будет итти эта характери-
стика, сделанная знаменитейшим москвичом Фамусовым:
От головы до пяток
На всех московских есть особый отпечаток.
Москвичи — люди нараспашку, истинные афиняне, только
на русско-московский лад. Они любят пожить и, в их смысле,
действительно хорошо живут. Кто не слышал о московском
английском клубе и его сытных обедах? Кроме английского
и немецкого клубов, теперь в Москве есть еще—дворянский. Кто
не слышал о московском хлебосольстве, гостеприимстве и раду-
шии? В каком другом городе в мире можете вы с таким удобством
и жениться и пообедать, как в Москве?.. Где, кроме Москвы, вы
можете, и служить, и торговать, и сочинять романы, и изда-
вать, журналы не для чего иного, как только для собственного
развлечения, для отдыха? Где лучше можете вы отдохнуть м
поправить свое здоровье, какие в Москве?Где, если не в Москве,
можете вы много говорить о своих трудах, настоящих и бу-
дущих, прослыть за деятельнейшего человека в мире — и в то же
время ровно ничего не делать?1 Где, кроме Москвы, можете вы
быть довольнее тем, что вы ничего не делаете, а время проводите
преприятно? Оттого-то в Москве так много заезжего праздного
народа, который собирается туда из провинции жуировать,
кутить, веселиться, жениться. Оттого-то там так много хала-
тов, венгерок, штатских панталон с лампасами и таких неви-
данных сюртуков с шнурами, которые, появившись на Нев-
ском проспекте, заставили бы смотреть на себя с ужасом всё
народонаселение Петербурга. В Москве есть, говорят, даже
шапки-мурмолки, вроде той, которую, по уверению москвичей,
носил еще Рюрик -1 Оттого-то, наконец, в Москве только .может
процветать цыганский хор Ильюшки. Лицо москвича никогда
не озабочено: оно добродушно и откровенно и смотрит так,
как будто хочет вам сказать: «А где вы сегодня обедаете?»
Кто хоть сколько-нибудь знает Москву, тот не может не знать,
что, кроме английского комфорта, есть еще и московский ком-
форт, иначе называемый «жизнью нараспашку». Москвичи
так резко отличаются от всех немосквичей, что, например,
московский барин, московская барыня, московская барышня,
московский поэт, московский мыслитель, московский литера-
тор, московский архивный юноша: всё это — типы, всё это —
слова технические, решительно непонятные для тех, кто не
живет в Москве. Это происходит от исключительного положения
Москвы, в которое постановила ее реформа Петра Великого.
Москва одна соединила в себе тройственную идею Оксфорда,
Манчестера и Реймса. Москва — город промышленный.
В Москве находится не только старейший, но и лучший русский
университет, привлекающий в нее свежую молодежь изо всех
концов России. Хотя значительная часть воспитанников этого
университета по окончании курса оставляет Москву, чтоб
хоть что-нибудь делать на этом свете, но всё же из них довольно
остается и в Москве. Эти остающиеся вместе с учащимися со-
ставляют собою особенное среднее сословие, в котором находятся
люди всех сословий. Их соединяет и подводит под общий уровень
образование или, по крайней мере, стремление к образованию.
Среднее сословие такого рода—оазис на песчаном грунте
всех других сословий. Такие оазисы находят( я во многих,
если не во всех, русских городах. Вином городе-такой оазис
состоит из пяти, в ином из двух, в ином и из одной только души,
а в некоторых городах и совсем нет таких оазисов—всё чистый
песок или чистый чернозем, поросший бурьяном и крапивою.
К особенной чести Москвы, никак нельзя не согласиться, что
в ней таких оазисов едва ли не- больше, чем в каком-нибудь
другом русском городе. Это происходит от двух причин: во-
первых, от исключительного положения Москвы, чуждой
всякого административного, бюрократического и официального
характера, ее значения и столицы и вместе огромного губерн-
ского города; во-вторых, от влияния Московского универси-
тета. Оттого в деле вопросов, касающихся до науки, искус-
ства, литературы, у москвичей больше простора, знания,
вкуса, такта, образованности, чем у большинства читающей
404
и даже пишущей петербургской публики. Это, повторяем,
лучшая сторона московского быта. Но на свете всё так чудно
устроено, что самое лучшее дело непременно' должно иметь
свою слабую сторону. Что нет в мире народа ученее немцев,—
это известно всякому: сами москвичи по науке не годятся
немцам — в ученики. Но зато и у немцев есть та слабая сторона,
что они до тридцати лет бывают буршами, а остальную — и
большую — половину жизни филистерами и поэтому не
имеют времени быть людьми. Так и в Москве: люди, поставив-
шие образованность целью своей жизни, сначала бывают моло-
дыми людьми, подающими о себе большие надежды, и потом,
если во-время не выедут из Москвы, делаются москвичами и
тогда уже перестают подавать о себе какие-нибудь надежды, как
люди, для которых прошла пора обещать, а пора исполнять
еще не наступила. Даже и молодые люди, «подающие о себе
большие надежды», в Москве имеют тот общий недостаток, что
часто смешивают между собою самые различные' и противо-
положные понятия, как то: стихотворство с делом, фантазии
праздного ума с мышлением. Многим из них (исключения редки)
стоит сочинить свою, а всего чаще вычитать готовую теорию
или фантазию о чем бы то ни было, — и они уже твердо решают-
ся видеть оправдание этой теории или этой фантазии в самой
действительности, — и чем более действительность противо-
речит их любимой мечте, тем упрямее убеждены они в ее без-
условном тождестве с действительностию. Отсюда игра слова-
ми, которые принимаются за дела, игра в понятия, которые
считаются фактами. Всё это очень невинно, но оттого не мень-
ше смешно. Что бы ни делали в жизни молодые люди, остав-
ляющие Москву для Петербурга,— они делают; москвичи же
ограничиваются только беседами и спорами о том, что должно
делать, беседами и спорами, часто очень умными, но всегда
решительно бесплодными. Страсть рассуждать и спорить есть
живая сторона москвичей; но дела из этих рассуждений и спо-
ров у них не выходит. Нигде нет столько мыслителей, поэтов,
талантов, даже гениев, особенно «высших натур», как в Москве;
но все они делаются более или менее известными вне Москвы
только тогда, как переедут в Петербург: тут они волею или
неволею или попадают в состав той толпы, которую всегда
бранили, и делаются простыми смертными, или действитель-
но находят какое бы то ни было поприще своим способностям,
часто более или менее замечательным, если и не гениаль-
ным. Нигде столько не говорят о литературе, как в Москве,
и, между тем, именно в Москве-то и нет никакой литератур-
ной деятельности, по крайней мере, теперь. Если там появится
журнал, то не ищите в нем ничего, кроме напыщенных толков
о мистическом значении Москвы, опирающихся на царь-пушке
405
и большом колоколе, как будто^ город Пе^ра Великого стоит
вне России и как будто исполин на Исаакиевской площади
не есть величайшая историческая святыня русского народа;
не ищите ничего, кроме множества посредственных стихо-
творений к деве, к луне, к Ивану Великому, Сухаревой башне,
а иногда — поверят ли? — к пенному вину, будто бы источнику
всего великого в русской народности; плохих повестей, запоз-
далых суждений о литературе, исполненных враждою к Западу
и прямыми и косвенными нападками на безнравственность
людей, не принадлежащих к приходу этого журнала и не удив-
ляющихся гениальности его сотрудников.1 Если выйдет бро-
шюрка, — это опять или не совсем образованные выходки
против будто бы гниющего Запада, или какие-нибудь детские
фантазии с самонадеянными притязаниями на открытие глу-
боких истин вроде тех, что Гоголь — не шутя наш Гомер,
а «Мертвые души» — единственный после «Илиады» тип истин-
ного эпоса.2
Разумеется, мы говорим здесь о слабых сторонах, не отрицая
возможности прекраснейших исключений из них. Везде есть
свое хорошее и, следовательно, свое слабое или недостаточное.
Петербург и Москва — две стороны или, лучше сказать, две
односторонности, которые могут со временем образовать своим
слиянием прекрасное и гармоническое' целое, привив друг
другу то, что в них есть лучшего. Время это близко: желез-
ная дорога деятельно делается...
Обратимся к Петербургу.
Низший слой народонаселения, собственно простой народ,
везде одинаков. Впрочем,петербургский простой народ несколь-
ко разнится от московского: кроме полугара и чая, он любит
еще и кофе и сигары, которыми даже лакомятся подгородные
мужики; а прекрасный пол петербургского простонародья
в лице кухарок и разного рода служанок чай и водку отнюдь
не считает необходимостию, а без кофею решительно не мо-
жет жить; подгородные крестьянки Петербурга забыли уже
национальную русскую пляску для французской кадрили,
которую танцуют под звуки гармоники, ими самими извлека-
емые: влияние лукавого Запада, рассчитанное следствие его
адских козней! Петербургские швейки и вообще все простые
женщины, усвоившие себе европейский костюм, предпочи-
тают шляпки чепцам, тогда как в Москве наоборот, и вообще
одеваются с большим вкусом против московских женщин
даже не одного с ними сословия. То же должно сказать и о муж-
чинах: к какому сословию принадлежит иной служитель или
мастеровой, это можно узнать только по его манерам, но не
всегда по его платью. Это опять влияние того же лукавого
Запада! Далее, в нашей книге благосклонный читатель со
406
временем найдет описание так называемых «лакейских балов»,
о которых в Москве люди этого сословия еще и не мечтали.1
Говоря о Москве, мы нарочно распространились о купеческом
и мещанском сословиях, как о самых характеристических
ее принадлежностях. Без всякого сомнения, мещане, вроде
тех, которых так удачно представляет на сцене Александрий-
ского театра г. Григорьев 2-й, есть и в Петербурге и притом
еще в довольном количестве; но здесь они как будто не у себя
дома, как будто в гостях, как будто колонисты или заезжие ино-
странцы. Петербургский немец более их туземец петербургский.
На улицах Петербурга они попадаются гораздо реже, чем в
Москве; их надо искать на Щукином, в овощных лавках, в мяс-
ных рядах и всякого рода маленьких лавочках, которые рас-
сыпаны там и сям по Петербургу. Мещане — сидельцы и при-
казчики в лавках, находящихся на более видных улицах Петер-
бурга,—как-то цивилизованнее своих московских собратий.
Вообще же, все они так перетасованы в петербургском народо-
населении, что не бросаются в глаза прежде всего,как в Москве;
скажем более: в Петербурге они как-то совсем незаметны. И вот
почему мы думаем, что г. Григорьев 2-й не имел бы такого
успеха на московской сцене, каким пользуется он на петер-
бургской: представляемый им тип, конечно,— не невидаль
в Петербурге, но в то же время он — и не такое обыкновенное
явление, которое своим резким контрастом с нравами преобла-
дающего сословия в Петербурге могло бы не возбуждать гром-
кого и веселого смеха на свой счет. Что же касается до петер-
бургского купечества,— оно резко отличается от московского.
Купцов с бородами, особенно богатых, в Петербурге очень
мало, и они кажутся решительными колонистами в этом оевро-
пеившемся городе; они даже выбрали особенные улицы своим
исключительным местом жительства: это — Троицкий пере-
улок, улицы, сопредельные Пяти углам, и около старообряд-
ческой церкви. В Петербурге множество купцов из немцев,
даже англичан, и потому большая часть даже русских купцов
смотрят не купчинами, а негоциантами, и их не отличить от
сплошной массы, составляющей петербургское среднее сословие.
Наконец, мы дошли до главного (по его многочисленности
и общности его физиономии) «петербургского сословия». Извест-
но, что ни в каком городе в мире нет столько молодых, пожилых
и даже старых бездомных людей, как в Петербурге, и нигде
оседлые и семейные так не похожи на бездомных, как в Петер-
бурге. В этом отношении Петербург — антипод Москвы.
Это резкое различие объясняется отношениями, в которых
оба города находятся к России. Петербург —<■ центр правитель-
ства, город по преимуществу административный, бюрократи-
ческий" и официальный. Едва ли не целая треть его народо-
407
населения состоит из военных, и число штатских чиновников
едва ли еще не превышает собою числа военных офицеров.
В Петербурге всё служит, всё хлопочет о месте или об опреде-
лении на службуУВ Москве вы часто можете слышать вопрос:
«Чем вы занимаетесь?» В Петербурге этот вопрос решительно
заменен вопросом: «Где вы служите?» Слово «чиновник» в Петер-
бурге такое же типическое, как в Москве «барин», «барыня»
и т. д. Чиновник — это туземец, истый гражданин Петербурга.
Если к вам пришлют лакея, мальчика, девочку хоть пяти лет,
каждый из этих посланных, отыскивая в доме вашу квартиру,
будет спрашивать у дворника или и у самого вас: «Здесь ли
живет чиновник такой-то?» хотя бы вы не имели никакого чина
и нигде не служили и никогда не намеревались служить. Та-
кой уж петербургский «норов»! Петербургский житель вечно
болен лихорадкою деятельности; часто он в сущности делает
ничего, в отличие от москвича, который ничего не делает, но
«ничего» петербургского жителя для него самого всегда есть
«нечто»: по крайней мере, он всегда знает, из чего хлопочет.
Москвичи, бог их знает, как нашли тайну всё на свете делать
так, как в Петербурге отдыхают или ничего не делают. В самом
деле, даже визит, прогулка, обед — всё это петербуржец ис-
правляет с озабоченным видом, как будто боясь опоздать или по-
терять дорогое время, и на всё это решается он не всегда без
цели и без расчета. В Москве даже солидные люди молчат
только тогда, когда спят, а юноши, особенно «подающие о себе
большие надежды», говорят даже и во сне, а потом даже иногда
печатают, если им случится сказать во сне что-нибудь хоро-
шее, — чем и должно объяснять иные литературные явления
в Москве. Петербуржец, если он человек солидный, скуп на
слова, если они не ведут ни к какой положительной цели. Лицо
москвича открыто, добродушно, беззаботно, весело, привет-
ливо; москвич всегда рад заговорить и заспорить с вами о чем
угодно, и в разговоре москвич откровенен. Лицо петербуржца
всегда озабочено и пасмурно; петербуржец всегда вежлив,
часто даже любезен, но как-то холодно и осторожно; если раз-
говорится, то о предметах самых обыкновенных; серьезно он гово-
рит только о службе, а спорить и рассуждать ни о чем не любит.
По лигду москвича видно, что он доволен людьми и миром; по
лицу петербуржца видно, что он доволен — самим собою, если,
разумеется, дела его идут хорошо. Отсюда проистекает его
тонкая наблюдательность; от этого беспрестанно вспыхивает
его тонкая'«риния: он сейчас, заметщ4 если ваши сапоги не
хорошо вычищены или у ваших панталон оборвалась штрип-
ка, а у жилета висит готовая оборваться пуговка, заметит —
и улыбнется лукаво, самодовольно... В этой улыбке, впрочем,
и состоит вся его ирония. Москвич снисходителен ко всякому
408
туалету и незамечателен вообще во всем, что касается до наруж"
ности. Прежде всего он требует, чтоб вы были — или добрый
малый, или человек с душою и сердцем... При первой же встре-
че он с вами заспорит и только тогда начнет иронически улы-
баться, когда увидит, что ваши мнения не сходятся с мнениями
кружка, в котором он ораторствует или в котором он слушает,
как другие ораторствуют, и который он непременно считает за
литературную или философскую «партию». Вообще всякий моск-
вич, к какому бы званию ни принадлежал он, вполне доволен
жизнию, потому что доволен Москвою и по-своему умеет на-
слаждаться жизнию, потому что по-своему он живет широко,
раздольно, нараспашку. В чем заключается его наслаждение
жизнию — это другой вопрос. Умные люди давно уже согла-
сились между собою, что крепкий сон, сильный аппетит, здо-
ровый желудок, внушающие уважение размеры брюшных
полостей, полное и румяное лицо и, наконец, завидная способ-
ность быть всегда в добром расположении духа суть самое
прочное основание истинного счастия в сем подлунном мире.
Москвичи, как умные люди, вполне соглашаясь с этим, думают
еще, что чем менее человек о чем-нибудь заботится серьезно,
чем менее что-нибудь делает и чем более обо всем говорит,
тем он счастливее. И едва ли они не правы в этом отношении,
счастливые мудрецы! Зато один вид москвича возбуждает
в вас аппетит и охоту говорить много, горячо, с убеждением,
но решительно без всякой цели и без всякого результата!
Не такое действие производит на душу наблюдателя вид петер-
бургского жителя. Он редко бывает румян, часто бывает бледен,
но всего чаще его лицо отзывается геморроидальным колоритом,
свойственным петербургскому небу; и на этом лице почти
всегда видна бывает забота, что-то беспокойное, тревожное
и вместе с этим какое-то довольство самим собою, что-то похо-
жее на непобедимое убеждение в собственном достоинстве.
у Петербургский житель никогда не ложится спать ранее двух
часов ночи, а иногда и совсем не ложится; но это не мешает
ему в девять часов утра сидеть уже за делом или быть в де-
партаменте. После обеда он непременно в театре, на вечере,
на бале, в концерте, в маскараде, за картами, на гуляиьи,
смотря по времени года. Он успевает везде и, как работает,
так и наслаждается торопливо, часто поглядывая на часы,
как будто боясь, что у него не хватит времени. Москвич —
предобрейший человек, доверчив, разговорчив .и особенно
наклонен к дружбе. Педрр&уржец, напротив, Тт^т^отюрлив,.
на других смотрит с недоверчивостию и с чувством собственного
достоинства: ему как будто всё кажется, что он или занят
деловыми бумагами, или играет в преферанс, а известно, что
важные занятия требуют внимания и молчаливости. Петер-
409
буржец резко отличается от москвича даже в способе наслаж-
даться: в столе и винах он ищет утонченного гастрономиче-
ского изящества, а не излишества, не разливанного моря.
В обществе он решится лучше скучать,нежели, предавшись обая-
нию живого разговора, манкировать перед чинностию и цере-
монностию, в которых он привык видеть приличие и хороший
тон У Исключение остается за холостыми пирушками: русский
человек кутит одинаково во всех концах России, и в его
кутеже всегда равно проглядывает какое-то степное раздолье,
напоминающее древненовгородские нравы.
В Москве нет чиновников. Порядочные люди в Москве,
к чести их, вне места своей службы, умеют быть просто людьми,
так что и не догадаешься, что они служат. Низший класс бю-
рократии там слывет еще под.именем «приказных» и мало за-
метен, разумеется, для тех, кто не имеет до них дела, и зато,
разумеется, тем заметнее для тех, кому есть до них нужда.
Военных в Москве мало; притом многие из них являются туда на
время, в отпуск. Словом, в Москве почти не заметно ничего офи-
циального, и петербургский чиновник в Москве есть такое же
странное и удивительное явление, как московский мыслитель в
Петербурге. Хотя москвич вообще оригинальнее и как будто
самобытнее петербуржца, однако, тем не менее, он очень скоро
свыкается с Петербургом, если переедет в него жить» Куда
деваются высокопарные мечты, идеалы, теории, фантазии!
Петербург в этом отношении пробный камень человека: кто,
живя в нем, не увлекся водоворотом призрачной жизни,
умел сберечь и душу и сердце не на счет здравого смысла,
сохранить свое человеческое достоинство, не предаваясь дон-
кихотству,— тому смело можете вы протянуть руку, как че-
ловеку... Петербург имеет на некоторые натуры отрезвляю-
щее свойство: сначала кажется вам, что от его атмосферы,
словно листья с дерева, спадают с вас самые дорогие убеждения;
но скоро замечаете вы, что то не убеждения, а мечты, порож-
денные праздною жизнию и решительным незнанием действи-
тельности,— и вы остаетесь, может быть, с тяжелою грустью,
но в этой грусти так много святого, человеческого...1 Что
мечты! Самые обольстительные из них не стоят в глазах дель-
ного (в разумном значении этого слова) человека самой горькой
истины, потому что счастие глупца есть ложь, тогда как стра-
дание дельного человека есть истина и притом плодотворная
в будущем...
Для дополнения нашей картины выпишем несколько строк о
Москве и Петербурге из одной старой статьи, которая так хоро-
ша, что в ней многое осталось новым и по прошествии семи лет.*
* «Современник» 1837, т. VI, стр. 403.
410
Петербург весь шевелится, от погребов до чердака; с полночи на-
чинает печь французские хлебы, которые назавтра все съест разнопле-
менный народ, и во всю ночь то один глаз его светитбя, то другой;
Москва ночью вся спит и на другой день, перекрестившись и поклонив-
шись на все четыре стороны, выезжает с калачами на рынок. Москва жен-
ского рода, Петербург — мужеского. В Москве всё невесты, в Петер-
бурге — всё женихи. Петербург наблюдает большое приличие в своей
одежде, не любит пестрых цветов и никаких резких и дерзких отсту-
плений от моды; зато Москва требует, если уж пошло па моду,— чтоб
во всей форме была мода: если талия длинна, то она пускает ее еще длин-
нее; если отвороты фрака велики, то у ней, как сарайные двери. ^Петер-
бург — аккуратный человек, совершенный немец, на всё глядит с расче-
том и прежде, нежели задумает дать вечеринку, посмотрит в карман;
Москва — русский,дворянин, и если уж веселится, то веселится до упаду
и не заботится о том, что уже хватает больше того, сколько находится
в кармане; она не любит середины. Москва всегда едет, завернувшись
в медвежью шубу и большею частию на обед; Петербург в байковом сюр-
туке, заложив обе руки в карман, летит во всю прыть на биржу или
в «должность». Москва гуляет до четырех, часов ночи и на другой день
не подымается с постели раньше второго часа; Петербург тоже гуляет
до четырех часов, по на другой день, как ни в чем не бывало, в девять
часов спешит в своем* байковом сюртуке в присутствие. В Москву
тащится Русь с деньгами в кармане и возвращается налегке; в Петер-
бург едут люди безденежные и разъезжаются во все стороны света с
изрядным капиталом^ В Москву тащится Русь в зимних кибитках по
зимним ухабам сбывать и покупать;—в Петербург идет1 русский народ
пешком летнею порою строить и работать. Москва — кладовая: она
наваливает тюки да вьюки, на мелкого продавца и смотреть не хочет;
Петербург весь расточился по кусочкам, разделился, разложился на
лавочки и магазины ш ловит мелких покупщиков; Москва говорит:
«Коли нужно покупщику, сыщет». Петербург сует вывеску под самый
нос, подкапывается под ваш пол с «ренским погребом» и ставит
извозчичью биржу в самые двери вашего дома; Москва не глядит на
своих жителей, а шлет товары во всю Русь. Петербург продаст
галстухи и перчатки своим чиновникам \/Москва — большой гостиный
двор; Петербург — светлый , магазин. Москва нужна России; для
Петербурга нужна Россия4/ В Москве редко встретишь гербовую
пуговицу на фраке; в Петербурге нет фраков без гербовых пуговиц.
Петербург люоит подтрунить над Москвою, над ее неловкостью и без-
вкусием; Москва кольнет Петербург тем, что он не умеет говорить по-
русски. В Петербурге, на Невском проспекте, гуляют в два часа люди,
как будто сошедшие с журнальных модных картинок, выставляемых
в окна; даже старухи с такими узенькими талиями, что делается смешно;
на гуляньях в Москве всегда попадется в самой середине модной толпы
какая-нибудь матушка с платком на голове и уже совершенно без вся-
кой талии.2
Мы выпустили несколько строк из этого отрывка, потому
что они уже устарели и без комментарий не годятся. Кроме это-
го, нельзя оставить без замечания.фразы: «Москва нужна Рос-
сии; для Петербурга нужна Россия». Эта фраза более остроумна,
чем справедлива. Петербург так же нужен России, как и Моск-
ва, а Россия так же нужна для Москвы, как и для Петербурга.
Нельзя отнять важного значения у Москвы, хотя и нельзя
еще сказать, в чем именно оно состоит. Значение самого
411
Петербурга яснее пока a priori, чем a posteriori. * Это оттого,
что мы всё еще находимся в настоящем моменте нашей истории;
наше прошедшее так еще невелико, что по нем мы можем
только догадываться о будущем, а не говорить о нем утверди-
тельно. Мы всё еще в переходном положении. Поэтому мудрено
схватить верно и определенно характеристику обоих городов.
Говоря о том, что они теперь, всё надо думать, чем они могут
сделаться в будущем. Может быть, назначение Москвы состоит
в удержании национального начала (сущности которого,
как сущности многих вещей мира сего, пока нет возможности
определить) и в противоборстве иноземному влиянию, кото-
рое могло бы оставаться решительно внешним, а потому и
бесплодным, если б не встречало на своем пути национального
элемента и не боролось с ним. Всё живое есть результат борьбы;
всё, что является и утверждается без борьбы, всё то мертво.
Несмотря на видимую падкость Москвы до новых мнений
или, пожалуй, и до новых идей,— она, моя матушка, до сих
пор живет всё по-старому и не тужит. С этими идеями она
обращается как-то по-немецки: идеи у ней сами по себе, а жизнь
сама по себе. Ясно, что в ней есть свое собственное консерва-
тивное начало, которое только уступает, и то понемногу и
медленно, новизне, но не покоряется ей. И представитель этой
новизны есть Петербург, и в этом его великое значение для Рос-
сии. Петербургне заносится идеями; он человек положительный
и рассудительный. Своего байкового сюртука он никогда не
назовет римскою тогою; он лучше будет играть в преферанс, не-
жели хлопотать о невозможном; его не удивишь ни теориями,
ни умозрениями, а мечты он терпеть не может; стоять на болоте
ему не совсем приятно, но всё-таки лучше, чем держаться без
всяких подпор на воздухе. Его закон — нудящая сила обсто-
ятельств, и он готов сделаться чем угодно, если это угодно будет
обстоятельствам. Поэтому его мудрено определить на осно-
вании того, чем он был и что он есть. Ни один петербуржец
не лезет в гении и не мечтает переделывать действительности:
он слишком хорошо ее знает, чтоб не смиряться перед ее силою.
Гении родятся сотнями только там, где, вследствие обстоя-
тельств, царствует полное неведение того, что называется
действительностию, где каждьгй собою меряет весь мир и мечты
своей праздношатающейся фантазии принимает за несомнен-
ные факты истории и современной действительности. В Пе-
тербурге каждый является на своем месте и самим собою, пото-
му что, если бы в нем кто-нибудь объявил притязания быть
лучше и выше других, ему сказали бы: «А ну-те, попробуйте!»
Словом, Петербург не верит, а требует дела. В нем каждый
* до рассмотрения, чем после (латин.).— Ред.
412
стремится к своей цели, и, какова бы ни была его цель, пе-
тербуржец ее достигает. Это имеет свою пользу и притом боль-
шую: какова бы ни была деятельность, но привычка и приоб-
ретаемое через нее уменье действовать — великое дело. Кто
не сидел сложа руки и тогда, как нечего было делать, тот
сумеет действовать, когда настанет для этого время. Город—
не то, что человек; для него и сто лет не бог знает какое время.
Короче: мы думаем, что Петербургу назначено всегда трудить-
ся и делать, так же как Москве подготовлять делателей. Это
видно и теперь: сколько молодых людей, окончивших в Москов-
ском университете курс наук, приезжает в Петербург на служ-
бу! Вследствие влияния Московского университета и вслед-
ствие тихого, провинциального положения Москвы в ней,
говоря вообще, 'читают не больше, чем в Петербурге, но в деле
вопросов науки, искусства, литературы москвичи обнаружи-
вают больше простора, знания, вкуса, такта, образованности,
чем большинство петербургской читающей и рассуждающей
публики. Вследствие тех же самых обстоятельств в Москве
больше, чем в Петербурге, молодых людей, способных к делу;
но делают что-нибудь они опять-таки только в Петербурге,
а в Москве только говорят о том, что бы и как бы они делали,
ясли бы стали что-нибудь дедать.
(РЕЦЕНЗИИ, НОЯБРЬ 1844 г.>
87. Александрийский театр. Щепкин на петербургской сцене. *
На прошлой неделе, когда дилетанты приходили в восторг
от «Отелло», исполняемого на Большом театре, — в Алексан-
дрийском, в последний день октября, в бенефис г. Караты-
гина 2-го, публика прощалась с знаменитым московским ар-
тистом Щепкиным, которого она успела полюбить так горячо
в короткий срок пребывания его в Петербурге. И как проща-
лась она?.. Надобно было присутствовать .при этом, чтоб ви-
деть торжество гениального артиста и умилительное выраже-
ние привязанности к нему публики. Еще в начале спектакля,
в возобновленной пьесе «Ссора, или Два соседа», публика
приняла Щепкина, превосходно выполнившего роль Вспышки-
на, с необыкновенным радушием и восторгом; но когда, нако-
нец, в последний раз поднялся занавес и начались сцены из
«Наталки-Полтавки», восторг публики доходил до высочай-
шей степени... Каждый романс публика заставляла Щепкина
повторить несколько раз. Когда же всё, что заключалось в этих
сценах, выбранных нарочно для Щепкина, было пропето
и повторено и занавес должен был бы опуститься, Щепкинг
тронутый и взволнованный, как бы поняв грустное чувство
публики, задержал еще на мгновение минуту расставанья
и запел эти восхитительные по своей простоте и грации купле-
ты из пьесы «Москаль-чарывник», которыми в течение своего
пребывания в Петербурге постоянно приводил в- восторг пуб-
лику... Невозможно описать восторга благодарных зрителей.
Едва только Щепкин окончил последний куплет, как громкие
рукоплескания и восклицания: «браво! фора! bis!» загремели
со всех сторон, и потом вдруг всё смолкло, и в театре сделалось
так тихо, что можно было слышать малейший звук. Щепкин
снова пропел этот романс — и опять театр загремел рукопле-
сканиями и криками «браво» и «фора»! И опять ему должно
было петь. По окончании романса в третий раз рукоплескания
и крики одобрения не умолкали, по крайней мере, в течение
пяти минут. Оглушителен был восторженный крик этой тро-
нутой и взволнованной массы, наполнявшей театр сверху
U4
, дониза. Наконец, занавес опустился; начались вызовы. Надоб-
но было не быть в театре в этот вечер, чтоб не умилиться да
глубины души сценою, которую мы сейчас опишем. Семь раз
опускался занавес и семь раз поднимался снова; семь раз ухо-
дил и снова являлся тронутый артист перед публикою, встре-
чаемый и сопровождаемый громкими криками и рукоплеска-
ниями. Вся публика встала с своих мест, но никто не думал
идти из театра: каждому хотелось хоть сколько-нибудь воз-
дать гениальному артисту за наслаждения, которые он щедро
расточал зрителям; каждому жаль было, что, быть может,
долго уже не придется увидеть Щепкина на петербургской
сцене/и каждому хотелось хоть на секунду остановить время
расставанья. Но нельзя же было вызывать до утра: сцена
вызовов уже и так продлилась за полчаса; надобно было кон-
чить, дать отдых собственным рукам, собственным чувствам,
дать отдых артисту, которого всё это не могло порядочно не
измучить, потому что сильное торжество так же утомляет,
как и сильное горе.
Торжество Щепкина было таково, какие редки вообще,
еще более редки в сфере русского драматического искусства,
и тем более оно замечательно, что было вполне заслуженное..
Щепкин своим пребыванием в Петербурге сделал решительный
переворот на русской сцене. Посещение его будет долго памятно,,
потому что бросило семена, которые не могут не принесть пло-
дов. Одно уже то, что Щепкин слухами о своем необыкновенном
искусстве и даровании, которые блистательно оправдывались
на деле, заставил посещать Александрийский театр тех, кото-
рые давно уже не посещали его,— чего-нибудь да стоит. Сверх
того, Щепкин произвел благодетельное влияние вообще на
публику Александрийского театра, приблизив ее к настоящему
понятию о том, что такое драматическое искусство и что такое
истинный актер. А публика Александрийского театра, должно
признаться,— была далека от истинного ггонятия о таких
вещах. В понятии ее существовали и существуют доныне два
рода артистов — трагические и комические. Поэтому при появ-
лении на сцене г. Каратыгина 1-го она считает непременною
своею обязаыностию — приходить в ужас и восторгаться;
при появлении г-на Мартынова, напротив, она непременно
готовится хохотать, потому что убеждена, что он, как актер,
по ее понятиям, комический, должен смешить. И долго бы еще
оставалась она в этом убеждении, если б Щепкин несколько
не поколебал его очень простым образом: при появлении его
она не знала и до сей поры не знает, какой он актер — тра-
гический или комический, ибо он не подходит ни под одну из
известных ей мерок. Отчего же так?— Оттого, что, говоря
собственно, ни трагических, ни комических актеров в природе^
Ш
нет и быть не может, как нет и быть не может людей с одним
патетическим элементом в характере, без примеси чего-нибудь
смешного, и наоборот. Отсюда, следовательно, не может
быть (мы говорим о новейшей драме, изображающей действи-
тельность, как она есть) и ролей ни трагических, ни комических
по преимуществу. Истинный актер изображает характер,
страсть, развиваемую автором, и чем вернее, полнее пере-
даст он ее, какова бы она ни была, возвышенная или низкая,
тем более он истинный актер. Если вы согласились в том,
что я сейчас сказал, то нетрудно вам будет согласиться, что
и разделение театральных пьес на трагедии и комедии в том
смысле, как вы его понимаете, ложно. «Ревизор» Гоголя столь-
ко же трагедия, сколько и комедия. Что чувствуете вы, когда
в последнем акте торжествующий городничий «распекает»
купцов и еще прежде в бешеном восторге говорит эти слова:
«Ведь почему хочется быть генералом?— Потому что, случится,
поедешь куда-нибудь, фельдъегери и адъютанты поскачут
везде вперед: лошадей! И там на станциях никому не дадут,
всё дожидается: все эти титулярные, капитаны, городничие,
а ты себе и в ус не дуешь, обедаешь где-нибудь у губернатора
и там: стой, городничий! Ха! ха! ха! Вот что, канальство,
-заманчиво!» — что вы чувствуете при этих словах,— охоту
ли смеяться, или вам становится страшно?.. Что до меня,
эти слова всегда наводят на меня ужас. В этих словах и вооб-
ще во всем пятом акте, до появления почтмейстера с письмом,
высказывается весь городничий: вы видите, что, по понятию
его, быть генералом — значит чваниться и павлиниться перед
низшими и видеть перед собою их унижение и проч. и проч...
Представьте же себе такого человека действительно генералом...
-захочется ли вам смеяться?.. В сценах, на которые мы указали,
высказывается торжество грубой животной натуры, страсть
доходит до бешено-исступленного выражения... На основании
всего этого мы думаем, что такую роль, как роль городничего,
мог бы взять на себя даже г. Каратыгин 1-й (как ни странны
покажутся слова наши публике Александрийского театра);
мы убеждены, что если не теперь,— когда он уже привык к
так называемой трагической форме, то несколько лет прежде
эта роль не была бы нисколько вне средств его, за что ручается
нам его дарование... С точки зрения, которую мы старались
показать, Щепкин — актер более всех других русских актеров.
Он совершенно сбил с толку обычных посетителей Александрий-
ского театра (которые, впрочем, в те спектакли, когда играл
Щепкин, составляли только часть публики), появляясь перед
ними то в роли матроса (в пьесе того же имени), где от игры его
невозможно не плакать, то в роли городничего (в «Ревизоре»),
где от некоторых сцен становится страшно, то в небольших
416
и разнообразных ролях нескольких новых и возобновленных
пьес, где доводилось ему и смешить, и трогать. Еще в заслугу,
и немаловажную, ставим мы Щепкину то, что он умел помирить
александрийскую публику с пьесами Гоголя и показать ей,
что эти пьесы совсем не хуже «Войны Хавроньи Сидоровны с
китайцами», «Истории о том, как Васильи Васильичи и Петры
Кузьмичи надувают Варахасия Псоича», «Магометова рая» и
всех превосходных пьес, которыми она восхищается.1
Но вообще самая большая и прекрасная заслуга Щепкина
заключается в том, что он в течение полутора месяца доставлял
петербургской публике часы истинного наслаждения игрой
превосходной и художественной. Мы ограничимся общим ука-
занием на явления, ознаменовавшие пребывание Щепкина
в Петербурге, не считая нужным делать подробную оценку
ролям, в которых он являлся, каждой поодиночке. Физические
средства Щепкина, заставляющие его ограничиваться ролями
известного рода, не дозволяют ему быть разнообразным столь-
ко, сколько разнообразия заключается в его высоком таланте;
несмотря на то, его никак нельзя назвать однообразным. Лучшие
роли Щепкина из тех, которые играл он в Петербурге в нынешний
приезд, следующие: городничего (в «Ревизоре»), Фамусова
(в «Горе от ума»), матроса (в пьесе того же имени), Чупруна
(в «Москале-чарывнике»), Подслухина (в «Подложном кладе»),
Вспышкина (в «Ссоре, или Два соседа»). Сверх того, Щепкин
превосходно, по своим средствам, играл в «Женитьбе» Гоголя,
в «Игроках» и небольшой сцене «Тяжба», поставленной в его
бенефис. Еще являлся он в пьесах: «Школа женщин», «Мод-
ная лавка», «Два отца и два купца», «Учитель и ученик, или
В чужом пиру похмелье», в сцене из «Наталки-Полтавки»,—
и везде был принимаем публикою с восторгом, потому что играл
так, как редко играют русские актеры и как умеет играть
только он...
Если мы скажем, что, кроме высокого таланта, Щепкин
отличается еще добросовестным изучением ролей, уважает
и любит свое искусство и обладает в высшей степени сценическим
тактом, отсутствие которого пагубно для актера, то не трудно
будет понять причины необыкновенного успеха его на петербург-
ской сцене. А успех этот был поистине необыкновенный. В до-
казательство огромности его скажем только, что театр во все
спектакли, в которых участвовал Щепкин, был постоянно
полон, несмотря на то, что иные роли Щепкин играл в пятый
и шестой раз, а иные и в тринадцатый, и притом эти спек-
такли большею частию совпадали с спектаклями итальянской
оперы, выше которой Петербург ничего покамест не знает в мире
искусства... - Когда доведется нам, безвыездным жителям Пе-
тербурга, опять увидеть Щепкина? Неужели он не навестит
27 Белинский, т. VIII А17
нас, например, в следующую осень, и мы" должны будем дожи-
даться железной дороги, чтоб ехать в Москву смотреть его?..
Если так, то нам более ничего не остается, как желать, чтоб
поскорее поспела дорога!..
88. На сон грядущий. Отрывки из вседневной жизни.
Том I. Сочинение графа В. А. С о л л о г у б а. Санкт-
Петербург. 1844. Печатано в тип. «Journal de Saint-
Petersbourg». В 8-ю д. л. 421 стр.1
Изредка явится в толстом журнале хорошая оригинальная
повесть, хорошее стихотворение; потом автор издаст отдельною
книгою свои повести или свои стихотворения, в продолжение
нескольких лет помещавшиеся в журналах; далее — новые издания
этих повестей и стихотворений или новые издания прежних
писателей: вот в чем заключается всё движение изящной рус-
ской литературы нашего времени. За исключением этого,
всё мертво и пусто; даже посредственность и бездарность,
столь деятельные прежде, теперь действуют лениво и робко.
Впрочем, в этом есть своя хорошая сторона: лучше немного
истинно хорошего, нежели много посредственного и дурного.
Мы не раз уже говорили, что бедность современной русской
литературы гораздо значительнее и плодотворнее, нежели
прежнее ее богатство, потому что причина этой бедности, между
прочим, заключается и в том, что публика сделалась взыскатель-
нее и разборчивее, а для авторства сделался необходимым
талант.2 Таланты же не сеются, а сами родятся. Прежде быть
талантом ничего не стоило, и новость принималась за одно с
достоинством. Действительно, нового было тогда очень много
сравнительно с нашим временем; но ценность этого «нового», ко-
торое теперь так устарело, уже определяется совсем по другим
основаниям. «Северные цветы» считались в свое время луч-
шим русским альманахом; появление этой крохотной книжки
в продолжение семи лет было годовым праздником в литера-
туре, к которому все приготовлялись заранее и журнальными
и словесными толками.3 И что же было в этом альманахе?
В отделе прозы совершенное ничтожество — статьи г. Ореста
Сомова, аллегории г. Ф. Глинки и тому подобные невинные
литературные опыты; а сколько балласта в отделе стихов!
Хорошего только и было, что стихотворения Пушкина, Жуков-
ского да несколько стихотворений Баратынского: почти всё
остальное дышало такою посредственностью, таким ничтоже-
ством, что не можешь довольно надивиться бестребовательности'
тогдашней публики. А между тем, сколько было и других
альманахов, которые пользовались тогда значительным успе-
хом и которые были еще хуже «Северных цветов»! Какого
418
шума наделали своим появлением повести Марлинского,
которые теперь наводят зевоту даже на бывших поклонников
этого фосфорического краснослова! И в то же время со
вниманием читали отрывки из исторического романа
г. Б. Ф(0)едорова «Андрей Курбский» и заранее видели в его
сочинителе русского Вальтера Скотта. И в то же время были
в восторге от «Гайдамаков» Порфирия Байского, изредка
потчевавшего публику гомеопатическими отрывками из этого*
романа, которому не суждено было выйти из отрывочного*
существования.1 И в то же время читали и «Ягупа Скупа-
лова», и «Удивительного человека», и «Записки москвича»,
говорили и.спорили о них.2 И в то же время автор «Монастырки»-
снискал себе бессмертную славу.3 Повести гг. Погодина из
Полевого имели своих жарких поклонников, особенно повести
последнего. Первые отличались народностью: от них так в
несло кислою капустою; язык их прямо, целиком перенесен
был на бумагу с базара; вторые эклектическою смесью само-
дельной идеальности и высших взглядов с немецкою
сантименталыюстию но манере Клаурена.4 Где всё это и что
теперь во всем этом? Альманахи перевелись из моды, потому
что слава видеть себя в печати потеряла цену даже и в глазах
мальчиков; а хорошие статьи перестали даваться gratis.* По-
вести, о которых мы говорили, как чахоточные дети, все пере-
мерли прежде отцов своих. Повести Гоголя изменили вкус
публики, дали новое направление литературе и погубили
во цвете лет много повестей и романов старой школы. Писать,
стало мудрено, успех сделался труден. Прежние повествова-
тели и рассказчики потеряли кредит, исключая тех, которые
догадались своротить с старой тропы на новую дорогу. Настал
черед новому поколению.
Нам скажут: много ли гениев и талантов явилось из нового^
поколения? Много ли великих творений произвело оно, и не
та же ли участь, не то же ли забвение ожидает и его столь хвали-
мые и так читаемые теперь произведения? Мы можем отве-
чать на этот вопрос со всею искренностью и без всякого самолю-
бивого обольщения. Гениев из нового поколения не явилось,
ни одного, за исключением автора «Героя нашего времени»;
талантов явилось тоже немного, да и написано ими тоже не-
слишком много. Долго ли они будут читаться — не знаем;:
но что их повести проживут гораздо дольше повестей, о кото-
рых мы говорили, это для нас ясно. И вот почему: покуда
оставляя в стороне вопрос о таланте, есть огромная раз-
ница между направлением, манерою, духом и содержанием
повестей старой и новой школы. Эту разницу можно определить
* даром (латин.).— Ред.
в немногих словах: прежние повести изображали мир, сущест-
вовавший только в фантазии их авторов, тогда как повести
нашего времени изображают действительную жизнь. Лите-
ратура, в которой нельзя видеть верного зеркала общества,
не стоит внимания людей мыслящих и может служить только
невинною забавою людям недалеким. Чтобы фактически по-
казать существенную разницу между повестьми старой и новой
школы, укажем на некоторые из новых произведений в этом
роде. Скажите: какая из прежних повестей может быть пере-
читана после, например, «Колбасников и бородачей», повести
Луганского,— писателя не из нового поколения, но дарови-
того и, к счастию, оставившего свое прежнее ложное направле-
ние для нового и лучшего?х Была ли прежде хоть одна повесть,
которая заслуживала бы какого-нибудь внимания после «Послед-
него визита», повести псевдонима Нестроева? Скажем более:
в какой из прежних повестей найдется столько поразительно вер-
ных действительности черт, столько дельных сторон, как в «Чай-
ковском», повести г. Гребенки?.. Повести г. Панаева, столь жадно
читаемые теперешнею публикою, не отличаются ни разнообрази-
ем, ни особенным присутствием в них чисто поэтического, чисто
творческого элемента,— и между тем, какою аркадиею кажут-
ся перед ними прежние повести, какое на их стороне преиму-
щество перед прежними повестями во взгляде на вещи, в дель-
ности направления, в меткой наблюдательности!
Граф Соллогуб занимает одно из первых мест между писа-
телями новой школы. Это талант решительный и определен-
ный, талант сильный и блестящий. Поэтическое одушевление
и теплота чувства соединяются в нем с умом наблюдатель-
ным и верным тактом действительности. Как. все истинные
таланты, он не гоняется за необыкновенными идеалами и умеет
находить материалы для поэтических созданий в той прозаической
существенности, которая у всех перед глазами, но в которой
только немногие провидят и жизнь и поэзию. В основе почти
каждой его повести лежит мысль, которая одна дает полноту
и целость сюжету. Поэтому очень трудно пересказывать со-
держание повестей графа Соллогуба: в них важны не завязка
с развязкою, не внешнее событие, а то внутреннее созерцание,
которого сюжет служит только выражением и которое постигает-
ся и оценивается только созерцапием же. Поэтому художест-
венное достоинство повестей графа Соллогуба преимущественно
заключается в подробностях и колорите. По нашему мнению,
нет поэзии и творчества, нет мысли в той повести, которую
вы знаете, если вам рассказали ее сюжет. Поэтическая повесть
не пересказываема: ее надо читать, чтоб узнать ее содержание.
Повести графа Соллогуба так известны нашей публике,
что нет никакой нужды слишком распространяться о каж-
420
доц из них в особенности. Граф Соллогуб начал писать с 1837 го-
да. Первые его опыты: «Три жениха», «Два студента» и «Се-
режа»— не более, как довольно удачные опыты. «История
двух калош» была первою повестью графа Соллогуба, обратив-
шею на его талант общее внимание. «Большой свет» упрочил
это внимание за автором «Истории двух калош». Поименован-
ные нами повести составляют содержание первого тома «На сон
грядущий». Всякий истинный талант развивается и идет впе-
ред: поэтому очень естественно, что второй том этой книги
далеко превосходит первый в достоинстве. В кратком, но испол-
ненном ума и скромного сознания предисловии даровитый
автор говорит, что и порадован и опечален постоянным требо-
ванием публики на его книгу: порадован, как доказательством,
что у нас читать хотят; опечален, как доказательством, что
у нас нечего читать. Говоря, что его первые повести не стои-
ли чести второго издания, он признается, что думал их пере-
править; «но (продолжает он) переправить писанное за де-
сять лет — так же легко, как сделаться десятью годами моло-
же. Итак, эти повести остаются, как были, со всеми прежними
своими недостатками, со всеми прегрешениями неопытности,
но под защитой теплых чувств молодости, которые, к сожалению,
утрачиваются по мере того, как настоящая оценка искусства
и жизни яснее определяется в уме». Не совсем соглашаясь
с автором в его строгом суде над своими первыми произве-
дениями, мы очень рады, что он не решил их переправлять.
Всякое поэтическое произведение тесно, родственно, кровно
связано с породившею его минутою: прошла минута — и пере-
правлять значит портить. Желаем скорее дождаться второго
издания второго тома и выхода третьего. Уверены, что третий
будет еще лучше; но в то же время уверены, что и первый со-
хранит свою цену. Публика бывает судьею ошибочным только
на первое время появления новых сочинений; после первой
минуты она редко ошибается. Второе издание первого тома
сочинений графа Соллогуба можно принимать за третье, по-
тому что в нем публика уже в третий раз читает одни и те же
произведения: в первый раз она прочла их в журналах. Значит:
на сочинения графа Соллогуба она смотрит не как на прият-
ные новости, но как на произведения капитальные, как на необ-
ходимую принадлежность хорошей библиотеки. Не имея причи-
ны разделять строгости, очень понятной в истинном таланте,
мы смело можем уверить автора, что публика потребовала ново-
го издания первых его опытов не оттого, что ей нечего читать.
Издание книги превосходно,— что делает честь изда-
телю, книгопродавцу г. Иванову, который скоро подарит
публику истинно роскошным изданием «Тарантаса», сочи-
нения графа Соллогуба. *
421
89. Очерки Южной Франции и Ниццы.. Из дорожных запи-
сок 1840 и 1842 годов. М. Ж - к - в о й. Две части.
Санкт-Петербург. 1844. В 8-ю д. л. В 1-й части 317,
во П-й — 342 стр.1
Дорожные записки г-жи Жуковой — приятная . новость
в нашей литературе. Они не заключают в себе современно-
исторической картины Южной Франции; в них не говорится,
не рассуждается ни о каких предметах общественных, со-
ставляющих нравственную жизнь страны. Г-жа Жукова не
касается этого,— и тем лучше для нас и для нее. Просто, без
претензий сообщает она читателю те впечатления, которыми
подарило ее путешествие; рассказывает подробности почти
каждого дня, проведенного ею за границею, и рассказывает всё
это очень занимательно, одушевленно и мило. Когда читаешь
■ее книгу, так и кажется, что слышишь изустный рассказ, ис-
полненный всей прелести личной беседы, в которой интересно
и живо всё, что показалось бы в книге и сухим, и мертвым,
и незанимательным. Для книги такого рода, как книга г-жи
Жуковой, большая заслуга — как можно меньше походить
иа книгу и как можно больше походить на вечерний разговор
умного человека, умеющего говорить занимательно даже и о
том, что само по себе не отличается особенною занимательностью.
«Очерки Южной Франции и Ниццы» г-жи Жуковой живо
напоминают собою «Письма русского путешественника» Карам-
зина: та же легкость, та же занимательность, тот же прият-
ный слог, тот же взгляд на предметы, то же преобладание
теплого чувства над холодным умом. Читая «Очерки», ясно
видишь объем и ценность их содержания,— и между тем не
можешь от них оторваться, не прочтя всей книги до конца.
В доказательство занимательности и прекрасного изложения
«Очерков» приводим отрывок:
Между тем, мы подошли к низенькому, очень старому домику, неда-
леко от соборной церкви Иоанна Крестителя.— Этот дом,— сказал
мне аббат, позвонив в колокольчик,— принадлежит сестрам и, если не
ошибаюсь, с самого первого времени поселения их в Лионе. У них есть
другие домы, не только в Лионе, по и в окрестных городах, даже и в
других департаментах; но здесь главное начальство их, и все другие
зависят уже от них. Вы знаете, что во время революции сестры милосер-
дия были рассеяны; многие возвращались в семейства, другие искали
убежища вне Франции. Орден их был восстановлен императором в одно
время с орденом лазаристов и семинариею иностранных миссий вскоре
после коронации, и мать императора была назначена их покрови-
тельницею. Здесь также сестры были принуждены оставить обитель,
и все оставили, кроме одной, начальницы их. Она прожила в
Лионе всё время ужасов и, несмотря на смерть, непрестанно угрожав-
шую ей самой, еще находила возможность быть полезною. Она еще жива,
вы ее сейчас увидите.— В эту минуту дверь отворилась, и сестра, довольно
уже пожилая, в белом чепчике, показалась на пороге и, узнав аббата, тот-
422
час ввела нас в длинный коридор, в конце которого встретила нас другая
сестра и проводила в комнаты.Мы вошли в довольно большую, низкую
залу, просто, по очень чисто прибранную; прямо против ^дверей, на стене,
■была большая картина, представлявшая святого основателя ордена,
и по обе стороны ее несколько гравированных образов: св. Франциска,
св. Екатерины Сиенской и проч. В переднем углу сидела в больших ко-
жаных креслах старушка, довольно полная, в обыкновенной черной рясе
и в большом накрахмаленном чепце. Она приветствовала нас улыбкою
и легким наклонением головы; потом указала на кресла, которые другая
монахиня по знаку ее поставила против нее: это была начальница. Ей
•было давно уже за девяносто лет; труды и лета лишили ее ног; но лицо
ее, еще свежее и полное, сохраняло ту ясность, которая отличает сестер
ее ордена. Узнав от аббата, что я иностранка и русская, она сказала мне
несколько приветствий и просила осмотреть их обитель, сожалея, как го-
ворила она, что ее немощи не позволяют ей самой проводить нас, и тут же
приказала одной из сестер, бывших в комнате, идти с нами. Это была
•сестра Иозефина, женщина лет под сорок, небольшого роста, доволь-
но плотная, живая, веселая, проворная — настоящий тип домоправи-
тельницы, которая всё видит, все знает и всё делает сама. Я узнала
после, что она действительно управляет всею обителью и заведывает
делами, потому что старушка давно уже отказалась от всего, хотя и со-
хранила имя начальницы. Мы пошли. Сестра Иозефина в несколько минут
пленила меня своей веселостью и прямодушием. Это был живой контраст
с аббатом, который в каждом слове боялся задеть за какой-нибудь
предрассудок или оскорбить какое-нибудь верование. Она сказала мне
на первый раз, что знает многих наших русских дам, особенно любит их
и всякий вечер и утро молится за них.— Я и за вас буду молиться,— при-
бавила она, посмотря на меня с необыкновенным добродушием; —
буду молиться, чтоб господь просветил вас и привел к общему стаду.—
Я засмеялась; аббат смешался и хотел что-то сказать.— Неужели же,—
спросила я, как бы не замечая смущения бедного аббата,— вы осудите
меня на вечный огонь, если я не- присоединюсь к вашему стаду?— О, я
не отчаиваюсь в вашем спасении,— отвечала она,— может быть, и меня
грешную господь сподобит еще дожить до этого счастия.— Между тем,
■она водила нас в трапезную, прачешную, кухню; разумеется, всё
везде было чисто, хорошо, как должно быть под надзором женщины.
Потом она провела нас в большую залу возле самой кухни, наполненную
народом. Тут были мужчины и женщины, дети и старики, все в рубищах;
всякий поочередно подходил к прилавку, за которым стояли две моло-
денькие сестры и подавали каждому чашку бульону и хлеб. Каждое
утро таким образом сто человек неимущих питаются щедростью сестер.
В соседней зале сестра Иозефина велела отворить для нас шкафы, зани-
мавшие все стены во всю вышину их и наполненные, от верху до низу,
•бельем; каждую субботу двести престарелых мужчин и женщин, извест-
ных уже сестрам своим поведением, получают здесь чистое белье, прино-
ся черное. Мы были потом в аптеке, где раздают безденежно лекарства
бедным, в лаборатории, где сестры сами приготовляют лекарства, и,
наконец, в пансионе, где воспитываются бедные девушки до восемна-
дцатилетнего возраста в занятиях, приличных их состоянию. Я от души про-
стила сестре Иозефине се скромное решение пожарить меня немножко
после смерти.
В других обителях, зависящих от главной, которую мы осматрива-
ли, есть школы для малолетних обоего пола; в иных больницы с извест-
ным числом постелей.— На какие же суммы всё это делается?—
спросила я.— На те, которые, по милости божией, мы переманиваем в
наши карманы из кошельков богачей,— отвечала Иозефина, смеясь.—
О! я хожу просить и никогда еще не возвращалась с пустыми руками.
— Благодетельные люди охотно вверяют деньги сестрам,—
423
сказал мне аббат, между^тем как -сестра Иозефина занялась каким-то
хозяйственным распоряжением.— Они уверены в их хорошем употреб-
лении. г>*т
В самом деле, сестры милосердия пользуются большою доверен-
ностью и уважением даже в народе. Не было еще примера, чтоб которая-
нибудь из них была оскорблена, хотя нередко случается встречать их по
две, иногда и поодиночке, в самых отдаленных частях города, в самых
тесных, грязных улицах, в дороге, в дилижансах, в гостиницах; но
народ знает цель этих прогулок, и самые дерзкие с почтением
останавливаются перед сестрою. Да, народ, который ничему уже более
не верит, верит еще честности и добродетели сестры милосердия.
Образ ее слился в душе его с идеею благотворительности, потому что
везде, где есть только несчастие, она является ему, как ангел-утеши-
тель. Во многих городах сестры не имеют даже собственной обите-
ли: больница, школа, госпиталь, везде, где есть страдание, там их приют.
Они невидимкой прокрадываются в обществе, проникают в самые сокро-
венные изгибы его и, как надежда, идут об руку с несчастием. Сестра
Иозефина водила нас в другие домы и не зависящие от них. Но ни одно
заведение не оставило во мне такого глубокого впечатления, как боль-
ница неизлечимых под заведыванием сестер святого Иосифа. Она была
основана в 1822 г. девицею Перрень (Perrin), дочерью богатого лионского
негоцианта. Девица Перрень осталась сиротою и единственною наслед-
ницею значительного имения на двадцать пятом году возраста. Конечно,
она могла бы еще найти счастие и любовь; но смерть похитила у нее много
милого, близкого сердцу; а кто многое потерял, тот боится уже привя-
занности земной. Вера указала ей другое счастие, другую любовь, неиз-
менчивую, непреходящую. Девица Перрень обратила в капитал всё на-
следственное имение свое, купила дом в отдаленном предместий, близ древ-
ней церкви, некогда, говорят, бывшей языческим храмом, и на осталь-
ной капитал завела больницу, которую назначила для неизлечимых.
Со всех сторон безнадежное страдание устремилось к приюту, и она
сама, еще в цвете лет, полная жизни, богатая всем, что дает счастие
в свете, принимала больных, ходила за ними, врачевала раны и служила
страждущим до той самой минуты, когда телесные силы изменили нако-
нец этой высокой душе, и она перешла в мир, ее достойный, на 39-м
году от рождения и проведя 14 лет в своем великом подвиге. После ее
кончины больница перешла в заведывание городских властей, но долг худо
исполняет дело любви. Градоначальники решились призвать сестер
святого Иосифа, и с тех пор больница находится под их надзором.
Их всего двенадцать. Начальница сама показывала нам. свое заве-
дение. Больные разделены по залам: в одной слепые всех возрастои,
в другой помешанные в младенстве; далее — уроды, изувеченные, покры-
тые неизлечимыми ранами. Я видела страдалицу, которая 18 лет лежит
без всякого движения; в той же комнате, в небольшой плетеной корзин-
ке, лежало дитя лет четырех и играло нарезанными бумажками. При
нашем приближении оно приподняло головку, и бледное личико его
оживилось улыбкою. Оно протянуло ручки к начальнице: несчастное
дитя от самого рождения без ног и осуждено на вечное страдание. В осо-
бенной комнате содержатся одержимые падучею болезнию... Я спешила
войти в церковь, где все эти страдалицы слушают слова утешения и обе-
тования блаженства в ином мире, где ждет их награда терпения. Я ви-
дела их кухню, аптеку, шкафы с бельем. Заведение увеличилось со вре-
мени вступления сестер; теперь в нем уже 52 постели и скоро будет 60;
но не то удивляло меня, а эта жизнь, вся посвященная служению боль-
ным, этот тяжелый крест, который несет молодая послушница, осуж-
денная на непрерывное зрелище человеческого страдания и немощей,
без всякой награды, без всяких видов корыстолюбия. Где берет
она силы для такого самоотвержения, как умеет столько любить?
424
Мне понятно уединение и ноет анахорета, молчаливая келья
картезианца и даже отчуждение сестры живой гробницы (sepulcre vi-
vant): там самое уединепие питает энтузиазм и там — удерживает обет.
А здесь, где нет обетов, где жертва свободна и произвольна до конца,
и какая жертва!— признаюсь, я с истинным уважением смотрела на этих
сестер, которые, как ангелы, ниспосланные в юдоль плача, изливали
отраду и утешение между несчастными, их окружавшими.
Здесь есть также, под заведыванием сестер св. Иосифа, заведение,
известное под именем maison de Mont-Auban.* В нем принимаются
женщины, которые были осуждены на известное время на заточение, по
истечении срока возвращаются в свет. Эти несчастные выходят из тюрьмы
примиренными с законом, который попрежнему видит в них членов об-
щества, равных другим; но здесь начинается для них другая кара. Мще-
ние общества, оскорбленного ими, ожидает их на пороге свободы; все-
общее презрение встречает несчастных; прежние друзья удаляются с
невольным страхом; напрасно просят они места и работы: никто не
хочет принять нТенщину, наказанную за воровство, никто не верит
возможности исправления. Она везде встречает отказ, холодность; ни-
щета является ей во всем ужасе своем, и отчаянье часто ввергает не-
счастную в преступление, от которого не удерживает более и страх на-
казания, менее иногда ужасного, чем то, которое несет она в обществе.
Человеколюбие вошло в положение этих несчастных. Один почтенный
гражданин, которого имя я, к сожалению, забыла, пожертвовал боль-
шую сумму для заведения дома, где они, тотчас по выходе из тюрьмы,
находят пристанище и содержание. Их занимают работою, и нередко
по истечении некоторого времени, они находят места по свидетельству
сестер и, выходя, получают часть суммы, вырученпой их работою.
Не менее также замечателен дом для малолетных, осужденных на
заключение до совершенного возраста; целию этого заведения было—
отделить от закоренелых злодеев молодых людей, которых сердце, мо-
жет быть, еще не совсем испорченное, могло бы совершенно развратиться
в их обществе... Но я боюсь, не употребляла ли я во зло ваше снисхо-
ждение; в Лионе так много богоугодных и человеколюбивых заведений!
И если вздумается вам спросить меня еще: но лучше ли от этого лионцы,
менее ли там несчастных?.. Ах, нет! Самая многочисленность пособий
доказывает необходимость их, следственно великость зла,— и как
эти пособия еще недостаточны в сравнении с ними! Нет, в Лионе много
бедствий, много разврата...— Но мы надеемся,— сказал мне один раз
аббат,— что когда в последний день Лион предстанет на нелицепри-
ятный суд божий и посреди своих ужасов, разврата и народных смут
укажет на кроткий образ сестры милосердия, тогда ангел правосудия,
при виде ее, потупит взор, и благость смоет слезою приговор, им уже
начертанный.— Это очень хорошо, г-н аббат,— сказала Оливия: —
только было бы еще лучше, если б положение рабочего народа было у нас
получше. А то, вы не поверите, какие бедствия производит здесь бед-
ность! Нет работы — и жди возмущения, а возмущение — это значит:
не обойдется без убийств.
Но аббат был занят единственно сестрами.— Знаете ли,— продол-
жал он,— что сказал Пий VII, когда хотел учредить этот орден в Италии?
Ему очень хотелось вызвать несколько сестер из Франции. «У италь-
янки не достанет ни твердости, ни нравственной силы для понесения тру-
дов, налагаемых этим званием,— говорил папа;— немка слишком
мягкосердечна и не умеет приказывать; англичанка человеколюбива и
способна к энтузиазму; но она слишком щекотлива — (я не знала, как
* дома Моитобан (франц.).— Редт
425
перевести слово: sostenuta*). Француженка смела, решительна и одна
обладает тою кроткою властию, тем строгим благочестием, которое
необходимо в этом состоянии».— Я желала бы знать, что сказал бы папа
об нас, русских женщинах?1
Издание «Очерков» отличается возможною у нас роскошью
и изяществом в типографском отношении. Сверх того, оно
украшено двенадцатью прекрасными литографированными
картинками, которые сняты с натуры французским художни-
ком, вольным общником Санкт-Петербургской Академии худо-
жеств, Филиппом Берже.
90. Очерки всеобщей истории для детей от десяти до пятна-
дцати лет. Перевод с французского. В.Модестов.
Санкт-Петербург. В тип. К. Жернакова. 1844. В 12-ю
д. л. 342 стр.2
Нельзя с точностью определить времени, в которое дети
должны начинать изучение истории; думаем, что это должно
быть между двенадцати летним и пятнадцатилетним возрастом. Во
всяком случае, если начинать детей учить истории, то учить
дельно и основательно или совсем не учить, и по руковод-
ствам систематическим и полным, а не по сухим сокращениям,
в которых, на 342 страницах в 12-ю долю листа, излагается
вся история человеческого рода. Пусть учат русских детей
и юношей по «истории» г. Лоренца или пусть перестанут
играть с детьми в историю. 3
91. История царствования императрицы Екатерины II, для
чтения юношества. (С портретом и картинами). Две
части. Санкт-Петербург. 1844. В тип. К. Жернакова.
В 12-ю д. л. В 1-й части 237, во Н-й — 180 стр.
История царствования императора Александра I, для чте-
ния юношества. (С портретами и картинами). Две
части. Санкт-Петербург. 1844. В тип. К. Жернакова.
В 12-ю д. л. В 1-й части 204, во Н-й 271 стр.4
Время для новейшей русской истории еще не настало,
потому что история, составленная по реляциям, есть не исто-
рия, а компиляция,— даже и тогда, когда за нее берутся
люди с талантом и знанием дела. Нечего и говорить о компиля-
циях, составляемых для спекуляции, без таланта и знания
дела. Обе истории, заглавия которых здесь выписаны, ничем
не хуже «Истории Петра Великого», составленной г. Ламби-
ным и сочиненной г. Н. Полевым, но ничем и не лучше их.6
Там, где компилятор приводит места из «Истории Пугачев-
* сдержанная, серьезная (итал.).— Ред.
426
ского бунта», вставляет в свой текст отрывки из статей Жуков-
ского,— там его история очень хороша; но где он говорит
от себя, она ни хороша, ни дурна, но строго держится характера
посредственности. Издание довольно скромное; но портреты
и картинки — страх и ужас! Это просто — испачканные углем
листы белой бумаги.
92. Герои преферанса, или Душа общества, оригинальная
комедия-водевиль в трех картинах, сочинение актера
П. И. Григорьева 1-го. Санкт-Петербург.
В тип. «Journal de Saint-Petcrsbourg». В 16-ю д. л.
170 стр.1
Первый акт этой пьесы действительно похож па комедию
«средней руки. Прочтя его, мы получили надежду и в целой
пьесе найти что-нибудь порядочное, выходящее из-под уровня
пошлости и ничтожества, которыми так самодовольно щего-
ляет наша сценическая литература; но, читая далее, увидели,
что не все надежды сбываются в сем подлунном мире и что
умное начало речи не всегда ручается за ее умное окончание.
Комизм первого акта состоит в том, что чиновнику, живущему
службою и преферансом, приносят из департамента дело на
дом с тем, чтоб к утру он составил из него выписку; но чинов-
ник сбирается на вечер с тем, чтоб отыграть свой проигрыш
в преферанс,— и он начинает доказывать важность префе-
ранса для его домашнего благосостояния, которое нисколько
не может быть упрочено одною службою. Это и смешно и не
лишено истины. Но в следующих двух актах, или двух карти-
нах, ничего нельзя понять — фарс на фарсе, нелепость на неле-
пости, невероятность на невероятности. Всё дело вертится на
любви, желающей увенчаться законным браком, а о приданом
и вообще брачных расчетах, которые одни должны бы соста-
влять пружины комической завязки, почти ни слова. Мать
соглашается выдать свою дочь за «предмет ее нежнейшей
страсти» на том условии, чтоб этот «предмет» помог ей обыграть
жесточайшего ее врага по преферансу, Козыревича. Но она
осталась без пяти в червях — сам «предмет» вистовал ей
вместе с Козыревичем — и она падает в обморок и отказы-
вает «предмету» в руке своей дочери. Какой грубый фарс!
Где сочинитель видел подобную мать? Другое дело, если бы
она прикрыла свою досаду на проигрыш каким-нибудь благо-
видным предлогом,— это было бы и комически смешно и воз-
можно. Но, видно, сочинитель понимает вещи одинаково с
публикою, для которой пишет, и думает, что, чем больше кла-
дется в кушанье соли и перца, тем оно вкуснее. И что за манера,
что за тон: «Тёща в малине, шулер в тисках»... фай!.. Но фарс
427
получил необыкновенный успех, стало быть, достиг своей
цели: чего же больше!..
93. Трактат о преферансе. Составил С ***. К ***. Санкт-
Петербург. В тип. Карла К райя. 1844. В 72-ю д. л.
90 стр. г
Книга важная, тяжелая, книга, чувствующая всё достоин-
ство своего предмета, книга ученая! Вообразите одно то, что
се безыменный автор не шутя доказывает, что г. Ремизов
в своей книжке «Истины о игре в преферанс» шутит, а не
серьезно уверяет, что Юпитер играл в преферанс с Аполлоном
и Марсом по копейке серебром и что Фабий обыграл в преферанс
Аынибала за самоваром...2 Слог этой книжицы, или этого
«трактата», совершенно сообразен с предметом — важен, высок,
торжествен. Право, игра в преферанс сделалась таким важным
делом, что пора бы для нее открывать ученые общества, ака-
демии и издавать журналы. Торжествуй, пошлость! твое время
настало! А вы, юные поколения, вы, будущая надежда преферан-
са, учитесь пока ремизить других и не ремизиться самим;
да чего вам советовать учиться — вы и так уже не уступите
в этой игре вашим отцам...
94. Повесть о великой битве Бородинской, бывшей 26-го •
августа 1812 года. Санкт-Петербург. 1844. В тип. Де-
партамента внешней торговли. В 16-ю д. л. 189 стр.3
Хотя на этой книжке и не выставлено имени ее сочинителя,,
однако всем известно, да и было уже повещено в книгопродав-
ческих объявлениях, что сочинил эту «повесть» г.ъН. Полевой.
Сначала мы думали, что это отрывок из «Истории русского-
народа» г. Полевого, которая должна быть доведена им до
адрианопольского мира, а остановилась, кажется, только*
на царствовании Иоанна Грозного; но, перелистовав «по-
весть», мы увидели, что она написана независимо от «Истории
русского народа» и без всяких к ней отношений, в тоне и духе
известного старинного «Сказания о Мамаевом побоище». Для
большего сходства с этим эпико-историческим опытом старин-
ной реторики г. Полевой почел за нужное вдаться в наивный
мистицизм старины и распространиться о таинственности
имен и чисел (стр. 102—106). Впрочем, в этом, как и в самом
намерении описать Бородинскую битву, он был предупреж-
ден г. Ф. Глинкою, который в 1839 году, по случаю бородин-
ских маневров и открытия памятника на Бородинском поле,
написал «Очерки Бородинского сражения. (Воспоминания о*
1812 годе)». Сравнивая сочинение г. Н. Полевого с сочинением*
428
г. Ф. Глинки, нельзя не отдать преимущества последнему:
в книге г. Ф. Глинки гораздо больше простоты, одушевления,
проникновения великостию описываемого события, больше
искренности и увлечения, нежели реторики, поддельных
чувств, изысканной простоты, сбивающейся на простонародность,
и разных искусственных и натянутых замашек и штук.1
Впрочем, книжка г. Н. Полевого издана очень красиво
и украшена хорошо литографированными — изображением боро-
динского памятника, портретов: Наполеона, Кутузова, Барклая
де Толли, Евгения Богарне и князя Багратиона, и раскрашен-
ным планом Бородинской битвы, составленным бароном Жомини.
95. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В 1844 ГОДУ.1
Вот уже пятое обозрение годового бюджета русской лите-
ратуры представляем мы нашим читателям. Обязавшись перед
публикою быть верным зеркалом русской литературы, по-
стоянно отдавая отчет во всякой вновь выходящей в
России книге, во всяком литературном явлении, «Отечественные
записки» не вполне выполнили бы свое назначение — быть
полною и подробною летописью движения русского слова.,
если б не вменили себе в обязанность этих годичных обозре-
ний, в которых обо всем, о чем в продолжение целого года
говорилось, как о настоящем, говорится, как о прошедшем,
га в которых все отдельные и разнообразные явления целого
года подводятся под одну точку зрения. Не ставим себе этого
в особенную заслугу, потому что видим в этом только должное
выполнение добровольно принятой на себя обязанности; но-
не можем не заметить, что подобная обязанность довольно
тяжела. 2 Читатели наши знают, что большая часть этих годич-
ных обозрений постоянно наполнялась рассуждениями вообще
о русской литературе и, следовательно, о всех русских писа-
телях, от Кантемира и Ломоносова до настоящей минуты;
а взгляд на прошлогоднюю литературу — главный предмет
статьи — всегда занимал ее меньшую часть. Подобные отсту-
пления от главного предмета необходимы по двум причинам:
во-первых, потому, что настоящее объясняется, только про-
шедшим, и потому, что по поводу целой русской литературы
еще можно написать не одну, а даже и несколько статей, более
или менее интересных; но о русской литературе за тот или
другой год, право, не о чем слишком много или слишком инте-
ресно разговориться. И это-то составляет особенную трудность,
подобных статей. Легко пересчитывать богатства истинные*
или мнимые; много можно говорить о них; но что сказать
о бедности, близкой к нищете? Да, о совершенной нищете,,
потому что теперь нет уже и мнимых, воображаемых богатств.
А между тем, о чем же говорить журналу, если ему уже нечего
говорить о литературе? Ведь у нас литература составляет
единственный интерес, доступный публике, если не упоминать
о преферансе, говоря о немногих, исключительных и как бы
430
случайных ее интересах. Итак, будем же говорить о литера-
туре,— и если, читатели, этот предмет уже кажется вам несколь-
ко истощенным и слишком часто истощаемые, если толки
о нем уже доставляют вам только то магнетическое удоволь-
ствие, которое так близко к усыплению,— поздравляем вас
с прогрессом и пользуемся случаем уверить вас, что мы, в
свою очередь, совсем не чужды этого прогресса, и что в этом
отношении вы не правы, если вздумаете упрекнуть нас в от-
сталости от духа времени и в наивной запоздалости касатель-
но его интересов... Еще раз: будем рассуждать о русской лите-
ратуре,— предмет и новый и любопытный...
Переходчивы времена, как подумаешь! Вспомните о том,
что так сильно интересовало вас, что давало такую полноту
вашей жизни и что было еще так недавно,— вы поневоле
воскликнете с грустию:
Свежо предание, а верится с трудом!
На Руси еще не вывелись люди, которые
Известья черпают из забытых газет
Времен очаковских и покоренья Крыма; 1
люди, которые со вздохом вспоминают о пудре, о косах с ко-
шельками, о висках a la pigeon,* о шитых кафтанах, о шляпах-
корабликах, об атласных штанах, о шелковых чулках и башма-
ках с брильянтовыми пряжками и красными каблуками; о
роброндах, о фижмах, о мушках, о менуэте, о гросфатере,
о вельможеских столах, куда всякий pauvre diable** мог явиться
за подачкою, наесться и напиться и за всё это расквитаться
только униженным поклоном щедрому амфитриону, который
так же мало замечал этот поклон, как и тех, кто сидел за сто-
лом его; о фейерверках, о пирах, о «Петриаде» Ломоносова,
о трагедиях Сумарокова, «Россиаде» Хераскова, «Душеньке»
Богдановича, одах Петрова и Державина и обо всей этой
поэзии, столь плодовитой, столь громкой, столь однообраз-
ной, некогда возбуждавшей такое благоговейное удивление,
а теперь известной большею частиго только по воспоминаниям,
по преданию и по слухам... И правы, сто, тысячу раз правы
эти вздыхающие остатки, одиноко и безотрадно уцелевшие
от тех времен: вокруг них «всё новое кипит, былое истребя».2
Мир их и мир наш — два совершенно различные мира, между
которыми нет ничего общего. Говоря с нами, они с трудом
понимают в наших устах русский язык, так страшно изменив-
шийся с тех пор; что же до наших понятий — они не
* по-голубиному (род прически) (франц.).— Ред.
** бедняга (франц.).— Ред.
431
вразумительны для них даже и при посредстве самого точного и
верного перевода на их понятия. Положение таких людей можно
сравнить только с несчастием — вдруг ожить, пролежав лет
восемьдесят под тою землею, на которой всё двигалось и изме-
нялось с быстротою изумительной. Да, им, этим добрым лю-
дям, есть о чем вздыхать! Но эти люди теперь — исключение,
дорогая редкость, нечто вроде подлинника Несторовой лето-
писи, если только подлинник Несторовой летописи где-нибудь
еще существует или существовал когда-нибудь.х Но теперь
есть еще довольно людей другого мира, более близкого нашему.
Это люди, которые юношами любовались на блестящий закат
царствования Екатерины II и с гордыми надеждами встретили
кроткое сияние царствования Александра Благословенного;
которые еще не успели привыкнуть ни к пудре, ни к пуклям
и весело расстались с этими атрибутами отошедшего к вечно-
сти века; которые без поверки, без сомнения повторяли гром-
кие фразы пожилых и старых людей о величии Ломоносова,
Сумарокова, Хераскова, Петрова и Державина,— но которые
уже плакали навзрыд над «Бедною Лизою», предавались нежной
меланхолии при чтении «Натальи, боярской дочери», и вос-
хищались «Письмами русского путешественника». При этом
поколении оды были еще в ходу, но более по укоренившемуся
в прошлом веке благоговению к их громогласию, нежели
вследствие потребностей наставшего нового века. Скажем
более: ода тогда уже отжила свое время, и ее громозвучные
возгласы были заглушены томными вздохами и нежным жур-
чанием сладких слез. Одам не переставали удивляться, счи-
тая их высшим родом поэзии после героической поэмы; но
новых даровитых одистов не являлось. Дмитриев пробовал
писать оды, но только пробовал (что не помешало ему, однако ж,
жестоко осмеять оды в остроумной сатире «Чужой толк»),—
и настоящий успех имели его песни, басни, сказки, эпиграммы,
надписи и мадригалы, а не оды. Между молодьдо поколением
начали потом появляться esprits forts,* которые позволяли
себе сомневаться в неоспоримом величии Сумарокова: и не
мудрено — они ведь знали каждую строку Карамзина, вы-
учили наизусть его стихи, равно как стихи Дмитриева и Неле-
динского; в театре восхищались трагедиями Озерова. Мерзля-
ков даже дерзнул (о ужас!) изъявить довольно резкое сомнение
насчет безукоризненного совершенства «Россиады» и «Вла-
димира».2 Муза Жуковского открыла изумленным глазам
этого поколения совершенно новый мир поэзии. Нам раз слу-
чилось слышать от одного из людей этого поколения довольно
наивный рассказ о том странном впечатлении, каким поражены
* вольнодумцы (франц.).— Ред.
432
были его сверстники, когда, привыкши к громким фразам,
вроде: О ты, священна добродетель! — они вдруг прочли
эти стихи:
Вот и месяц величавый
Встал над тихою дубравой;
То из облака блеснет,
То за облако зайдет;
С гор простерты длинны тени;
И лесов дремучих сени,
И зерцало зыбких вод,
И небес далекий свод
В светлый сумрак облеченны...
Спят пригорки отдаленны,
Бор заснул, долина спит...
Чу!., полночный час звучит. 1
По наивному рассказу, современников этой баллады осо-
бенным изумлением поразило слово чу!.. Они не знали, что
им делать с этим словом, как принять его — за поэтическую
красоту или литературное уродство... И в то время, как Жуков-
ский вводил и распространял вкус к романтизму, скрипучий,
сросшийся с усечениями и какофониею русский псевдоклас-
сицизм под очаровательным пером Батюшкова дошел даже
не только до щегольства, но и почти до поэзии выражения,
до мелодии стиха... И что же? — Едва прошло два десятилетия
наступившего века, как явился Пушкин,— и доселе новое
поколение с изумлением увидело себя поколением, уже от-
жившим свое время... В самом деле, если русская проза, преоб-
разованная Карамзиным, улучшенная Жуковским, еще не
показала в это время решительного стремления к новому
преобразованию,— зато стихи так быстро, так скоро измени-
лись, что тотчас же за Пушкиным даже и убогие талантом
молодые люди запели такими легкими, такими гладкими сти-
хами, что в сравнении с ними и стихи Батюшкова перестали
казаться образцом изящества. И добро бы реформа стиха огра-
ничивалась только его фактурою: нет, самый тон поэзии, ее
содержание, ее мотивы — всё стало диаметрально противо-
положно прежней поэзии. Сколько уже времени до того Жуков-
ский писал баллады! На них некоторые косились, хотя боль-
шинство читало их с одобрением; но лишь явился Пушкин,
не написавший почти ни одной баллады, как баллада сделалась
любимым родом: все принялись за мертвецов, за кладбища,
за ночных убийц; поднялись жестокие споры за балладу.
Элегия наповал убила оду; уныние, грусть, разочарование,
сомнение, сладостная лень, пьянство, похмелье, пиры, сту-
деитское удальство, гамлетовское раздумье, разрушенные
28 Гелинский, т. VIII jqq
надежды, обманщица-жизнь, пена шампанского, разбойники,
нищие, цыгане — вот что, как хозяева, вошло во храм русской
поэзии и гордо пальцем указало дверь прежним жрецам и
поклонникам... Критика, дотоле скромная, покорная служи-
тельница авторитета и льстивая повторялыцица избитых общих
мест,— вдруг словно с цепи сорвалась. Она перевернула
все понятия, ложью объявила то, что дотоле считалось исти-
ною, назвала истиною то, что дотоле считалось ложью. Сума-
рокова провозгласила она бездарным писакою, под пару
Тредьяковскому; поэмы Хераскова из великих произвела толь-
ко в тяжелые; Петрова объявила надутым ритором в стихах;
даже Ломоносова дерзнула поставить, как поэта и лирика, на
весьма почтительное расстояние от Державина. Из всех этих
колоссальных слав уцелели только Ломоносов и Державин;
но первый больше как ученый, как преобразователь языка,
нежели как поэт; об одном только Державине новая критика
повторила все старые фразы с прибавлением своих новых.
Потом пользовались ее благосклонностью Хемницер и Богдано-
вич, и не был ею оценен Фонвизин — единственный писатель
екатерининского века, которого будут читать еще не один
век. К числу заслуг новой критики принадлежит еще то, что
она уничтожила смешной предрассудок, основанный на кумов-
стве и безвкусии,— предрассудок, вследствие которого басни
Дмитриева считались выше басен Крылова,— тогда как здра-
вый смысл и чистый вкус запрещали какое-нибудь сравнение
между талантливыми баснями Дмитриева и гениальными
баснями Крылова...г Не перечесть всех подвигов новой критики!
Не довольствуясь своими писателями, она смело пустилась
судить (впрочем, с чужого голоса) об иностранных: не только
Флориаы, Делиль, Кребильон, Дюси, Попе, Аддисон, Драй-
ден, но и трагики — Корнель, Расин, Вольтер были объявлены
ею плохими и ничтожными поэтами. Взамен их, она провоз-
гласила великими гениями Шекспира, Сервантеса, Шиллера,
Гёте, Байрона, Вальтера Скотта, Виктора ГюгЬ, заговорила
с уважением о Гофмане, Жан Поле., Вашингтоне Ирвинге,
Тике, Цшокке.— Буало, Баттё и Лагарп были ею уничтожены,
как законодатели в области изящного, как руководители
литературного вкуса: на дребезги разбитых их статуй и пьеде-
сталов поставила она братьев Шлегелей.2
Но все эти «опасные новости», все эти «дикие неистовства»
вольнодумной критики, так изумившие и раздражившие ста-
рое поколение, и вполовину не произвели на него такого
страшного, потрясающего впечатления, как начавшиеся по-
том нападки на Карамзина. Тут вполне обнаружилось воспи-
танное Карамзиным поколение: в непростительной дерзости
новых критиков — судить о Карамзине не по табели о ран-
Ш
rax, a no своему смыслу и вкусу, увидело оно покушение на
жизнь и честь — не Карамзина (которого честь достаточно
обеспечивалась его заслугами), а на жизнь и честь карамзин-
ского поколения. Война была страшная; много было пролито
чернил и поломано перьев; сражались и стихами и прозою.
Замечательно, впрочем, что эта война началась еще при жизни
Карамзина (который не вмешивался в нее) и что первый осме-
лился заговорить о Карамзине не по преданию и не по авто-
ритету, а по собственному суждению человек старого поколе-
ния — профессор Каченовский. Князь Вяземский доказывал
ему его несправедливость в стихотворном послании, которое
было напечатано в «Сыне отечества» (1821) и начиналось так:
Перед судом ума сколь, Каченовский! жалок
Талантов низкий враг, завистливый зоил,
Как оный вечный огнь на алтаре весталок,
Так втайне вечный яд, дар лютый адских сил,
В груди несчастного неугасимо тлеет.
На нем чужой успех, как ноша, тяготеет;
Счастливца свежий лавр — колючий терн ему;
Всегда он ближнего довольством недоволен
И, вольный мученик, чужим здоровьем болен.
Каченовский перепечатал это послание у себя, в «Вестнике
Европы», поблагодарив издателей «Сына отечества» за запятую
и восклицательный знак, которыми в первом стихе отделено
имя того, к кому адресовано послание, и онабдив эту пьесу
очень любопытными примечаниями. * И долго после того про-
должалась война... Карамзина не стало; князь Вяземский
напечатал в «Телеграфе» еще стихотворную филиппику про-
тив врагов Карамзина, т. е. против людей, которые почли
себя вправе судить о Карамзине по крайнему их, а не чужому
разумению; в этой филиппике он сравнил Карамзина с гениаль-
ным зодчим, который из грубого материала русского языка
воздвиг великолепный храм; а критиков Карамзина сравнил
он с совами, которые набились в храм, и проч.2 Но, несмотря
на все филиппики в прозе и стихах, время всё шло да шло,
унося с собою и вещи и людей, всё изменяя в пользу нового
насчет старого. Из поколения, образованного под влиянием
карамзинского направления, многие смотрели на Пушкина
косо, как на литературного еретика; но очень немногие умели
как-то эклектически сочетать уважение к Пушкину и другим
новым талантам с уважением, попрежнему более упрямым,
нежели отчетливым, к литературным корифеям своего времени.
Мое время, наше время — какие это волшебные слова для
человека! И как не считать ему своего времени за золотой
векАстреи: ведь он тогда был молод и счастлив! Писатели
его времени были первыми, которые поразили впечатлением
его юный ум, его юное сердце, а впечатления юности неизгла-
димы!.. И потому мы не можем без живой симпатии читать
этих стихов, в которых отжившее свой век поколение, в лице
одного из замечательнейших своих представителей, с такою
грустною искренностью признает себя побежденным и, отка-
зываясь делить интересы нового поколения, уже не обвиняет
его за то, что оно живет жизнию тоже своего, а не чужого
времени:
.Сыны другого поколенья,
Мы в новом — прошлогодний цвет:
Живых нам чужды впечатленья,
А нашим в них сочувствий нет.
Они, что любим, разлюбили,
Страстям их — нас не волновать!
Их не было там, где мы были,
Где будут — нам уж не бывать!
Наш мир — им храм опустошенный,
Им баснословье — наша быль,
И то, что пепел нам священный —
Для них одна немая пыль.
Так мы развалинам подобны,
И на распутий живых
Стоим, как памятник надгробный
Среди обителей людских. х
Да, понятна такая грусть, равно как и то, что поколение
карамзинского периода нашей литературы проиграло тяжбу
о своем первенстве скорее, нежели увидело и призналось,
что его тяжба проиграна. Между ним было много людей, кото-
рые прочли первые печатные строки Карамзина в минуту
их появления, а Карамзин начал писать за десять
лет до начала нового столетия:2 следовательно, многие из
людей этого поколения, не приготовившись, встретили славу
Пушкина, вдруг выросшую колоссально, без их ведома, без
их содействия, и какую славу! — славу, которой до него не
знал ни один русский поэт — славу народную... В то время
самые младшие из людей этого поколения были уже людьми
возмужалыми, вполне развившимися и определившимися; боль-
шая же часть этого поколения состояла из людей пожилых;
и если между шши немного было стариков, то к ним примкну-
лись, в чувстве оппозиции новой литературе, все старцы
ломоносовского периода нашей литературы,— старцы, кото-
рые, разнясь с ними во многом, почти все совершенно сходи-
лись в безусловном удивлении к Карамзину. Но вот что удиви-
436
телыю: как это новое, это романтическое поколение, одер-
жавшее такую решительную победу над предшествовавшим
ему поколением,— как оно-то так скоро сталЬ в то самое
положение, в которое оно поставило смененное им поколение?
Скажут: этому минуло уже около двадцати пяти лет, почти
целая четверть века. Если б это было так, тут не было бы ничего
особенно удивительного; но дело в том, что между 1831-м и
1835-м годом в литературе нашей произошел крутой перелом.
Пушкин пошел по совершенно новой дороге, предавшись
искусству в исключительном значении этого слова; издав
«Бориса Годунова» и последние главы «Онегина», он печатал,
и то изредка, только небольшие пьесы. Правда, он напечатал
в своем журнале «Капитанскую дочку» и «Скупого рыцаря»;
но «Египетские ночи», «Русалка», «Медный всадник» и «Камен-
ный гость» были напечатаны уже после его смерти. Сверх
того, он обнаружил сильную наклонность к прозе и к важным
историческим трудам, потому что его «История Пугачевского
бунта» была для него самого только пробным камнем его исто-
рического таланта, и, работая над нею, он уже готовил мате-
риалы для труда более важного и великого — для истории
Петра Великого.х Но, что особенно замечательно, в начале
тридцатых годов (между 1831 и 1835-м) Пушкин так же был
в упадке своей славы, как в начале двадцатых годов он был
в ее апогее. Это факт многозначительный. От Пушкина от-
ступились его присяжные хвалители и издалека повели речь,
что он отстал от века, обманул всеобщие ожидания,— словом,
повели речь о его падении так же основательно, как основа-
тельно провозглашали его еще не так давно северным Байроном
и представителем современного человечества.2 Даже дружина
талантов, вместе вышедшая с Пушкиным и ему так много
обязанная отблеском его отразившейся на ней славы, даже
она была недовольна им. Многие спрашивали, что же он сде-
лал, где у него европейские идеи, и т. п. Некоторые дошли
до того, что в Пушкине стали видеть не более, как преобразо-
вателя русского стиха,— легкого, приятного и грациозного
стихотворца, а пальму первенства между русскими поэтами
думали вручить г. Языкову, тем более, что и сам Пушкин
видел в последнем какого-то необыкновенного поэта.
Но всё это означало ни больше, ни меньше, как только
то, что всё это поколение, из-под орлиного крыла Пушкина
весело выпорхнувшее на раздолье литературного мира, уже
отстало от него. Пушкина спасла не мысль, не сознательное
стремление вперед; нет, своим спасением, т. е. тем, что он
не исписался и не выписался, он обязан был только
своему колоссальному таланту, своей глубокой натуре, своему
необыкновенному художническому инстинкту. Когда явились
437
его посмертные сочинения, для них нашлись ценители и судьи
уже из людей нового поколения,1 а то, которое развилось
под его влиянием, и теперь еще живет воспоминанием славы
Пушкина, как творца «Руслана и Людмилы», «Братьев-раз-
бойников», «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фон-
тана», «Графа Нулина», «Цыган» и первых шести глав «Онегина».
В 1830 году необычайный успех «Юрия Милославского»
сообщил русской литературе более прозаическое направление
в том смысле, что стихов стали меньше читать и писать, тогда
как прозу жадно читала публика и в прозе усердно начали
подвизаться литераторы. В 1831 и 1832-м годах появились
«Вечера на хуторе» Гоголя, а в 1836 году русская публика
уже прочла его «Арабески», «Миргород» и познакомилась,
и в книге и в театре, с его «Ревизором».2 Поэты пушкинской
эпохи продолжали писать, но их стихотворения уже не воз-
буждали прежнего внимания, их имена уже потеряли свое
прежнее очарование и перестали быть неоспоримым доказа-
тельством высокого достоинства пьес, под которыми они под-
писаны. В то же время явились в литературе совершенно
новые имена,— между прочими гг. Кукольник и Бенедиктов,
в сочинениях которых заметно было совершенно новое направ-
ление, совсем другой характер, нежели у поэтов пушкинской
школы. О значении этого направления мы не считаем нужным
распространяться; скажем только, что оно было новое и что
во всем новом всегда выражается стремление к прогрессу,
если не прогресс.3 Всё это, каждое в свою очередь, более или
менее было признаком конца одного периода литературы
и начала другого: одно поколение уступало место другому.
Но ни в чем так резко не выразился этот конец для одних и это
начало для других, к&к в критике. Спор о романтизме и клас-
сицизме кончился; партии не согласились, но время решило
вопрос, и этим решением воспользовались, разумеется, не те,
которые спорили. Романтическая критика, как мы уже заме-
тили выше, потеряла свой торжествующий и победный тон;
она вдруг сделалась недовольною, ворчливою и пустилась
сокрушать авторитеты, которым сама еще так недавно кадила
фимиамом благовоннейших похвал. Если в ее глазах и сам
Пушкин отстал от века, то кто же бы из других мог не отстать
от него? И потому все отстали, все исписались или выписались,
все, кроме ее, критики с высшими взглядами*...К между тем,
если кто больше всех отстал, так это, конечно, она, верхогляд-
ная критика, и если кто вовсе не думал отставать, так это,
конечно, Пушкин. Но мы не будем слишком нападать на роман-
тическую критику, и если, правды ради, выскажем ее прегре-
шения, то не скроем и заслуг ее,— а она оказала большие
заслуги общему делу развития. Она повалила множество
438
ничтожных авторитетов, в гениальность которых до нее верили,
как монголы верят в святость Далай-ламы; оца изгнала из
литературы множество предрассудков, самых смешных и самых
жалких; она первая осмелилась сказать во всеуслышание,
что можно быть в одно и то же время и человеком и прекрас-
ным отцом семейства, образцом нравственности, словом, всяче-
ски почтенным и заслуженным человеком и — кропать плохие
стихи, сочинять дрянные романы; что звания и должности
должны уважаться, но никак не должны бездарности давать
права, принадлежащие одному таланту, и что стихи или проза
почтенного человека — совершенно различные предметы, так
что хула на стихи или прозу его нисколько не есть хула на его
личность или его звание. Всё это теперь похоже на истины
вроде той, что зимою бывает холодно, а летом тепло; но
тогда — это было другое дело, и нужно было много любви
к истине и благородной смелости, чтоб решиться два раза
в месяц и говорить эти истины и применять их к делу. Было
время, когда Мерзляков не знал, куда деваться от всеобщего
негодования, которое возбудили его смелые статьи против
Хераскова.г И даже во время Пушкина,— это помним и мы,—
выходки против Сумарокова многими принимались с суевер-
ным ужасом, как в степях Средней Азии были бы приняты
хулы на Далай-ламу. Теперь о таланте можно всякому судить
как угодно: если вы судите ложно и Пушкина называете без-
дарным писакою, а какого-нибудь нового Тредьяковского —
гениальным писателем,— в этом все увидят только ваше неве-
жество и безвкусие, а не дерзость, не буйство, не безнравствен-
ность. И этим прогрессом мы обязаны блаженной памяти
романтической критике: и это ее неотъемлемая, неоспоримая
заслуга, за которую ей честь и слава. Романтическая критика
явилась в такие баснословные, такие мифические времена
русской литературы, как будто бы это было назад тому тысячу
лет, хотя это было не более двадцати пяти лет назад. Судите
сами — и дивитесь: в то блаженное и приснопамятное время
молодой человек, желавший действовать на литературном
поприще, должен был сперва втереться в гостиную какого-
нибудь знаменитого писателя, прославившегося несколькими
мадригалами и прозаическою статьею о ничем, напечатанною
лет пятнадцать назад;2 в гостиной наш кандидат в писатели
должен был прислушиваться к литературным толкам «зна-
менитых и опытных» литераторов, чтоб научиться здраво
судить о литературе, т. е. научиться повторять чужие слова,
а вместе с тем и позапастись приличием и хорошим тоном.
Выдержав первый искус, он в один прекрасный вечер робко,
с замиранием сердца объявлял почтенному собранию, что
он смастерил басенку, песенку, мадригал, сонетец или что-
439
нибудь в этом роде ц что, при сочинении своей пьесы, он
подражал такому-то (тогда сочинять значило подрамсать,
а сочиняя не подражать или сочинять не подражая значило
буйствовать и вольнодумничать). Почтенное собрание благо-
склонно соизволяло выслушать первый опыт юного пииты,
потом начинало делать свои замечания о том, что хорошо
и что нехорошо в пьесе. Сколько голов, столько умов: вслед-
ствие этой аксиомы, в пьесе скромного пииты не оставалось
почти ни одного незабракованного слова, и всё осужденное
он должен был переменить или исключить. Это повторялось
несколько вечеров; наконец, стихотворение объявлялось год-
ным для печати и помещалось в журнале. Это было родом
рыцарского посвящения, и с той минуты новоставленник
обязывался быть верным реторике, фразам, пиитическим воль-
ностям, обязывался не иметь своего суждения до известных
солидных лет, а до тех пор жить ходячими мнениями знамени-
тых и опытных литераторов. Один из замечательнейших
поборников так называемого романтизма рассказывает пре-
забавный анекдот из этих времен литературного патронажства:
«Я помню, как однажды при мне в обществе литераторов
читали стихи Пушкина „К морю" (они тогда не были еще напе-
чатаны и только что явились в рукописи). Молодой человек,
прочитавший их, застенчиво сказал, что это его произведение,
и скромно просил совета, что ему исправить, и вообще можно ли
напечатать их. Пошли толки! Один говорил то, другой другое;
мнимый автор всё отмечал, записывал, выслушал решитель-
ный приговор, что стихи недурны, но без исправления печатать
их нельзя, и вдруг объявил, что это — стихи Пушкина! Вообра-
зите, какие длинные носы приросли к носам всех советников!»1
Вот какие были это времена! И со всем этим романтическая
критика боролась смело, отважно, неутомимо, и всё это она
победила.
Надо еще сказать, что эта критика имела что-то вроде
самобытного мнения, не чужда была .эстетической образован-
ности и вкуса, наскоро читала всё, что писалось за границею
и наскоро перелистывала во французских переводах почти
всех европейских писателей. Это давало ей огромный перевес
над людьми старого поколения, которые были хорошо знакомы
только с французскими писателями XVII и XVIII века, гла-
зами которых смотрели на писателей Германии и Англии,
но сами их никогда не читали или читали в водяных фран-
цузских переводах того же XVIII века. Таким образом ложная
мысль, что искусство есть украшенное подражание изящной
(а не низкой) природе и что сочинять значит подражать како-
му-нибудь прославленному писателю, особенно из древних,—
эта ложная мысль была первым и главным догматом их эсте-
440
тического корана. Романтическая критика в особенности устре-
милась на подражание,— и если теперь поставить в заглавии
своего сочинения: подражание тому-то или такому-то, зна-
чит заранее убить свою книгу, лишив ее читателей (так же,
как прежде значило — заранее расположить и критику и пуб-
лику в пользу своей книги); это дело — заслуга романти-
ческой критики. Так называемые русские классики больше
всего боялись иметь какое-нибудь свое собственное ориги-
нальное мнение и больше всего старались думать и говорить,
как думали и говорили прежде их и как думали и говорили
в их время все: романтическая критика сделала то, что теперь
каждый скорее решится высказать странное мнение, нежели
повторить чужое. О движении современных европейских лите-
ратур классики не имели никакого понятия: романтическая
критика по-своему следила за ним и озадачивала классиков
новыми именами и новыми идеями. *
Повторяем: все эти заслуги романтической критики важны
и велики; но этим только они и оканчиваются, тогда как
она претендовала на что-то гораздо важнейшее и большее.
Так называемые ее высшие взгляды были ничем иным, как вер-
хоглядством; ее многосторонность и всеведение — эклектиче-
ским энциклопедизмом; ее философия — ошибочно понятыми
и неверно повторенными чужими речами. Явившись в эпоху
чисто переходную, когда гораздо легче было всё отрицать,
нежели что-нибудь утверждать в области русской литературы,
обладая более практическою, нежели теоретическою способ-
ностью действовать, и не поняв исторически умственного дви-
жения в современной Европе,— она всё, делавшееся в европей-
ских литературах, целиком думала перенести в русскую и по-
тому впала в самые смешные ошибки.— Французов, у которых
после Декарта не было уже и признаков философии как науки,—
французов увлек эклектизм Кузена, и они добродушно при-
знали этого краснобая великим философом. Русская романтиче-
ская критика в этом исключительно французском, следователь-
но, совершенно частном явлении, увидела явление мировое,
и когда даже наши доморощенные критики, поняв неле-
пость эклектизма, начали посмеиваться над Кузеном, а во
Франции он уже совершенно пал, — романтическая критика
тут-то и принялась с особенным усердием кадить гению Кузена.2
Теперь уже не нужно объяснять, что эклектизм есть не фило-
софия, а чистое и прямое отрицание философии, и что эклекти-
ческий философ есть, то же самое, что холодный огонь или
огненный холод, и что основание эклектизма, как учения
мертвого и неорганического, составляет мыслекрадство и шар-
латанство. После того, как Кузен переправил посмертные
сочинения своего ученика Жоффруа и вписал в них похвалы
441
ное жизни, романтическая критика встретила бранью.1 Запоз-
далая, никем не внимаемая, без голоса, без кредита, роман-
тическая критика и теперь еще не перестает давать знать т
что она всё еще пишет, пишет... Что же и как же она пишет?
Кажется, всё то же и всё так же, как и прежде; да дело в том,
что всё это только прежние слова, но уже без уверенности,
без силы, без увлечения, без жара, и притом, слова одни и те же,
всем известные и всем давно уже наскучившие. Нового в ней
одно, да и то от частого повторения сделалось уже старо: это
какая-то инстинктивная и закоренелая враждебность ко всему
новому, исполненному силы и свежести. Так, она бранит
постоянно Гоголя, Диккенса, доказывая, что их постигнет
участь Дюкре-Дюмениля. Явился Лермонтов — она бранит
и его и, говоря об одном из лучших его стихотворений: «И скуч-
но и грустно», восклицает насмешливо: «и скучно и грустно!»
Верим, верим, что ей,— отсталой романтической, ей — запоз-
далой, верхоглядной критике,— и скучно и грустно сознавать
свое бессилие в разумении и чувствовании всего нового и
юного! Ноне одним этим ограничиваются ее подвиги: она пусти-
лась в мелкие компиляции; она кропает стишонки, над кото-
рыми во время оно так остроумно потешалась... Прежде она
была самобытная критика, а теперь она — поставщица всяких
статей и мнений, какие ни закажут ей, готовая к услугам тех
самых людей, которые некогда очень боялись ее...2
Конечно, всё это «и скучно и грустно», но в то же время
и понятно. Результата всякого явления должно искать в самом
этом явлении. Мы уже говорили, что романтическая эпоха
нашей литературы (от начала двадцатых до половины тридца-
тых годов) была эпохою переходною, в которой непонятое
старое отрицалось во имя еще менее понятного нового, в кото-
рой только увлекались и обольщались идеями, но не прони-
кались ими. Основание было и неглубокое и непрочное; непо-
средственное чувство (часто очень верное) принималось за
сознательную мысль, практическая ловкость, сноровка и такт —
за философское направление, за мыслительную созерцатель-
ность, наглядка — за изучение. Слово «романтизм» всего
лучше объясняет дело. Романтизм был попыткою подновить
старое, воскресить давно умершее. В Германии он был усилием
остановить поток новых идей об обществе и успехи знания,
основанного на чистом разуме. Во Франции он был вызван
сперва, как противодействие идеям переворота, потом, как
нравственная поддержка реставрации. Обстоятельства его вы-
звали, и вместе с обстоятельствами он и исчез. Но к нам он не
находился ни в каких отношениях; правда, он изгнал из на-
шей литературы стеснительность и однообразие форм; но разве
в этом сущность романтизма? Романтизм, это — переведенный
444
на язык поэзии пиэтизм средних веков, экзальтация рыцарства.
С этим романтизмом нас еще прежде познакомил Жуков-
ский, и, однако ж, Жуковского никто не называл роман-
тиком, хотя он в тысячу раз более романтик, нежели Пушкин,
которого все почитали творцом и представителем романтизма
в русской литературе. Вот ясное доказательство, что спорили,
сами не зная хорошенько о чем!
Сверх того, даже и со стороны эстетической свободы так ли
были далеки, как думали?— Нет, и тысячу раз нет! У самых
отчаянных наших романтиков понимаемый в их смысле роман-
тизм был не больше, как тот же псевдоклассицизм, только
расширенный и развязанный от уз внешней формы. Мы очень
хорошо помним, что романтическая критика не раз толковала
о возможности эпической поэмы в наше время: не тот же ли
это псевдоклассицизм, для которого поэма была высшим родом
поэзии и который сочинял «Генриады», «Петриады», «Рос-
сиады», чтоб не отстать от греков и римлян? Наш романтизм
видел великое создание в «Notre Dame de Paris»,* этом натя-
нутом, ложном и всячески фальшивом, хотя и блестящем
произведении,— и видит признак упадка вкуса в романах Дик-
кенса и произведениях Гоголя. А если вы захотите присмотреть-
ся к «драматическим представлениям» нашего романтизма,1—
то и увидите, что они месятся по тем же самым рецептам, по
которым составлялись псевдоклассические драмы и комедии:
те же избитые завязки и насильственные развязки, та же
неестественность, та же «украшенная природа», те же образы
без лиц вместо характеров, то же однообразие, та же пошлость
и то же уменье. Даже в иной переделке «Гамлета» нельзя
не увидеть чисто дюсисовских понятий о трагедии, только
немного подновленных,— и иной переделыватель «Гамлета»—
тот же самый Дюси, только не XVIII, а XIX века: разница
в покрое платья, а не в идее.2 А эти нападки будто бы на мерзо-
сти романов Диккенса и будто бы на сальности произведений
Гоголя,— не чистый ли это классицизм XVIII века? 3 Наши ро-
мантики ушли от псевдоклассицизма гораздо меньше, нежели
ушел от него Казимир Делавинь — этот мнимый примиритель
Расина с Шекспиром, этот поэтический академик-эклектик...
Мы помним русский романтизм в самом разгаре его. Эпоха
нашего сознания сливается с эпохою его торжества. Юноше-
скому чувству нравилась его походка, его удальство, его
гордое сознание своих успехов. Жадно перечитывая и даже
переписывая всякое вновь появлявшееся стихотворение Пуш-
кина, мы почти с таким же восторгом хватались за всё, что
выходило из-под пера Баратынского, г. Языкова, Дельвига,
* «Собор Парижской богоматери» (франц.).— Ред.
445
г. Подолинского, Веневитинова, Полежаева, Давыдова, Коз-
лова, г. Туманского, г. Хомякова... е tutti quanti.* Всё было
хорошо, всё нравилось, всё восхищало. Но более всего после
Пушкина интересовали нас, как и всех, стихотворения Бара-
тынского, Веневитинова, Полежаева и г. Языкова. Послед-
ний стоял в нашем сознании едва ли не первым после Пушкина.
Но время шло, и мы шли за ним; декорации переменились; после
того много промелькнуло новых имен, много появилось наде-
лавших большого шума сочинений, и одни из них, очень немно-
гие, удержали за собою свою знаменитость, но большая часть
исчезла навсегда... И вот теперь эта блестящая дружина талан-
тов, так очаровывавших наше юношеское внимание, уже до-
ждалась потомства, хотя многие из них еще живы и даже не
стары; дождалась потомства, потому что между эпохою ее
блестящего успеха и между нашим временем легла целая
бездна... Веневитинов умер во цвете лет, оставив книжечку сти-
хов и книжечку прозы: в той и другой видны прекрасные на-
дежды, какие подавал этот юноша на свое будущее, та и другая
юношески прекрасны; но ничего определенного не представляет
ни та, ни другая. Короче: это прекрасная надежда, разрушен-
ная смертию.— Полежаев умер жертвою богатых, но неурав-
новешенных даров природы: всё доброе в нем было вместе
и злом и отравою его жизни. Поэзия его есть полное выра-
жение его личности: это смесь вкуса с безвкусием, таланта
с неразвитостью, гениальных проблесков с пошлостью, силы
без меры и гармонии, словом, что-то прекрасное и вместе
дикое, неопределенное.* —Поэзия Козлова была скорбшо
личного несчастия поэта; Козлов был поэтом не по призванию,,
а по несчастию. Такие поэты бывают всегда однообразны и
нравятся, пока к ним не привыкнешь. «Чернец» был прочитан
еще в рукописи целою Россиею; но это не был успех «Горя
от ума»: это был успех «Бедной Лизы». Козлов переводил Бай-
рона, но, переводя, он сообщал ему^ колорит своего собствен-
ного вдохновения и силу Байрона превращал в простое чувства
унылости. В мелких стихотворениям Козлова есть мелодия
стиха, но содержание их и однообразно и не довольно суще-
ственно.— Летучие стихотворения Давыдова — бивуачные
импровизации. Давыдов и в поэзии был партизаном, как на
войне. Нельзя лучше его успеть в поэзии, занимаясь ею между
прочим, как одним из наслаждений жизни.— Дельвиг своею
поэтическою славою был обязан больше дружеским отношениям
к Пушкину и другим поэтам своего времени, нежели таланту.
Это была прекрасная личность, которую любили все близкие
к ней; Дельвиг любил и понимал поэзию не в одних стихотво-
* и всех прочих (итал.).— Ред.
446
рениях, но и в жизни, и это-то ошибочно увлекло его к занятию
поэзиею, как своим призванием; он был поэтическая натура,
но не поэт.— Давно уже г. Подолинский начал писать всё
реже и реже, а наконец и совсем перестал. Что это значит:
неужели прежде времени потухло священное пламя вдохно-
вения? Мы думаем, г. Подолинский почувствовал сам, что
он сделал всё, что мог сделать, написал всё, что мог написать.
Он пробовал писать, когда уже прошло его время, но, вероятно,
увидел, что у него выходит то же самое, что было им.давно уже
написано, а попытки в другом тоне, вероятно, ему не удава-
лись. У г.. Подолинского был талант, и прекрасный; но, по
нашему мнению, ни один поэт этой эпохи не выразил своими
сочинениями так определенно и ясно, до какой степени бедна...
как бы это сказать? бедна сущностию эта эпоха. Возьмите
прежние стихотворения г. Подолинского: прекрасно, а как-то
утомительно. Удивительно ли, что теперь о них совсем не
говорят, как будто бы их и не было? А лет пятнадцать назад
появление нового стихотворения, новой поэмы г. Подолин-
ского было фактом текущей русской литературы.— Г-н Туман-
ский писал немного и только в элегическом роде; в его стихах
много чувства и души; в свое время стихотворения его имели
большое достоинство, и, когда прошло их время, они перестали
являться вновь.1
Призвание Баратынского было на рубеже двух сфер: он
мыслил стихами, если можно так выразиться,не будучи собствен-
но ни поэтом в смысле художника, ни сухим мыслителем.
Стихотворения его не были ни стихотворным резонерством,
ни художественными созданиями. Дума всегда преобладала
в них над непосредственностью творчества. Почти каждое
стихотвор£ние Баратынского было порождаемо не стрем-
лением осуществить идеальные видения фантазии художника,
но необходимостью высказать скорбную мысль, навеянную
на поэта созерцанием жизни. Эта мысль, или, лучше сказать,
эта дума, всегда так тепла, так задушевна в стихах Баратын-
ского; она обращается к голове читателя, но доходит до нее
через его сердце. В думе Баратынского много страдательного
в обоих значениях этого слова: и в том, что в ней слышится
страдание, и в том, что эта мысль не активная, а чисто пас-
сивная. Она — всегда вопрос, на который поэт отвечает только
скорбию; никогда этот вопрос не разрешается у него в ответ
самодеятельностью мысли, в вопросе заключенной. Читая
стихи Баратынского, забываешь о поэте и тем более видишь
перед собою человека, с которым можешь не соглашаться,
но которому не можешь отказать в своей симпатии, потому
что этот человек, сильно чувствуя, много думал, следовательно,
жил, какие всем дано жить, но только избранным. Его скорбь
447
была у него не в фантазии, а в сердце;, фантазия же только
давала жизнь и форму его скорби; и сердце не рождало его
скорби, но только принимало ее от его головы. Стих Бара-
тынского запечатлен одушевлением и чувством; иногда он
не лишен даже силы выражения; словом, в стихе Баратын-
ского есть поэзия, но как его второстепенное качество, и оттого
он не художествен. К недостаткам стиха Баратынского принад-
лежит местами прозаичность, местами неточность выражения.
Вообще, поэзия Баратынского— не нашего времени; но мысля-
щий человек всегда перечтет с удовольствием стихотворения
Баратынского, потому что всегда найдет в них человека — пред-
мет вечно интересный для человека. В последнее время Бара-
тынский писал мало; в его «Сумерках» есть несколько истинно
прекрасных пьес; появлявшиеся затем стихотворения его
довольно слабы. Он сделал всё, что мог сделать для литера-
туры; но, оплакивая его преждевременную смерть, мы скорбим
о потере не только поэта, но и человека: в Баратынском оба
эти имени слились нераздельно...1
Теперь нам остается поговорить о двух поэтах пушкинской
эпохи: об одном, которого слишком превозносили близкие
к нему люди и которым восхищалась вся Россия — 6 г. Язы-
кове, и о другом, которого превозносят теперь близкие к нему
люди, но о котором публика и в то время едва знала — о г. Хо-
мякове. Как нарочно, в прошлом году вышли стихотворения
того и другого, следовательно, они сами просятся в нашу
статью, предмет которой — обозрение всей русской литера-
туры в 1844 году.
Стихотворения гг. Языкова и Хомякова вышли в малень-
ких книжках, обе с оригинальным титулом: «HS Стихотво-
рений Н. М. Языкова»—«КЕ Стихотворений А. С. Хдмякова».2
Заглавие по счету стихотворений, счет славянскими цифрами,
киноварью оттиснутыми! Оригинально, хотя и некрасиво!
В одной книжке 56, в. другой 25 стихотворений: хорошего
понемножку!.. Начнем с пятидесяти шести; но прежде скажем
несколько слов о том времени, когда этих стихотворений
было написано целых сто шестнадцать...
Это было необыкновенно оригинальное время, читатели!
Даже сочинения самого Пушкина, написанные в это время,
большею частию весьма резко отличаются от его же сочине-
ний, написанных после. Но Пушкин смело перешагнул через
границу и своих тридцати лет, по поводу которых он так поэти-
чески распрощался с своею юностью в VI-й главе «Онегина»,
вышедшей в 1828 году, и через границу критических для рус-
ской литературы тридцатых годов текущего столетия. Но он
перешагнул через них, как мы заметили выше, более посред-
ством своего огромного художнического таланта, нежели
448
сознательной мысли. На первых его сочинениях, несмотря
на всё превосходство их перед опытами других поэтов его
эпохи, слишком заметен отпечаток этой эпохи.' Поэтому не
удивительно, что Пушкин видел вокруг себя всё гениев да
талантов. Вот почему он так охотно упоминал в своих стихах
о сочинениях близких к нему людей и даже в особых стихотво-
рениях превозносил их поэтические заслуги:
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавый;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой... г
Увы! где же этот величавый гений Корнеля, воскрешен-
ный на русском театре г. Катениным?— Об этом ровно ничего
не знаем ни мы, ни русская публика... Где шумный рой коме-
дий?— Разлетелся, рассеялся и — забыт! Кто не помнит гекза-
метров Пушкина, в которых он говорит, что Дельвиг возра-
стил на снегах Феокритовы нежные розы, в железном веке
угадал золотой,— что он, молодой славянину духом грек,
а родом германец!2 Или кто не знает этих стихов к Баратын-
скому насчет его «Эды»:
Стих каждый повести твоей
Звучит и блещет, как червонец.
Твоя чухоночка, ей-ей,
Гречанок Байрона милей,
А твой зоил — прямой чухонец.3
Как не сказать, что если все беспрекословно согласятся
с последним стихом, то едва ли кто согласится с третьим и
четвертым? Но, чтоб показать дело во всей его ясности, выпи-
шем послание Пушкина к г. Языкову:
Языков, кто тебе внушил
Твое посланье удалое?
Как ты шалишь и как ты мил,
Какой избыток чувств и сил,
Какое буйство молодое/
Нет, не кастальскою водой
Ты воспоил свою Камену;
Пегас иную Иппокрену
Копытом вышиб пред тобой.
Она не хладной льется влагой,
Но пенится хмельною брагой;
Она разымчива, пьяна,
Как сей напиток благородный,
Слиянье рому и вина,
Без примеси воды негодной,
29 Белинский, т. VIII ^д
В Тригорском эюаоюдою свободной
Открытый в наши времена. г
Это было писано в лето от Р. X. 1826-е,— и тогда нам,
как и всем, очень нравилось, а теперь мы, как и все, спраши-
ваем самих себя: неужели это нам нравилось и как же это нам
нравилось? Что такое: удалое послание, и почему же это только
удалое, а вместе с тем и не ухарское, не забубённое? Что такое—
буйство молодое?— В «Слове о пълку Игореве» слова: буй
и буестъ употреблены в смысле храбрый, сильный, храбрость,
богатырство; но в наше время буйство означает только ту
добродетель, за которую сажают в тюрьму. И потом: что за
эпитет — молодое буйство? Хмельная брага — напиток, кото-
рый сами наши поэты, вероятно, заменяли или английским
портером, или кроновским пивом. Эпитет разымчивый проис-
ходит от глагола разнимать, разбирать; о пьяных говорят:
эк его разнимает, эк его разбирает! Что такое свободная
жажда — решительно не понимаем.
А между тем, было время, когда все этим восхищались,
не вникая слишком строго в смысл. В это золотое время быть
поэтом — значило быть древним полубогом. И потому все
бросились в поэты. Стишки были в страшной моде: их читали
в книгах; из книг переписывали в тетрадки. Молодые люди
бредили стихами, и чужими и своими; «барышни» были от
стихов без ума. Дева, луна, она, к ней, золотая лень, мечта,
буйное разгулье, разочарование, но в особенности дева и луна
сделались постоянными темами, на которые наши поэты вза-
пуски варьировали свои невинные упражнения в стихотвор-
стве. Это было полное торжество самой бескорыстной любви
к искусству и литературе. Лишь появится, бывало, стихотво-
рение,— критики и рецензенты о нем пишут и спорят между
собою; читатели говорят и спорят о нем. Бывало, убить несколь-
ко вечеров на спор о стихотворении ничего не стоило. Да,
это был золотой век Астреи для стихов! Поэты и читатели жили
в Аркадии. Литературу любили для литературы, стихи любили
для стихов, рифмы для рифм, а совсем не для того смысла
или того значения, которое было (если только было) в стихах
и рифмах. Теперь не то: в наш корыстный век люди до того
развратились, что никто не даст даром своей статьи в жур-
нал — из чести видеть в печати свое имя. Теперь многие пишут
только для денег, в полном убеждении, что это гораздо и умнее
и приличнее для взрослого человека, нежели писать из беско-
рыстного стремления прославить свое имя в кругу своих прия-
телей или плохими сочинениями действовать в пользу оте-
чественной словесности. Люди с талантом и призванием пишут
теперь из желания высказаться и за свои труды хотят брать
450
деньги, чтоб иметь возможность вполне посвятить себя лите-
ратуре. И только немногие праведные души прошли чистыми
чрез мутный поток времени и сохранили целомудрие и наив-
ность романтической эпохи. Уже не вспоминая с умыслом
о том, что они тогда кропали стишонки, которыми приобрели
себе большую известность,— они, тем не менее, любят сшивать
жиденькие печатные тетрадки, набивая их разным невинным
вздором в стихах и прозе и приправляя запоздалыми сужде-
ниями о литературе и устарелыми фразами о бескорыстной
любви к литературе... Счастливые люди! им всё кажется, что
их время или еще не прошло, или опять скоро настанет...
В это-то время явился г. Языков. Несмотря на неслыхан-
ный успех Пушкина, г. Языков в короткое время успел приоб-
рести себе огромную известность. Все были поражены ориги-
нальною формою и оригинальным содержанием поэзии г. Язы-
кова, звучностью, яркостью, блеском и энергиею его стиха.
Что в г. Языкове действительно был талант, об этом нети спора;
но пора уже рассмотреть, до какой степени были справедливы
заключения публики того времени об оригинальности поэзии
и достоинстве стиха г. Языкова.
Начнем с оригинальности. Пафос поэзии г. Языкова состав-
ляет поэзия юности! Теперь посмотрим, как понял поэт поэзию
юности, и попросим его самого отвечать на этот вопрос.
Нам было весело, друзья,
Когда мы лихо пировали,
Свободу нашего житья
И целый мир позабывали!
Те дни летели, как стрела,
Могучим кинутая луком;
Они звучали ярким звуком
Разгульных песен и стекла;
Как искры брызжущие стали
На поединке роковом,
Как очи, светлые вином,
Они пленительно блистали. г
В этих стихах, так сказать, программа всей поэзии г. Языкова.
Но вот целое стихотворение—«Кубок», представляющее апо-
феозу юности и любви поэта:
Восхитительно играет
Драгоценное вино!
Снежной пеною играет,
Златом искрится оно!
Услаждающая влага
Оживит тебя всего:
29*
451
Вспыхнут радость и отвага
Блеском взора твоего;
Самобытными мечтами
Загуляет голова,
И, как волны за волнами,
Из души польются сами
Вдохновенные слова;
Строен, пышен мир житейской
Развернется пред тобой...
Много силы чародейской
В этой влаге золотой!
И любовь развеселяет
Человека, и она
Животворно в нем играет,
Столь же сладостно сильна;
В дни прекрасного расцвета
Поэтических забот (???),
Ей деятельность поэта
Дани дивные несет;
Молодое сердце бьется,
То притихнет и дрожит,
То проснется, встрепенется,
Словно выпорхнет, взовьется
И куда-то улетит!
И, послушно, имя девы
Станет в лики чудных слов (???),
И сроднятся с ним напевы
Вечно памятных стихов! (!!!)
Дева-радость, величайся
Редкой славою любви,
Настоящему вверяйся
И мгновения лови!
Горделивый и свободный
Чудно (?) пьянствует (!) поэт!
Кубок взял: душе угодны
Этот образ, этот цвет (?!);
Сел и налил\ их ласкает
Взором, словом и рукой;
Сразу кубок выпивает
И высоко поднимает,
И над буйной головой
Держит. Речь его струится
Безмятежно весела,
А в руке еще таится
Жребий бренного стекла (???!!!). х
452
Вот она — поэзия юности и любви поэта, по идеалу г. Язы-
кова!.. Чудно пьянствует поэт: а что ж тут чудного, кроме
разве того, что и поэт так же может пьянствовать, как и...
приберите сами, читатели, к нашему «и» кого вам угодно.
Мы понимаем, что есть поэзия во всем живом, стало быть,
есть она и в питье вина; но никак не понимаем, чтоб она могла
быть в пьянстве; поэзия может быть и в еде, но никогда в обжор-
стве. Пьют и едят все люди, но пьянствуют и обжираются
только дикари. Подобное антиэстетическое направление наш
поэт довел до того, что в одном стихотворении, вспоминая
о времени своего студенчества, говорит:
Ну, да! судьбою благосклонной
Во здравье было мне дано
Той жизни мило забубённой
Изведать крепкое вино. г
В другом стихотворении, приглашая друзей на свою могилу,
поэт восклицает:
Во славу мне, вы чашу круговую
Наполните блистательным вином,
Торжественно пропойте песнь родную
И пьянствуйте о имени моем. 2
Спрашивается: каким образом поэт с дарованием, человек
образованный и принадлежащий к одному из заметнейших
кругов, общества,— каким образом мог он дойти до такой анти-
эстетичности, до такой, выразимся прямее, тривиальности в
мысли, чувстве и выражении?— Не трудно объяснить это
странное явление. До Пушкина наша поэзия была не только
реторическою, но и скучно чопорною, приторно сантименталь-
ною. Она или воспевала надутыми словами разные иллюми-
нации, или перекладывала в пухлые фразы газетные реляции;
а если вдавалась в сферу частной жизни, то или жеманно
сантиментальничала, или старалась прикинуться сладостра-
стною на манер древних. Нужна была сильная реакция этому
реторическому направлению. Разумеется, эта реакция должна
была заключаться в натуре, естественности и простоте как
предметов, избираемых поэзиею, так и в выражении этих
предметов. Понятно, что все захотели быть народными, каждый
по-своему. Так, Дельвиг начал писать русские песни; г. Язы-
ков начал брать слова и предметы из житейского русского
мира, запел русским удальцом. Но тут прогресс был только
в намерении, а в исполнение забралась та же реторика, кото-
рая водянила и прежнюю поэзию. Песий Дельвига были песня-
ми барина, пропетыми будто бы на мужицкий лад. Удаль
г. Языкова была тоже удалью барина, который только в
453
стихах носил шапку, заломленную набекрень, а в самом деле
одевался, как одеваются все порядочные люди его сословия.
В послании Пушкина к г. Языкову, которое мы привели выше
(и на которое должно смотреть, как на исключение между
его стихотворениями), упоминается о хмельной браге: ясно,
что поэт здесь только прикинулся пьющим этот напиток, а
в самом-то деле никогда не пил,— а прикинулся, чтоб
казаться народным. Вообще, о нравственности всех тогдашних
поэтов отнюдь не должно заключать по их стихам в честь
вину и пьянству: в этом случае они реторичесш налыгали
на себя небывальщину. Этого рода реторизм есть главная
основа всей поэзии г. Языкова. Все его ухарские и мило забу-
бённые выходки, его молодое буйство и чудное пьянство яви-
лись в печати не как выражение действительности (чем должна
быть всякая истинная поэзия), а так, только для красоты слога,
как говорит Манилов. Кстати о реторике: перечтите его пьесы
«Олег», «Евстратий», «Песня короля Регнера»,* «Ливония»,
«Кудесник», «Новогородская песня», «Услад», «Меченосец
Аран», «Песнь Баяна»—что такое всё это, если не реторика,
хотя и не лишенная своего рода изящества? Тут славяне полу-
баснословных времен Святослава и русские XIII века говорят
и чувствуют, как ливонские рыцари, которые, в свою очередь,
очень похожи на немецких буршей; тут ни в чем нет истины —
ни в содержании, ни в красках, ни в тоне. А там, где поэт
говорит от себя, нет никакой истины в чувстве, мысль приду-
мана, произвольно кончена, стих блестящ, бросается в глаза,
поражает слух своею необыкновенностью, и читатель только
до тех пор признает его прекрасным, пока не даст себе труда
присмотреться и прислушаться к нему.
Люди, не симпатизировавшие с романтическою школою,
нападали на некоторые стихотворения г. Языкова за отсут-
ствие в них чувства целомудрия, за слишком неприкрытое
даже цветами поэзии сладострастие. Мы так: думаем, что эти
пьесы так же точно заслуживают упрек за отсутствие в них
именно того, излишнее присутствие чего в них так восхищало
одних, так оскорбляло других. Сладострастие этих пьес холод-
ное; это не более, как шалость воображения. Следующая
пьеса самого г. Языкова есть лучшая критика на все его пьесы
в этом роде:
Ночь безлунная звездами
Убирала синий свод;
Тихи были зыби вод;
Под зелеными кустами
* Эта пьеса есть подражание пьесе Батюшкова: «Песнь Гаральда Сме-
лого». Вообще, г. Языков не раз подражал Батюшкову, как, например,
в пьесе «Мое уединение» и в других.
454
Сладко, дева-красота,
Я сорсимал тебя руками;
Я горячими устами
Целовал тебя в уста;
Страстным жаром подымались
Перси полные твои;
Разлетаясь, развивались
Черных локонов струи;
Закрывала, открывала
Ты лазурь своих очей;
Трепетала и вздыхала
Грудь, прижатая к моей.
Под ночными небесами
Сладко, дева-красота,
Я горячими устами
Целовал тебя в уста...
Небесам благодаренье!
Здравствуй, дева-красота!
То играло сновиденье,
Бестелесная мечта! г
Когда муза г. Языкова прикидывается вакханкою,— в ее
бестелесном лице блестит яркий румянец наглого упоения,
но худо то, что этот румянец, если вглядеться в него, оказывает-
ся толстым слоем румян... Теперь об оригинальном стихе
г. Языкова: в нем много блеска и звучности; первый ослеп-
ляет, вторая оглушает, и изумленный читатель, застигнутый
врасплох, признает стих г. Языкова образцовым. Первое и
главное достоинство всякого стиха составляет строгая точность
выражения, требующая, чтоб всякое слово необходимо попа-
дало в стих и стояло на своем месте, так чтоб его никаким
другим заменить было невозможно, чтоб эпитет был верен
и ©лределителен. Только точность выражения делает истинным
представляемый поэтом предмет, так что мы как будто видим
перед собою этот предмет. Стихи г. Языкова очень слабы со
стороны точности выражения. Это можно доказать множе-
ством примеров. Вот несколько:
Те дни летели, как стрела,
Могучим кинутая луком;
Они звучали ярким звуком
Разгульных песен и стекла;
Как искры брызжущие стали
На поединке роковом.
Как очи, светлые вином,
Они пленительно блистали. 2
455
Что такое яркий звук разгульных песен? Есть ли какая-нибудь
точность и какая-нибудь образность в этом выражении? И как
могли звучать дни? И неужели искры только тогда пленитель-
ны, когда брызжут на роковом поединке? И какое отношение
имеют эти страшные искры к веселой жизни поэта? Разберите
всё это строго, переведите все эти фразы на простой язык
здравого смысла,— и вы увидите один набор слов, замаски-
рованный кажущимся вдохновением, . кажущеюся красотою
стиха...
Вспыхнут радость и отвага
Блеском взора твоего.
Неужели это поэтический образ?
Самобытными мечтами
Загуляет голова.
Что за самобытные мечты? разве — пьяные?
Чудно пьянствует поэт.г
Что ж тут чудного?
Прекрасно радуясь, играя,
Надежды смелые кипят. 2
Что за эпитет: прекрасно радуясь?
Ты вся мила, ты вся прекрасна!
Как пламенны твои уста!
Как безгранично сладострастна
Твоих объятий полнота/*
Безгранично сладострастная полнота объятий: помилуйте,
да этого «не хитрому уму не выдумать бы ввек!..»
Здесь муза песен полюбила
Мои словесные дела.,.
Разнообразные надежды
Я расточительно питал.4
... Грозою правой
Ты знаменито их пугнешь.6
Тебе привет мой издалеча
От москворецких берегов,
Туда, где звонких звоном веча
Моих пугалась ты стихов.6
456
Товарищи, как думаете вы?
Для вас я пел?
Нет, не для вас!— Она меня хвалила, '
Ей нравились разгульный мой венок
И младости заносчивая сила,
И пламенных восторгов кипяток.*
Благословляю твой возврат
Из этой нехристи немецкой
На Русь, к святыне москворецкой.2
Неточность, вычурность и натянутость всех этих выраже-
ний и слов, означенных нами курсивом, слишком очевидны
и не требуют доказательств. Заметим только, что немецкая
нехристь есть выражение, уже оставляемое даже русскими
мужичками, понявшими, наконец, что немцы веруют в того же
самого Христа, в которого и мы веруем; г. Языков тоже пони-
мает это — в чем мы ручаемся за него; но как ему во что бы
ни стало надо быть народным и как поэзия для него есть только
маскарад, то, являясь в печати, он старается закрыть свой
фрак зипуном, поглаживает свою накладную бороду и, чтоб
ни в чем не отстать от народа, так и щеголяет в своих стихах
и грубостию чувств и выражений. По его мнению, это значит
быть народным/ Хороша народность! Кому не дано быть народ-
ным и кто хочет сделаться им насильно, тот непременно будет
простонародным или вульгарным. У г. Языкова нет ни одного
стихотворения, в котором не было бы хотя одного слова, некста-
ти поставленного или изысканного и фигурного. Если б при-
веденных нами примеров кому-нибудь показалось мало или
доказательства наши кому-нибудь показались бы неудовлетво-
рительными,— мы всегда будем готовы представить и больше
примеров и придать нашим доказательствам большую убеди-
тельность и очевидность... Правда, встречаются у него иногда
и весьма счастливые и ловкие стихи и выражения, но они
всегда перемешаны с несчастными и неловкими. Так, например,
в стихотворении «Пожар»:
Уже, осушены за Русь и сходки наши,
Высоко над столом состукивались чаши
И, разом кинуты всей силою плеча,
Скакали по полу, дробяся и бренча.
Последний стих хорош, но глагол состукивались как-то отзы-
вается изысканностию, а выражение: кидать всей силою плеча
совершенно ложно.
Картина пышная и грозная пред нами:
Под громоносными ночными облаками,
457
Полнеба заревом багровым обхватив,
Шумел и выл огня блистательный разлив.
Последние два стиха даже очень хороши; но эпитет громонос-
иыми, во втором стихе не то, чтоб неточен, а как-то отзывается
общим местом, и его вставка в стих если чем-нибудь оправды-
вается, так это разве необходимостью составить стих непремен-
но из шести стоп. В том же стихотворении есть стихи:
Ты помнишь ли, как мы, на празднике ночном,
Уже веселые и шумные вином,
Уже певучие (?) и светлые (!), кругами
Сидели у стола... 1
Что за странный набор слов!
Есть у г. Языкова несколько стихотворений очень недур-
ных, несмотря ?на их недостатки, как, например: «Поэту»,
«Две картины», «Вечер», «Подражание псалму CXXXVI».
Еще раз: мы и не думаем отрицать таланта в г. Языкове, но
хотим только определить объем этого таланта. Имя г. Языкова
навсегда принадлежит русской литературе и не сотрется с ее
страниц даже тогда, когда стихотворения его уже не будут
читаться публикою: оно останется известно людям, изучаю-
щим историю русского языка и русской литературы. Г-н Язы-
ков принес большую пользу нашей литературе даже самыми
ошибками своими: он был смел, и его смелость была заслугою.
Вычурные выражения, оскорбляющие эстетический вкус, мни-
мая оригинальность языка, внешняя красота стиха, ложность
красок и самых чувств,— всё это теперь уже сознано в поэзии
г. Языкова и всё это теперь уже не даст успеха другому поэту;
но всё это было необходимо и принесло великую пользу в свое
время. Дотоле всякая мысль, всякое чувство, всякое выраже-
ние, словом, всякое содержание и всякая форма казались
противными и эстетическому вкусу, если они не оправдывались,
как копия образцом, произведением какого-нибудь писателя,
признанного образцовым. Оттого писатели наши отличались
удивительною робостию: всякое новое, оригинальное выра-
жение, родившееся в собственной их голове, приводило их
в ужас; литература, в свою очередь, отличалась скучным
однообразием, особенно в произведениях второстепенных талан-
тов. Чтоб иметь право писать не так, как все писали, надо
было сперва приобрести огромный авторитет. Таким образом,
первые сочинения Пушкина ужасали наших классиков своево-
лием мысли и выражения. И потому смелые по их оригинальности
стихотворения г. Языкова имели на общественное мнение такое же
полезное влияние, как и проза Марлинского: они дали возмож-
ность каждому писать не так, как все пишут, а как он способен
458
писать, следственно, каждому дали возможность быть самим
собою в своих сочинениях. Это было задачею всей романтиче-
ской эпохи нашей литературы, задачею, которук* она счастливо
решила.
Вот историческое значение поэзии г. Языкова: оно немало-
важно. Но в эстетическом отношении общий характер поэзии
г. Языкова чисто реторический, основание зыбко, пафос беден,
краски ложны, а содержание и форма лишены истины. Глав-
ный ее недостаток составляет та холодность, которую так
справедливо находил Пушкин в своем произведении «Руслан
и Людмила».1 Муза г. Языкова не понимает простой красоты,
исполненной спокойной внутренней силы: она любит во всем
одну яркую и шумную, одну эффектную сторону. Это видно
во всякой строке, им написанной; это он даже сам высказал:
Так гений радостно трепещет,
Свое величье познает,
Когда пред ним гремит и блещет
Иного гения полет.2
Повидимому, поэзия г. Языкова исполнена бурного, огнен-
ного вдохновения; но это не более, как разноцветный огонь
отразившегося на льдине солнца, это... но мы лучше объясним
нашу мысль собственными стихами г. Языкова:
... Так волна
В лучах светила золотого
Блестит, кипит — но холодна. 3
Рассказывая в удалых стихотворениях более всего о своих
попойках, г. Языков нередко рассуждал в них и о том, что
пора уже ему охмелиться и приняться за дело. Это благое
намерение, или, лучше, эта охота говорить в стихах об этом
благом намерении, сделалась новым источником для его вдох-
новения, обратилась у него в истинную манию и от частого
повторения превратилась в общее реторическое место. Обеща-
ния эти продолжаются до сих пор; все давно знают, что наш
поэт давно уже охмелился; публика узнала даже (из его же
стихов), что он давно уже не может ничего пить, кроме рейн-
вейна и малаги; но дела до сих пор от него не видно. Новые
стихотворения его только повторяют недостатки его прежних
стихотворений, не повторяя их достоинств, каковы бы они
ни были. В прошлом, 1844 году в одном журнале было поме-
щено предлинное стихотворение г. Языкова, в котором он,
между прочим, говорит:
Но вот в Москве я, слава богу!
Уже не робко я гляжу
И на парнасскую дорогу —
459
Пора aa дело мне! Вину и кутежу
Уже не стану, как бывало.
Петь вольнодумную хвалу:
Потехи юности удалой
Некстати были б мне; неюному челу
Некстати резвый плющ и роза...
Пора за дело! В добрый путь! г
Вот подлинно длинные сборы в путь! Где ж дело-то? Неуже-
ли эта крохотная книжечка с пятьюдесятью стихотворениямит
из которых большая половина старых, имеющих свой исто-
рический интерес, и меньшая половина новых, интересных
разве только как факт совершенного упадка таланта, некогда
столь превозносимого? Перечтите, например, драгоценное сти-
хотворение, в котором неуважение к печати и грамотным
людям доведено до последней степени: это — послание к
М. П. Погодину:
Благодарю тебя сердечно
За подаренъице твое!
Мне с ним раздолье! С ним житье
Поэту! Дивно быстротечно,
Легко пошли часы мои —
С тех пор, как ты меня уважил!
По-стихотворчески я зажил,
Я в духе! Словно как ручьи
С высоких гор на долы злачны
Бегут, игривы и прозрачны,
Бегут, сверкая и звеня
Светлостеклянными струями,
При ясном небе, меж цветами
Весной: так точно у меня
Стихи мои, проворно, мило
С пера бегут теперь;— и вот
Тебе, мой явный доброхот,
Стакан стихов (?!....): на, пей!— Что было —
Того уж нам не воротить!
Да, брат, теперь мои созданья
Не то, что в пору волнованья
Надежд и мыслей; (1) так и быть!
Они теперь — напиток трезвый: (2)
Давным давно уже в них нет
Игры и силы прежних лет,
Ни мысли пламенной и резвой,
(1) Вот что правда, так правда, хотя и выраженная прозаически,
нескладно и с грешком против грамматики!..
(2) То есть: вода?
460
Ни пьяно-буйного стиха. (3)
И не диковинное дело: (4)
Я сам не тот уже (,) и смело
В том признаюсь: кто без греха?
Но ты, мой добрый и почтенный,
Ты приймешь ласковой душой
Напиток, поднесенный мной,
Хоть он бесхмельный и не пенный. (5) г
Скажите, ради здравого смысла: неужели это — поэзия, язык
богов? Вот чем разрешился романтизм двадцатых годов! Впро-
чем, и то сказать: «От великого до смешного только шаг», по
выражению Наполеона: стало быть, от небольшого до смешного
еще ближе!..
Это дивно быстротечное стихотворение, звенящее светло-
стеклянными струями пресной и не совсем свежей воды,
поднесенной в стакане явному доброхоту стихотворцем, сделав-
шимся в духе от подареньица, которым уважил его явный
доброхот,— это образцовое проявление заживо умершего талан-
та, не напечатано в числе заветных 56-и стихотворений г-на Язы-
кова. 2 Напрасно! от этого его книжечка много потеряла.
По-нашему, уж если печатать, так всё, что характеризует
и определяет деятельность поэта; лучше было бы или совсем
не издавать этой маленькой книжечки, в которой литература
ровно ничего не выиграла, или издать книжку побольше,
которая была бы вторым изданием изданных в 1833 году сти-
хотворений г. Языкова, с прибавлением к ним всего написан-
ного им после, а между прочим, и его прекрасной «Драма-
тической сказки об Иване-царевиче, Жар-птице и о Сером
волке», которая, по нашему мнению, лучше всего, что вышло
из-под пера г. Языкова.*
Муза г. Хомякова состоит в близком родстве с музою
г. Языкова, хотя и многим от нее отличается. Сперва о раз-
личии: в стихотворениях г. Языкова (прежних) нельзя отри-
цать признака поэтической струи, которая более или менее
-сквозит через их реторизм: в стихотворениях г. Хомякова
■есть не только струя, но полный и блестящий талант — только
отнюдь не поэтический, а какой — мы скоро это скажем.
Теперь о "сродстве: мы показали выше, что шумливая, пени-
(3) Зачем же продолжать печатать такие жалкие создания, в которых
нет не только поэзии, но даже и буйно-пьяного стиха?
(4) Даже очень понятное!
(5) Зачем же было не послать этого пресного стакана в рукописи тому,
для кого он был назначен,— дело семейное и до публики не касающееся.
Что такое: непенное вино? Должно быть, не пенник? Иначе было бы ска-
зано: не пенистое вино.
* Отрывки из нее печатались в «Современнике» Пушкина.
461
стая и кипучая, хотя в то же время и холодная струя поэзии
г. Языкова была не из сердца — источника страстной натуры,
а из головы, которая у людей еще чаще бывает источником
прихотей праздного и фантазирующего рассудка, нежели
источником разума, глубоко и верно постигающего действи-
тельность. Мы показали, что народность поэзии г. Языкова,
непросыпный хмель и пьяное буйство его музы, равно как и
ее стремление быть вакханкою — всё это было более или
менее искусственно и поддельно. В этой искусственности и
поддельности г. Хомяков далеко опередил г. Языкова. Имея
способность изобретать и придумывать звучные стихи, он
решился употребить ее в пользу себе, приобрести ею себе
славу не только поэта, но и прорицателя, который проник
в действительность настоящего и постиг тайну будущего и
который гадает на своих стихах не о судьбе частных личностей
(как это делают ворожеи на картах), но о судьбе царств и
народов... Прочтите в «Новом живописце общества и литера-
туры» г. Полевого сцены из трагедии «Стенька Разин»
(т. II, стр. 210—223),— и сравните их с любыми сценами,
например, из «Ермака» г. Хомякова: вы увидите, что способ-
ность владеть таким стихом, каким владеет г. Хомяков, не имеет
ничего общего с талантом поэзии, с даром творчества. Стихи
«Разина» ничем не хуже стихов «Ермака»; можно даже подумать,
что те и другие писаны одним и тем же лицом. Ниже мы сравним
их. * Итак, г. Языков, владея стихом, для которого всё-таки
нужно было кой-чего побольше простой способности распола-
гать слова по правилам версификации, с какою-то добродушною
беспечностью, обличающею более или менее поэтическую натуру,
ограничился из множества предметов, представлявшихся его уму,
тем, что выбрал какое-то удалое и пьяное буйство, какую-
то будто бы вакханальную, но в сущности прескромыую и
преневинную любовь. Г-н Хомяков, как более свободный
от всякого внутреннего, непосредственного стремления верси-
фикатор, выбрал для своих стихотворческих занятий предметы
гораздо повыше. Пушкин, например, не выбирал, потому что
поэт по призванию, поэт великий лишен не только права,
даже возможности выбирать предметы для своих песнопений
и давать своим творениям произвольное направление: источник
его вдохновения есть его собственная натура, а его натура,
есть целый, в самом себе замкнутый мир, который рвется
наружу; задача поэта — вывести наружу, объектировать в
поэтических образах свой собственный внутренний мир, сущ-
ность своего собственного духа. Г-ну Хомякову нельзя было
не выбирать: он не был поэтом, и ему было всё равно, что бы
ни петь. Он недолго думал — и решился посвятить свои по-
сильные труды на гимны старой, допетровской Руси. Наме-
462
рение похвальное, хотя и лишенное всякого художественного
такта, потому что живое современное всегда ближе к сердцу
поэта. Чтоб довершить ошибку направления,' г. Хомяков
решился в современной России видеть старую Русь. Не диви-
тесь, читатели: для г. Хомякова это было гораздо легче, нежели
для нас с вами: люди простые, мы все вещи или видим так, как
они суть, или, если не можем увидеть их в настоящем свете,
не считаем нужным представлять их в ложном. Кто одарен
способностью глубокого, страстного убеждения, кто алчет и
жаждет истины, тот может заблуждаться; но ему,— когда
он сознает свою ошибку, есть оправдание в ней: это страдание
всего его существа, потому что он убеждается всем своим
существом — и умом, и сердцем, и кровью, и плотью * Кто же,
напротив, одарен счастливою способностью свободного выбора
во всем, тому легко убеждаться, в чем ему угодно и на столько
времени, на сколько ему заблагорассудится — на год, на два
или на целую жизнь, потому что ведь это прихоть или расчет
ума, а не убеждение,— спокойное действие головы, а не стра-
стное сотрясение всей органической системы, не то чувство,
которое заставило лермонтовского мцыри сказать:
Я знал одной лишь думы власть,
Одну — но пламенную страсть:
Она, как червь, во мне жила,
Изгрызла душу и сожгла.
Я эту страсть во тьме ночной
Вскормил слезами и тоской;
Ее пред небом и землей
Я ныне громко признаю
И о прощенъи не молю. 2
Но мы отдалились от предмета — от стихотворствования
г. Хомякова. Возможностью выбирать и самим выбором своим
он стал в то самое выгодное положение, какого хотел себе:
его многие признали юным поэтом, подающим о себе большие
надежды в будущем. Особенно обратил он на себя внимание
двумя трагедиями: «Ермак» и «Димитрий Самозванец». Обе
они по их назначению — апофеоза старой Руси, или москов-
ского царства; но ни в одной из них нет никакой России, ни
старой, ни новой, потому что ни в одной из них нет ничего
русского. «Ермак» —- совершенно классическая трагедия, вро-
де трагедий Расина: в ней казаки-похожи на немецких бур-
шей, а сам Ермак — живая карикатура Карла Моора. Фран-
цузская классическая трагедия искажала греков и римлян,
но этот недостаток выкупала своею национальностью: ее греки
и римляне были живые французы того времени. В тесных, до
463
китаизма искусственных формах она умела быть не только
скучною и вялою, но местами и страстною, поэтическою, бле-
стящею, отпечатком необыкновенного таланта. Ничего этого
нет в «Ермаке»: немецкие бурши обиделись бы этою трагедиею,
увидя в ней карикатуру на себя, а для русских от ней нет
ни радости, ни горя, потому что в ней нет ничего русского.
Что же до стихов,— то вот чувствительный романс, который
поет своей наперснице Софье Амалия этой пародии на шил-
леровских «Разбойников» — предмет пламенной любви Ермака,
злополучная Ольга.
— Зачем, скажи, твое стенанье
И безотрадная печаль?
Твой умер друг или изгнанье
Его умчало в степь и даль?
— Когда б он был в стране далекой,
Я друга бы назад ждала,
И в скорби жизни одинокой
Надежда бы тогда цвела.
Когда б он был в могиле хладной,
Мои бы плакали глаза,
А слезы в грусти безотрадной —
Небес вечерняя роса!
Но он преступник, он убийца;
О нем и плакать мне нельзя...
Ах, растворись, моя гробница,
Раскройся, тихая земля!
Теперь сравните с этим романсом идеальной русской девы
XVI века — эту романтическую пенсию донского казака XVII
столетия (из трагедии «Стенька Разин»),— и решите сами,
в которой из двух пьес стихи лучше:
Тихий Дон, страна родная,
Первых радостей приют,
Где свобода золотая,
Где мечты мои живут,
Где певец, безвестный в мире,
Вдохновений тайных полн,
Я вверял несмелой лире
В челноке, на лоне волн,
И мечты, и вдохновенье,
И любви мой идеал,
И в горящем песнопеньи
Всю природу обнимал!
Помню, помню те мгновенья,
Как певец героем стал:
464
Саблей — радость вдохновенья,
Пулей — лиру заменял;
Как в. азовские твердыни
С свистом ринулся свинец,
И в далекие пустыни
Мчался юноша-певец;
На коне, с мечом во длани,
Несся вихрем по полям,
Громоносным богом брани,
Смертью, гибелью врагам.
В «Димитрии Самозванце» г. Хомяков обнаружил притя-
зания на историческое изучение. Но историческое изучение
только тогда полезно для поэта, желающего воспроизвести
в своем творении нравственную физиономию народа, когда
в самой натуре, в самом духе этого поэта есть живое, кровное
сродство с национальностью изображаемого им народа. Таким
поэтом был Пушкин, и потому он национален не в одних только
тех своих произведениях, в которых изображал русскую
действительность. Этого рода национальность дается не вся-
кому, кто только вздумает писать стихи или кто воображает
себя действительно проникнутым любовью к своему родному.
Чем поэт огромнее, тем он и национальнее, потому что тем
более сторон национального духа доступно ему. Но бывают
таланты односторонние, не великие и вместе глубоко, хотя и од-
носторонне национальные: таков был талант Кольцова, в безыс-
кусственных звуках которого высказывалась душа чисто рус-
ская. Изучение истории и нравов народа может только усилить,
так сказать, талант поэта, но никогда не даст оно ему чувства на-
родности, если его не дала ему природа. Вот почему в «Димитрии
Самозванце» видна более или менее ловкая подделка под рус-
скую народность, но нет ни одного истинного проблеска рус-
ской народности. Видим лица, видим события, видим русские
слова, но не видим того, что давало бы смысл, было бы ключом
к разгадке этих лиц и событий. Самозванец и Ляпунов г. Хомя-
кова говорят, кажется, по-русски, а между тем, оба они —
какие-то романтические мечтатели двадцатых годов XIX сто-
летия, следовательно, нисколько не русские начала XVII века.
А между тем, эта трагедия написана после «Бориса Годунова»
Пушкина!.. Мы сказали, что в ней видна более или менее лов-
кая подделка под русскую народность: но какая разница
между подделкою русского поэта г. Хомякова под русскую
народность — и подделкою француза Мериме под народность
песен юго-западных славян. Мериме не знал ни одного славян-
ского языка, не был ни в одной славянской земле, писал эти
песни во Франции, руководствуясь только одною маленького
30 Белинский, т. VIII
465
брошюрою и одним итальянским сочинением, имеющими неко-
торое отношение к песням сербов, далматов, босняков и пр.
Мериме сочинил эти песни «pour se moquer de la couleur locale»*
и ввел в заблуждение Мицкевича и Пушкина, которые оба
признали эти песни подлинными, а последний даже большую
часть их переложил по-русски превосходнейшими стихами.
Защитники г. Хомякова говорят, что драма — не его призва-
ние, что он лирик. Из романса Ольги можно видеть характер
лиризма г. Хомякова. Прежде чем быть лириком, надо быть
поэтом. Лиризм еще больше, нежели всякий другой род поэзии,
основывается на непосредственности теплого сердечного чувства
и не терпит холодных головных чувств, которые выдаются
за мысли, но которые в сущности так же относятся к мыслям,
как ум к умничанью, чувство к сантиментальности, щеголе-
ватость к изяществу. Посмотрим на лиризм г. Хомякова в его
лирических произведениях. Первое из них —«К иностранке»—
может служить образцом всего лиризма г. Хомякова:
Вокруг нее очарованье,
Вся роскошь юга дышит в пей,
От роз ей прелесть и названье.
От звезд полудня блеск очей.
Прикован к ней волшебной силой,
Поэт восторженный глядит,
Но^никогда он деве милой
Своей любви не посвятит.
Пусть ей понятны сердца звуки,
Высокой думы красота;
Поэтов радости и муки,
Поэтов чистая мечта.
Пусть в ней душа, как пламень ясный,
Как дым молитвенных кадил,
Пусть ангел светлый и прекрасный
Ее с рожденья осенил;
Но ей чужда моя Россия,
Отчизны (чьей?) дикая краса,
И ей милей страны другие,
Другие лучше небеса.
Пою ей песнь родного края —
Она не внемлет, не глядит.
При ней скажу я:— «Русь святая!»
И сердце в ней не задрожит.
И тщетно луч живого света
Из черных надает очей:
* «чтобы посмеяться над местным колоритом» (франц.).— Ред.
466
Ей гордая душа поэта
Не посвятит души своей.
Не будем говорить о том, что в этом стихотворении нет ни
одного поэтического выражения, ни одного поэтического обо-
рота, которые встречаются даже в стихотворениях г. Бене-
диктова, реторизм которых ие чужд какой-то поэтической
струйки; не будем доказывать, что всё это стихотворение —
набор модных слов и модных фраз, в которых прозаическая
нищета чувства и мысли так и бросается в глаза. Вместо этого
лучше разберем то будто бы чувство, ту будто бы мысль, кото-
рые положены в основу этой пьесы, и обнаружим всю их лож-
ность, неестественность и поддельность. Поэт смотрит на
прекрасную женщину и задает себе вопрос: любить ему или нет?
Видите ли, как влюбляются поэты! Совсем не так, как простые
смертные, не так, как всякое существо, называющееся челове-
ком: человек влюбляется просто, без вопросов, даже прежде,
нежели поймет и сознает, что он влюбился. У человека это чув-
ство зависит не от головы, у него оно — естественное, непосред-
ственное стремление сердца к сердцу. Но наш поэт думает
об этом иначе. Задав себе глубокомысленный вопрос: любить
или нет?— он не почел за нужное даже погадать хоть на паль-
цах и отвечает решительно: «нет!» Бедная женщина, бедная
иностранка! Какого сердца, какого сокровища любви лиши-
лась она! О, если б она поняла это!.. Нам как-то и скучно и со-
вестно рассуждать о таких незамысловатых вещах; но быть
так: начав, надо кончить, тем более, что это для многих поэтов
и не поэтов может быть полезно. Мы понимаем, что человек
может любить женщину и в то же время не хотеть любить ее;
но в таком случае мы хотим видеть в нем живое страдание
от этой борьбы рассудка с чувством, головы с сердцем: только
тогда его положение может быть предметом поэтического
воспроизведения, а иначе оно — прихоть головы, ложь, годная
только для сатиры, для эпиграммы; посмотрите же, как рас-
судителен, как благоразумен, как спокоен наш поэт: доказав
себе силлогизмом, что зму не следует любить иностранку,
которая зевает, слушая его родные песни и патриотические
восклицания по той простой причине, что не понимает их,
он так доволен собою, что в состоянии сейчас же сесть за стол
и начать завтракать или обедать. Где же тут истина чувства,
истина поэзии? Тут нет ничего похожего на чувство и поэзию.
И таковы-то все лирршеские стихотворения г. Хомякова!
У этого поэта родник вдохновения бьется не в сердце, так же
как у Сампсона сила была не в мышцах, а в волосах; но Сампсон,
несмотря йа то, оказывал опыты'сверх-человеческой силы: где
же опыты нашего поэта? А вот поищем...
467
30*
Не презирай клинка стального
В обделке древности простой
И пыль забвенья векового
Сотри заботливой рукой. г
Что такое: обделка простой древности? Какой смысл этого
кудреватого выражения? Далее в этом стихотворении есть мечи
с красивою оправой, которые блистают тщетною забавой??/!
Наконец, голос брани воскрешает губительный порыв булата...
Восточные жители поэзию называют искусством «нанизывать
жемчуг на нить описаний»: как недалеко ушли от персиан
многие из наших так называемых «поэтов», которые насмеш-
лива улыбаются над турецким определением поэзии, а между
тем сами, думая творить, только нанизывают пустозвонные
фразы на нить какой-нибудь бедной рефлексии! У г. Хомякова
есть пьеса —«Вдохновение»; прекрасно! Мы от самого г. Хомя-
кова узнаем, как он понимает вдохновение:
Лови минуту вдохновенья,
Восторгов чашу жадно пей
И сном ленивого забвенья
Не убивай души своей. 2
Что значит ловить минуту вдохновения?— Не тратить
времени, но писать, когда почувствуешь наитие вдохновения?
Если так,— оно справедливо, как дважды два — четыре,
но точно так же и не ново. Или, может быть, поэт под словом
«лови» разумел настоящую ловлю и хотел сказать: ищи вдох-
новения, гоняйся за ним?— Если так, то это самое ложное
понятие о вдохновении: его не ищут, оно приходит само. «Во-
сторгов чашу жадно пей»: что такое — чаша восторгов? и ка-
ких восторгов? Слово восторг может употребляться во множе-
стве самых разнообразных и самых противоположных зна-
чений: для одного чаша восторгов заключается в штофе полу-
гара, для другого в бутылке шампанского, а для третьего —
в знании истины. Первые чаши можно пить жадно, когда
угодно, если кто полюбит такие восторги; третью чашу можно
опять пить, когда угодно и сколько угодно, но для этого тре-
буется жажда истины, самоотвержение труда. Одним словом,
когда в стихотворении не определено, о каких восторгах идет де-
ло,— такое стихотворение легко можно принять ^а набор звуч-
ных слов. Но это бы еще куда ни шло; а вот, скажите нам, ради
грамматики, ради логики, ради здравого смысла, что такое:
сон ленивого забвенья?—Просим вас: объясните нам, по каким
законам мысли человеческой сошлись рядом эти три слова,
не образующие собою не только идеи какой-нибудь, но даже
л какого-нибудь смысла? Неужели это лирический пафос?..
4.68
И если раз, в беспечной лени,
Ничтожность мира полюбив,
Ты свяоюешъ цепью наслаждений *
Души бунтующий порыв,—
К тебе поэзии священной
Не снидет чистая роса, и пр.1
Связать цепью наслаждений (каких?) бунтующий порыв
души: какая великолепная шумиха бедных значением слов!
какая неопределенность понятий! Цепь наслаждений, а каких?
Ведь и пить чёпшу восторгов — тоже наслаждение! Скажут:
поэтическое произведение — не диссертация; краткость выра-
жений есть первое его достоинство, а прозаическая обстоя-
тельность — главнейший недостаток. Так, но отчего напри-
мер, у Пушкина, у Лермонтова одно слово по своей резкой
определительности иногда заключает в себе самую обстоятель-
ную диссертацию в прозе? Оттого, что оба они поэты, и притом
еще великие. И потом, какая сухая отвлеченность в понятии
г. Хомякова о сущности поэта: он делает из поэта то, чем
поэт никогда не бывал и никогда быть не может: существо
безгрешное, не падающее, не спотыкающееся. По его мнению,
согреши поэт раз в жизни,— и навсегда прощай его вдохно-
вение. Чтоб предупредить это несчастие, он дает ему рецепт:
живи де беспрестанно в поэтических восторгах, т. е. будь
шутом на ходулях, повтори собою лицо маычского витязя,
Дона Кихота, который даже и спал в своем картонном шлеме,
даже и во сне сражался с баранами и мельницами... Нет, не
таков поэт: зовем в свидетели Пушкина, который сказал,
что часто «меж детей ничтожных мира, быть может, всех ни-
чтожнее поэт, пока не коснется его слуха божественный глагол
и пока не встрепенется душа его, как пробудившийся орел». 2
Когда поэзия есть живой глагол действительности,— она
великая вещь на земле; но когда она силится сделать суще-
ствующим несуществующее, возможным невозможное, когда
она прославляет пустое и хвалит ложное,— тогда она не более,
как забава детей, которым деревянная лошадка нравится более
настоящей лошади... И не поэт тот, кто лишен всякого такта
действительности, всякого инстинкта истины; не поэт он,
а искусник, который умеет плясать с завязанными глазами
между яйцами, не разбивая их... Такой поэт похож на тех
жонглеров диалектики, которым всё равно, о чем бы и как бы
ни ^спорить, лишь бы только оспорить противника; которые,
доказав одному, что дважды два — четыре, с тем же жаром
доказывают другому, что дважды два — пять, и для которых
важнейший результат спора есть не истина, а суетное, мелоч-
ное удовольствие: переспорить другого и остаться победите-
ля
лем, хотя бы то было на счет здравого смысла и добросовест-
ности. г
Но мы несколько отдалились от нашего предмета — от
стихотворений г. Хомякова: возвратимся к ним. Пока мы не
нашли никаких признаков поэзии в простых лирических его
стихотворениях: может быть, поэзия скрывается в его про-
рицателъных лирических пьесах?— А вот посмотрим. В сти-
хотворении «России» г. Хомяков дает своему отечеству истинно
отеческие наставления: он запрещает ему чувство гордости и
рекомендует смирение. Он говорит России:
Грозней тебя был Рим великий,
Царь семихолмного хребта,
Железных сил и воли дикой
Осуществленная мечта,
И нестерпим был огнь булата
В руках алтайских дикарей.2
Какие великолепные, энергические и поэтические стихи! *
Сам Пушкин никогда не писывал таких чудно прекрасных сти-
хов! Мы очарованы и увлечены ими; однако ж не до такой
степени, чтоб не могли осведомиться скромно о том, что
скрывается в этих дивных стихах. И потому берем на
себя смелость спросить кого бы то ни было — самого поэта
или наших читателей: что такое царь семихолмного хреб-
та и что такое семихолмный хребет? Что Рим построен
будто бы на семи холмах, случалось слышать и нам; но
чтоб он был построен на хребте гор,— это едва ли кому
случалось слышать. Что такое: осуществленная мечта же-
лезных сил и дикой воли? Еще если бы дело шло только
об осуществленной мечте железной силы (а не железных сил),—
мы кое-как поняли бы мысль поэта; но почему воля римлян
(а римляне действительно были по преимуществу народ воли,
как греки — народ эстетического чувства) была дикая — не
понимаем! Она может быть сильною, несокрушимою, желез-
ною, если угодно, даже стальною, хоть это и довольно пошлый
эпитет, гордою, непреклонною; но дикою... нет, не понимаем,
совсем не понимаем!.. Позвольте — кажется, поняли! Да, так,
точно так: воля римлян сделалась для того дикой, чтоб богато
рифмовать с словом великий... Что такое: огнь булата? Опять
не понимаем! Острие, тяжесть, сила булата — это мы понимаем,
но огнъ булата... Не понимаете ли вы, господа-защитники
гения г. Хомякова, что такое: огнъ булата?..
Итак, вот они — эти великолепные, энергические и поэтиче-
ские стихи: sic transit gloria mundi!..*
* так проходит мирская слава!.. (Латин.).— Ред.
470
В другом стихотворении г. Хомяков предрекает скорую
гибель Англии. Сперва он расхваливает ее, называет «счастли-
вою» и «богатою» (вероятно, метя на детей, работающих в
рудокопнях), а потом начинает бранить:
Но за то, что ты лукава;
Но за то, что ты горда,
Что тебе мирская слава
Выше божьего суда;
Но за то, что церковь божью
Святотатственной рукой
Приковала ты к подножью
Власти суетной, земной...
Для тебя, морей царица,
День придет, и близок он —
Блеск твой, злато, багряница,
Всё пройдет, минет, как сон... х
Что это такое?— Иеремиада по папской власти, некогда
повелевавшей царями и народами?.. Да разве в одной только
Англии служители церкви введены в истинные пределы их
обязанностей, высоких, священных, но уже по тому самому
не суетных, земных? В наш просвещенный век европейскими
народами правит везде светская власть, кроме Турции, в кото-
рой законы и даже власть султана зависят от мнения улемов
и муфтиев. Мы не берем на себя высокой роли предрекать
скорый конец народам и государствам: ведь существование
народов и государств — не то, что существование каких-нибудь
стихотворений, которое зависит иногда от первой дельной
критики... Мы не думаем, чтоб Англия так-таки вот взяла
да и окончила смертию живот свой, прочитав стихотворение
г. Хомякова: от него и вздремнуть довольно, и то не Англии,
а какому-нибудь русскому читателю. Но что Англия может
много потерпеть за то, что в ней бедные люди беспрестанно
или умирают голодною смертью, или предупреждают смерть
самоубийством,— это другое дело...2
В стихотворении «Мечта» наш поэт оплакивает близкую ги-
бель Запада, где «кометы бурных сеч бродили в высоте»...
При сей верной оказии он почел нужным даже похвалить по-
койника, в котором много де было хорошего,—
Но горе! век прошел — и мертвенным покровом
Задернут Запад весь! там будет мрак глубок.
Услышь же глас судьбы, в сияньи новом,
Проснися, дремлющий Восток!3
Г-н Хомяков очень хорошо сделал, что догадался потолкать
в бок этого лежня, Восток, который без трескучей стукотни
471
его удивительных стихов, вероятно, и не подумал бы даже
потянуться или зевнуть во сне, не только проснуться. Такова
уж восточная натура: ей хоть весь свет провались, всё спит;
к восточному человеку очень идут эти стихи Тредьяковского:
Аще мир сокрушен распадется,
Сей муж николи ж содрогнется.
Всё это хорошо, но вот вопрос: что разумеет г. Хомяков под
«Востоком»? По крайней мере, что касается до нас,— мы так
горды чувством нашего национального достоинства, что под
Востоком не можем разуметь Россию. Ведь Запад — Европа,
а Восток — Азия? Россия же принадлежит к Европе и по сво-
ему географическому положению, и потому, что она держава
христианская, и потому, что новая ее гражданственность —
европейская, и потому, что ее история уже слилась неразрывно
с судьбами Европы. Кажется, так, г. поэт? Кого же вы будите?
Каких вранов призываете вы на мнимый труп Запада торже-
ствовать мнимую гибель цивилизации, смерть света и праздник
тьмы?— Верно, турков и татар?— Иу, турки и татары, про-
сыпайтесь на голос вашего прорицателя: по его уверению,
Запад не нынче, завтра скончается, и наступит ваш черед,
потомки Чингисханов и Тамерланов!..
Г-н Хомяков писал очень мало и притом издал не всё
написанное и напечатанное им в журналах: в его крохотной
книжечке нет, по крайней мере, десятка его стихотворений и,
между прочим, той чудной импровизации («Московский вест-
ник», 1828), которая начинается так:
В стаканы чок
И в зубы чмок!
На долгий срок,
Друзья, прощайте!
Лечу к боям,
К другим краям,
Вослед орлам:
Чок — выпивайте! г
Но нисколько нет удивительного, что г. Хомяков так мало
написал: хорошего понемножку. Кроме того, нам что-то сдает-
ся, что каждое его стихотворение писалось долго, что между
одним и другим стихом иного его стихотворения ложились
месяцы и годы промежуточного времени... Что ж! тем лучше
выходили стихотворения!..
Нам, может быть, заметят, что мы противоречим сами
себе, уверяя, будто г. Хомяков не поэт, и в то же время говоря
о его произведениях, как о чем-то важном. Мы пишем не для
472
себя, а для публики: в ней могут найтись люди, которыег
пожалуй, поверят возгласам одного журнала, уверяющегог
что г. Хомяков — великий и национальный русский поэт.
«Отечественные записки» в прошлом году, при выходе сти-
хотворений гг. Языкова и Хомяко.ва, говорили о них не только
с умеренностью, но и с снисходительностью.г Что ж вышло
из этого?— Журнал, в котором исключительно печатаются
стихотворения обоих этих поэтов, умалчивая о г. Языкове,
по поводу стихотворений г. Хомякова объявил, что этот поэт
велик, а «Отечественные записки» никуда не годятся, потому
что не признают его великости. Затем он перепечатал почти
bcjeo книжку стихотворений г. Хомякова и, сочтя это за неопро-
вержимое доказательство их высокого достоинства, заклю-
чает так: «Не правда ли, читатели, что надо быть слишком
наглу, слишком дерзку, чтоб ругать такие С(с)тихотворения.
И какие несчастные бредни выставляют П(п)ублике на по-
клонение «Иностранные записки», вместо Хомяковых и Язы-
ковых!» 2 Не знаем, согласились ли с этим журналом его чита-
тели; не считаем важным суждение его о нашем журнале и
наших мнениях, равно как и обо всем, о чем он судит; но не
можем не выставить на вид, что если существует журнал,
который до того убежден в великости и национальности г. Хо-
мякова как поэта, что печатно называет дерзкими и наглыми
ругателями и иностранцами всех, кто не согласен с ним во
мнении о г. Хомякове,— стало быть, существуют и людиг
которые думают и чувствуют точно так же, как этот журнал:
вот для этих-то людей (а совсем не для этого журнала) и пишем
мы. Поэт с поддельным дарованием, но никем це замечаемый,,
никаким печатным крикуном не провозглашаемый, не опасен
в отношении к порче общественного вкуса: о нем можно при
случае отозваться с легкою улыбкою — и всё тут. Но поэт
с дарованием слагать громкие слова во фразистые стопы,
поэт, который заменяет вкус, жар чувства и основательность
идей завлекательными для неопытных людей софизмами ума
и чувства, а между тем имеет усердных глашатаев своей вели-
кости — воля ваша, надо предположить в критике рыбью
кровь, если она может оставаться равнодушною к такому
явлению и со всею энергиею не обнаружит истины.
Может быть, нам еще заметят, что способ нашего анализа,
состоящий в разборе фраз, мелочен. Дело не в способе, а в
его результатах; да, кроме того, это единственный и превосход-
ный способ для суждения даже и не о таких поэтах, каковы:
Марлинский, гг. Языков, Хомяков, Бенедиктов и другие
в том же роде. Многие фразы с первого раза кажутся блестя-
щими, поэтическими и заключающими в себе глубокие идеи;
но если вы не поторопитесь, отдавшись первому впечатлениюг
473
произнести о них суждение, а хладнокровно спросите самих
себя: что значит вот это, что хотел сказать поэт вот этим?—
то с удивлением увидите, что это сначала так поразившее вас
стихотворение — просто набор пустых слов...
Кроме двух книжечек стихотворений гг. Языкова и Хомякова,
в прошлом году вышла еще книжечка стихотворений г. Полонско-
го под скромным названием: «Гаммы».1 Г-н Полонский обладает
в некоторой степени тем, что можно назвать чистым элементом поэ-
зии и без чего никакие умные и глубокие мысли, никакая ученость
не сделают человека поэтом. Но и одного этого также еще слишком
мало, чтобы в наше время заставить говорить о себе, как о поэте.
Знаем, знаем,— скажут многие: нужно еще направление, нуя>-
ны идеи!.. Так, господа, вы правы, но не вполне: главное и
трудное дело состоит не в том, чтоб иметь направление и идеи,
а в том, чтоб не выбор, не усилие, не стремление, а прежде всего
сама натура поэта была непосредственным источником его
направления и его идей. Если б сказали Лермонтову о зна-
чении его направления и идей, — он, вероятно, многому уди-
вился бы и даже не всему поверил; и не мудрено: его направление,
его идеи были—он сам, его собственная личность, и потому он ча-
сто высказывал великое чувство, высокую мысль в полной уверен-
ности, что он не сказал ничего особенного. Так силач без вни-
мания, мимоходом откидывает ногою с дороги такой камень,
которого человек с обыкновенною силою не сдвинул бы с места
и руками. Повторяем: в наше время трудно быть таким поэтом,
которого бы все знали и о котором бы все говорили; другими сло-
вами: в наше время трудно поэту приобрести славу. Это пото-
му, что в наше время еще являются таланты и много умных лю-
дей, между тем как наше время обращает внимание только на
замечательные натуры.
Из отдельно вышедших в прошлом году поэтических произ-
ведений в стихах самым замечательным, без сомнения, было —
«Наль и Дамаянти», индийская поэма, с немецкого перевода
Рюккерта переведенная Жуковским на русские гекзаметры,
легкие, светлые, прозрачные, грациозные и пленительные. Вме-
сте с другими произведениями Жуковского, помещаемыми им
в разных журналах с 1837 года, «Наль и Дамаянти» составила
потом девятый том полного собрания сочинений знаменитого
поэта.— Новое издание басен Крылова с прибавлением новой,
девятой части также составляет одно из блестящих приобрете-
ний литературы прошлого года. Но это было последнее издание
при жизни маститого поэта, так же как этот год был последним
в его жизни... Крылов — сам талант огромный и человек за-
мечательный, был ровесник русской литературы. О таком явле-
нии можно сказать больше, нежели сколько было о нем ска-
зано: в следующей книжке «Отечественных записок» мы в осо-
474
бой статье выполним наш долг перед Крыловым и публикою.1—
В прошлом же году вышли: четвертая (и последняя) часть «Стихо-
творений Лермонтова»; перевод «Гамлета» г. Кронеберга; пере-
вод г-на Вронченко «Фауста» Гёте;* третье издание «Героя
нашего времени»; «Сочинения князя Одоевского»; второе из-
дание первого тома повестей графа Соллогуба под общим на-
званием: «На сон грядущий».3 Из стихотворений Лермонтова, во-
шедших в четвертую часть, две пьесы: «Пророк» и «Свидание»
сделались известными только в прошлом году и сперва были на-
печатаны в третьей книжке «Отечественных записок». «Сочине-
ния князя Одоевского», доселе рассеянные во множестве перио-
дических изданий почти за двадцать лет, будучи теперь собра-
ны вместе и изданы в трех уемистых томах, как бы возвратили
публике одного из лучших ее писателей, с которым она привык-
ла встречаться только изредка и ненадолго. Теперь сочинения
князя Одоевского уже не отрывки, не отдельные пьесы, но
нечто целое и полное, отразившее на себе дух и направление
писателя замечательного и даровитого. 4
Вот всё, что вышло достойного внимания в продолжение
прошлого года по части изящной литературы. Надо согласиться,
что очень немного! Остального должно искать в журналах, к
чему мы сейчас же и приступим. Но прежде сделаем одну ого-
ворку: мы будем упоминать только о замечательных в каком бы
то ни было отношении явлениях, а всё, что мы не считаем ни
б каком отношении замечательным, пройдем молчанием. Та-
ким образом, мы даже и журналы не все назовем по имени; тем
менее намерены мы судить о их достоинствах и недостатках.
Да и к чему? — Если они издаются, значит, их кто-нибудь да
читает же, и кому-нибудь они нравятся же. Переубедить этих
«коготнибудь» так же невозможно, как и доказать самим этим
журналам, что они напрасно издаются; если же мы предприняли
бы это бесполезное дело,— за что же большинство публики, не
подозревающей существования этих журналов, должно было бы
терпеть скуку подобных рассуждений и толков? Нет ничего труд-
нее, скучнее и бесполезнее, как говорить о вещах отрицательно
хороших или отрицательно дурных. Из журналов настоящего
времени нам остается говорить только о нашем собственном жур-
нале, о «Библиотеке для чтения» и о «Москвитянине», примеча-
тельном в том отношении, что он единственный журнал в Мос-
кве. Из газет —об «Инвалиде», «Северной пчеле» и «Литератур-
ной газете».**
* Об этом примечательном труде г. Вронченко мы поговорим подробно
в следующей книжке «Отечественных записок». 2
.** Нельзя не сделать, хотя в выноске, исключения в пользу двух пре-
курьезных петербургских изданий — «Сына отечества» и «Листка для
светских людей». Первый давно уже прославился своим злополучием на
475
Не наше дело рассуждать об «Отечественных записках»:
суд над ними принадлежит публике, и она давно уже произнесла
его и словом и делом. Что касается до «Библиотеки для чтения»,
мы можем сказать о ней свое мнение, не впадая ни в брань, ни
в кумовство... Но что можно сказать нового об этом журнале?
Что он всегда имел свои неотъемлемые достоинства,, это дока-
зывает его прочный и продолжительный успех в публике;
пути к совершенствованию. Он несколько раз менялся в формате и плане
издания, несколько раз чаял движения живой воды то от той, то от другой
редакции, к которым беспрестанно переходил; но истощение жизненных
сил в нем было так велико, что все попытки на продолжение его жизни
•остались совершенно безуспешными. Последний его редактор1 уже два
раза перед всяким новым годом в подробной и обстоятельно составленной
программе уверял публику, что он додаст ей недостающие №№ «Сына оте-
чества» за прошлый год, а в будущем будет выдавать его книжки без за-
медления и своевременно. В прошлом, 1844 году опытный и известный
своими блестящими дарованиями редактор «Сына отечества» снова ре-
шился подвергнуть свой. журнал коренной реформе. Обстоятельная и
приятным слогом написанная программа еще в конце 1843 года вслед за
программой «Литературной газеты» известила весь читающий мир, что
«Сын отечества» с будущего года превращается в недельное издание, вроде
газеты с политипажами. Чтоб реформа была радикальнее, а следовательно
и успешнее, преобразованный журнал установил для себя новую эру и
решился считать свой новый год с 1-го марта. Особенно замечательны
следующие строки*программы: «Фамильные дела, оставшиеся на попече-
нии редактора по смерти отца его, не допускали (кого?) обратить полное
внимание преимущественно на журнальную работу,— и это было един-
ственною причиною несвоевременного выхода книжек журнала». Замеча-
тельны также и эти строки в программе: «Точность выхода в назначенный
день, немедленная рассылка и верность доставки тетрадей принимаются
неизменным правилом (чего?); для чего приняты редактором особые меры».
Но еще замечательнее то, что до сих пор «Сына отечества» вышло только
16 №№, т. е. только за четыре месяца, за март, апрель, май и июнь, и еще
не вышло ни одной тетради за июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь
и декабрь, т. е. не додано безделицы — двадцати четырех тетрадей... Да,
сверх того, не доданы еще последние книжки за 1843 год. Верьте после
этого обещаниям!
Кстати уже, вот и еще достопримечательное явление в области рус-
ской литературы: издававшийся когда-то в Петербурге журнал «Русский
вестник», тоже перешед в руки новой редакции и обещая (в программе)
быть аккуратным в выходе своих двенадцати книжек,—в продолжение
всего 1844 года вышел в числе — только одной книжки... Должно быть,
новая редакция «Русского вестника» приняла еще более особые меры к
правильному и своевременному выходу книжек этого журнала, нежели
редакция «Сына отечества»... 2
«Листок для светских людей» издается с возможным великолепием,
с возможным в России изяществом в типографском отношении. Модные
картинки его получаются из Парижа; печатается он на лучшей веленевой
бумаге, лучшим шрифтом; политипажи его превосходны. Но не этим толь-
ко оканчиваются достоинства этого удивительного издания; внешняя сто-
рона не есть самая блестящая и лучшая его сторона: выбор, изобретение
и слог статей — вот его главные права на известность во всех уголках мира,
где только есть светское общество. Особенно замечателен светский тон
этих статей. Говорят, что в издании «Листка» инкогнито участвует лондон-
ское фешенебльное общество и la haute societedu Faubourg de Saint-Germain
476
что теперь этот журнал далеко уже не таков, каким он был
назад тому лет шесть или семь,— это также не новость. О за-
мечательных статьях, какие в нем появлялись 'в продолжение
прошлого года, мы скажем в своем месте. Характер и направле-
ние — всё те же: следовательно, о них нового сказать нечего.
Впрочем, не мешает напомнить о них новыми фактами.
В прошлом году в «Библиотеке для чтения» было помещено не-
сколько весьма забавных и острых рецензий; но лучше всех
была библиографическая статейка о книге московского профес-
сора г. Погодина — «Год в чужих краях»: на русском языке
не часто случается читать такие умные и острые статьи.3 Но в
том же прошлом году была напечатана в «Литературной лето-
писи» «Библиотеки для чтения» рецензия четвертой части сти-
хотворений Лермонтова, рецензия, которая... но судите сами
о ее уме и остроте по этому началу:
О трижды, четырежды счастливая провинция! ты еще читаешь сти-
хи! ты будешь читать эти стихи!.. Петербург... тра, ля ля ля — ля
ля ля!..
Ах, тгь сола ио вуъдо, ио аьнто!..
Гарсия! Виардо! Виардо!.. о!., бриконна!.. бриккончелля!.. Что ты
сделала из этого степенного, гордого, молчаливого Петербурга? Его
узнать нельзя! И т. д.
Мы думаем, что этою выпискою достаточно напомнили всей
русской публике об этой знаменитой рецензии, которая, вероятно,
очень удивила ее,— и потому дальше выписывать не нужно.4
Кроме странного тона статьи — конечно, забавной, только на
<высшее общество Сен-Жерменского предместья). Мы хотели бы, читатели,
представить вам несколько образчиков этого «светского» тона, царствую-
щего в «Листке», но... чувствуем, что силы наши слишком слабы для по-
добного дела. Выписывать отрывки — нет места; да нам и некогда; харак-
теризовать нашими собственными словами... но, увы! мы не бываем ни в
гостиной г-жи Горбачевой, прославленной г. Панаевым, г ни в танцклас-
сах г-жи Марцинкевичевой, ни в летнем немецком клубе... Нет, чувствуем,
воображение наше слишком сухо, перо слишком слабо, чтоб дать хоть
приблизительное понятие об этом фантастическом блеске, этом аромате
светскости самого лучшего тона... Но нельзя же пе представить хотя одной
черты. В «Листке», между прочим, помещаются и rebus <ребусы>. Кто-то
из светских участников «Листка» прислал (кажется, из Тамбова) его ре-
дакции вопрос — не хочет ли опа помещать карикатуры на знаменитых
русских писателей, разумеется, с их позволения. Редакция «Листка» от-
вечала политипажем, на котором были изображены две барыни — свет-
ские, само собою разумеется,— пьющие чай; а в следовавшем затем нумере
была напечатана разгадка картинки: «Обе с чаем»,— т. е. обещаем... Это
ли не верх светского остроумия? Уверяем читателей, что таких черт выс-
гиего тона в «Листке»— бездна; есть даже и лучшие... Петербургский beau
monde (высший свет) должен быть очень доволен, что для него издается
такой прекрасный журнал. Впрочем, это только одно предположение с
пашей стороны. Зато мы уверены, что beau monde наших уездных городов
действительно в восторге от «Листка», и провинциальные львы и дэнди
из него набираются светского столичного тона... 2
477
ее же собственный счет,*—книжка стихотворений такого по-
эта, как Лермонтова, книжка, в которой, правда, наполовину
пьес слабых, но в которой помещены и такие пьесы, как «Та-
мара», «Выхожу один я на дорогу», «Утес», «Морская царевна»,
«Пророк» и проч.,— эта книжка поставлена рецензиею в
число самых пустых и ничтожных литературных явлений.
Такими отзывами «Библиотеке для чтения» уже не в первый раз
удивлять читающий мир: кому не известно, что этот журнал посто-
янно бранит Гоголя и, как будто в досаду ему, хвалит даже романы
г. Воскресенского? Кому не известно, как превозносила «Би-
блиотека для чтения» «Сенсации г-жи Курдюковой»? — И вот
что теперь говорит она о них в своей последней книжке за
прошлый год: «Покойный Мятлев написал очень умную шутку,
которая целую неделю была в большой моде. Кто не читал этих
бесценных „Сенсаций мадам Курдюковой, в России э дан
л'этранже"? Кто не повторял их, кто не забыл?» Подобные вы-
ходки, однако ж, многих и теперь удивляют. Что касается до
нас,— мы прежде думали в них видеть невольные ошибки
вследствие недостатка эстетического вкуса и эстетического
образования. Действительно, нельзя сказать, чтоб в области
изящного «Библиотека для чтения» была у себя дома; но тем
не менее, нельзя и отрицать, чтоб этот журнал, столь сметли-
вый, не знал цены сочинениям Гоголя, которые он бранит,
или цены сочинениям гг. Загоскина и Воскресенского, которые-
он хвалит. Нет, «Библиотека для чтения» не теперь только,
поняла, что такое «Сенсации»: она очень хорошо поняла их
и тогда, когда в первый раз собиралась превознести их. Что
же это значит? — Прихоть, страсть шутить. Над кем, над чем?—
Ну, да хоть над теми людьми, которые эти шутки принима-
ют не за шутки. Цветущее время «Библиотеки для чтения»
давно уже прошло — и невозвратно; круг ее читателей значи-
тельно сжался; но он и теперь еще не мал: значит, есть люди,
которым нужен журнал с таким направлением. И почему же
«Библиотеке» не удовлетворять потребности целой части рус-
ской публики?
* Замечательно, что одна газета, прежняя союзница «Библиотеки для
чтения», очень дельно подала свой голос об этой рецензии. Вот что, между
прочим, сказала эта газета: «Любопытны мы знать, что скажут иногород-
ние, прочитав эту критику. Нам, видевшим Воробьева, Замбони и вос-
хищающимся теперь буффом Ровере, нам это ни смешно, ни забавно. Ти-
тум^ титум, пампам, пампам, тра ля, ля, ля, ля/ Кого это рассмешит или
позабавит? «Библиотека для чтения» говорит, что Петербург только поет
и ничего не читает. И весьма умно делает, если поет, вместо того, чтоб
читать титум, титум и пампам, пампам». Ловко и метко! Но, подметив
грамматическую ошибку в рецензии «Библиотеки для чтения», газета, о
которой мы говорим, растолковала, в чем ошибка, и прибавляет, что это —
замечание бабушки, Феклы Власьевны Логики... Уж это совсем не остро!..1
478
«Москвитянин» имеет весьма тесный круг читателей;
но этот круг, как ни мал, всё же существует: почему же не су-
ществовать и «Москвитянину»? Больше мы ничего'не можем ска-
зать об этом журнале, хотя и желали бы сказать больше. Его
издатель много писал о том, что бы можно было и что бы должно
было делать для русской истории; он писал трагедии в стихах
и повести в прозе,— стало быть, он и поэт; он переложил на
русские нравы Гётева «Геца фон Берлихингена»; он провел год
в чужих краях — и подарил публику восхитительнейшим опи-
санием своего путешествия;1 он... Но кто перечтет всё, чем зна-
менито и славно имя г. Погодина в летописях русской науки,
литературы, журналистики и поэзии?.. Сотрудники «Москви-
тянина» тоже всё презамечательные таланты, уже много сделав-
шие, подобно гг. Шевыреву, М.Дмитриеву и Лихонину, и много
обещающие в будущем, подобно гг. Милькееву, Студитскому,
Иваычину-Писареву и госпожам Зражевской и Шаховой. Ста-
тьи, помещаемые в этом журнале, должны быть очень интерес-
ны и хорошо написаны, — и если до сих пор в этом еще никто не
согласился, кроме сотрудников и вкладчиков самого журнала,—
так это потому, вероятно, что направление и дух журнала
слишком исключительны. Кто считает себя только русским, не
заботясь о своем славянизме, тот в статьях «Москвитянина»
заблудится, словно в одной из тех темных дубрав, где воздви-
гались деревянные храмы Перуну и обитали мелкие славян-
ские божества — кикиморы и лешие. Надо быть истым славя-
нином, чтоб находить в статьях «Москвитянина» талант, зна-
ние, убеждение, интерес, ясность и проч. Но, увы! мы не более,
как русские, а не словене, мы граждане Российской империи,
мы и душою и телом в интересах нашего времени и желаем не
возврата aux temps primitifs,* а естественного хода вперед пу-
тем просвещения и цивилизации. Это обстоятельство совер-
шенно лишает нас возможности понимать «Москвитянина».
Думаем, что это — прекрасный журнал (потому что какие люди,
какие таланты в нем участвуют!..); но чем и как он прекра-
сен, — не можем сказать при всем нашем желании...
Лучшая русская политическая газета теперь — «Инвалид».
Он столько хорош, сколько может быть хорошим при его сред-
ствах и условиях. Политические известия в нем всегда полны и
свежи. Фельетон его всегда занимателен и разнообразен, особен-
но фельетон, составляемый из иностранных новостей. И публи-
ка вполне оценила превосходство этого издания перед всеми
ему подобными: '«Инвалид» теперь наиболее читаемая в России
газета.2 — О «Северной пчеле» нового сказать нечего: она всё та
же, какою была в первый год своего существования. В прошлом
' * к первобытным временам (франц.).— Ред.
479
году в ней была только одна перемена: ее фельетоны были необык-
новенно скучны и сухи.— Сделаем еще одну заметку каса-
тельно «Пчелы»: забота о чистоте отечественного (?) языка и
вопли о его искажении всеми журналами и газетами, кроме
«Северной пчелы», составляли в продолжение прошлого года
всё направление, весь дух этой газеты. Объявляя о своем про-
должении на 1845 г., «Северная пчела», между прочим, говорит,
что она «попрежнему будет хранительницей и блюстительницей
чистоты и правильности драгоценного народного достояния —
русского языка» (255 № «Северной пчелы» 1844 года). Всё это
очень хорошо; но одни слова еще немного стоят; взглянем на
факты; вот несколько выдержек из «Северной пчелы» за 1843 и
1844 год: «Роль Имоджены играла г-жа Тадини. Как вторая
певица, она имеет превосходные качества.(:) П(п)прекрас-
ный, звучный, обширный голос, хорошую методу, выгодную
физику (?) и много жару» (246 № 1843); — «Но пошутив раз
или два, всё-таки наконец сгрустнется» (256 № 1843);
— «Любезные читатели, не гневайтесь на меня за маленькие от-
ступления, которые я наполняю крупинами и крохами,, подо-
бранными мною на торжественном пиру философии, на который
я смотрел только из-за дверей. Если приверженцы гомеопатии
верят, что децилиоиная часть одной пылинки ревеня или белла-
донны может произвесть переворот в теле человеческом, почему же
не поверить, что одна кроха философии (?!) может зародить
идеи в голове» (??!!...); — «Вы, вероятно, читаете что-нибудь
посочнее: „Парижские тайны", роман, при чтении которого
кровь течет из носа у читателя». — «А если вы лев или льви-
ца, то вы должны быть в восторге от огнедышущих извержений
волканической головы, на каменном основании сердца Жорж
Занда» (278 № 1843); — «Но едва ли есть положение неприят-
нее, как человека, обязавшегося или обязанного гласно изъ-
являть свое мнение»;— «Конечно, надобно необыкновенной власти
над собою, чтоб» и пр. (57 № 1844);—«Будучи в самых прият-
ных отношениях к г. Межевичу, мы» и пр. (63 № 1844); —
«Вот какие мысли пришли мне в голову, слушая унылые вопли
книгопродавцев» (17 № 1844); — «Увидев хорошую книжку
в провинции, хотелось бы купить, pi не знаешь сколько денег
выслать книгопродавцу» (№ 292, 1844). Таких фраз можно
набрать из «Северной пчелы» тысячи; но довольно и этих, пре-
жде других бросившихся нам в глаза, когда мы решились пере-
листовать несколько наудачу попавшихся нам под руку нуме-
ров. Неужели это пуризм? Неужели это значит: быть храни-
тельницею и блюстительницею чистоты языка? Мы не говорим
уже о тоне всей газеты, об остротах, которые вертятся на том,
что фельетонный острослов называет Жюль Жанеыа почтенней-
шим Юлием Ивановичем Жаненом (78 № 1844) и которые
480
подстать бабушке Фекле Васильевне Логике (258 № 1844): всякий
шутит и острит по крайнему своему разумению и сообразно с
своим образованием; но зачем браться быть блюстителями и
хранителями языка?..*
«Литературная газета» была верна своей программе и
постоянно представляла читателям статьи с политипажами
о разных любопытных предметах, литературную, театральную
и петербургскую хронику, записки для хозяев и, наконец,
кухонные статьи доктора Пуфа, который пишет так же хорошо,
как и учит готовить лакомые блюда. Нельзя не заметить, что
доктор Пуф владеет пером едва ли еще не лучше, чем вертелом,—
и его статейки даже и для людей, не интересующихся кухнею,
казались интереснее, остроумнее и литературнее статей многих
наших фельетонистов.2
Теперь взглянем, на замечательнейшие беллетристические
статьи, помещенные в прошлогодних журналах. Первое место
в этом отношении принадлежит г. Луганскому. В первых двух
книжках «Библиотеки для чтения» были помещены «Похожде-
ния Христиана Ивановича Виольдамура и его Арщета». Эта
повесть написана г. Луганским как текст для объяснения
картинок г. Сапожникова, сделанных заранее и без всяких пред-
варительных соглашений романиста с рисовальщиком. Г-н Са-
пожников рисовал свои исполненные смысла, жизни и ориги-
нальности картинки по прихоти своей художнической фанта-
зии; г. Луганскому предстоял труд угадать поэтический смысл
этих картинок и написать к ним текст, словно либретто к го-
товой уже опере: следовательно, это была некоторым образом
заказная работа. Но г. Луганский более нежели ловко и удачно
выпутался из затруднительного положения: из его текста к
картинкам вышла оригинальная повесть, которая прекрасна
и без картинок, хотя при них и еще лучше. Правда, некоторые
места отзываются задачею, но в общем этого почти не заметно.
Жизнь петербургских немцев, многие черты вообще петербург-
ской жизни и вообще русской жизни, верно подмеченные, удач-
но схваченные, множество фигур, искусно обрисованных,—
от доброго подьячего Ивана Ивановича до ломового извозчика,
перевозящего пожитки Виольдамура от сведки З'Виборга
до няни Акулины и хозяйки квартиры на Песках, от самого
Виольдамура до его верного Аршета,— всё это так заниматель-
но, так полно жизни и истины, что от труда г. Луганского не-
льзя оторваться, не дочитав его до последней строки. И еще луч-
ше повесть г. Луганского... но о ней после: сперва пересмо-
трим, что еще есть хорошего в «Библиотеке для чтения». Очень
занимателен роман г. Кукольника «Два Тйвана, два Степа-
новича, два Костылькова», помещенный в 5, 6, 7 и 8 книжках
«Библиотеки». Содержание романа относится к эпохе Петра
31 Белинский, т. VIII ao-i
Великого. Есть, однако ж, в этом романе неземная дева, создание
ложное и приторное всячески — и как поэтическое произ-
ведение, и как невозможное для того времени лицо; вообще,
все сцены любви, всё страстное и нежное как-то сби-
вается у г. Кукольника на сантиментальное. Герой романа
весь составлен из невозможностей и противоречий. То, подоб-
но испанцу, он стремится выполнить клятву мести; то играет
роль нежного влюбленного пастушка; то по своей собствен-
ной склонности играет роль полицейского шпиона. Много на-
тянутого, неестественного; часто события разрешаются по-
средством deus ex machina.* Причина этих недостатков скры-
вается сколько в самом таланте г. Кукольника, столько и в
поспешности, с которою он писал свой роман. Несмотря на то,
в этом романе очень много хорошего: в действующих лицах
часто заметна не только верность языка, -но и верность поня-
тий той эпохе. Есть места мастерские. И хотя местами роман
очень утомителен, однако его нельзя не дочесть до конца.*
Можно еще упомянуть о рассказе г. Гребенки: «Быль не быль
и не сказка». Из переводных повестей в «Библиотеке» скажем,
во-первых, о «Сесиле», романе г-жи Ган-Ган, которую называют
немецким Жоржем Зандом. Роман не то, чтоб плох, не то, чтоб
хорош,— отзывается посредственностью, а потому хуже,
чем плох. Очень удивил пас роман Алексиса «Кабанис»:
первая часть его, представляющая картину воспитания и семей-
ных нравов Германии XVIII века, чрезвычайно интересна, но
остальные части набиты такою бестолковою и пошлою путани-
цею романических эффектов, что не знаешь, чему больше ди-
виться — терпению ли сочинителя написать такой длинный
вздор, или решимости журнала — передать его на своих стра-
ницах. 2 В виде прибавления при «Библиотеке» выдается по
частям перевод «Вечного жида» Эжена Сю. Перевод слаб.3
Что до романа,— основа его нелепа, но подробности большею
частию очень занимательны; в рассказе много жара и движения,
но много сантиментальности и надутой пошлости. Главный
интерес этого романа для французов заключается в напад-
ках на иезуитов. Впрочем, с этой стороны роман Эжена Сю
интересен не для одних французов. В последних двух книж-
ках «Библиотеки для чтения» начался бесконечный роман
«Лондонские тайны», наполненный такими приключениями,
каких не бывает ни на земле, ни на луне. «Лондонские тайны»
повторяют собою все недостатки «Парижских тайн», не пред-
ставляя ни одного из достоинств последнего романа. Впро-
чем, и «Лондонские тайны» не то, чтоб имели какой-нибудь
* искусственным разрешением (буквально: божество из машины)
(латин.).— Ред.
482
интерес, но раздражают любопытство читателя, действуя не
столько на его ум, сколько на нервы: это интерес чисто нарко-
тический, потому роман должен понравиться многим.1
В «Отечественных записках» прошлого года из оригиналь-
ных беллетристических произведений были напечатаны: «Ба-
рышня», рассказ г. Панаева, один из самых метких, самых
удачных юмористических очерков этого писателя; «Живой
мертвец» — одна из лучших юмористических статей князя
Одоевского: она потом вошла в состав изданных в прошлом же
году «Сочинений князя Одоевского»; «Доктор» г. Гребенки —
не столько повесть, сколько нравоописательный очерк, заклю-
чающий много хорошего в подробностях. «Сцены уездной жиз-
ни» г. Н* обнаруживают большое знание уездной жизни, много
наблюдательности и таланта, хотя и отзываются литературного
неопытностью. От автора, скрывшегося под таинственною лите-
рою Н*, много можно ожидать в будущем.2 «Андрей Колосов»
г. Т. Л.3 — рассказ, чрезвычайно замечательный по прекрасной
мысли; автор обнаружил в нем много ума и таланта, а вместе с
тем и показал, что он не хотел сделать и половины того, что бы
мог сделать; оттого и вышел хорошенький рассказ там, где
бы следовало выйти прекрасной повести.— Лучшими пове-
стями в «Отечественных записках» прошлого года были:
«Колбасники и бородачи» г. Луганского и «Последний визит»
г. А. Нестроева.4 «Колбасники и бородачи» — решительно
лучшее произведение г. Луганского. Несмотря на чисто прак-
тическую и внешнюю цель этой повести, в ней есть подробности
истинно художественные, есть черты купеческого быта,
схваченные с изумительною верностью: такова сцена сватанья,
где отец перебивает у сына невесту. Даже слишком явно внеш-
няя цель повести нисколько не вредит ее достоинству: автор
умел возвысить ее до мысли и через мысль слить ее с поэтиче-
скою стороною своего произведения. Как «Колбасники и боро-
дачи» были лучшею в продолжение прошлого года повестью в
юмористическом роде, так «Последний визит» — едва ли не
лучшая русская повесть в патетическом роде. Да, публика еще
в первый раз прочла на русском языке повесть, в которой страсть
понята так глубоко и верно, изображена так просто и
сильно. Действующие лица очень обыкновенны, а потому
и истинны; завязка проста до того, что ее нельзя и пересказать
иначе, как подлинными словами автора,— а между тем тут
заключена страшная, потрясающая душу драма. В первый еще
раз страсть нашла себе голос и выражение в русской повести...
Чтоб не приняли наших слов за преувеличение, скажем в по-
яснение, что были и прежде русские повести, в которых слы-
шался голос страсти, как, например, в «Тарасе Бульбе»
Гоголя, именно в сценах любви Андрия и прекрасной полячки;
но тут положение исключите льнов среди действительности страш-
но поэтической, а в «Последнем визите» страсть горит в недрах
действительности современной, обыкновенной, прозаической,
в сердцах людей, по их характерам и положению в обществе
вовсе не исключительных, — и эта страсть не изливается бур-
ными потоками исполненных лирического пафоса речей, а вы-
сказывается драматически, горит и пышет в самых простых сло-
вах. Характеры этой повести задуманы и выполнены очень
верно; только характер героини не совсем дочерчен; зато
характер героя повести, и в особенности характер мужа, отдела-
ны с удивительною определенностью. Но в этом произведении,
к сожалению, есть недостаток, который тем резче и тем непри-
ятнее, чем прекраснее вся повесть: ее конец слабее начала и
середины. Мы даже думаем, что выстрела, который дошел до
ушей героини, было совсем не нужно, равно как и самой дуэли:
развязка могла бы быть проще и тем поразительнее. Помеша-
тельство героини повести тоже немного сбивается на эффект:
достаточно было бы вместо помешательства — просто апати-
ческого равнодушия: для благоразумного Григория Павло-
вича это было бы не легче сумасшествия жены... Кстати скажем,
что автор этой повести уже не в первый раз является на лите-
ратурном поприще и не в первый раз обращает на себя внима-
ние любителей изящного: «Звезда», «Цветок» и другие повести
в «Отечественных записках», означенные подписью Л. Н.,
принадлежат ему. Но с «Последнего визита» для него, кажется,
настала эпоха нового, более глубокого и истинного творчества:
в прежних своих повестях он изображал и характеры и поло-
жения какие-то исключительные и необыкновенные; в послед-
ней своей повести он смело вошел в глубину простой, ежеднев-
ной действительности и умел в ее пошлости и прозе найти
страсть, следовательно, и поэзию. От души желаем, чтоб этот
прекрасный талант никогда более не сходил с этой новой для
него-дороги, но всё шел по ней вперед и вперед: он может
уйти далеко...
Из переводных статей в «Отечественных записках» за про-
шлый год были помещены: «Домашний секретарь», роман Жоржа
Занда; «Крошка Цахес* по прозванию Циинобер»,1 повесть Гоф-
мана; «Зять, каких мало», повесть Шарля Бернара; «Жак»,
роман Жоржа Занда; «Жизнь и приключения Мартина Чодзль-
вита», новый роман Чарльса Диккенса. О достоинстве рома-
нов Жоржа Занда нечего распространяться: они говорят сами
за себя гораздо лучше, нежели кто-либо мог бы говорить о
них.— «Жизнь и приключения Мартина Чодзльвита» — едва ли
не лучший роман даровитого Диккенса. Это полная картина
современной Англии со стороны нравов и вместе яркая, хотя,
может быть, и односторонняя картина общества Северо-Амери-
484
канских Штатов. Что за неистощимость изобретения, что 8а
разнообразие характеров, так глубоко задуманных, так верно
очерченных! Что за юмор! что за слог!* Прочитав в прошлом
году «Лавку древностей», мы думали, что приходит время на-
всегда проститься с огромным талантом Диккенса; но послед-
ний его роман доказал, что талант автора «Николая Никльби»
и «Бэрнеби Роджа» только вздремнул на время, чтоб про-
снуться еще свежее и могучее прежнего. В «Мартине Чодзльвите»
заметна необыкновенная зрелость таланта автора; правда, раз-
вязка этого романа отзывается общими местами; но такова раз-
вязка у всех романов Диккенса: ведь Диккенс — англичанин...1
Между немногими стихотворениями, печатавшимися в наших
прошлогодних журналах, в некоторых промелькивали искорки
то поэзии без мысли, то мысли без поэзии, то что-то как будто
похожее и на мысль и на поэзию вместе. Мы разумеем здесь сти-
хотворения гг. Майкова, Фета, Т. Л., Огарева, Крешева,
Полонского. Но, кроме двух вновь открытых стихотворений Лер-
монтова: «Пророк» и «Свидание» (напечатанных в первый
раз во второй книжке «Отечественных записок»), выдалось из
ряда других только стихотворение г. Фета «Колыбельная пес-
ня» (1-я книжка «Отечественных записок»).
Из переводных стихотворений замечательнее всего, по обы-
кновению, были переводы г. Струговщикова из Гёте. К числу
замечательных явлений этого рода принадлежит отрывок из
«Фауста», переведенный г. Т. Л. (6-я книжка «Отечественных
записок»). Как об опыте, заслуживающем внимания, должно упо-
мянуть о переводе г. Яхонтова «Торквато Тассо», драмы Гёте
(8-я книжка «Отечественных записок»).
Очень любопытны напечатанные в «Библиотеке для чте-
ния» (3-я книжка) неизданные стихотворения Державина и
Фонвизина. 2
Из статей ученого содержания замечательны в «Библио-
теке для чтения»: «Историческое обозрение открытия золота
в старом и новом свете»; «Последние путешествия французов»;
«Арнаут»; «Яссы и Молдавия» (автора «Странствователя по
суше и морям»);3 «Кардинал Ришелье»; «Финансы и государ-
ственный кредит в Австрии и Пруссии»; «Германский таможен-
ный союз». В «Библиотеке для чтения» с некоторого времени
появилась критика, состоящая не из одних выписок из раз-
бираемой книги, иногда даже вовсе без этих выписок; но та-
кая перемена нисколько не улучшила этого отдела журнала, а
только сделала его еще менее занимательным. Замечательна в
«Библиотеке для чтения» одна критическая статья, и то только
* Справедливость требует заметить,что перевод этого-романа Диккенса
не принадлежит к числу обыкновенных, на скорую руку делаемых жур-
нальных переводов.
485
тем, что она — перевод с немецкой брошюры: «Schiller's
Leben» von Doring,* перевод, разведенный водою мыслей перевод-
чика и выданный за оригинальное сочинение. Это — статья о
«Вильгельме Телле», переведенном г. Миллером, и кстати о
Шиллере. Оригинального, в России сочиненного, в ней только
одна мысль, зато удивительная, если не чудовищная. Мысль
эта состоит в том, что хотя Пушкин и выше Жуковского, как
поэт и мыслитель, однако «никогда творения Пушкина не при-
обретали и не приобретут той любви, которую возбуждали и
всегда будут возбуждать творения Жуковского» (2-я книжка).
Эта мысль, или шутка, или мистификация, может иметь досто-
инство неоспоримой истины, если ее прочесть навыворот и понять
наоборот...
В «Отечественных записках» из статей ученого содержания,
вероятно, замечены читателями: «Иезуиты»; «Людовик XV
и его век»; «Записки русского морского офицера во время путе-
шествия вокруг света в 1840, 1841 и 1842 годах» г. Бутакова
(две отдельные втатьи: одна в третьей, другая в седьмой
книжке); «О ходе искусства у древних народов и об истреблении
и сохранении памятников древнего искусства» И. Я. Кроне-
берга (бывшего профессора Харьковского университета);
«Поездка через Буэнос-Айресские пампы» г. Чихачева;
«Байкал» г. Щукина; «Август-Л уд виг Шлёцер, жизнь и труды
его» г. Головачева; «Реформация»; «О народности медицины»;
«Е. А. Баратынский». В отделе Критики, кроме разборов соб-
ственно к изящной литературе относящихся книг, разборов,
выражающих мнение редакции,—в «Отечественных записках»
были напечатаны разборы, писанные сторонними лицами:
о «Филологических наблюдениях г. Павского над составом рус-
ского языка» г. Надеждина (две статьи, впрочем, еще. не заклю-
чающие в себе конца критики); разбор книг: «Гальванизм в
техническом применении, для любителей природы и искусства
и для технического употребления», соч. К. О., и «Полное изло-
жение гальванопластики, гальванической позолоты и серебре-
ния», соч. А. Г.; «Полный курс геологических наук», соч.
Эдуарда Эйхвальда.
Русских книг теперь выходит год от году меньше; зато число
дурных уже не находится в чудовищной пропорции к числу
хороших. Особенно много выходит хороших книг специального
содержания; нередки и хорошие учебники. Всё это гораздо
лучше множества пустых книг преимущественно беллетристи-
ческого содержания, которые прежде наводняли собою русскую
литературу или, лучше сказать, подвалы книжных лавок.
Назовем некоторые из вышедших в прошлом году книг, осо-
* «Жизнь Шиллера» Дёринга (нем.).— Ред.
486
бенно замечательных важностию содержания: «Остромирово
Евангелие», изд. г. Бостоновым; «Выходы царей Михаила
Феодоровича и Алексия Михайловича», изд. ч\ Строевым;
«Семена Порошина записки, служащие к истории великого
князя Павла Петровича»; «Описание первой войны импера-
тора Александра с Наполеоном в 1805 году», соч. Михайлов-
ского-Данилевского; «Основные начала русского судопроиз-
водства», диссертация г. Кавелина; «Поездка в Якутск»
г. Щукина; «Поездка в Забайкальский край»; «Правила,
мысли и мнения Наполеона о военной науке, военной истории
и военном деле», собранные Каузлером, переведенные г. Леонтье-
вым; «Политическая и военная жизнь Наполеона», соч. Жо-
мини; «История военных действий в Азиатской Турции»;
«Описание турецкой войны в 1828—1829 годах» г. Лукьяновича
и другие. Обо всех этих и других, не упомянутых здесь книгах
Библиографическая хроника «Отечественных записок» постоян-
но и своевременно отдавала отчет публике. В прошлом году
возымело начало и теперь продолжается успешно монументаль-
ное издание литографических снимков с картин императорской
Эрмитажной галлереи, предпринятое французскими художни-
ками гг. Гойе-Дефонтеном и Полем Пети.
Если мы вообще насчитали не слишком много замеча-
тельных явлений в русской литературе 1844 года, может быть,
еще меньше, чем в литературе 1843 года,— не должно видеть
в этом только доказательство всё большей и большей бед-
ности русской литературы. Бедность, действительно, страшная,
но в ней есть своя хорошая, скажем больше — своя прекрасная
сторона. Теперь пишут мало, потому что публика стала раз-
борчивее и взыскательнее: стало быть, писать сделалось труд-
нее и для талантов, а для посредственности просто невозможно.
Потеряв в числительном богатстве, наша литература много вы-
играла в духе и направлении. Немного было хороших повестей
в прошлом году, но выберите самую слабую из всех упомяну-
тых нами в этом обзоре и сравните ее с повестями Марлинского,
гг. Полевого, Погодина, Загоскина и других,— и вы увидите,
как богата нищета современной русской литературы в сравне-
нии с ее нищенским богатством прежнего времени. Теперь —
слава богу! — переводится поколение так называемых беско-
рыстных любителей литературы для литературы: теперь читают
корыстно, т. е. хотят видеть в книге не средство к приятному
препровождению времени, а мысль, направление, мнение, ис-
тину, выражение действительности. Литературное достоин-
ство теперь уже не искупит недостатка мысли, и поэтическая
мишура таланта никому не даст славы. Фраза потеряла свое оча-
рование: ее сейчас разложат на слова, чтоб добиться, что за
смысл скрывает она в себе; в реторике теперь упражняются
487
только старые писатели, которые повыдисались или совсем
исписались. Метроманы тоже выводятся; стихотворение, даже
очень недурное, уже перестало быть явлением великой важности:
восхищаются одними превосходными стихотворениями. Всё
это составляет характер последнего периода нашей литературы,
которому тон и направление дали Гоголь и Лермонтов. Мно-
гие жалуются на журналы, особенно на толстые, приписывая
им малочисленность книг. Но разве не всё равно — в отдельной
книге или в журнале прочесть хорошее сочинение? Правда,
теперешние журналы слишком энциклопедичны, слишком разно-
образны; но это не их вина, а дело необходимости. Чтоб жур-
нал был читаем, не гоняясь за разнообразием содержания, —
нужно, чтоб он выиграл мнением: а ведь в чем более выра-
зиться мнению, если не в литературе? Литература — предмет,
конечно, интересный, но совсем не неистощимый; притом же
теперь, как мы это уже говорили, прошел век литератур-
щины, и в литературе все хотят видеть больше разнообразия...
Итак, будем толковать о литературе и читать толстые журналы.
<РЕЦЕНЗИИ, ДЕКАБРЬ 1844 г.>
96. Правила высшего красноречия. Сочинение Михаила
Сперанского. Санкт-Петербург. В тип. Второго
отдел, собств. е. и. в. канцелярии. 1844. В 8-ю д. л.
216 и 8 стр.
О подражании Христу, четыре книги Фомы Кемпий-
ского, переведенные с латинского языка графом
М. М. Сперанским. Издание четвертое, допол-
ненное против третьего издания избранными местами
из других творений Фомы Кемпийского, переведен-
ными также графом М. М. Сперанским. Санкт-
Петербург. В тип. Второго отд. собств. е. и. в. канце-
лярии. 1845. В 16-ю д. л. XIII, XV и 493 стр.1
Первое из этих произведений особенно замечательно по
имени его автора, столь славному в истории русской администра-
ции и русского законодательства. «Правила высшего красноре-
чия» важны еще и как доказательство, что сильный ум сохра-
няет свою самостоятельность, даже и следуя по избитой дороге, и
умеет сказать что-нибудь дельное даже и о предмете, всеми
ложно понимаемом в его время. Книга графа Сперанского
любопытна еще и как живой исторический памятник литератур-
ных понятий и русского языка в эпоху 1792 года. Это во многих
отношениях историческое сочинение составлено из лекций, ко-
торые Сперанский читал в Санкт-Петербургской духовной ака-
демии тотчас после того, как сам кончил в ней курс наук.
Тогда ему был 21 год от рождения, и, вероятно, еще он не пред-
видел другого, более блестящего и важного поприща, на которое
готовила его судьба.
Что касается до книги Фомы Кемпийского,— нечего рас-
пространяться в похвалах ей: за нее говорят почти четыреста
лет огромного и повсеместного успеха.* На русском языке ее
было восемь переводов (1647, 1681, 1764, 1780, 1784, 1799,
1816 годов); перевод графа Сперанского был девятым и в пер-
вый раз был издан в 1819 году. Слог перевода большею частшо
сообразен с духом оригинала, но уже слишком отзывается
489
славянщиною; впрочем, назад тому двадцать пять лет никому бы
и не пришло в голову переводить иначе подобную книгу.
Не лишним считаем выписать здесь несколько строк из пре-
дисловия к книге Фомы Кемпийского, которые дают понятие о
личности этого замечательного человека:
В числе благочестивых сообществ, в XIV и XV веке возникших,
особенно прославилось учреждение, известное под названием Обще-
жителъства братии, последовавших правилу блаженного Августина.
Учредитель сего общества был Герард Грот, родом из Девентера, муж
отличный знаниями и благочестием. Оно установлено было в XIV веке,
но утвердилось в XV и, получив одобрение Констанцского собора, про-
цветало в Голландии, в Нижней Германии и странах, ей смежных. Люди,
его составлявшие, разделялись на два класса, из коих в первом были
братия ученые (клерики), во втором братия неученые; сии последние
жили отдельно, но в совершенном союзе братской любви с первыми. Уче-
ные братия прилежали с примерною ревностию к наукам, к обучению
юношества, к сочинению книг и к заведению училищ. Неученые упраж-
нялись в разных ремеслах и искусствах. Ни те, ни другие не обязывались
никакими обетами и, следовательно, не были собственно монахами;
но всё у них было общее, никто не имел собственности, и сие составляло
главную связь их общества. Училища, основанные сими братиями, приоб-
рели в XV веке великую славу: из них произошли впоследствии знамени-
тые преподаватели ученой словесности в Германии и Голландии, каков
был Эразм Роттердамский и другие.
В одном из этих училищ, и именно в Випдесеме, в округе Утрехт-
ском, воспитан был Фома Кемпийский. Он родился в 1380 году от бедных
родителей в деревне Кемпи и принят был в училище на общественное
иждивение. По окончании наук пожелав вступить в сообщество ученых
братии, он был к оному причислен и провел в нем всю жизнь свою. Он
скончался на 92 году от рождения, 25 июня 1471 года.
Главным его упражнением было сочинение разных книг, руковод-
ствующих к благочестию и особенно ко внутренней жизни. Число всех
его сочинений, малых и больших, простирается до 105. Все они вообще
изящны, приносят пользу духовную, отличаются простотою и полны
внутренним умилением сердца, от коего они проистекли.
Но из всех его творений превосходнейшие, без сомнения, суть пре-
словутые четыре книги о подражании Христу.
Книги сии написаны им были в 1441 году, как то показывает собствен-
норучная его надпись, на одной из его рукописей оставшаяся.
Сие творение вскоре, и до введения еще книгопечатания, известно
стало во всей Европе. Несметное число списков с него везде рассеялось.
Все желали иметь «Подражание Христу».
По введении книгопечатания, в числе первых книг, тиснению предан-
ных, после книг св. писания, является «Подражание Христу», и с того
времени доныне количество изданий было неисчисленно. Они переведены
или, лучше сказать, много раз были переводимы не только на все европей-
ские, но и на восточные языки.
97. Импровизатор, или Молодость и мечты италианского
поэта. Роман датского писателя Андерсена. Пере-
вод с шведского. Две части. Санкт-Петербург. В тип.
военноучебных заведений. 1844. В 8-ю д. л. 598 стр.1
Герой этого романа — презабавное лицо: восторженный
итальянец, пиэтист, поэт, любит женщин и страх как боится,
490
чтоб которая-нибудь не соблазнила его; человек с слабым ха-
рактером, чувствует позор вельможеского покровительства,
страдает от него — и не имеет силы освободиться' из-под обяза-
тельного ярма. С ним что ни шаг, то приключение. Он влюб-
ляется в трех женщин, но с одною расходится по недоразумению;
другая любит его братски; на третьей он, наконец, женится,
несмотря на свою боязнь, что мадонна накажет его за избрание
светской дороги жизни. Между многочисленными его приклю-
чениями много поистине чудесных, естественность которых впо-
следствии объясняется как-то натянуто. Вообще, этот роман
не лишен занимательности, хотя местами и очень скучен сколько
по характеру героя, довольно жалкому, столько и по утомитель-
ному однообразию своего содержания вообще. Самая интерес-
ная сторона его — итальянская природа и итальянские нравы,
очерченные не без таланта и не без увлекательности. Но как
бледны и слабы эти очерки в сравнении с мастерскими картинами
Италии, дышащими глубокою мыслию и могучею жизнию в ро-
манах Жоржа Занда! При воспоминании о «Последней Альди-
ни», «Домашнем секретаре», «Маттеа», «Метелле», «Ускоке»
и «Консюэле» становится как-то жалко бедного Андерсена...
Впрочем, здесь всякое сравнение возможно только по отноше-
нию к стране, которую он избрал сценою своего романа. Не-
вероятно, чтоб Андерсен мог быть представителем поэтического
гения своего отечества и чтоб в Дании, имеющей Эленшлегера, не
было поэтов гораздо выше его. Может быть, даже и этот роман —
далеко не лучшее произведение Андерсена. Во всяком случае,
этот невинный роман может с удовольствием и пользою чи-
таться молодыми девушками и-мальчиками в свободное от класс-
ных занятий время.* Перевод «Импровргзатора» очень хорош.
98. Воспоминания слепого. Путешествие вокруг света Ж а-
к а А р а г о. Перевод П. А. Корсакова и др.
Издание В. Межевича и И. Песоцкого, украшенное
пятидесятью картинками, рисованными и гравирован-
ными в Париже. Том I. Санкт-Петербург. В тип. Эдуар-
да Праца. 1844. В 8-ю д. л. XII и 345 стр.2
На русском языке еще не было путешествия вокруг света,
которое бы с дельностию содержания соединяло такой, можно
сказать, романический интерес. Во всех других книгах такого
рода, как, например, и в книге Дюмон Дюрвиля, много подроб-
ностей, или интересных и понятных исключительно для моря-
ков, или растянутых и скучных. 3 В «Воспоминаниях слепого»
всё для всех, всё дельно, исполнено любопытных фактов, из-
ложено живо и увлекательно. В Жаке Араго забываешь ученого
и видишь человека. Прочитав его книгу, незаметно обога-
491
щаешься множеством любопытных фактов, а между тем, ду-
маешь, что прочел какой-то прекрасный роман, доставивший одно
удовольствие. Чтоб дать понятие о способе его изложения, вот
несколько небольших отрывков, которые знакомят с нравами
«счастливой» Бразилии,— этого в отношении к природе рая
земли:
По выходе от г. Марцеллипо-Гонзальвеса, я отправился к г. Р***:
две его дочки, премиленъкие девушки, в полулежачем положении на кра-
сивой китайской рогожке, упражнялись в довольно милом занятии:
хлестали бичом нагого невольника, запретив ему пошевельнуться.
Щеки и бедра этого бедняка были все истерзаны и окровавлены, а он не
смел произнесть ни одного болезненного крика. Я готовился высказать
этим милым особам всё презрение и ужас, которые внушало мне поведение
их, как вдруг вошедший отец принялся журить их довольно строго, про-
ся меня извинить их детскую шалость: так называл он потеху любезных
своих дочек!
Едва удерживаю перо свое, чтобы не написало оно прозвания этих
барышен: они назывались Ровира...
Нигде с такою ужасною жестокостию не обращаются с невольниками,
как в Бразилии, а в особенности женщины: они отдаляются от негров
своих, как от ядовитого зверя...
Вчера зашел я в обширную залу, примыкающую к одной церкви
и госпиталю, нечто вроде парижской Morgue, куда правительство велит
складывать все трупы, находимые по ночам на улицах и поморьи.— «Ни-
кого нет»,—сказал, выходя дттуда, один бразилец, обращаясь к сопут-
ствовавшей ему даме.— Войдя туда, я увидел однако же три трупа негров.
У одного из них был распорот ножом живжот; грудь другого поражена была
в четырех местах кинжалом; голова третьего размозжена каким-нибудь
молотом или суковатою уручиною. «Никого нет!»—сказал бразилец:
стало быть, негр — «никто!» и убийца негра может здесь спать спокойно!
Вышед оттуда, я увидел перед собой уединенный и мрачный дом,
около которого сменялись часовые. Меня, иностранца, окликнули по-
четным титлом «светлости» (altezza), и чей-то глухой голос сквозь двой-
ную железную решетку попросил у меня милостыни. Вслед за сим спуще-
на была ко мне на шнурочке кожаная мошна. Я опустил в нее несколь-
ко монет, но не знал того, что нужно было дернуть за шнурок, чтобы из-
вестить несчастного об исполнении его просьбы. Что же вышло? Один
из сменных солдат подкрался к мошне, осмотрел ее, вынул оттуда часть
моего подаяния и подал условный знак. Облегченная мошна поднялась
в свое место. Раздосадованный, я хотел было вступиться за несчастного
и потребовать за него удовлетворения. «Прочь!— закричал часовой:—
прочь! не велено подходить к тюрьме по два раза!»—Итак, я сам, не знав
того, подал милостыню ворам!..
Поблизости оттуда сидели на корточках несколько невольников под
крепкой стражей, вероятно, во ожидании своей очереди. Нескольким
другим, привязанным к столбу, уже отсчитывали в две руки ремецные
удары; кровь страдальцев лилась в нарочно для того выкопанный ров;
усталые палачи очередовались друг с другом, по мере сечения новых
жертв. Я был бессилен отвратить от них эти наказания, вероятно, полу-
чаемые невольниками по требованию сострадательного их господина,
который не имел духу сделаться сам их палачом. С грустью в душе уда-
лился я от этого лобного места.
В прорехи образованности довольно часто капают слезы и кровь.
Но я уже слишком заговорился о хозяевах и рабах, о палачах и
жертвах, а между тем позабыл вам рассказать, откуда и какими сред-
ня
ствами добываются просвещенным обществом эти чернокожие и курчавые
люди, как бы нарочно для того созданные, чтобы им рыться в земле и уми-
рать под плетью. Слушайте, слушайте! ^
Я могу вам порассказать о том много и во всех родах. Да! я высмо-
трел в самомалейших ее подробностях одну из тех ужасных и плачевных
могил, где раздавалось столько горя, где истощалось еще более смелости;
га! страшно было смотреть на этот ужас, болезненно отдавался он в душе,
волновал и леденил кровь на сердце!
По одному кораблю, который славился еще роскошью, вы посудите
о других; по тому, с которым я говорил, капитану, которого мне реко-
мендовали, как одного из великодушнейших, сострадательнеиших, вы
угадаете и всех прочих. Корабль его, трехмачтовый, поднимающий до
350 тоннов грузу, огромен, тяжел на ходу, грязен, вонюч; такелаж его
в жалком положении; мачты испещрены разными красками; неопрятный
дек его запачкан и пережжен сигарочными окурками, усеян веревочными
ощипками, весельными обломками и обрывками парусов. На каждом
борту его по четыре каронады, а между каронад сушатся желтые рогожки,
заклейменные широкими кровяными пятнами, в которых запеклись клочья
черных курчавых волос. На корме развевается королевско-португаль-
ский флаг, возвещающий всем и каждому, что корабль сей плавает под
высоким покровительством своего двора.
Меня пригласили на палубу и предложили спуститься вниз. Кубрик
низок и душен, шероховат для ног и опасен для головы; толстые пробои
и огромные кольца крепко привинчены гайками ко всем наклонностям
и беспрестанно грозят разбить лоб проходящим. Тут-то спят, сбитые
друг на друга, лежа под вонючими шерстяными одеялами или повешен-
ные в запачканных и дырявых койках, десятка полтора или два матросов,
настоящая пена бродяг и негодяев целого мира. Атмосфера этого несчаст-
ного кубрика душит вас и стесняет вам грудь; и однако ж кубрик этот мо-
жет назваться местом успокоения, жилищем роскоши, будуаром корабель-
ным,парадною залою,тайником разврата, когда капитану этого судна удаст-
ся выменять в Анголе несколько молоденьких девушек, добытых им за
кусок какой-нибудь материи, за бочонок водки или несколько сотен сигар.
В трюме всё симметрически устроено, всё тщательно улажено: по-
рядок изумительный, который бы принес честь любому декоратору или
зодчему. Огромнейшая железная полоса, плотно и твердо впущенная
в корабельные борты, снабжена преудобными кольцами для заклеиания
в них по одной ноге невольника. Каждый, таким образом заклепанный,
может свободно вставать, садиться, ложиться на ящиках или на бочках;
может даже, без особых усилий, поворачиваться направо, налево; может
разговаривать, прислуживать своему соседу, не возбуждая гнева хо-
зяина судна. Конечно, в тюрьме этой не светло; воздух в ней убийствен-
ный; но к чему воздух и свет для могучей груди, для рысьих глаз, ко-
торые видят и во тьме кромешной? И, сверх того, что значит воздух, свет,
голубое небо, горизонт, серебристые звезды, широкое, теплотворное
солнце? Всё это роскошь жизни. Все ли люди рождены ими наслаждаться,
и, сверх того, разве можно назвать людьми всех этих несчастливцев,
которых вы приковали к этой железной полосе, заклепали в эти желез-
ные кольца? Разумеется, нет: они просто звери дикие, шакалы, исторг-
нутые из диких степей для населения, для обогащения страны образован-
ной и благодатной. Не правда^ ли, что правосудно и даже честно сажать
их на цепь, увечить, раздроблять?..
По одному или по два раза в час сам капитан или лейтенант его,
шкипер или подшкипер, воорз^женные длинным и узловатым линьком,
ходят в этот стог нечистот и осматривают кандалы. Если он приметит
хотя малейшую попытку освободиться, если услышит о намерении это
.сделать, линек засвистит в воздухе, голые лядвии и спина виновного ис-
493
полосуются красными рубцами, и кровь его брызнет волнами на ближнего
соседа. По окончании этой операции и по данному знаку все негры обя-
заны затянуть национальную песню, нечто вроде концерта голодных вол-
ков; горе тому, чья грудь не вздуется для прославления своей радости
и благополучия.
Таким-то образом усовершаются нравы, восстановляется владыче-
ство и преклоняется рабство.
Но вот бьет час обеда, и хотя негры просто невольники/ но и этим бед-
някам нельзя жить, если не накормить их. Скажу более, накормить их надо
вдоволь, чтоб поддержать силы их в этих пытках. Хозяева их очень хо-
рошо это понимают, и вот посмотрите сами, с какою великодушною, со-
страдательною нежностию наделяют они каждого из своих узников пол-
ною горстию манионовой муки и подносят к каждым запекшимся губам
огромную лоханку превосходно сгнившей солодковатой воды, на кото-
рую каждый из этих несчастных бросается с жадностию. Вот и всё: обряд
этот повторяется дважды в день. Теперь посудите сами, лишилось ли
в этом случае человечество коренных своих прав?
Сверх того каждому невольнику по очереди предоставляется возмож-
ность всходить на палубу, прогуляться по ней между двумя матросами,
взглянуть на лазоревое и чистое небо, способствующее плаванию корабля,
полюбоваться на прозрачные и фосфорические волны, его укачивающие,
на отдаленный небосклон, в котором исчезла его родина, и на другой
горизонт, менее отдаленный, где для него начнется новая жизнь покоя
и счастия.
Я сказал уже, что осмотр трюма происходит по одному или по несколь-
ку раз ежечасно. Если звук хорохоли извещает хозяина судна о пред-
смертных судорогах которого-пибудь из пассажиров, его вырывают тогда
из живой могилы,оцепляют веревкою поперек бедер, вздергивают на блоке,
спускают на палубу, как тюк товара, и раскладывают на одну из тех жел-
тых рогож, о которых упомянуто выше. После этих первых попечений о
страждущем, корабельная качка перекидывает туда и сюда это черное
привидение, терзаемое болью или вовсе бесчувственное. В последнем
случае матрос, которому оно попадается под ноги, отталкивает eFO на
прежнее место. Четверть часа спустя, весь экипаж, посвистывая и попевая,
внимательно любуется, перевесясь за борт, над бездной, как акула схва-
тывает свою добычу, и рассчитывает на гулянках, во сколько минут мо-
жет это чудовище разгрызть и проглотить человека... Теперь вы видите
сами, что и на море есть свои рассеяния и праздничные потехи!
Между тем, во время продолжительного плавания подобного Судна
случаются с ним и другие приключения, еще более драматические: иногда
встречается с ним военный корабль, посланный в погоню за покупщиками и
продавцами негров; корабль этот, распустя все паруса свои, ложится пе-
ред ним в дрейф и окликает проклятое судно, для которого нет довольно
молний у неба! Что ж потом? Капитан в отчаянии, и если видит, что ему
не избыть от погони, велит вытаскивать на палубу все свои бочки,
набивает их невольниками, закупоривает и кидает в море. И эта потехл
стоит другой!
Потом, приплыв в известную гавань, капитан отправляется к своему
патрону (судохозяину).
— Ну, что?
— Мне задали гонку, я принужден был разгрузиться.
— Делать печего, готовьтесь в новый поход с первым попутным
ветром; у нас теперь большой недостаток в товаре!
Вот улица, где гений торговли водрузил свой владычественный ка-
дуцей. Она называется Вальонскою; это настоящий базар, для всех откры-
тый, сборное место всех богатств, беспрестанная и непрерывная ярмарка;
494
род площади или форума, или стана — как угодно; это также и место-
размышлений... Войдемте: сам товар здесь кричит, поет, ревет, чтоб
привлечь на себя внимание ваше; сам служит себе вывескою, кокетничает
и охорашивается, несмотря на отвратительность свою и нечистоту; това-
ру этому наскучила его лавка, пренебрежение ваше наводит на него грусть
и думу, и если он не заслуживает предпочтения вашего, то, по крайно-
сти, заслужит ваше внимание.
В низменном, вонючем сарае вбито в землю и прибито к стенам не-
сколько черных и сальных скамеек. На этих скамьях усажены нагие, со-
вершенно нагие, мужчины, женщины, дети, а иногда и старики, ожидаю-
щие своих покупателей. Когда они появляются в дверях, весь этот гарем,
по знаку хозяина, вскакивает, начинает размахивать руками, зашевелится,
закривляется, заревет свои дикие песни в доказательство того, что у него
есть легкие и что он чудесно понимает, что значит неволя. Горе тому, кто
не старается выказать себя пред товарищами! бич готов исполосовать его
бедра и разбросать по воздуху клочки его черного мяса.
Но я уже сказал вам, что каждый здесь мастерски вышколен и чу-
десно знает свое дело.
Замолчим, однако же; начинаются переговоры, заключается торг.
— Го1 пст1 сюда, как тебя...
И что-то встает; это что-то — существо двуглазое, однолобое:
у него*есть своя часть мозга, свое сердце, как у вас и у меня... виноват,
ошибся: в груди его нет сердца; но всё прочее в совершенной полноте.
— Взгляните-ка на это! (Так говорит хозяин).
— Это не дурно.
— Вперед!
И это идет вперед.
— Беги теперь!
И это бежит не хуже андалузского рысака.
— Голову вверх! развертывайся! трепещи! смейся! кричи! показы-
вай зубы!
— Хорошо, хорошо! а что стоит?
—г Шесть квадруплей.
— Возьми пять. А кстати: была ли оспа?
— Разумеется: посмотрите сами
И подлинно, несколько бледных лоснящих пятнышек, местами испе-
щряющих чернокожего, свидетельствуют, по крайней мере, о том,
что раскаленное железо, прикасавшееся к телу черного, оставило на
нем несколько шрамов и ямочек, совершенно успокоивающих неопытного
покупщика.
— Хорошо. Вот твои квадрупли.
Является новый покупатель — монах.
— Го! вставай теперь ты, выступай, прыгай! (Ну — точно, как в пер-
вый раз!).
— Недурна, молода, зубы ослепительные; но...
— Милостивый государь! будьте покойны, я отвечаю вам, что...
— Три унции золота требовал ты? вот они.
— И благословение ваше?
— Вот и оно!
— Гей! пойте вы, прочие!
Песня струится каскадом; два покупщика выходят, подталкивая но-
гой свое приобретение. Хозяин прячет свое золото в кожаную мошну и
становится опять в дверях — зазывать новых охотников: вот вам в ми-
ниатюре рынок негров в Бразилии.
Завтра поутру идете вы в церковь и увидите на коленях пред глав-
ным алтарем двух негров, одетых в белые кисейные туники, перетяну-
тых поясом из розовых или из голубых лент, с цветами на головах... Вы-
495
ступает священник, молча спрыскивает обе головы несколькими капля-
ми воды и, ухмыляясь, уходит: два негра окрещены... ни больше, ни
меньше. В стране, о которой я вам рассказываю, быт негров-невольников
самый жалкий из целого мира; работа здесь самая тяжкая, наказания са-
мые жестокие: чуть-чуть не сказал я — самые бесчеловечные. А между
тем, в Сан-Доминге, Мартинике, Иль-де-Франсе и Бурбоне кричали го-
раздо более оттого именно, что там негры не раз бунтовали. В одной толь-
ко Бразилии невольники безмолвны, спокойны под узловатым бичом.
Они не понимают еще, что, чем страна обширнее и обильнее пустынями,
тем она способнее для искателя свободы. Но пробей и для здешнего края
час мести, исторгнись из одной сильной груди негра крик ненависти и
смерти, и Бразилия может точно так же, как и другие колонии, огласиться
своими воплями Варфоломеевской ночи или Сицилийских вечерен.
Между тем, посмотрите на этого человека, который идет мимо с же-
лезным кольцом, к которому прикреплена вертикально шпага из того же
металла. Кольцо это плотно охватывает шею прохожего: это невольник,
который хотел убежать и которого хозяин его выказывает бродягою!
Всё это в порядке!
Вот и другой, которого лицо покрыто железною маскою; в ней пробито
два отверстия для глаз; маска эта заперта сзади крепким замком. Не-
счастный грыз землю и камни, когда не в силах был сносить бичеваний:
он искупит вину своего самоубийства под бичом.
Еще один (я сам его видел, сам слышал его), привязанный к лест-
нице, выдержал полсотни батогов, из которых самый легкий вырывал
у него клок кожи. Ни одна жалоба не изменила ему под наказанием, ни
один вопль не вырвался в обвинение его палачей. Когда приговор был
исполнен, негр протянул руки, зевнул, как бы пробужденный от спокойного
сна, и сказал, улыбаясь: «Признаюсь, я никак не мог заснуть».
Вот и четвертый: он громко считает удары, им получаемые, и в заклю-
чение пересчитывает их еще раз, как бы не веря существованию пытки!
И все эти люди — невольники!
В Рио считается до 130 000 жителей, пять шестых — купленные
невольники; покупщики их тоже товар продажный.
Благородный бразилец ехал верхом на лошоади п узкой дороге,
но такой, однако же, на которой могли разъехаться два экипажа. Неволь-
ник, завидя его издали, спешит почтительно посторониться.
— Перепрыгни за канаву!
— Вашей милости места довольно.
— Скачи, говорю тебе.
— Неужели мне сломить ногу?
— Что? ты не хочешь перескочить?
И вот великий, благородный сеньор, человек — одним словом,—
слезает с коня и хлещет бичом своим по лицу другого человека, —
виноват — не человека, а негра, невольника, животного. Приведенное
в бешенство, это животное бросается на человека — зачинщика и клей-
мит щеку его одною из тех полновесных оплеух, которыми мщение или
презрение опозоривает подлеца или грубияна. Потом перепрыгивает за
канаву и исчезает в плантации сахарного тростника. Белый бразилец
возвращается в свои палаты с окровавленной скулою; черный возвра-
щается в дом своего помещика, которого он был любимцем,и рассказывает
ему, что, вздумав разпять двух дравшихся невольников, получил от од-
ного из них несколько ударов хлыстом, глубоко искрестивших его лицо.
Месяц спустя перед самым дворцом пришедший за водой негр с бадьею
на плече ожидал своей очереди у водоема. Двое бразильских господ про-
ходят мимо в молчании, как то в обычае у здешних гулялыциков.
— Прощайте, маркиз.
— До свидания, виконт.
496
Несколько минут спустя один из этих вельможных гостей стучится
у дверей одного столяра.
— Ты хозяин этого дома?
— Да, ваше велемочие.
— К тебе вошел негр; не твой ли он?
— Не тот ли, что принес воду?
— Он самый: а знаешь ли ты, что это молодец хоть куда?
— Мало этого, сеньор; он моя правая рука: верен, честен, он надзи-
рает у меня за детьми, и я покоен.
— А мне хотелось бы его купить у тебя.
— Он не продажный, хотя б вы мне дали за него пятьдесят квад-
руплеы.
— Д если б я предложил тебе вдвое?
— Все-таки бы не продал.
— Полтораста.
— Никак.
— Если так,— не возьмешь ли трехсот?
— Послушайте, сударь: вы мне предлагаете целое состояние, больше
моего собственного... согласен.
— Стало быть, мы сторговались?
— Сторговались.
— Клянись Евангелием.
— Клянусь.
— Иди же за деньгами и подай мне моего негра.
Столяр кличет негра Байбэ.
— Ты больше не мой,— говорит он ему:— вот твой господин; он
купил тебя.—Байбэ взглядывает на своего нового хозяина, опускает го-
лову, скрещает на груди руки и, идучи за ним, шепчет:
— Завтра я буду ничей/
На завтра столяр, выметая пыль из дому, видит перед дверьми своими
труп. Байбэ точно ничей. Бич благородного сеньора освободил его навеки.
Сеньора этого зовут Азеведо; слышите ли, читатели,— Азеведо?.. Я ска-
зал ему однажды в глаза мое мнение об его поступке и записываю его...
потому что я... не продажный невольник!
И что же! всё, что я ни рассказывал вам про белых и черных, всё это
происходит под скипетром добрейшего государя Иоанна VI, родителя
инфантов дон Педро и дон Мигу эля!
Но послушайте: вот вам еще хорошенькая историйка, которую не
мешает рассказать.
В Прямой улице жил-был один золотых дел мастер, обогатившийся
с изумительною скоростию. Множество черных невольников, которых он
обучил своему мастерству, приобрели в нем такую славную ловкость и
знание дела, что могли соперничать с лучшими нашими брильянтщиками;
зато покупатели явились к нему толпами, а с ними вместе и их квадрупли.
Число этих невольников прибывало с каждым новым годбм, и все после
тяжкой науки, в которой плеть была главнейшим наставником, привязы-
вались к дому хозяина.
Только один бедняк Галубах, молодой, плосколобый, девятнадца-
тилетний мозамбикец, с дугообразными ногами, с руками широкими,
как лопата, не мог понять никак употребления ни одного искусствен-
ного орудия, а тем еще менее цену украшений. Ременная плеть была
бессильна против этого грубого смысла, который хотел, но не мог при-
нять ни одного луча наружного света. Утомленный и раздосадованный
хозяин решился прибегнуть к другому средству: каждое утро призывал
он к себе этого несчастного; завинтив в тиски его пальцы, он оскабливал
их напилком: душа разрывалась от криков сего страдальца. Обвернув
руку свою старой тряпицей, бедный невольник садился у ворот хозяйского
32 Белинский, т. VIII
497
дома и зазывал, по приказу господина своего, всех нерешительных по-
купщиков; с каждым днем истерзанные пальцы несчастного делались
короче, а боль в них ужаснее. Пытка эта продолжалась уже с месяц
без малейшего сопротивления, без малейшей жалобы со стороны Галубаха.
Страдать и страдать!., ему казалось это назначением его жизни, и он без-
молвно и терпеливо выжидал будущего. Час операции наступил, и тиски
уже оскаливали свои зубья.
— Гей! сюда! —крикнул хозяин.
Галубах подошел и стал развязывать истерзанную свою руку.
— Нет, не эту, а другую.
— О! сеньор!..
— Другую, говорю я!
— Умилосердитесь, сжальтесь!..
Невольник упал на колени, и в первый раз все члены его затрепетали;
сквозь кровавые слезы глаз его сыпались искры.
— Уж не плачешь ли ты?— спросил хозяин, толкнув его шогою.
— Нет, не плачу,— вскричал невольник, встав вне себя: — а убиваю!
Он бросился на напилок, столь жестоко его изувечивший,схватил его,
поднял и вонзил в глаз бесчеловечного своего хозяина: острый напилок
пробил ему голову насквозь и вышел окровавленный из затылка.
Ни один негр не пошевельнулся; ни одна рука не подвиглась на со-
противление мстителю.
Галубах мелькнул молниею за двери и пустился по дороге к замку
св. Христофора. Прибежав на большой двор королевских чертогов, он
бросился на колени и закричал:
— Пощадите, пощадите, пощадите!
Король, бывший тогда на балконе, услышал вопль и велел одному
из камергеров своих подозвать к себе негра. Почти ползком дотащился
он по ступеням лестницы к монаршим стопам.
— Чего ты требуешь?—спросил его Иоанн VI.
— Пощады!
— Но что же ты сделал?
— Убил человека.
— Несчастный! За что же?
— Взгляните сами.
И негр развязал свою истерзанную руку.
— Сейчас же перевяжите раны этого человека и представьте его ко мне.
— Откуда ты?
— Из Прямой улицы.
— У кого ты там жил?
— У золотых дел мастера Р.
— Что же ты ему сделал?
— Ничего. Я был неловок, и за это — вот уже с месяц, как он опи-
ливал мне пальцы на левой руке. Сегодня вздумал было опиливать их
и на правой... Я убил его.
— Пошлите за свидетелями,— сказал король.
Отправленный экипаж воротился вскоре в замок св. Христофора с не-
сколькими невольниками убитого мастера; все единогласно оправдывают
негра; все говорят с негодованием о свирепости своего хозяина.
— Довольно,—сказал монарх.—Есть ли у этого хозяина жена илидети?
— Нет.
— Тем лучше. Как зовут тебя?
— Галубах.
— Галубах,— продолжает Иоанн VI:— эти негры и все другие,
оставшиеся в хозяйской мастерской, теперь твои: я отдаю их тебе; богат-
ства твоего неистового хозяина дарю я тоже тебе; ступай, будь справед-
лив, никогда не свирепствуй и помни, как ты сам наказал бесчеловечного.
498
Я часто видал Галубаха во время прогулок моих по Прямой улице;
любовь и признательность невольников окружает его; он управляет ими
без помощи бича; спит с ними и между ними; ежегодно освобождает по
одному из лучших своих рабочих, отличившемуся перед другими тру-
долюбием и честностию... После вытерпенных им мук может ли он не быть
чел ов еко л юб ив ы м?
В другой раз король, проезжая по улице брильянтщиков, приказал
остановиться перед магазином, откуда послышались ему жалобные вопли.
— Позовите ко мне хозяина дома,—сказал он двум работавшим неграм.
— Сейчас, сударь.
Вышедший хозяин падает на колена.
— Что это за крики?
— Крики невольницы, которую я велел высечь.
— За что?
— За покражу нескольких кусков сахару.
— К скольким ударам приговорил ты ее?
— К полутораста ударам.
— Сколько их отсчитано?
— Восемьдесят два.
— Прости ей остальные.
— Воля вашего величества будет исполнена.
— Благодарю тебя.
И карета поехала далее. На повороте в другую улицу король, усо-
мнясь в добросовестности купца, приказал одному из свиты своей удо-
стовериться, точно ли исполнена была его воля. Жалобные вопли всё
еще продолжались. Иоанн VI воротился назад, вытребовал к себе хо-
зяина и невольницу.
— Ты свободна,— сказал он молоденькой негритянке, совершенно
избитой и истерзанной бичами; — благословляй удары, полученные
'тобою. А ты, негодный, осмелившийся так подло обхмануть меня, благо-
дари за то, что я, наказывая тебя, ограничился одним освобождением
изувеченной тобою невольницы...
Таков Иоанн VI, благородный, великодушный, истинный король-
человек. Посудите теперь о нем в другом случае.
На купеческом судне, плывшем в Бахию, взбунтовался экипаж и
правит к берегу; шкипер, лейтенант его и суперкарго выброшены за
борт; матросы распродают обманом весь груз, состоявший из негров,
невольников и освобожденных. Преступление виновных доказано; все
они пересланы в Рио-Жанейро и приговорены к виселице.
В день исполнения приговора его представляют на утверждение
короля, но монарх сей отказывается конфирмовать его под тем предлогом,
что если узнают в Европе о том, что в Рио повесят в один день осьмерых
преступников, то могут подумать, что вся Бразилия населена одними
извергами.
— Но так как пример казни злодеев необходим,— продолжает
король: — то я вычеркиваю четыре имени, и пусть четверо остальных
преступников расплатятся за всех.
Сказав это, король берется за перо и, готовясь подписать приговор,
еще раз одумывается и добавляет:
— Отчего же четверо? Разве не довольно и двоих?.. Да, да, вычерк-
нем еще двух из списка... Но теперь кто заверит, что эти двое виноватее
прочих? Не справедливее ли будет,— продолжает он,— если я помилую
и этих? Конечно, ^помилуем лучше всех и сошлем их в Президии...
Однажды принесли новую сентенцию к подписанию того же монарха.
— Государь, умилосердитесь! — воскликнул у ног его человек,
называвшийся Приором милосердия; именем души вашей и душ роди-
телей ваших молю вас о пощаде!
499
32*
Осужденный был схвачен в то время, когда он упивался кровию
своей жертвы, священника, уже однажды помилованный за убийство
беременной женщины.
— Нет, нет, — возразил граф дос Аркос: — не давайте пощады,
государь... Изверг этот совершил ужасное преступление...
— Только одно,— воскликнул король:— но разве это уже не второе?
— Нет, государь, только одно: в другом виноваты вы; вам не следо-
вало щадить такого злодея.
Негра повесили, и граф дос Аркос остался попрежнему в милости
у своего монарха...
Не следует ли мне здесь сознаться, что земляки мои, поселившиеся
в Бразилии, не уступают в бесчеловечии туземцам?
Я сам был не раз свидетелем, как прелестные и свеженькие модистки
паши Оувидорской улицы собственными своими ручками истязали своих
невольниц, не обращая ни малейшего внимания на их страдания и умоля-
ющие вопли. Извините меня, сударыни, если я предаю и вас публичному
осуждению: довольно с вас и того, что не называю вас.
Англичане человеколюбивее всех обращаются с своими невольниками,
и здесь нередко случалось, что когда плантажист-англичанин, в награду
за усердие и преданность к себе, давал свободу невольнику, то невольник
его отказывался от свободы.1
Перевод книги Араго хорош и мог бы еще быть лучше,
если б издатели исправили его, заменив сии, кои, много-
островия — этими, которыми, архипелагами и вовсе исклю-
чив оные. Издание книги великолепное и роскошное. Картинки
прекрасны Г
99. Переписка и рассказы русского инвалида. Сочинение
генерала от инфантерии И. Н. Скобелева, из-
данное А. Ф. Фариковым. Издание четвертое, исправ-
ленное и дополненное. С 33-мя картинками, рисован-
ными Р. К. Жуковским. Часть II, содержащая в себе
Рассказы и Вечер чесменских инвалидов, Санкт-
Петербург. 1844. В 12-ю д. л. 239 стр.2
О первой части этого сочинения мы говорили в 10 книжке
«Отечественных записок» прошлого года. Вторая и последняя
часть «Переписки и рассказов русского инвалида» отличается
теми же качествами, как и первая: живостию слога, русско-
солдатским юмором и этою оригинальностью во всем, которая
дается только таланту и под которую невозможно подделаться.
Прочтите, например, рассказ «Седой жених»: какая живая парал-
лель доброго старого времени и современной нам эпохи русских
нравов, и сколько добродушного и в то же время меткого и ловкого
комизма, который колет не в бровь, а прямо в глаз, и который
равно заставляет смеяться веселым смехом и уколотого и не-
уколотого! Особенно замечательна в этой второй части «Пере-
писки и рассказов русского инвалида» статья: «Необходимость
истинного просвещения для простолюдинов». Нельзя не поже-
лать от всего сердца, чтоб всё то, о чем так одушевленно и умно
500
рассуждает в ней «русский инвалид», не осталось одними пред-
положениями и надеждами, но осуществилось на самом деле,—
тем более, что для этого дела нет на Руси другого человека,
кроме самого «русского инвалида».
100. История Наполеона. Сочинение [Николая По-
левого. Том первый. Санкт-Петербург. В тип.
императорской Академии наук. 1844. В 12-ю д. л.
442 стр.1
При каждом новом произведении г.Н. Полевого невольно изум-
ляешься неистощимой и разнообразной его деятельности. Чего не
писал он! Лишь только зашевелится в русской литературе что-
нибудь похожее на новое направление или просто на новый вкус,
новую моду,— он тут как тут и всегда впереди тех, которые
своим успехом прежде его открыли новое средство угождать при-
хоти публики. Но ему нипочем обгонять русских писателей и
состязаться с ними о пальме первенства: он уже соперничеству-
ет с литературными славами Европы. Еще не успел Тьер на-
печатать свою историю Наполеона, как г. Полевой уже выдал
первый том СЕоей «Истории Наполеона». Вот как мы состязу-
емся с Европою! Из-под пера г. Полевого, как видно по театраль-
ным афишам, вышли почти в одно и то же время драма «Павел
и Виргиния» и — «История Наполеона»! Впрочем, что .ж!
Пусть читают добрые люди «Историю Наполеона», сочиненную
г. Полевым, если не могут читать «Истории Наполеона», сочи-
ненной Тьером. Конечно, это далеко не одно и то же, но и «что-
нибудь» лучше, нежели «ничего». При огромном изобилии мате-
риалов на всех европейских языках трудно было бы литератору,
набившему руку в многописании, не составить чего-нибудь
вроде истории Наполеона, сколько-нибудь сносной. Жаль
только, что г. Полевой иногда странно ошибается в фактах,
особенно во «Введении»: так, например, он называет другом
якобинцев заклятого врага их, жирондиста Дюмурье. Другой
недостаток «Истории Наполеона» г. Полевого заключается в
общем недостатке всех его сочинений — в языке, который
очень трудно читать.
101. Руководство к познанию теоретической материальной
философии. Сочинение Александра Петро-
вича Татаринова. Санкт-Петербург. В тип.
Эдуарда Праца. 1844. В 8-ю д. л. 40 стр.2
Германия — отечество философии нового мира. Когда гово-
рят о философии, то всегда разумеют германскую, потому что
никакой другой философии человечество не имеет. Во всех
501
других странах философия есть попытка частного лица раз-
решить известные вопросы о бытии; в Германии философия —
наука, исторически развивающаяся; ее обработывание посте-
пенно передается от поколения к поколению. Кант первый по-
ложил прочные начала новейшей философии и дал ей науко-
образную форму. Фихте своим учением выразил второй момент
развития философии: действуя независимо от Канта и даже став
в полемическое к нему отношение, он тем не менее был только
продолжателем начатого" Кантом дела. Шеллинг и Гегель —
представители дальнейшего движения философии. Теперь ге-
гелизм распался на три стороны — правую, которая остано-
вилась на последнем слове гегелизма и далее нейдет; левую, ко-
торая отложилась от Гегеля и свой прогресс полагает в живом
примирении философии с жизнию, теории с практикою; и цен-
тральную, составляющую нечто среднее между мертвою стоя-
честию правой и стремительным движением левой стороны.
Если мы сказали, что левая сторона гегелизма отложилась от
своего учителя, это не значит, чтоб она отвергла его великие за-
слуги в сфере философии и признала его учение пустым и бес-
плодным явлением. Нет, это значит только, что она хочет идти
дальше и, при всем ее уважении к великому философу, авторитет
духа человеческого ставит выше духа авторитета Гегеля. *
Так отложился от Канта Фихте; так духом учения своего объ-
явил себя против Канта и Фихте Шеллинг; так "ученик Шеллинга,
Гегель, отложился от Шеллинга; но ни один из них не думал
отрицать заслуги своего предшественника, и каждый из них
считал себя обязанным своим успехом трудам предшествен-
ника. Такой ход германской философии делает невозможными
произвольные проявления личных философствований. Чтоб
действовать на поприще философии, в Германии мало того, чтоб
объявить печатно: «я так думаю», но должно посвятить целые
годы тяжелого труда дельному и основательному изучению
всего, что сделано по части философии,— должно быть со-
временным.
С этой точки зрения нет ничего забавнее русской филосо-
фии и русских книг по части философии. О философии как на-
уке у нас никто не заботится; но все наши философы думают,
что для того, чтоб сделаться философом, стоит только захотеть
этого. Учиться философии они не считают нужным; им легче
объявить, что все немецкие философы врут, нежели прочесть
хотя одного из них. Наши философы не понимают, что у нас
для философии нет еще ни почвы, ни потребности. Нашему фи-
лософу вдруг, ни с того, ни с сего, придет охота пофилософ-
ствовать, и так как с болтовни пошлин не берут, то вслед-
ствие этого неожиданного припадка философствования явится
небольшая книжка, в которой всё сказано, всё объяснено, всё
602
решено, кроме одного только — зачем и для кого написан весь
этот вздор...
Едва ли не смелее всех других наших философов г. Але-
ксандр Петрович Татаринов: на сорока страничках; разгонисто
и безобразно напечатанных, он излагает какую-то небывалую
до него теоретическую-практическую философию и начисто
решает, что такое истина, благо и красота: истина у него есть
истина, благо — благо, а красота — красота. Коротко и ясно!
Из философов, бывших до него, он знает что-то только о Локке,
Лейбнице и Канте, а о дальнейшем ходе философии решитель-
но никаких сведений не имеет. Для чего и для кого написана
эта тетрадка (книгою и даже книжкою ее нельзя назвать)?
Для тех, кто имеет хотя какое-нибудь понятие о философии, те-
традка г. Татаринова будет только забавна; а те, которые о фи-
лософии не имеют никакого понятия, ровно ничего не поймут
в ней, в этой тетрадке.
102. Общая реторика Н. Кошанского. Издание девятое.
Санкт-Петербург. В тип. Департамента Военных посе-
лений. 1844. В 8-ю д. л. 106 стр.1
Наука — великое дело. В этом согласны все — от мудреца
до безграмотного простолюдина. Ученье свет, неученье тьма,
говорят наши русские мужички. В наше время эта истина ста-
новится аксиомою. Но и враги учения и наук еще не перевелись,
и — что всего хуже — они не всегда неправы в своих нападках
на ученость и ученых. Мы говорим не о тех противниках про-
свещения, которые только во мраке невежества и дикости нра-
вов видят неиспорченность мысли и чистоту нравственности:
нет, об этих изуверах обскурантизма, об этих чадах тьмы, об
этих фанатиках и лицемерах ложно понимаемого добронравия не
стоит труда и говорить. Но нельзя не обратить внимания на
тех противников просвещения, которые вооружаются не столь-
ко против науки, сколько против ученых; которые, основыва-
ясь на простом здравом смысле и на простом практическом чув-
стве, не теориею, а указанием на знакомых им ученых доказы-
вают то пустоту и бесполезность, то даже вред учения. Объ-
ясним это примером. Положим, г. NN — человек не учившийся,
но умный от природы, образовавшийся опытом жизни и не
чуждый некоторой начитанности, повинуясь духу времени,
взял для своего сына учителя словесности. И вот учитель ак-
куратно является давать юноше уроки, проходит с ним грам-
матику, реторику, поэзию, логику. Кончен курс словесности;
все довольны: сын — что узнал столько мудреных и полезных
наук; отец — что выполнил свой долг; учитель — что образо-
вал нового словесника. Но вдруг декорация переменяется.
503
Отец определяет своего сына на службу и хочет, чтоб тот слу-
жил под его руководством. Для практики он дает ему составлять
выписки из дел, задает ему писать разные бумаги официаль-
ного содержания,— и что же? Он с удивлением видит, что во
всех юридических опытах его сына бездна красноречия, троп
и фигур не оберешься, а дела нет и признаков; слог отличный, по-
истине высокий, а что-нибудь понять в нем нет никакой возмож-
ности. В другое время он просит сына написать письмо о том-то
и тому-то: та же история! Периоды круглые, с понижениями и
повышениями; после предложения, начинающегося с «хотя»,
всегда следует предложение, начинающееся с «однако»; слово
«кто» всегда соответствует слову «тот» и т. д.; но письмо тя-
жело, неприлично, неуклюже, как семинарист в обществе.
«Что же это значит?»— думает отец. — «Сын мой не глуп, спо-
собности у него есть, в обществе он держит себя прилично и
говорит как принято, а на письме — фразер, педант, надутый
враль, тяжелый болтун. Учился он по хорошей книге, по
„Реторике" г. Кошанского, которая везде принята за лучшее
руководство и напечатана девятым изданием; учитель — че-
ловек известный, учит во всех домах и меньше десяти рублей
за урок не берет; всё это так,— но чему же выучился мой сын?»
Далее отец замечает, что его сын, прошед полный курс словес-
ности, следовательно, выучившись и поэзии, узнав и историю
русской словесности, свысока рассуждает иногда о величии ге-
ния Державина, вскользь упоминает и о Пушкине, а между
тем, читает только новые романы и водевили, совершенно не
интересуясь ничем иным. Зная название всех наиболее известных
сочинений на отечественном языке, он только из некоторых читал
отрывки, а большей части совсем не читал. И вот, делать нече-
го, отец спорит с сыном, кое-как переламывает его, приучает
хорошо писать и деловые бумаги и письма. Сын стал хоть куда!
Но тогда отец с удивлением замечает, что сын его исправился
благодаря тому, что совершенно забыл, как вздор, всё, чему
учил его учитель словесности. Какое же отец должен вывести
мнение из всего этого?— Разумеется, такое, что науки и ученье—
вредный вздор. И он прав, тысячу раз прав: за него факт и,
может быть, тысячи таких фактов. Какое ему дело рассуждать,
что за наука — реторика, может ли и должна ли она препода-
ваться и так ли ее преподают? Он знает, что реторике учат во
всех училищах, что без реторики никого не признают ученым,
знает, что его сын учился по реторике, изданной девятым из-
данием, везде принятой за руководство,— и в то же время он
знает, что реторика — сущий вздор, не только бесполезный, но
и страшно вредный.
Много можно привести таких примеров, доказывающих, что
от учения люди часто ничего не выигрывают, а много проигры-
604
вагот: выигрывают — тяжелость, сухость, педантизм, претен-
зии,^ а проигрывают здравый смысл, живость ума, инстинкт
истины, такт действительности. «Метафизик» Хемнидера дей-
ствительно бессмертная вещь: говоря об учении и ученых, ча-
сто поневоле вспомнишь о ней...
Но наука и ученье тут ни в чем не виноваты, потому что
надо строго отличить науку и ученье от состояния, в котором
наука и ее преподавание находятся в' известное время и в
известном обществе. Конечно, людям практическим, которые
привыкли обо всем судить на основании здравого смысла и опы-
та, которые ценят вещи по их^розультатам, видят их, как они
суть, а не так, как бы должны были быть, — таким людям мало
дела до необходимости отделять злоупотребление науки от са-
мой науки, — и они совершенно правы с своей точки зрения.
И потому мы хотим поговорить здесь о реторике не для того,
чтоб убедить практических людей в высоком достоинстве ре-
торики вообще и «Реторики» г. Кошанского в частности, а для
того, чтоб практические люди не презирали всякой науки и
всякого знания потому только, что реторика—вздорная наука
и вредное знание.
" Злоупотребление многих вещей происходит большею частию
оттого, что люди смешивают между собою самые различные
вещи. Так, например, чаще всего смешиваются у нас понятия:
наука и искусство. Самое слово наука у нас неверно выражает
заключенное в нем понятие. Простой народ наш правильнее
употребляет это слово, говоря о мальчике, отданном учиться
сапожному ремеслу: он отдан в науку. То, что называется
scientia, science, Wissenschaft,* у нас должно бы называться не
наукою, а знанием. Наука ничему не учит, ничему не выучивает:
она дает знание законов, по которым существует всё существую-
щее; она многоразличие однородных предметов приводит в
идеальное единство. Искусство имеет более практическое зна-
чение: оно больше способность, талант, умение что-либо делать,
нежели знание чего-либо. Искусства бывают двух родов:
творческие и технические. Деятельная, производительная спо-
собность в первых бывает в людях, как дар природы; учение и
труд развивают этот дар, но самого дара не дают тем, кому не
дано его природою. Технические искусства даются людям на-
укою в том смысле, как понимает это слово простой народ, —
в смысле практического учения, изучения, навыка. И в твор-
ческих искусствах есть своя техническая сторона, доступная и
бездарным людям: можно выучиться писать легкие и гладкие
стихи, разбирать ноты и лучше или хуже разыгрывать их>
* scientia {латин.), science (фра нц.), Wissenschaft (нем.) — наука.—
Ред.
505
срисовывать копии с оригиналов и т.п., но поэтом, музыкантом,
живописцем нельзя сделаться учением и рутиною. Всё, что су-
ществует, существует на основании неизменных и разумных за-
конов и потому подлежит ведению науки (знание); . следова-
тельно, и искусство подлежит ведению науки, но не иначе,
как только предмет знания, а совсем не как предмет обучения,
т. е. мастерство, которому можно выучиться посредством науки.
Искусствам учатся — это правда, особенно таким, в которых
техническая сторона преимущественно важна и трудна; но
здесь учение особенного рода — учение практическое, а не тео-
ретическое, учение не по книге, а по наглядному указанию ма-
стера. Таковы и все технические искусства, все ремесла. На-
пишите самое ясное, самое толковитое руководство к искусству
шить сапоги, — самый понятливый и способный человек в пять-
десят, во сто лет не выучится пб вашей книге шить сапоги так
хорошо, как бы выучился он в несколько месяцев у хорошего
мастера, при посредстве его наглядных указаний и своего упраж-
нения и навыка. В таком точно отношении находится наука
к искусству. Иной эстетик-критик судит лучше художника о
произведении самого этого художника, но сам не в состоянии ни-
чего создать. В сфере искусства ученый знает, художник умеет.
Но не все, к несчастию, понимают это и теперь: еще меньше
все понимали это прежде. Вот откуда ятгльсь-реторика, как
наука красноречия, наука, которая брала на выучку кого угодно
сделать великим оратором; вот откуда явилась пиитика,
как наука делать поэтами даже людей, которые способны толь-
ко мостить мостовую.
Реторика полупила свое начало у древних. Социализм и
республиканская форма правления древних обществ сделали
красноречие самым важным и необходимым искусством, ибо
оно отворяло двери к власти и начальствованию. Удивительно
ли, что все и каждый хотели быть ораторами, хотели иметь
влияние на толпу посредством искусства красно говорить?
Поэтому изучали речи великих ораторов, анализировали их
•и дошли до открытия тропов и фигур, до источников изобре-
тения; стали искать общих законов в частных случаях. Ора-
тор сильно всколебал толпу могучим чувством, выраженным в
фигуре вопрошения, — и вот могучее чувство отбросили в
сторону, а фигуру вопрошения приняли к сведению: эффект-
ная де фигура, и на ней как можно чаще надобно выезжать —
всегда вывезет. Это напоминает басню о глупом мужике или
глупой обезьяне, которая, увидев, что ученый, принимаясь
за чтение, всегда надевал на нос очки, тоже достала себе очки
и книгу, хотела читать и с досады, что ей не читается, раз-
била очки.х Но люди бывают иногда глупее обезьян. Из на-
блюдений и анализа над речами великих ораторов они соста-
506
вили сбор каких-то произвольных правил и назвали этот сбор
реторикою. Явились риторы, которые к ораторам относились,
как диалектики и софисты относились к философам, и начали
обучать людей искусству красноречия; завелись школы, но из
них выходили все-таки не ораторы, а риторы. Какая разница
между оратором и ритором? Такая же, как между философом
и софистом, между присяжным судьето (jury) и адвокатом:
философ в диалектике видит средство дойти до знания истины, —
софист в диалектике видит средство остаться победителем в спо-
ре; для философа истина — цель, диалектика — средство; для
софиста и истина и ложь — средство, диалектика — цель;
присяжный судья видит свою цель в оправдании невинного,
в осуждении виновного; адвокат видит свою цель в оправда-
нии своего клиента, прав ли он, или виноват — всё равно. Ора-
тор убеждает толпу в мысли, великость которой измеряется
его одушевлением, его страстию, его пафосом и, следовательно,
жаром, блеском, силою, красотою его слова; ритору нет нужды
до мысли, в которой он хочет убедить толпу: ритор — человек ма-
ленький, и мысль его может быть подленького, даже у пего мо-
,жет не быть вовсе никакой мысли, а только гаденькая цель,—
и лишь бы ее удалось ему достигнуть, а до прочего ему нет
дела. И там, где оратор берет вдохновением, бурею страстей,
громом и молниею слова, там ритор хочет взять тропами и фи-
гурами, общими местами, выточенными фразами, округлен-
ными периодами. Но в древности реторика еще имела какой-
нибудь смысл. Когда в какой-нибудь республике переводились
на время великие люди, тогда народом управляли крикуны
и краснобаи, т. е. риторы. А много ли людей, которые для та-
кой цели не стали бы учиться реторике? — Но скажите, бога
ради, зачем нужна реторика в новом мире? Зачем она даже в
Англии и во Франции? Ведь Питт и Фокс были не только ора-
торы, но и государственные люди? Ведь в наше время,
когда вся общественная машина так многосложна, так искус-
ственна, даже и великий по таланту оратор недалеко уйдет,
если в то же время он не будет государственным человеком.
И каким образом реторика сделает кого-нибудь красноречивым
в Англии и во Франции, и кто из английских и французских
парламентских ораторов образовался по реторике? Разве ре-
торика дает кому-нибудь смелость говорить перед многочислен-
ным собранием? Разве она дает присутствие духа, способность
не теряться при возражениях, умение отразить возражение,
снова обратиться к прерванной нити речи, находчивость, талант
всемогущего слова «кстати»? Приведем известный пример из
древнего мира. Демосфен говорил о Филиппе, а ветреные
афиняне толковали между собою о новостях дня; раздраженный
оратор начинает им рассказывать пустую побасенку, — и
507
афиняне слушают его внимательно.. «Боги! — воскликнул ве-
ликий оратор:—достоин вашего покровительства народ, кото-
рый не хочет слушать, когда ему говорят об опасности, угро-
жающей его отечеству, и внимательно слушает глупую сказку!»
Разумеется, эта неожиданная выходка устыдила и образумила
народ. Скажите: какая реторика научит такой находчивости?
Ведь подобная находчивость — вдохновение! Вздумай кто-
нибудь повторить эту выходку — толпа расхохочется, потому
что толпа не любит людей, которые велики или находчивы
задним числом. Какая реторика даст человеку бурный огонь оду-
шевления, страсть, пафос? Нам возразят: конечно, не даст,
но разовьет эти счастливые дары природы. Неправда! их
может развить практика, трибуна, а не реторика. Гений пол-
ководца нуждается в хороших книгах о военном искусстве,
но развивается он на полях брани. И чем бы могла реторика раз-
вить гений оратора: неужели тропами, метафорами п фигурами?
Но что такое тропы, метафоры pi фигуры, если выражение стра-
сти — не произведение вдохновения? Истинный оратор употре-
бляет тропы и фигуры, не думая о них. То энергическое выра-
жение, которым он всколебал толпу, иногда срывается с его уст
нечаянно, и он сам не предвидел, не находил его в своей го-
лове, будучи отделен от него только двумя словами предшест-
вовавшей фразы. Ученикам задают писать тропы и фигуры:
не значит ли это задавать им работу — быть вдохновенными,,
страстными? Это напоминает соловья в когтях у кошки, кото-
рая заставляет его петь. Да чего не бывает на белом свете?
В старину в семинариях, в классе поэзии, задавали ученикам
описывать в стихах разные назидательные предметы...
Итак, какую же пользу может приносить реторика? Не
только реторика,—даже теории красноречия (как науки красноре-
в чия) не может быть. Красноречие-есть искусство, — не целое и
полное, как поэзия: в красноречии есть цель, всегда практи-
ческая, всегда определяемая временем и обстоятельствами.
Поэзия входит в красноречие как элемент, является в нем не
целью, а средством. Часто самые увлекательные, самые пате-
тические места ораторской речи вдруг сменяются статисти-
ческими цифрами, сухими рассуждениями, потому что толпа
убеждается не одною красотою живой изустной речи,
но вместе с тем и делом, и фактами. Один оратор могуществен-
но властвует над толпой силою своего бурного вдохновения;
другой — вкрадчивою грациею изложения; третий — преимущест-
венно ирониею, насмешкой, остроумием;четвертый последователь-
ностью и ясностью изложения и т. д. Каждый из них говорит,
соображаясь с предметом своей речи, с характером слушающей
его толпы, с обстоятельствами настоящей минуты. Если б Де-
мосфен вдруг воскрес теперь и заговорил в английской нижней па-
508
лате самым чистым английским языком, — английские джентль-
мены и Джон Буль* ошикали бы его.; а наши современные
ораторы плохо были бы приняты в древней Греции и Риме.
Мало того: французский оратор в Англии, а английский во
Франции не имели бы успеха, хотя бы они, каждый в своем
отечестве, привыкли владычествовать над толпой силою своего
слова. И потому, если вы хотите людям, которые не готовятся
быть ораторами, дать понятие о том, что такое красноречие,
а людям, которые хотят быть ораторами, дать средство к изу-
чению красноречия, — то не пишите реторики, а переберите
речи известных ораторов всех народов и всех веков, снабдите
их подробною биографиею каждого оратора, необходимыми
историческими примечаниями, — и вы окажете этою книгою
великую услугу и ораторам и не ораторам.
Но зачем реторика у нас в России? — Затем, чтоб учить де-
тей сочинять?.. Многие смеются над определением граммати-
ки, что она учит правильно говорить и писать. Определение
очень умное и очень верное! Всеобщая грамматика есть фило-
софия языка, философия человеческого слова: она раскрывает
систему общих законов человеческой речи, равно свойственных
каждому языку. Частная грамматика учит не чему иному, как
правильно говорить и писать на том или другом языке: она
учит не ошибаться в согласовании слов, в этимологических и
синтаксических формах. Но грамматика не учит хорошо гово-
рить, потому что говорить правильно и говорить хорошо —
совсем не одно и то же. Случается даже так, что говорить и
писать слишком правильно значит говорить и писать дурно.
Иной семинарист говорит и пишет, как олицетворенная грам-
матика, его нельзя ни слушать, ни читать; а иной простолю-
дин говорит неправильно, ошибается и в склонениях и в спря-
жениях, а его заслушаешься. Из этого не следует, чтоб грам-
матике не должно было учиться и чтоб грамматика была вздор-
ная наука: совсем напротив! Неправильная речь одаренного
способностию хорошо говорить простолюдина была бы еще луч-
ше, если б он знал грамматику. Дело в том только, чтоб грам-
матика знала свои границы и слушалась языка, которого пра-
вила объясняет: тогда она научит правильно и писать и читать;
но всё-таки только правильно, не больше: учить же говорить
и писать хорошо — совсем не ее дело. Сколько мы догадыва-
емся, на это претендует реторика. Нелепость, сущая нелепость!
Кто готовится в государственные ораторы, — тот пусть изу-
чает речи государственных ораторов, слушает их, как можно
чаще бывает в обществе государственных людей; кто готовится
в адвокаты, тот пусть не выходит из судебных мест, пусть ищет
общества адвокатов; но еще лучше, если тот и другой как можно
•чаще сами будут пробовать свои силы на избранном поприще;
509
кто хочет блистать своим разговором в светском обществе,
тот пусть живет в свете; кто хочет посвятить себя литературе,
тот пусть изучает писателей своего отечества и следит за совре-
менным движением литературы. Но и тот, и другой, и третий,
и четвертый больше всего пусть опасаются реторики!'Скажут:
в искусстве говорить, особенно в искусстве писать, есть своя
техническая сторона, изучение которой очень важно. Согласны;
но эта сторона нисколько не подлежит ведению реторики. Ее
можно назвать стилистикою, и она должна составить собою
дополнительную, окончательную часть грамматики, высший син-
таксис, то, что в старинных латинских грамматиках называ-
лось: syntaxis ornata и syntaxis figurata.* Этот высший синта-
ксис должен заключать в себе главы: 1) о предложениях и перио-
дах, 2) о тропах и 3) об общих качествах слога — чистоте,
ясности, определенности, простоте и проч. в отношении к выра-
жению. В главе о предложениях и периодах должны быть объ-
яснены общие, на логическом строении мысли основанные
формы речи; в периоде должно показать силлогизм; надобно
обратить особенное внимание на то, чтоб отделить внешнюю
форму от внутренней и научить по возможности избегать школь-
ной формы выражения. Так, например, всякий школьник, осо-
бенно учившийся по «Реторике» г. Когаанского, необходимою
принадлежностью условного периода почитает союзы: если, то;
надо внушить ему, что условность может заключаться и в пе-
риоде без если и то, как, например: скажешь правду, потеря-
ешь дружбу, и что эта последняя форма проще, легче и лучше
первой. В главе о тропах не должно гоняться за пошлыми при-
мерами или искать их непременно в сочинениях известных
писателей, но брать их преимущественно в обыкновенном, раз-
говорном языке, в пословицах и поговорках. Надо показать
ученику, что тропы породили необходимость образного выра-
жения и что тропы лучше всего объясняют и оправдывают фило-
софское положение: «Ничего не может быть в уме, чего не было
в чувстве». * Лучшие примеры тропов должны быть в таком
роде: острый ум, тупая память, следы преступления, иметь
кусок хлеба и т. п. Что касается до фигур, которые, как извест-
но, разделяются риторами на фигуры слов и фигуры мыслей, —
то о них лучше всего совсем не упоминать. Кто исчислит все
обороты, все формы одушевленной речи? Разве риторы исчисли-
ли все фигуры? Нет, учение о фигурах ведет только к фрази-
стости. Все правила о фигурах совершенно произвольны, пото-
му что выведены из частных случаев. Что касается до главы
о слоге вообще,— она должна состоять из опытных наблюдений,
из общих замечаний и отнюдь не должна претендовать на науко-
* изукрашенный синтаксис, образпый синтаксис (латин.).— Ред.
510
образное изложение. Чтоб приучить ученика владеть фразою и
не затрудняться в выражении мысли, — всего менее нужна те-
ория и всего более практика. Упражняйте его в переложении
стихов на прозу, а главное — в переводах с иностранных язы-
ков. Это истинная и единственная школа стилистики. Борьба
между духом двух различных языков, сравнение средств тога
и другого для выражения одной и той же мысли, всегдашнее
усилие найти на своем языке фразу, вполне соответствующую
фразе иностранного языка: это всего лучше развяжет перо уче-
ника и, кроме того, всего лучше заставит его вникнуть в дух
родного языка. Но эти так называемые источники изобре-
тения, эти тоники, эти общие места (lieux communs), которыми
реторика гордится, как своим истинным и главным содержа-
нием, — всё это решительно пустяки, и пустяки вредные, гу-
бительные. Мальчику задают сочинение на какую-нибудь опи-
сательную, а чаще всего отвлеченную тему; велят ему или описать
весну, зиму, восход солнца, или доказать, что леность есть мать
пороков, что порок всегда наказывается, а добродетель все-
гда торжествует; боже великий, какое варварство! Мальчик
сочиняет! Мальчик — сочинитель! Да знаете ли вы, господа-
риторы, что мальчик, который сочиняет, почти то же, что маль-
чик, который курит, волочится за женщинами, пьет водку?..
Во всех этих четырех случаях равно губительно упреждается
природа искусственным развитием, и мальчишка играет роль
взрослого человека. Где ему рассуждать о природе, когда вся
прелесть, всё блаженство его возраста в том и состоит, что он
любит природу, не зная как и за что? А вы заставляете
его находить причины его любви к природе и анализировать
это чувство! Мальчик любит своих товарищей, с некоторыми
из них дружен, — почему? — По простой симпатии, которая
влечет человека к человеку, соединяет возраст с возрастом, —
а вы заставляете его насильно уверяться, что это происходит
в нем то от того, то от другого, то от нужды в помощи ближнего,
то от пользы общего труда! Что из этого выходит? —
Мальчик был добрый шалун, который любил своих товарищей
просто за то, что ему с ними было весело, — этот мальчик,
искусившийся в реторике, начинает разделять свое чувство
на простое знакомство, на приязнь и дружбу; дружбы у него
является несколько родов, и он уже по рецептам начинает на-
правлять свое расположение к ближним, и его чувство делается
искусственно, ложно. Из живого, здорового полнотою чувства
ребенка делается рефлектер, резонер, умник, и, чем лучше
он говорит о чувствах, тем беднее он чувствами, — чем умнее
он на словах, тем пустее он внутренно. От дружбы не далека
любовь, — и вот прежде, чем пробудилась в нем неопределен-
ная нотребность этого чувства, он уже знает любовь в теории..
511
говорит об измене, ревности и кровавом мщении. Он влюб-
ляется не по невольному влечению, а по выбору, по рефлексии,
и описывает, анализирует свое чувство или в письме к другу,
или в своем дневнике, или в стишонках, которые он давно уже
кропает. Результат всего этого тот, что в мальчишке не остает-
ся ничего истинного, что он весь ложен, что непосредственное
чувство у него заменено прихотью мысли. Прежде, нежели по-
чувствует он что-нибудь, он назовет это, определит. Он не
живет, а рассуждает. И вот он уже не мальчишка, ему уже
двадцать лет, — ив этот-то счастливый возраст полноты жизни
он старик: на всё смотрит с презрением, с ирониею; он всё ис-
пытал, всё узнал; для него нет счастия — осталось одно разоча-
рование, одни погибшие надежды, его настоящее скучно, буду-
щее мрачно. Вот оно — нравственное растление, вот оно — раз-
вращение души и сердца! Конечно, много причин такому яв-
лению, и смешно было бы всю вину взвалить на реторику;
но ясно и неопровержимо, что реторика — одна из главных при-
чин такого грустного явления. Мальчику задают тему: «Порок
наказывается, добродетель торжествует». Сочинение, в форме
хрии или рассуждения, должно быть представлено через три
дня, а иногда и завтра. Что может знать мальчик о пороке или
добродетели? Для него это — отвлеченные и неопределенные
понятия; в его уме нет никакого представления о пороке и доб-
родетели: что же напишет он о них? Не беспокойтесь — реторика
выручит его: она даст ему волшебные вопросы: кто, что,
где, когда, как, почему и т. п., вопросы, на которые ему стоит
только отвечать, чтоб по всем правилам науки молоть вздор о
том, чего он не знает. Реторика научит его брать доводы и до-
казательства от причины, от противного, от подобия, от примера,
от свидетельства, а потом вывести заключение. Удивительная
школа фразерства! Ясно, что «реторика есть наука красно писать
обо всем, чего не знаешь, чего не чувствуешь, чего не понима-
ешь». Удивительная наука! Заику она делает краснобаем, дура-
ка — мыслителем, немого — оратором. И потому, когда про-
чтут драму, в которой оболгано сердце человеческое, говорят:
реторика! Когда прочтут роман, в котором оболгана изобража-
емая в нем действительность, говорят: реторика! Когда про-
чтут пустозвонное стихотворение без чувства и мысли, говорят:
реторика! Когда услышат взяточника, рассуждающего о благо-
намеренности, лицемера, рассуждающего о развращении нра-
вов, говорят: реторика! Словом, всё ложное, пошлое, всякую
форму без содержания, всё это называют реторикой! Учитесь
же, милые дети, реторике: хорошая наука!
Всякая наука *должна иметь определенное, только ей одной
принадлежащее содержание; она не должна соединять в себе
нескольких наук вдруг. Так как наука есть органическое
512
построение идеальной сущности предмета, составляющего ее
содержание, — то в ней всё должно выходить и развиваться
из одной мысли, а эта мысль должна быть вполне схвачена
ее определением. Г-н Кошанский даже не позаботился опре-
делить, что такое реторика и какое ее ^содержание. Он на-
чинает с того, что ничто столько не отличает человека от прочих
животных, как сила ума и дар слова. До сих пор мы думали, что
человека отличает от животных разум, а не сила ума. По опре-
делению г. Кошанского, выходит, что и у животных есть ум,
только не столь сильный, как у человека. Сила ума, по мнению
г. Кошанского, открывается в понятиях, суждениях и умоза-
ключениях, составляющих предмет логики. Дар слова заклю-
чается в прекраснейшей способности выражать чувствования
и мысли, что составляет предмет словесности; а словесность
заключает в себе грамматику, реторику и поэзию (поэзия —
наука!..) и граничит с эстетикою. Потом грамматика зани-
мается у г. Кошанского словами; реторика — преимущественно
мыслями (которыми недавно занималась у него логика); поэзия—
чувствованиями (стало быть, в поэзии нет мыслей!..); в эсте-
тике хранятся (словно в архиве!) мечтательные начала пе
только словесных наук (грамматики, реторики и поэзии!..),
но и всех искусств изящных...
Скучно говорить о таких странностях... виноваты — о
такой реторике, т. е. о таком наборе слов, лишенном всякого
содержания, .всякого значения, всякого смысла. «Реторика»
г. Кошанского, как и все реторики, говорит и о родах прозаи-
ческих сочинений, учит: как писать историю, как писать ученые
трактаты, как описывать то или другое, как писать письма...
Что за нелепость! Да разве всему этому выучиваются? Это
всё равно, что учить (по книге), как вести себя на похоронах
и как держать себя на свадьбе, как обращаться на балу и как
разговаривать на званом обеде. Дайте молодому человеку
прочесть несколько хороших исторических сочинений, позна-
комьте с хорошими авторами, между сочинениями которых есть
и описания, и рассуждения, и письма, и разговоры,— и он сам
поймет, как что пишется. Но вы непременно хотите иская*ать
естественное развитие, хотите знакомить ум детей с предметами,
которые не поражали их чувства,— и удивляетесь, что из
ваших учеников выходят автоматы, которые отлично-хорошо зна-
ют, как что пишется, а сами не умеют ничего написать и не в со-
стоянии понять и оценитьнаписанного другими. Г-н Кошанский,
по обычаю всех риторов, от Василия Кирилловича Тредиаков-
ского, профессора элоквенции, до риторов нашего времени,
разделяет слог на высокий, средний и низкий и обстоятельно
объясняет, какие сочинения каким слогом пишутся. Г-н Ко-
шанский забыл глубокомысленное выражение Бюффона: в слоге
33 Белинский, т. VIII
613
весь человек,— забыл, что, кроме небывалых высокого, среднего и
низкого слогов, есть еще неисчислимое множество действитель-
но существующих слогов: есть слог Ломоносова, есть слог
Державина, слог Фонвизина, Карамзина, Жуковского, Ба-
тюшкова, Пушкина, Грибоедова и проч. Он забыл, что слогов
не три, а столько, сколько было и есть на свете даровитых пи-
сателей.
И потом: что за пустая манера разделять сочинения на
роды по внешней форме и определять, к какому роду сочине-
ний какой приличен слог? Вы были свидетелем наводнения, раз-
рушившего город: в вашей воле описать его в форме письма
или в форме простого рассказа. Слог вашего описания будет
зависеть от характера впечатления, которое произвело на вас
это событие. Как можно сказать, каким слогом должно вам на-
писать письмо к вашему брату о смерти вашего отца? В на-
ставлении о написании рассуждений г. Кошанский ввел логику:
жаль, что не включил он в свою реторику ни географии, ни ми-
нералогии!.. Что за нелепости пишутся под именем «реторик»!
Всякая реторика есть наука вздорная, пустая, вредная,
педантская, остаток варварских схоластических времен; все
реторики, сколько мы ни знаем их на русском языке, нелепы и
пошлы; но реторика г. Кошанского перещеголяла их всех.
И эта книга выходит уже девятым изданием! Сколько же не-
винного народа губила она собою!
103. Бородинское ядро и березинская переправа. Истори-
ческий роман.— Любовь танцовщицы, или Генераль-
ная репетиция Лодоиски при Наполеоне. Повесть.
Санкт-Петербург 1844.
Бородинское ядро и березинская переправа. Полуистори-
ческий роман в двух частях. Сочинение Р. Зотова.
В 8-ю д. л. 87 стр.1
Первое из этих двух заглавий мы списали с обертки книги,
второе с ее заглавного листка. Не знаем, которое из них лучше;
думаем, что оба хороши. Но сама книга еще лучше. Чего в ней
нет? — И необыкновенные происшествия, и патетические сце-
ны, и юмор, и история, и реторика! Особенно много реторики!
Видно, что почтенный сочинитель разных «черт из жизни»
в свое время прилежно учился реторике: самую естественную
черту обыкновенной жизни он умеет сделать неестественною:
так уж, видно, отражается в нем действительный мир!2 Много
романов написал г. Р. Зотов, и все они нашли себе свой круг
читателей, вместе с романами гг. Воскресенского и Федота
Кузьмичева. Что ж — доброе дело! Надо же и этому кругу чи-
тателей иметь свою библиотеку. Принадлежа совсем не к тому
514
кругу «публики», для которого трудится так усердно и с такою
ревностию г. Р. Зотов, мы не в состоянии разобрать несравнен-
ных «черт» его романов. «Бородинского ядра» мы даже никак
не могли осилить чтением; напряжем внимание, прочтем стра-
ницу, но лишь примемся за другую, как и забудем, что прочли
в первой. Не полагаясь на свой вкус, мы давали читать роман
г. Р. Зотова одному из людей, принадлежащих к тому кругу,
в котором г. Р. Зотов увенчался таким блестящим успехом,—
и что ж? Говорит: «Какая хорошая книжка; нет ли у вас еще
такой? Почитал бы...» Видно, новый исторический... или нет,
шмуисторический роман г. Р. Зотова хорош, подумали мы,
если свои хвалят его. Тем лучше для него, а наше дело — сто-
рона!
Беда для нас эта литература, исключительно посвященная
«известному» классу читателей: мы в ней ничего не понимаем,
а между тем, должны каждый месяц говорить о ней. Но что ска-
зать, например, о листках г. Машкова, которые беспрестанно
появляются то под разными замысловатыми названиями, то
вовсе без названий? Вот теперь перед нами лежит листок без
всякого общего заглавия. Он начинается статьею: «Светская
арифметика», за которою следует лубочная картинка с видом
города Иерусалима; далее статья «Бой-баба»; еще далее два
суздальские политипажа, мелкие статьи и две шарады вроде
тех, которые у французов называются «rebus». * Все статьи
этого странного издания отличаются юмористическим напра-
влением такого рода:
Отдается квартира со столом, без кушанья, со службами, без слуг,
со всеми удобствами без удобного размещения, с садом, в котором не по-
зволяется курить табак, рвать цветов, топтать траву и ходить с собаками.
Наконец, с большим двором, с которого прогонят в шею при первом неис-
правном платеже вперед денег.1
По нашему мнению, всё это очень плоско и пошло; но, мо-
жет быть, те, для которых это пишется, находят это очень
остроумным. В таком случае, подобные сочинения очень полез-
ны: пусть народ хоть что-нибудь читает, лишь бы не пил...
104. Воспоминание о прошедшем (,) или Признательность
общества офицеров к доброму начальнику. Драматиче-
ский отрывок. В трех действиях. Издание второе.
Санкт-Петербург. В тип. Департ. Военных поселений.
1844. В 8-ю д. л. 22 стр.2
Мы что-то не помним, было ли когда-нибудь первое изда-
ние этого курьезного произведения: чуть ли оно не напечатано
* ребусы (франц.).— Ред.
разом и первым и вторым изданием, и чуть ли его второе изда-
ние ие есть в то же время йТюрвое... Это могло быть сделано
для большего эффекта на^распаложение людей, имеющих пре-
странное обыкновение покупать плохие книги. «Воспомина-
ние о прошедшем» есть «драматический отрывок в трех дей-
ствиях»: из скольких же действий должна состоять вся драма? —
Вероятно, не меньше, как из тридцати. Этот «драматический
отрывок в трех действиях» есть не что иное, как невинный опыт
в упражнении реторикоих Нельзя сказать, чтоб этот опыт был
удачен, даже и в таком случае, если он принадлежит ученику
первого класса гимназии, потому что неизвестный сочинитель,
гоняясь за реторикою, часто забывает о грамматике; так, на-
пример, одно из действующих лиц его говорит: «Призреть ране-
ного есть первейшая всякого обязанность» — по-каковски это?
По-русски надо было сказать: «первейшая обязанность всякого».
Но в реторической прозе есть еще хотя грамматический смысл:
неизвестный сочинитель хотел показать, что он умеет сверх
того упражняться в реторических стихах, в которых нет ни-
какого внутреннего значения. Судите сами:
В последний, может, день, в сей новый для нас год,
Где зрим Тебя меж нас, кладем сердца и плод.
Вот знак добрейшему, пленившу нас собой.
Тебе вверяли честь и жизнь несли с тобой
На славном поприще, где -всяк из нас гордясь
Риадовы поля той памятью венчась,
Водителем где был, путь славы указал,
Умрем иль победим — в Смоленске нам сказал.
Вот стихи, так стихи! Мы особенно рады тому, что эти сти-
хи отзываются фактурою классического стиха времен Тредья-
ковского и тоном классической реторики: любопытно было
бы для сравнения с ними взглянуть на такие же стихословные
опыты в романтической реторике. Да вот — чего лучше! эти
опыты у нас под рукою; это —
105. Стихотворения Павла Браславского. Одесса. 1844.
В тип. А. Брауна. В 12-ю д. л. 62 стр.1
Пьеса первая: «Дюковы гости», с эпиграфом из Лермонтова:
К высокому берегу тихо
Воздушный корабль пристает. 2
Теперь слушайте самого г. Браславского:
В полночный таинственный час
Из Франции едет корабль,
516
И к берегу к нам (?) пристает.
На нем кардинал Ришелье,
А с ним Мазарпни скупой,
И свита большая при нпх.
Выходят на берег они
И к городу правят свой путь;
А дюк к ним навстречу идет.
«О, как я вам рад,— говорит:—
Давно я вас ждал, кардинал».
Тот взор свой суровый смягчил
И герцогу руку подал.
Затем дюк рассказывает кардиналу, как он выстроил
город; кардинал говорит ему: «Я вижу, прямой тьГмне внук;
ты будешь у нас министром (тут Мазарини кивнул головою);
жди послов из Франции». После этого приезжает другой корабль,
но уже не в полночь, а несколько пораньше: именно в
двенадцатый час; на корабле французский капрал с толпою
генералов. Все дни идут на лестницу; но дюк повернулся к
ним спиною. Капрал сказал генералам: «Поди мы, вместо Москвы,
в Одессу, не знать бы нам голоду и снегу».
А тут-то наш дюк не стерпел:
«Не стал я б держать карантин,
Я б всех вас чумой угостил».
И очи поднял вдруг капрал
И видит пред ним Ришелье.
Он губы себе закусил,
Он руки закинул назад,
Он страшно бровями повел...
Тут дюк указал на дворец,
Его где наместник живет.
Оттуда выходит герой.
Капралу знакомы черты:
Он вспомнил Краон — и бежит.
Сочинитель очень хорошо делает, что добродушно не подо-
зревает в своих стихах пародии на известные пьесы Жуков-
ского и Лермонтова: его стихи были бы жалки, как и пародия.
Вот отрывок из поэмы:
Природа дремлет. Над Одессой,
С своей туманною завесой,
Ночь бездыханная парит.
Спокойно море в лоне (чьем?) спит...
Не подчиняясь чуждой воли (е?),
Как стражи статные в степи,
Стоят задумавшись тополи (тополи?),
517
Поднявши головы свои.
Но кто среди глухой полночи (полночи?),
Свои кто не покоит очи?
О, кто, снедаемый тоской,
И душу к жалобам настроя,
Среди всеобщего покоя,
Кто у себя отнял покой:
О, кто, томимый сердца болью,
Утех не зная, в мгле ночной
Своим слезам дал литься вволю,
Тем отгоняя свой покой?..
Нет, мы ошиблись: это реторика, только наполовину, и
не совсем романтическая: настоящие романтические риторы
владеют стихом, а стихи г. Браславского недалеко ушли от
стихов Сумарокова. Г-н Браславский — только по чувствам
романтический ритор, а по дубовой фактуре его стихов — он
классик.
*
106. Мои записки. II. Тимошка-сказочник. III. Воля неволю
учит. Санкт-Петербург. 1844. В тип. X. Гинце.
В 32-ю д. л. 82 стр.1
Преинтересные записки! Сочинитель, по собственному его
признанию, вел их в какой-то петербургской харчевне у Ни-
кольского рынка, где он изучал нравы лакеев и извозчиков.
Оттого его записки крепко отзываются тою «народностию»,
которая носит с собою свой особенный запах. Впрочем, сочи-
нитель описывает и одного франта из того «высшего общества»,
которое светского тона набирается в танцклассах, а разговор-
ному языку и страстному выражению высоких чувств учится
из повестей Марлинского. Но «Тимошка» как-то лучше удался
нашему сочинителю, вероятно, потому, что нравы харчевен
ему понятнее всех других нравов.
107. АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ ТЕАТР 1
Театр! театр! каким магическим словом был ты для меня во
время оно! Каким невыразимым очарованием потрясал ты тогда
все струны души моей и какие дивные аккорды срывал ты с
них!.. В тебе я видел весь мир, всю вселенную, со всем их разно-
образием и великолепием, со всею их заманчивою таинствен-
ностию! Что перед тобою был для меня и вечно голубой купол
неба с его светлозарным солнцем, бледноликою луною и мириа-
619
дами томно блестящих звезд, — и угрюмо безмолвные леса;
и зеленые рощи, и веселые поля, и даже само море с его тяжкб
дышащею грудью, с его немолчным говором валов и грустным
ропотом волн, разбивающихся о неприступный берег? Твои,
о театр! тряпичные облака, масляное солнце, луна и звезды,
твои холстинные деревья, твои деревянные моря и реки боль-
ше пророчили жадному чувству моему, больше говорили
томящейся ожиданием чудес душе моей! Так сильно было
твое на меня влияние, что даже и теперь,— когда ты так
обманул, так жестоко разочаровал меня,— даже и теперь
этот еще неполный, но уже яркоосвещенный амфитеатр
и медленно собирающаяся в него толпа, эти нескладные
звуки настроиваемых инструментов, даже и теперь всё это за-
ставляет трепетать мое сердце как бы от предчувствия какого-
то великого таинства, как бы от ожидания какого-то великого
чуда, сейчас готового совершиться перед моими глазами...
А тогда!.. Вот с последним ударом смычка быстро взвилась
таинственная занавесь, сквозь которую тщетно рвался нетер-
пеливый взор мой, чтоб скорее увидеть скрывающийся за нею
волшебный мир, где люди так не похожи на обыкновенных людей,
где они или так невыразимо добры, или такие ужасные злодеи, и
где женщины так обаятельно, так неотразимо хороши, что, каза-
лось, за один взгляд каждой из них отдал бы тысячу жизней!..
Сердце бьется редко и глухо, дыхание замерло на устах,— и на
волшебной сцене всё так чудесно, так полно очарования; моло-
дое, неискушенное чувство так всем довольно, и — боже мой!—
с какою полнотою в душе выходишь, бывало, из театра,
сколько впечатлений выносишь из него!.. Даже и днем, если
случится пройти мимо безобразного и неопрятного театра в
губернском городе,— с каким благоговейным чувством смо-
тришь бывало на этот «великолепный» храм искусства,—
снять перед ним шапку как-то стыдно при людях, а остаться с
покрытой головою казалось непростительною дерзостью. В каж-
дом актере я думал видеть существо высшее и счастливое —
жреца высокого искусства, служению которого он предан
бескорыстно и усердно и служением которому он счастлив...
Ему — думал я — улыбается слава, ему гремят рукоплескания;
он, словно чародей какой-нибудь, мановением руки, взором,
звуком голоса, по воле своей, заставляет и плакать и смеять-
ся послушную ему толпу; он возбуждает в ней благородные
чувства, высокие помыслы; он рождает в ней любовь к добру и
отвращение от зла... Велико его призвание, высок его подвиг,—
и как ему не смотреть с благоговейным уважением и на искус-
ство, которому он служит, и на самого себя, которого возвы-
шает служение искусству... Сделаться актером—значило
для меня сделаться великим человеком,— и я чуть было в са-
520
м)ом деле не сделался им,— т. е. актером, а не великим
человеком... Мечты ребенка! Я и не подозревал тогда, что часть
этих актеров была не служителем, а илотом искусства, и
полное имела право смотреть на сцену, как на барщину; дру-
гая часть прикована была к театру, как чиновник к канцеля-
рии, как сиделец к магазину; и что лучшие из этих «великих»
людей были те, которых житейские расчеты были немного
смешаны с самолюбием и высоким понятием о их мнимых или
истршных талантах... Мне и в голову не входило, что у этих
людей не было никакого понятия об искусстве и что они знали
только ремесло, одни находя его более, другие менее тяжким
и скучным... Всё это я узнал уже после, расставшись с губерн-
ским балаганом, который я добродушно принимал за театр,
и познакомившись с столичными... театрами, с вашего позволе-
ния... И я увидел их и, разумеется, на первый раз был еще боль-
ше очарован неотступным идолом души моей — театром...
Но дух движется, растет и мужает, фантазия опережает дей-
ствительность; вступающий в права свои разум горделиво
оставляет за собою и опыт, и рассудок, и возможность; в душе
возникают неясные идеалы, и духи лучшего мира незримо,
но слышимо летают вокруг вас и манят за собою в лучшую сто-
рону, в лучший мир... Так и мне на театре стал мечтаться другой
театр, на сцене — другая сцена, а из-за лиц, к которым уже
пригляделись глаза мои, стали мерещиться другие лица, с
таким чудным выражением, так непохожие на жильцов здеш-
него дольнего "мира... Декорация какого-нибудь совершенно
невинного в здравом смысле водевиля, представлявшая комнату
помещика или чиновника, превращалась в глазах моих в
длинную галлерею, на конце которой рисовался в полусу-
мраке образ какой-то страшной женщины с бледным лицом,
распущенными волосами и открытою грудью. Дико вращала она
вокруг себя расширенные внутренним ужасом зрачки свои и,
потирая обнаженною рукою другую руку, оледеняющим голо-
сом шептала: «Прочь, проклятое пятно! прочь, говорю я\
одно, два! Однако ж, кто мог думать, чтоб в старике было так
много крови!..» То была лэди Макбет... За нею, вдали, высился
колоссальный образ мужчины: в руке его был окровавленный
кинжал, глаза его дико блуждали, а бледные, посинелые губы
невнятно шептали: «Макбет зарезал сон, и впредь отныне уж
не спать Макбету!..» В^ищашга какой-нибудь водевильной при-
мадонны, певшей куплет с плоскими остротами и грубыми
экивоками, слышался мне умоляющий голос Дездемоны, ее глу-
хие рыдания, ее предсмертные вопли... В пошлом объяснении
какого-нибудь мелодраматического любовника с пленившею его
чиновническое сердце «барышнею» представлялась мне ночная
сцена в саду Ромео с Юлиего, слышались их гармонические слова
521
любви, столь полные юного, блаженногр чувства,— и я саде
боялся весь улетучиться во вздох блаженствующей любви. t.
То вдруг и неожиданно являлся царственный старец и с ревом
бури, с грохотом грома соединял страшные слова отцовского
проклятия неблагодарным и жестокосердым дочерям... Чудес-
ныймир! в нем было мне так хорошо, так привольно; сердце
билось двойным бытием; внутреннему взору виделись вереницы
светлых духов любви и блаженства,— и мне недоставало только
груди, другой души, души нежной и любящей, как душа прекрас-
ной женщины, которой передал бы я мои дивные видения,—
и я живее чувствовал тоску одиночества, сильнее томился жа-
ждою любви и сочувствия... на сцене говорили, ходили, пели,
размахивали руками, публика зевала и хлопала, смеялась
и шикала, восторгалась и скучала,— а я, не глядя, глядел вдаль,
«окруженный моими магнетическими ясновидениями, и выходил
из театра, не помня, что в нем делалось, но довольный, страстно
блаженный моими мечтами, моим тоскливым порыванием в
-светлый мир искусства истинного и высокого...* Душа ждала
совершения чуда и отчасти дождалась. Но это «отчасти» то-
гда добродушно и страстно принято было ею за «всё», за полное
и торжественное удовлетворение. И в самом деле, никогда, что
бы горького еще ни послала мне жизнь, никогда не забуду я
этого невысокого бледного человека с таким благородным и
прекрасным лицом, осененным черными кудрями, которого
голос то лился прозрачными волнами сладостной мелодии, вос.г
поминая о своем великом отце,— то превращался в львиное
рыкание, когда обвинял себя в позорной слабости воли; то,
подобясь буре, гремел громами небесными (а глаза, дотоле столь
кроткие и меланхолические, бросали из себя молнию), когда,
по открытии ужасной тайны братоубийства, он потрясал ог-
ромный амфитеатр своим нечеловеческим хохотом, а зрители
сливались в одну душу и — то с испуганным взором, затаив
дыхание, смотрели на страшного художника, то единодушными
воплями тысячей восторженных голосов, единодушным пле-
ском тысячей рук в свою очередь заставляли дрожать своды
здания!.. Увидал я и его — того черного мавра, того великого
ребенка, который, полюбив, не умел назначить границ своей
любви, а, предавшись подозрению, шел, не останавливаясь,
до тех пор, пока не пал его жертвою, истребив своею прокля-
тою рукою один из лучших, благоуханнейших цветков, ка-
кие когда-либо цвели под небом.. О, и теперь еще возмущают
сон мой эти ужасные, почти шопотом сказанные слова: «Что ты
сделала, бесстыдная женщина? Что ты сделала?..»Как и тогда,
вижу перед собою этот гордый, низверженный грозою дуб,
когда колеблющимися шагами, с блуждающим взором, то
подходил он к своей уже безответной жертве, то бросался к
522
двери, за которою стучался страшный для него свидетель не-
винности его жертвы... И мнилось моему разгоряченному вообра-
жению, что окружающая меня толпа велика, как художник,
которому рукоплещет она, что понимает она искусство и что
полна она таинственной думы, как лес, как море... И был я
убежден, что увидел в театре всё, что может театр показать и
чего можно от театра требовать...1
Но всякому очарованию бывает конец — моему был тоже...
Сперва я начал замечать, что всегда вижу одно только лицо
шекспировской драмы, но ни других лиц, ни самой драмы не
вижу, и что когда сходит со сцены главное лицо, то всё на ней
темнеет, тускнет, умирает и томится, становится так пошло, так
скучно, теряет всякий смысл. И скоро я убедился, что
хотя бы силы главного актера равнялись силам древнего
Атланта, всё же ему одному не поддержать на своих плечах
громадного здания шекспировской драмы. Потом я сообразил,
что этот актер не только не всегда одинаково хорош в целой
своей роли, но иногда бывает постоянно дурен в ней; что он
велик только минутами, которыми обязан своей волканиче-
ской натуре и наитию бурного вдохновения, и что высокая обра-
зованность и трудное, долговременное изучение тайн искус-
ства не научили его владеть своими огромными средствами и
повелевать своим огненным вдохновением...2 Наконец, понял
я и то, что если этой рукоплещущей толпе и доступны мгновения,
в которые она невольно покоряется вдохновению артиста, зато
эти вспышки совершенно бессознательны, и что те же самые.ру-
коплескания готовы у ней и на молниеносные проблески ис-
тинного вдохновения, и на гаерские выходки посредственности,
смелой на эффекты и умеющей приноровляться к вульгарным
требованиям толпы... Мне стало и досадно и больно...
Но вот пришло время, благосклонный мой читатель, когда
я уже не досадую, кроме разве тех случаев, когда, увидев в
длинной афише несколько новых пьес и над ними роковую над-
пись —«в первый раз» — иду себе, присяжный рецензент,
в храм драматического искусства, давно уже переставший для
меня быть храмом... Боже мой! как я переменился!.. Но эта
метаморфоза — общий удел всех людей: и вы, мой благосклон-
ный читатель, изменитесь, если уж не изменились... И так...
но прежде, чем кончите мою элегию в прозе, я хочу попросить
вас об одном: вы можете меня читать или не читать,— как
вам угодно; но, во всяком случае, не давайте враждебному пред-
убеждению видеть злого и недоброжелательного человека во
всяком, кто в лета сурового опыта, обнажившего перед ним
действительность, протирая глаза от едкого дыма лопающихся
подобно шутихам фантазий,— на всё смотрит не совсем весело
и обо всем судит не совсем снисходительно и мягко, даже
523
иногда и зло: может быть, эта оттого, что он некогда слишком
многого искал и желал и в его душе жили высокие идеалы, а теперь
он уже ничего не ищет, ничего не желает, и все его идеалы раз-
летелись при холодном свете опыта, и он своим докучливым
ворчаньем мстит, как может и как умеет, столь жестоко обманув-
шей его действительности...
Но я уверяю вас, благосклонный мой читатель, я совсем не
из числа ворчунов; по крайней мере, я давно уже оставил дур-
ную привычку ворчать... Теперь я человек, всем на свете до-
вольный; ничего не браню, но всё слегка похваливаю... Вы легко
со мной сойдетесь и, надеюсь, будете вполне довольны мною,
если не со стороны умения приятно занимать вас остроумным
и приятным слогом, то со стороны терпимости ко всему, что мо-
жет нравиться вам и не нравиться мне...
После этого несколько длинного и немного поэтического
вступления позвольте мне, благосклонный читатель, обра-
титься к немного прозаической характеристике Александрин-
ского театра.
Есть русская пословица: что город, то норов, что село, то
обычай. В самом деле, во всяком городе есть что-нибудь особен-
ное, собственно ему одному принадлежащее, короче: во всяком
городе есть свой «норов». Петербургу ли быть без норова?
Много родовых особенностей в физиологической жизни Петер-
бурга; но Александрийский театр едва ли не есть одна из самых
характеристических примет ее, едва ли это не главнейший
«норов» нашей огромной и прекрасной столицы. Описывать
Петербург физиологически — и не сказать ни слова или не
обратить особенного внимания на Александрийский театр,—
это всё равно, что, рисуя чей-нибудь портрет, забыть нарисо-
вать нос или только слегка сделать некоторое подобие носа.
Кто хочет видеть Петербург только с его внешней стороны,
как великолепный и прекрасный город, столицу России и
один из важнейших в мире портовых городов, тому, разумеется,
достаточно только взглянуть на Александрийский театр, ко-
торый, с его прелестным сквером впереди, садом и арсеналом
Аничкина дворца с одной стороны, и императорскою Публич-
ною библиотекою с другой, составляет одно1 из замечательней-
ших украшений Невского проспекта. Но кто хочет узнать вну-
тренний Петербург, не одни его дома, но и тех, кто живут в них,
познакомиться с его бытом, тот пенременно должен долго и
постоянно посещать Александрийский театр преимущественно
перед всеми другими театрами Петербурга. Тогда-то привык-
шему и опытному взгляду откроется вся тайна особенности
петербургской жизни. Один древний мудрец имел обыкновение
говорить встречному и поперечному: «Скажи мне, с кем ты
дружен,— и я скажу тебе, каков ты сам». Не имея чести при-
524
надлежать не только к древним, но и к новейшим мудрецам,
мы тем не менее имеем привычку одним говорить: «Если
хотите узнать Петербург, как можно чаще хоДите в Але-
ксандрийский театр», а другим: «Скажите нам, часто ли
вы ходите в Александрийский театр,— и мы скажем вам,
что вы за человек». У всякого свой взгляд на вещи — у нас
тоже свой!
При рассматривании какого бы то ни было театра представля-
ются две стороны, из которых составляется, так сказать, суще-
ствование театра: это — его актеры и его публика, ибо театр
невозможен ни с актерами без публики, ни с публикою без
актеров. Эти две стороны так тесно связаны между собою, что
по актерам всегда можно безошибочно судить о публике, а
по публике — об актерах. Важную также сторону жизни
театра составляет и его репертуар, говоря о котором не-
льзя не коснуться современных драматических писателей.
Во всех этих трех отношениях Александрийский театр уди-
вительно самостоятелен: у него так же точно своя публика и
свои драматурги, как и свои актеры. И во всех этих трех
отношениях Александрийский театр вполне оправдывает
собою многозначительную русскую поговорку: «По Сеньке
шапка».
Как Петербург в настоящее время есть представитель фор-
мального европеизма в России, так и петербургский русский
театр есть представитель того же европейского формализма
на сцене. К нему крепко.приросли было формы классического
сценизма — певучая декламация и менуэтная выступка. Клас-
сицизм передавался в нем от поколения к поколению,— и от
Дмитревского через Яковлева, Колосовых, Семенову дошел
до господина Каратыгина и г-жи Каратыгиной, которые, осо-
бенно первый, впрочем, поневоле повинуясь духу времени,
были первыми замечательными отступниками от классического
правоверия, взлелеявшего их. Это классическое время было
блестящею эпохою русского театра в Петербурге: тогда в нем
принимали живейшее участие и высшая публика столицы и
замечательнейшие литераторы того времени. Для него тру-
дились сперва — Сумароков, Княжнин, Фонвизин, а потом
Озеров, Жандр, Гнедич и другие. Пушкин застал еще пышный
закат классического величия русского театра в Петербурге,—
и какою допотопною др^в_ыостию. отзывается теперь содер-
жание этих стихов и собственные имена, которыми они
испещрены:
Театра злой законодатель,
Непостоянный обожатель
Очаровательных актрис,
Почетный гражданин кулис,
525
Онегин полетел к театру,
Где каждый, критикой дыша,
Готов охлопать entrechat,*
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать — для того,
Чтоб только слышали его.
Волшебный край! там в стары годы,
Сатиры смелой властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани
Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил;
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавый;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой;
Там и Дидло венчался славой... х
Балет, это истое чадо классицизма и XVIII века, — делил
с трагедиею и комедиею внимание публики. Дидло считался
великим творцом. Кто не помнит поэтических стихов
в «Онегине», посвященных описанию танцующей Истоминой?2
Такими стихами можно было бы говорить только разве о
Тальони и Фанни Эльслер. Балет держится и теперь, но не то
уже его значение: толпы стекались на него только при имени
Тальони, а без нее — им любуются только присяжные любители
танцев. Но при Пушкине балет уже победил классическую тра-
гедию и комедию:
Ыо там, где Мельпомены бурной
Протяжный раздается вой,
Где машет мантией мишурной
Она пред хладною толпой;
Где Талия тихонько дремлет
И плескам дружеским не внемлет;
Где Терпсихоре лишь одной
Дивится зритель молодой,
(Что было также в древни леты,
Во время ваше и мое)...3
В Москве развитие театра было гораздо свободнее, чем в
Петербурге. Там классицизм не мог пустить глубоких корней;
он царил на сцене потому только, что нечему было заменить его.4
Зато, лишь только слово романтизм начало печататься русскими
прыжок, антраша (франц.).— Ред.
526
буквами, как классицизм сейчас же пал на московской сцене.
Надо сказать, что певучая декламация и менуэтная выступка
даже и во времена классицизма в Москве не быйи строго со-
блюдаемы. Мочалов, дебютировавший на сцене еще в 1818 го-
ду в классической роли Полиника, играл ее натурально, т. е.
совсем не классически.1 В этом отношении Москва далеко опе-
редила Петербург. И не мудрено: всё, что касается строгости
форм, условных приличий, перенимаемых от Европы, в Москве
не могло иметь большой силы. Москва не гонится за формою и
даже, гонясь за нею, не умеет строго держаться ее. Петер-
бург, как известно, помешан на форме. Каратыгин (В. А.)
первый решился на реформу, но на весьма умеренную в сущ-
ности; он долго оставался верен преданиям классицизма, под
исключительным влиянием которого он был образован, как
артист. Но поездки в Москву, где являлся он на сцене, заста-
вили его мало-помалу совсем отказаться от классической мане-
ры. К этому способствовало еще и то, что классические пьесы
совершенно перестали даваться даже и на петербургском те-
атре, которым совсем завладели изделия так называемой
романтической школы. От этого Каратыгин как артист много
выиграл, потому что игра его сделалась гораздо естественнее.
Но не бесполезно было для него то обстоятельство, что он обра-
зовался под исключительным влиянием классической манеры,
потому что он через это привык во всяком положении сохра-
нять ту картинность позы, то изящество формы, отсутствие
которых не может заменить никакой талант, никакое вдохнове-
ние, хотя и они, в свою очередь, никак не могут заменить недо-
статка в таланте и вдохновении. Натура — главное достоин-
ство сценического искусства, как и всякого другого искусства;
но не должно забывать, что натура искусства совсем не то, что на-
тура действительности: ибо первая приобретается искусством,
а вторая дается даром. Всякий человек бывает естествен в
своем обыкновенном разговоре; но из этого не следует, чтоб вся-
кий человек мог быть естественным в разговоре н& сцене. Даро-
витый актер должен обладать способностью быть естественным
на сцене, но ему надо сперва развить ее учением и привычкою,.
чтобы она обратилась ему в натуру. Нам случалось видеть на--
сцене актеров, игра которых была тем отвратительнее, чем ес-
тественнее, как бы в доказательство, что естественность в ис-
кусстве должна быть изящною, художественною. В этом отно-
шении Каратыгин истинный артист, сам создавший себе свои
средства и умеющий вполне владеть ими. И этим он обязан
больше всего тому обстоятельству, что был воспитан в клас-
сической школе, которая не обращала почти никакого внима-
ния на натуру, исключительно обращая его только на искус-
ство. Но для многих это обстоятельство было гибельно: застиг-
527
иутые врасплох новыми понятиями об искусстве, они вдруг
лишились своего таланта, ибо то, что считалось в них прежде
величайшим достоинством, вдруг стало величайшим недостат-
ком; переучиваться для них было уже поздно, потому что клас-
сическая манера обратилась им во вторую природу. Караты-
гин умел во-время понять, что ему надо было совершенно из-
менить манеру своей игры, и хотя он не без борьбы, шаг за
шагом, уступал этой необходимости, но тем не менее успел
выйти с честью из борьбы между цреданием и новейшими тре-
бованиями. Новое от него не ушло, и старое обратилось ему
в пользу: уменье держаться на сцене не только с приличием и
достоинством, но и с изяществом, привычка не презирать ни-
какими средствами, чтоб действовать на публику, обязанность
беспрестанно учиться и тщательно приготовляться как к важ-
ной, так и к самой ничтожной роли,—всё это обратилось у него
во вторую природу. И по мере того как он отрешался от певу-
чей декламации и менуэтной выступки (гусиным шагом, с торже-
ственно поднятою дланью),— он всё более и более брал верх
над своим единственным соперником, г. Брянским — арти-
стом с большим талантом, но который тщетно усиливался из
декламации перейти в естественность и потому в полноте сил
-своих увидел себя пережившим свой талант. Молодые артисты
тщетно стараются теперь приобрести себе талант для высо-
кой драмы, копируя Каратыгина: они успевают усвоивать себе
только его недостатки, не усвоивая ни одного из его достоинств,
и таким образом без всякого злого умысла делают из своей игры
карикатуру, более или менее злую, на игру Каратыгина. Они
думают, что стоит только передразнить даровитого артиста, чтоб
избавиться от труда изучать искусство и развивать собственные
свои средства. Они не понимают, что Каратыгин никого не брал
себе в образцы и много трудился, чтоб выработать себе собствен-
ную, только с его средствами сообразную манеру игры. Г-жа
Каратыгина — артистка тоже с замечательным талантом, по-
добно своему мужу образовавшаяся в старинной классической
школе,—тоже старалась сбросить с себя ее принужденную манеру,
но достигла этого только до некоторой степени, потому что в
трагедии у ней сохранялись слишком рисующиеся позы, вы-
крикивания и взвизгивания, в комедии жеманность, а в том и
другом — больше принужденности, чем естественности; но,
вообще, в комедии она несравненно лучше, нежели в траге-
дии. Сам Каратыгин не имел столько отчаянных подражателей
себе между молодыми артистами,— сколько г-жа Каратыгина
подражательниц между молодыми артистками, которым — надо
отдать им в этом полную справедливость — вполне удалось
передразнить и перекарикатурить все ее недостатки. И потому,
когда на сцену появляется г-жа Каратыгина между своими по-
528
дражательницами,— вы невольно готовы принять ее за знат-
ную даму, окруженную своим домашним штатом. Особенно
бьются они из того, чтоб усвоить себе ее манеру держаться на
сцене comme il faut,* и добиваются только до ее жеманности.
Очевидно, что они не рассчитывают того, что возможность
держаться comme il faut на сцене условливается постоянною
привычкою держаться comme il faut даже у себя дома, без го-
стей, даже наедине с самим собою. Чтоб дополнить характери-
стику г-жи Каратыгиной, мы должны сказать, что она так же
совестливо, как и муж ее, в продолжение своего сценического
поприща изучала и так же отчетливо выполняла каждую роль,
и большую и маленькую, и важную и ничтожную. Вследствие
этого она может играть иногда лучше, иногда хуже, но никогда
не может играть дурно.
Что же касается до Каратыгина, нельзя вообразить актера,
более влюбленного в свое искусство и в свою славу, более гото-
вого всем жертвовать для того и другого. Он не перестает с
равным усердием и преданностию учиться и трудиться со дня
своего вступления на сцену до сих пор и, вероятно, никогда не
перестанет. Это — труженик искусства. Он сделал для него всё,
что позволили ему сделать его средства, и своей воле, своей
страсти к искусству он обязан, конечно, более, чем своим сред-
ствам. Он почти всегда бывает превосходен там, где требуется
от артиста преимущественно ум и искусство. Поэтому роль
Лудовика XI в «Заколдованном доме» есть истинное торжество
его: он неподражаем в нем, и только отъявленное безвкусие
может находить лучшими его ролями роли Гамлета и Отелло.
Здесь мы не можем не напомнить публике Александрийского
театра, как дивно хорош ее любимый артист, когда появляется
он на сцену в роли старого бургграфа, остановившись на ступень-
ках башни, и тихо, с достоинством, делает горькие упреки своему
развратному внуку. Трудно представить себе что-нибудь пре-
краснее и грандиознее этой высокой худощавой фигуры столет-
него старца, столь похожего на жильца другого мира, уже
столь дряхлого телом, но еще бодрого и юного духом, еще закован-
ного в железо... Итакою является она во всё продолжение роли,
исключая, однако ж, те места, где должна она возвышаться до
драматического пафоса. Не говоря уже о том, что Каратыгин
не наделен от природы хорошим органом, голос его переходит
в крик везде, где бы он должен был звучать страстью. Впрочем,
мы далеки от мысли, чтобы Каратыгин, как артист, лишен был
чувства. Нет: нельзя сказать, чтобы у него не было чувства.
Кто видел его, например, в роли Джарвиса (в пьесе того же име-
ни), тот должен помнить, как вел Каратыгин сцену, в которой
* как должно, прилично (франц.).— Ред.
34 Белинский, т. VIII £29
он, готовясь к казни, устроивает будущую участь своей дочери;
а кто это помнит, тот не скажет, чтобы у Каратыгина не было
чувства. Но чувство и страсть — не всегда одно и то же; го-
лос страсти часто бывает громок, но никогда не бывает криком:
он действует на душу, а не на слуховые органы зрителя. Во-
обще, если мы замечали чувство и теплоту в игре Каратыгина,
это больше в ролях новой драмы, в ролях частных лиц. В ролях
же трагических у него преобладает декламация, хотя по воз-
можности близкая к натуре, но тем не менее декламация, за
отсутствием страсти. Но там, где нужны живописные позы, лов-
кость, обдуманность, искусство, эффект, он почти всегда пре-
восходен. В этом отношении Каратыгин вполне петербургским
актер, первый и последний по своему таланту и удивительному
умению,— первый потому, что на петербургской сцене теперь
ему нет соперников, — последний потому, что ему не предви-
дится наследников, тогда как у него были знаменитые предше-
ственники...
Чтоб показать всю разницу между петербургским и мос-
ковским театром, стоит только провести параллель между двумя
главными трагическими актерами обоих театров. Мочалов
не воспитывался ни в какой школе. Он вышел на сцену потому,
что чувствовал в себе большой талант, и, никогда не рассуждая,
никогда не давая себе отчета в своем искусстве, вышел прямо
его преобразователем. В классической роли Полиника он обна-
ружил свежесть чувства и естественность игры, решительно
чуждые классицизма. И в этом отношении он остался верен са-
мому себе на всю жизнь. Но это он делал бессознательно, ру-
ководимый одним инстинктом своего таланта. Бурное вдох-
новение, пламенная, жгучая страсть, глубокое чувство, прекрас-
ное лицо, голос то громозвучный, то тихий, но всегда гар-
монический и мелодический,— вот все его средства. Рост его
низок, фигура невзрачна, манеры не выработаны, искусства
почти никакого. Он весь зависит от прихоти своего вдохновения:
пробудилось оно в нем — и пора[женный зритель созерцает
великую тайну искусства, о которой не дает понятия никакая
эстетика, никакая книга, которой нельзя передать словом, описа-
нием. В минуты вдохновения манеры его исполнены благород-
ства и изящества, самый рост его кажется выше. Но лишь
/ оставило его вдохновение,— и это уже совсем другой человек:
зритель не видит ничего, кроме подергиваний плечами, хлюпанья
руками по бедрам, словом, самых странных манер и самой
странной (чтоб не сказать больше) фигуры; не слышит ничего
более, кроме крику и крику. Эти метаморфозы иногда случа-
ются по нескольку раз в продолжение одной и той же роли.
Редко случается Мочалову выдержать равно всю роль от на-
чала до конца,— и, когда это случается, тут должно видеть
530
одно торжество великого таланта, но не искусства. Редко слу-
чается, чтобы в продолжение целой роли, дурно играемой Мо-
чаловым, не было хотя одной, если не двух вспышек его могу-
чего вдохновения, потрясающего толпу словно электрическим
ударом. Редко, но случается, что иногда целую роль, от начала
до конца, он играет невыразимо дурно. Поэтому равно правы
как те, которые видят в нем великого актера, так и те, которые
видят в нем бездарного, дурного актера. Мочалов не без за-
мечательного успеха являлся и на петербургской сцене; но
постоянным успехом он здесь пользоваться не мог бы: публика
Александрийского театра не могла бы быть снисходительной к
его недостаткам ради его достоинств. Москва всегда любила
Мочалова и охотно прощала ему его недостатки за его вдохно-
венные мгновения. Слишком немногие из москвичей не могут
простить ему его недостатков как артиста; но, чем ожесточеннее
восстают они против них, тем более этим самым выказывают
свою любовь и свое уважение к его таланту. Каратыгин поль-
зовался огромным успехом на московской сцене; но в каждый
новый приезд его увеличивалось число порицателей его таланта.
Постоянным успехом на московской сцене он так же не мог
бы пользоваться, как Мочалов на петербургской. Из этого ясно
видно, что в Москве требуют от артиста исключительно вдох-
новения; в Петербурге — искусства и формы. Собственно,
Йочалов не актер, не артист, но вдохновенная пифия, прори-
цающая тайны искусства, когда она одушевлена мучащим ее
восторгом, и говорящая невпопад, когда она чувствует себя
в спокойном расположении духа; Каратыгин — актер и ар-
тист вполне, который всегда готов к своему делу, всегда одина-
ково хорош в нем. Оттого Мочалов после каждой роли, хорошо
сыгранной, изнеможет на несколько дней; а Каратыгин, в сыр-
ную неделю, каждый день два раза является в большой тра-
гической или драматической роли. Если б явился актер,
который бы с бурным и страстным вдохновением Мочалова соеди-
нил трудолюбие, строгое, добросовестное изучение сцениче-
ского дела, и результат всего этого — искусство Каратыгина,—
тогда мы имели бы истинно великого актера.
Вообще, в сценическом отношении Петербург отличается от
Москвы большим умением, если не быть, то казаться удовле-
творительным со стороны внешности и формы. Словом, сцена в
Петербурге больше искусство; в Москве она — больше талант.
Но в Москве есть артист, который соединяет в себе оба эти
условия — и талант и искусство. Мы говорим о Щепкине;
он так же самобытен, так же без подражателей (разумеется,
удачных), как и Каратыгин и Мочалов. Правда, и на петербург-
ской и на московской сценах есть замечательные комические та-
ланты (гг. Мартынов и Каратыгин 2-й, гг. Живокини и Садов-
ский); но талант Щепкина не есть тдлько комический та-
лант. Нет спора, что Щепкин удивителен в ролях Фамусова,
городничего (в «Ревизоре»), но не эти роли составляют его на-
стоящее амплуа. Кто видал Щепкина в маленькой роли матроса
в пьесе того же имени (а кто не видал его в ней?), тот легко
может составить себе идею о настоящем амплуа Щепкина. Это
роли по преимуществу мещанские, роли простых людей, но
которые требуют не одного комического, но и глубокого пате-
тического элемента в таланте артиста. Щепкин образовался в
классической школе и вырос на Мольере, в котором видел выс-
ший идеал комического творчества. Старинный репертуар
не представлял ему ни одной хорошей роли, которая была бы
совершенно в его таланте. И если пьесы Мольера и Коцебу
давали ему роли, которые надо было ему изучать и над которыми
надо было ему думать, зато они держали его талант в сфере
чисто комической и односторонней. Несмотря на свое положе-
ние, дававшее ему слишком бедные средства для образования,
Щепкин сам создал себе образование и как артиста и как чело-
века, образование, примеры которого у нас слишком редки
и между людьми, имеющими все средства для своего образова-
ния. И потому переворот, воспоследовавший в нашей литературе
под именем так называемого романтизма, не был не замечен
Щепкиным. Жадно знакомился он с Шекспиром по мере того,
как появлялись его пьесы на русском языке, и радостно, без
предубеждений, свойственных уже определившимся людям,
следил за движением русской литературы. Но Шекспир стал у
нас даваться на сцене очень недавно, да и то какие-нибудь
три-четыре его пьесы. Щепкин являлся только в роли Шайлока,
и то раза два, тогда как ему надо явиться в такой роли, по край-
ней мере, десять раз, чтоб вполне овладеть ею и показать, что
может из нее сделать артист с таким дарованием, как его.
Может быть, если б Щепкин ранее познакомился с Шекспиром,
он был бы в состоянии овладеть и ролью Лира, которая столько же
не вне сферы его таланта, как и роль шута в этой пьесе (роль,
которой глубокое значение у нас немногие понимают и которая
именно потому, что не Щепкин являлся в ней, всегда была вы-
полняема удивительно жалко и бессмысленно), как и роль Фаль-
стафа. Многие, может быть, удивятся, если мы скажем, что
такой артист, как Щепкин, с особенным жаром говорит о ма-
ленькой роли садовника в «Ричарде II»; но, если б он являлся
в ней, тогда бы поняли, что у Шекспира нет незначительных
ролей. Щепкин превосходен в роли музыканта Миллера в пьесе
Шиллера «Коварство и любовь». Русская литература не могла
ему представить ролей, сообразных с полнотою его таланта
(ибо роли Фамусова и городничего чисто комические). Пере-
водные и переделанные водевили еще менее могли дать ему
532
какие бы то ни было роли; но роль матроса как будто для него на-
писана, и она составляет торжество его таланта. Из этого видно,
как мал и ограничен его репертуар. Вообще артистическая участь
Щепкина весьма незавидна: он долго не знал своего истинного
призвания, а сознавши, не нашел для него в нашем репертуаре
довольно просторного поприща. Однако это не совсем отрадное
для него обстоятельство не заставило его неглижировать своими
ролями, каковы бы они ни были: он к каждой готовится со вни-
манием и каждую выполняет тщательно. Если ему попадется и
такая, из которой уже ничего нельзя выжать, он своею игрою
придает ей то, чего в ней вовсе нет — смысл и даже занима-
тельность. Средства Щепкина не позволяют ему являться во
многих ролях, как, например, в ролях молодых и всякого
возраста худощавых людей. Главный недостаток его как ар-
тиста состоит в некотором однообразии, причина которого
заключается преимущественно в его фигуре. К числу его недо-
статков принадлежит также излишество чувства и страсти, ко-
торое иногда мешает ему вполне владеть своею ролью — недо-
статок чисто московский!.. Страсть составляет преобладаю-
щий характер его игры не только в патетических, но и в чисто
комических ролях; как иному актеру стоит ужасного труда,
чтоб в комической роли не шутя рассердиться или от души раз-
говориться, так Щепкину стоит большого труда, чтоб удержать
в должных границах комическое одушевление. Торжество его
искусства состоит не в том только, что он в одно и то же время
умеет возбуждать и смех и слезы, но и в том, что он умеет за-
интересовать зрителей судьбою простого человека и заставить
их рыдать и трепетать от страданий какого-нибудь матроса,
как Мочалов заставляет их рыдать и трепетать от страданий
принца Гамлета или полководца Отелло... Щепкин принимается
равно хорошо всякою публикою, и в этом отношении на петер-
бургской сцене он так же у себя дома, как и на московской...
Но он мог бы пользоваться еще большим успехом, если б его
художническая добросовестность не делала его решительно
неспособным подниматься на эффекты и льстить вкусу толпы.
Поэтому он по преимуществу актер избранной публики, спо-
собной оценять тонкости и оттенки истинно художествен-
ной игры...
После Щепкина, замечательнейшие артисты московской
труппы — гг. Живокини, Орлов, Садовский, Потанчиков,
Степанов, Самарин. В г-же Орловой московская сцена владеет
замечательною артисткою и для драмы и для комедии; а г-жа
Репина, необыкновенно даровитая артистка, долго была
истинным украшеним московской сцены, занимая на ней ам-
плуа, соответствующее амплуа Щепкина, потому что в ее
таланте есть аналогия с его талантом. Замечательнейшие
533
артисты на сцене Александрийского театра (преимущественно
для комедии и водевиля): г. Мартынов — артист с большим
и разнообразным талантом, хотя, к сожалению, пока толь-
ко с комическим, т. е. чуждым патетического элемента;
г. И. Каратыгин — талант односторонний, годный не для многих
ролей, но тем не менее весьма замечательный; г. Сосницкий,
очень ловкий и хорошо знающий сцену артист, который может
не испортить никакой роли в легкой комедии или водевиле,
даже не приготовляясь к ней; гг. Самойлов, Максимов, Гри-
горьев 1-й; г-жи Дюр и Самойлова 2-я, которых публика Але-
ксандрийского театра находит удивительными, особенно вто-
рую, в патетических ролях, и которые обе иногда не без успеха
выполняют роли, не требующие пафоса, и из которых в
последней при других обстоятельствах действительно мог бы
развиться драматический талант; г-жа Сосницкая — артистка
с весьма замечательным дарованием для комических ролей;
г-жа Валберхова — артистка старой классической школы, но
с замечательным талантом и для драмы и для комедии, и что
у нас особенно редко — артистка с замечательным образова-
нием; но теперь она редко является на сцену, да и время ее
уже прошло; г-жа Самойлова 1-я — артистка с дарованием
для комических и водевильных ролей; особенно хороша она
в ролях наивных девушек простого звания — гризеток, кре-
стьянок и т. п. Но идеалом всевозможного сценического со-
вершенства была для публики Александрийского театра по-
койная Асенкова, особенно восхищавшая ее в мужских ролях.
Действительно, Асенкова играла всегда со смыслом, смело,
бойко и с тою уверенностию, которая скорее таланта ручается
за успех и которую дает привычка к сцене и постоянная бла-
госклонность публики.
Трудно было бы в кратких словах определить существен-
ную разницу между петербургским и московским русским те-
атром; но тем не менее между ними существует большая раз-
ница. Эта разница преимущественно происходит от публики
той и другой столицы. Говоря собственно, в Москве нет те-
атральной публики. В Петровский театр в Москве стекаются
люди разных сословий, разной степени образованности, раз-
ных вкусов и потребностей. Тут вы увидите и купцов без бород,
и купцов с бородами, и студентов, и людей, которые живут в
Москве потому только, что им весело в ней жить, и которые име-
ют привычку бывать только там, где им весело; тут увидите и
модные фраки с желтыми перчатками, и удалые венгерки, и
пальто, и старомодные шинели с воротничками, и бекеши,
и медвежьи шубы, и шляпы, и картузы, и чуть не колпаки, и
шляпки с строусовыми перьями, и шапочки на заячьем меху,
головы с платками парчевыми, шелковыми и ситцевыми. Тут
534
вы найдете людей, для которых и «Филатка с Мйрошкою» — пье-
са забавная и интересная;1 и людей, для которых и европей-
ский репертуар представляет не слишком много сокровищ;
людей, которые, кроме Шекспира, ни о чем не хотят и слы-
шать; людей, для которых комедии Гоголя — верх совер-
шенства, и людей, для которых комедии Гоголя — не более,
как грубые фарсы, хотя и не лишенные признаков таланта;
людей, которые в драмах г. Кукольника видят образцовые
произведения, и людей, которые, кроме скуки, ничего в них
не видят. Словом, в московской театральной публике почти
столько же вкусов и судей, сколько лиц, из которых она со-
ставляется, и там не редкость встретить самый тонкий и обра-
зованный, самый изящный вкус в соседстве с самым грубым и
пошлым вкусом; не редкость от одного соседа по месту услы-
шать самое умное, а от другого самое нелепое суждение. Но
и люди, стоящие на одинаковой степени образования, там не
говорят в один голос и одними и теми же словами, потому что
там всякий хочет иметь свой взгляд на вещи, свое суждение
535
об них. Трагедию, или патетическую драму, в Москве любят
больше и ценят лучше, чем комедию или водевиль. Это по-
нятно: для комедии нужна более образованная публика, чем
для трагедии, ибо последняя прямо относится к страстям и
чувствам человека, даже бессознательным, и мощно будит
их даже в глубоко спящей душе, тогда как первая требует
для своей оценки людей, развившихся на почве созревшей
цивилизации, требует аттической тонкости вкуса, наблюда-
тельности ума, способных на лету схватить каждый оттенок,
каждую едва заметную черту. В Москве трагедию любят даже
купцы и без бород и с бородами... И не мудрено: это большею
частию люди, которых расшевелить нелегко, люди, которые
поддаются только слишком сильным ощущениям: им давай или
кулачный бой, где идет стена на стену, или борьбу знаменито-
го медведя Ахана с меделянскими собаками за Рогожскою заста-
вою; а если они решатся идти в театр,— давай им Мочалова, ко-
торого они зовут Мочалбвым... Многие из них платят ему, в его
бенефис, сто, двести и более рублей за ложу, за которую могли
бы заплатить меньше пятидесяти рублей: они любят Мочало-
ва и любят, поглаживая бороду, говорить их знакомым, и
задолго до бенефиса и долго после бенефиса: Я-ста за бене-
фис Мочалова заплатил столъко-то/ Черта чисто московская,
которой в Петербурге уже не встретить теперь!..
Не такова публика Александрийского театра. Это цублика
в настоящем, в истинном значении слова: в ней нет разнород-
ных сословий — она вся составлена из служащего народа из-
вестного разряда; в ней нет разнородных направлений, тре-
бований и вкусов: она требует одного, удовлетворяется од-
ним; она никогда не противоречит самой себе, всегда верна
самой себе. Она индивидуум, лицо; она — не множество людей,
но один человек, прилично одетый, солидный, ни слишком
требовательный, ни слишком уступчивый, человек, который
боится всякой крайности, постоянно держится в благоразум-
ной середине, наконец, человек весьма почтенной и благона-
меренной наружности. Она то же именно, что самые почтенные
сословия во Франции и Германии: bourgeoisie* и филистеры.
Публика Александрийского театра в зале этого театра — со-
вершенно у себя дома; ей там так привольно и свободно; она
не любит видеть между собою «чужих», и между нею почти ни-
когда не бывает чужих. Люди высокого круга заходят иногда
в Александрийский театр только по поводу пьес Гоголя,
весьма нелюбимых и заслуженно презираемых тонким, изящ-
ным, исполненным хорошего светского тона вкусом присяж-
ной публики Александрийского театра, не любящей сально-
* буржуазия (франц.).— Ред.
536
стей и плоскостей. Люди, не принадлежащие к большому сле-
ту, к чему бы то ни было, не симпатизирующие с публикою
Александрийского театра и чувствующие себя среди ее «чужи-
ми», ходят в Михайловский театр, и если не могут туда ходить
по незнанию французского языка, то уже никуда не ходят...
Это самое счастливое обстоятельство для публики Александ-
рийского театра: оно не допускает ее быть пестрою и разно-
образною, но дает ей один общий цвет, один резко определен-
ный характер. Зато, если в Александрийском театре хлопают,
то уже все; если недовольны, то опять все. Ни драматический
писатель, ни актер, если они люди сметливые, не рискуют
попасться впросак; один пишет, другой играет всегда навер-
няка, зная, чем угодить своей публике. Признательность
к заслуге — это свойство благородных душ — составляет одну
из отличнейших черт в характере александрийской публики:
она любит своих артистов и не скупится ни на вызовы, ни на
рукоплескания. Она встречает громом рукоплесканий всех
своих любимцев, от Каратыгина до Григорьева 1-го включи-
тельно. Но тут она действует не опрометчиво, не без тонкого
расчета и умеет соразмерять свои награды соответственно с
637
заслугами каждого артиста, как следуе.т публике образован-
ной и благовоспитанной. Так, например, больше пятнадцати
раз в один вечер она не станет вызывать никого, кроме Кара-
тыгина; некоторых же артистов она вызывает за одну роль
никак не больше одного раза; но среднее пропорциональное
число ее вызовов постоянно держится между пятью и пятна-
дцатью; по тридцати же раз она очень редко вызывает даже са-
мого Каратыгина. Аплодирует же она беспрестанно; но это не
от нерасчетливости, а уж от слишком очевидного достоинства
всех пьес, которые для нее даются, и всех артистов, которые
трудятся для ее удовольствия. Но если, что очень редко, ар-
тист не сумеет сразу приобрести ее благосклонности, — но
слыхать ему ее рукоплесканий.
Московский репертуар составляется большей частию из
пьес, написанных в Петербурге. Москва может гордиться толь-
ко одним великим водевилистом — г. Соколовым; другой великий
водевилист ее — г. Коровкин, уступлен ей Петербургом, имею-
щим полное право и таковую же готовность быть щедрым на
подобные великодушные цожертвования. Кому не известно,
что кипучая, многолюдная драматическая деятельность вся
сосредоточилась исключительно в Петербурге, как и все дру-
гие роды литературной производительности? Но... о драмати-
ческой литературе Петербурга или, говоря точнее, о драматур-
гии Александрийского театра нам следует или Совсем не гово-
рить, или говорить обстоятельно. Решаемся на последнее.
Внимания, читатели! предмет важен и глубокомыслен!
Прежде всего мы должны сказать, что в отношении к сво-
ему репертуару Александрийский театр уже вполне заслужи-
вает названия театра всемирного, всеобъемлющего. Класси-
цизм и романтизм, Расин и Шекспир, Озеров и Шиллер, Мольер
и Скриб, трагедия и комедия, драматическое представление и
водевиль, шестистопные ямбы и вольные стихи, настоящая
проза и рубленая проза — всё это без всякой парциальности,
со всевозможным радушием принимается на сцену Александ-
рийского театра, и всё это при встрече на ней одного с дру-
гим не обнаруживает ни малейшего удивления. А русские
пьесы — какое разнообразие! Пьесы исторические, пьесы па-
триотические, пьесы, переделанные из романов, из повестей,
пьесы оригинальные, пьесы переведенные, пьесы, переделан-
ные с французского на русские нравы! А герои пьес: и Але-
ксандр Македонский с пажами и турецким барабаном, и Ломо-
носов, и Державин, и Сумароков, и Тредьяковский, и Карл XII,
и Елизавета английская, и Федосья Сидоровна, и Суса-
нин... Не перечесть всего!1
Надобно сказать, что как репертуар Александрийского
театра, так и самый Александрийский театр получил опреде-
538
ленный характер, в каком мы его теперь видим, только в не-
давнее время. До 1834 года он представлял собою зрелище
бесплодной борьбы классицизма с романтизмом, — борьбы,
в которой всё-таки перевес был на стороне первого, и Караты-
• гин даже в ультраромантических пьесах играл больше клас-
сически, чем романтически. Но с 1834 года, с появления
г. Кукольника на поприще драматического писателя, Александ-
рийский театр быстро начал наклоняться к романтизму, а
с 1838 года, с появления г. Полевого на драматическое поприще,
он сделался решительным ультраромантиком, потому что
с этого времени окончательно установился характер нашей но-
вейшей драматургии в том виде, в каком мы теперь ее видим.
До того времени на драматическое искусство смотрели с уваже-
нием немножко мистическим; Шиллер, и особенно Шекспир, ка-
зались всем недосягаемо великими образцами. Но с этого време-
ни драматическое искусство сделалось фабрикациею, с простыми
станками и с паровыми машинами, смотря по запросам; Шил-
лер и Шекспир стали нам по плечу, и написать драму не хуже
шиллеровской или шекспировской сделалось для нас легче,
чем написать по заказу исторический роман или и самую
историю, потому что драма требует меньше времени и может быть
состряпана к любому бенефису, если бенефициант позаботится
заказать ее сочинителю за месяц до своего бенефиса. Что
г. Кукольник — человек с дарованием, против этого никто не
спорит; но также достоверно и то, что многочисленность про-
изведений он предпочитает их достоинству и скорость в ра-
боте предпочитает обдуманности плана, характеров, отделке сло-
га, потому что всё это требует много времени. Надежда на свой
талант и на невзыскательность публики отдаляет от г. Куколь-
ника всякое сомнение в успехе. Г-н Полевой пошел гораздо да-
лее г. Кукольника; он решил, что совсем не нужно иметь ни
призвания, ни таланта к драматическому искусству для
того, чтоб с успехом подвизаться на сцене Александрийского
театра. К сожалению, он нисколько не ошибся в своем расче-
те, и так как г. Кукольник в последнее время реже и реже
является на сцене, а г. Полевой всё чаще и чаще пожинает на ней
драматические лавры,— то г. Полевой и считается теперь пер-
вым драматургом Александрийского театра. Но он не один фи-
гюрирует и красуется на ней; восторг и удивление публики
разделяет он с г. Ободовским. Г-н Ободовский некогда был
замечен по его отрывочным переводам стихами шиллеровского
«Дон Карлоса». Тогда отрывок доставлял сочинителю из-
вестность, а иногда и славу. Но в последнее время г. Ободов-
ский уступает многочисленности»} и скороспелостию своих
драматических переделок разве только г. Полевому. И если
нельзя не завидовать лаврам этих достойных драматургов, то
539
нельзя не завидовать и счастию публики.Александринского те-
атра: она счастливее и английской публики, которая имела
одного только Шекспира, и германской, которая имела одного
только Шиллера: она в лице гг. Полевого и Ободовского
имеет вдруг и Шекспира и Шиллера! Г-н Полевой — это Шекс-
пир публики Александрийского театра; г-н Ободовский —
это ее Шиллер. Первый отличается разнообразием своего ге-
ния и глубоким знанием сердца человеческого; второй избыт-
ком лирического чувства, которое так и хлещет у него через
край потоком огнедышащей лавы. Там, где у Полевого нехва-
тает гения или оказывается недостаток в сердцеведении, он
обыкновенно прибегает к балетным сценам и, под звуки
жалобно-протяжной музыки, устроивает патетические сцены
расставания нежных детей с дражайшими родителями или
верного супруга с обожаемою супругою. Там, где у Ободов-
ского иссякает на минуту самородный источник бурно пламен-
ного чувства, он прибегает к пляске, заставляя героя (а ино-
гда и героиню) патетически-патриотической драмы отхватывать
вприсядку какой-нибудь национальный танец. Обвиняют
г. Ободовского в подражании г. Полевому; но ведь и Шиллер
подражал Шекспиру! Обвиняют г. Полевого в похищениях
у Шекспира, Гёте, Мольера, Гюго, Дюма и прочих, но это не
только не похищения — даже не заимствования: известно, что
Шекспир брал свое, где ни находил его:1 то же делает и
г. Полевой в качестве Шекспира Александрийского театра.
Г-н Полевой пишет и драмы, и комедии, и водевили; Шекспир
писал только драмы и комедии: стало быть, гений Полевого еще
разнообразнее, чем гений Шекспира. Шиллер писал одни
драмы и не писал комедий: г. Ободовский тоже пишет одни
драмы и не пишет комедий. Г-н Полевой начал свое драмати-
ческое поприще подражанием «Гамлету» Шекспира; г. Ободов-
ский начал свое драматическое поприще переводом «Дон-
Карлоса» Шиллера. Подобно Шекспиру, г. Полевой начал
свое драматическое поприще уже в летах зрелого мужества,
а до тех пор, подобно Шекспиру, с успехом упражнялся в раз-
ных родах искусства, свойственных незрелой юности, и, подобно
Шекспиру, начал свое литературное поприще несколькими ли-
рическими пьесами, о которых в свое время известил российскую
публику г. Свиньин.2 Г-н Ободовский, подобно Шиллеру, начал
свое драматическое поприще в лета пылкой юности. Нам воз-
разят, может быть, что Шекспир не прибегал к балетным сце-
нам, Шиллер не заставлял плясать своих героев: так, но ведь
нельзя же ни в чем найти совершенного сходства; притом жо
балетные сцены и пляски можно отнести скорее к усовершен-
ствованию новейшего драматического искусства на сцене Але-
ксандрийского театра, чем к недостаткам его. После Шекспира
540
и Шиллера драматическое искусство должно же подвинуться
вперед,— и оно подвинулось: в драмах г. Полевого с прилич-
ною важностию менуэтной выступки и в драме г.' Ободовского
с дробною быстротою малороссийского трепака,— в чем,
сверх того, выразились и степенные лета первого сочи-
нителя, и юность второго. Что же касается до несходств, их
можно найти и еще несколько: Шекспир начал свое поприще
несчастно: г. Полевой счастливо; Шекспир не обольщался
своею славою и смотрел на нее с улыбкою горького британского
юмора. Г-н Полевой вполне умеет ценить пожатые им на сцене
Александрийского театра лавры. Шиллер был гоним в юно-
сти и уважаем в лета мужества: г. Ободовский был ласкаем и
уважаем со дня вступления своего на драматическое поприще,
и т. д.
Если б не усердие и трудолюбие этих достойных драматур-
гов,— русская сцена пала бы совершенно за неимением дра-
матической литературы. Теперь она только и держится, что
гг. Полевым и Ободовским, которых поэтому можно назвать
русскими драматическими Атлантами. Обыкновенно они дей-
ствуют так: когда сцена истощится, они пишут новую пьесу,
и пьеса эта дается раз пятьдесят сряду, а потом уже совсем не
дается. Так некогда утешал г. Ободовский публику Александрий-
ского театра своею бесподобною драмою «Велизарий», а потом
восхищал ее еще более бесподобною драмою «Русская боярыня
XVII века»; а г. Полевой в особенности очаровывал ту же пуб-
лику Александрийского театра двумя дивными произведени-
ями своего творческого гения — «Еленою Глинскою» и «Ломо-
носовым», который был дан сряду девятнадцать раз в самое ко-
роткое время после своего появления; последние представле-
ния его были на масленице 1843 года. Был ли, или будет ли он
дан в двадцатый раз, мы этого не знаем; но вот мнение одной
газеты по поводу этих многочисленных представлений «Ломо-
носова»: «Дайте десять раз сряду пьесу, и она уже старая!
Все ее видели, все наслаждались ею, и занимательность про-
пала! А пусть бы играли ту же пьесу два раза в неделю, она
была бы свежа в течение года. Вот придет масленица, и к посту
пьеса превратится в Демьянову уху».1 Мы не совсем согласны
с этим мнением: прекрасное всегда прекрасно, сколько раз ни
наслаждайтесь им; «Горе от ума» и «Ревизор» никогда не
превратятся в Демьянову уху, хотя счету нет их представле-
ниям и хотя они цикогда не были масленичными пьесами. Для
пьес же вроде «Русской боярыни XVII века» и «Ломоносова»
очень важно быть представленными девятнадцать раз в продол-
жение двадцати дней...
«Елена Глинская» г. Полевого есть пародия на шекспиров-
ского «Макбета» с заимствованиями из романа Вальтера
541
Ск(/гта — «Замок Кенильворт». «Ломоносов» г. Полевого
пеРоделан из романа «Биография Ломоносова», написанной
г- Ксенофонтом Полевым. «Параша-сибирячка» заимствована
из старинного романа г-жи Коттен «Елизавета Л. (Лупалова),
или Несчастие семейства, сосланного в Сибирь и потом воз-
вещенного, истинное происшествие». «Смерть и честь!» пе-
Ре^лана из повести Мишеля Масона «Песчинка». Но конца не
бьцо бы нашим указаниям источников, из которых черпал
г- Полевой при фабрикации своих драматических представле-
нии, В этом случае он далеко обогнал известного в нашей ли-
тературе драматического заимствователя Княжнина. Соперни-
чествуя с иностранными славами, г. Полевой нисколько не
хочот уступить, по крайней мере, в плодовитости, если не в
талцнте> и нашим туземным славам, и один совмещает в себе и
Ильина, и Иванова, и князя Шаховского. Словом, это Сума-
роков нашего времени, столь же многосторонний, плодовитый,
Дея'елы1ый и столь же даровитый, как и Сумароков семиде-
сятых годов прошлого столетия,— сей трудолюбивый отец рос-
сийского театра.
•Vlbi поступили бы очень несправедливо, если бы при этом
пеР^смотре современных драматических гениев забыли упомя-
ыУть о гг. Р. 3. и В. 3., с большим успехом подвизающихся
вслед за гг. Полевым и Ободовским на драматическом поприще.
Оба они люди с большими дарованиями и весьма деятельные;
но Первый больше классик, тогда как последний больше ро-
мантик Вообще, свежесть, легкость стиха, драматический
смысл преимущественно остаются за последним.х
11то касается до водевилистов и вообще переводчиков-пе-
РеДОлывателей и сочинителей мелких пьес,— их и не перечтешь
всех, Первое место между ними, бесспорно, принадлежит да-
ровитому артисту Александрийского театра г. П. Каратыги-
ну- В его водевилях бывает иногда то, что составляет Лучшее
достоинство водевиля — a propos,* и, вообще, они более, чем
все Другие водевили, похожи на русские водевили. Мы не ска-
жем; чтобы между множеством водевилистов Александрийско-
го тоатра не было хотя двух-трех человек не без некоторой сте-
пени дарования; но это уже неоспоримая истина, что водевиль
убил сцену и театр, и особенно водевиль, которого французское
содержание переделывается на русские нравы. Водевиль —
дитя французской жизни, французского юмора, французского
остроумия, легкого, но грациозного, игривого так, как шипу-
чая пена шампанского,— и потому мы слишком далеки от
этого педантизма, который удостоивает своего внимания толь-
ко одно важное и серьезное, а на всё легкое и веселое смо-
кстати (франц.).— Ред.
542
трит, как на пустяки. Мы не сравним самого лучшего француз-
ского водевиля с драмою Шекспира или трагедиею Шиллера;
но мы скорее пойдем смотреть порядочный водевиль, даже
просто забавный фарс, нежели посредственную трагедию: сме-
яться лучше, нежели зевать. Но водевиль или фарс пойдем мы
смотреть только в Михайловский театр, чтобы видеть в нем
французских актеров; насладиться этим ensemble* их игры,
исполненной такого вкуса и такого приличия, такого ума и
такой грации даже и тогда, как они играют какую-нибудь не
весьма богатую смыслом пьесу... Русский водевиль такая же
ансамблем (франц.).— Ред.
543
ложь, как водевиль английский или немецкий, потому что
водевиль есть собственность французского юмора. Он непере-
водим, как русская народная песня, как басня Крылова;1
наши переводчики французских водевилей переводят слова,
оставляя в подлиннике жизнь, остроумие и грацию.'Остроты
их тяжелы, каламбуры вытянуты за уши, шутки и намеки от-
зываются духом чиновников пятнадцатого класса. Сверх
того, для сцены эти переводы еще и потому не находка, что наши
актеры, играя французов, на зло себе остаются русскими,— точ-
но так же, как французские актеры, играя «Ревизора», на зло
себе остались бы французами. Повторим: водевиль — прекрас-
ная вещь только на французском языке, на французской сцене,
при игре французских актеров. Подражать ему так же нельзя,
как и переводить его. Водевиль русский, немецкий, англий-
ский — всегда останется пародиею на французский водевиль.
Недавно в какой-то газете русской было возвещено, что пока
де наш водевиль подражал французскому, он никуда не го-
дился; и как де скоро стал на собственные ноги, то вышел из
него молодец хоть куда — почище французского.2 Может
быть, это и так, только, признаемся, если нам случалось
видеть русский водевиль, который ходил на собственных но-
гах, то он всегда ходил на кривых ногах, и, глядя на него, мы
невольно вспоминали эти стихи из русской народной песни:
Ах, ножища-то — что вилища;
Ручища-то — что граблища!
Головища-то — что пивной котел!
Глазища-то — что ямища!
Губища-то — что палчища! 3
Русские переделки с французского особенно в большом
ходу: большая часть современного репертуара состоит из них.
Причина их размножения очевидна: публика требует пьес ори-
гинальных, требует на сцене русской жизни, быта русского
общества. Наши доморощенные драматурги на выдумки бед-
неньки, на сюжетцы не изобретательны: что ж тут остается
делать? Разумеется, взять французскую пьесу, перевести ее
слово в слово; действие (которое по своей сущности могло слу-
читься только во Франции) перенести в Саратовскую губернию
или в Петербург, французские имена действующих лиц пере-
менить на русские, из префекта сделать начальника отделения,
из аббата — семинариста, из блестящей светской дамы — ба-
рыню, из гризетки — горничную и т. п. Об оригинальных пье-
сах нечего и говорить. В переделках, по крайней мере, бывает
содержание, завязка, узел и развязка; оригинальные пьесы
хорошо обходятся и без этой излишней принадлежности дра-
матического сочинения. Как те, так и другие и знать не хотят,
544
что драма, какая бы она ни была, а тем более драма из совре-
менного общества, прежде всего и больше всего должна быть
верным зеркалом жизни современного общества'. Когда наш
драматург хочет выстрелить в вас,— становитесь именно на
то место, куда он целит: непременно даст промаха, а в против-
ном случае — чего доброго, пожалуй, и зацепит. Общество,
изображаемое нашими драмами, так же похоже на русское
общество, как и на арабское. Какого бы рода и содержания ни
была пьеса, какое бы общество ни рисовала она—высшего круга,
помещичье, чиновничье, купеческое, мужицкое, что бы ни было
местом ее действия — салон, харчевня, площадь, шкуна, со-
держание ее всегда одно и то же: у дураков-родителей есть
милая, образованная дочка; она влюблена в прелестного моло-
дого человека, но бедного — обыкновенно в офицера, изред-
ка, для разнообразия, в чиновника, а ее хотят выдать за како-
го-нибудь дурака, чудака, подлеца или за всё это вместе. Или,
наоборот, у честолюбивых родителей есть сын — идеал моло-
дого человека (т. е. лицо бесцветное, бесхарактерное); он влюб-
лен в дочь бедных, но благородных родителей, идеал всех
добродетелей, какие только могут уместиться в водевиле, обра-
зец всякого совершенства, которое бывает везде, кроме дейст-
вительности; а его хотят выдать замуж, то есть женить на той,
которую он не любит. Но к концу добродетель награждается,
порок наказывается: влюбленные женятся, дражайшие ро-
дители их благословляют, разлучник с носом — раек над ним
смеется. Действие развивается всегда так: девица одна, с книж-
кой в руке, жалуется на родителей и читает сентенции о том,
что «сердце любит, не спросясь людей чужих». Вдруг: Ах! это
вы, Дмитрий Иванович или Николай Александрович! Ах! это
я, Любовь Петровна или Ивановна, или иначе как-нибудь...
Как я рад, что застал вас однех/— Проговорив таковые слова,
нежный любовник целует ручку своей возлюбленной. Заметь-
те, непременно целует, иначе он и не любовник и не жених,
иначе не по чем бы и узнать публике, что этот храбрый
офицер или добродетельный чиновник — любовник или жених!
Мы всегда удивлялись этому неподражаемому искусству наших
драматургов так тонко и ловко намекать на отношения персо-
нажей в своих драматических изделиях... Далее: она просит
его уйти, чтоб не увидели папенька или маменька; он продол-
жает целовать ее ручку и говорить, что как он несчастлив, что
он умрет с отчаяния; но что, впрочем, он употребит все сред-
ства; наконец, он в последний раз целует ручку и уходит.
Входит «разлучник» и тотчас целует ручку раз и два, и три,
и более, смотря по надобности; барышня надувает губки и
сыплет сентенциями; маменька или папенька бранит и грозит
ей; наконец, к любовнику является на помощь богатый дядя,
35 Белинский, т. VIII
546
или разлучник оказывается негодяем: дражайшие соединяют
руки влюбленной четы, любовник нежно ухмыляется и, чтоб
не стоять на сцене по пустякам, принимается целовать ручку,
а в губки чмокнет; барышня жеманно и умильно улыбается и
будто нехотя позволяет целовать свою ручку... Глядя на всё
это, поневоле воскликнешь:
С кого они портреты пишут,
Где разговоры эти слышут?
А если и случалось им,
Так мы их слышать не хотим! г
Если верить нашим драмам, то можно подумать, что у нас
на святой Руси все только и делают, что влюбляются и замуж
выходят за тех, кого любят, а пока не женятся, всё руч-
ки целуют у своих возлюбленных. И это зеркало жизни, дей-
ствительности, общества!.. Пора бы, кажется, понять, что это
значит стрелять холостыми зарядами на воздух, 'сражаться с
мельницами и баранами, а не с богатырями! Пора бы, наконец,
понять, что это значит изображать тряпичные куклы, а не жи-
вых людей, рисовать мир нравоучительных сказочек, способ-
ный забавлять семилетних детей, а не современное общество!
Пора бы понять, что влюбленные (если они хоть сколько-ни-
будь похожи на людей), встречаясь друг с другом, всего реже
говорят о своей любви и всего чаще о совершенно посторонних
и притом незначительных предметах. Они понимают друг дру-
га молча,— а в том-то и состоит искусство автора, чтоб за-
ставить их высказать перед публикою свою любовь, ни слова
не говоря о ней. Конечно, они могут и говорить о любви,
но не пошлые, истертые фразы, а слова, полные души и значе-
ния, слова, которые вырываются невольно и редко...
Обыкновенно «любовники» и «любовницы» самые бесцвет-
ные, а потому и самые скучные лица в наших драмах. Это про-
сто куклы, приводимые в движение посредством белых ниток
руками автора. И очень понятно: они тут не сами для себя —
они служат только внешнею завязкою для пьесы. И по-
тому мне всегда жалко видеть артистов, осужденных злою
судьбою на роли любовников и любовниц. Для них уже боль-
шая честь, если они сумеют не украсить, а только сделать
свою роль сколько возможно пошлою... Для чего же выводят-
ся нашими драматургами эти злополучные любовники и лю-
бовницы? Для того, что без них они не в состоянии изобрести
никакого содержания, изобрести же не могут потому, что не
знают ни жизни, ни людей, ни общества, не знают, что и как
делается в действительности. Сверх того, им хочется посмешить
публику какими-нибудь чудаками и оригиналами. Для этого
546
они создают характеры, каких нигде нельзя отыскать, напа-
дают на пороки, в которых нет ничего порочного, осмеивают
нравы, которых не знают, зацепляют общество, в которое не
имеют доступа. Это обыкновенно насмешки над купцом, кото-
рый обрил бороду; над молодым человеком, который из-за
границы воротился с бородою; над молодою особою, которая
ездит верхом на лошадях, любит кавалькады; словом, над по-
кроем платья, над прической, над французским языком, над
лорнеткою, над желтыми перчатками. А какие идеалы добро-
детелей рисуют они — боже упаси! С этой стороны наша
комедия нисколько не изменилась со времен Фонвизина: глу-
пые в ней иногда бывают забавны, хоть в смысле карикатуры, а
умные всегда и скучны и глупы...
Что касается до наших трагиков — они представляют та-
кое же плачевное зрелище, как и комики1—они изображают
русскую жизнь с такою же верностию и еще с меньшим успе-
хом, потому что изображают историческую русскую жизнь в
ее высшем значении. Оставляя в стороне их дарования, ска-
жем, что главная причина их неуспеха — в ошибочном взгля-
де на русскую историю. Гоняясь за народностию, они всё еще
смотрят на русскую историю с западной точки зрения. Иначе
они и не стали бы в России до времен Петра Великого искать
драмы. Историческая драма возможна только при условии
борьбы разнородных элементов государственной жизни. Не-
даром только у одних англичан драма достигла своего высше-
го развития; не случайно Шекспир явился в Англии, а не в
другом каком государстве: нигде элементы государственной
жизни не были в таком противоречии, в такой борьбе между
собою, как в Англии. Первая и главная причина этого — трой-
ное завоевание: сперва туземцев римлянами, потом англо-са-
ксами, наконец, норманнами; далее: борьба с датчанами, ве-
ковые войны с Франциею, религиозная реформа, или борьба
протестантизма с католицизмом. В русской истории не было
внутренней борьбы элементов и потому ее характер скорее
эпический, чем драматический. Разнообразие страстей,
столкновение внутренних интересов и пестрота общества — не-
обходимые условия драмы: а ничего этого не было в России.
Пушкина «Борис Годунов» потому и не имел успеха, что был
глубоко национальным произведением. По той же причине
«Борис Годунов» нисколько не драма, а разве поэма в драмати-
ческой форме. И с этой точки зрения «Борис Годунов» Пушкина —
великое произведение, глубоко исчерпавшее сокровищницу
национального духа. Прочие же драматические наши поэты
думали увидеть национальный дух в охабнях и горлатных
шапках да в речи на простонародный лад и вследствие этой
чисто внешней народности стали рядить .немцев в русский
костюм и влагать им в уста русские поговорки. Поэтому наша
трагедия явилась в обратном отношении к французской псевдо-
классической трагедии; французские поэты в своих трагедиях
рядили французов в римские тоги и заставляли их выражаться
пародиями на древнюю речь; а наши каких-то немцев и фран-
цузов рядят в русский костюм и навязывают им подобие и
призрак русской речи. Одежда и слова русские, а чувства,
побуждения и образ мыслей — немецкий или француз-
ский...
Как современная наша драма, так и комедия и водевиль
вертятся на эффектах, конечно, весьма незатейливых и не-
винных, но тем не менее пустых и ничтожных.
В драме наши сочинители рассчитывают на патетическую
встречу отца с сыном, матери с дочерью, любовников, супру-
гов; эта внезапная встреча, это неожиданное признание
близости в людях, которые сперва сошлись, как чужие друг
другу, всегда сопровождаются объятиями, поцелуями, крика-
ми, охами, слезами, иногда даже обмороками. И подобные
эффекты всегда достигают своей цели: им аплодируют или вос-
торгаются, от них приходят в исступление. Комедия или во-
девиль (потому что теперь у нас это одно и то же) щеголяют
эффектами в другом роде, но столько же бесхарактерными.
В одной пьесе вы видите влюбленного молодого человека, ко-
торый притворяется сумасшедшим и воображает себя Ерус-
ланом Лазаревичем, чтоб сблизиться с предметом своей люб-
ви. Он скачет по сцене верхом на палочке, погоняя ее хлы-
стиком и обращаясь к ней, как к коню, с речами на манер бо-
гатырских русских сказок. И прочие лица пьесы так глупы, что
принимают его действительно за сумасшедшего и позволяю^
ему обмануть их. В этой же пьесе одно из действующих лиц
попадает в бассейн и, надев на голову железное ведро, поет
арию богатырской головы из оперы «Руслан и Людмила»,
а публика смеется и аплодирует. * О достоинстве куплетов нече-
го и говорить. Скажем только, что они, по воле публики, поют-
ся по два и по три раза.
Тепзрь нам следовало бы изложить содержание замечатель-
нейших произведений новой драматической литературы; но это
завело бы нас слишком далеко: предмет так обширен и так ин-
тересен, что никогда не поздно будет изложить его в особой
статье. И потому теперь мы ограничимся только поименованием
этих пьес, петербургской публике известных по Александрий-
скому театру, а провинциальной публике — по «Репертуару и
пантеону» г. Песоцкого,— пьес, которые могут служить луч-
шею характеристикою Александрийского театра, потому что
все они более или менее благосклонно приняты его публикою и
благополучно, с полным успехом разыграны его артистами.
548
Всех, конечно, пересчитывать мы не будем; но вот замечатель-
нейшие: «Д о н и а Луиза, инфанта п о р т у г а л ь-
с к а я, историческая драма в пяти действиях, & стихах, с хо-
рами и танцами (сюжет взят из повести г-жи Рейбо)».— Первое
действие комедии: «Новый Недоросл ь» (знаменитое'
произведение г. Навроцкого).— «Александр Македон-
ский, историческое представление, в пяти действиях в сти-
хах, с хорами и военными маршами. Действие 1-е: Два
царя. Действие 2-е: Победитель. Действие 3-е: Ама-
зонская царица. Действие 4-е: Мать и сын. Дей-
ствие 5-е: Падение Персиды. Действие происходит в
Персии, за 330 лет до Р. X. (когда были в обычае пажи и в употре-
блении турецкие барабаны). Акты первый и второй при ки-
ликийских ущелиях; акт третий в Вавилоне; акт четвертый:
519
1-я сцена в Вавилоне, 2-я в пещере, близ Экбатаны; акт пятый:
1 и 2-я сцены в Персеполе, 3-я на границе Бактрианы». —«Ни
статский, ни военный, не русский и не
француз, или Приезжий из-за границы.
Романтическая (!) шутка-водевиль в одном действии».'—«С а-
ардамский корабельный мастер, или Нет
имени ему», оригинальная комедия в двух действиях,
российское сочинение. — «Сбритая борода вопре-
ки пословице: не верь коню в поле, а жене в воле.
Оригинальная комедия в трех действиях».— «Б о я р с к о е
слово, или Ярославская кружевница. Дра-
ма в двух отделениях; содержание первого акта заимствовано
частию из французской пьесы». — «Кум И в а н, ориги-
нальная русская быль в двух отделениях».—«Ш кунаНюкар-
л е б и. Исторический анекдот времен Петра Великого, в
двух действиях».— «Костромские леса, русская быль
в двух действиях, с пением». — «Современное б о р о-
д о л ю б и^Г. 'Оригинальная комедия в трех отделениях». —
«Князь Серебряный, или Отчизна "и любовь.
Оригинальная драма в четырех действиях, в стихах». —
«Отец и дочь. Драма в пяти действиях, в стихах, пере-
деланная с итальянского». — «Елена Глинская. Дра-
матическое представление». — «Христина, королева
шведская, драма в трех действиях, переделанная с не-
мецкого».— «Царь Василий Иванович Шуй-
ский, или Семейная ненависть. Драматическое
представление в пяти действиях, с прологом, в стихах». —
«С в я т ос лав. Драматическое представление в четырех кар-
тинах, в стихах». — «Великий акте р, или Любовь
дебютантки. Драма в трех действиях и пяти отделе-
ниях. Действие 1-е, отделение 1-е: Театральный лам-
повщик и цветочница. Действие 2-е, отделение
2-е: Гамма страстей. Действие 3-е, отделение 3-е:
Театральный буфет. Отделение 4-е: Уборная
актрис ы. Отделение 5-е: Представление Лира
наДрюриленском театре».— «Жены наши пропали!
или Майор Bon Vivant». *—«Комедия о войне Фе-
д о с ь и С и д о р о в н ы с китайцами. Сибирская сказка, в двух
действиях, с пением и танцами. Действие 1-е: Русская удаль.
Танцевать будут: т. Пишо и г-жа Левкеева по-казацки. Дей-
ствие 2-е: Китайская храбрость. Танцевать будут:
гг. Шамбурский, Свищев, Тимофеев, Волков и Николаев —
по-китайски. В 1 и 2-м действии хор песенников будет петь
национальные песни». — «Людмила, драма в трех отде-
* весельчак, жуир [франц.).— Ред.
ооО
лениях, подражание немецкому (Lenore), составленная из бал-
лады В. 'А.Жуковского, с сохранением некоторых его стихов».—
«Русская бояр ьГн" я XVII столетия. Дра-
матическое представление в одном действии, с свадебными пес-
нями и пляскощ, — «Еще Руслан и Людмила,
или Новый дом сумасшедших. Шутка-водевиль
в одном действии». — «Заложение Петербурга.
Русская драматическая быль в двух действиях». — «В о л-
шебный боченок, или Сон наяву. Старинная
немецкая сказка в двух действиях». — «Русский моряк.
Историческая быль». — «Ж ила-была одна собака.
Водевиль, перев. с французского». — «Новгородцы,
драматическое представление в пяти действиях, в стихах».—
«Сигарка. .Комедия в одном действии».
Довольно! Всех не перечтешь! Просим читателя обратить
особенное внимание на название этих пьес: его мысли откроет-
ся целый новый мир! Об одних этих цазваниях можно было бы
написать целую статью. Даже в переводных пьесах честь изоб-
ретения этих остроумных, затейливых и заманчивых названий
принадлежит российским сочинителям. Так, например, по-фран-
цузски пьеса называется просто: «Maitre d'ecole»; по-русски
она титулуется: «Школьный учитель, или Дураков учить, что
мертвых лечить». Какая-то французская пьеса переложена на
русские нравы под остроумным названием: «Что имеем, не
храним, потерявши плачем».г Известная французская пьеса —
«Le Mari a la campagne,* переведена под названием: «Дома
ангел с женой, в людях смотрит сатаной».2 Таких примеров
доморощенного остроумия в названии пьес множество; но мы
думаем, что и этих довольно, чтоб видеть, что такое наша
драматическая фабрика: ведь фабрики всегда узнаются по
штемпелю...
Но самая дурная сторона этих драматических фабрикации
состоит в том, что они убивают сценическое искусство. Драмати-
ческие пьесы, представляющие действительность и характеры,
невольно приучают даже посредственного актера изучать не
только роли, которые он должен играть, но и жизнь и действи-
тельность. Но наши трагедии, драмы, драматические представле-
ния, комедии и водевили имеют в предмете не изображение
действительности и характеров, а сценические эффекты в ме-
лодраматическом или забавном, смешном роде. Действующих
лиц в этих пьесах нет, нет людей, нет характеров,— и артист,
даже самый даровитый, поневоле привыкает играть их без уче-
ния, без размышления и обдуманности, на один и тот же лад.
Он хочет или поражать ужасом, или смешить, во что бы ни
* «Муж в деревне» (франц.).— Ред.
551
стало. И как винить его за это? — Этого от него требуют наши
драматурги, за это публика награждает его рукоплес-
каниями. О верном изображении жизни, о характерах никто
и не думает. Является на сцену Каратыгин — публика Але-
ксандрийского театра уже знает, что ей должно восторгаться;
является Мартынов — она знает, что ей должно смеяться;
удивительно ли после этого, что артисты волею или неволею
привыкают, наконец, видеть в своей профессии ремесло и что
выучить наизусть роль для многих из них значит — изучить
се... Искусство падает, таланты сбиваются, драматический
театр превращается в механический театр,— что, однако, не
мешает публике быть довольною драматургами и актерами и
драматургам и актерам — публикою. А коли все довольны —
чего же больше?..
В статье «Петербург и Москва» было замечено, что в Петер-
бурге средние сословия помешаны на большом свете и хорошем
тоне.1 Эту страсть к светскости они переняли в театре, — и
мы нарочно выписали здесь множество названий пьес, играе-
мых на сцене Александрийского театра, чтоб познакомить
наших читателей с тоном, царствующим в его сфере... Чтоб
высказать всё, что касается до этого предмета, мы должны при-
бавить, что как артисты, так и публика Александрийского
театра не очень высокого понятия о драматическом таланте
Гоголя — и это преимущественно по причине резких выраже-
ний, которыми преисполнены комедии Гоголя и которых не
может выносить «бонтонность» партизанов Александрийского
театра... При этом не худо заметить, что на сцене Александ-
рийского театра пьесы Гоголя действительно кажутся более
фарсами, нежели комедиями. И вот почему «Женитьба» Гого-
ля пала решительно при первом ее представлении, так что в
последний приезд Щепкина петербургская публика приняла
эту пьесу как бы новую, неизвестную ей и встречала веселым
смехом и живыми рукоплесканиями почти каждое слово этой
комедии... Но для этого нужно было, чтоб в ней роль Кочка-
рева играл Щепкин и чтоб имя этого артиста привлекло в те-
атр не одних только присяжных посетителей Александрийско-
го театра... И как дивиться, что петербургские артисты (за
исключением только одного г. Мартынова) не знают надлежа-
щей манеры для ролей, созданных Гоголем: они привыкли к
ролям водевильным, в которых нет оригинальности, нет жиз-
ни, нет правдоподобия и истины, нет характеров, к ролям ку-
кольным, марионеточным?.. Но в Москве, где публика до того
разнохарактерна, что не составляет собою публики, и где
рассуждают и заботятся больше об искусстве, нежели о хоро-
шем тоне и большом свете, в Москве пьесы Гоголя играют пре-
красно. Кроме Щепкина, о котором нечего говорить, каков он
552
в роли городничего, роль почтмейстера прекрасно выпол-
няется г. Потанчиковым, роль судьи — г. Стедановым, роль
Осипа — г. Орловым. Но в Москве и многое играется иначе,
чем в Петербурге. Так, например, в Петербурге незаметно, без
шума упала прекрасная пьеса «Восемь лет старше», а в Моск-
ве она была принята отлично, сколько по ее действительному
достоинству, как хорошей драмы, столько и по прекрасной
игре Щепкина в роли доктора и г. Самарина в роли героя этой
пьесы.
В заключение нашей статьи повторим, что в Петербурге
есть театральная публика, а в Москве ее пока еще нет. Это
важное преимущество со стороны Петербурга, потому что
вкус его публики может и даже необходимо должен со време-
нем измениться, и когда настанет этот благодетельный перс-
лом, петербургский театр будет иметь публику не только
образованную, но и единственную публику, которая будет
как бы одно лицо, один человек. Но что касается до пишуще-
го эти строки,—в ожидании этого вожделенного времени он
желал бы ходить в московский Петровский театр, где больше
артистов, нежели гениев, где актеры богаче чувством, нежели
искусством,— отчего и играют иногда тем с большим искус-
ством и успехом,— где актеры с особенною любовию участвуют
в пьесах Гоголя и где публика требует от пьес больше творче-
ства и смысла, а от актеров больше одушевления и искусства,
нежели «высшего тона»; где каждый судит по-своему, а все,
никогда не соглашаясь друг с другом об одном и том же пред-
мете, несмотря на то, очень часто равно бывают близки к ис-
тине... г
108. ПЕТЕРБУРГСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.х
Выражения: петербургская литература, московская лите-
ратура совсем не так неуместны и произвольны, как обыкно-
венно думают те, которые признают только русскую литера-
туру. Конечно, нет спора, что такие писатели, как Ломоносов,
Державин, Фонвизин, Карамзин, Дмитриев, Крылов, Батюш-
ков, Жуковский, Пушкин, Грибоедов, Лермонтов, Гоголь,
принадлежат России, а отнюдь не Петербургу и не Москве,
и должны называться русскими, а не петербургскими или
московскими писателями. Прошло уже то время, когда обе
наши столицы считались между собою писателями, каждая
усиливаясь присвоить себе знаменитого писателя, и когда
Москва печатно доказывала, что такой-то поэт воспитывался
в ней, а Петербург отвечал, что этот поэт родился и провел в
нем большую часть своей жизни. Что за вздор! И. А. Крылов
по преимуществу гражданин Петербурга, русского города,
основанного на немецкой земле и наполовину наполненного
немцами и преисполненного иноземными обычаями; а между
тем, укажите на другого писателя, который бы и родился, и
вырос, и жил, и умер в Москве, и больше Крылова был бы на-
роден, больше Крылова был бы русский писатель. Все другие
писатели, по большей части, равно принадлежат и Петербургу
и Москве: один родился в Петербурге, но воспитывался в Москве,
другой жил и писал и в Петербурге и в Москве; многие, родив-
шись и проведя детство в провинции, окончательно воспиты-
вались, жили и писали то в Петербурге, то в Москве. Лермон-
тов, например, родился и провел свое детство в Пензенской
губернии;2 потом учился в Московском университете и, не окон-
чив в нем курса наук, перешел в Петербург, в Школу гвардей-
ских подпрапорщиков. Пушкин родился в Псковской губер-
нии, воспитывался в Петербурге и жил большею частию в нем
же; но это не мешало ему ни знать, ни любить «родной
Москвы», как называл он ее. 3
Со всем тем нельзя не признать, что и на великих писате-
лей имеет влияние исключительное гражданство той или дру-
гой столицы. Поэт, который более сжился бы с нравами
554
московскими и менее был бы гражданином Петербурга, чем
Пушкин, или не написал бы «Онегина», или написал бы его
иначе. Многие из замечательнейших пьес Гоголя показывают, что
этот писатель провел в Петербурге одну из самых свежих и
впечатлительных эпох своей жизни. Печать Петербурга вид-
гна на большей части его произведений, не в том, конечно,
смысле, чтоб он Петербургу обязан был своею манерою писать,
но в том смысде, что он Петербургу обязан многими типами со-
зданных им характеров. Такие пьесы, как «Невский проспект»,
«Записки сумасшедшего», «Ное», «Шинель», «Женитьба», «Ут-
ро делового человека», «Разъезд», могли быть написаны не
только человеком с огромным талантом и гениальным взгля-
дом на вещи, но и человеком, который при этом знает Петер-
бург не по наслышке. Вообще жизнь в Петербурге много спо-
собствует развитию юмористического и сатирического направ-
ления великих талантов. «Горе от ума» хотя и посвящено
изображению Москвы, однако могло быть написано опять-таки
петербургским человеком. Скажем более: даже в жестком,
холодно безотрадном и -страстно ироническом колорите поэзии
Лермонтова мы видим признак того, что лучшие годы поэта
были проведены в Петербурге. Если бы эти писатели про-
вели большую часть своей жизни, особенно свою молодость,
в Москве, можно не без основания предположить, что в их
произведениях было бы больше мягкости и спокойствия, боль-
ше положительных, нежели отрицательных элементов, а по тому
самому меньше глубины и силы. Здесь опять является во всей
своей резкости разница обеих столиц и их противоположное
значение.
Если преимущественное гражданство того или другого го-
рода может иметь такое влияние на произведения великих
талантов, которых назначение быть представителями нацио-
нального духа,— то из произведений талантов обыкновенных еще
более видно, к какому из двух городов принадлежат эти та-
ланты. В этом отношении существование петербургской и мос-
ковской литературы еще менее подвержено сомнению, нежели
существование русской литературы. Литературу какого-ни-
будь народа должно искать не в одних только произведениях
великих талантов, но и в общей ежедневной производительно-
сти всех ее великих талантов, это итог литературы, чистый
приход ее, за вычетом расхода, последний результат ее внут-
ренних процессов. Мир журналистики обыкновенно почти ни-
чего не представляет для таких итогов, потому что все произ-
ведения необыкновенных талантов, помещаемые в журналах,
потом издаются особо, а всё остальное в журналах имеет ин-
терес современный, следовательно, относительный. И, однако ж,
:э.то нисколько не отрицает влияния журналов на ход
555
общественного образования *Г просвещения, а следователь-
но, и их важности. И потому журналистика составляет важную-
сторону всякой литературы. Обыкновенные таланты, часто*
столь неважные в глазах потомства, весьма важны для сво-
их современников: они имеют на них большое влияние, потому
что служат посредниками между толпою и гениальными писа-
телями, приближая новые идеи, порождаемые великими пи-
сателями, к понятию масс.
С этой точки зрения на литературу вообще разница между
петербургскою и московскою литературою довольно велика.
В статье «Александрийский театр» мы старались показать,
чем отличается театральная петербургская публика от теат-
ральной московской публики: почти то же различие сущест-
вует и между читающею публикою в обеих столицах.1 В Петер-
бурге вообще читают больше, чемв Москве, так же как и в
театр ходят больше, чем в Москве. В смысле общественного-
прогресса в этом отношении преимущество остается за Петер-
бургом; но искусству и литературе, особенно в настоящее вре-
мя, от этого выгоды немного. В Петербурге все читают. Мы не
имеем нужды объяснять, что мы разумеем под словом все: кому
не известно, что Петербург весь состоит из служащего народа,
за которым неслужащих не видно, следовательно, Петербург
весь состоит из людей «образованных». И в самом деле, трудно-
было бы найти в Петербурге человека, который, нося фрак
и умея читать по-русски, не читал бы, например, «Северной
пчелы» и «Репертуара». В Москве не так: там одни ровно ни-
чего не читают (за исключением «Прибавлений к „Московским
ведомостям" и разве, чтобы уж не даром платить за них день-
ги,— передних статей), а другие всё читают. Число первых
огромно, громадно в сравнении с числом вторых. Зато между
последними в Москве очень много людей, которые знают, что
и для чего читают они, и которые чтением занимаются, как де-
лом. В Петербурге чтение — образованный обычай, плод ци-
вилизации. Кому не известно, что в Европе газеты составляют
необходимость каждого грамотного человека и что эта необ-
ходимость проистекает из публичности, составляющей основу
европейской жизни? Но кому также не известно, что в Европе —
читать газеты совсем не значит заниматься чтением? Там
читают газеты, чтобы каждый день узнать, что' делается на
божьем свете, как у нас читают газеты, чтоб знать о производ-
ствах и подрядах. Следовательно, в Европе газета есть вес-
товщик, почтальон, который всех заставляет читать, но кото-
рого никто не считает книгою. И между тем точно так боль-
шинство петербургской публики читает и газеты, и журналы,,
и стихи, и романы. Всё, что наделает своим появлением боль-
шого шума,— всё то петербуржцу непременно надобно прочесть—
556
'без того он не уснет спокойно. «Парижские тайны»
•Эжена Сю, как известно, наделали на свете страшного шуму,—
и Петербург прочел их и по-французски, и по-русски и
остался в полной уверенности, без малейшего сомнения, что эта
сказка — беспримерно великое художественное произведение.
Если бы в то же время в Петербурге прочли действительно
прекрасное произведение, французское или русское, но кото-
рое не нашумело своим появлением,— Петербургу и в го-
лову не вошло бы, что он прочел прекрасное произведение.
Петербург любит читать всё новое, современное, животрепе-
щущее, о чем все говорят; поэтому он читает почти всё, что по-
является во французских книжных лавках и в русских журна-
лах. Старых писателей Петербург очень уважает, если они
общим голосом признаны знаменитыми писателями, но не
читает их вовсе, так же как и старых книг: ему некогда, он
занят новым—от утренних афиш и фельетона «Северной пчелы»
до последнего вновь появившегося романа, повести или дра-
мы. Петербуржцам, занятым службою, визитами, прогулками
по Невскому, вечерами, клубами, театрами и концертами,
петербуржцам некогда думать и отличать самим истинно хо-
рошее от посредственного и дурного в литературе: и по-
тому петербуржцы очень любят руководствоваться сужде-
ниями заслуженных авторитетов, от своих начальников
до знакомых критиков и рецензентов включительно. Автори-
тет критика в Петербурге приобрести не так-то легко, как
думают: для этого надо сделаться или начальником, или печа-
тать свое имя на разных изданиях или в разных изданиях,
по крайней мере, лет двадцать, чтобы глаза всех примелька-
лись к нему, как к вывеске, счастливо помещенной на край-
нем доме многоугольной улицы, которой не минуешь, куда бы
ни шел. Это разумеется об авторитетах великих: маленьким
авторитетом легко сделаться всякому фельетонисту, всякому
рецензенту, но только в своем кружке, между своими прияте-
лями. Оно, коли хотите, публика небольшая, зато преданная и не
сомневающаяся в своем сочинителе, с которым она часто и
ест и пьет вместе! Что касается до больших авторитетов, от
них требуется если не чина большого, то чести быть издателем
журнала или газеты, имеющих большой ход, или по крайнее
мере чести быть главным сотрудником по части критики в та-
ком журнале или в такой газете. Внешний успех тут всегда—
доказательство ума, знания, таланта и беспристрастия. Но
не этим только всё оканчивается; есть и еще условие, и притом
весьма важное, для приобретения авторитета в качестве крити-
ка. Мы сейчас объясним его: пока журналист или критик еще
свеж и нов в его идеях, на него смотрят недоверчиво, как на
выскочку, который захотел быть умнее всех, спорить против
557
того, в чем решительно все убеждены. Подобное направление
здесь приписывается не убеждению, не самобытному взгляду,
не страстной любви к истине, но' пристрастию, неблагона-
меренности и другим непохвальным чувствам. По когда лите-
ратурные идеи, распространенные этим журналистом или
критиком, уже утвердятся в обществе и сделаются общими ходя-
чими местами, раны оскорбленных ими самолюбий за давно-
стию лет залечатся, и журналист-критик начнет сам со славою
и успехом подвизаться в сочинениях такого же сорта, какие
некогда беспощадно преследовала его критика, вооруженная
умом и вкусом,— тогда, о! тогда он авторитет несокрушимый,
незыблемый, и ему верят на слово!.. В Петербурге сейчас же
готовы поверить статье и такого критика, который не только
безызвестен в Петербурге, но еще и напал на петербургский ав-
торитет; но для этого необходимо нужно, чтоб статья надела-
ла большого шуму между бесчисленным множеством чиновных и
литературных авторитетов и авторитетиков. Если в Петербур-
ге выйдет книга, о которой не отозвался ни один критический
авторитет, тогда верят первой рецензии, кем бы ни была она
написана. Книга в ходу, все хвалят, все превозносят ее; но
лишь появилась статья авторитета — книга гибнет — ее все
бранят. В полемических перестрелках Петербург всегда ве-
рит тому, кто сделал последний выстрел, хотя бы и холостым
зарядом. Между писателями в Петербурге так же есть свои
авторитеты, как и между журналистами и критиками. Из та-
ких можно особенно указать в прозе на Марлинского, в сти-
хах на г. Бенедиктова. С некоторого времени эти авторитеты
уже не у всех на языке, но это не столько от усилий крити-
ки, сколько оттого, что первый принадлежит уже к старым
писателям, а второй давно уже ничего не пишет.х Зато Гоголь
никогда не имел чести быть авторитетом в Петербурге; мало
того: в Петербурге сочинений Гоголя не любят и его как авто-
ра считают наравне с Польде Коком за то, что верно копирует
только низкую природу,2 а петербургская публика средней
руки больше всего ценит в писателе изображение сильных стра-
стей на манер Марлинского и хороший тон вроде того, кото-
рый блестит в бесподобных творениях ее сочинителей, на-
бравшихся хорошего тона в Клубе соединенного общества.а
Но из этого отнюдь не следует, чтоб в Петербурге Гоголя я&
читали, как и везде на Руси. Гоголь пользуется в Петербурге
исключительною и, по нашему мнению, самою завидною, са-
мою великою славою: чем больше его бранят, тем больше его-
читают. Конечно, и в Петербурге, как и везде на Руси, най-
дется несколько людей, глубоко понимающих и глубоко ува-
жающих талант Гоголя (и Петербург не без исключений в-
этом роде)] но большинство судит о нем так, как судят о нем
558
в Петербурге «почтенные» люди, т. е. люди' известных лет и
уже в чинах. Поэтому есть надежда, что, когда теперешнее мо-
лодое поколение Петербурга сделается уже пожилым и «поч-
тенным» поколением, следовательно, приобретет право сметь
свое суждение иметь,г .мнение большинства будет решительно
в пользу Гоголя, отчего, впрочем, эстетическая образованность
общества не слишком двинется вперед. Это оттого, что всякий
петербуржец знает не только имя Байрона, но и то, что это
поэт мрачный и сатанинский; петербуржец охотно готов при слу-
чае отпустить несколько громких фраз во изъявление своего
высокого уважения к колоссальному гению Шекспира, с ко-
торым он познакомился в Александрийском театре. Петербурж-
ца нельзя удивить никаким именем известного автора, никаким
названием известного сочинения, словом, никакою знамени-
тостию: он всё знает, хотя и ничем этим не занят внутренно, и
ни о чем этом спорить не будет. Если бы он и заспорил с вами
о чем-нибудь, он в оправдание своего мнения скажет вам,
что ведь все так думают, а потом прибавит из вежливости, что,
может быть, и вы правы. И в самом деле, из чего спорить, из
чего горячиться: ведь обо всех этих Байронах и Шекспирах он
взял готовые мнения или своего начальника, или другого ка-
кого-нибудь почтенного человека, или знаменитого критиче-
ского авторитета, или, наконец, своего приятеля-фельетони-
ста. С него довольно, что он всё знает, обо всем имеет понятие
и что, следовательно, он человек «образованный», а в этом
состоит главное его честолюбие.
В Москве совсем иначе. Там очень часто даже под платьем
хорошего фасона можно встретить самое невинное, самое бла-
женное неведение обо всех вещах, касающихся до учености
и литературности. Я очень люблю и очень уважаю таких лю-
дей и готов говорить с ними только о том, о чем они сами лю-
бят говорить, хотя бы это было о новооткрытых и вернейших
средствах вырощать волосы на плешивой голове и в короткое
время сделать себе блестящую служебную карьеру. Если бы
один из тех господ заговорил со мною о литературе, я почув-
ствовал бы смертельную тоску... Зато там очень часто можно
встретить людей, которые говорят о Байроне и матеръях
сажных2 не с чужого голоса, потому что знают и понимают,
о чем говорят,— людей, которых не собьешь с толку никаким
авторитетом и ничьим мнением. Там нередко можно Естретить
людей, которые рассуждают странно, коли хотите, даже лож-
но, но зато по-своему, как они сами понимают дело, а не как
понимает его господин такой-то или этакий. И это мне нра-
вится больше, нежели способность говорить обо всем, чего не
знаешь и чем не интересуешься, и способность соглашаться
со всеми. Что же касается до вралей и чудаков разного рода —
559
где их нет?— И если Грибоедов в Москве отыскал Репети-
лова, то Гоголь в Петербурге нашел Ивана Александровича
Хлестакова. В Москве авторитеты уважаются гораздо меньше
не только истины, но и каждого личного убеждения. Старые
имена гораздо меньше возбуждают к себе доверия,- нежели
вновь появляющиеся молодые дарования. Слова: выписался,
отстал, совершенно неизвестные в Петербурге, в Москве в
большом ходу, к крайнему огорчению пожилых гениев.
В Москве есть свои авторитеты, утвердившиеся за давностию
лет,— люди, из которых один в двадцать лет написал пяток
повестей, другой — десятка два фразистых стихотворений,
ы т. п.1 Но это — авторитеты между собою, авторитеты, ко-
торые сами же составляют и свою публику, хваля друг друга
чрез третье лицо, которое, в ожидании такого же фимиама и
себе, верно передает похвалы по принадлежности. Настоящая же
публика судит там об этих «знаменитостях» по-своему, не
справляясь с их мнением о самих себе. Мы уже имели случай
заметить, что Московский университет дает особенный колорит
читающей московской публике, потому что его члены, и уча-
щие и учащиеся, составляют истинный базис московской пуб-
лики. Поэтому в Москве больше, нежели где-нибудь в России,
молодых людей, способных принадлежать наукел литературе.
Значительная часть учителей, переводчиков, журнальных со-
трудников, равно как и служащих по гражданской части в Пе-
тербурге, переселенцы из Москвы. Оно и не мудрено: по лите-
ратуре, как и по службе, Москва не представляет достаточно
обширного поприща деятельности для желающих что-нибудь
делать. И потому те, которые лучше хотят «делать ничего»,
нежели «ничего не делать», спешат переселиться из Москвы
в Петербург, боясь из людей, способных к делу, превратиться
в людей, способных только говорить о деле.
В Петербурге литераторами делаются случайно,— не по
призванию, не по страсти, даже не по способности, а по бед-
ности и обстоятельствам. В Петербурге много периодических из-
даний, и есть хоть какая-нибудь книжная торговля: стало
быть, нужны пишущие руки, и они вербуются, где бог послал.
Какой-нибудь юный департаментский чиновник, никогда не
думавший сделаться сочинителем, потому что он никогда не
был и читателем, знакомится нечаянно с каким-нибудь сочини-
телем, фельетонистом, рецензентом и в короткое время позво-
ляет ему убедить себя, что и он может быть сочинителем не
хуже другого. Чиновник сперва пишет в фельетонах о порт-
ных, цигарочных и помадных лавочках, потом начинает пу-
скаться в суждения о русской литературе, а наконец, и сам
пишет повести, водевили, даже драмы и романы: ведь это так
легко! В Петербурге литературная известность дешевле па-
660
реной репы: стоит только поработать посходнее в какой-нибудь
газете, похожей на корзину, в которую всякий может сбра-
сывать, что ему угодно, или безвозмездно потрудиться в каком-
нибудь журнале, который с каждым годом теряет по сотне
подписчиков,— и хозяин этой газеты сейчас же объявит вас
молодым литератором, подающим о себе блестящие надежды,
а хозяин убогого и юродивого журнала сейчас же произведет
вас в гении, хотя бы вы и просто способным на что-нибудь
человеком никогда не были. От вас потребуют только навыка
выражаться общими местами современной журналистики —
навыка, который приобрести гораздо легче, нежели поря-
дочно выучиться грамоте. Оттого литераторов в Петербурге —
тьма-тьмущая. Потом от вас потребуют, чтобы вы хвалили и
прославляли своих и бранили чужих. Этому выучиться тоже
легко. В Москве, если вы рецензент или критик и нападаете
на сочинения какого-нибудь писателя,— в Москве не только
публика, но и сам этот писатель может понять, что вы дей-
ствуете так не по личному предубеждению, не по низким рас-
четам, а по убеждению, может быть, ошибочному, но тем не
менее искренному и честному. В Петербурге этого решительно
не понимают. «Что я ему сделал? За что он меня обругал?»—
говорит тот сочинитель, о книге или статье которого вы ото-
звались неблагосклонно.— «Я его всегда хвалил; да из чего
и ссориться нам: ведь я пишу совсем в другом роде, нежели
в каком он пишет, и мешать ему не могу». Любовь к истине,
святость ^убеждения, способность оскорбляться книгою или
статьею за оскорбление, нанесенное ею эстетическому чувству
или здравому смыслу,— обо всем этом почти никто и не хочет
знать. И между тем, в Петербурге нет ни одного писаки, кото-
рый бы не толковал больше всего о добросовестности, благона-
меренности, любви к науке и усердии к успехам русской лите-
ратуры, и часто об этом громче других кричит иной сотрудник,
переменивший несколько хозяев и каждому из них изменив-
ший по нескольку раз. В Москве пишущие люди щекотливы
в деле их убеждений и их репутации. Оскорбленный вами пе-
чатно, московский литератор не подружится потом с вами за
бутылкою шампанского. Непамятозлобивость и вообще спо-
собность прощать врагов при первой выгоде сделать это
есть одна из самых замечательных добродетелей петербург-
ских литераторов. В Москве люди противоположных убежде-
ний не любят сходиться между собою даже и в простых житей-
ских отношениях. И, по нашему мнению, источник подобного
поведения столь же похвален, сколько его крайность может
заслуживать порицания. Эту привычку некоторые из москов-
ских литераторов сохраняют и в Петербурге,— и зато здесь
смотрят на них, как на нравственных чудовищ и уродов,
36 Белинский, т. VIII cni
потому что здесь важны только отношения, а отнюдь не убеж-
дения.
В Петербурге книги издаются красивее, чем в Москве.
Петербургский романист пятнадцатого класса пишет всё «не-
которые черты» из жизни великих людей, и честь быть героями
его романов предоставляет только Наполеону, Фридриху П-му
ит. д.1 Московский писака изображает в своих романах семей-
ную жизнь, где рисуются он и она, проклятые места и тому
подобные штуки,2 или описывает поколебание татарского вла-
дычества в Сокольниках, подвиги Таньки-разбойницы в Марьи-
ной роще.3 Петербургский писака, никогда не видавший даже
прихожей порядочного дома, изображает в своих романах и
повестях высший свет и хороший тон, аристократов и жизнь,
как она есть. 4 Московский писака рисует разгулье купеческих
сынков в Марьиной роще и описывает козла-бунтовщика. Б
Видите ли, какая разница даже и между писаками обеих сто-
лиц! Фельетонистов и рецензентов в Москве мало, потому что
газет там вовсе нет, журналов — тоже. В Петербурге
фельетонисты и рецензенты составляют особенный и много-
численный цех. Вообще, кто хочет познакомиться короче с харак-
тером петербургских писак средней руки,—тому советуем внима-
тельнее прочесть не-повесть г. Панаева «Тля» и его же «Фелье-
тониста». Со временем мы представим в нашем издании статью
под названием: «Литературщики и книжных дел мастера»,
в которой будут раскрыты тайны и любопытные явления мел-
кого петербургского литературного и книгодельнога мира.6
Новые журналы теперь также принадлежат исключительно
Петербургу,—как новые идеи и направления всегда принад-
лежали Москве. Но до 1834-го года Петербург был беден и
журналами, тогда как Москва была центром журнальной дея-
тельности. Впрочем, ее упадок в Москве очень понятен. Моск-
ва — умеет мыслить и понимать, но за дело браться она не
мастерица,— по крайней мере, в литературной сфере. Многие
с насмешкою говорят об аккуратности, с какою выходят в по-
ложенное время книжки петербургских журналов; но как бы ни
смеялись над этим, а это всё-таки — не порок, а достоинство.
В продолжение каждого полугодия выдавать вдруг и первые
книжки за этот год и последние книжки за прошлый, а иногда (что
нередко случалось в Москве) и предпрошлый год,— это ни на что
не похоже. И, между тем, в Москве не было ни одного журна-
ла, который бы издавался аккуратно. Причина этого та, что
москвичи до сих пор верны допетровской старине и любят всё
делать и на авось и с прохладою. Они не привыкли еще думать,
что и в деле литературы есть своя житейская, чернорабочая,
практическая сторона, без знания которой и на идеях недале-
ко уедешь, и которая требует своего рода таланта. В Москве
662
журналы издавались — как бы сказать? — как-то патриар-
хально. Плата за сотрудничество и за статьи там считалась
чем-то странным, исключительным, даже несовместным с до-
стоинством литературной культуры, — хотя подобное ры-
царское убеждение нисколько не мешало издателям пользо-
ваться доходами от их изданий. В Москве издавался старейший
и, до 1825-го года, лучший русский журнал — «Вестник Ев-
ропы», основанный Карамзиным в 1802-м году, который после
Карамзина издавался Жуковским, то вместе, то попеременно с
Каченовским, а потом совершенно перешедший в руки последне-
го.1 Но самое цветущее время московской журналистики было
от 1825 до 1830-го года включительно: в этом году прекратилось
вдруг несколько изданий — «Вестник Европы», «Московский
вестник», «Атеней», «Галатея», чтобы воскреснуть с 1831-го года
под именем «Телескопа». Но хотя этот журнал и соединил
в себе труды почти всех лиц, участвовавших в тех четырех жур-
налах, однако он не умел, как бы мог, овладеть вниманием пуб-
лики, число его подписчиков не переходило за заветную черту
одной тысячи, и потом он медленно исчах.2 Впрочем, самый
лучший журнал того времени—«Московский телеграф», славив-
шийся, между прочим, и огромным числом подписчиков, никогда
не имел их более тысячи пятисот, а большею частию держал-
ся на тысяче двухстах. Все эти журналы издавались в небольших
форматах и довольно щедушнымй книгами. Наконец, Петербург
почувствовал, что настало его время. Он понял, что, кроме
таланта, в журналистике великую двигательную силу состав-
ляют материальные средства и что если деньги не родят талан-
та, то заставляют его быть трудолюбивее, обеспечивая его по-
ложение, избавляя его от необходимости прибегать к средствам
существования вне литературной деятельности. Подобная мысль
могла родиться только в Петербурге и всего менее в Москве. По-
нявши, что в России еще не настало время для журналов, ко-
торые могли бы держаться исключительно своим исправлением,
привлекая.к себе массу людей, разделяющих его образ мыс-
лей, «Библиотека для чтения» решилась, во-первых, соеди-
нить в себе труды по возможности всех более или менее извест-
ных литераторов, а во-вторых, угодить вкусу и потребностям
самой разнохарактерной публики. Для этого она решилась
выходить толстою книгою раз в месяц и энциклопедиче-
ское разнообразие содержания принять за основу своего су-
ществования. Оказалось, что она не ошиблась в своих расчетах,
что доказали пять тысяч подписчиков в первый год ее издания.
Хотя время и доказало потом, что несоединимого внутренно
нельзя соединить внешним образом, и хотя в последующие годы
ее издания число ее подписчиков против первого года было
меньше, однако журнал этот тем не менее стал твердою ногою.
С тех пор журнал, имеющий меньше тысячи подписчиков и преж-
де считавшийся богатым, почти лишился возможности суще-
ствовать. С тех пор с открытием тайны успеха, основанного
на материальных средствах, даже и мысль и движение перешли
в петербургские журналы, в ущерб московским.
«Библиотека для чтения» — журнал, насквозь проникну-
тый петербургским гением, совершенно противоположным мос-
ковскому. Как в московских журналах царствовал энтузиазм и
идеальность, так в «Библиотеке для чтения» явился дух по-
ложительности, иронии и насмешки, конечно, над такими
предметами, над которыми шутить никому не запрещено, но
которые тем не менее заслуживают уважения. Впрочем, это
шуточное направление оказало свою пользу, как противодей-
ствие детскому и неосновательному идеализму и энтузиазму,
который и при умеренности бывает смешон, а в крайностях
просто невыносим. Крайности всегда излечиваются крайно-
стями же.
Как бы то ни было, появление «Библиотеки для чтения»
имело огромное влияние не только на русскую журналистику, но
и вообще на русскую литературу. Мы помним, как при появле-
нии этого журнала многие литераторы были скандализированы
тем, что он платит своим сотрудникам за каждую строку и пла-
тит хорошо, следовательно, принося выгоды своему владельцу,
дает средства существования многим людям, работающим для
него постоянно. * Мы теперь так далеки от этого детского воз-
зрения на так называемую торговлю в литературе, что с тру-
дом понимаем, как оно могло существовать когда-нибудь.
Торгаш-литератор, готовый писать ж за ж против чего ни най-
мут его, всегда будет торгашом, так же как литератор с убеж-
дением никогда не изменит ему ради денег.
Не продается сочиненье,
Но можно рукопись продать — 2
сказал Пушкин. Если б на рынках говядина и хлеб, а в ма-
газинах сукно и другие товары отдавались всем из чести,—
тогда можно было бы и писать в журналах не из денег, а из
чести. Байрон не писал в журналах, не был торгашом, не про-
давал своего вдохновения, а за рукописи своих сочинений по-
лучал тем не менее огромные суммы.
Вообще, из всего этого видно одно и то же: именно, что как
Петербург, так и Москва, каждый из этих городов имеет свое зна-
чение и свою важность в России, которые обнаружатся яснее,
когда железная дорога соединит обе столицы. Великое дело—
железная дорога: широкий путь для цивилизации, просвещения
и образованности... А между тем, она прежде всего — дело
коммерческое, порождение расчета и денег...3
109. ИВАН АНДРЕЕВИЧ КРЫЛОВ.1
В наше время народность сделалась первым достоинством
литературы и высшею заслугою поэта. Назвать поэта «народ-
ным» значит теперь — возвеличить его. И потому все пишу-
щие стихами и прозою во что бы то ни стало прежде всего хо-
тят быть «народными», а потом уже и талантливыми. Но,
несмотря на то, у нас, как и везде, бездарных писак гораздо боль-
ше, нежели талантливых писателей, а последних гораздо боль-
ше, нежели таких, которые были бы в одно и то же время и дарови-
тыми и народными авторами. Причина этого явления та,что народ-
ность есть своего рода талант, который, как всякий талант,
дается природою, а не приобретается какими бы то ни было
усилиями со стороны писателя. И потому способность твор-
чества есть талант, а способность быть народным в творчестве—
другой талант, не всегда, а, напротив, очень редко являю-
щийся вместе с первым. Чего бы, казалось, легче русскому
бы!ъ русским в своих сочинениях? А между тем, русскому
гораздо легче быть в своих сочинениях даровитым, нежели
русским. Без таланта творчества невозможно быть народным;
но, имея талант творчества, можно и не быть народным.
Оставляя в стороне вопрос, был ли Ломоносов поэтом и до ка-
кой степени был он поэтом, нельзя не признать, что его стихи
были удивительны относительно к тому времени и сравнитель-
но с стихами всех поэтов как современных ему, так и принад-
лежавших даже к екатерининской эпохе, за исключением
одного Державина. А между тем, в громозвучных стихах Ломо-
носова нет ничего русского, кроме слов,— никакого признака
народности. Даже в великолепных одах Державина только
мгновенными искрами, и то изредка, промелькивают стихии
народности. Нечего и говорить, до какой степени народны стихи
Дмитриева, стихи и повести Карамзина, трагедии Озерова
(из которых всего менее народности в самой народной —
«Димитрии Донском»), стихотворения Батюшкова, а между
тем, кто же может отрицать талант в этих писателях? После
Пушкина, первого русского поэта, который был и велик
и национален,— после Пушкина все пустились в народность,
все за нею гонятся, а достигают ее только те, которые о ней
565
вовсе не заботятся, стараясь быть только самими собою.
И чего не делают эти рыцари народности, эти новые Дон
Кихоты, которые затем, что им никогда не удавалось видеть
в лицо дамы своего сердца, вместо ее поклялись в верности тол-
стой простонародности — краснощекой Дульцинее,— чего не
делают они, чтоб сорвать улыбку одобрения с жирных и не-
опрятных губ этой девы в кумачном сарафане, с насаленною
косою?.. Бедные, они добровольно отрекаются в своих сочи-
нениях от сословия, к которому принадлежат, от образован-
ности, которою обязаны воспитанию, даже от той доли здра-
вого смысла, которою не обделила их природа! Они тщатель-
но прячут свой фрак под смурый кафтан и, поглаживая на-
кладную бороду, взапуски друг перед другом копируют язык
гостинодворцев, лавочных сидельцев и деревенских мужиков.2
«О волны балтийские!— восклицает один из них:—важно и
почтенно уважили вы меня, примчавши из немецкой нехристи
к православным берегам пароход с моим другом!»2 Другой
восклицает к своему приятелю (называя его, ради народного
эффекта, однокашником и однокорытником): «Молодец ты,
братец ты мой, дока и удалец! Бойко и почтенно пьешь ты
пенную влагу за Русь и за наше молодое буйство, ясно и востор-
женно бурлит в тебе бурсацкая кровь разымчивою, пьяною
любовью к родине; мил ты мне, дока и буян вдохновенный!»3
Третий идет дальше: отуманенный пенным вдохновением, он
проклинает науку, изрыгает пьяные хулы на просвещение,—
и всё это во имя народности, не подозревая, в простоте ума и
сердца своего, что это совсем не народность, а площадная про-
стонародность, тем более возмутительная, что она накидная,
притворная, следовательно, лишенная той наивности, кото-
рая красит даже и глупость и пошлость, делая их смешными. 4
Чем дальше в лес, тем больше дров; четвертый выкидывает
новую штуку: он в своих стихах не прикидывается сидельцем
из овощной лавки или бурлаком с Волги, не поет гимнов пен-
нику, не говорит, чтоб этот напиток был для Ломоносова жи-
вотворным источником вдохновения,6 учености и знания рус-
ского языка, не прославляет ночных оргий, буйного на словах,
но трезвого на деле разгулья, ни вакханального сладостра-
стия, которое отзывается только испорченностию фантазии и
потому холодно и гадко, как улыбка мертвых губ, приведен-
ных в сотрясение вольтовым столбом,— нет, этот четвертый
себе на уме — он ползет дальше, таращится выше. У него есть
настолько ума, чтоб отличить простонародность, или триви-
альность, от народности, и он не хочет первой, а добивается
последней. Для этого он выкидывает штуку помудренее трех
первых: он объявляет себя избранным свыше органом народ-
ной славы, благовествующим колоколом великой судьбы сво-
566
ей родины.х Завидная доля! Блажен, кто действительно на-
значен для нее природою! Но Лжедимитрии жалки и смешны
не в одной политической истории: они смешны'и в летописях
литературы,— как это мы сейчас увидим. И вот наш непри-
званный и непризнанный благовестник отечественной славы
начинает высиживать потовые стихи; торопиться ему нечего,
и ему не беда, если к трем стихам четвертый придумается
через год или через два: мозаика мыслей и стихов требует тер-
пения и времени, как и живописная мозаика. Он избегает
слов площадных и гоняется только за словами и оборотами ста-
рого летописного языка. Главное дело: стихи были бы гладки
и звучны, резали бы зрительный нерв читателя фосфорическою
яркостию красок, раздражали бы его слух колокольного
звучностью и озадачивали бы его ум внешнею глубокостию
изысканной мысли. Что нужды, что в этих стихах нет ни од-
ного истинно русского, живого, теплого слова, что в них всё
искусственно и поддельно и часто недостает смысла? Что нуж-
ды, что в них Русь показывается такою, какою она в дей-
ствительности никогда не была и какою она существует только
в маниловской фантазии сочинителя, что в ее представлении
старое и навсегда прошедшее смешивается с новым настоя-
щим и неведомым будущим? Что нужды — ведь фантазер-
ству закон не писан! Притом же, как бы ни был человек огра-
ничен, он всегда найдет несколько людей еще ограниченнее
самого себя, которые готовы ему удивляться и превозносить
его. Эти добрые приятели могут доставить ему двойное удо-
вольствие: и славу, правда, очень жалкую, но для дюжинной
натуры всё же завидную, и потеху, потому что он может
и пользоваться доставленною ими славою, и под рукою сме-
яться над ними. Всё это делается в стихах, а что еще делается
в романах, повестях и драмах — боже мой! Да об этом луч-
ше уж и не начинать говорить, а то, пожалуй, и не кон-
чишь !
Подобными примерами бесплодного рыцарского обожания
народности богата не одна русская литература. Мы укажем
на такой пример во французской литературе,— на такое же
явление, только в огромном размере, и не просто комиче-
ское, но вместе с тем и трагическое. Посмотрите на Виктора
Гюго: чем он был и чем он стал! Как страстно, как жадно,
с какою конвульсивною энергиею стремился этот человек, дей-
ствительно даровитый, хоть и нисколько не гениальный, сде-
латься представителем в поэзии национального духа своей
земли в современную нам эпоху! И между тем, как жалко
ошибся он в значении своего времени и в духе современной
ему Франции! И теперь еще высится в своем готическом ве-
личии громадное создание гения средних веков — «Собор
667
парижской богородицы» («Notre Dame 'do Paris»), а тот же
собор, воссозданный Виктором Гюго, давно уже обратился
в карикатурный гротеск, в котором величественное заме-
нено чудовищным, прекрасное — уродливым, истинное —
ложным... А его несчастные драмы — requiescant in pace!*
Франция, некогда до сумасшествия рукоплескавшая Виктору
Гюго, давно обогнала и пережила его и забавляется тем, что
он сделался теперь мишенью всех острот и насмешек. Но есть
теперь во Франции поэт, который явился прежде Виктора
Гюго и жив еще до сих пор: этот поэт слагал песенки, которые
пелись в одно и то же время и простым народом и людьми
образованных классов. Слагал он эти песенки совсем не для
того, чтоб сделаться великим человеком; нет, он пел потому
только, что ему пелось, и он сам себя всегда называл песен-
ником (chansonnier), как бы думая, что титло поэта для него
слишком высоко. И в самом деле, его песни давно уже пелись
целым народом, людьми грамотными и безграмотными, но все
смотрели на него только как на песенника — не более. И как
же могло быть иначе? Ведь песня, особенно веселая и шутли-
вая, не больше, как безделка; это совсем не то, что увесистая
поэма или роман, вроде «Notre Dame de Paris»... Наполеон
был из первых, которые поняли этого «песенника»: по выра-
жению одного французского критика, Наполеон из отдален-
ного своего острова приветствовал Беранже, как царя фран-
цузских поэтов... И не мудрено: Наполеон не отличался осо-
бенным эстетическим вкусом, но у него было удивительное
чутье, чтоб предузнать народную славу еще в ее колыбели, в
какой бы сфере деятельности ни суждено было ей проявить-
ся... И в самом деле, «песенник» скоро всеми признан был ве-
ликим поэтом не одной Франции и национальнейшим поэтом
самой Франции. Вся сущность национального духа Франции
высказалась в песнях Беранже в самой оригинальной, в самой
французской и притом в роскошно поэтической форме. Скром-
ный «песенник» имел право сказать о себе:
Enfin, avouez qu'en mon livre
Dieu brille a travers ma gaite.
Je crois qu'il nous regarde vivre,
Qu'il a beni ma pauvrete. г
Всего поразительнее в параллели между Виктором Гюго
и Беранже то, что первый искал славы,—и она обманула его;
другой не думал о ней,— и она увенчала его своим ореолом.2
Такие явления не редки. Сальери Пушкина не совсем неправ,
* почиют в мире! (Латин.)— Ред.
568
говоря, что бессмертный гений посылается не в награду са-
моотвержения, трудов и молений,—
А озаряет голову безумца,
Гуляки праздного...
Да, народность в поэте есть такой же талант, как и спо-
собность творчества. Если надо родиться поэтом, чтоб быть
поэтом,— то надо и родиться народным, чтоб выразить своею
личностию характеристические свойства своих соотечествен-
ников. Правда, в строгом смысле, никто, принадлежа народу,
не может не быть народным, да та беда, что в одном черты на-
родности обозначены слабо, вяло и незаметно, а другой пред-
ставляет собою хотя и резко, но зато не такие стороны народности,
которыми можно было бы гордиться. Всякий немец курит та-
бак и ест картофель; всякий немец тяжел и расчетлив, но не
всякий немец — Гёте или Шиллер. Сколько на Руси найдется
людей, которые умеют петухом кричать и любят в трескучие
морозы окунуться в реке; но из этого еще не следует, чтоб
каждый из этих людей был Суворов.
Народным делает человека его натура. Поэтому для него
нет ничего легче, как быть народным. Без натуры же, как ни
бейтесь,— народным не будете. Скажем более: тоскливое,
усильное желание быть народным есть первый признак отсут-
ствия способности быть народным. Это бывает и в простых жи-
тейских отношениях. Соберется на улице толпа смотреть какое-
нибудь интересное для нее зрелище, и стоит между нею вер-
зила чуть не в три аршина, и всё ему видно без всякого с его
стороны усилия, а подле него пялится на цыпочках какой-
нибудь малорослый и, несмотря на все свои усилия, ничего не
может увидеть. С завистию и невольным уважением смотрит
он на великана, как будто бы вменяя ему в великую заслугу
его рост, в котором тот нисколько не виноват и от которого
он иной раз стонет и охает, когда ему приходится шить на
себя платье или не удается увернуться от удара, который мет-
че падает на высокое, нежели на низкое.
Самоотвержение, труд, наука имеют свойство развивать
и улучшать данное природою: это благотворный дождь, пада-
ющий на семя; но, если нет семени, дождь производит не пло-
дородие, а только грязь. Есть счастливые натуры, которым
даже даром дается всё то, чего другие, более бедные натуры, и
трудом получить не могут. Вот эти-то счастливые баловни при-
роды иногда проживают всю жизнь свою, почти не догадываясь
о своем значении и беспечно, лениво пользуясь славою, кото-
рая далась им даром. К таким натурам принадлежал наш
Крылов.
Так как способность быть народным есть своего рода
569
талант, то она имеет свои бесконечные стерени, подобно всяко-
му таланту. Тут есть таланты обыкновенные и великие, есть
гении. Это зависит от степени, в которой известная личность
выражает собою дух своей нации. Организация одного вме-
щает в себе лучшие, высшие стороны национального духа;
организация другого обнимает собою менее характеристиче-
ские стороны народности; один выражает собою многие, дру-
гой весьма немногие стороны субстанции своего народа. От-
того в поэтах со стороны народности такая же разница, как
и в поэтах со стороны таланта. Пушкин поэт народный, и
Кольцов поэт народный,— однако ж расстояние между обоими
поэтами так огромно, что как-то странно видеть их имена,
поставленные рядом. И эта разница между ними заключается
в объеме не одного таланта, но и самой народности. В том и
другом отношении Кольцов относится к Пушкину, как бью-
щий из горы светлый и холодный ключ относится к Волге,
протекающей большую половину России и поящей миллионы
людей. Но, во всяком случае, качество народности есть ве-
ликое качество в поэте: и Кольцов переживет многих поэтов,
которые пользовались несравненно высшею против него сла-
вою, но которые не были народны. Народный поэт есть явление
действительное в философском значении этого слова: если б
даже поэтический талант его был не огромен, он всегда опи-
рается на прочное основание — на натуру своего народа, и во
внимании к нему выражается акт самосознания народа. Поэт
же, талант которого лишен национальной струи, всегда, бо-
лее или менее, есть явление временное и преходящее: это де-
рево, сначала пышно раскинувшее свои ветви, но потом скоро
засохшее от бессилия глубоко пустить свои корни в почву. По-
этому народность в поэте есть своего рода гениальность, не
всегда в смысле глубины и многосторонности, но всегда в смыс-
ле оригинальности. В самом деле, что же составляет первую,
самую резкую черту гения, если не эта особенность, не эта
оригинальная самобытность, которая всегда открывает своею
деятельностию совершенно новую сферу мысли, которую
талант по следам гения только разработывает, но под ори-
гинальную форму которой он не может подделаться?..
Нет нужды доказывать, что между народностью поэзии
Крылова и народностью поэзии Пушкина такая же огромная
разница, как и вообще между поэзиею Крылова и поэзиею
Пушкина. Мы не сочли бы за нужное и упоминать об этом,
если б не знали, что в нашем литературном мире есть особен-
ного рода «ценители и судьи», которые, радуясь случаю объ-
явить себя задушевными друзьями умершего поэта (благо, уже
он не может изобличить их в клевете!), готовы поставить его
выше всякого другого, к которому им никак нельзя набиться
570
в дружбу, даже и после его смерти.* Несмотря на то, что все
точные определения сравнительных величин писателей немнож-
ко отзываются детством,— мы тем не менее чувствуем необ-
ходимость прибегать к подобным определениям, зная, что
большинство нашей публики, еще не установившееся в само-
стоятельном литературном вкусе, нуждается в них. Один из
так называемых критиков объявил же некогда, что если б
ему нужно было унести с собою в кармане всё, что есть
лучшего в русской литературе,— он взял бы только басни
Крылова и «Горе от ума» Грибоедова.2 В большинстве нашей
публики всякое мнение находит себе последователей, и пото-
му у нас не мешает чаще повторять истины вроде той, что
дважды два — четыре. И потому обратимся к сравнениям.
Если мы сказали, что поэзия Кольцова относится к поэзии
Пушкина, как родник, который поит деревню, относится к
Волге, которая поит более, чем половину России,— то поэзия
Крылова, и в эстетическом и в национальном смысле, дол-
жна относиться к поэзии Пушкина, как река, пусть даже
самая огромная, относится к морю, принимающему в свое
необъятное лоно тысячи рек, и больших и малых. В поэзии
Пушкина отразилась вся Русь, со всеми ее субстанциаль-
ными стихиями, всё разнообразие, вся многосторонность ее
национального духа. Крылов выразил — и надо сказать,
выразил широко и полно — одну только сторону русского
духа — его здравый, практический смысл, его опытную житей-
скую мудрость, его простодушную и злую иронию. Многие
в Крылове хотят видеть непременно баснописца; мы видим в
нем нечто большее. Басня только форма; важен тот дух, ко-
торый точно так же выражался бы и в другой форме. Говоря
о Хемницере и Дмитриеве, говорите о басней баснописцах.
Басни Крылова, конечно,— тоже басни, но, сверх того, еще
и нечто больше, нежели басни... Объясним нашу мысль срав-
нением. Дмитриев написал около семидесяти басен, и многие
из них прекрасны. Но в чем состоит их главное достоинство?—
В хороших (по тому времени) стихах и в наставительности,
полезной и убедительной — для детей. Лучшею баснью Дмит-
риева была признана тогдашними словесниками басня «Дуб и
Трость», переведенная или переделанная им из Лафонтена.
Крылов тоже перевел и переделал эту басню, и общее мнение
справедливо признало пьесу Дмитриева лучшею. Но что же
в этой басне?— Доказательство, что сильные погибают скорее,
нежели слабые, потому что первые стоят на высоте, под-
верженные всем ударам бурь, а последние, на своих низмен-
ных местах, спасаются от ветра способностию гнуться. Спра-
ведливо и морально, но опять-таки только для детей! Взрос-
лые люди не по басням учатся нравственной философии; в
571
наше время и четырнадцатилетнего мальчика не очень убе-
дишь такою баснею. Вот еще одна из лучших басен Дмитриева:
О дети, дети, как опасны ваши лета!
Мышонок, не видавший света,
Попал было в беду, и вот как он об ней
Рассказывал в семье своей:
— Оставя нашу нору
И перебравшися чрез гору,
Границу наших стран, пустился я бежать,
Как молодой мышонок,
Который хочет показать,
Что он уж не ребенок.
Вдруг с розмаху на двух животных набежал:
Какие звери, сам не знал;
Один так смирен, добр, так плавно выступал,
Так миловиден был собою!
Другой нахал, крикун, теперь лишь только с бою;
Весь в перьях; у него косматый крюком хвост;
Над самым лбом дрожит нарост
Какой-то огненного цвета,
И так, как две руки, служащи для полета;
Он ими так махал,
И так ужасно горло драл,
Что я-таки не трус, а подавай бог ноги —
Скорее от него с дороги.
Как больно! без него я верно бы в другом
Нашел наставника и друга!
В глазах его была написана услуга!
Как тихо шевелил пушистым он хвостом!
С каким усердием бросал ко мне он взоры,
Смиренны, кроткие, но полные огня!
Шерсть гладкая на нем, почти как у меня;
Головка пестрая, а вдоль спины узоры;
А уши как у нас, и я по ним сужу,
Что у него должна быть симпатия с нами,
Высокородными мышами.
— А я тебе на то скажу,—
Мышонка мать остановила,—
Что этот доброхот,
Которого тебя наружность так прельстила,
Смиренник этот — Кот;
Под видом кротости, он враг наш, злой губитель;
Другой же был — Петух, смиренный кур любитель:
Не только от него не видим мы вреда
Иль огорченья,
572
Но сам он пищей нам бывает иногда;
Вперед по виду ты не делай ааключенья. х
Вот вам и басня! Если вы не знаете, как опасны детские ле-
та и что по виду не должно делать заключения,— вам полезно
будет даже выучить ее наизусть. А вот одна из лучших басен
Крылова:
Крестьянин позвал в суд Овцу;
Он уголовное взвел на бедняжку дело;
Судья — Лиса: оно в минуту закипело.
Запрос ответчику, запрос истцу,
Чтоб рассказать по пунктам и без крика:
Как было дело, в чем улика?
Крестьянин говорит: «Такого-то числа,
Поутру, у меня двух кур не досчитались:
От них лишь косточки да перышки остались;
А на дворе одна Овца была».
Овца же говорит: она всю ночь спала,
И всех соседей в том в свидетели звала,
Что никогда за ней не знали никакого
Ни воровства,
Ни плутовства;
А сверх того, она совсем не ест мясного.
И приговор Лисы вот от слова до слова:
«Не принимать никак резонов от Овцы,
Понеже хоронить концы
Все плуты, ведомо, искусны;
По справке ж явствует, что в сказанную ночь —
Овца от кур не отлучалась прочь,
А куры очень вкусны,
И случай был удобен ей;
То я сужу, по совести моей:
Нельзя, чтоб утерпела
И кур она не съела;
И, вследствие того, казнить Овцу,
И мясо в суд отдать, а шкуру взять истцу». 2
Мы привели эти две басни совсем не для решения вопроса,
который из двух баснописцев выше: подобный вопрос и не в
наше время был уже смешон. Кумовство и приходские отно-
шения некогда старались даже доставить пальму первенства
Дмитриеву; тогда это было забавно, а теперь было бы нелепо.3
Мы привели эти две басни, чтоб показать, что басни Крылова —
не просто басни: это повесть, комедия, юмористический очерк,
злая сатира, словом, что хотите, только не просто басня. Ба-
сен в таком роде немного у Дмитриева: «Мышь, удалившая-
ся от света», «Лиса-проповедница», «Муха» и «Прохожий»,—
573
всего четыре; г из них особенно хороша вторая; но ни в од-
ной из них нет этих руссизмов и в языке и в понятиях, пото-
му что галлицизмы или руссизмы бывают не в одном языке,
но и в понятиях: француз по-своему смотрит на вещи, по-сво-
ему схватывает их смешную сторону, по-своему анализи-
рует, русский — по-своему. Вот этим-то уменьем чисто по-
русски смотреть на вещи и схватывать их смешную сторону
в меткой иронии владел Крылов с такою полнотою и свободою.
О языке его нечего и говорить: это неисчерпаемый источник
руссизмов; басни Крылова нельзя переводить ни на какой
иностранный язык; их можно только переделывать, как пере-
делываются для сцены Александрийского театра французские
водевили; но тогда — что же будет в них хорошего?2 Мно-
жество стихов Крылова обратилось в пословицы и поговорки,
которыми часто можно окончить спор и доказать свою мысль
лучше, нежели какими-нибудь теоретическими доводами. Не
как предположение, но как истину, в которой мы убеждены,
можем сказать, что для Грибоедова были в баснях Кры-
лова не только элементы его комического стиха, но и элементы
комического представления русского общества. В приве-
денной нами басне «Крестьянин и Овца» эти элементы очевид-
ны: в ней нет никакой морали, никакого нравоучения, ни-
какой сентенции; это просто — поэтическая картина одной из
сторон общества, маленькая комедийка, в которой удивитель-
но верно выдержаны характеры действующих лиц и действу-
ющие лица говорят каждое сообразно с своим характером и
своим званием. Кто-то и когда-то сказал, что «в баснях у Кры-
лова медведь — русский медведь, курица — русская курица»:
слова эти всех насмешили, но в них есть дельное основание,
хотя и смешно выраженное.3 Дело в том, что в лучших баснях
Крылова нет ни медведей, ни лисиц, хотя эти животные, ка-
жется, и действуют в них, но есть люди, и притом русские
люди. Выше мы привели басню Крылова без морали и сентен-
ции, а теперь выпишем басню с моралью и сентенциями:
— Куда так, кумушка, бежишь ты без оглядки?—
Лисицу спрашивал Сурок.
— Ох, мой голубчик-куманек!
Терплю напраслину и выслана за взятки.
Ты знаешь, я была в курятнике судьей,
Утратила в делах здоровье и покой,
В трудах куска не доедала,
Ночей не досыпала:
И я ою за то под гнев подпала;
А все по клеветам. Ну, сам подумай ты:
Кто otc будет в мире прав, коль слушать клеветы?'
574
Мне взятки брать? Да -разве я взбешуся!
Ну, видывал ли ты, я на тебя пошлюся,
Чтоб этому была причастна я греху?
Подумай, вспомни хорошенько.
— Нет, кумушка; а видывал частенько,
Что рыльце у тебя в пуху. г
Ссылаемся на здравое суждение наших читателей и спра-
шиваем их: много ли стихов и слов нужно переменить в этой
басне, чтоб она целиком могла войти, как сцена, в комедию
Грибоедова, если б Грибоедов написал комедию — «Взяточ-
ник»? Нужно только имена зверей заменить именами людей
да переменить последний стих из уважения к взяточникам, ко-
торые хоть и плуты, но всё же имеют лицо, а не рыльце...
Это басня; а вот ее мораль, ее сентенции:
Иной при месте так вздыхает,
Как будто рубль последний доживает.
И подлинно: весь город знает,
Что у него ни за собой,
Ни за женой,—
А смотришь, помаленьку
То домик выстроит, то купит деревеньку.
Теперь, как у него приход с расходом свесть,
Хоть по суду и не докажешь,
А как не согрешишь, не скажешь,
Что у него пушок на рыльце есть?
Если хотите, это мораль, потому что всякая сатира, кото-
рая кусается, богата моралью; но в то же время это новая-
басня, которую опять можно принять за монолог из грибо-
едовской комедии. Есть люди, которые с презрением смотрят на
басню, как на ложный род поэзии, и потому не хотят ценить
высоко таланта Крылова. Грубое заблуждение! Вольтер прав,
сказав, что все роды поэзии хороши, кроме скучного... и не-
современного, прибавим мы. Басня, как нравоучительный род
поэзии, в наше время — действительно ложный род; если она
для кого-нибудь годится, так разве для детей: пусть их и чи-
тать приучаются, и хорошие стихи заучивают, и набираются
мудрости, хотя бы для того, чтоб после над нею же трунить и
острить. Но басня, как сатира, есть истинный род поэзии.
Конечно, не только превосходная басня, но и целое собрание
превосходных басен, может быть, далеко не то, что одна такая
комедия, как «Горе от ума»; однако ж, во-первых, всякому свое,
и каждый талант пусть идет своею дорогою; во-вторых, как мы
заметили выше, басня может заключать в себе элементы вые-
675
ших родов поэзии, как, например, комедии; а, в-третьих, сама
басня так, как она есть, не может быть заменена никаким дру-
гим родом, как бы он ни был выше ее. Если «Горе от ума»
выше каждой басни и, пожалуй, выше всех басен Крылова,— от
этого басня «Крестьянин и Овца» нисколько не терйет свой-
ственного ей достоинства и вполне остается превосходным про-
изведением. В этом отношении выражение Вольтера «все ро-
ды поэзии хороши, кроме скучного», получает глубокий смысл.
Нравоучительная басня, уже по самой своей сущности, скуч-
ный род, и тратить на нее талант — всё равно, что стрелять
из пушек по воробьям. Но басня, как сатира, была и всегда
будет прекрасным родом поэзии, пока будут являться на этом
поприще люди с талантом и умом. Роды поэзии всегда были и все-
гда будут одни и те же: они изменяются, сообразно с националь-
ностями и эпохами, в духе и направлении, но не в форме. Тра-
гедия—везде трагедия: и в древней Индии, и в древней Греции, и
у французов XVII века, и у англичан XVI, и у немцев XVIII и
XIX века; но трагедия индийцев не то, что трагедия греков; тра-
гедия древних греков — не то, что трагедия Корнеля и Ра-
сина; классическая французская трагедия не то, что трагедия
Шекспира, а трагедия Шекспира не то, что трагедия Шил-
лера и Гёте. Между тем, каждая из этих трагедий хороша
сама по себе и по своему времени, но ни одна из них не может
назваться вечным типом, и трагедия самого Шекспира для
нашего времени так же не годится, как трагедия Расина...
Не в том смысле не годится, чтоб ее теперь нельзя было чи-
тать,— боже нас сохрани от такой варварской мысли!— но
в том, что современную нам действительность невозможно
изображать в духе и форме шекспировской драмы. То же мож-
но сказать и о басне. Езоп не годится для нашего времени. Вы-
думать сюжет для басни теперь ничего не стоит, да и выдумы-
вать не нужно: берите готовое, только умейте рассказать и
применить. Рассказ и цель — вот в чем сущность басни;
сатира и ирония — вот ее главные качества. Крылов, как ге-
ниальный человек, инстинктивно угадал эстетические законы
басни. Можно сказать, что он создал русскую басню. И его
инстинктивное стремление потом перешло в сознательное убеж-
дение. Крылова басни можно разделить на три разряда:
1) басни, в которых он хотел быть просто моралистом и которые
слабы по рассказу; 2) басни, в которых моральное направле-
ние борется с поэтическим, и 3) басни чисто сатирические и
поэтические (потому что сатира есть поэзия басни). К перво-
му разряду принадлежат басни: «Дуб и Трость», «Ворона и
Курица», «Лягушка и Вол», «Парнас», «Василек», «Роща и
Огонь», «Чиж и Еж», «Обезьяны», «Мартышка и Очки», «Два
Голубя», «Червонец», «Безбожники», «Лягушки, просящие
676
царя», «Раздел», «Бочка», «Волк на псарне», «Ручей», «Стре-
коза и Муравей», «Орел и Пчела», «Заяц на ловле», «Волк и
Кукушка», «Петух и Жемчужное зерно», «Хозяин и Мыши»,
«Огородник и Философ», «Старик и трое Молодых», «Дерево»,
«Лань и Дервиш», «Листы и Корни», «Волк и Лисица», «Пруд
и Река», «Механик», «Пожар и Алмаз», «Крестьянин и Змея»,
«Конь и Всадник», «Чиж и Голубь», «Водолазы», «Госпожа п
две Служанки», «Камень и Червяк», «Крестьянин и Смерть»,-
«Собака», «Рыцарь», «Человек», «Кошка и Сокол», «Подагра
и Паук», «Лев и Лисица», «Хмель», «Туча», «Клеветник и
Змея», «Лягушка и Юпитер», «Кукушка и Горленка», «Гре-
бень», «Скупой и Курица», «Две Бочки», «Алкид», «Апеллес и
Осленок», «Охотник», «Мальчик и Змея», «Пчела и Мухи»,
«Пастух и Море», «Крестьянин и Змея», «Колос», «Мальчик и
Червяк», «Сочинитель и Разбойник», «Ягненок», «Булыжник
и Алмаз», «Мот и Ласточка», «Плотичка», «Паук и Пчела»,
«Змея и Овца», «Дикие Козы», «Соловьи», «Котенок и Скво-
рец», «Лев, Серна и Лиса», «Крестьянин и Лошадь», «Сокол
и Червяк», «Филин и Осел», «Змея», «Мыши». Во всех этих
баснях Крылов является истинным баснописцем в духе про-
шлого века, когда в басне видели моральную аллегорию. В них
он может состязаться с Хемницером и Дмитриевым, то по-
беждая их, то уступая им. Так, знаменитая в свое время, но
довольно пошлая басня Лафонтена — «Два Голубя» в пере-
воде Дмитриева лучше, нежели в переводе Крылова: Кры-
лову никогда не удавалось быть сантлментальным! Во всех
поименованных нами баснях преобладает реторика: рассказ
в них растянут, вял, прозаичен, язык беден руссизмами, мысль
отзывается общим местом, а нравственные выводы недорогого
стоят. Тут Крылов еще не мастер, а только ученик и подра-
жатель,—человек прошлого века.
Ко второму разряду мы причисляем басни: «Ворона и
Лисица», «Ларчик», «Разборчивая Невеста», «Оракул», «Волк
и Ягненок», «Синица», «Троеженец», «Орел и Куры», «Лев и
Барс», «Вельможа и Философ», «Мор Зверей», «Собачья друж-
ба», «Прохожие и Собаки», «Лжец», «Щука и Кот», «Крестья-
нин и Работник», «Обоз», «Воронепок», «Осел и Соловей»,
«Откупщик и Сапожник», «Слон и Моська», «Волк и Волче-
нок», «Обезьяна», «Мешок», «Кот и Повар», «Лев и Комар»,
«Крестьянин и Лисица», «Свинья», «Муха и Дорожные», «Орел
и Паук», «Собака», «Квартет», «Лебедь, Щука и Рак», «Скво-
рец», «Пустынник и Медведь», «Цветы», «Крестьянин и Раз-
бойник», «Любопытный», «Лев на ловле», «Демьянова уха»,
«Мышь и Крыса», «Комар и Пастух», «Тень и Человек», «Кре-
стьянин и Топор», «Лев и Волк», «Слон в случае», «Фортуна
и Нищий», «Лиса-строитель», «Напраслина», «Фортуна в го-
37 Белинский, т. VIII
677
стях», «Волк и Пастухи», «Пловец и ЭДоре», «Осел и Мужик»г
«Волк и Журавль», «Муравей», «Лисица и Виноград», «Овцы
и Собаки», «Похороны», «Трудолюбивый Медведь», «Совет Мы-
шей», «Паук и Пчела», «Лисица и Осел», «Муха и Пчела»,
«Котел и Горшок», «Скупой», «Богач и Поэт», «Две* Собаки»,
«Кошка и Соловей», «Лев состаревшийся», «Кукушка и Орел»,
«Сокол и Червяк», «Бедный Богач», «Пушки и Паруса»,
«Осел», «Мирон», «Крестьянин и Лисица», «Собака и Ло-
шадь», «Волки Кот», «Лещи», «Водопад и Ручей», «Лев». Из этих
басен не все равного достоинства; некоторые из них совершен-
но в моральном духе, но замечательны или умною мысЛию, или
оригинальным рассказом, или тем, что их мораль видна из
дела или высказана" стихом, который так и смотрит послови-
цей.
К третьему разряду мы относим все лучшие басни, каковы:
«Музыканты», «Лисица и Сурок», «Слон на воеводстве», «Кре-
стьянин в беде», «Гуси», «Тришкин кафтан», «Крестьяне и
Река», «Мирская сходка», «Медведь у Пчел», «Зеркало и Обе-
зьяна», «Мельник», «Свинья под Дубом», «Голик», «Крестья-
нин и Овца», «Волк и Мышонок», «Два Мужика», «Рыбьи
пляски», «Прихожанин», «Ворона», «Белка», «Щука», «Брит-
вы», «Булат», «Купец», «Три Мужика». Девятая (и последняя)
книга заключает в себе одиннадцать басен: из них видно, что
Крылов уже вполне понял, чем должна быть современная бас-
ня, потому что между ними нет ни одной, которая была бы
написана для детей, тогда как в седьмой и восьмой книгах,
самых богатых превосходными баснями, еще попадаются дет-
ские побасенки, как, например, «Плотичка». Хотя все одинна-
дцать басен девятой книги принадлежат к числу лучших ба-
сен Крылова, однако нельзя не заметить, что их выполнение
не совсем соответствует зрелости их мысли и направления:
тут виден еще великий талант, но уже на закате. Исключение
остается только за «Вельможею», которым достойно заклю-
чено в последнем издании собрание басен Крылова: это одно
из самых лучших его произведений. * Девятая книга дока-
зывает, что бы мог сделать Крылов, если б он попозже
родился... Но в то же время его появление в эпоху младен-
чества нашей литературы свидетельствует о великой силе
его таланта: реторическое направление литературы могло
повредить ему, но не в силах было ни убить, ни исказить
его.
Крылов родился 2 февраля 1768,2 следовательно, почти
через три года после смерти Ломоносова, за шесть лет до смер-
ти Сумарокова; первому талантливому русскому, баснописцу
Хемницеру было тогда 24 года от роду, а Дмитриеву было только
8 лет. Сын бедного чиновника, Крылов не мог получить бле-
678
стящего воспитания, но, благодаря своей счастливой натуре,
он не остался без образования и в этом отношении с малыми
средствами умел сделать много. Он принадлежал к числу тех
оригинальных натур, в которых сильная внутренняя самодея-
тельность соединяется с беспечностью, ленью и равнодушием
ко всему. Крылов не был страстен, но не был и апатичен: он
был только ровен и спокоен. Удивляя своею леностью, он
умел удивлять и деятельностью: известен анекдот о нем, как
он из-за спора с приятелем своим Гнедичем в короткое время,
тайком ото всех, выучился греческому языку, будучи уже да-
леко не в тех летах, когда учатся. Поэтому не мудрено, что в
нем рано проснулась страсть к литературе, которая никогда
не пылала в нем, но всегда горела тихим и ровным пламенем.
Пятнадцати лет от роду он был уже сочинителем и, бедный
канцелярист в одном из присутственных мест Твери, написал
либретто комической оперы «Кофейница» (Крылов любил му-
зыку). Опера эта никогда не была в печати, и беспечный автор
даже затерял и рукопись своего первого произведения. Сем-
надцати лет от роду Крылов переехал на службу в Петербург
в 1785 году, и с этого времени начинается его литературная
карьера.1 Он знал по-французски, но настоящими учителями
его были тогдашние русские писатели. Литература русская
следовала тогда реторическому направлению, данному ей Ло-
моносовым. Ломоносов тогда считался безупречным образцом
для всякого, кто хотел быть поэтом. Сумароков разделял с ним
право великого маэстро словесности. Державин тогда только
что, как говорится, вошел в славу. «Россиада» Хера-
скова только что вышла в это время (1785);2 лирик Петров был
уже на высоте своей славы; колоссальная в то время слава
Богдановича утвердилась еще с 1778 года, когда вышла его
«Душенька»;3 Фонвизин в то время был уже автором «Недо-
росля»; наследник Сумарокова в драматической литературе,
Княжнин также был в то время на верху своей славы; поль-
зовались тогда большою известностию Костров, Николев,
Майков, Рубан, Аблесимов, Клушин, Плавильщиков, Боб-
ров. Но в это же время зарождалась и новая эпоха русской
литературы: тогда выступала на литературное поприще
дружина молодых талантов, еще безвестных, но которым на-
значалась впоследствии более или менее важная роль в нашей
литературе. Таковы были Нелединский-Мелецкий, Капнист,
Долгорукий (Иван), Подшивалов, Никольский, Макаров, на-
конец — Карамзин и Дмитриев, которые были потом, особен-
но первый, оракулами нового периода русской словесности.
В этот-то переходный момент нашей литературы начал семнадца-
тилетний Крылов свое поприще. Нескоро сознал он свое на-
значение и долго пробовал свои силы не на своем поприще.
Не думая быть баснописцем, он.думал быть драматургом. Он на-
писал трагедию «Клеопатра» и как, по замечаниям знаменитого
Дмитревского, признал ее неудачною, написал другую —
«Филомела». Обе они не попали ни на театр, ни в печать.* На-
конец он пробовал себя даже в оде. Один литератор доставил
нам опыт Крылова в этом роде, который, для редкости и как
живой памятник духа того времени, предлагаем здесь любо-
пытству читателей:^
ОДА
ВСЕПРЕСВЕТЛЕЙШЕЙ; Д'ЕРЖАВНЕЙШЕЙ,]
ВЕЛИКОЙ ГОСУДАРЫНЕ,'
; ИМПЕРАТРИЦЕ ЕКАТЕРИНЕ АЛЕКСЕЕВНЕ,*
САМОДЕРЖИЦЕ ВСЕРОССИЙСКОЙ, j
|НА ЗАКЛЮЧЕНИЕ МИРА РОССИИ СО ШВЕЦИЕЮ,
КОТОРУЮ ВСЕПОДДАННЕЙШЕЕ ПРИНОСИТ
ИВАН КРЫЛОВ.
1790 ГОДА, АВ-ГУСТА <.. .> ДНЯ.
Доколь, сын гордыя Юноны,
Враг свойства мудрых: тишины,
Нпчтожа естества законы,
Ты станешь возжигать войны?
Подобно громам съединенны,
Доколе, Марс, трубы военны
Убийства будут возглашать?
Когда воздремлешь ты от злобы?
Престанешь города во гробы,
Селеньи в степи превращать?
Дни кротки мира пролетели,
Местам вид подал ты иной:
Где голос звонкой пел свирели,
Там слышен фурий адских вой.
Нпмф нежных скрылись хороводы.
Бросаются наяды в воды,
Сонм резвых сатир убежал.
Твой меч, как молпия, сверкает;
Народы так он иосекает,
Как прежде серп там класы жал.
Какой еще я ужас внемлю!
Куда мой дух меня влечет!
Кровавый понт я зрю, не землю;
В дыму тускнеет солнца свет;
Я слышу стоны смертных рода...
Не расторгается ль природа?..
580
Не воскресает ли хаос?..
Не рушится ль вселснна вскоре?..
Не в аде ль я?.. Ыет, в Финском море,
Где поражает готфа росс,
Где образ естества кончины
Передо мной изображен.
Кипят кровавые пучины,
И воздух молнией разжен.
Там плавают горящи грады.
Но в жизни, в смерти там отрады,
Повсюду слышпо: гибнем мы!
Разят слух громы разъяренны.
Там тьма подобна тьме геенны*.
Там свет ужасней самой тьмы.
Но что внезапу укрощает
Отважны россиян сердца?
Умолк мятеж и не смущает
Вод финских светлого лица.
Рассеян мрак, утихли стоны,
И нереиды и тритоны
Вкруг мирных флагов собрались,
Победы россиян воспели:
В полях их песни возгремели
И по -вселенной разнеслись.
Арей, спокойство ненавидя,
Питая во груди раздор,
Вздохнул, оливны ветви видя,
И рек, от них отвлекши взор:
«К тому ль, россияне суровы,
Растут для вас леса Лавровы,
Чтобы любить вам тишину!
Дивя весь свет своим геройством,
Почто столь пленпы вы спокойством
И прекращаете войну?
Среди огня, мечей и дыма
Я славу римлян созидал;
Я богом был первейшим Рима:
Мной Рим вселенной богом стал.
Мои одни признав законы,
Он грады жег и рушил троны,
Забаву в злобе находил,
Он свету был страшней геенны,.
681
И на развалинах вселенны
Свою он славу утвердил.
А вы, перунами владея,
Страшней быв Рима самого,
Не смерти ищете злодея,
Хотите дружества его.
О росс, оставь толь мирны мысли:
Победами свой век исчисли,
Вселенну громом востревожь.
Не милостьми пленяй народы;
Рассей в них страх, лишай свободы;
Число невольников умножь».
Он рек — и, чая новой дани,
Стирая хладну кровь с броней,
Ко пламенной готовил брани
Своих крутящихся коней...
Но вдруг во пропасти подземны
Бегут, смыкая взоры темны,
Мятеж, коварство и раздор.
Как гонит день ночны призраки,
Так гонит их в кромешны мраки
Один Минервы кроткий взор.
Подобно как луна бледнеет,
Увидя светла дней царя,
Так Марс мятется и темнеет,
В Минерве бога мира зря.
Уносится, как ветром прахи:
Пред ним летят смятеньи, страхи,
Ему сопутствует весь ад;
За ним ленивыми стопами
Влекутся, скрежеща зубами,
Болезни, рабство, бедность, глад.
И се на севере природа
Веселый образ приняла.
Минерва росского народа
Сердцам спокойство подала.
Рекла — и громов росс не мещет.
Рекла — и финн уж не трепещет,
Спокойны на морях суда.
Дивясь, дела ее велики
Нимф нежных воспевают лики,
Ликуют села и града.
582
Таков есть бог: велик во брани,
Ужасен в гневе он своем,
Но коль прострет в внак мира длани,—
Творца блаженства видим в нем.
Как воск, пред ним так тает камень,
Рука его, как вихрь и пламень,
Колеблет основанье гор;
Но в милостях Едем рождает,
Сердца и души услаждает
Ево единый тихий взор.
Ликуй, росс, видя на престоле
Владычицу подобных свойств;
Святой ее усердствуй воле,
Не бойся бед и неустройств.
Вотще когтями гидры злоба
Тебе копает двери гроба,
Вотще готовит чашу слез;
Один глагол твоей Паллады
Коварству становит преграды
И мир низводит к нам с небес.
О, сколь блаженны те державы,
Где, к подданным храня любовь,
Монархи в том лишь ищут славы,
Чтоб, как свою, щадить их кровь!
Народ в царе отца там видит,
Где царь раздоры ненавидит;
Законы дав, хранит их сам.
Там златом ябеда не блещет,
Там слабый сильных не трепещет,
Там трон подобен небесам.
Рассудком люди не боятся
Себя возвысить от зверей;
Но им они единым льстятся
Вниманье заслужить царей,
Невежество на чисты музы
Не смеет налагать там узы,
Не смеет гнать его наук,
Приняв за правило пеложно,
Что истребить их .там не можно,
Где венценосец музам друг.
Там тщетно клевета у трона
Лрисмлет правды кроткий вид:
583
Непомраченна злом корона
Для льстивых уст ее эгид.
Не лица там, дела их зримы:
Законом все одним судимы,
Простой и знатный человек;
И во блаженной той державе
Царя ее к бессмертной славе
Цветет златой Астреи век.
Но кто в чертах сих не узнает
Россиян счастливый предел!
Кто, видя их, не вспоминает
Екатерины громких дел?
Она наукам храмы ставит,
Порок разит, невинность славит,
Дает художествам покой;
Под сень ее текут народы
Вкушать Астреи кроткой годы,.
Астрею видя в ней самой.
Она неправедной войною
Не унижает царский сан
И крови подданных ценою
Себе не ищет новых стран.
Врагов, жалея, поражает,
Когда суд правый обнажает
Разящий злобу меч ее;
Во гневе молниями блещет,
Ее десница громы мещет,
Но в сердце милость у нее.
О ты, что свыше круга звездна
Селишь, царей суды внемля,
Трон коего есть твердь небесна,
А ног подножие — земля!
Молитву чад России верных,
Блаженству общества усердных,
Внемли во слабой песне сей:
Чтоб россов продолжить блаженство-
И зреть их счастья совершенство,
Давай подобных им царей.
Но что в восторге дух дерзает?
Куда стремлюся я в сей час?..
Кто свод лазурный отверзает,
И чей я слышу с неба глас?..
Вещает бог Екатерине:
684
«Владей, как ты владеешь ныне;
Народам правый суд твори:
В лице твоем ко мне языки
Воздвигнут песни хвал велики,
В пример тебя возьмут цари.
Предел россиян громка слава:
К тому тебе я дал их трон;
Угодна мне твоя держава,
Угоден правый твой закон:
Тобой взнесется росс высоко:
Над ним мое не дремлет око,
Я росский сам храню престол».
Он рек... и воздух всколебался,
Он рек... и в громах повторялся
Его божественный глагол.
Эта ода напечатана в Петербурге, в 4-ю долю листа, на деся-
ти страницах. Она доказывает, как трудно писателю, особенно
молодому, не заплатить дани своему времени. Крылов не был
особенным почитателем этого рода поэзии, исключительно
завладевшего тогда всею русскою литературою, и зло под-
трунивал над одистами. Не знаем подлинно, он ли был
издателем журналов «Зритель» и «Почта духов» или только
участвовал в их издании; но в своих сатирических статьях,
которые Крылов помещал в этих журналах, он жестоко на-
падает на кропателей од. Статьи Крылова, помещавшиеся в
этих изданиях, все сатирического содержания и все направле-
ны преимущественно на модников, на модные магазины, при-
надлежавшие иностранцам, на употребление французского
языка в образованном русском обществе и на невежество.
В «Зрителе» есть даже восточная повесть Крылова — «Каиб»;
она отзывается аллегорическим и моральным направлением,
но истинное достоинство ее составляет дух сатиры, местами не-
обыкновенно меткой и злой. «Почта духов» была первым жур-
налом, который издавал Крылов или в котором он принимал
деятельное участие. Это издание состоит из двух частей;
выходило оно в 1789 году, а в 1802 вышло вторым изданием.
«Зритель» печатался в собственной типографии Крылова; вот
полный титул этого издания: «Зритель, ежемесячное издание
1792 года. В Санкт-Петербурге, 1792 года, в типографии Кры-
лова с товарищи». * В 1793 году Крылов вместе с Клушиным из-
давал ежемесячный журнал «Санктпетербургский Меркурий»,
печатавшийся тоже в типографии Крылова с товарищи. В то же
время Крылов посвящал свои труды театру: в 1793 году
написал он комедию «Проказники» (в прозе, в пятя актах) и
585
*оперу «Бешеная семья» (в трех действиях); в 1794 написал он
комедию «Сочинитель в прихожей» (в' прозе, в трех актах).
Кажется, что ни одна из этих пьес не была напечатана, но.
должно быть, они были играны на театре, потому что обратили
на автора внимание императрицы Екатерины II, которая по-
желала видеть Крылова; об этом событии Крылов и в старости
рассказывал с глубоким чувством.х Имя Крылова сделалось
тогда известным, и он занял почетное место между писателями
того времени. Но эта слава не удовлетворяла его: он как бы
чувствовал, если не сознавал, что идет не по своей дороге, и
не мог ни на чем остановиться. Вдруг пришло ему в голову пи-
сать басни; не доверяя себе, он показал свои первые опыты в этом
роде Дмитриеву, который, одобрив их, возбудил в Крылове сме-
лость действовать на этом поприще. Какие были первые бас-
ни, написанные Крыловым, и где они напечатаны — нам не-
известно. 2 Уверяют, будто бы эти басни без имени Крылова
были напечатаны в «Аглае» Карамзина, издававшейся в 1794
и 1795 годах; но это несправедливо: в обеих частях «Аглаи»
помещены только две басни, одна Дмитриева — «Чиж и Зяб-
лица», другая, должно быть, Хераскова — «Скворец, Попу-
гай и Сорока»; последняя названа притчею и подписана бук-
вами М. X.3 Как бы то ни было, но басни Крылова начали
часто появляться только в «Драматическом вестнике», издавав-
шемся в 1808 году. Там напечатаны следующие басни: «Воро-
на и Лисица», «Дуб и Трость», «Лягушка и Вол», «Ларчик»,
«Старик и трое Молодых», «Лев, Собака, Лисица и Волк»,
«Обезьяны», «Музыканты», «Парнас», «Пустынник и Медведь»,
«Оракул», «Волк и Ягненок», «Стрекоза и Муравей», «Орел
и Куры», «Муха и Дорожные», «Слон на воеводстве», «Лисица
и Виноград», «Крестьянин и Смерть», «Слон и Моська». Все
эти басни, с прибавлением некоторых новых, вошли в первое
издание «Басен» Крылова, вышедшее в следующем (1809) году.
В 1807 году Крылов навсегда распрощался с театром, напе-
чатав комедии «Модная лавка» и «Урок дочкам». Эти коме-
дии возбудили в публике того времени величайший восторг; в
«Драматическом вестнике» даже напечатаны два стихотворные
послания к Крылову.4 В самом деле, в этих комедиях много
комизма, хотя и чисто внешнего, много остроумия; в первой
автор нападает на магазинщиц из иностранок, во второй—
на употребление французского языка. В 1811 году вышло
второе, исправленное издание басен и в том же году издание
новых басен; затем следовали издания 1815 и 1819 года.
В двадцатых годах книгопродавец Смирдин купил у Кры-
лова, за 40 000 рублей ассигнациями, право на издание его
басен в продолжение десяти лет. С тех пор до настоящей мину-
ты число экземпляров басен Крылова давно уже перешло за
586
тридцать тысяч (считая в том числе и издание 1843 года, по-
следнее, сделанное самим Крыловым). А сколько еще должно
быть изданий этих басен! Число читателей Крылова беспре-
рывно будет увеличиваться по мере увеличения числа грамот-
ных людей в России. Басни его давно уже выучены наизусть
образованными и полуобразованными сословиями в России,
но со временем его будет читать весь народ русский. Это слава,
это триумф! Из всех родов славы, самая лестная, самая вели-
кая, самая неподкупная слава народная. Некто из фельетон-
ных критиков, обрадовавшись случаю набиться в дружбу
умершему Крылову, назвал его всемирным поэтом, поэтом чело-
вечества; мы этого не скажем...1 Крылов — поэт русский, поэт
России; мы думаем, что для Крылова довольно этого, чтоб
иметь право на бессмертие, и что нельзя увеличить его вели-
кости, и без того несомненной, ложными восторгами и неос-
новательными похвалами...
Не будем распространяться в подробностях о частной жиз-
ни Крылова. Как скоро где публичность не в обыкновении и
не в нравах,— там толки о неприкосновенной личности част-
ного человека всегда подозрительны и никогда не могут быть
приняты за достоверные. Оттого-то подобные толки напоминают
всегда басню Крылова, в которой паук, прицепившись к
хвосту орла, взлетел с ним на вершину Кавказа да еще рас-
хвастался, что он, паук, приятель и друг ему, орлу, и что
он, паук, больше всего любит правду...2 Личность Крылова вся
отразилась в его баснях, которые могут служить образцом
русского себе на уме, — того, что французы называют arriere
pensee.* Человек, живой по натуре, умный, хорошо умевший
понять и оценить всякие отношения, всякое положение, знав-
ший людей,— Крылов тем не менее искренно был беспечен,
ленив и спокоен до равнодушия. Он всё допускал, всему позво-
лял быть, как оно есть, но сам ни подо что не подделывался и
в образе жизни своей был оригинален до странности. И его
странности не были ни маскою, ни расчетом: напротив, они
составляли неотделимую часть его самого, были его натурою.
Любо было смотреть на эту седую голову, на это простодуш-
ное, без всяких притязаний величавое лицо: точно, бывало,
видишь перед собою древнего мудреца,— и этого впечатления
не разрушала ни трубка, ни сигарка, не выходившая из рта
его. Хорош был этот старик-младенец, говорил ли он или мол-
чал: в речи его было столько спокойствия и ровноты, а в мол-
чании так много говорило спокойное лицо его.3
Сын бедного чиновника, мальчик с стремлением к образо-
ванию, Крылов сам пробил себе дорогу в жизни. В то время
* вадней мыслью (франц.),— Ред.
587
книг и чтения не любили и, канцеляристам не позволяли те-
рять время на эти вздоры. Теперь мы'часто встречаем препу-
стейших людей, бросающих службу, в которой они могли бы
быть хоть порядочными писцами, для литературы, в которой
они ничем не могут быть. Но во время юности Крылова бро-
сить службу и жить литературными трудами, весьма скудно
вознаграждавшимися, завести типографию и быть вместе и
автором и почти наборщиком своих сочинений — это означало
не прихоть, а признак высшего призвания. Талант Крылова
нашел себе ценителя не в одной цублике. В 1814 году он был
произведен в коллежские асессоры, по высочайшему повелению,
во уважение отличных дарований, как сказано в указе. В 1830
году он имел пансион в 6000 рублей ассигнациями, был стат-
ским советником и кавалером нескольких орденов. Наконец,
3 февраля 1836 <года> Крылов получил истинную, небывалую до
тех пор награду за свои литературные заслуги: в этот день
был празднован пятидесятилетний юбилей литературной его
деятельности.1 Петербургскими литераторами, с высочайше-
го соизволения, дан был Крылову обед, в котором участвова-
ли многие сановники и знаменитые лица. При этом случае
Крылову был пожалован орден Станислава 2-й степени. По
случаю юбилея была выбита медаль с изображением Крылова.
Эта овация сильно подействовала на маститого поэта.
Талант Крылова доставил ему много покровителей и свя-
зей; он сблизил его с А. Н. Олениным, в доме которого Крылов
был принят, как родной. В А. Н. Оленине любил он и друга
и человека своего времени; удивительно ли, что с его смертью
Крылов осиротел совершенно? Вокруг него волновались уже всё
новые поколения; Крылов видел их любовь и внимание к нему,
но своего, родного, близкого к сердцу он уже не видел нигде,
и не с кем было ему перемолвить о том времени, в которое он
был молод... Кто не желал бы видеть всегда живым и здоро-
вым этого исполненного дней и славы старца? Кому не гру-
стна мысль о том, что уже нет его?— Но эта грусть светла, в ней
нет страдания: дедушка Крылов заплатил последнюю и неиз-
бежную дань природе; он умер, вполне свершив свое призва-
ние, вполне насладившись заслуженною славою. Смерть для
него была не несчастием, а успокоением, может быть, давно
желанным... Он умер в йрошлом году, ноября 3, на 77 году
от рождения.2 С высочайшего разрешения, положено воздвиг-
нуть Крылову памятник, и для этого уже открыта подписка
следующим объявлением, которое доставлено нам длянапечата-
ния из канцелярии г. министра народного просвещения:
По всеподданнейшему докладу г. министра народного просвещения,
государь император благоволил изъявить всемилостивейшее согласие
на сооружение памятника Ивану Андреевичу Крылову и на повсеместное
588
но империи открытие подписки для собрания суммы, потребной на ис-
полнение сего предприятия.
Вслед за тем с высочайшего разрешения учрежден комитет для откры-
тия подписки и всех распоряжений по этому делу.
Памятники, сооружаемые в честь знаменитым соотечественникам,
суть высшие выражения благодарности народной. В них освящается и
увековечивается память прошедшего; в них преподается назидательный
и поощрительный урок грядущим поколениям.
Правительство, в семейном сочувствии с народом, объемля просве-
щенным вниманием и гордою любовью все заслуги, все отличия, все по-
двиги знаменитых мужей, прославившихся в отечестве, усыновляет их
и за пределом жизни и возносит незыблемую память их над тленными
могиламп сменяющихся поколений.
^ Исторические эпохи в жизни народа имеют свои памятники. Димит-
рий Донской, Ермак, Пожарский, Минин, Сусанин, Петр Великий, Але-
ксандр Благословенный, Суворов, Румянцов, Кутузов, Барклай в немом
красноречии своехм повествуют о своей и пашей славе: в неподвижном
величии стоят они па страже независимости и непобедимости народной.
Но и другие деяния и другие мирные подвиги не остались также без вни-
мания и без народного сочувствия. Памятники Ломоносова, Державина,
Карамзина красноречиво о том свидетельствуют. Сии памятники, сии
олицетворения народной славы, разбросанные от берегов Ледовитого моря
до восточной грани Европы, знамениями умственной жизни и духовной
силы населяют пространство нашего необозримого отечества.Подобно Мем-
ноновой статуе, спи памятники издают, в обширных и холодных степях
наших, красноречивые и жизнодательные голоса под солнцем любви к
отечеству и нераздельной с нею любви к просвещению.
Подобно трем поименованным писателям, и Крылов неизгладимо
врезал имя свое на скрижалях русского языка.
Русский ум олицетворился в Крылове и выражается в творениях его.
Басни его — живой и верный отголосок русского ума с его сметливостью,
наблюдательностью, простосердечным лукавством, с его игривостью и
глубокомыслием, не отвлеченным, не умозрительным, а практическим
и житейским. Стихи его отразились родным впечатлением в уме читателей
его. И кто же в России не принадлежит к числу его читателей? Все воз-
расты, все звания, несколько поколений с ним ознакомились, тесно
сблизились с ним, начиная от восприимчивого и легкомысленного детства
до охладевшей и рассудительной старости, от избранного круга образо-
ванных ценителей дарования до низших степеней общества, до людей,
мало доступных обольщениям искусства, но одаренных природного понят-
ливостью и для коих голос истины и здравого смысла, облеченный в сло-
во животрепещущее, всегда вразумителен и привлекателен.
Крылов, пет сомнения, известен у нас и многим из тех, для коих гра-
мота есть таинство еще недоступное. И те знают его по паслышко, затвер-
дили некоторые стихи его с голоса, по изустному преданию, и присвоили
их себе, как пословицы, сии выражения общей и народной мудрости.
Грамотная, печатная память его не умрет: она живет в десятках тысяч
экземпляров басней его, которые перешли из рук в руки, из рода в род:
она будет жить в песчетных изданиях, которые в течение времени передадут
славу его дальнейшему потомству, пока останется хотя одно русское
сердце, и отзовется оно на родной звук русского языка. Крылов свое дело
сделал. Он подарил Россию славою незабвенною. Ныне пришла очередь
наша. Недавно праздновали мы пятидесятилетний юбилей его литератур-
ной жизни. Ныне, когда его уже не стало, равномерно отблагодарим его"
достойным образом: сотворим по нем народную тризну, увековечим бла-
годарность нашу, как он увоковочил дар, принесенный им на алтарь оте-
чества и просвещения. Кто из русских не порадуется, что русский царь,
который благоволил к Крылову при жизни его, благоволит и к его памяти;
689
кто не порадуется, что оп милостивым, живительным словом разрешает
народную признательность принести знаменитому современнику возмез-
дие за жизнь, которая так звучно, так глубоко отозвалась в обществен-
ной жизни нескольких поколений? Нет сомнения, что общий голос отклик-
нется радушным ответом на вызов соорудить памятник Крылову и по-
благодарит правительство, которое угадало и предупредило общее
желание,
Заботясь о том, чтобы вполне осуществить сие желание и сделать ис-
полнение его доступным всем и каждому, комитет постановил себе пер-
вым правилом принимать всякое приношение, начиная от щедрой дани
богатого ревнителя отечественной славы до скромного и малозначительного
пожертвования смиренного добродателя. Кто захочет определить грани-
цу благодарности? И тем более, кто возьмется установить крайнюю цену
ее, ниже чего ей и показаться нельзя? Благодарности и добровольному
выражению ее предоставляется полная свобода. Крылов принадлежит
всем возрастам и всем званиям. Он более, нежели литератор и поэт. В этом
выражении есть всё что-то отвлеченное и понятное только для немно-
гих, но круг действия его был обширнее и всенароднее. Слишком смело
было бы сравнивать письменные заслуги, хотя и блистательные, с исто-
рическими подвигами гражданской доблести. Но, вспомня Минина,
который был выборный человек от всея русских земли, нельзя ли, без вся-
кого применения к лицам и событиям, сказать о Крылове, что он выбора
ный грамотный человек всей России? Голос его раздавался в столицах
и селах, на ученических скамьях детей, под сенью семейного крова,
в роскошных палатах и в храминах науки и просвещения, в лавке торгов-
ца и в трудолюбивом приюте грамотного ремесленника. Пусть и голос
благодарности отзовется отовсюду.
Памятник Крылова воздвигнут будет в Петербурге. И где же быть
ему, как не здесь? Не здесь родился поэт, но здесь родилась и созрела
слава его. Он был собственностью столицы, которая делилась им с Рос-
сией). Не был ли он и при жизни своей живым памятником Петербурга?
С ним живали и водили хлеб-соль деды нашего поколения, и он же забав-
лял и поучал детей наших. Кто из петербургских жителей пе знал его
по крайней мере с виду? Кто не имел случая любоваться этим открытым,
широким лицом, на коем отпечатлевалась сила мысли и отсвечивалась
искра возвышенного дарования? Кто не любовался этою могучею, оброс-
шею седыми волосами львиного головою, недаром приданной баснописцу,
который также повелитель зверей,— этим монументальным, богатырским
дородством, напоминающим нам запамятованные времена воспетого им
Ильи богатыря? Кто, и незнакомый с ним, встретя его, не говорил:
вот дедушка Крылов/ и мысленно не поклонялся поэту, который был бли-
зок каждому русскому?..
Художнику, призванному увековечить изображение его, не нужно
будет идеализировать свое создание. Ему только следует быть верным
истине и природе. Пусть представит оп нам подлинник в живом и, так
сказать, буквальном переводе. Пусть явится перед нами в строгом и вер-
ном значении слова вылитый Крылов. Тут будет и действительность и
поэзия. Тут сольются и в стройном целом обозначатся общее и высокое
понятие об искусстве и олицетворенный снимок с частного самобытного
образца, в котором резко и живописно выразились черты русской природы
в проявлении ее вещественной и духовной жизни.
Все суммы, которые будут собраны по подписке, до приступа к испол-
нению предположения, должны храниться в казначействе Министерства
народного просвещения. Пожертвования можно обращать прямо в ми-
нистерство; принимаются также гг. губернскими предводителями дво-
рянства и градскими главами, от которых все сборы по губерниям будут
сосредоточиваться у гг. гражданских губернаторов.По ведомству Министер-
ства народного просвещения поручение это возложено, под распоряже-
ния
нием гг. попечителей учебных округов, на директоров училищ в гу-
берниях.
Президент Академии наук С. Уваров.
Почетный член Академии наук граф Д. Блудов.
Вице-президент Академии наук князь М. Дондуков-Корсаков.
Действительный член Академии наук князь П. Вяземский.
Ректор С.-Петербургского университета П. Плетнев.
Душеприказчик И. А. Крылова Я. Ростовцев.
Мы уверены, что в России не останется ни одного грамот-
ного человека, который не принял бы участия в этом истинно-
национальном деле.
(РЕЦЕНЗИИ, ЯНВАРЬ 1845 г.>
110. Разговор. Стихотворение Ив. Тургенева (Т. Л.).
Санкт-Петербург. В типографии Эдуарда Праца.
1845. В 8-ю д. л. 39 стр.1
Имя г. Тургенева, автора «Параши», еще ново в нашей
литературе; однако ж уже замечено не только избранными
ценителями искусства, но и публикою. Только истинный,
неподдельный талант мог быть причиною такого быстрого и
прочного успеха. И действительно, г. Тургенев — поэт в ис-
тинном и современном значении этого слова. Его муза не
обещает нам новой эпохи поэтической деятельности, новой
великой школы искусства;
Но поражен бывает мельком своя
Ее лица необщим выраженьем. а
Произведения г.Тургенева резко отделяются от произведений
других русских поэтов в настоящее время. Крепкий, энерги-
ческий и простой стих, выработанный в школе Лермонтова, и
в то же время стих роскошный и поэтический, составляет не
единственное достоинство произведений г. Тургенева: в них
всегда есть мысль, ознаменованная печатью действительности
и современности и, как мысль даровитой натуры, всегда ори-
гинальная. Поэтому от г. Тургенева многого можно ожидать
в будущем. Повторяем: это не из тех самобытных и гениаль-
ных талантов, которые, подобно Пушкину и Лермонтову,
делаются властителями дум своего времени и дают эпохе новое
направление; но в его таланте есть свой элемент, своя часть
той самобытности, оригинальности, которая, завися от нату-
ры, выводит талант из ряда обыкновенных и благодаря кото-
рой он будет иметь свое влияние на современную ему лите-
ратуру. Русская поэзия уже до того выработалась и развилась,
что теперь почти невозможно приобрести на этом поприще из-
вестность, не имея более или менее самостоятельного таланта,—и
в то же время почти невозможно истинному таланту не сделать-
ся известным в самое короткое время. Вот почему «Параша»,—
592
это произведение, запечатленное всею свежестью, всею яркостью
и страстностью и вместе с тем всею неопределенностью перво-
го опыта,— обратила на себя общее внимание тотчас по сво-
ем появлении и удостоилась не только похвалы одних, но и
брани других журналов,— брани, в которой высказалась, под
плоскими и неудачными остротами, худо скрытая досада...1
Теперь перед ними вторая поэма г. Тургенева. Сравнивая
«Разговор» с «Парашею», нельзя не видеть, что в первом поэт
сделал большой шаг вперед. В «Параше» мысль похожа более
па намек, нежели на мысль, потому что поэт не мог вполне
совладать с нею: в «Разговоре» основная мысль с выпуклою
и яркою определенностью представляется уму читателя.
И между тем, эта мысль не высказана никакою сентенциею: она
вся в изложении содержания, вся в звучном, крепком, сжа-
том и поэтическом стихе. Содержание поэмы просто до того,
что рецензенту нечего и пересказывать. Это — разговор меж-
ду старым отшельником, который и на краю могилы всё еще
живет воспоминанием о своей прошлой жизни, так полно, так
могущественно прожитой,— и молодым человеком, который
везде и во всем ищет жизни и нигде, ни в чем не находит
ее,- отравляемый, мучимый каким-то неопределенным чув-
ством внутренной пустоты, тайного недовольства собою и
жизнию.
Старик
В твои год&
Любил я накануне битв
Слова задумчивых молитв;
Любил рассказы стариков
О том, как били мы врагов;
Любил торжественный покой
Заснувшей рати... За луной
Уходят звезды... вот — восток
Алеет... легкий ветерок
Играет клочьями знамен...
Как птица спугнутая, сон
Слетел с полей... Седой туман
Клубится тяжко над рекой —
Грохочет глухо барабан —
Раздался выстрел вестовой —
Проворпо строются полки —
В кустах рассыпались стрелки...
И сходят медленно с холмов
Ряды волнистые врагов.
Любил я блеск и стук мечей
38 Белинский, т. VIII $д$
И лица гордые вождей, .
И дружный топот лошадей,
Когда, волнуясь и гремя,
Сверкала конница в дыму —
Визжали ядра... Полно! Я
Старик. Но — помню — как тюрьму,
Я ненавидел города;
И надышаться в те года
Не мог я воздухом лесов —
И был я силен и суров,
И горделив — и сколько мог —
Я сердце вольное берег.
Молодой человек
Дивлюсь я, слушая тебя.
Как? Неужели ж помнишь ты
Тревоги молодости?
Старик
Я
Всё помню.
Ты говоришь: любил ли^я?
Понятны мне слова твои...
Так отвечайте ж за меня,
Вы, ночи дивные мои!
Не ты ль сияла надо мной,
Немая, пышная лупа,
Когда в саду, в тени густой.
Я ждал и думал: вот она!
И замирал, и каждый звук
Ловил, и сердца мерный стук
Принять — бывало — был готов
За легкий шум ее шагов...
И с той поры так много лет
Прошло; так много, много бед
Я перенес... но до конца —
В пустыне — посреди людей —
Черты любимого лица
Хранил я в памяти моей...
Я вижу, вижу пред собой
Тот образ светлый, молодой...
Воспоминаний жадный рой
594
Теснится в душу... страстно я
Им отдаюсь... в них ад и рай...
Но ты послушайся меня:
До старых лет не доживай.
Забуду ль я тот дивный час,
Когда внезапно, в первый раз,
Смущенный, стал я перед ней?
Огнем полуденных лучей
Сверкало небо... под окном —
Полузакрытая плющом
Сидела девушка... слегка
Пылала смуглая щека,
Касаясь мраморной руки...
И вдоль зардевшейся щеки
На пальцы тонкие волной
Ложился локон золотой.
И взор задумчивый едва
Блуждал... склонялась голова...
Тревожной, страстной тишиной
Дышали томные черты...
Нет! ты не видывал такой
Неотразимой красоты!
Я с ней сошелся... Я молчу...
Я не могу, я не хочу
Болтать о том, как я тогда
Был счастлив... Знай же — никогда,
Пока я не расстался с ней —
Не ведал я спокойных дней...
Но страсть узнал я, злую страсть...
Узнал томительную власть
Души надменной, молодой
Над пылкой, преданной душой.
Обнявшись дружно, целый год
Стремились жадно мы вперед,
Как облака перед грозой...
Не признавали мы преград —
И даже к радости былой
Не возвращались мы назад...
Нет! торжествуя без конца,
Мы сами жгли любовь и жизнь —
И наши гордые сердца
Не знали робких укоризн...
Но всё ж я был ее рабом —
Ее щитом, ее мечом...
Ее рабом я был! Она
Была свободна, как волна.
595
И мне казалось, что меня
Она не любит... О, как я
Тогда страдал! Но вот — идем
Мы летним вечером — вдвоем
Среди темнеющих полей...
Идем мы... клики журавлей
Внезапно падают с небес —
И рдеет и трепещет лес...
Мне так отрадно... так легко...
Я счастлив... счастлив я вполне...
И так блаженно глубоко
Вздыхает грудь... И нет во мне
Сомнений... оба мы полны
Такой стыдливой тишины!
Но дух ее был смел и жив
И беспокойно горделив:
Взойдет — бывало — в древний храм
И, накло'нясь к немым плитам,
Так страстно плачет... а потом
Надменно встанет — и тогда
Ее глаза таким огнем
Горят, как будто никогда
Их луч и гордый и живой
Не отуманился слезой.
Ах! та любовь и страсть, и жар,
И светлой мысли дивный дар,
И красота — и всё, что я
Так обожал — исчезло всё...
Безмолвно приняла земля
Дитя погибшее свое...
И ясен был спокойный лик
Великой матери людей —
И безответно замер крик
Души растерзанной моей...
Кругом — пленительна, пышна,
Сияла ранняя весна,
Лучом играя золотым
Над прахом милым и немым.
В восторгах пламенной борьбы
Ее застал последний час...
И без рыданий, без мольбы
Свободный дух ее погас...
А я! не умер я тогда!
Мне были долгие года
Судьбой лукавой суждены...
Сменили тягостные сны
596
Тот первый, незабвенный сон...
Как и другие, пощажен
Я не был... дожил до седин...
И вот живу теперь один...
Молюсь...
Молодой человек
Как ты, любил и я...
Но не могу я рассказать,
Как ты, любовь свою... Меня
Ты не захочешь понимать...
Бывало, в мирный час, когда
Над бледным месяцем звезда
Заблещет в ясной вышине —
И в безмятежной тишине
Журчит и плещет водопад —
И тихо спит широкий сад,
И в наклоненных берегах
Дремотно нежится река...
Сижу я с ней... в моих руках
Лежит любимая рука —
И легкий трепет наших рук,
И нежной речи слабый звук,
Ее доверчивый покой,
И долгий взгляд, и вздох немой —
Всё говорит мне: ты любим!
И что ж! мучительно томим
Тоской безумной, я молчу...
Иль головой к ее плечу
Я наклонюсь... и горячо
На обнаженное плечо
Неистощимой чередой
Слеза струится за слезой...
О чем, скажи мне, плакал я?
Нет! жизнь отравлена моя!
Едва желанное вино
К моим губам поднесено —
И сам я, сам — махнув рукой,
Роняю кубок дорогой.
Когда ж настал прощальный миг —
Я был и сумрачен и тих...
Она рыдала... видит бог:
Я сам тогда понять не мог,
Зачем я расставался с ней...
Молчал я... в сердце стыла кровь —
597
Молчал я... но в душе моей
Была не жалость — а любовь.
Старик — поверь — я б не желал
Прожить опять подобный час...
Я беспощадно разрывал
Всё, всё, что связывало нас...
Ее, себя терзал я... но
Мне было стыдно и смешно,
Что столько лет я жил, шутя,
Любил забывчивый покой
И забавлялся, как дитя.
Своей причудливой мечтой...
Я с ней расстался навсегда —
Бежал, не знаю сам куда...
Следы горячих, горьких слез
Я на губах моих унес...
Я помнил всё: печальный взор
И недоконченный укор...
Но всё ж на волю, на простор,
И содрогаясь и спеша,
Рвалась безумная душа.
И для чего? Но я тогда
Не знал людей... Так иногда
В степи широкой скачешь ты
И топчешь весело цветы,
И мчишься с радостной тоской,
Как будто там, в дали немой,
Где, ярким пламенем горя,
Сверкает пышная заря,
Где тучки светлые легли
Легко — на самый край земли,—
Как будто там — найдешь ты всё,
Чем сердце страстное твое
Так безотчетно, так давно,
Так безвозвратно пленено...
И ты примчался... Степь кругом
Всё так же спит ленивым сном...
Томя нетерпеливый взгляд,
Несется тучек длинный ряд,
Лепечет желтая трава
Всё те же смутные слова...
И та же па сердце печаль,
И так же пламенная даль
Куда-то манит... и назад
Поедешь, сам себе не рад.
598
В этих стихах вся разница между характером и положением
отшельника, этого юного старца, и характером и положением
молодого человека, этого старого юноши. Пусть читатели
сами проследят в целой поэме ее основную мысль: мы не счи-
таем себя вправе отнимать у них этого удовольствия дальней-
шими выписками. Скажем только, что всякий, кто живет и,
следовательно, чувствует себя постигнутым болезнию наше-
го века — апатиею чувства и воли при пожирающей деятель-
ности мысли,— всякий с глубоким вниманием прочтет пре-
красный, поэтический «Разговор» г. Тургенева и, прочтя его,
глубоко, глубоко задумается...1
111. Лудовик XV и французское общество XVIII столетия.
Исторический очерк. Санкт-Петербург. 1845. В тип.
И. Глазунова и Комп. В 12-ю д. л. 169 стр.2
Эта книжка есть не что иное, как отдельно изданная, с
некоторыми переменами, статья «Отечественных записок» про-
шлого года (книжки 1, 2 и 3): «Лудовик XV и его век».
В этом виде она издается самим переводчиком статьи «Отечест-
венных записок», а самая статья была извлечением из боль-
шого сочинения или, лучше сказать, большой компиляции
Капфига. Капфиг известен во Франции, как неутомимый ком-
пилятор исторических книг, компилятор без таланта, без доб-
росовестности, без идей, без взгляда, человек с устарелыми
понятиями и невысоким образом мыслей. Поэтому переводить
его книги не только бесполезно, даже вредно; но как книги
его всегда богаты фактами, то весьма полезно переделывать
их, сокращая в статьи, выпуская пустословие лжи и нелепо-
сти и подводя факты под лучшую и более истинную точку воз-
зрения. Так, Капфиг своею «Историею Лудовика XV» хотел
оправдать это несчастное царствование от ошибок, пороков и
ничтожности, хотел во что бы то ни стало представить его
и мудрым и славным, взвалив всю вину на энциклопедистов;
но очевидная и вопиющая истина фактов невольно за-
ставила его достичь совсем другого результата. Из них ясно,
даже в книге Капфига, что царствование Лудовика XV было
колыбелью революции и всех ее ужасов,— тогда как энци-
клопедисты виноваты только в том, что они печатно высказали
всё, что все и каждый думали про себя и говорили вслух. Это
противоречие книги Капфига по возможности сглажено в статье
«Отечественных записок», вышедшей теперь отдельно,— и как
она богата фактами, то с этой точки зрения очень интересна.3
Издание красиво.
599
112. Параша Лупалова. Сочинение графа Ксавье де
М е с т р а. Перевод с французского. Издание литогра-
фа Ив. Селезнева. Санкт-Петербург. В тип. изда-
теля. 1845. В 16-ю д. л. 179 стр.1
Эта книжка интересна по событию, истинному и прекрасно-
му, которое в ней описано, но решительно чужда литературного
достоинства, несмотря на предисловие переводчика, который
из книжки графа де Местра непременно хочет сделать какое-
то великое создание, равно как (уж кстати) и из «Параши-си-
бирячки» г. Полевого. Дело очень просто: успех книжки гра-
фа де Местра и комедии г. Полевого основан единственно на
нравственной красоте события, а отнюдь не на литературных
достоинствах изложения. А между тем, переводчик говорит,
что он старался точнее переводить «красоты и высокие мысли
подлинника» и впал в некоторые недостатки, и проч. Что за
странности!
113. Наставник русской грамоте, или Руководство к обуче-
нию малолетных детей, в самом скором времени, чтению
правильному и свободному. Издание второе. Санкт-
Петербург. В тип. X. Гинце. 1845. В 8-ю д. л. 119 стр.2
Эта серенькая книжка с таким изысканным заглавием по-
свящается от сочинителя добрым родителям; следовательно,
дурные или злые родители не могут и покупать ее. Нам даже
сдается, что чуть ли сочинитель не разумел под добрыми ро-
дителями только тех родителей, которые будут покупать его
изделие. И он не ошибся: всякий, кто купит эту книжонку,
вполне заслужит имя не только доброго родителя, но и добро-
го человека, который по-французски называется bon homme.*
Сколько штукмейстерства в этой книжонке! Во-первых, она
украшена эпиграфом из Квинтиллиана: «Всегда преимущест-
веннее должно стараться о том, чтоб труды наставников были
для детей понятны». Какая глубокая мысль! Какая премуд-
рая истина! Сколько надо учености, чтоб так некстати выудить
из огромной книги такой замысловатый и так безграмотно
переведенный эпиграф! Прилагательное преимущественнее,
поставленное в сравнительной степени, заставляет читателя
думать, что он прочел только одну часть эпиграфа, за которою
должна следовать другая, начинающаяся наречием нежели;
но этой другой не имеется. Во-вторых, книжонка, как мы уже
сказали, посвящает себя добрым родителям,— посвящение,
* добряк (франц.).— ред.
600
без которого легко бы могла обойтись книга, уважающая сама
себя и не желающая шарлатанить; в-третьих, она назвала
себя не просто азбукою, а наставником (в?) русской грамоте.
В-четвертых, она снабжена прекурьезным предисловием, кото-
рое обещает чудеса добрым родителям, чтоб побудить их по-
скорее заплатить за нее сочинителю два рубли (серебром или
ассигнациями — на обертке книжонки не означено). В-пя-
тых, она с избытком начинена разного рода безграмотностью.
В-шестых, к ней приложены первые четыре правила арифме-
тики, составленные в вопросах и ответах по руководству Мемор-
ского. В-седьмых, к ней приложен полулист с рукописными
буквами и изображением руки, которая держит перо... Пре-
дисловие лучше всего. Оно начинается так: «Небольшая эта
учебная К(к)нижка, служащая руководством собственно для
наставников, для добрых отце(о)в, матерей, добрых родствен-
ников, и в особенности.в тех местах, где есть нужда в учи-
телях,— небольшая эта учебная книжка, повторяю, может
употреблена быть с пользою при обучении малолетных детей
Р(р)усской Г(г)рамоте». Далее узнаём из предисловия, что,
при посредстве «Наставника русской грамоты», «можно,
в самое короткое время, выучить читать по-Р(р)усски ро(е)бен-
ка даже по пятому или шестому году, не утомляя, так
сказать, слабых его способностей», и что «в этом-то именно
и состоит существенная выгода этой К(к)нижки. Система,
принятая мною в оной (говорит сочинитель) есть самая про-,
стая и натуральная; (,) а именно — это система музыкально-
сти (??!!..)». Наконец, глубокомысленный сочинитель долгом
своим считает заметить, что «прежде всего учитель или про-
сто добрая мать должны сами прочитать эту К(к)нижку и хо-
рошо понять начала, или элементы системы, в оной предлага-
емой», потому де, что «ро(е)бенок тогда пойдет за ними при
учений, если смею так выразиться, как бы по нити А(а)риад-
ншгой». Вот до чего дошли мы с итальянскою оперою: теперь
без музыки нельзя и букваря выучить!—А вот в чем состоят
элементы музыкальной системы «простого Б(б)укваря сего»: вы-
писав, в порядке, буквы, заглавные или прописные, сочини-
тель рекомендует добрым родителям, заметить ря(е)бенку, что
буква t выговаривается как е, э оборотное тоже как е/а о
как ф. Поистине музыкально! Что буква гь часто выговаривается
как е, это так; по следовало бы заметить, что буква е часто
выговаривается как ё, тогда как ?ъ почти никогда не выговари-
вается как ё\ Потом, с чего сочинитель взял, что э выговари-
вается как е? Странное дело: не знать русского букваря —
и выдавать себя за наставника русской грамоте, да еще по эле-
ментам музыкальной системы!.. Но далее: выписав буквы строч-
ные, сочинитель делает примечание, в котором преважно
601
толкует, что де надо объяснить ро(е)бенку, «что такое суть бук-
вы 3(з)аглавные и буквы С(с)трочные», что первые пишутся по-
сле точки и т. д. Скажите: зачем всё это в букваре — разве для
музыкальности? Правописание составляет часть грамматики,
а совсем не букваря. Вы взялись выучить читать в самое ко-
роткое время: так и держитесь своего обещания, а толковать
о грамматике пятилетнему или шестилетнему ребенку не ваше
дело. И что вы будете отвечать ребенку или, по-вашему, ро-
бенку, если он спросит, что такое точка, что такое буква и т. д.?
Но нашего сочинителя не запугаете никакими препятствиями;
у него против всякого случая взяты свои меры. Он говорит:
«Если ж ро(е)бенок, одаренный любопытством слишком раздра-
жительным, пожелал бы знать, отчего после точки и во многих
словах, как-то: Бог, Царь и проч., пишутся буквы 3(з)аглав-
ные,— в таком случае вы можете просто и решительно сказать
ему: „После узнаешь"». Истинно музыкальная система! И вся-
то книжонка эта набита решительно не относящимися к бу-
кварю разглагольствиями, в которых, если ребенок потребует
объяснения, ему нечего больше сказать, как «после узнаешь»!
По этому букварю никак нельзя выучить ребенка читать ни
минутою скорее против всех букварей, которые продаются
на ларях Толкучего рынка. Кто же сочинитель этой нелепо-
сти? На заглавном листке не выставлено его имени, под преди-
словием подписано: сочинитель;во, взглянув нечаянно на оберт-
ку, мы прочли следующие строки: «Изданные мною книги
можно получать» и пр. Какие же это книги?— А вот какие:
1) «Новые детские поздравления, в стихах, с праздниками.
Подарок детям и родителям к наступающему 1839 году на
дни рождения, именин, Рождество Христово, Новый год и
Светлое воскресенье»; 2) «Прогулка по России»; 3) «Про-
гулка по земному шару»... А! <вот> оно — в чем дело!
Сочинитель «Наставника русской грамоте» — не кто иной,
стало быть, как известный в Петербурге составитель раз-
ных книг и изданий, г. Бурнагаев (он же и г. Бурьянов),—
тот самый г. Бурнашев, который наполняет газету «Эко-
ном» статьями, переписанными им из разных старых и новых
изданий; тот самый г. Бурнашев, который издал «Прогулку по
России» и «Прогулку по земному шару»; издал «Терминологи-
ческий словарь по части сельского хозяйства, ремесл и пр.»;
издал «Руководство к роговому изделию», из которого нельзя
научиться никакому изделию, и, наконец, издает «Воскрес-
ные посиделки для доброго народа русского», в которых нет
грамотности...1 Напрасно г. Бурнашев не выставил своего
имени на заглавном листке «Наставника русской грамате»:
тогда мы не стали бы много тратить слов об этой книжон-
ке...
602
114. Леди Анна (,) или Сирота. Детская повесть. С англий-
ского. С картинками, рисованными Р. Жуковским.
Санкт-Петербург. В тип. Фишера. 1845\ В 12-ю д. л.
191 стр.
Чтение для детей первого возраста. Сочинение Алексан-
дры И ш и м о в о й. Санкт-Петербург. В тип.
военноучебных заведений. 1845. В 12-ю д. л. 412 стр.
Детские комедии, повести и были. Собранные П. Ф. Санкт-
Петербург. 1844. В тип. Академии наук. В 16-ю д. л.
225 стр.
Детский театр. Две комедии. 1) Волшебница. 2) Ни(е)гри-
тянка. Соч. Ели з Клев Санкт-Петербург.
1845. В тип. Департамента внешней торговли. В 16-ю
д. л. (На французском и русском языках), по 142 стра-
ницы в каждом отделении.
Повести и сказки для детей. Подарок к празднику. С 12-тыо
картинками. В тип. военноучебных заведений. 1845.
В 12-ю д. л. 122 стр.
Детское зеркало. Нравоучительная книжка для детей пер-
вого возраста. (С 18-тыо картинками). Издание вто-
рое. Санкт-Петербург. 1845. В тип. X. Гинце. В 16-ю
д. л. 165 стр.1
«О дети! дети! как опасны ваши лета!»2 Вы так слабы фи-
зически, так слабы нравственно! Сколько у вас врагов и
явных и тайных! Вам угрожают прорезывающиеся у вас
зубы, оспа, корь, скарлатина, круп: это ваши враги явные.
"А сколько у вас таких врагов, которые от искреннего сердца
считают себя вашими друзьями: дражайшие родители, милые
тетеньки, нежные бабушки, кормилицы, нянюшки, учители,
учебные книги и, наконец, эти маленькие книжки с картин-
ками, которые издаются для вас под общим названием «детских»
книг. Ох, эти мне детские книги! Если у меня будут дети и я
сделаюсь «дражайшим родителем», не буду совсем учить моих
детей грамоте для того, чтоб избавить их от грамматики и ре-
торики г. Греча, от реторики г. Кошанского, логики г. Рож-
дественского, курса русской словесности г. Плаксина и потом
разных «детских» книг с картинками и без оных.3 Пуще все-
го сохрани бог моих детей от детских романов вроде «Семей-
ства» Фредерики Бремер и детских повестей, драм и былей
вроде тех, которые у нас беспрестанно издаются.4 Чему
603
научат все эти книжки моих детей? Любить добродетель? Сохра-
ни боже! С этой любовью мои дети непременно будут нищими...
Любить правду? Еще хуже! Нет, благосклонный читатель! вы
можете воспитывать своих детей, как вам угодно, учить их
каким угодно наукам, добродетелям и правдам; а я — я буду
учить их прежде всего заслуживать себе хорошую репута-
цию и уметь быть со всеми в ладу; чуть они из колыбели, я
уже буду их посылать к родственникам (которые побогаче и с
весом) с поздравлением в новый год, во все праздники, в име-
нины, в день рождения и т. д. Хоть у меня еще и нет детей, но я
человек предусмотрительный: я уже купил книжку г. Бурнашева:
«Новые детские поздравления, в стихах, с праздниками. По-
дарок детям к наступающему новому, 1839 году на дни рожде-
ния, именин, Рождества Христова, Новый год и Светлое
воскресенье». Превосходная книжка! драгоценная книжка!
Хоть мои дети и не будут ее читать (так как я решился не
учить их грамоте), но я сам выучу ее наизусть, а они выучат
ее наизусть с моих слов.1 Равным образом я купил новое
издание «Учебной книги русской словесности» г-на Греча и вы-
писал из нее глубокомысленные, практическою мудростью
запечатленные правила, как должно писать письма к высшим
себя, равным и низшим и как должно под ними подписываться.
Больше никаких книг не узнают мои дети! Книги, особенно
детские, уверили бы их, что добродетель — главное дело в
жизни, что больше всего надо любить правду, что добродетель
всегда награждается, а порок всегда наказывается: и каково
было бы моим детям, когда бы они, вышед из моего дома на
дорогу жизни, вдруг увидели бы, что в свете всё делается ре-
шительно наоборот тому, как рассказывают детские книжки!..
Нет! что их обманывать заранее? Зачем учить тому, чему им
после надо будет разучиваться? Я буду учить их — но не на-
укам, не правилам нравственности: человек добросовестный, не
лицемер, не лжец, я буду учить их играть в преферанс
и не менее важному искусству нравиться людям. Я за-
ранее убью в них всякую самобытность; добродетелью их с
ранних лет будут: скромность, аккуратность,, бережливость,
учтивость, ласковость, веселый вид, даже когда их бьют и
унижают... Да, не узнают они никогда, что такое «детские
книги», никогда не прочтут они «Леди Анны»... Бедная леди
Анна! Сколько она вытерпела: ее ругали, били, морили голо-
дом, холодом за то, что она была кротка, послушна, терпелива,
прилежна, за то, что она не хотела обворовывать своих благо-
детелей: всё точь-в-точь, как это бывает в жизни! Но она оста-
лась тверда в добродетели, но она нашла своего отца, сдела-
лась богата, знатна, счастлива: точь-в-точь, как бывает это... в
детских книгах!.. А что за прелесть — «Чтение для детей
604
первого возраста» г-жи Ишимовой! Какие правила, какая
чистейшая нравственность, сколько наставлений и какими ра-
зительными примерами, взятыми из мира... детских книг, под-
креплено всё это!.. «Леди Анна» — роман, не лишенный
занимательности, без сентенций; книжка г-жи Ишимовой, на-
против, вся наполнена сентенциями, и дети могут легко на-
браться из нее мудрости на всю свою жизнь, хотя б им суждены
были мафусаиловы лета. «Леди Анна» переведена порядочно, из-
дана недурно; книжка г-жи Ишимовой написана хорошим
русским языком и издана даже очень хорошо. О прочих книж-
ках, поименованных в начале нашей статьи, мы скажем только,
что о них нечего сказать,— кроме последней — «Детского зерка-
ла»: это кривое и облупленное зеркало — перепечатка старой,
престарой и предрянной книжонки; издатель ее, г.^Заикин,
украсил ее картинками, весьма неизящными.г
115. Тайна жизни. Соч. П. Машкова. Санкт-Петер-
бург. 1845.В тип. Штаба Отдельн. корп. внутр. стражи.
В 16-ю. д. л. 147 стр.2
Да здравствует новый, 1845 год! Ему нечего завидовать ста-
рому, 1844 году! Если 1844 год имел полное право гордиться
г. Брантом и его бесподобным романом «Жизнь, как она есть»—
1845 год имеет не меньшее право гордиться г. Машковым и его
восхитительным романом «Тайна жизни».3 Да здравствует
жизнь! Благодаря двум этим гениальным сочинителям, мы
теперь овладели жизнию, знаем ее вдоль и поперек, знаем ее
и как она есть, знаем и тайну ее... После этого нам ничего
не стоит сказать, что такое эта жизнь, над значением которой
столько мыслителей, столько поэтов столько тысячелетий
напрасно ломало себе голову. Жизнь — это... это... да это
просто-напросто плохой роман бездарного писаки... Са-
мая простая вещь, как видите; а вы думали, что это и невесть
что такое, чудеса подозревали!
«В одной из южных губерний России роскошно расстилает-
ся огромное поместье, принадлежащее князю Громславскому».—
«Князь Громславский был один (одним?) из числа тех над-
менных гордецов, которые, подобно ракете, стремятся возвы-
ситься и, хотя на одно мгновение, поразить взоры зрителей».—
«Редко можно встретить столь прекрасное местоположение, ко-
торым пользуется поместье князя: природа и искусство, кажется,
вырывают там друг у друга лавр первенства». Поместье кня-
зя, по всем вероятностям, находилось в Крыму, потому что «в
особенности восточная сторона поместья, обрисованная горами,
представляет самую живописную картину, достойную кисти
гения. Горные уступы, облокотившиеся один на другой, как
605
пышные руины вавилонского столпотворения, погружают зри-
теля в невольную задумчивость. Смотря на них, взоры
поражаются чем-то грозно прекрасным. Окрестные жители не
напрасно назвали их солнечными горами. Из-за них солнце
величественно выплывает на воздушный океан, оживляет луга
и долины. В эти утренние минуты ничто не может сравниться
с красотою сих исполинов природы. Чтоб видеть столь очарова-
тельное зрелище, надобно прийти к подножию гор в то вре-
мя, когда утренняя звезда начинает бледнеть на бирюзовом ку-
поле вселенной] когда магический сон лелеет еще в своих
объятиях темные рощи и таинственное молчание благо-
словляет мечты любви и поэзии. Вот минуты, в которые сол-
нечные горы призывают поэта, и он, объятый священным бла-
гоговением, ожидает чудного пробуждения мира... Он смотрит
на горы, как на гроб, из которого должен воскреснуть луче-
зарный царь дня, а с ним и всеобщая жизнь, забота, ра-
дости и человеческая суета». Но лучшим украшением этого
очаровательного местоположения была Лидия,дочь князя: ее все
любили, и старые и молодые; а она не любила светских удо-
вольствий, предпочитая им «роскошь дня и меланхолическую
тишину ночей»; любила она еще музыку, литературу и всё,
что прилично любить героине романа. За всё за это ее полюбил
отставной поручик Венедикт Пронский, молодой, прекрасный
собою мужчина, который превосходно играл на скрипке и на
фортепьяно, занимался литературою и сделал в ней весьма
большие успехи,— хоть прекрасные плоды его воображения
никогда не являлись в печати. Но довольно выписок: из них
и так видно, что герои романа г. Машкова так же пухлы, на-
дуты, бесцветны, безобразны, как и его слог. Рассказывать
содержание романа мы не будем: это путаница самых неестест-
венных, невозможных и нелепых приключений, которые окан-
чиваются кроваво. Поговорим лучше о слоге г. Машкова,
образцы которого мы представили читателям; это слог особен-
ный. Он напоминает собою слог «Марфы-посадницы» Ка-
рамзина. Говорим это не для унижения знаменитого имени:
«Марфа-посадница» — произведение реторическое; но в то
время его мог написать только человек с талантом. Шиллер—
великий гений: а «Разбойники» его всё-таки детское произве-
дение. Если мы будем их рассматривать, как современное нам
произведение, они будут еще и смешным и жалким произве-
дением; но если взглянете на него, как на произведение из-
вестной эпохи,— то не можете не признать в нем гениального
творения, несмотря на все его недостатки. Но о Шиллере
мы упоминаем только для объяснения нашей мысли; обратимся
к Карамзину. Велика его заслуга даже и в повестях, которые
теперь не более, как интересные памятники такой эпохи
606
литературы, которая навсегда, безвозвратно прошла,но без кото-
рой недалеко ушла бы и современная нам литература. Теперь
ничего не стоит писать слогом а 1а Карамзин,— хоть и муд-
рено писать карамзинскцм слогом; но назад тому пятьдесят
лет нужен был человек необыкновенного таланта, чтоб со-
здать и надолго утвердить такой слог в русской литературе.
Г-н Машков в то время, вероятно, не мог бы писать слогом,
сколько-нибудь похожим на слог Карамзина. После Коломба
легко не только поставить яйцо на носок, но и открыть Аме-
рику. После Карамзина и г. Машкову и всякому легко писать
слогом а 1а Карамзин, потому что бездарность всегда живет
задним числом и, не понимая настоящего, не предчувствуя бу-
дущего, всегда только повторяет и передразнивает прошед-
шее...
116. Русский театр в Санкт-Петербурге.1
Давно уже не говорили мы ни слова о современном движе-
нии нашей драматической литературы. А между тем оно озна-
меновалось явлениями сколько разнообразными, столько и уте-
шительными. Без всяких шуток: наша драматическая или,
лучше сказать, наша сценическая литература находится теперь
в самом лучшем, т. е. в самом худшем положении. По правилу
Макиавелли, очень мудрому, иное положение бывает тем лучше,
чем оно хуже: литература Александрийского театра удиви-
тельно верно подходит под это правило. Правда, она еще
не дошла до апогеи своего отрицательного достоинства: в этом
отношении ей еще можно идти и развиваться дальше; но уже
виден конец этого хода, видны геркулесовы столбы, за которыми
уже нечего будет делать нашим драматическим гениям. В самом
деле, кто бы из них мог выдумать что-нибудь остроумнее «Шуле-
ра в тисках и тещи в малине», назидательнее и трогательнее
«Павла и Виргинии», вдохновеннее и возвышеннее «Импро-
визатора»?2 Положим даже, что и найдутся такие смельчаки
и мастаки; положим даже, что и сами почтенные сочинители
«Героев преферанса», «Павла и Виргинии» и «Импровиза-
тора» выдумают еще что-нибудь остроумнее, чувствительнее
и вдохновеннее, превзойдут самих себя (ведь кто же может
указать границы гению?); но неужели же не притупится удивле-
ние, не охладеет восторг публики к таким произведениям
нашего драматического гения? Неужели же попрежнему будет
она верить длинным афишам бенефициантов, попрежнему хло-
пать трагическим и водевильным фарсам, попрежнему вызывать
по одному разу сочинителей и по нескольку раз — актеров?
Положим, что и публика Александрийского театра так же останет-
ся верна своим вкусам и привычкам, как сценическая литература
607
своей пустоте: зато в глазах людей, не принадлежащих ни к этой
литературе, ни к этой публике, та и другая должны получить
значение определенное, утвержденное, бесспорное. Эти люди уже
ничего не будут ждать, ничего не будут надеяться и навсегда
перестанут следить за этой литературой, которая держится
только посредственностью, а без нее должна умереть. Чтоб
театр шел вперед, изменялся,— необходима публика требо-
вательная, капризная, которая бы хотела не новых названий,
а новых пьес, которой бы наскучило одно и то же и которую бы
уважали и актеры и авторы. Но такая публика может соста-
виться не из делового люда средней руки, которому
после канцелярских бумаг сегодняшнего утра и после префе-
ранса вчерашнего вечера всякая пьеса хороша. Это всегда так
было и всегда так будет. Поэтому мы репшлись следить только за
общностью этого прекрасного направления драматической лите-
ратуры нашего народного театра, не входя в подробности;
говорить только о замечательнейших пьесах, упоминая или
и совсем не упоминая о незначительных, т. е. о таких, которые
не имели особенного успеха на сцене Александрийского театра.
Итак, начнем. Во-первых, —
Импровизатор. Оригинальная драма в двух действиях,
в стихах и прозе, соч. Н. В. Кукольника.
Этою удивительною драмою украшена одиннадцатая книжка
«Библиотеки для чтения» прошлого года. Читая ее, мы не верили
глазам своим. Конечно, можно шутить с публикою всякого
театра; но как же так шутить вообще с русскою публикою?
Ведь всему должна же быть мера. От этого правила Чацкий
не избавил даже Репетилова, сказав ему:
Послушай, говори, да знай же меру!1
Какой-то немецкий импровизатор, Германн, бросил, по бед-
ности, жену и дочь и пошел по белу свету промышлять своим
талантом. Воротился он домой уже через несколько лет. Так
как всякий импровизатор прежде всего просто человек, то
и естественно зрителю или читателю ожидать, что Германн
заговорит с женою и дочерью, во-первых, прозою, а не стихами,
во-вторых, может быть, не совсем складно от внутреннего
волнения-, зато просто, без реторических украшений. И что же?
Этот человек, виноватый перед женою, которую любил и бросил,
перед дочерью, которую оставил на жертву бедности, но в то же
время с трепетом тоски и блаженства видящий милых сердцу,
ни с того ни с сего вдруг начинает нести стихами эту надутую
галиматью:
60S
Бывало слова будто утки плывут,
Я£в звуках купаюсь, что в море;
Язык и душа и сердце поют
И в звучном и сладостном хоре;
Я.Градость чужую умел рассказать,
Я плакал чужими слезами.,.
Зачем же живая стихов благодать
Не движет моими устами?..
Зачем же так бьется сердце мое,
Немеет приветное слово?..
Нет, горе свое и блаженство свое
Немее и глубже чужого. х
Затем он делает стихами классификацию песен, достойную
эстетики певцов известного разряда, которых везде много:
Иная песнь с клеймом нужды,
Бродягой милостыни просит;
Бе постыдные следы
Песком забвения заносит;
Она * без тени мир пройдет,
Воспоминаний не оставит,
Как|прокаженная, умрет...
Ее преврение отравит (?)... 2
Иная песнь с другим клеймом,
С ошейником позорной лести;
Ту песнь казнят другим стыдом —
Огнем неумолимой мести;
От смрадных ран певец умрет,
Но их забвенье не залечит...
Ту песнь потомство проклянет,
Презрение увековечит.. .
Какая разница между песнями нужды и песнями лести —
не знаем: это не по нашей части, это тайна сочинителя и его
импровизатора, который потом замечает, уже прозою, что
«много де тех постыдных песен извлекла из его уст нужда,
но лесть — ни одной». Узнав, что его дочь обольщена одним
бароном, он приходит в великую ярость, которую выражает
высокопарною речью в стихах и в прозе; тащит свою дочь
к двору баварского курфирста и начинает там читать самые
надутые и фразистые стихи, которые могут служить примером
самой отчаянной реторики. Мы думали, что курфирст велит
посадить Германна в дом сумасшедших; но ничуть не бывало:
его светлости стихи Германна до того понравились, что он при-
казал барону Родольфу Огаю жениться на Матильде, дочери
Германна, и разрешает его невесте, а своей племяннице, Куни-
39 Белинский, т. VIII qqq
гунде, выйти за барона Эмерс, с которым'она втайне обожалась.
Комедия оканчивается смешно. В ней три шута: № 1, сам
импровизатор, Германн; № 2, его дочь Матильда; № 3, барон
Шпирцпрунг. Матильда несет высокопарную дичь, только
прозою, тогда как ее отец некстати фразерствует и в прозе
и в стихах. Есть ли, например, хоть сколько-нибудь похо-
жего на чувство, на страсть в этой шумихе надутых слов,
которыми Матильда упрекает свою мать: «Ты — мне мать!
никогда! Ты знала, что он не любит меня... Больше! ты знала,
в любви этой грех, проклятие земли и неба. Всё знала ты —
и чуть сомнение легким облачком набегало на мою совесть, кто
разгонял святой вопрос невинной души?.. Ты, ты! И ты мне
мать!.. Ярмо нищеты стало тебе в тягость; ты продала меня
за ничтожное довольство в этой ничтожной жизни... Мар-
гарита!., (возвысив голос) ты ошиблась! Невинность моя
при мне! Преступление совершилось—но не я преступница.
Я любила и верила! Я любила — а ты приказывала мне верить
(??!!)... Я любила в первый раз... а ты одобряла мою любовь...
О! Боже мой! И как я любила! Теперь только я чувствую,
когда перестала любить... Да мне и нечем любить. У меня
вырвали сердце! (?) Но, Маргарита, у меня еще осталось
много; я могу ненавидеть, мстить, проклинать... И прокля-
тие мое уже дрожит в душе... губы его слагают... А я не смею...»
Вот богатый образчик романтической реторики! Да и вся эта
драма по неестественности ее содержания, по ложности
характеров, кроме уже надутости выражения, есть великолепный
образец реторики... Но мы забыли сказать о шуте № 3-м этой коме-
дии, бароне Шпирцпрунге: это отчаянный пьяница, который бес-
престанно толкует о вине, чтоб, смеша публику, не дать ей за-
снуть от кривляний Германна и Матильды. Впрочем, вся эта
шутка уже чересчур перешучена: она не удержалась даже
и на сцене Александрийского театра. — Вот другое дело —
Павел и Виргиния. Драма в пяти действиях, соч. Нико-
лая Полевого.
Эту не могли затмить даже «Герои преферанса» с «Шуле-
ром в тисках и с тещей в малине». Кто не помнит романа Бер-
нардена де Сен-Пьера?1 Кто не восхищался им в юности? Это
роман немножко сантиментальный, немножко даже приторный,
но роман, написанный человеком с талантом, роман наивный,
дышащий свежестью и не чуждый рационального направ-
ления XVIII века, который в сближении <с природой) (часто
понимаемом ложно) видел средство к эманципации человечества
от оков предания. Наконец, и до этого романа, уже всеми
забытого, дошла очередь — быть переложенным на драму тру-
610
долюбивою рукою г. Полевого. Как^выполнил эту задачу наш
сочинитель, об этом мы не будем распространиться. Скажем
коротко: г. Полевой с удивительным успехом умел уважить
законную собственность Бернардена де Сен-Пьера: он и по
дотронулся ни до чего интересного и живого в романе, а восполь-
зовался только его слабыми сторонами и, благодаря собствен-
ным своим изобретениям, преимущественно состоящим в сен-
тенциях и кукольных характерах, умел слепить драму, в кото-
рой всё неправдоподобно, вяло, неестественно, сантиментально,
скучно. Больше нечего сказать об этом посредственном со-
здании.
Третья пьеса —
Проклятие матери, или Арфистка. Драма в трех дейст-
виях, соч. Р а у п а х а, переделанная с немецкого
П. Г. Ободовским.
Барон Гольм влюблен в дочь слепого арфиста Бертрана
и хочет сделать ее своею любовницей. Бертран вызывает
его на дуэль. Дерутся, но друг в друга не попадают: барон
по великодушию, Бертран — по слепоте. Обрадовавшись этому,
барон из повесы делается нравственным молодым человеком
и хочет жениться на Кларе. Графиня фон Дален, его бабка,
ссорится с ним за это, но он не уступает ей. Между про-
чим, она говорит внуку, что уже прокляла одного из сыновей
своих за неравный брак. Разумеется, оказывается, что этот
сын ее — Бертран, который сошел с ума оттого, что мать
прокляла его за благородный с его стороны поступок. После
многих чувствительных немецких штук всё оканчивается благо-
получно, все делаются счастливы и, вероятно, с радости начи-
нают есть картофель.
Кроме этих трех пьес, была еще ужасная драма: «Незна-
комец», оригинальная драма в двух сутках; сутки первые:
«Разбойник поневоле»; сутки вторые: «Грозный сват», —
в коей драме г. Смирнов 1-й пел песню: «Не судите, люди
добрые», музыка г. Варламова. Эта двухсуточная драма при-
надлежит к числу замечательнейших россейских сочинений:
эффектов в ней бездна, смысла мало—вечная ей память!
Упомянем о водевилях: «Маркиз де Караба»; «При счастьи
бранятся, при беде мирятся»; «Семь дней любви» (роман-воде-
виль); «Жених, чемодан и невеста»; «Домашние обстоятель-
ства, или Кредиторы взаперти»; «Французский гусар»;
«Дружба вернее любви»; «Дружеская лотерея с угощением»;
«Сюрпризы» (с полькою). Некоторые из этих водевилей очень
хороши — во французских подлинниках и на Михайловском
театре, особенно—«Дружба вернее лк*бви» («Quand Гатоиг
s'en va»*).
Чуть было не забыли русского народного водевиля: «Ямщики,
или Как гуляет староста Семен Иванович».1 Удивительный
водевиль: пьяно, пьяно, пьяно, а уж как нелепо — и сказать
нельзя!.. Вот народность, так народность—истинно ямщицкая!
* «Когда любовь уходит» (франц.).— Ред.
117. ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЛЕРЕЯ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
I
Кантемир.1
Несколько слов вместо предисловия.
Редакция «Литературной газеты»t давно уже имела наме-
рение представить своим читателям очерк русской литературы
в лицах. Подобное предприятие принадлежит ей по праву
и некоторым образом входит в круг ее обязанностей перед
публикою: самое название нашей газеты показывает, что
русская литература составляет ее главный предмет, а в качестве
иллюстрованного издания она и может и должна представить
публике полную, по возможности, коллекцию портретов наибо-
лее известных русских писателей. Таким образом, мы начи-
наем ряд статей, из которых каждая будет содержать в себе
критическую характеристику одного из известных русских
писателей, и при каждой из них будет находиться полити-
пажный портрет разбираемого автора. Статьи наши — не кри-
тики, но только критические очерки, по возможности легкие
и краткие. Так как в порядке этих статей мы намерены дер-
жаться строгой исторической последовательности, то из наших
многих очерков русских писателей со временем должен выйти
один очерк истории русской литературы, тем более, что все
они, как составленные одним лицом, будут отличаться един-
ством воззрения и изложения. Редакция «Литературной га-
зеты» не налагает на себя никакой обязанности в отношении
к числу, времени появления и времени окончания этих ста-
тей: числа их теперь нельзя определить; кончиться они могут
и в нынешнем и в будущем году — как придется; появляться же
будут не в каждом нумере, но от времени до времени.2
L Русскую литературу начинают с Ломоносова, — и спра-
ведливо.3 Ломоносов действительно был основателем рус-
ской литературы. Как гениальный человек, он дал ей форму
и направление, которые она надолго удержала} Каковы были
613
эта форма и это направление — вопрос другой; дело в том,
что дать форму и направление целой литературе мог только
человек необыкновенный, Гно, несмотря на общее согласие
в том, что русская литература начинается с Ломоносова, все
начинают ее историю с Кантемира. Это тоже справедливо.
Если Кантемир и Тредьяковский не были основателями рус-
ской литературы, их труды некоторым образом были как бы
предисловием к ее основанию^ Оба они, особенно последний,
брались за то, за что прежде всего должно было взяться; но оба
они не имели достаточных средств для выполнения предлежав-
шего им дела. Впрочем, к Кантемиру это относится гораздо
меньше, чем к Тредьяковскому. \Кантемир не столько начинает
собою историю русской литературы, сколько заканчивает пе-
риод русской письменности. Кантемир писал так называемыми
силлабическими стихами, — размером, который совершенно
не свойствен русскому языку; }но этот размер существовал
на Руси задолго до Кантемира! Он зашел к нам из Польши чрез
Малороссию в XVI столетие фтим размером писали и Петр
Могила, и Димитрий Ростовский, и Симеон Полоцкий; но их
стихи были духовного содержания, не блестели поэзиею и отли-
чались однажды навсегда принятою и неподвижною реториче-
скою формою; Кантемир жетервый начал писать стихи тем же
силлабическим размером, но содержание, характер и цель его
стихов были уже совсем другие, нежели у его предшествен-
ников на стихотворческом поприще. 'Кантемир начал собою
историю св£ЗЩ£Й, русской литературы; Вот почему все, спра-
ведливо считая Ломоносова отцом русской литературы, в то же
время не совсем без основания Кантемиром начинают ее историю.
Несмотря на страшную устарелость языка, которым писал
Кантемир, несмотря на бедность поэтического элемента в его
стихах, Кантемир своими сатирами воздвиг себе маленький,
скромный, но тем не менее бессмертный памятник в русской
литературе?^Имя его уже пережило много эфемерных знаме-
нитостей, и классических и романтических, и еще переживет
их многие тысячиГ Этот человек по какому-то счастливому
инстинкту первый ни Руси свел поэзию с жизнш^— тогда
как сам Ломоносов только развел их надолго.^Поэзия Канте-
мира уже по тому одному, что она была сатирическою, не могла
быть реторическою^Не только при Кантемире, но и гораздо
спустя после него*, русская литература могла, если б поняла
свое положение, смеяться и осмеивать, а между тем она больше
восторгалась и надувалась. Впрочем, действительность-таки
взяла свое,— и русская литература как-то сама собою, бес-
сознательно разделилась на сатирическую и реторическую.
Значительная часть сочинений Сумарокова в сатирическом
роде, — и, несмотря на тупость и аляповатость сатирической
614
музы этого неутомимого писателя, стремившегося к всеобъемле-^
мости и ничего не обнявшего, его нападки на подьячих не были
бесполезны: если они не исправляли нравов, з^то поддержи-
вали в обществе сознание, что порок есть всё-таки порок,
хотя бы он был и неизбежным злом. Следовательно, благо-
даря, может быть, заслуге одной только литературы, у нас зло
не смело называться добром, а лихоимство и казнокрадство не
титуловались благонамеренностью, как это всегда водилось и те-
перь водится, например, в Китае. И могло ли это быть у нас иначе,
если сатирическое направление со времен Кантемира сделалось
живою струею всей русской литературы? Не говоря уже о Фон-
визине, которого превосходный талант был по преимуществу
сатирический,— сам Державин, который по духу своего
времени реторическую превыспренность считал заодно с по-
эзиею,— заплатил большую дань сатире. И еще далеко не успел
блестящий лирик века Екатерины допеть своих громозвучных
од, как явился на Руси национальный баснописец — Крылов.
Это сатирическое направление, столь важное и благодетель-
ное, столь живое и действительное для общества, в котором
так странно боролась прививная европейская форма с азиат-
скою сущностью родной старины,— это сатирическое на-
правление никогда не прекращалось в русской литературе,
но только переродилось в юмористическое, как более глубокое
в технологическом отношении и более родственное художествен-
ному характеру новейшей русской поэзии.
Говоря о Кантемире, нет нужды распространяться в био-
графических подробностях; но не мешает взглянуть бегло
на жизнь Кантемира в ее связи с литературою. Есть на русском
языке старинная книжица, изданная Новиковым в 1783 году
под титулом: «История о жизни и делах молдавского гоотю-
даря князя Константина Кантемира, сочиненная Санкт-Петер-
бургской Академии наук покойным профессором Веерам,
с российским переводом и с приложением родословия князей
Кантемиров».г В этой книжице сказано, что Кантемиры свой
род производят от крымских татар, и доказано, кстати, что
в этом обстоятельстве для Кантемиров нет ничего уни-
зительного, потому что «знатностию породы, каковую пред-
ки наши или на прямой добродетели, или на некой мнимой
славе в своем утвердили потомстве, татары нам не токмо ни-
мало не уступают, но еще гораздо больше, нежели мы, бла-
городством знаменитейших мужей превозносятся: ибо нет
у них ни единого такового важного и храброго дела, за которое
подлой или простолюдим мог бы когда-нибудь причтен быть
в число мурз». После такого поистине татарского воззрения
на несомненность родовой знаменитости князей Кантемиров
наивная книжица неоспоримо доказывает, что Кантемиры
615
происходят по прямой линии от Тамерлана, что видно из самого
их имени: Кан-Тимур, то есть родственник Тимура. Но для
русской литературы всё равно: от Тамерлайа или еще древ-
нее — от Адама произошел сатирик Кантемир. Для нее до-
вольно знать, что он был сын молдавского господаря Димит-
рия Кантемира, столь известного в истории Петра Великого
по турецкой войне, кончившейся миром при Пруте. Князь
Димитрий был человек ученый; с особенным удовольствием
занимался он историею, «был весьма искусен в философии
и математике и имел великое знание в архитектуре»; был
членом Берлинской академии; говорил по-турецки, по-пер-
сидски, по-гречески, по-латине, по-итальянски, по-русски,
по-молдавски, порядочно знал французский язык и оставил
после себя несколько сочинений на латинском, греческом,
молдавском и русском языках. Из них «Система мухамме-
данского закона» по повелению Петра Великого напечатана
в Петербурге в 1722 году.1 Очень естественно, что у такого
отца дети были людьми учеными и образованными.
Антиох был четвертым сыном князя Димитрия и родился
в Константинополе 1708 года, сентября 10-го. Так как отец
скоро заметил в нем отличные дарования, то и приложил
особенное старание о его воспитании преимущественно перед
всеми другими своими сыновьями. Сначала Антиох воспи-
тывался в Харькове, потом в Москве, наконец в Петербурге.
Везде пользовался он уроками лучших в то время препода-
вателей. Не желая ни на минуту спустить глаз своих с люби-
мого сына, князь Димитрий взял Антиоха с собою в персидский
поход, в котором он сопровождал Петра Великого в 1722 году.
Во время похода учение Антиоха не прерывалось ни на минуту;
самое путешествие это практически не могло не быть чрезвы-
чайно полезно любознательному четырнадцатилетнему юноше.
Страсть и уважение к учености были так сильны в старом
Кантемире, что он желал иметь наследником своего имения
того из сыновей, который больше других отличится в науках.
Он даже просил об этом Петра Великого, а в духовном заве-
щании прямо указал на Антиоха, как на того из своих сыно-
вей, который по способностям и познаниям достоин быть на-
следником его имения (стр. 332).* В 1725 году была учреждена
* Впрочем, это дело как-то бестолково объяснено в книге Беера: на
стр. 321 сказано о втором сыне князя Димитрия, Константине, что «импе-
ратор Петр II, снисходя на желание умершего родителя его, князя Дими-
трия, повелел (19 мая 1729 года) в недвижимом имении быть одному ему
наследником». Во всяком случае, и все другие братья Константина не оста-
лись бедняками, благодаря щедротам Петра Великого и его преемников.
Так как Антиох не был женат и не оставил по себе наследников, то имение
его перешло к братьям.2
616
Санкт-Петербургская императорская Академия наук, и Антиох
выслушал курс высших наук у иностранных профессоров,
приглашенных Петром Великим в Россию. Математике учился
он у Бернуллия, физике у Бильфингера, истории у Беера,
нравственной философии у , Гросса. Блестящие дарования
скоро обратили на молодого Кантемира общее внимание. Еще
быв поручиком Преображенского полка, почти двадцати лет
от роду, он едва не был послан к французскому двору; наме-
рение это почему-то было отменено, но оно показывает,
какою репутациею пользовался этот молодой человек в такое
время, когда молодость считалась пороком, от которого едва
избавлялись в сорок лет. По некоторым словам книги Беера
можно заключить не • без основания, что первые три сатиры
Антиоха Кантемира немало способствовали его возвышению
в глазах самого правительства. Вместе с его братьями, Мат-
веем и Сергием, и сестрою Марьею, Анна Иоанновна пожало-
вала ему тысячу тридцать крестьянских дворов. В 1731 году
он был послан в Лондон в качестве резидента.г Проезжая
чрез Голландию, Кантемир запасся книгами и поручил одному
книгопродавцу в Гаге напечатать сочинение своего отца:
«Описание историческое и географическое Молдавии»; впро-
чем, это сочинение не было напечатано. В Лондоне Кантемир
был принят с отличием, как ученый человек и глубокий поли-
тик. За удовлетворительное окончание возложенного на него
поручения он был облечен значением чрезвычайного послан-
ника и полномочного министра. Свободное от политических
занятий время он посвящал наукам и беседе с учеными людьми
Англии, которую он почитал просвещеннейшею страною
в мире. Знакомство с некоторыми итальянцами побудило его
выучиться итальянскому языку, которым он так хорошо
овладел, что говорил и писал на нем, как природный итальянец.
Вследствие оспы, которую Кантемир перенес в детстве, он
всегда страдал истечение**- мокроты из глаз. От усиленного
занятия чтением в Л^ндше эта болевнь до того у него усили-
лась, что он поехал Jb #736 году в/Париж лечиться у знаме-
нитого в то время вр^ч^-Жандрода, лейб-медика французского
регента. Жандрон ^еждздтельвд помог Кантемиру, а когда
в 1738 году Кантемир приехал в П&риж в качестве полномочного
министра, то и совсем излечил егофт^глазной болезни. В 1739 го-
ду Кантемир был Наименован Чрезвычайным послом при
французском дворе. При дапутащщх обстоятельствах этой
эпохи Кантемир удержался в милости и йри правительнице,
которая пожаловала его в1!741 году в, тайные советники, и при
Елизавете Петровне, подтвердившей его в этом чине. В Париже
Кантемир вел^жизнь уединенную, знаясь только с людьми
учеными и литераторами, и с страстью предавался учению.
617
С особенным рвением занимался он тогда алгеброю и сочи-
нил на русском языке «Руководство к "алгебре, которое оста-
лось в рукописи. Батюшков, представивший Кантемира
в беседе с Монтескье, аббатом В. и аббатом Гуаско, справед-
ливо заметил, что Кантемир писал бы стихийна необитаемом
острове, потому что он писал их в Париже, который в отно-
шении к нему, как к стихотворцу, был для него действитель-
но необитаемым островом.1 Весь характер, вся личность Кан-
темира отразилась в этих, его же, стихах:
Тот в сей жизни лишь блажен, кто, малым доволен,
В тишине знает прожить, от суетных волен
Мыслей, что мучат других, и топчет надежну
Стезю добродетели к концу неизбежну;
Небольшой дом, на своем построенный поле,
Дает нужное моей умеренной воле,
Не скудный, не лишний корм и средню забаву,
Где б с другом честным я мог, по моему нраву
Выбранным, в лигины часы прогнать скуки бремя,
Где б, от шуму отдален, прочее всё время
Провожать меэю мертвыми греки и латиныу
Исследуя всех вещей действа и причины,
И, учась, знать образцом других, что полезно,
Что вредно в нравах, что в них гнусно иль любезно:
То одно желания мои составляет. 2
С 1740 года здоровье Кантемира начало совершенно рас-
строиваться. Вот что говорит об этом книжица Веера: «Князь
Антиох подвержен был человеческим слабостям, как и другие
люди. Он чувствовал то сам, яко человек, и имел несча-
стие искуситься в скорби,' свойственной человеческому роду.
С 1740 году почувствовал он внутренную болезнь, которая
от часу умножалась. И хотя он в пище весьма был воздержен,
однако желудок его почти ничего уже варить не мог». В1741 году
он ездил на ахенскйе воды, от которых и получил облег-
чение, равно как и от лекарства какой-то девицы Стефенс,
которое он употреблял по совету же Жандрона. В 1743 году
он пользовался пломбьерскими водами, которые, однако,
не помогли ему. По возвращении в Париж он отдался на руки
разным врачам, которые совсем залечили его. В это время
он страдал крайним ослаблением желудка, резью в почках
и бессонницею. Потом он схватил лихорадку, довольно, впро-
чем, легкую, и у него открылся кашель. По совету одного
из друзей своих, который, вопреки мнению докторов, смотрел
серьезно на эти припадки, Кантемир решился провести зиму
в Неаполе. Но, когда он получил на это разрешение от своего
618
двора, было уже поздно: усилившаяся болезнь и дурное время
года не позволили ему тронуться с места. Полгода страдал
он болезнию в груди, не переставая чтением прогонять скуку
бессонницы. На увещания, что он этим вредит себе, он обык-
новенно отвечал, что «тогда только не чувствует болезни,
когда трудится». Охоту к чтению он потерял только за три
или за четыре дня до своей смерти, и это-то обстоятельство
открыло ему опасность его положения. Один из друзей его,
читая с ним рассуждение Цицерона о дружбе, во имя нала-
гаемого этим чувством долга, заговорил с ним прямо о его
положении и посоветовал заняться последними распоря-
жениями. Кантемир с благодарностью принял этот совет, как
доказательство истинной дружбы, и немедля приступил к со-
ставлению духовной, в которой, отказав всё свое имение бра-
тьям и сестрам, завещал, чтоб тело его, по вскрытии, было
набальзамировано, отвезено в Россию и похоронено без вся-
кой церемонии в греческом монастыре в Москве, где схоро-
нены были и его родители. До самой минуты своей смерти
он был ]? полном разуме. Умер он в 1744 году, марта 31, три-
дцати пяти лет и семи месяцев от роду. По вскрытии тела
оказалось, что у него была водяная в груди.
О личном характере Кантемира известно только, что
он был человек благородный, правдивый и кроткий. Сначала
он казался неприветливым, но эта неприветливость посте-
пенно исчезала в отношении к людям, которые ему более
и более нравились. Слабое и болезненное его телосложение
придавало его характеру меланхолический оттенок, что,
однако ж, не мешало ему.быть и любезным и веселым в обще-
стве людей, которые ему нравились и с которыми он мог быть
откровенен. В частной жизни он был экономен и, как говорит
книжица Веера, из которой мы заимствовали эти подроб-
ности, «никогда не признавал, что долги были знаком благо-
родства и высокого достоинства». Вот всё, что дошло до потом-
ства о Кантемире, как о человеке: в его сатирах мы увидим его,
как поэта, и вновь встретимся с ним, как с человеком.
* В 1729 году написал Кантемир свою первую сатиру, сле-
довательно, ровно за десять лет до первой оды Ломоносова
(«На взятие Хотина»), написанной новым размером.1 Это
едва ли не лучшая из всех сатир Кантемира. Она была на-
правлена против обскурантов (людей, одержимых болезнию
мракобесия), врагов просвещения, словом, славянофилов того
времени. В ней, как и во всех сатирах Кантемира, нет ни желч-
ного негодования, ни бурного пафоса; но в ней много ума,
много комической соли, и есть одушевление, тихое, ровное,
но постоянно выдерживаемое. Кантемир не бичует, а только се-
чет обск}фантов.'Оно и естественно: сатира страстная, грозная,
619
бешеная, вооруженная свитым из змей бичом, сатира в образе
Немезиды, бросающей молнии из очей, "с пеною у рта, такая
сатира возможна только или у народа, который уже пережил
самого себя, для которого уже нет ни выхода, ни будущего, или
у народа, который еще полн свежих сил жизни, но уже сознал
причины, которые удерживают его стремление на пути даль-
нейшего развития. Ни то, ни другое жшожение не могло
относиться к ^России времен Кантемира.^Прогресс, который
тогда для нее-был возможен, весь заключался больше в форме,
нежели в духе, следовательно, был слишком внешен и потому
не мог иметь слишком сильных и опасных врагов Эти враги были
больше смешны, нежели страшны, и для них нужен был не сви-
стящии^бич ювеналовской сатиры, а легкая лоза насмешки
и~ иронии. ТЯГ в этом отношении сатиры Кантемира были именно
такймиТ" какие тогда были нужны и могли быть полезны.
Первая сатира, «На хулящих учение», особенно богата смеш-
ными чертами и верными снимками с общества того времени.
Поэт делает обращение к уму своему, прося его не пону ждать
его рук к перу. Можно, говорит поэт, и не писавши, достичь
славы: ведь в наш век к ней ведут многие пути; а из них самый
трудный и невыгодный — тот, «что босы проклали девять
сестр».^
Кто над столом гнется,
Пяля на книгу глаза, больших не добьется
Палат, ни расцвечена мраморами саду;
Овцы не прибавит он к отцовскому стаду.
Правда, в нашем молодом монархе * надежда
Всходит музам не мала; со стыдом невежда
Бежит его; Аполлин славы в нем защиту
Своей не слабу почул, чтяща свою свиту
Видел его самого, и во всем обильно
Тщится множить жителей парнасских он сильно:
Но то беда, многие в царе похваляют
За страх тоу что в подданном 'дерзко осуждают. 2
Как ловко выражена мысль двух последних стихов! За ними
следует ряд картин тогдашнего общества, написанных мастер-
скою кистию. уТоэт заставляет невежд под вымышленными
именами говорить филиппики против просвещения. И каждый
из этих антагонистов света божия высказывается сообразно
своему характеру, и ни один из них не повторяет другого/
* Поэт говорит о Петре Втором, которому тогда было четырнадцать
лет. Он в детстве с особенною ревностию учился, а впоследствии подтвер-
дил данные его предшественниками привилегии Академии наук и назна-
чил ее членам и даже чиновникам постоянные оклады.
620
«Расколы и ереси науки суть дети,
Больше врет, кому далось больше разумети,
Приходит в безбожие, кто над книгой тает».
Критон с чотками <в руках) ворчит и вздыхает,
И просит свята душа с горькими слезами
Смотреть, сколь семя наук вредно Meoicdy нами:
«Дети наши, что пред тем тихи и покорны
Праотческим шли следом, к божией проворны
Службе, с страхом слушая, что сами не знали,
Теперь, к церкви соблазну. Библию честь стали,
Толкуют, всему хотят знать повод, причину,
Мало веры подая священному чину;
Потеряли добрый нрав, забыли пить квасу,
Не прибить их палкою к соленому мясу;
Уж свечек не кладут, постных дней не знают,
Мирскую в церковных власть руках лишну чают,
Шепча, что тем, что мирской жизни уж отстали,
Поместья и вотчины весьма не присталиь.
Сильван другую вину наукам находит:
«Учение (говорит) нам голод наводит;
Живали мы преж сего, не зная латыне,
Гораздо обильнее, чем живем мы ныне,
Гораздо в невежестве больше хлеба жали,
Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли.
Буде речь моя слаба, буде нет в ней чину,
Ни связи, должно ль о том тужить дворянину:
Довод, порядок в словах, подлых то есть дело;
Знатным полно подтверждать — иль отрицать смело.
С ума сошел, кто души силу и пределы
Испытает, кто в поту томится дни целы,
Чтоб строй мира и вещей выведать премену
Иль причину; глупо он лепит горох в стену.
Прирастет ли мне с того день к жизни иль в ящик
Хотя грош? могу ль чрез то узнать, что прикащик,
Что дворецкий крадет в год? как прибавить воду
В мой пруд? как бочек число с винного заводу?
Не умнее, кто глаза, полон беспокойства,
Коптит печась при огне, чтоб вызнать руд свойства;
Ведь не теперь мы тьердим, что буки, что веди;
Можно знать различие злата, сребра, меди.
Трав, болезней знание,— всё то голы враки;
Глава ль болит? тому врач ищет в руке знаки;
Всему в нас виновна кровь, буде ему веру
Нять хощешь. Слабеем ли?— кровь тихо чрезмеру
Течет; если спешно: жар в теле,— ответ смело
Дает, хотя внутрь никто не видел живо тело.
621
А пока в баснях таких время он. проводит,
Лучший сок из нашего мешка в его входит.
К чему звезд течение числить и ни к делу,
Ни кстати за одним ночь пятном не спать целу?
За* любопытством одним лишиться покою,
Ища — солнце ль движется или мы с землею?
В часовнике можно счесть на всякий день года
Число месяца и час солнечного всхода.
Землю в четверти делцть без Эвклида смыслим;
Сколько копеек в рубле, без алгебры счислим».
Румяный, трижды рыгнув, Яука^подпевает:
«Наука содружество людей разрушает;
Люди мы к соооществу Тюжия "тварь' стали,
Не в нашу пользу одну смысла дар прияли:
Что же пользы иному, когда я запруся
В чулан, для мертвых друзей живущих лишуся?
Когда всё содружество, вся моя ватага
Будет чернило, перо, песок да бумага?
В весельи, в пирах мы жизнь должны провождати;
И так она не долга: на что коротати,
Крушиться над книгою и повреждать очи?
Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи?
Вино — дар божественный, много в нем провору;
Дружит людей, подает повод к разговору,
Веселит, все тяжкие мысли отымает,
Скудость знает облегчать, слабых ободряет,
Жестоких мягчит сердца, угрюмость отводит,
Любовник лучше вином в цель свою доходит.
Когда по небу сохой бразды водить станут,
А с поверхности земли звезды уж проглянут,
Когда будут течь к ключам своим быстры реки
И возвратятся назад минувшие веки;
Когда в пост чернец одну есть станет визигу,
Тогда, оставя стакан, возьмуся за книгу».
Медор тужит, что чресчур бумаги исходит
На письмо, на печать книг, а ему приходит,
Что не во что завертеть завитые кудри;
Не сменит на Сенеку он фунт доброй пудры.
Пред Егором* двух денег Виргилий не стоит,
Рексу,** не Цицерону, похвала достоит. г
(Обращаясь вновь к своему уму и доказывая ему бесплод-
ность борьбы с невеждами, сатирик говорит:
* Славный сапожник того времени в Москве.
** Славный портной того времени в Москве.
622
Гордость, леность, богатство—мудрость одолело;
Науку невежеством место уж носело.
Под митрой гордится то, в шитом платье ходит,
Сидит за красным письмом, смело полки водит.
Наука ободрана^ лоскутах обшита^
Изо всех почти домов с ругательством сбита,
Знаться с нею не хотят, бегут ее дружбы,
Как на море страдавшие корабельной службы.
Все кричат: никакой плод не виден с науки!
Ученых хоть голова полна, пусты руки!
Коли кто карты мешать, разных вин вкус знает,
Танцует, на дудочке песни три играет,
Смыслит искусно прибрать в своем платье цветы,—
Тому уж и в самые молодые леты
Всякая высша степень — мзда уж невелика,
Седми мудрецов себя достойным мнит лика. 1__У
^Вторая сатира, «Филарет и Евгений», написанная месяца
через два после первой, нападает «на зависть и гордость дворян
злонравных».2 Это, впрочем, чуть ли не слабейшая из всех сатир
Кантемира. В ней больше рассуждений, больше морали, нежели
желчи. Впрочем, и в ней есть места замечательные^$д|еЁГ, напри-
мерТукартина жизни фата, или льва того времени)-
Пел петух, встала заря, лучи осветили
Солнца верхи гор; тогда войско выводили
На поле предки твои; а ты под парчою,
Углублен мягко в пуху телом и душою,
Грозно сопешь; когда дня пробегут две доли,
Зевнешь, растворишь глаза, выспишься до воли.
Тянешься уж час, другой, нежишься, ожидая
Пойла, что шлет Индия иль везут с Китая,
Из постели к зеркалу одним спрыгнешь скоком,
Там уж в попечении и труде глубоком,
Женских достойную плеч завеску на спину
Вскинув, волос с волосом прибираешь к чину.
Часть над лоским лбом торчать будут сановиты,
По румяным часть щекам в колечки завиты
Свободно станет игратз, часть уйдет за темя
В мешок. Дивится тому строению племя
Тебе подобных; ты сам, новый Нарцисе, жадно
Глотаешь очьми себя; нога жмется складно
В тесном башмаке твоя, пот со слуг валится,
В две мозоли и тебе красота становится;
Избит пол, и под башмак стерто много мелу.
Деревню наденешь потом на себя ты целу.ъ
623
Дальнейшее описание облачения фата и в особенности
слова сатирика насчет того, как хорошо воспользовался фат
своим путешествием по Европе, чрезвычайно забавны, за исклю-
чением устарелого языка, слога и силлабического.стихосло-
жения. Пусть читатели сами поверят справедливость наших
слов, прочтя эту сатиру всю, а мы выпишем из нее еще
вот эти стихи:
^ Бедных слезы пред тобой льются, пока злобно
\Гы смеешься нищете; каменной душою,
Бьешь холопа до крови, что махнул рукою
Вместо правой левою (зверям лишь прилична
Жадность крови; плоть в слуге твоей однолична).
Мало, правда, ты копишь денег, но к ним жаден:
Мот почти всегда живет сребролюбьем смраден,
И всё законно он мнит, что уж истощенной
Может дополнить мешок; нужды совершенной
Стало ему золота кучи, без которой
Прохладам должен своим конец видеть скорой. г\
В этом отрывке есть стихи (не указываем на них: челове-
ческое чувство читателя их угадает и без нас), которые могут
служить торжественным и неопровержимым доказательством,
что наша литература, даже в самом начале ее, была провоз-
вестницею для общества всех благородных чувств, всех высоких
понятий.2 Да, она умела не только льстить, но и выговаривать
святые истины о человеческом достоинстве. Самая лесть у ней
была не столько убеждением, сколько, во-первых, подчине-
ние^ всеми принятому обычаю, а во-вторых, реторическою мане-
рок^ЭДо поэзии достигала она и у самого Державина только
там, где он переставал быть поэтом в духе времени и становил-
ся просто человеком. Простим же ей — нашей старой литера-
туре—ее грехи, вольные и невольные, и будем ей благодарны за
то, что она, и только одна она, была воспитательницею юного,
созданного Петром Великим общества, от Кантемира до наших
времен.^По мне, нет цены этим неуклюжим стихам умного,
честного и доброго Кантемира: ^
Лучшую дорогу
Избрал, кто правду всегда говорить принялся;
Но и кто правду молчит, виновен не остался,
Буде ложью утаить правду не посмеет.
Счастлив, кто средины оной держаться умеет;
Ум светлый нужен к тому, разговор приятный,
Учтивость пршгпчная, что дает род знатный.
Погаатъ не советую, хоть спеси гнушаюсь.
624
Адам дворян не родил, но одному сыну
Жребий был копать сад, пасть другому скотину;
Ной в ковчеге с собою спас всё себе равных
Простых земледетелей, нравами лишь славных:
От них мы произошли, один поранёе
Оставя дудку, соху, другой — попозднееГЛ1
Чтоб не возвращаться опять к одному и тому же предмету,
выпишем теперь же из шестой сатиры стихи, в которых Кан-
темир казнит насмешкою добровольное унижение челове-
ческого достоинства низкопоклонством и лестью:
С петухами пробудясь, нужно потащиться
Из дому в дом на поклон/ в передних томиться —
Полдни торчать на ногах с холопы в беседе,
Ни сморкнуть, ни кашлянуть не смея. По обеде
Та же жизнь до вечера; ночь вся беспокойно
Пройдет, думая, к кому поутру пристойно
Еще бежать, перед кем гнуть шею и спину,
Что слуге в подарок, что повесть господину.
Нужно часто полыгать, небылице верить,
Что одною скорлупою можно море смерить;
Господскую сносить спесь, признавать, что родом
Моложе Владимира одним только годом,
Хоть ты помнишь, как отец носил кафтан серой;
Кривую жену его называть Венерой
И в шальных детях хвалить остроту природну;
Не зевать, когда он сам несет сумасбродну.
Нужно благодетелем звать того, другого,
От кого век не видал добра никакого. 2
ХГретъя сатира, «К Феофану, епископу новгородскому»,
написанная в 1730 году, рассуждает о различии страстей
человеческих. Тут осмеиваются сребролюбцы, сплетники, бол-
туны, ханжи, самолюбцы, пьяницы, завистники и т. п. В чет-
вертой сатире, написанной в 1731 году, Кантемир спрашивает
свою музу, не пора ли им перестать писать сатиры? 1
....... Многим те не любы, «■
И ворчит уж не один, что где нет мне дела,
Там мешаюсь и кажу себя чересчур смела. 3
h
/Ты, говорит он своей музе, смело хулишь и находишь
свею веселие в том, чтобы бесить злых, «а я вижу, что в чужом
пиру мне похмелье». Один, продолжает сатирик, хочет потя-
нуть меня к суду, что, нападая на пьяниц, «умаляю кружаль-
ные доходы»; другой, похваляясь, что от доски до доски
40 Белинский, т. VIII ^J
прочел Библию острожской печати, .убедился из нее, что
«во мне нечистый дух злословит бороду»; третий сердится,
что нападаю на взятки. Тогда сатирик, желая переменить
грубый тон на вежливый, начинает иронически хвалить глуп-
цов и негодяев; но это доводит его до сознания, что он не умеет
и в шутку хвалить того, что считает дурным^?
Когда хвалы принимаюсь
Писать, когда, муза, твой нрав сломить стараюсь,—
Сколько ногти ни грызу и тру лоб вспотелый,
С трудом стишка два сплету, да и те не спелы,
Жестки, досадны ушам и на те походят,
Что по целой азбуке святых житья водят.*
Дух твой ленив, и в зубах вязнет твое слово
Не забавно, не красно, не сильно, не ново;
А как в нравах вредно что усмотрю, умняе
Сам ставши, под пером стих течет скоряе;
Тогда я стихотворцем сам себя поздравлю
И чтецов моих зевать тщетно не заставлю;
Проворен, весел спешу, как вождь на победу,
Или как поп с похорон к жирному обеду.
(Кантемир заключает эту сатиру тем, что сатиры могут
не нравиться только дурным людям и глупцам, на которых
нечего смотреть:"^)
Таким одним сатира наша быть противна
Может; да их нечего щадить, и не дивна
Мне любовь их, как и гнев их мне страшен мало.
Просить у них не хочу, с ними не пристало
Вестись, чтоб не почернеть, касаяся сажи;
Вредить не могут те мне, пока в сильной стражи
Нахожуся матери отечества правой.
А коим бог чистый дух дал и разум здравой,
Беззлобны, беззлобные наши стихи возлюбят
И охотно станут честь, надеясь, что сгубят,
Может быть, или уменьшат злые людей нравы.
Сколько тем придается им и пользы и славы! х
В этих стихах — весь Кантемир! \Этот человек не был
поэтом; непосредственный художественный талант не был его
* Вот примечание из издания 1762 года на этот стих: «Некто, прозва-
нием Максимович, стихами описал и по азбуке расположил жития святых
печерских. Сия книга напечатана в Киеве в лист и пальца в два толщины;
однако ж в ней, кроме имен святых и государятцаревича Алексея Петро-
вича, которому приписана, ничего путного не найдешь».
626
уделом. Его поэзия — поэзия ума, здравого смысла и благо-
родного сердца. Кантемир в своих стихах — не поэт, а пуб-
лицист, пишущий о нравах энергически и остроумно. На-
смешка и ирония — вот в чем заключался талант Канте-
мираи)
-1_Лятая сатира, «Сатир и Периерг»,1 написанная в 1737 году,
в Лондоне, устремлена «на человеческие злонравия вообще».
Ее форма очень изысканна, и в целом она скучнарно по-
дробности есть удивительные, как, например, это место:
Болваном Макар вчера казался народу,
Годен лишь дрова рубить или таскать воду;
О безумии его худая шла повесть,
Углем черным всяк пятнал его плоху совесть.
Улыбнулося тому ж счастие Макару,—
И сегодня временщик: уж он всем под пару
Честным, знатным, искусным людям становится,
Всяк уму чудному наперерыв дивится,
Сколько пользы от пего царство ждать имеет.
Поправить взглядом одним всё <легко> умеет.
Чем бывший глупец пред ним народ весь озлобил;
Бог в благополучие ваше его собил. 2
Заключение этой сатиры особенно забавно. * Исчисляя
разные человеческие глупости, сатирик говорит:
Пахарь, соху ведучи иль оброк считая,
Не однажды привздохнет, слезы отирая:
За что де меня творец не сделал солдатом?
Не ходил бы в серяке, но в платье богатом,
Знал бы лишь одно свое ружье да капрала,
На правеже бы нога моя не стояла.
Для меня б свинья моя только поросилась,
С коровы мне б молоко, мне б куря носилась.
А то всё приказчице, стряпчпце, княгине
Понеси в поклон, а сам жирей на мякине.
Пришел набор, пахаря вписали в солдаты:
Не однажды дымные уж вспомнит палаты,
Проклинает жизнь свою в зеленом кафтане,
Десятью заплачет в день по сером жупане.
То ль не житье было мне, говорит, в крестьянстве?
Правда, тогда не ходил я в таком убранстве;
Да летом в подклете я, на печи зимою
Сыпал, в дожжик из избы я вон ни ногою;
Заплачу подушное, оброк господину,
Какую ж больше найду я тужить причину?
627
40*
Щей горшок, да сам большой, хозяин я дома,
Хлеба у меня чрез год, а скотам солома.
Дальняя езда мне была съездить в торг для соли
Иль в праздник пойти в село, и то из доброй воли:
А теперь — чорт, не житье, волочись по свету,
Всё бы рубашка бела, а вымыть чем нету;
Ходи в штанах, возися за ружьем пострелым,
И где до смерти всех бьют, надобно быть смелым
Ни выспаться некогда, часто нет что кушать;
Наряжать мне всё собой, а сотерых слушать.
Чернец тот, кой день назад чрезмерну охоту
Имел ходить в клобуке и всяку работу
В церкви легку сказывал, прося со слезами,
Чтоб и он с небесными щоте был чинами,—
Сстодни не то поет: рад бы скинуть рясу,
Скучили уж сухари, полетел бы к мясу:
Рад бы к чорту в товарищи, лишь бы бельцом быти,
Нет мочи уж ангелом в слабом теле быти. *
(^Шестая сатира, написанная в 1738 году, рассуждает
«о истинном блаженстве». Сатирик доказывает в ней, что
истинное счастие заключается в благоразумной середине
и в беседе с музами. [ Седьмая сатира, к князю Никите Юрье-
вичу Трубецкому, написанная в 1739 году в Париже, рассуждает
«о воспитании». Эта сатира исполнена таких здравых, гуман-
ных понятий о воспитании, что стоила бы и теперь быть напе-
чатанною золотыми буквами; и[не худо было бы, если бы всту-
пающие в брак предварительно заучивали ее наизусть.,/
Вот несколько отрывков на выдержку: "~-
Завсегда детям твердя строгие уставы,
Наскучишь: истребишь в них всяку любовь славы,
Если часто пред людьми обличать их станешь:
Дай им время и играть; сам себя обманешь,
Буде станешь торопить лишно спеша дело;
Наедине исправлять можешь ты их смело.
Ласковость больше в один час детей исправит,
Нежь суровость в целый год; кто часто заставит
Дрожать сына пред собой, хвальну в нем загладит
Смелость, и безвременно торопеть повадит.
Щастлпв, кто надеждою похвал взбудить знает
Младенца; много <к> тому пример пособляет:
Относят к сердцу глаза весть уха скоряе.
Не одни те растят нас, коим наше детство
Вверено; со всех сторон находит посредство
628
Вскользнуться внутрь сердца нрав: всё, что окружает
Младенца, произвести в нем нрав помогает.
Обычно цвет чистоты первый увядает
Отрока в объятиях рабыни; и знает
Унесши младенец что, небом и землею
Отлыгаться пред отцом наставлен слугою
Слуги язва <суть> детей; родителей* злее
Всех пример. Часто дети были бы честнее,
Если б <и> мать и отец пред младенцем знали
Собой владеть и язык свой в узде держали. х
t Повторяем: такие мысли о воспитании и теперь скорее
нош>1, нежели стары. /
^Восьмая сатира на «бесстыдну нахальчивость»,2 написан-
ная в 1739 году в Париже, заключает в себе понятие сатирика
о скромности. Он говорит о том, как осторожно пишет свои
стихи, не ленится их херитъ, прячет надолго в ящик и, сби-
раясь печатать, выправляет.
Стыдливы^ боязливым и всегда собою
Недовольным быть во мне природы рукою
Втиснено иль отеческим советом из детства»
В параллель себе сатирик противопоставляет людей наглых
и бесстыдных.
Кантемир начал было и девятую сатиру, но за болезнию
не мог ее написать.
L Мелкие стихотворения Кантемира любопытны, но не столько, ^
как поэтические произведения, сколько как произведения
человека с умом и сердцем. Если хотите, в них есть своя гар- •
мония, свой ритм, заметна поэтическая или, лучше сказать,
стихотворческая замашка; но поэзии мало. Кантемир писал
песни, басни и эпиграммы. Песни его разделяются на любов-
ные и на нравственные. Первые остались ненапечатанными
и, вероятно, погибли для потомства, — что очень жаль, потому
что, по словам самого Кантемира, они имели большой ycnexj
по крайней мере, он сам говорит в четвертой сатире:
Довольно моих поют песней и девицы
Чистые, и отроки, коих от денницы ~~-\
До другой <невидимо) колет любви жало. 8 ^^—
А в примечании к этим стихам сказано: «Сатирик сочи-
нил многие песни, которые в России и поныне поются». Кан-
темир как бы раскаивается в этих песнях, как в грехе сво-
ей юности; в той же четвертой сатире он говорит:
629
Любовные песни писать, я чаю, тех дело,
Коих столько ум пе спел, сколько слабо тело. ]
Вот образчик нравственных песен Кантемира:
Видишь, Никита,* как крылато племя
Ни землю пашет, ни жнет, ниже сеет:
От руки вышней однак в свое время
Пищу довольну, жизнь продлить имеет,
Лилеи в поле, как зришь, многоцветной
Ни прядет, ни тчет царь мудрый Сиона;
Однако в славе своей столь приметной
Не имел одежды. Ты голос закона,
В сердцах природа кой от век вложила,
И бог во плоти подтвердил, внушая,
Что честно, благо, пусть того лишь сила
Тобой владеет, злости убегая, и пр. 2Л
Из этого отрывка достаточно видно, что (преобладающее
направление Кантемира было не поэтическое, а дидакти-
ческое, и что трудность выражаться на языке не только необ-
работанном, даже нетронутом, много мешала ясности и кра-
соте его слога. Басни Кантемира интересны, как первые опыты
в этом роде — не самого автора, а русского языка. Их, впро-
чем, немного — всего шестьЛ Из девяти эпиграмм выпишем
одну для образчика:
На что Друз Л иду берет?— Дряхла уж и седа,
С трудом ножку воробья сгрызет в полобеда.
К старине охотник}Друз, в том забаву ставит
Лидой медалей число собранных прибавит 7
[Наконец, ко. числу^, стихотворческих трудов Кантемира
принадлежат ещеЛ^Десять писем Горациевых», стихами без
рифм, с приложением письма о русском стихосложении под
вымышленным именем Макентина4 (напечатаны в Санкт-Пе-
тербурге, 1744 и 1788 г. ); «Оды Анакреонтовы» (были ли напе-
чатаны, когда и где, или не были напечатаны, — неизвестно).5
Сверх того, Кантемир предупредил Ломоносова в намерении —
воспеть в эпической поэме подвиги Петра Великого: поэма
Ломоносова называлась «Петриадою», Кантемира — «Пет-
реидою» и,6 подобно первой, не была кончена.**
* Князь Н. 10. Трубецкой.
** Труды Кантемира в прозе были следующие: 1) «Разговоры о множе-
стве миров», сочинение Фонтенелла, переводе французского. Санкт-Петер-
бург; три издания (когда вышло первое издание, неизвестно; второе в
1761, третье — в 1802).7 Оставшиеся в рукописи: 2) «Юстинова история»;
3) «Корнелий Непот»; 4) «Кевита таблица»;8 5) «Письма персидские» Мон-
тескье; 6) «Епиктетово нравоучение»; 7) «Итальянские разговоры г. Ал-
030
\Ъсе эти стихотворные, равно как pi прозаические труды
Кантемира, очень важны как первые4опыты, которые должны
были и других подвигнуть к литературной ^деятельности;
важны они еще и как первый памятник тяжелой борьбы
умного, ученого и даровитого писателя с трудностями
языка не только неразработанного, но и нетронутого, по-
добно полю, которое, кроме диких самородных трав, ничего
не произращало. Перо Кантемира было первым плугом, кото-
рый прошел по этому полюЛ Скажут: у нас и до Кантемира
была словесность. Так, но какая? Теологически-схоласти-
ческая или летописная, или, наконец, состоявшая из про-
изведений народной поэзии. Но честь усилия — найти на рус-
ском языке выражение для идей, понятий и предметов совер-
шенно новой сферы — сферы европейской — принадлежит
прямее всех Кантемиру. И еще \£длъшее и высшее значение
имеют его сатирьь) Здесь Кантемир является первым писа-
телем, вызванным реформою того Петра Великого, образ и дух
которого глубоко впечатлелся еще в юношеской душе буду-
щего сатирика^ Таким образом, (^Кантемир был первым спо-
движником Петра на таком поприще, которого Петр не до-
ждался увидеть, но которое, как и всё в России, приготовлено
им meJO, как бы горячо обнял великий преобразователь России
двадцатилетнего стихотворца, если бы дожил до его первой
сатиры! Но за Петра это сДелал один из птенцов его орлиного
гнезда — Феофан Прокопович. 2[ Сатиры Кантемира — подра-
жание и большею частию то перевод, то переделка сатир Гора-
ция, Буало и частию Ювенала; нотемне менее они — в высшей
степени оригинальные произведения: так умел Кантемир приме-
нить их к быту и потребностям русского общества! Он не напа-
дает в них на пороки, свойственные созревшим или пере-
зревшим цивилизациям: нет, он нападает на фанатизм неве-
жества, на предрассудки современного ему русского общества.
Во второй сатире он осмеивает дворянскую спесь — порок,
столько же свойственный русским, сколько и всякому дру-
гому пароду в Европе; но колорит этого порока, равно как
манера нападать на него'в его сатире — чисто русские. Короче:
подражая Горацию и Буало, Кантемир до того обрусил их в своих
геротти о свете». Все эти переводы интересны, как живой памятник первой
борьбы русского языка с европейскими идеями и как факты истории рус-
ского языка. Сверх того, осталось в рукописи сочинение Кантемира «Ру-
ководство к алгебре» и никогда не были обнародованы его дипломатические
из Лопдона и Парижа реляции, письма, замечания, вероятно, очень лю-
бопытные не в одном литературном отношении.1 Из напечатанных его
сочинений известно еще: «Симфония, или Согласие на боговдохновепнуго
книгу псалмов царя и пророка Давида» (Санкт-Петербург, 172J, второе
издание— 1821). Это свод всех стихов псалтыря, по азбучному!порядку
для удобнейшего приискания текстов.
631
>.
сатирах, что аббат Гуаско не усомнился перевести их на'фран-
цузский язык как произведения, которые для французов
могли иметь всю прелесть оригинальности.г И вот в чем состоит
великая заслуга Кантемира не только перед русским языком
или русскою литературою, но и перед русским обществом
его времени Л Теперь вопрос: как велико было влияние сатир
Кантемира на русское общество, в котором грамотность была
мало распространена, а о литературности не было и помина?
Сатиры Кантемира изданы гораздо после его смерти (в 1762 году),
но с его собственноручного списка, посланного им из Парижа
к императрице Елизавете Петровне с посвящением ей. Они
снабжены многочисленными подробными примечаниями в
выносках, кем писанными — неизвестно, но, кажется, не самим
Кантемиром. При каждой сатире в примечании говорится:
издана в такое-то время; но, кажется, здесь слово издана значит
не больше, не меньше, как — написана, и при жизни Канте-
мира, кажется, ни одна сатира его не была напечатана.2
Но тем не менее не, подвержено никакому сомнению, что сатиры
Кантемира, как и (рее его стихотворные произведения, пользо-
вались большою известностью в обществе того времени. Сам
Кантемир говорит о большом успехе его любовных песен.*)
Рукописные сатиры свои он прислал императрице: значит,
они были ей известны и прежде, а если так — значит, на них
все смотрели, как на что-то важное. Если их читала импера-
трица, то читал и двор. Сверх тогоДони нашли себе большую
известность и большое одобрение в духовенстве, мещду кото-
рым было тогда много людей ученых и образованных*)Феофан
Прокопович до того был восхищен первою сатирою Кантемирам^
что написал к их автору, не зная его, известное послание
которое начинается стихом: «Не знаю, кто ты, пророче рогатый»,
и которое дышит неподдельным] восторгом.3 Новоспасский
архимандрит Феофил Кролик приветствовал Кантемира тоже
посланием в стихах, только на латинском языке.4 О чем
говорят и чем интересуются высшие представители общества
по уму, образованности и знатности,— о том, разумеется,
говорит и общество. Поэтому очень могло быть, что сатиры
Кантемира скоро пошли разгуливать в спискахб по всей
России, между грамотным народом. Это тем естественнее, что
в сатирах Кантемира почти вовсе нет или есть очень мало
реторики,гчто в них говорится только о том, что у всех было
перед глазами, и говорится не только русским языком, но и рус-
ским умом. В жизнеописании Кантемира сказано, что все сатиры
его имели большой успех и что «многие его стихи вошли в посло-
вицы». И не мудрено: в сатирах Кантемира попадаются стихи
до того забавные и наивно остроумные, что невольно остают-
ся в памяти^ Таковы, например, эти два стиха в первой сатире:
632
И просит свята душа с горькими слезами
Смотреть, сколь семя наук вредно между нами.
Таковы же стихи, которые приведем мы из разных сатир:
Ябеда и ее друг, дьяк или подьячий.
Без всякой украсы
Болкнешь, что не делают чернца одни рясы. *
Сегодня один из тех дней свят Николаю,
Для чего весь город пьян от края до краю.
Вино должен перевесть, кто пьяных не любит.
Пространный стол, что семье поповской съесть не труд-
но,
В тридцать блюд, еще ему мнилось ество скудно. 2
Мне ли в таком возрасте поправлять довлеет
Седых, пожилых людей, кои чтут с очками
И чуть три зуба сберечь могли за губами;
Кои помнят мор в Москве и как сего года,
Дела Чигиринского сказуют похода. 3
Последний стих невольно приводит на память стихи Гри-
боедова:
Известья черпают из забытых газет
Времен очаковских и покоренья Крыма.
Кантемир, по своему болезненному сложению, меланхо-
лическому характеру, был наклонен к нравственному дидак-
тизму. Немножко суровый моралист (что доказывает его
раскаяние в любовных песнях) и весьма остроумный человек9
Кантемир любил только избранное общество, следовательно,
не любил общества вообще, которое оскорбляло его своими
пороками и недостатками; такой характер предполагает раздра-
жительность и любовь к уединению. Все эти обстоятельства
необходимо делали Кантемира сатириком. По языку, неточ-
ному, неопределенному, по конструкции, часто запутанной,
не говоря уже о страшной устарелости в наше время того
и другого, по стихосложению, столь несвойственному русской
просодии, ^сатиры Кантемира нельзя читать без некоторого
напряжения, тем более нельзя их читать много и долго. Но,
несмотря на то, в них столько оригинальности, столько ума
и остроумия, такие яркие и верные картины тогдашнего обще-
ства, личность автора отражается в них так прекрасно, так
человечно, что развернуть изредка старика Кантемира и про-
633
честь которую-нибудь из его сатир есть истинное наслаж-
дение. По крайней мере, для меня гораздо легче и приятнее
читать сатиры Кантемира, нежели громозвучные оды Ломо-
носова,) поэмы Хераскова и даже многие оды Державина)(к^к,
например: «На взятие Измаила», «Целение Саула» и т. п.);/от
всех этих од и поэм можно заснуть, а от сатир Кантемира про-
снуться... Вообще, для меня Кантемир и Фонвизин, особенно по-
следний, самые интересные'писатели первых периодов нашей ли-
тературы: они говорят мне не о заоблачных превыспренностях
по случаю ^плошечных иллюминаций,1 а о живой действи-
тельности, исторически существовавшей, о нравах общества,
которое так не похоже.на наше общество, но которое было
ему родным дедушкою./.
Посвящение сатир Кантемира императрице Елизавете
Петровне по своему изобретению напоминает оду Державина
«По следам Анакреона».2
О Кантемире, кроме статьи Жуковского, напечатанной
в «Вестнике Европы» 1809 года, почти ничего дельного писано
не было.3 Сочинения и переводы его большею частию остались
ненапечатанными, а напечатанные изданы врозь. В 1836 г.
кем-то было предпринято издание «Русских классиков», нача-
лось с Кантемира, да на нем и остановилось, кажется, на пятой
сатире. Издание это было красивое и снабженное биографией
Кантемира и необходимыми примечаниями.4 Жаль только,
что примечания не были слово в слово перепечатаны с изда-
ния 1762 года: они необходимы, потому что характеризуют
дух времени, состояние русского языка и общества того времени.
(РЕЦЕНЗИИ, ФЕВРАЛЬ 1845 г.>
118. Две судьбы, быль Аполлона Майкова. Санкт1
Петербург. В тип. Эдуарда Праца. Ь 8-ю д. л. 80 стр.
Новый, 1845 год необыкновенно счастлив на поэзию: не
успел он пережить еще и трех месяцев, как вот уже другая поэ-
ма в стихах, и опять прекрасная.2 Талант г. Майкова, подав-
ший такие прекрасные надежды, развивается и идет вперед:
доказательство — его поэма, богатая поэзиею, , прекрасная
по мысли, многосторонняя по мотивам и краскам. Тут и яркие
картины Италии, и верные очерки России, и высокое, и коми-
ческое. За одно можно упрекнуть г. Майкова: иногда он небре-
жет стихом, и в его поэме есть места не выдержанные, как,
например, вся сцена объяснения Нины с Владимиром и^у&р-^
ства, совершенного Карлино. Это тем неприятнее, что Про-
изошло не от недостатка таланта, а от недостатка терпения,
от нежелания выправлять и обработывать, иногда даже и совсем
переделывать.
Мы не станем излагать содержание поэмы и входить в по-
дробности: поэма такова, что о ней надо говорить или слишком
много, или слишком мало. По недостатку времени решаемся
на последнее, ограничиваясь несколькими выписками:
В дни древности питомцы Эпикура.
Средь мраморов, под шум падущих вод,
Под звуки лир, в честь Вакха и Амура,
Здесь пиром оглашали пышный свод.
Толпы невольниц, розами убранных,
Плясали вкруг скелетов увенчанных;
Спешили жить они, пока випо
В их кубках было ярко и хмельно,
Пока любовь игралаТпылкой кровью,
И цвел венок, сплетенный им любовью
Они всё те ж, Авзонии сыны!
Их пир гремит при песнях дев румяных,
В виду руин — скелетов, увенчанных
Мб
Плющом и миртом огненной весны.
Меж тем как смерть и мира отверженье
Вещает им монахов мрачный клир,
В земле вскипает лава разрушенья —
Блестит вино, поет веселый пир,
И царствует богиня наслажденья!
Как я люблю Фраскати в праздник летний!.
Лавр, кипарис высокой головой
И роз кусты, и мирт, и дуб столетний
Рисуются так ярко на густой
Лазури неба и на дымке дали,
На бледном перламутре дальних гор.
Орган звучит торжественно. Собор
Гирляндами увит. В домах алеют
Пурпурные ковры из окон. Тут
С хоругвями по улицам идут
Процессии монахов; там пестреют,
Шумят толпы; луч солнца золотой,
Прорвавши свод аллеи вековой,
Вдруг обольет неведомым сияньем
Покров, главу смуглянки молодой:
Картина, полная очарованьем!
Для пришлеца она, как пышный сон!
Ее любил Владимир; тихо он
Бродил; но посреди толпы и шума
Обычная теснилася в нем дума.
Любил он видеть праздник сей живой
И тип племен в толпе разнонародной.
Какая смесь! Сыны страны холодной
Сюда стеклись, гонимые хандрой:
Там немец жесткий, будто пня отрубок,.
С сигарою и флегмою своей,
И фраскатанка с негой алых губок
И с молнией полуденных очей;
Француз, в своих, приемах утонченный,
И селянин Кампании златой
С отвагою и ловкостью врожденной;
И важный бритт, предлинный, препрямой
Всех сущих гидов строгий комментатор,
И подле — огненный импровизатор.
А русские?.. Там много было их,
Но уклонялся русский наш от них.
Как сладко нам среди чужих наречий
Вдруг русское словечко услыхать!
Так рад! Готов, как друга, ты обнять.
636
Всю Русь святую в незнакомой встрече!
Захочется так много рассказать
И расспросить... Но вот удар жестокий,
Когда в своих объятиях найдешь
Всё тех же, от кого бежал далеко,
Как горько тут порыв свой проклянешь!
Владимир создал для себя пустыню
В своем быту. Он^русских убегал,
Но родину, как древнюю святыню,
Как мать, любил и за нее страдал
И веселился ею. Часто взоры
Он обращал на снеговые горы,
И свежий ветр вдыхал он с их вершин,
Как хладный вздох родных своих долин.
Да, посреди полуденной природы
Он вспоминал про шум своих дубров
И русских рек раскатистые воды,
И мрак, и тайну вековых лесов:
Он слышал гул их с самой^колыбели
И помнил, как, свои качая ели,
Вся стоном стонет русская земля;
Тот вопль был свеж в душе его, как стоны
Богатыря в цепях. Средь благовонной
Страны олив, он вспоминал поля
Широкие и пруд позеленелый,
Ряд дымных изб, дом барский опустелый,
Где рос он; дом, исполненный затей
Тогда, псарей, актеров, трубачей,
Всех прихотей российского боярства,
Умевшего так славно век канать,
Успевшего так дивно сочетать
Европы лоск и варварство татарства.
Как Колизей, боярское село
У нас свою историю имеет.
Одна у всех: о доме, где светло
Жил дед его, наследник не радеет.
Платя хандрой дань веку своему,
Он, как чужой, в родном своем дому;
Ища напрасно в общей жизни пищи,
Не может он забыться средь псарей;
Сокрывшися в отеческом жилище,
Ругает свет, скучая без людей.
637
Не можем удержаться, чтоб не выписать еще из поэмы
г. Майкова следующего отрывка, который можно счесть за ма-
стерскую сцену из мастерской комедии. Владимир встречает
в Италии знакомого ему графа.
Граф
Здравствуй, друг!
Скажи, где ты? Уж вот, неделя скоро,
Я здесь живу и всё тебя искал.
Был у тебя, ни разу^не застал...
Ты схимник стал... Имею честь поздравить!
Здоров ли? Но позволь тебе представить.,.
Попутчик: вместе ехали мы в Рим.
Владимир
Ах, очень рад.
Имею честь... Я статский
Советник, Лев Иваныч Таракацкий.
А с кем имею честь?..
Владимир
* * *
Лев Иваныч
Чин5
Изволили служить0
Владимир
Служил.
Лев Иваныч
В отставке?
Граф
Э, после, Лев Иваныч, ваши справки
Вы наведете... Как живешь?
Владимир
Один,
Как видишь, хорошо.
Граф
Ты знал княгиню
Донскую? Здесь она.
Владимир
Мне всё"равно.
638
Граф
Я здесь нашел родни своей, графиню
Терентьеву.
Владимир
Ты знаешь, я давно
Не езжу в свет.
Граф
Но нет, ведь мы иную
Здесь жизнь ведем. Я нынче не танцую.
Владимир
Что ж? дипломатом стал?
Граф
Совсем не то.
Кузина, я, княгиня, мсье Терто,
Один француз, мы вместе изучаем
Здесь древности. Мы смотрим и читаем,
И спорим... Прелесть этот древний Рим,
Где Колизей и Термы Каракаллы!
Поэзия! не то, что фински скалы!
Жаль, умер Байрон! Мы бы, верно, с ним
Свели знакомство! С Байроном бы вместе
Желал я съездить ночью в Колизей!
Послушал, что бы он сказал на месте,
Прославленном величьем древних дней!
Как думаешь? Ведь это было б чудо!
Владимир
За неименьем Байрона, покуда
Я вам скажу, что лучше вам есть сыр,
Пить Лакрима, зевать на Торденоне
Да танцовать на бале у Торлони
С графинями, не ездя в древний мир.
Граф
Нет, ты жесток, и ты меня но знаешь.
Донская ангел... Неужели ты
Так зол? Ужель ты вправду полагаешь,
Что мы не чувствуем всей- красоты
Италии? Природа и искусства
Рождают в нас совсем иные чувства.
Лев' Иваныч
Помилуйте! я то же испытал
И на себе. Конечно, мне в России
Жить дома — лучше: связи и родные,
Карьера вся, почтенье... Но я стал
Совсем иной, и мысли всё такие,
•Которых не видали бы и во сне.
Я многое здесь очень охуждаю;
Бездомность, жизнь в cafe я осуждаю;
Но многого и нет в иной стране.
639
Не нравятся мне торсы, Аполлоныf
Но как зато понравилися мне
Здесь обелиски! Вечные колонны
Везде одни... и мысль есть у меня,
Как заменить колонну обелиском;
И в Петербург писать памсрен я,
Подать проект... сначала людям близким...
Комиссию нарядят для того:
Построить портик, оперев его
На обелиски... Как моя затея
Вам нравится?
Владимир
Чудесная идея!
Исакий, жаль, к концу уже идет.
Граф
Да, точно.
Владимир
Жаль, идея пропадет.
Лев Иваныч
Вот видите, влияние какое
Италия имеет на умы;
Перерождаемся в ней тотчас мы.
Владимир
О да, ее влиянье роковое!
Студент, советник статский, генерал
Чуть воздухом подышит Буонаротти,
Глядишь, уж знатоком, артистом стал,
Совсем иной по духу и по плоти!
В Венецию ступайте: там, где дож...
Лев Иваныч
Поеду, но в каком же отпошеньи
Венеция так интересна? Что ж
Особенно в ней стоит осмотренья?
Владимир
Как для кого. Вас гондолы займут,
Быть может, там; на Риве балаганы,
Паяцы, доктора и шарлатаны
Иль музыка — по вечерам поют
На площади — всё это так приятно!
Лев Иваныч (таинственно)
Остатки всё республики, понятно.
Граф
А женщины! какая красота!
640
Лев Иваныч
Для женщин я уж стар, не те лета,
И уж пора домой, к жене и деткам*
Граф
Соскучился уж Лев Иваныч наш,
Всё просится к своим гусям, наседкам.
Лев Иваныч
Так создан я и не пересоздашь.
Взгрустнется раз иной: всё б отдал, право,
За свой кружок, домашний самовар
Да борщ, да щи вчерашние с приправой,
Да костоломный русской бани пар.
Что, батюшка? а санки беговые?
Рысак в корню, дугою пристяжные...
Я рад, что я чужбину посетил,
А край родной, как худ ни будь, всё мил.
Владимир
Прекрасно, Лев Иваныч, дайте руку!
Лев Иваныч
Что, батюшка, вздохнул?
Граф
Ну, вот пошли...
Чуть выехав из варварской земли,
Оплакивают скифы с ней разлуку!
О скифство!
Владимир
Да, мы скифы. Много в нас
Есть, точно, скифских свойств.
Граф
Гиперборейцы!
С любовию к лесам, к степям, для вас,
Ей-ей, ввек будут чужды европейцы.
Нет, истинно разумный человек —
Космополит. В нем душу восторгает
Развитие, успех; он наблюдает,
Как всё вперед, вперед стремится век,
И где успех, он там отчизну видит.
Отсталое одно он ненавидит.
Жаль, некогда теперь мне; подожди,
Nous discuterons* — решенье впереди...
Но странно, ты не бросил за границей
Патриотических своих идей?
Владимир
Никак не мог: во мне еще сильней...
* Мы еще поспорим (франц.).— Ред.
41 Белинский, т. VIII ол-i
Г р а ф
Всё вздор! поверь, окончишь ты больницей
Умалишенных... Faut que je te quitte. *
Прощай, о скиф!
Владимир
Прощай, космополит!
Кто ж прав из них? Ей-ей, решить боюсь...
Какая сила в этом слове — Русь!
Вздохнешь, его промолвя, глубоко;
И мысль пойдет бродить так широко,
Грустна, как песни русской переливы,
Бесцветна, как разгул родных равнин,
Где ветер льнет ко груди полной нивы,
Где всё жилье — ряд изб в тени рябин,
А дале — небо бледными краями
Слилось с землей за синими лесами...
Несмотря на наши выписки (впрочем, составляющие по объ-
ему слишком незначительную часть поэмы),— читатели найдут
в поэме г. Майкова гораздо больше хорошего, нежели сколько
обещают им эти выписки, несмотря на всё их достоинство.
Обещаем им большое и неожиданное наслаждение...
119. Странствователь по суше и морям. Книжка третья.
Карпаты. Санкт-Петербург. В тип. М. Ольхина.
1845. В 12-ю д. л. 250 стр.1
Третья книжка «Странствователя» далеко уступает в досто-
инстве двум первым. Это произошло сколько оттого, что здесь
описывается страна, интересная больше со стороны природы,
нежели со стороны людей,— столько и оттого, что автор,
как видно, не совсем забыл слог Марлинского. Вследствие
этого книжка усеяна рассуждениями о том, о сем, а больше
ни о чем, и фразами, вроде следующей: «Его леса темны, как
ночь, и девственны,' как новорожденная луна». Несмотря
на то, книжка довольно интересна. Издание красиво.
120. Опыт науки философии. Сочинение Ф. Надежи
н а. Санкт-Петербург. В тип. губернского правления-
1845. В 8-ю д. л. 342 стр.
Краткое руководство к логике (,) с предварительным очерком
психологии. Сочинение ординарного профессора уни-
верситета св. Владимира Ореста Новицкого.
Киев. В университетской тип. 1844. В 8-ю д. л.
188 стр.2
В первой книжке «Отечественных записок» нынешнего
года, по поводу «Руководства к познанию теоретической
* Мне нужно тебя покинуть (франц.),— Ред.
642
материальной философии» г. Татаринова, мы говорили о бес-
плодности и ничтожности русских книг по части филосо-
фии, как произведений случайного и произвольного желания
между прочим и пофилософствовать на досуге, не имеющих
ничего общего с философиею, которая в Германии сущест-
вует как наука, имеющая свою историю.* «Опыт науки фило-
софии» г. Надежина, к сожалению, не заставил нас изменить
нашего мнения о достоинстве русских философских сочинений.
Г-н Надежин принадлежит к числу тех добродушных фило-
софов, которые допускают в философию два разные начала —
начало авторитета и начало свободно разумного мышления,
не подозревая, что каждое из этих диаметрально противо-
положных и враждебных начал только парализирует одно
другое, нисколько не помогая друг другу, и что заставлять их
нуждаться друг в друге — значит, признать их оба равно
ничтожными и бессильными. После этого мы считаем себя
вправе больше ничего не говорить о книге г. Надежина, кото-
рая может быть замечательна только тем, что заключает в себе
полный краткий курс философии, чего, кажется, прежде не было
на русском языке. Что касается до «Руководства к логике,
с предварительным очерком психологии» г. Новицкого,—
мы не думаем, чтоб эта книга представляла науку в ее совре-
менном состоянии, как говорит автор в своем предисловии.
Психология (феноменология духа?) изложена немного поверх-
ностно, а логика слишком формально. Впрочем, это всё-таки
лучшее руководство на русском языке по части логики.
121. Биография Александры Михайловны Каратыгиной.
Соч. В. В. В. Санкт-Петербург. В тип. М. Д. Оль-
хина. 1845. В 8-ю д. л. 24 стр.2
Говорят и даже печатают, будто первый трагический актер
Александринского театра, г. Каратыгин 1-й, есть в то же
время и первый актер в Европе в настоящую эпоху. Правда
ли это — не знаем. Александрийский театр составляет собою
такую особенную сферу искусства, которой ценителями могут
быть только люди, принадлежащие к образованной и исклю-
чительной публике этого театра. Увы! мы лишены счастия
принадлежать, в каком бы то ни было смысле, к этой пу-
блике и потому (торжественно сознаемся в нашем невежестве!)
ничего не понимаем, как скоро дело доходит до сравнения
несравненных артистов Александринского театра с артистами
Европы и с артистами французской труппы Михайловского те-
атра. Всё, что мы знаем касательно артистов Александринского
театра, ограничивается только тем, что г. Каратыгин 1-й
действительно первый трагический актер Александринского
театра и что он несравненно выше всех других трагических
актеров того же театра; что на сцене Александрийского театра
есть весьма замечательный комический талант — г. Мартынов
и что публика Александрийского театра осыпает цветами
г-жу Левкееву, которая танцует польку. Говорят также
(и печатают тож), будто бы г-жа Каратыгина теперь первая
актриса в Европе для так называемой «высокой» комедии.
Правда ли это?— Опять не знаем, потому что не знаем, что
такое высокая комедия, так же как не знаем, что такое низкая
комедия. Мы знаем только изящную, художественную коме-
дию, каковы: «Горе от ума», «Ревизор», «Женитьба», «Игроки».
Вообще, мы не знаем и не понимаем многого в брошюрке
г. В. В. В., написанной, впрочем, весьма красноречиво и ме-
стами даже трогательно. Так, например, описана у него по-
ездка г-жи Каратыгиной в Париж вместе с матерью:
Путешествие их весьма любопытно. Две беззащитные женщины
отправляются в путь и берут с собою слугу-иностранца. Через несколько
дней открывается, что этот слуга — ревностнейший жрец Бахуса (мы бы
сказали просто: пьяница), и его надо было бросить на дороге, у корчмы.
Дамы остаются одни и проезжают через всю Германию и Францию, прово-
дя ночи без сна, в беспрерывном страхе от таможенных досмотрщиков
и почтовых ямщиков (стр. 10).
Как хорошо описано: подумаешь, эти дамы ехали в Австра-
лию через степи Средней Азии! Вот истинно высокий слог!
Что за перо, боже мой, что за перо у г. В. В. В.! Зачем не дано
нам владеть таким пером! Мы написали бы тогда полную
историю Александрийского театра и жизнь всех его артистов
и драматургов... Но, видно, не всякому дается талант, а только
избранным! И г. В. В. В. есть по преимуществу «избранный»
историограф Александрийского театра. Мы уверены, что
публика этого театра вполне оценит, талант г. В. В. В., так
же как она уже оценила талант лучших ее драматургов —
г. Полевого и г. Григорьева 1-го... Жаль, что г. В. В. В. так
мало пишет! Вот этаким бы людям... приговаривать: писать,
писать, писать!..1
122. Ямщики, или Как гуляет староста Семен Иванович.
Русский народный водевиль в одном действии. Соч.
актера П. Григорьева 2. Санкт-Петербург.
В тип. губернского правления. 1845. В 16-ю д. л. 59 стр.
Дружеская лотерея с угощением, или Необыкновенное
происществие в уездном городе. Фарс-водевиль, в двух
отделениях. Соч. актера П. Григорьева 2.
Отделение I. Ссора протоколиста с племянником кан-
целяристом. Отделение П. Милости просим обедать.
644
Санкт-Петербург. В тип. Карла Фейерштейна. 1845.
В 16-ю д. л. 63 стр.1
Первый водевиль без просыпа пьян от первой строки до
последней; от него несет сивухою, и потому он —русский на-
родный водевиль, как сказано в заглавии. Второй водевиль
нелеп от первой строки до последней; от него так и несет
чепухою, и оттого он — фарс-водевиль. В русском уездном
городе молодой человек разыгрывает себя в лотерею женщинам:
которой из них достанется выигрышный билет, на той он и же-
нится. Как это правдоподобно и умно! Очевидно, что первый
водевиль написан для мужичества, второй — для лакейства...
ПРИМЕЧАНИЯ
Данный том объединяет статьи и рецензии Белинского, написанные
им в период с ноября 1843 г. по март 1845 г., за исключением шести ста-
тей пушкинского цикла (статьи 4, 5, 6, 7, 8 и 9-я), относящихся к этому
же периоду, но напечатанных в отступление от хронологического прин-
ципа в предшествующем томе настоящего издания (см. И АН, т. VII,
стр. 266—504).
Важнейшими статьями настоящего тома являются следующие: «Рус-
ская литература* в 1843 году»; «„Парижские тайны", роман Эжена Сю»;
«„Руководство к познанию новой истории" С. Смарагдова»; «Сочинения
кн. В. Ф. Одоевского. Три части»; «Йступление в „Физиологию Петер-
бурга"»; «Петербург и Москва»; «Русская литература в 1844 году»;
«Александрийский театр»; «Петербургская литература»; «Иван Андреевич
Крылов»; «Портретная галлерея русских писателей. Кантемир».
Подавляющее большинство статей и рецензий настоящего тома напе-
чатано в журнале А. А. Краевского —«Отечественные записки». Ряд
рецензий, а также статья о Кантемире были напечатаны в «Литературной
газете». Четыре статьи приведенного выше перечня (5, 6, 8 и 9) появились
в двух выпусках сборника «Физиология Петербурга», вышедших в свет
в начале 1845 г. под редакцией Н. А. Некрасова.
Борьба с эпигонами классицизма и романтизма и иными «украшате-
лями» действительности за торжество принципов реалистического искус-
ства, воплощенных в произведениях Гоголя и в особенности в его «Мерт-
вых душах», составляет основной пафос статей настоящего тома. Вместе
с тем Белинский требовал от литературы развития принципов реализма
Гоголя в духе революционно-демократической идеологии.
Литература должна служить развитию общества.«А это тогда только
и возможно, когда литература будет не забавою праздного безделья,
а сознанием общества, когда она будет заниматься не стишками да сказоч-
ками, где влюбились, да и женились, а будет верным зеркалом общества,
и не только верным отголоском общественного мнения, но и его ревизором
и контролером» (н, т., стр. 87).
Стремлением вооружить русскую литературу передовыми идеями
времени объясняется как ожесточенная полемика Белинского с славяно-
фильством и тесно с ним связанной идеологией официальной народности,
так и непримиримая борьба критика со всяческими иными попытками
оправдания и идеализации самодержавия и крепостничества (см. н. т.,
№№ 12, 13, 18, 26, 43, 45, 59, 95, 102, 103, 105 и мн. дрЛ
649
И2. Ср. ИАН, т. VI, № 98, стр. 492.
И3. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № И (ценз. разр. 31/Х), отд. VI,
стр. 5—6. Без подписи.
Отзывы Белинского о первых четырех выпусках «Картинок рус-
ских нравов» см. в ИАН, т. VI, №№ 22 и 82.
131.. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № И (ценз. разр. 31/Х), отд. VI,
стр. 6—7. Без подписи.
Подвергая непримиримой критике идеи официальной народ-
ности, выразителем которой выступал журнал «Маяк» в целом и,
в частности, авторы рецензируемого сборника, Белинский в негатив-
ной форме излагает в настоящей рецензии свои собственные взгля-
ды на задачи литературы, посвященной изображению жизни крепост-
ного крестьянства.
13а. Об отношении Белинского к журналу «Маяк» см. в ИАН, т. VI,
примеч. 3272 и 5461, т. VII, № 4.
151. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № И (ценз. разр. 31/Х), отд. VI,
стр. 7—8. Без подписи.
15а. Ф. Фан-Дим — псевдоним Е. В. Кологривовой. См. н. т., № 3.
15 8. Рецензия на первое издание повести «Голос за родное» была помеще-
на в первой книжке «Отеч. записок» за 1843 г. (т. XXVI, № 1,
отд. VI, стр. 21—22).
154. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI № И (ценз. разр. 31/Х), отд. VI,
стр. 8. Без подписи.
Автор «Странствователя по суше и морям» — известный путе-
шественник и писатель Егор Петрович Ковалевский. Отзыв Белин-
ского о первой книжке «Странствователя» помещен в ИАН, т. VII,
№ 27. Третья книжка «Странствователя» вышла в свет в 1845 г.
Отзыв о ней Белинского см. в н. т., № 119.
161. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № И (ценз. разр.^31/Х), отд. VI,
стр. .8. Без подписи.
Под инициалами «П. М.» скрывался плодовитый, но бездарный
писатель 30—40-х годов П. А. Машков. Белинский уделил ему
немало суровых страниц. В данной рецензии критик отнесся к нему
сравнительно мягко. Очевидно, П. А. Машков подкупил его «остры-
ми выходками», определенно направленными против «Маяка» (ср.
ИАН, т. VII, стр. 21).
162. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № И (ценз. разр. 31/Х), отд. VI,
стр. И—12. Без подписи.
«Памятник» искусств издавался Е. Ф. Фишером. Отзывы Бе-
линского о прежних выпусках этого издания помещены в IV, V и
VI томах ИАН.
171. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № 11 (ценз. разр. 31/Х), отд. VI,
стр. 17—18. Без подписи.
172. Приведенные четыре стиха взяты из оды М. В. Ломоносова «На
прибытие ее величества великие государыни императрицы Ели-
саветы Петровны из Москвы в Санкт Петербург 1742 года по' коро-
нации».
181. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, №J И (ценз. разр. 31/Х),
отд. VI, стр. 21—22. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 415—416, примеч. 48).
652
182. Цитата из басни Крылова «Цветы».
19х. Белинский защищается от упреков, какие сыпались на него за его
рецензии и статьи, в которых он беспощадно преследовал литера-
турных спекулянтов и бездарных писак, и прежде всего — от упреков
за свои жестокие нападки на «нежного супруга, примерного отца»,
т. е. Н. А. Полевого, который после закрытия «Моск. телеграфа»
вошел в дружбу с Булгариным и Гречем и пускался в разного рода
литературные спекуляции. Некоторые литераторы, даже из числа
друзей Белинского, не одобряли его выступлений против Полевого.
В письме к В. П. Боткину от 30/ХН 1840 г. Белинский писал: «Нет,
никогда не раскаюсь я в моих нападках на Полевого, никогда не
признаю их ни несправедливыми, ни даже преувеличенными... Это
мерзавец, подлец первой степени: он друг Булгарина, protege Греча...»
(ИАН, т. XI).
192, «Отеч. записки» 1843, т. XXXI. № 11 (ценз. разр. 31/Х), отд. VI,
стр. 22. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 416—417, примеч. 49).
201. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, №11 (ценз. разр. 31/Х), отд. VI,
стр. 23—24. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белцнскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 416—417, примеч. 50).
22х. Это уже второе обещание Белинского поговорить подробно о Булга-
рине по выходе в свет полного собрания его сочинений: первое было
дано в рецензии на «Сочинения Фаддея Булгарина», написанной
в 1842 г. (ИАН, т. VI, № 100). Он выполнил свое обещание только
в 1846 г., воспользовавшись для этого выходом в свет первых двух
частей «Воспоминаний Фаддея Булгарина» (ИАН, т. IX, № 116).
231. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № 11 (ценз. разр. 31/Х), отд. VIII,
стр. 54—56. Без подписи.
232. Вторым фельетонистом «Сев. пчелы» был Р. М. Зотов. Белинский
обещал поговорить о нем в «Литературных и журнальных заметках»,
помещенных в 10-й книжке «Отеч. записок» за 1843 г. (отд.
VIII, стр. 126; ИАН, т. VII, стр. 643—647). «Не грудной портрет,
а портрет во весь рост» Р. М. Зотова он дал в «Литературных и жур-
нальных заметках», помещенных в 12-й книжке «Отеч. записок» за
1843 г. (отд. VIII, стр. 120—122; н. т., № 16). Там же критик по-
знакомил читателей и с третьим фельетонистом — с Н. А. Полевым,
выступившим на страницах «Сев. пчелы» под литерами Z. Z.
233. Намек на то, что Ф. В. Булгарин в числе польских легионеров на-
полеоновской армии принимал участие в походе в Испанию и оттуда
дезертировал. Белинский и раньше, в «Журнальной заметке», от-
носящейся к 1835 г. (ИАН, т. I, № 125), и в рецензии на «Комаров»
Булгарина, написанной в 1842 г. (ИАН, т. VI, № 22), указывал на
аморальный облик Ф. В. Булгарина.
24г. Вильгельм Вольфзои, немецкий журналист и публицист, был
родом из России, превосходно знал русский язык и хорошо был
знаком с русской литературой. В 1843 г. он выпустил на немец-
ком языке книгу о русской литературе под заглавием: «Рус-
ская изящная литература. Избранные места из стихотворений
лучших русских поэтов и прозаиков древних и новейших,
переведенные Вильгельмом Вольфзоном на немецкий язык, с при-
653
совокуплением историко-критического .обозрения, биографиче-
ских известий и примечаний».
Ф. В. Булгарин поместил в «Сев. пчеле» (1843, № 80) письмо одного
знакомого, якобы адресованное на его имя. В этом письме знакомый
сообщал Булгарину, что Вильгельм Вольфзон — не псевдоним и что
в его книге «все до единого писатели, поэты и прозаики от А до Z рас-
хвалены, а один только, один, как перст, автор „Ивана Выжигина"
разруган наповал, признан бесталанным писателем и таким ужасным
человеком, что трава не растет под его пятою, и птицы падают замерт-
во, когда он дышит воздухом!» Вильгельм Вольфзон действительно
признал Ф. В. Булгарина бездарным писателем, которого «услужли-
вые переводчики» постоянно рекламировали в Германии. И в преди-
словии к своей книге он предупреждал немецкую публику, что «про-
возглашать Булгарина поэтом, делающим честь литературе, значит
не знать русской литературы» (ср. «Отеч. записки» 1843, т. XXX,
№ 10, отд. VII, стр. 53—60).
242. Белинский назвал Ф. В. Булгарина «достойным другом» Менцеля
по следующему поводу. Кёниг в своей книге «Literarische Bilder
aus Russland», вышедшей в Германии в 1837 г., дал, со слов Н. А.
Мельгунова, весьма отрицательную характеристику Ф. В. Булга-
рину как человеку и писателю (К о н и г. Очерки русской литерату-
ры, СПб., 1862, стр. 224—229). Менцель, относившийся крайне не-
приязненно к России, заступился за Булгарина в своем отзыве
о книге Кёнига, напечатанном в конце января 1839 г. в «Lit. Blatt»
(см. Н. Мельгунов. История одной книги. М., 1839, стр. 25—26).
251. Точное название труда Н. И. Пирогова: «Полный курс прикладной
анатомии человеческого тела» (СПб., 1843—1845).
252. Автор % «Супружеской истины» — В. Лебедев. Рецензию Белин-
ского на эту книгу см. в ИАН, т. VI, № 116.
253. См. н. т., № 4.
254. Отзыв Белинского о «Полном собрании сочинений Фаддея Булга-
рина» помещен в н. т., № И.
25*. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № 12 (ценз. разр. около 30/XI),
отд. VI, стр. 29—30. Без подписи.
Автор романа — А. П. Протопопов, выступавший в литературе
и на сцене под псевдонимом Александр Славин. Его перу принад-
лежит ряд бездарных пьес, беллетристических произведений и исто-
рико-литературных работ.
271. «Отеч. записки» 1843, т. ХХХТ, № 12 (цена разр. около 30/XI),
отд. VI, стр. 30—34. Без подписи.
Автор комедии — В. Невский. Ему же принадлежат и «Вечер-
ние рассказы», отзыв о которых см. в ИАН, т. III, № 60.
272. О «вахлацкой» литературе говорится в рецензии Белинского на
роман Александра Славина (н. т., № 13).
273. Цитата из рассуждения Н. М. Карамзина «Чувствительный и холод-
ный (Два характера)». Ср. ИАН, т. VI, примеч. 371.
281. Намек на «Воззвание к публике и рецензентам» в романе Але-
ксандра Славина «Осада Троице-Сергиевской лавры» (см. примеч.
502).
31г. В лице Острословского автор «Демона» явно пытался высмеять
О. И. Сенковского, в лице Туманина — Белинского и в лице При-
страстьева — очевидно, Ф. В. Булгарина.
0Г)4
33х. Автор цитируемой статьи — И. В. Киреевский (ср. Поли. собр.
соч. И. В. Киреевского, под ред. М. Гершензона, т. II, М., изд-во
«Путь», 1911, стр. 32—33).
332. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № 12 (ценз. разр. около 30/XI),
отд. VI, стр. 34. Без подписи.
333. Отзыв Белинского о первой части «Молодика» см. в И АН, т. VII,
№ 19. Автор «Пятого акта» — И. Корженевский.
34х. В названном Белинским разделе «Молодика» были напечатаны про-
изведения следующих украинских авторов: О. М. Бодянского,
Г. Ф. Квитки-Основьяненко («Перекоти-поле», «Пидбрехач»),
Н. Костомарова, И. Левченко, М. Могилы, М. Петренко, А. Чуж-
бинского («Шевченкови»), Т. Г. Шевченко («Думка», «Н. Марко-
вичу», «Утоплена») и Я. Щоголева.
342. «Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № 12 (ценз. разр. около 30/XI),
отд. VIII, стр. 120—128. Без подписи.
343. См. ИАН, т. VIT, № 42, и п. т., стр. 23. Исполняя данное им обеща-
ние, Белинский в настоящих «Заметках» знакомит читателей с
обоими фельетонистами.
344. Цитата из «Эпиграммы» Пушкина на Каченовского («Журналами
обиженный жестоко»).
345. В I томе альманаха «Сто русских литераторов», изданном А. Смир-
диным в 1839 г., помещены были статья и портрет Р. М. Зотова.
По этому поводу Белинский писал с явной иронией в статье об этом
альманахе: «Рафаил Михайлович Зотов открывает собою бесконеч-
ную вереницу самородных гениев... Помилуйте, кому не лестно
видеть свой портрет, превосходно выгравированный на стали, ви-
деть свою статью в книге рядом со статьею Пушкина?.. Да для од-
ного этого иной поневоле сделается писателем.. Вот другое дело —
приятно ли Пушкину быть в подобном обществе^.. Да что на него
смотреть — ведь жаловаться не будет!..» (ИАН, т. III, стр. 99).
351. Белинский намекает» здесь на то, что первый свой роман «Вевер-
лей» Вальтер Скотт выпустил в свет в 1814 г. анонимно.
36 *. «Третьим» фельетонистом, выступавшим в «Сев. пчеле» с начала
1843 г. под литерами Z. Z., был Н. А. Полевой, который нападал
на «журнального смельчака», т. е. на Белинского, за его «неуваже-
ние» к Державину (ср. н. т., примеч. 72г).
371. Между заметками Белинского было вставлено письмо из Уфы не-
коего Сталак-Бельского по поводу промахов в «Географии Рос-
сийской империи» Ивана Павловского, о которой уже говорилось
в «Отеч. записках» (1843, т. XXVIII, № 6, отд. VI, стр. 64—67).
38*. Здесь подразумевается вторая статья о Пушкине, где главное место
отведено Жуковскому.
382. Многоточием и словом «доносит» Белинский намекал, что Булга-
рин доносил на него Третьему отделению.
39х. В выражении: «может быть, так нельзя сказать по-руськи» заклю-
чается намек на нерусское происхождение Ф. В. Булгарина.
411. Под «бедным семейством», в пользу которого будто бы издавались
«Отеч. записки», тут подразумевалась семья покойного П. П. Свиньп-
на, основателя этого журнала. Дело в том, что по контракту,
655-
заключенному 13 октября 1838 г. П. П. Свиньиным с А. А. Краевским
о передаче журнала «Отеч. записки», последний обязался уплачи-
вать в течение пяти лет ежегодную премию в пять тысяч рублей
ассигнациями П. П. Свиньину, а в случае его смерти — наследни-
кам. 12 мая 1839 г. П. П. Свиньин умер. С «высочайшего соизволе-
пия» «Отеч. записки» перешли в собственность А. А. Краевского.
Контракт, не санкционированный царем, с момента смерти II. П.
Свиньина потерял силу. Пользуясь этим, А. А. Краевский в 1840 г. пе-
рестал уплачивать премию наследникам. Жена покойного П. П. Свинь-
ина обратилась к посредничеству третейского суда. Суд в составе
Л. В. Дубельта, В. И. Панаева и П. А. Плетнева, разобрав дело, при-
знал А. А. Краевского юридически правым, но все же постарался скло-
нить его в пользу вдовы. А. А. Краевский согласился уплачивать пре-
мию билетами на «Отеч. записки». По окончании суда П. А. Плетнев
писал Я. К. Гроту: «Этот суд похож на Шемякин» («Переписка
Я. К. Грота с П. А. Плетневым», т. I, СПб., 1896, стр. 228, 233, 240.
356 и 681—682).
421. «Сев. пчелу» за ее «гимны и дифирамбы» книгопродавцу и издате-
лю Ольхину Белинский высмеял в «Литературных и журнальных
заметках», напечатанных в одиннадцатой книжке' «Отеч. записок»
за 1843 г. (см. н. т., № 12).
422. Тонкая ирония по адресу Ф. В. Булгарина, который, как это всем
тогда было известно, за взятки беззастенчиво расточал на страни-
цах своей газеты похвалы и книгопродавцам, и торговцам, и цирко-
вым наездникам и т. п.
43х. Это суждение Белинский высказал в рецензии о труде Н. М. Ка-
рамзина, напечатанной в седьмой книжке «Отеч. записок» за 1843 г.
(ИАН, т. VII, №25).
432. В таком духе Белинский иронизировал по адресу Ф. В. Булгарина
в «Литературных и журнальных заметках», помещенных в один-
надцатой книжке «Отеч. записок» за 1843 г. (н. т., № 12).
451. «Отеч. записки» 1844, т. XXXII, №.1 (ценз. разр. 31/ХН 1843),
отд. V, стр. 1—42. Без подписи.
4 б1. Под непризнанным «оживителем и воскресителем русской литера
туры» подразумевался тут книгопродавец и издатель М. Д. Ольхин,
которого Ф. В. Булгарин считал «двигателем литературы» и пел
ему дифирамбы на страницах «Сев. пчелы» (ср. н. т., стр. 25).
52 *. Имеются в виду повести М. П. Погодина. Ранее — в «Литератур-
ных мечтаниях», в «Русской повести и повестях г. Гоголя» и в рецензии
на комедию «Недовольные» М. Н. Загоскина, написанных в 1834—
1835 гг., Белинский более снисходительно относился к повестям
Погодина (ИАН, т. I, стр. 94, 276—278 и 402).
54х. Насмешка над Ф. В. Булгарииым, который, критикуя VII главу
«Евгения Онегина», писал: «Ни одной мысли в этой водянистой
VII главе, ни одного чувствования, ни одной картины, достойной воз-
зрения! Совершенное падение, chute complete!» («Сев. пчела» 1830,
№ 35).
542. Статья Барона Брамбеуса (О. И. Сенковского), носящая название
«Черная женщина и животный магнетизм», напечатана в «Библ.
для чтения» за 1834 г., т. IV, отд. V, стр. 17—54 (ср. Собр. соч.
Сенковского, т. VIII, СПб., 1859, стр. 83—108).
57 *. «Странник» издан был в Москве в 1831 г. Ранее «Странника» были
напечатаны работы А. Ф. Вельтмана: «Начальное основания ариф-
656
метики» (М. 1817) и «Начертание древней истории Бессарабии,
с присовокуплением исторических выписок и карты» (М., 1825).
«Поэма в стихах» — повидимому «Беглец», повесть Вельтмана,
написанная стихами (М., 1831). *
58г. Автор «Семейства Холмских. Некоторые черты нравов и образа
жизни, семейной и одинокой, русских дворян» — Д. Н. Бегичев,
воронежский губернатор.
582. Суровой критикой встретил «первые опыты» Бенедиктова сам Белин-
ский, посвятивший им в 1835—1836 гг. большую статью и две рецен-
зии (ИАН, т. I, № 118 и 119; т. II, № 40). «Московский критик и сло-
весник» — С. П. Шевырев, превозносивший в своих статьях
Бенедиктова. Начав полемику с С. П. Шевыревым по этому вопросу
в статье «Стихотворения Бенедиктова» (ИАН, т. I, № 119), Белин-
ский затем продолжил ее в статье «О критике и литературных мне-
ниях „Московского наблюдателя"» (ИАН, т. II, № 32). Тот же
взгляд на Бенедиктова как на «поэта мысли» С. П. Шевырев раз-
вивал через семь лет в статье «Критический перечень произ-
ведений русской словесности за 1842 год», напечатанной в № 1
«Москвитянина» за 1843 г. Белинский откликнулся и на эту статью
в своих «Литературных и журнальных заметках» (ИАН, т. VI, стр.
704).
59х. Случай представился только через восемь с половиной месяцев,
когда вышли в свет «Сочинения князя В. Ф. Одоевского» в трех
частях. Появление их Белинский отметил критической статьей,
помещенной в «Отеч. записках» (1844, т. XXXVI, № 10; см. н. т.
№ 72).
59*. Отрывок в сборнике озаглавлен: «Одна глава из неоконченного
романа»). «Гости съезжались на дачу. . .»
593. Первым печатным произведением Лермонтова было стихотворение
«Весна», появившееся в журнале «Атеней» (1830, ч. IV, стр. ИЗ)
за подписью L. В 1835 г. в «Библ. для чтения» (т. XI, стр. 81—94)
было напечатано его второе произведение «Хаджи-Абрек». В 1837 г.
появилось в «Современнике» (т. VI, № 2, стр. 207—211) третье стихо-
творение — «Бородино».
61 х. «Поездка во Францию, Германию и Швейцарию в 1817 году, пись-
ма к А. Е. Измайлову» и роман «Черная жевщина»— Н. И. Греча;
«Киргиз^каисак» и «Кот Бурмосек» — повести В. А. Ушакова.
63х. «Стихотворениям Милькеева», изданным в 1843 г., Белинский по
святил большую рецензию (см. ИАН, т. VII, № 26).
641. Цитата из басни Крылова «Пустынник и Медведь».
68х. Курсив в цитате принадлежит Белинскому (ср. «Ревизор», д. V,
явл. 2).
69х. Предпоследний стих у Грибоедова читается так: «Как станешь
представлять к крестишку ли, к местечку» («Горе от ума», д. II,
явл. 5).
70х. Такое определение завязки драмы Гоголь дает устами «второго
любителя искусства» в «Театральном разъезде после представления
новой комедии». В цитате допущены две погрешности против под-
линника («имеют теперь», вместо «теперь имеют», и «денежный капи-
тал», вместо «чин, денежный капитал»).
42 Белинский, т. VIII скч
702. Z. Z. (H. А. Полевой) в рецензии на водевиль «Булочная, или
Петербургский немец», помещенной в «Сев. пчеле» (1843, № 281),
советовал П. Каратыгину заняться переделкой драматических про-
изведений Гоголя. Рекомендуя литераторам «оставить Гоголя в покое
и приискать себе какого-нибудь водевилиста» для исправления своих
собственных сочинений, сшитых «из чужих лоскутьев», Белинский тем
самым ядовито намекал на «драматические представления» самого
Н. А. Полевого.
71х. «Библ. для чтения».
72х. Этой «дельной критикой» была критика самого Белинского. За
Ломоносова, Державина и Карамзина на него нападали реакцион-
ные, псевдопатриотические писатели и критики: А. М. («„Сын оте-
чества и Сев. архив", 1838, т. I, № 2. Письмо из Москвы». Ср. ИАН,
т. II, № 71, и примеч. 3803); С. П. Шевырев («Москвитянин»
1842, № 1); М. А. Дмитриев, поместивший в «Москвитянине»
(1842, № 10) стихотворение «К безыменному критику». (Бе-
линский ответил Дмитриеву «Небольшим разговором между ли-
тератором и не-литератором о деле, не совсем литературном», вклю-
ченным в «Литературные и журнальные заметки» — ИАН, т. VI,
стр. 505—509); Б. Федоров, напечатавший в «Маяке» 1842, т. VI,
кн. 12, басню «Крысы», направленную против Белинского; басня
Б. Федорова была перепечатана в «Москвитянине» 1842, № 12.
Белинский включил названную басню в свои «Литературные
и журнальные заметки» (ИАН, т. VI, стр. 705), выражая этим пол-
ное презрение к своим противникам.
76х. Курсив в цитате принадлежит Белинскому.
77х. В этом 'длинном отступлении Белинский отвечает своим против-
никам, грубо и резко нападавшим на него в стихах и прозе. Нападки
эти особенно усилились в связи с появлением в «Отеч.записках» первых
четырех статей о Пушкине, в которых Белинский рассмотрел русскую
литературу от Державина до Пушкина с исторической точки ? рения.
772. Таким образом, в 40-х годах, встав на историческую точку
зрения, Белинский отказался от былого утверждения, впервые вы-
сказанного в «Литературных мечтаниях», что «у нас нет литературы».
По этому поводу Н. Г. Чернышевский писал в «Очерках гоголев-
ского периода русской литературы»: «Когда литература наша в те-
чение гоголевского периода начала становиться тем, чем должна
быть — выражением народного самосознания, и, таким образом,
достигла, хотя до некоторой степени, цели, к которой стремилась,
тогда и предыдущее развитие ее получило смысл, которого нельзя
было заметить в нем прежде; только тогда можно было заметить, что
одни явления сменялись в ней другими не напрасно и не случайно,
что она имеет свою историю. Критика гоголевского периода (т. е.
Белинский. — Ред.) заметила и высказала это. Она первая начала
утверждать, что наша литература постоянно развивалась, что ее
периоды имеют между собою связь, что Державин и Пушкин явились
не случайно, как то казалось прежде, и, как мы заметили, Белин-
ский был первым историком нашей литературы. Недаром его первая
значительная статья, отрицая существование русской литературы,
содержанием своим имела подробный обзор ее фактов от Ломоносова
до Пушкина» (ПссЧ, т. III, стр. 193—194). См. также ИАН, т. V,
примеч. 6201.
658
78 *. Выдержка из О. И. Сенковского, который издевался над «малорос-
сийским жартом» в рецензии на «Сочинения Николая Гоголя» («Библ.
для чтения» 1843, т. LVII, отд. VI, стр. 21—28. Ср.: Собр. соч. Сен-
ковского, т. IX, СПб., 1859, стр. 402—412). Н. А. Полевой в статье
о «Похождениях Чичикова» также писал: «Его (Гоголя) участок —
добродушная шутка, малороссийский жарт, похожий несколько на
дарование г-на Основьяненки» («Русск. вестник» 1842, № 5 и 6,
отд. III, стр. 33).
80 *. Слова Гоголя взяты из его статьи «Несколько слов о Пушкине».
802. «...бездну юмору, образец изящного слогу» — так писал О. И. Сен-
ковский (ср. н. т., стр. 162).
811. Ср. «Журналист, читатель и писатель» М. 10. Лермонтова.
812. В «Отеч. записках», повидимому, опечатка — «Лиров». Речь идет, по
всей вероятности, о таинственном графе Ларе, герое повести Байро
на «Лара».
84г. Полное заглавие романа: «Похождения нового увеселительного
шута и великого в делах любовных плута, Совестдрала, Большого
носа»; в переводе с польского роман этот неоднократно переизда-
вался в России в конце XVIII века.
85г. Этот большой абзац, где Белинский ведет речь о сатире в прошлом
и в современной ему литературе, ведущей начало от Гоголя,
Н. Г. Чернышевский почти полностью привел вевоих «Очерках гоголев-
ского периода русской литературы» и заключил таким словами: «На-
добно обратить внимание особенно на последнюю половину этого
отрывка: она написана в духе совершенной положительности» (ПссЧ,
т. III, стр. 256). Приблизительно через четыре года после Н. Г. Чер-
нышевского эти взгляды Белинского на сатиру обстоятельно были
развиты Н. А. Добролюбовым в большой статье «Русская сатира
в век Екатерины».
852. Диккенс постепенно вырастал в глазах Белинского. В конце
1840 г. он был для Белинского «каким-нибудь Диккенсом» и стоял
наравне с бездарным Мариэттом (ИАН, т. IV, стр. 432). В конце
1841 г. он был «великаном в сравнении с Мариэттом» (ИАН, т. V,
стр. 518). В начале 1842 г. Диккенс отнесен был к числу «второстепен-
ных писателей», но вместе с тем был признан «замечательным талан-
том», и его роман «Оливер Твист» поставлен в ряду «лучших» пе-
реводных романов за 1841 г. (ИАН, т. V, стр. 604).
90г. Белинский надеялся скоро закончить цикл статей о Пушкине,
над которыми в это время упорно работал, и после них приняться
за статьи о Гоголе и Лермонтове, чтобы этими статьями завершить
«целый историко-эстетико-критический курс русской поэзии», как об
этом говорил критик в рецензии на «Сочинения Державина»,,
написанной еще в конце декабря 1842 г. (ИАН, т. VI, стр, 550).
План Белинского остался не выполненным до конца: статьи о Пушкине
были написаны, но статьи о Гоголе и Лермонтове не увидели
света.
91 *. Об «Аптекарше», «Медведе» и других произведениях.В. А. Сол-
логуба, вошедших во вторую часть сборника «На сон грядущий»,
шла речь в обзорах: «Русская литература в 1841 году» (ИАН, т. V,
№ 59) и «Русская литература в 1842 году» (ИАН, т. VI, № 107).
912. «Сочинениям Зенеиды Р-вой» посвящена небольшая рецензия и
пространная статья (ИАН, т. VII, № 36 и № 43).
659
42*
913. Рецензию Белинского на «Повести А.- Вельтмана» см. в ИАН,
т. VII, № 37.
92 *. Имеются две рецензии Белинского на второй и третий томы «Сказ-
ки за сказкой» (ИАН, т. VI, №№ 110 и.124).
922. Белинский писал о том и другом томах «Повестей и рассказов»
Н. Кукольника (ИАН, т. VII, № 1, и н. т., № 1).
923. «Параше» И. С. Тургенева Белинский посвятил большую статью
(ИАН, т. VII, №13).
924. Иван Балакирев — псевдоним Н. А. Полевого. Отзыв Белинского
о «Былях и небылицах» помещен в VI томе ИАН (№ ИЗ).
93х. Отзывы Белинского о «Казаках» А. Кузьмича, о «Князе Курб-
ском» Б. Федорова, «Провинциальной жизни» Е. Классена и о
«Стихотворениях» Милькеева вошли в VII том ИАН, №№ 20, 23,
26 и 38).
932. Отзыв Белинского о «Мыслях Паскаля» в переводе Ивана Бут-
ковского вошел в VII том ИАН, № 24.
933. Рецензия Белинского на «Божественную комедию» в переводе
Ф. Фан-Дима вошла в VI том ИАН (№ 123).
934. Отзыв Белинского о первой книжке «Странствователя по суше
и морям» вошел в VII том ИАН; отзывы о второй и третьей книжках
см. в н. т., №№ 5 и 119.
93б. Рецензия на третью книгу «Истории государства Российского» и боль-
шая статья об «Истории Малороссии» Николая Маркевича вошли
в VII том ИАН, № 12 и № 25.
941. «Т. Л.» — И. С. Тургенев.
951. Сергей Нейтральный — псевдоним С П. Победоносцева (1816—1850).
Имел он и другой псевдоним: Сергей Непомнящий.
97*. Отзыв Белинского о «Семействе» Фредерики Бремер см. в н. т.,
№ 18.
97а. Белинский выполнил свое обещание. В апрельской книжке «Отеч.
записок» за 1844 г. были напечатаны им рецензия и статья о «Париж-
ских тайнах». Та и др}тая вошли в н. т. №№ 41 и 43.
981. А. И. Ис-р — псевдопим А. И. Герцена.
982. Все перечисленные статьи по* «части критики», [помещенные в
«Отеч. записках», за исключением статьи «О пМертвых душах"
Гоголя (Голос из провинции)», автором которой был Н. Д. Мизко,
принадлежат Белинскому. Все они вошли в VI, VII и настоящий
том ИАН.
99*. С. П. Шевырев написал огромную статью о хрестоматии А. Д.£Га-
лахова, растянувшуюся на два номера журнала («Москвитянин»
1843, т. Ill, № 5, стр. 218—248; № 6, стр. 501—533). А. Д. Галахов
сначала ответил на первую половину статьи Шевырева («Отеч. запис-
ки» 1843, т. XXIX, № 7, отд. VIII, стр. 28—53). Во второй части
своей статьи Шевырев сделал грубый выпад против Белинского,
который ответил ему статьей: «Несколько слов .Москвитянину"».
Эта статья, помещенная в № 8 «Отеч. записок» за 1843 г. (ИАН,
т. VII, № 33), явилась своего рода конспектом, которым воспользо-
вался Галахов. Почти все возражения Белинского Шевыреву он по-
вторил в своем ответе на вторую половину статьи последнего, под-
660
крепин их только большим количеством примеров («Отеч. записки»
1843, т. XXX, № 9, отд. VIII, стр. 33—70).
99а. Автор статей «„Москвитянин" о Копернике» и «Записки Вёдрина»
(«Отеч. записки» 1843, т. XXXI, № И, отд. VIII, стр. 56—60) — А. И.
Герцен. «Записки Вёдрина», которые в журнале носят название «Пу-
тевые записки Вёдрина», представляют собой пародию на «Дорож-
ный дневник» М. П. Погодина, который печатался в течение 1843 г.
в «Москвитянине». В 1844 г. этот «Дневник» вышел отдельным изда-
нием под заглавием: «Год в чужих краях».
1001. Цитата взята из стихотворения П. А. Вяземского «На новый 1828
год».
101х. «Отеч. записки» 1844, т. XXXII, № 1 (ценз. разр. 31/ХП 1843),
отд. VI, стр. 1—4. Без подписи.
1021. Журнал «Звездочка» издавался в 1842—1849 гг. А. О. Ишимовой,
покровительствуемой П. А. Плетневым и Я. К. Гротом. В письме
к Т. А. Бакуниной от 4/XII 1844 г. Белинский охарактеризовал
этот журнал словами: «„Звездочка" всегда была дрянью» (ИАН,
т. XII).
1022. Белинский имеет в виду свою положительную рецензию на «Пана
Халявского», относящуюся к 1840 г. (ИАН, т. IV, стр. 398—400),
и свой положительный отзыв о повестях Основьяненко в обзоре
«Русская литература в 1840 году» (ИАН, т. IV, стр. 441).
1023. Цитата, из «Графа Нулина» Пушкина.
1051. Отзыв Белинского о романе Фредерики Бремер своим насмешливым
тоном возмутил Я. К. Грота, так как роман помещен был в «Совре-
меннике» по его совету. Переведен он был на русский язык его се-
строй Розой Карловной, что он просил П. А. Плетнева держать
«под печатью секрета» («Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым»,
т. I, СПб., 1896, стр. 514). Грот поместил в «Москвитянине» простран-
ный ответ на рецензию Белинского, придав ему характер литератур-
ного доноса («Москвитянин» 1844, № 3, стр. 171—186). Белинский
не остался в долгу. Он дал на статью Я. К. Грота убийственный
ответ в рецензии на «Парижские тайны» Эжена Сю (н. т., № 43).
1052. «Отеч. записки» 1844, т. XXXII, № 1 (ценз. разр.;.31/ХИ 1843),
отд. VI, стр. 5—7. Без подписи. **.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 419—422, примеч. 51).
1053. Иеремия Галка — псевдоним Н. И. Костомарова.
1061. Курсив в обеих цитатах из «Молодика» принадлежит Белинскому.
1071. «Отеч. записки» 1844, т. XXXII, № 1 (ценз, разр 31/ХИ 1843),
отд. VI, стр. 37—40. Без подписи.
НО1. Ножов — герой романа Ф. Булгарина «Иван Выжигин».
1111. Белинский привел пространную цитату с выражением мнения
Н. А. Полевого о «Мазепе» не потому только, что оно было «справед-
ливо и беспристрастно», а главным образом потому, что это «мнение»
было мнением именно Полевого, который в 1833 г. (а к этому времени
и относится его отзыв о «Мазепе») был по своим взглядам злейшим
врагом Ф. В. Булгарина, а после закрытия «Моск. телеграфа»
в 1834 г. вошел в дружбу с Булгариным и Гречем и стал сотрудником
их изданий, чего Белинский не мог простить Полевому до конца
его жизни. Таким образом, приведенная Белинским цитата была
направлена одновременно и против Булгарина и против Полевого.
661
1121. «Отеч. записки» 1844, т. XXXII, № 2 (ценз. разр. 28/1), отд. VI,
стр. 49—50. Без подписи.
1141. «Отеч. записки» 1844, т. XXXII, №2 (ценз. разр. 28/1), отд. VI,
стр. 50—52. Без подписи.
Н42. В 1846 г. к числу «народных поэтов» наряду с Крыловым Белин-
ский относил также А. В. Кольцова. «И придет время, когда песни
Кольцова пройдут в народ и будут петься на всем пространстве бес-
предельной Руси, как некогда пройдут в народ и будут заучены им
наизусть басни Крылова» (статья «О жизни и сочинениях Коль-
цова»; ИАН, т. IX, № 103).
1143. Белинский, вероятно, имеет в виду статью П. А. Вяземского
«Известие о жизни и стихотворениях И. И. Дмитриева», напечатан-
ную в качестве предисловия в шестом издании «Стихотворений
И. И. Дмитриева» (СПб., 1823). Об этой статье, содержащей попыт-
ку доказать превосходство басен Дмитриева над баснями Крылова,
' Пушкин писал Вяземскому из Одессы 8/III 1824 г.: «Жизни Дмит-
риева еще не видал. Но, милый, грех тебе унижать нашего Крылова.
Твое мнение должно быть законом в нашей словесности, а ты по не*
простительному пристрастию судишь вопреки своей совести и покро-
вительствуешь чорт знает кому. И что такое Дмитриев? Все его бас-
ни не стоят одной хорошей басни Крылова; все его сатиры одного
из твоих посланий, а всё прочее первого стихотворения Жуковского»
(ПссП, т. XIII, стр. 89). Мнение Белинского о названной статье
Вяземского совпало с отношением к ней Пушкина, хотя Белинский
пришел к своему мнению совершенно самостоятельно.
1144. Как перечисленные, так и цитируемые Белинским ниже басни
свидетельствуют о том, что в творчестве Крылова критик более всего
ценил сатирическое изображение крепостнического строя и само-
державия.
1161. Белинский имеет в виду комедии «Модная лавка» и «Урок дочкам».
1162. «Отеч. записки» 1844, т. XXXII, № 2 (ценз. разр. 28/1), отд. VI,
стр. 52—53. Без подписи.
1171. Белинский не мог предполагать, что и после выхода в 1844 г. чет-
вертой части «Стихотворений М. Лермонтова» количество неопублико-
ванных стихотворений поэта останется весьма значительным См.
также ИАН, т. V, примеч. 455 г.
118х. Настоящий отзыв Белинского о третьем издании «Героя нашего
времени» вызвал рецензию Сенковского об этом же романе, содержав-
шую беспринципную попытку умалить художественные достоинства
романа Лермонтова (см. н. т., примеч. 1643).
1182. «Отеч. записки» 1844, т. XXXII, № 2 (ценз. разр. 28/1), отд. VI,
стр. 75—78. Без подписи.
1211. «Отеч. записки» 1844, т. XXXII, № 2 (ценз. разр. 28/1), отд. VI,
стр. 86—87. Без подписи.
1231. «Отеч. записки» 1844, т. XXXII, № 2 (ценз. разр. 28/1), отд. VI,
стр. 88—101. Без подписи.
Автор рецензируемой книги — второстепенный беллетрист и жур-
налист 1840-х годов, сотрудник «Сев. пчелы» Л. В. Брант, известный
своими систематическими выступлениями против «Отеч. записок»
и Белинского (см. ИАН, т. IV, №№ 6 и 10; т VI, № 37). Целям
662
полемической борьбы с «Отеч. записками» был подчинен также
и роман «Жизнь как она есть», в котором Л. Брант пытался дать
карикатурное изображение Белинского, Некрасова^ Краевского, Па-
наева и др. Естественно, что Белинский не мог оставить клеветни-
ческий роман Бранта без ответа, которым и явилась настоящая ре-
цензия. Еще в начале 1843 г. Белинский, пробуя свои силы в жан-
ре «типического очерка» (см. ИАН, т. VI, № 11, т. VII, стр. 636),
в портрете литератора «второго разряда», пишущего «по страсти
к сочинительству», дал памфлетное изображение Л. В. Бранта (см.
ИАН, т. VI, № 128). В настоящей рецензии, пользуясь средствами
сатирического художественного слова, в образе писаки-шута критик
нарисовал еще более яркий и вполне завершенный портрет
Л. В. Бранта. Рецензия Белинского вызвала серьезное сопротив-
ление цензуры; судить об этом позволяет письмо А. А. Краевского
к цензору А. В. Никитснко от 31/1 1844 г.
«Вы совершили вопиющую несправедливость, почтеннейший Але-
ксандр Васильевич! Зачем выкинули вы из посылаемой формы конец
третьей, всю четвертую и .начало 5-й полосы? Решительно говорю:
вы не имели на то основания, кроме извинений осторожности. Если
цензура позволила Бранту выставить мой портрет, Сенковского
и других с приписанием мне таких гадостей и злодейств, за кото-
рые мало виселицы, почему же та же самая цензура запрещает мне
написать портрет дурака-писаки, который может принять на свой
счет всякий, кому угодно? Брант выдумал французских мерзавцев-
журналистов,— я выдумал французского дурака-писаку. Что ж тут
непозволительного в отношении ко мне? И кто имеет право подо-
зревать под этим очерком г. Бранта, точно так же, как и я не
имею права видеть себя под портретом черномазенького желтого
журналиста, отъявленного мерзавца и подлеца? И чего тут остере-
гаться? Кто может пожаловаться на статью? Уж верно не Брант же,
который сам гораздо резче и ближе дает чувствовать, что под
портретами мошенников-литераторов он выставил меня, Сенковского,
Кони, Панаева, Бе линского^и-, Некрасова. . . Я знаю, что вы теперь
завалены корректурами, и ^отому, чтоб не задержать дела и в
ограждении от нареканий в / дозволении личности, черкнули кровью
эти полосы; но ежели вы хотите быть справедливым, то, подумав
с минуту, вы позволите зачеркнутое. Поразмыслите — вы увидите,
что тут нет опасности ни с которой стороны; а учить дураков надо
и надо!—О статье о Жорж Занде я ни слова: опасная штука, и
красные кресты не могут быть довольно строгими. . . А тут, поми-
луйте! чего можно бояться? Дело пустое, вздорное; если же выки-
нутое вами выкинуть, то ведь и всю статью надо уничтожить.
И тогда — Брант ли, другой ли дурак будет иметь право приложить
мой литографированный портрет к пасквилю, подобному напечатан-
ной им филиппике, и я не посмею сказать ни слова, когда уж те-
перь такая осторожная статья запретится. Пожалуйста, оторвитесь
еще минут на 5 от корректур библиотечных, прочтите зачеркнутые
полосы без всяких задних мыслей, и вы увидите, что в них не
стоит вычеркивать ни одного слова. Если хотите, я для ограждения
напишу к вам письмо, в котором уверю вас, что этот писачка-ду-
рак— чисто моя фантазия, подобная фантазиям г. Бранта, тут же
выписанным из его книги. Это письмо можно будет показать при
случае. Пожалуйста, уничтожьте ваш эмбарго. Ваш весь Краевский».
(Институт русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР, архив
А. В. Никитенко, шифр: 18.566: СХХШ б. 1).
Насколько можно судить по содержанию настоящей^ рецензии,
А. А. Краевскому удалось отстоять ее от тех искажений, которым
663
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ,-т. XII, стр. 423—428, примеч. 53).
154 х. Эта и предшествующая ей цитата взяты Белинским из рецен-
зии на издание Любимова, напечатанной в «Библ. для чтения» (1844,
т. LXII, отд. VI, стр. 36—38). Рецензия принадлежала, вероятно,
Сенковскому, основному автору отдела библиографии в журнале.
Мысль о том, что русский крестьянин якобы не нуждается
в образовании и серьезной литературе, Сенковский развивал и в дру-
гих своих статьях (ср., напр., «Библ. для чтения» 1842, т. LJ1I,
отд. VI, стр. 32). Сторонников реакционнейшего взгляда на русского
мужика, от имени которых выступила «Библ. для чтения», Белинский
называет здесь «аристократами средней руки» и «буржуа», намеренно
отделяя их (по соображениям цензурного характера) от «истинных
аристократов», к которым относил себя издатель «Сельского чтения»
В. Ф. Одоевский и его окружение. Совершенно ясно, однако,
что резкая и гневная отповедь Белинского была направлена не толь-
ко против Сенковского и его журнала, но и против всех привержен-
цев крепостнически-монархического лагеря, идеализировавших кре-
постническую отсталость России, нищету, забитость и темноту народ-
ных масс. Об отношении Белипского к «Сельскому чтению» см.
ПАН, т. VI, примеч. 6901; ср. п. т., примеч. 2971.
157х. Цитата из рассказа Н. С. Волкова «Если грамотка дастся, так
на ней далеко уедешь».
1581. Автор первого и четвертого рассказов — А. П. Заблоцкий-Де-
сятовский; трех остальных — В. Ф. Одоевский.
1582. Отзывы Белинского об остальных выпусках и изданиях «Сель-
ского чтения», кроме н. т., см. в VI, IX и X томах И АН.
1583. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, № 3 (ценз. разр. 29/Н),
отд. VI, стр. 28—29. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 428—430, примеч. 54).
159х. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, № 3 (ценз. разр. 29/И),
отд. VI, стр. 29—30. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 430, лримеч. 55).
160х. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, № 3 (ценз. разр. 29/И),
отд. VI, стр. 31—33. Без подписи.
162х. А. Е. Анаевский (1788—1866) — известный в свое время лите-
ратурный маньяк, потешавший рецензентов своими произведениями.
163х. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, № 3 (ценз. разр. 29/И), отд.
VIII, стр. 34—35. Без подписи.
1632. Автор «Новгородцев» — В. Р. Зотов.
1633. Цитата из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (д. IV, явл. 4).
1634. Об изменении отношения Белинского к «Гамлету» в переводе
Н. А. Полевого см. ИАН, т. II, примеч. 4368; т. VI, примеч. 674 х.
164х. «П. И. Г.»— актер и драматург П. И» Григорьев 1-й.
1642. См. н. т., примеч. 1632.
1643. «Литер, газета» 1844, 16/111, № И, стр. 197—198. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 153—154, примеч. 1150).
666
Первый отзыв Белинского о третьем издании «Героя нашего
времени» Лермонтова был напечатан в февральской книжке «Отеч.
записок» за 1844 год (см. н. т., № 23). В мартовской книжке
«Библ. для чтения» за этот же год появилась рецензия на новое
издание романа Лермонтова, принадлежавшая Сенковскому, резко
нападавшему на «необузданных панегиристов» Лермонтова, под ко-
торыми подразумевался прежде всего Белинский. «„Герой нашего
времени", — писал Сенковский, — не такое произведение, которым
русская словесность могла бы похвастаться... Это, просто,
неудавшийся опыт юного писателя, который еще не умел писать книг,
учился писать; слабый, нетвердый очерк молодого художника, ко-
торый обещал что-то, — великое или малое, неизвестно, — но только
обещал. ... Он слишком рано принялся за роман: в его лета еще
не пишут этого роду сочинений» («Библ. для чтения» 1844, т. LXIII,
отд. VI, стр. 11—12). Невежественный и наглый выпад Сенковского
против Лермонтова и^ послужил поводом для написания Белинским
настоящей, повторной рецензии на третье издание «Героя нашего
времени». Ставя своей основной задачей ответить на возмутитель-
ную выходку Сенковского, Белинский мимоходом нанес этой ре-
цензией удар также и по Н. А. Полевому и другим критикам, ко-
торые, обвиняя роман Лермонтова в «безнравственности», выступали
в защиту реакционных идей и домостроевской морали. С такой же
решительностью ответил Белинский и на новую попытку^ Сенков-
ского выступить против Лермонтова (см. н. т., стр. 477).
1661. «Идеальная красавица, или Дева чудная»— роман О. И. Сенков-
ского. «Аббаддонна» и «Блаженство безумия»—романы Н.А. Поле-
вого.
1662. Ирония по адресу О. И. Сенковского, утверждавшего, что
в некоторых именах существительных мужского рода в родительном
падеже следует писать у вместо а (см. н. т., примеч. 802).г
1663. Намек на Н. А. Полевого, издательские замыслы которого во
многих случаях («История русского народа» и др.) остались не до-
веденными до конца.
1671. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, № 4 (ценз. разр. около 30/111),
отд. V, стр. 21—36. Без подписи.
'В своей статье «Новое о статье Белинского „Парижские
тайны"», основанной на материалах зарубежной печати 1840-х годов
и помещенной в 56 томе (стр. 471—496) «Литер, наследства»,
А. Дубовиков установил, что статья Белинского о «Париж-
ских тайнах» была переведена Робертом Липпертом на немецкий
язык и под заглавием «Eugen Sue in Russland» напечатана в лейп-
цигской «Zeitung fur die elegante Welt» («Газете для элегантного
мира» 1844, 7/VIII, №32, стр. 497—506). Переводу была предпослана
характеристика «Отеч. записок» и Белинского как критика. Произ-
веденное А. Дубовиковым сличение перевода с текстом «Отеч. за-
писок», где была напечатана статья критика, показало, что между
переводом и журнальным текстом имеется ряд разночтений. Текст
перевода оказался полнее журнального текста, из чего видно, что
Липперт сделал перевод статьи Белинского не с текста «Отечествен-
ных записок», а с рукописи или с последней корректуры до ее цензур-
ного просмотра. Это дает основание считать, что разночтения между
переводом и журнальным текстом получились в результате цензур-
ной порчи статьи Белинского. Вместе с тем А. Дубовиков установил,
что перевод статьи был напечатан в «Газете для элегантного мира»
с некоторыми сокращениями. Полностью была опущена большая
667
цитата из романа Евгения Сю г- разговор Пик-Винегра с сестрой
Анной, происходящий. в тюрьме. Обширные характеристики героев
романа и разбор его содержания Линперт дал в кратком изложении.
Далее А. Дубовиков подробно останавливается на разночтениях
между переводом и текстом «Отеч. записок», приближающих нас
к подлинному и полному тексту статьи Белинского, сокращенной и
изуродованной царской цензурой. Отметив ряд мелких разночтений,
А. Дубовиков продолжает:
«Помимо перечисленных деталей, немецкий перевод дает воз-
можность восстановить и более значительные части статьи, исчезнув-
шие по воле цензуры в журнальном ее тексте.
В начале статьи Белинский рисует эволюцию Э. Сю, который
когда-то принадлежал к „сатанинской школе", а теперь .принялся
за мораль, потому что разбогател..." <стр. 169*>. Не отмечено ли
сознательно этим многоточием в печатном тексте „Отечествен-
ных записок* место цензурной купюры, которую мы теперь
можем восстановить по переводу, где этот, полный скры-
того сарказма, текст читается так: «Тогда он был еще не богат; с
тех пор он разбогател и теперь избрал своей темой мораль. Потому
что в настоящее время богатство оказывает сильнейшее воздействие
на облагораживание человеческого рода и улучшение нравов, так
что так называемые «беспокойные» головы находятся только в низ-
ших слоях общества, в то время как добродетель и вера растут в
денежных мешках и вместе с ними, подобно устрице в ее рако-
вине"».**
Характеристика политического положения во Франции после
июльской революции, когда «представители, эти фабриканты зако-
нов... по трупам ловко дошли до власти», рассуждая при этом «о нрав-
ственности», дополняется в переводе следующим многозначительным
сравнением: «У доброго честного короля была как бы во сне „укра-
дена корона"», как говорит Гамлет: «человек, который тогда нахо-
дил, что ему вполне подойдет корона его благодетеля и родственника,
теперь так же красноречиво рассуждает о добродетели и морали».***
...В журнальном тексте критическая оценка июльской револю-
ции заканчивается словами: «Бедствия народа в Париже выше вся-
кой меры, превосходят самые смелые выдумки фантазии» <стр. 472>.
В немецком переводе этой фразой (и ей предшествующей) начинает-
ся новый абзац, продолжение которого полно глубокого значения:
«Рассмотрим теперь другую сторону картины: человек-собствен-
ник одержим злым гением стяжательства. Вся его жизнь — это не-
прерывная азартная игра, постоянный крик va banque! Ажиотаж, оп-
позиция в палате, подкуп избирателей, покровительство эфемерной
* В цитатах здесь и ниже даны ссылки: в угловых скобках — на
страницы н. т., в круглых скобках — на «Zeitung fur die elegante Welt»
1844, 7/VIII, № 32.—Ред.
** «...er war damals noch unbemittelt, er >ist seitdem reich geworden
und hat jetzt die Moral zum Thema gewahlt. Denn der Reichtum hat ge-
genwiirtig die starkste Einwirkung auf die Veredlung des Menschen-
geschlechts und die Verbesserung der Sitten dargestellt, dass die sogenannten
«unruhigen» Kopfe nur in den untern Regionen der Gesellschaft gefun-
den werden, wahrend Tugend und Glaubein und mit den Geldsacken wachst,
wie die Auster in der Schaale» (стр. 499).
*** «Dem guten, ehrlichen Konig ward, wie im Schlaf, die Krone „vom
Gesims gestohlen"», wie Hamlet sagt: «ein Mann, der da fand, dass ihmdie
Krone seines Wohltdters und Verwandten wohl anstdnde, spricht jetzt eben-
falls schonrednerisch von Tugend und Moral» (стр. 500—501).
668
власти, от которой зависит раздача выгодных должностей,— всё
это зеленый стол, на который он ставит свой капитал. Неутолимая
жажда собственности, ненасытный волчий голод по золоту составляет
единственный пафос в жизни богачей, которые всегда хотят стать
еще богаче; так называемые „таланты" (адвокаты, ученые, литерато-
ры), у которых еще нет капитала, стремятся только к одному — обо-
гатиться, а если они уже богаты — стать еще богаче. Отсюда можно
сделать заключение о нравственном уровне общества. Там всё про-
дажно, от голоса до совести, там нет никакой другой веры, кроме
веры во власть денег. Это ужасающее состояние французского об-
щества воодушевило энергического поэта на его потрясающее опи-
сание вемли без небес».*
Указав на то, что «энергический поэт», которого вспомнил
Белинский, это французский поэт-сатирик Анри-Огюст Барбье
(1805—1882), под живым впечатлением июльской революции 1830 г.
написавший свои знаменитые «Ямбы», А. Дубовиков приводит в своей
статье еще одно принадлежащее Белинскому место, не вошедшее в рус-
ский текст его статьи о «Парижских тайнах»:
«Последний текст связан с характеристикой Диккенса, которого
Белинский называет „человеком с огромным поэтическим талантом",
противопоставляя его „бездарному* Э. Сю. Но признавая достоинства
Диккенса как художника, Белинский ясно видит и ограниченность
его мировоззрения.
„Как истинный англичанин, Диккенс исполнен сухого, фари-
сейского морализма нации, привыкшей подчинять справедливость
политике, а нравственность — общественным выгодам. Как истин-
ный художник, Диккенс верно изображает злодеев и извергов жертва-
ми дурного общественного устройства, но как истинный англичанин,
он никогда в этом не сознается даже самому себе" <стр. 185>.
В журнальном тексте характеристика Диккенса на этом обры-
вается. В переводе находим продолжение, содержащее еще более ре-
шительное осуждение буржуазного лицемерия, свойственного анг-
лийскому писателю:
„В его глазах преступник — это враг гражданского порядка
и спокойствия, и он с радостным рвением фанатика, который лю-
буется муками инакомыслящего, посылает его через тюрьму и звон
кандалов на эшафот. Он не хочет считаться с тем, что преступник
такой же человек, как и другие, что многие люди не стали преступ-
никами только потому, что у них не было повода к этому, и что
многих, одаренных от природы благородными порывами разумами
* «Betracbten wir jetet eine andere Seite des Bildes: der Mann des
Besitzes ist vom bosen Geiste der Gewinnsucht besessen. Sein Leben ist
ein ununterbrocbnes Hazardspiel, der fortwahrende Ruf: va banque! Die
Agiotage, die Opposition der Kammer, die Bestechung der Wahler, das
Patronat der ephemeren Macht, von der die Vergebung eintraglicher
Aemter abhangt,—dies ist der griine Tisch, wo er sein Verm gen einsetzt.
Ein nicht zu stillender Durst nach Besitz, ein unersattlicher Wolfshunger
nach Gold machen das einz ge Pathos im Leben der Reichen aus,
die immer reicher werden wollen, die sogenannten Kapazitaten (Advo-
katen, Gelehrte, Literaten), welche noch ohne Vermogen sind, haben nur
ein Streben — sich zu bereichern, und haben sie sich bereichert, nur das —
noch reicher zu werden. Hieraus l^sst sich ein Schluss Ziehen auf die Mora-
litat einer Gesellschaft. Alles ist dort kauflich von der Stimme bis zum Ge-
wissen, man glaubt an nichts Anderes, alsan — die Macht des Geldes. Dioser
furchtbare Zustand der franz sischen Gesellschaft begeisterte den energi-
schen Dichter zu seiner ergreifenden Schilderung der Erde ohne Himmeh
(стр. 502).
669
сердца, толкнуло на преступление отчаяние, а на отчаяние —
нужда, голод и все муки лишений"».*
Отрывок из перевода статьи Белинского с суровой критикой
июльской революции и противопоставлением Западу России (н. т.,
стр. 172) из «Газеты для элегантного мира» был перепечатан во «Все-
общей газете» («Allgemeine Zeitung», 1844, 25/VIII, № 239). Отрыв-
ку предпослано в газете небольшое введение от редакции, где чув-
ствуется определенное стремление принизить Белинского как кри-
тика и умалить его силу и значение. В этом введении имеются, между
прочим, такие строки: «Белинский — имя критика, который в своих
размышлениях о „Тайнах" Сю раскрывает перед нами крайне свое-
образное воззрение одного из русских на жизнь. У него очень много
природного остроумия, но он использует его лишь для выражения
полубюрлескного мнения о состоянии мира. Для того, чтобы объяс-
нить французский нравоописательный роман, он излагает свою точ-
ку зрения на июльскую революцию в Париже». Далее следует
перевод на немецкий язык отрывка из статьи Белинского, начиная
со слов: «Королевскими повелениями в 1830 году была изменена»
и кончая: «преблагополучно стали греться около него, рассуждая
о нравственности» (н. т., стр. 172). Пропустив следующее за этим отрыв-
ком описание в статье Белинского ужасающего положения фран-
цузского простого народа после июльской революции, редакция
газеты продолжала: «Эти сетования о положении Франции русский
заключает словами: „У нас в России, где выражение „умереть с голода"
употребляется только гиперболически, потому что в России не только
трудолюбивому пролетарию, но и отъявленному лентяю и нищему
невозможно погибнуть от голода, у нас многим покажется едва веро-
ятным, что в Англии и Франции голодная смерть бедняков не толь-
ко не невозможное, но даже не необыкновенное происшествие".
Я не знаю, доказано ли этим, что в России горшки полны мяса, и
если доказано, то вкусно ли оно приготовлено».
Герцен понял эту иронию и по этому поводу писал в своем днев-
нике: «A propos. В „Allgemeine Zeitung" выписка из статьи Белин-
ского о „Парижских тайнах", и именно они напали на то, что меня
остановило; у нас нельзя таким образом хвалить сытость (тем более,
что и она очень апокрифна) и ругать революцию 30 года... Опять
impasse,** опять бросит он на себя подозрение в сервильности» (ПссГ,
т. III, стр. 351).
Строки из статьи Белинского о «Парижских тайнах», по пово-
ду которых Герцен сделал в дневнике приведенную выше запись,
были продиктованы'суровыми цензурными условиями.
1081. 05 оценке Белинским]^. Гюго^см. ИАН, т. VI, примеч. 2792.
1682. Под названием «Один из тринадцати» в № 15 «Телескопа» за 1833 г
была напечатана повесть Бальзака «Феррагюс», составляющая пер-
* «In semen Augen ist der Verbrecher ein Feind der burgerlichen
Ordnung und Ruhe, und er ftihrt ihn mit dem freudigem Eifer des Fana-
tikers, welcher seine Blicke an den Qualen des Andersdenkenden weidet,
zum Chaffot durch Kerker und Kettengeklirr. Er will gar nichts davbn wis-
sen, dass der Verbrecher ebenso gut ein Mensch ist, wie andere Leute, dass
viele Menschen bios deshalb keine Verbrecher sind, weil ihnen die Gelegen-
heit fehlte es zu werden, und dass Viele wiederum mit den edelsten Anla-
gen des Geistes und Herzens von der Natur ausgestattet, durch Verzweif-
lung zum Verbrechen getrieben werden, sowie durch Armuth, Hunger
und alle Folterqualen der Entbehrung zur Verzweif lung» (стр. 506).
** тупик (англ.) — Ред.
670
вую часть трилогии «История тринадцати» (см. также И АН, т. I,
примеч. 69 3).
1683. Об оценке Белинским Бальзака см. ИАН, т. VI, пр'имеч. 621.
1701. «Библ. для чтения» (1844, т. XIII, отд. VI, стр. 53—54; т. XVI,
отд. VI, стр. 9—14) и «Сев. пчела» (1843, 20/III, № 63, стр. 249).
1702. С одной стороны, Белинский имеет здесь в виду собственную
статью «Русская литература в 1843 году» (н. т., стр. 97). с другой —
анонимный обзор «Французская литература», напечатанный в № 8
«Отеч. записок» за 1843 г. (т. XXIX, отд. VII, стр. 12—18).
1703. Сократа называли «надувалою» П. П. Каменский в романе «Иска-
тель сильных ощущений» (см. ИАН, т. III, стр. 358) и О. И. Сенков-
ский (см. ИАН, т. VI, примеч. 3851).
1711. французской хартией названа тут французская конституция
1814 г., предоставившая политические права только феодальному
дворянству и крупной буржуазии. «Королевскими повелениями
в 1830 году» были урезаны права буржуазии в пользу реакционного
дворянства.
1731 Под «истинными друзьями» народа, голос которых раздавался
«в ушах административных антрепренеров, как звук трубы судной»,
Белинский подразумевал французских социалистов-утопистов.
181х. Рецензия) Белинского на роман «Семейство» Фредерики Бремер
помещена в н. т., № 18.
1841. «Лондонские тайны» писал Фрэнсис Троллоп (псевдоним француз-
ского писателя Поля Феваля). Роман его был переведен на русский
язык П. Фурманом и сначала был напечатан в «Библ. для чтения»
(1844, т. LXVII и 1845, т. LXIX), а затем вышел отдельным изда-
нием (СПб., 1845).
1842. История Фаншетты такова. В марте 1843 г. во Франции в один приют
при больнице, содержимый монахинями, была помещена девочка
лет пятнадцати, идиотка и немая. Монахини невзлюбили несчастную
и решили от нее отделаться. Они приказали кучеру, отправлявшему-
ся в город, захватить девочку и бросить ее на дороге, что кучером
и было сделано. Девочку нашли потом среди каких-то бродячих
фокусников. Она была больна и беременна. Монахини должны были
сесть на скамью подсудимых. Но судебные власти, чтобы избежать
скандала, замяли дело. Тогда в эту историю вмешалась Жорж Санд.
Она напечатала в газете большую статью, в которой подробно расска-
зала, что было проделано с несчастной девочкой. Поднялся шум во-
круг этой истории. Прокурор, замявший дело, поместил в газете
письмо, в котором объявил, что вся эта история — «роман»,
написанный привычным пером романистки. Жорж Санд напечатала
вторую статью, в которой подкрепила свое сообщение документами и
свидетельскими показаниями. Обе статьи были выпущены затем от-
дельной брошюрой. Власти были возмущены разоблачением этой исто-
рии, и писательница находилась некоторое время под угрозой ареста.
Жорж Санд напечатала статьи не в своем журнале, а в «Revue inde-
pendante» (1843, 25 октября и 25 ноября). (См. Владимир К а р е-
н и н. Жорж Санд, ее жизнь и произведения, т. II, П., 1916,
стр. 357—369).
1861. Несколько позднее Белинского обширный отзыв о «Парижских
тайнах» дал Маркс в «Святом семействе». Критик \ Белинским
«Парижских тайн» и их автора по своему содержанию напоминает
671
многие места работы Маркса (ср. К. Маркс и Ф. Энгельс.
Соч., т. VIII, 1930, стр. 76—100 и 194—244).
1871. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, №4 (ценз. разр. около 30/III),
отд. VI, стр. 41—45. Без подписи.
1872. Намек на М. Д. Ольхина (ср. н. т., стр. 25, 46 и 148);
1881. О. И. Сенковский, глумясь над Лермонтовым после его смерти,
говорил, что в «Герое нашего времени» нет знания жизни («Библ.
для чтения» 1844, т. LXIII, отд. VI, стр. 11—12). Автор
разных «драматических представлений» — повидимому, Н. А. По-
левой,
188*. Намек на Ф. В. Булгарина, издававшего «Сев. пчелу», в которой
беззастенчиво расхваливались и рекламировались сочинения самого
издателя.
1891. Некоторые из причин упадка русской литературы Белинский из-
ложил в статье «Русская литература в 1843 году» (н. т., № 17).
189а. Несомненно, что критика Белинского направлена против Ф. Бул-
гарина, тщетно напоминавшего о себе публике «разными новыми
трудами», которые расхваливались на страницах «Сев. пчелы».
1901. В 1838 г. Белинский посвятил целую статью переводам «Гамлета,
принца датского», сделанным М. П. Вронченко и Н. А. Полевым
(ИАН, т. II, № 82). В этой статье он признал перевод Н. А. Полевого
«поэтическим, но не художественным», но вместе с тем полагал, что
перевод «Гамлета» есть одна из самых блестящих заслуг г. Поле-
вого в русской литературе. По поводу этого отзыва И. Я. Кронеберг
сделал ряд замечаний в письме к Белинскому от 20/VIII 1838 г.
Впоследствии, повидимому по предложение Белинского, И. Я. Кро-
неберг высказался о переводе Н. А. Полевого подробнее в статье,
напечатанной в «Литер, приб. к Русск. инвалиду» (1839, т. II, N° 10,
стр. 180—196). Письмо и статья И. Я. Кронеберга были учтены Бе-
линским. В следующем году, воспользовавшись напёчатанием «Гам-
лета» в переводе Н. А. Полевого в третьей книжке «Репертуара
русского театра», он в рецензии на эту книжку журнала дал уже же-
стокий отзыв о переводе Н. А. Полевого, включив в этот отзыв многие
замечания, приведенные в письме и статье И. Я. Кронеберга.
Вскоре после рецензии Белинского появилась в «Литер, газете»
статья А. И. Кронеберга под заглавием: «Гамлет, исправленный
г-ном Полевым» (1840, №№ 49 и 50), о которой Белинский упоми-
нает в конце этой рецензии (ср. примеч. 2642). В настоящей
рецензии, говоря о переводе Н. А. Полевого, Белинский сжато по-
вторил свой суровый приговор о нем, данный в рецензии на третью
книжку «Репертуара» (ср. ИАН, т. IV, № 21).
1911. Начиная с 1838 г. на Александрийской сцене в Петербурге шел
«Король Лир» в переводе В. А. Каратыгина,
192х. Отрывок из «Гамлета» в переводе А. И. Кронеберга был напечатан
в первом выпуске украинского литературного сборника «Молодик»,
вышедшем в 1843 г. (ср. ИАН, т. VII, стр. 90). Перевод этого от-
рывка из «Гамлета» критиковал в «Сев. пчеле» (1843, № 273)
Н. А. Полевой, скрывшийся под литерами Z. Z.
1922. О полном переводе «Гамлета» А. И. Кронеберга, кроме Белинского,
дали отзыв «Библ. для чтения» (1844, т. LXV, отд. VI, стр. 33—37),
«Литер, газета» (1844, № 32), «Русск. инвалид» (1844, № У9) и «Со-
временник» (1844, т. XXXIV, стр. 194—196). В первой половине
672
1£38 г. Белинский, через посредство В. П. Боткина, вступил в пе-
реписку с И. Я. Кронебергом, прося его принять участие в «Моск.
наблюдателе». И. Я. Кронеберг принял предложение Белинского
и с тою же почтою послал в редакцию журнала статью под названием
«Письма» (Белинский. Письма, под ред. Ляцкого, т. I, стр. 410).
Сотрудничество ' И. Я. Кронеберга в «Моск. наблюдателе» было
непродолжительно, так как в конце 1838 г. он скончался. С сыном
его, А. И. Кронебергом, Белинский познакомился в Москве в конце
1838 или в начале 1839 г. и сохранил с ним дружеские отношения
до конца жизни (ср. В. Г. Белинский и его корреспонденты. Под
ред. Н. Л. Бродского. М., 1948, стр. 123—136).
1923. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, № 4 (ценз. разр. ок. 30/III),
отд. VI, стр. 45—48. Без подписи.
1931. Вероятно, имеются в виду следующие отзывы о романе «Париж-
ские тайны»: О. И. Сенковского («Библ. для чтения» 1844, т. LXIII,
отд. VI, стр. 53—55; т. LXVI, отд. VI, стр. 9—11), П. А. Плетнева
(«Современник» 1844, т. XXXIV,стр. 190—194) и Ф. В. Булгарина («Сев.
пчела» 1843, № 129).
1941. Под «российскими господами-сочинителями» Белинский подразу-
мевает писателей, состоявших агентами Третьего отделения, а под «ино-
странными»— Я. К. Грота.
1942. Прозрачный намек на то, что «филиппика» Я. К, Грота, направлен-
ная против Белинского, носила характер доноса (ср. н. т., примеч.
1051). Я. К. Грот и П. А. Плетнев отозвались о статье Белинского
крайне враждебно («Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым»,
т. II, СПб., 1896, стр. 223, 225—228, 230, 233 и 234).
1943. Я. К. Грот состоял сотрудником «Современника», который после
смерти Пушкина издавал П. А. Плетнев.
1961. Цитата из комедии Гоголя «Ревизор» (д. II, явл. 8).
1962. Цитата из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (д. IV, явл. 4).
1971. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, № 4 (ценз. разр. около 30/111), -
отд. VI, стр. 48—49. Без подписи.
1972. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, № 4 (ценз. разр. около 30/III),
отд. VI, стр. 49—53. Без подписи.
«Д., С. С. Д...» — Николай Демьянов. Буквы «Д. С. С», пови-
димому/ означают: «действительный статский советник».
197 3. Разборы произведений «Жизнь как она есть» и «Юродивый мальчик»
вошли в н. т., № 26 и № 38.
1981. Ирония по адресу Л. В. Браита, написавшего роман под заглавием
«Жизнь как она есть».
203х. Приведенная большая цитата из «Фантастического описания ка-
бинета», помимо того, что она ярко иллюстрирует бездарность про-
изведения Николая Демьянова, весьма любопытна еще и тем, что
в ней автор высмеивает «Маяк», «Библиотеку для чтения»,
Н. И. Греча и Ф. В. Булгарина. В словах: «не дойдут ли современем до
того, что сей, сия, сие приближать будут предметы к рукам: как мно-
гим это будет полезно!» — заключается намек на взятки, которые брал
ф. В. Булгарин.
2032. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, №4 (ценз. разр. около 30/111)
отд. VI, стр. 53—54). Без подписи.
Отзыв Белинского о первом выпуске «Литературного калейдо-
скопа» см. в п. т., № 46.
43 Белинский, т. VIII
67S
2051. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, № 4 (ценз. разр. около 30/1II),
отд. VI, стр. 54—55. Без подписи.
2061. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIII, №4 (ценз. разр. около 30/III),
отд. VI, стр. 88—94. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 430—438, примеч. 56).
2081. «Эконом. Хозяйственная общеполезная библиотека» — ежене-
дельный журнал, издававшийся с 1841 по 1853 г. И. П. Песоцким,
а затем 10. А. Юнгмейстером сперва выходил под редакцией Ф. В.
Булгарина, а впоследствии — Вл. Бурнашева.
2082. Повидимому, описка: басни «Мышонок в беде» у И. А. Крылова нет.
Надо: «Крестьянин в беде».
2101. Очевидно, имеется в виду повесть М. П. Погодина «Преступница»,
которая первоначально была напечатана в «Моск. вестнике» (1830,
№ 1, стр. И—41), затем вошла во вторую часть «Повестей» Пого-
дина, изданных в 1832 г.
2141. Цитата из стихотворения Н. М. Карамзина «Опытная Соломонова
мудрость».
2142. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 5 (ценз. разр. 30/IV),
отд. VI, стр. 1—6. Без подписи.
Отзывы Белинского о других выпусках «Молодика» поме-
щены в ИАН, т. VII, № 19 и н. т., №№ 15 и 19.
2161. В образе альманашника, набросанном Белинским, отражены черты
главным образом О. М. Сомова (1793—1883), который принимал
участие более чем в тридцати альманахах 20-х—30-х годов, сам изда-
вал сначала вместе с А. А. Дельвигом, а затем единолично альманах
«Сев. цветы» (с 1827 по 1832 г.) и написал очерк «О романтической
поэзии. Опыт в трех частях» (СПб., 1823). Тип альманашника на-
бросан был и Пушкиным (см. ПссП, т. XI, стр. 133—138, статья
«Альманашник»).
2162. Альманах «Утренняя заря» выходил в течение пяти лет~(1839—
1843). Издателем его был В. А. Владиславлев. Белинский не раз писал
об «Утренней заре» (см. ИАН, т. III, №№ 18 и 127; т. IV, № 79 и
т. VI, № 98).
2171. Более подробно на вопросе о гонораре Белинский остановился
в статье «О критике и литературных мнениях „Московского наблю-
дателя"» (ИАН, т. И, № 32).
2172. «Соловей Будимирович»—псевдоним молодого Н. Ф. Щербины,
который напечатал в том же номере «Молодика» ряд стихотворений
под псевдонимами Фата Моргана***, а также и под своим соб-
ственным именем.
217 3. «С. Д.» — псевдоним С. Ф. Дурова.
2191. Заглавие стихотворения в позднейших изданиях: «Кн. Голицыной.
Посылая ей оду „Вольность"». Обращено к княгине Евдокии Иванов-
не Голицыной. Дата стихотворения: 1817 г. Пятый стих в поздней-
ших изданиях читается так: «Но вас я вижу, вам внимаю...»
(см. ПссП, т. II, ч. 1, стр. 56).
220х. В шестом стихе в журнальном тексте вместо «крик» напечатано
«слух» (опечатка).
674
2202. Стихотворение «Слепец, страданьем вдохновенный» обращено к
Анне Григорьевне Хомутовой, двоюродной сестре и другу молодости
поэта-слепца И. И. Козлова, с которым она встретилась после долгой
разлуки, когда последний уже лежал, разбитый параличом.
Под впечатлением этой встречи, о которой он узнал от А. Г. Хо-
мутовой или самого И. И. Козлова, Лермонтов и написал свое сти-
хотворение.
221х. Княгиня Софья Алексеевна Голицына, урожденная Корсакова,
была женой харьковского предводителя дворянства князя В. П. Го-
лицына, на средства которого издавался «Молодик» [(«Переписка
Я. К. Грота с П. А. Плетневым», т. II, стр. 182).
2212. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 5 (ценз, разр.] 30/1V),
отд. VI, стр. 9—10. Без подписи.
2213. Цитата из стихотворения^. А. Жуковского «На кончину королевы
Виртембергской».
2221. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 5 (ценз. разр. 30/1V), отд. VI,
стр. 10. Без подписи.
2231. Водевиль «Булочная», по словам А. Вольфа, «чуть не попался
под секвестр цензуры. Слух о запрещении, конечно, способствовал
успеху пьесы... Разговор и куплеты были все наполнены каламбурами.
Мартынов создал уморительнейший тип булочного подмастерья...
Автор прекрасно сыграл петербургского немца». В сезон 1843/44 г.
пьеса шла 28 раз и в сезон 1844/45 г.—24 раза (см. А. Вольф, «Хро-
ника петербургских театров», СПб., 1877, ч. I, стр. 104—105;
ч. II, стр. 96 и 108).
2232. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 5 (ценз. разр. 30/IV), отд. VI,
стр. И—13. Без подписи.
2251. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 5 (ценз. разр. 30/IV), отд. VI,
стр. 14—15.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спири-
доновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 438—439, примеч. 57).
2261. Белинский часто писал оо этом труде Ф. Лоренца (см. И АН,
тт. V, VI, IX и X).
2262. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV,l № 5 (ценз. разр. 30/1V),
отд. VI, 'стр. 50—52. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 440—443, примеч. 58).
226 3.« Отзыв Белинского о первом пятке «Воскресных посиделок»
см. в н. т., № 48.
229!. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 6 (ценз. разр. ок ло 30/V),
отд. VI, стр. 57—67. Без подписи.
2292. И. Е. Бецкий, издатель украинского литературного сборника
«Молодик» (см. ИАН, тт. VII и VIII).
2301.) Цитата из стихотворения Е. А. Баратынского «На смерть Гёте».
241!. Эпиграмма П. А. Вяземского на С. С. Боброва.
2431. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, "№ 6 (ценз. разр. около 30'V).
отд. VI, стр. 75—76. Без подписи.
244!. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 6 (ценз. разр. около 30/V;,
отд. VI, стр. 76—77. Без подписи.
2442. Белинский, вместо обычно употребляемого им термина «ложно-
классицизм», в настоящей и в ряде последующих рецензий говорит
просто «классицизм».
2443. Из оды Ломоносова «Утреннее размышление о божием величе-
стве».
2451. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 6 (ценз. разр. около 30/V),
отд. VI, стр. 77. Без подписи.
2471. «отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 6 (ценз. разр. около 30/V),
отд. VI, стр. 93—94. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 443—444, примеч. 59).
2472. Отзывы Белинского о «Сельских беседах» и первых двух пятках
«Воскресных посиделок» вошли также в VI и VII томы ИАН.
2473. Цитата из басни Крылова «Пустынник и Медведь».
2481. «Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 6 (ценз. разр. около 30/V),
отд. VI, стр. 94—97. Без подписи.
248а . Белинский, чтобы нанести «Москвитянину» более жестокий удар,
постоянно отождествлял его с «Маяком».
249!. Отзыв о повести «Градской глава» Белинский дал в рецензии на
IV том «Сказки за сказкой» (н. т., № 31).
2492. См. ИАН, т. VII, № 26.
250х. В этом большом абзаце Белинский имел в виду главным образом
Н. А. Полевого и самого себя. Действительно, в период издания
«Моск. телеграфа» П. А. Полевой был «глашатаем умственного движе-
ния вперед», но после запрещения его журнала оказался в лагере
«опереженных» людей и вместе с Булгариным, Гречем, Сенковским,
Шевыревым и другими мракобесами ополчился против опередившего
его Белинского, осыпая его той бранью, какой в свое время осыпали
и его «опереженные им люди».
251х. Н. А. Полевой содержание драмы «Смерть или честь» взял из по-
вести Мишеля Массона «Le grain de sable». Эта пьеса вошла в чет-
вертую часть «Драматических сочинений и переводов» Н. А. Полевого,
которой Белинский посвятил особую рецензию (см. ИАН, т. VII,
№ 5).
2521. «Отеч. записки» 1844, т. XXXV, № 8 (ценз. разр. 25/VII),
отд.VI, стр. 49. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спири-
доновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 155, примеч. 1151).
2522. Отзывы Белинского о первых двух выпусках «Сочинений Гёте»,
изданных «молодыми людьми», вошли в VI том ИАН (№№ 7 и 29).
2523. «Отеч. записки» 1844, т. XXXV, № 8 (ценз. разр. 25/VII),
отд. VI, стр. 72—75. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спири-
доновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 159—162, примеч. 1154).
2561. О русской орфографии и русском алфавите Белинский «еще больше
и сильнее» сказал в статье о брошюре К. М. Кодинского «Упрощение
русской грамматики» (ИАН, т. IX, № 73).
676
2562. «Отеч. записки» 1844, т. XXXV, № 8 (ценз. разр. 25/VII),
отд. VI, стр. 81—82. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 155—156, примеч. 1152).
2563. Отзыв Белинского об этой книге см. в н. т., № 45.
2571. Из стихотворения Т. Шевченко «Н. Маркевичу».
2581. «Отеч. записки» 1844, т. XXXV, № 8 (ценз. разр. 25/VII),
отд. VI, стр. 83—85. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 156—159, примеч. 1153).
259х. Среди романтических поэтов, воспевавших в своих стихотворениях
«золотую лень, бражничество студентов, ухарские попойки усачей»,
наибольшей популярностью в 20—30-х годах прошлого столетия
пользовался Н. М. Языков, которого главным образом и имеет
в виду Белинский.
2592. «Сельское чтение» — сборники для народного чтения, издававшиеся
В. Ф. Одоевским и А. П. Заблоцким. Рецензии Белинского на эти
сборники вошли в VI, VIII, IX и X томы И АН. Отзыв его о «Повести
о приключении английского милорда Георга...» вошел в III том
ИАН (№ 72).
260г. В первый раз «Народные славянские рассказы» были изданы
И. П. Боричевским в 1840 г. под заглавием: «Повести и предания
народов славянского племени». Белинский тогда же посвятил им
! особую рецензию (см. ИАН, т. IV, № 31).
260 2. Источник цитаты не установлен.
261 *. Имеется в виду «Старинная сказка об Иванушке-дурачке, расска-
занная московским купчиною Николаем Полевым»; отзыв о ней
см. в н. т., № 60.
2821. «Отеч. записки» 1844, т. XXXV, № 8 (ценз. разр. 25/VII),
отд. VI, стр. 86. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. iC. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 444—445, примеч. 60).
2631. «Литер, газета» 1844, 17/VIII, № 32, стр. 543. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 162—166, примеч. 1155).
264г. Цитата из анонимного водевиля «Сей и оный» (см. А. 'Воль ф.
Хроника петербургских театров, ч. 1, стр. 77).
2642. Приведенные в начале рецензии соображения о переводах были
высказаны О. И. Сенковским в отзыве о полном переводе «Гамлета»,
сделанном А. И. Кронебергом. Оттуда же взята и последующая
цитата о переводе поэтического произведения как о деле, «противном
логике, природе и физической возможности», которую Белинский
с явной иронией повторяет несколько раз (см. «Библ. для чтения»
1844, т. LXV, отд. VI, стр. 33—37).
264\ Белинский еще в статье о Марлинском, написанной в 1840 г., на-
звал Н. И. Гнедича как переводчика «Илиады» «бессмертным» (ИАН,
т. IV, стр. 26), а в статье «Русская литература в 1841 году» он писал
о нем: «Этот человек у нас доселе не понят и не оценен по недостатку
в нашем обществе ученого образования. Перевод „Илиады" — эпоха
в нашей литературе» (ИАН, т. V, стр. 553). И в данном случае Белин-
677
ский полемизирует с О. И. Сенковским, который в том же 1841 г.,
когда критик так восторженно говорил о Гнедиче, находил, что
«бедный Гнедич убил всю жизнь свою на усердное коверканье „Или-
ады" во всех возможных отношениях» («Библ. для чтения» 1841,
т. XLV, отд. VI, стр. 37).
265!. Начиная с 1840 г. Белинский много раз критиковал сделанный
Н. А. Полевым перевод «Гамлета» Шекспира. Наиболее подробно
он разобрал его с отрицательной стороны в 1840 г. в фецензии на
«Репертуар русского театра» (ИАН, т. IV, № 21).
2652. Этими людьми были И. Я. и А. И. Кронеберги. Это хорошо знал
Белинский, потому что с И. Я. Кронебергом он даже имел переписку
по поводу принадлежащего Н. А. Полевому перевода «Гамлета»
(см. н. т., примеч. 1922).
2653. См. я. т., № 60.
2654. Останавливаясь на полемике Кронебергов с Н. А. Полевым по по-
воду перевода последним «Гамлета», Белинский повторяет то, что
говорил на эту тему в своей первой рецензии на перевод «Гамлета».
При этом допущена фактическая ошибка: статья А. И. Кронеберга
о переводе Н. А. Полевого была напечатана не в «Литер, прибавле-
ниях», а в «Литер, газете» за 1840 г. (см. н. т., примеч. 1901).
269х. Эти стихи в переводе Н. А. Полевого читаются так:
Быть ей верным страшно клялся,
Обманул и — разлюбил.
2701. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVI,; № 9 (ценз. разр. 30/VIII),
отд. V, стр. 1—19. Без подписи.
Принадлежность статьи Белинскому установлена В. С. Спири-
доновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 446—470, примеч. 62).
«Руководство к познанию древней истории» С. Н. Смарагдова
сразу же после выхода в свет, в 1840 г., встретило довольно умерен-
ный, но в целом благожелательный отзыв Белинского (см. ИАН,
т. IV, № 52). О второй книге того же автора, «Руководстве к познанию
средней истории», критик писал в 1841 г. как об учебнике, «лучше
какого пока и требовать нельзя» (см. ИАН, т. V, № 51). Совсем иная
оценка была дана Белинским новой книге С. Н. Смарагдова— «Руковод-
ству к познанию новой истории», которому посвящена настоящая
статья. Критик не только пришел к убеждению, что «новая история
г, Смарагдова далеко не удовлетворяет требованиям хорошего учеб-
ника», но также и к мысли, что автор должен вообще уничтожить свою
книгу и вместо нее «написать совершенно новую» (н. т., стр. 288
и 293).
В настоящей статье Белинский указывает лишь на некоторые
слабые стороны новой книги Смарагдова. Автор «руководства» по-
шел «по избитой колее» и за сухим перечнем войн и договоров не
увидел того, что составляет жизнь и историю народов, не осветил
передовых общественных движений, в частности — истории Воз-
рождения; даже в самом построении «Руководства», по мнению кри-
тика, отразились устаревшие взгляды автора на историческую науку:
так, например, на изложение французской буржуазной революции
1789 г. и событий, за нею последовавших, автор рецензируемой книги
отвел ничтожно малое место (ср. н. т., стр. 288—289). Произволь-
ное истолкование Смарагдовым исторических событий, сочувственное
изображение им реакционных деятелей, в частности — герцога Бра-
уншвейгского, требовавшего в 1792 г. жестокой расправы с рево-
678
люционным Парижем, находит в статье резкое осуждение (см. н. т.,
стр. 293).
Получивший в 1840 г. должность адъюнкт-профессора Але-
ксандровского лицея, С. Н. Смарагдов в 1840-е годы становится
ревностным слугою самодержавия. В «Руководстве к познанию
новой истории» он открыто выражал свою ненависть к демократи-
ческим и революционным движениям, глумился над энциклопедиста-
ми, называя их взгляды «философией отчаянья и разврата»
(стр. 410).
Белинскому удалось показать в настоящей статье полную науч-
ную несостоятельность нового учебника Смарагдова. Соображения
цензурного характера лишили, однако, критика возможности выска-
заться в статье о рецензируемой книге с полной откровенностью. Неко-
торые из высказанных здесь в самой общей форме положений Белин-
ский разъяснил в других статьях и рецензиях. Так, например, в ре-
цензии на книгу Капфига «Людовик XV и французское общество
XVIII столетия» (н. т., № 111) критик смело взял под защиту фран-
цузских энциклопедистов от нападок реакционных историков, подоб-
ных Капфигу и Смарагдову.
Помимо оценки рецензируемого издания, в настоящей статье
Белинский дал развернутое изложение теоретических основ собствен-
ных исторических взглядов.
Отрицая научный характер за историографическими трудами,
в которых события и факты искажаются в угоду заранее изобретен-
ным концепциям, критик выступает вместе с тем против начетниче-
ства и эмпиризма, эклектизма и скептицизма в историографии, тре-
буя от историка следования научному методу в познании историче-
ских явлений, раскрытия закономерностей общественного развития.
К моменту написания настоящей статьи Белинский сделал огром-
ный шаг от философского идеализма 1830-х годов к материализму.
Будучи диалектиком, Белинский поднялся выше созерцательного,
метафизического материализма, хотя и не смог вследствие отстало-
сти экономических и политических условий русской 'жизни 1840-х
годов распространить материализм на познание явлений общественной
жизни, прийти к историческому материализму.
Тем большее значение и ценность приобретает высказанное в на-
стоящей статье утверждение, что «исходный пункт нравственного
совершенства есть прежде всего материальная потребность» (н. т.,
стр. 287) и другие аналогичные им догадки критика, заключающие
в себе элементы материалистического взгляда на историю.
Статья отражает глубокое понимание Белинским роли народных
масс в общественном развитии, равно как и повышенный интерес кри-
тика к фактам классовой борьбы и демократическим и революцион-
ным движениям прошлого, в частности к событиям французской
буржуазной революции 1789 г.
Исходя из убеждения, что современное ему общество переживает
эпоху «всеобщего разложения элементов» и «отрицания старых начал»
(н. т., стр. 284), Белинский провозглашает неизбежность наступления,
в силу действия закона исторического прогресса, нового, социали-
стического общественного устройства. Вопрос об источниках истори-
ческого прогресса и причинах возникновения социалистического
общества решался Белинским идеалистически, но с позиций револю-
ционного демократизма, признававшего необходимость насильствен-
ного уничтожения крепостнического и эксплуататорского строя.
Критическое отношение к философскому идеализму, материали-
стические и атеистические взгляды Белинского в период 1844—1848 гг.
679
подтверждаются многочисленными свидетельствами (см., например,
ИАН, т. VII, стр. 49 и ел.; т. XII, письмо Белинского к А. И. Гер-
цену от 26/1 1846 г. и т. д.). Тем не менее, и в настоящей статье
критик нередко пользуется идеалистической терминологией: «Прови-
дение ведет человечество к совершенству» (н. т., стр. 281); «Дух божий
ведет и движет дух человеческий к его цели» (н. т., стр. 284) "и т. д. Сле-
дует, однако, отличать элементы действительно идеалистического по-
нимания исторических явлений у Белинского от его идеалистической
терминологии, которая во многих высказываниях критика имела
пережиточное и условное значение, а в некоторых случаях являлась
лишь формой эзоповской речи.
2702. Имеется в виду Т. Ы. Грановский, который в рецензии, поме-
щенной в «Москвитянине» (1841, ч. VI, № 12, стр. 428—432), отме-
тил ряд существенных недочетов в «Руководстве к познанию сред-
ней истории» С. Н. Смарагдова.
271 *. Свои воззрения на историю как на «современную науку» Белинский
пространно излагал в статье 1842 г. о «Руководстве к всеобщей исто-
рии» Фридриха Лоренца (ИАН, т. VI, № 13) и в статье 1843 г. об
«Истории Малороссии» Н. А. Маркевича (ИАН, т. VII, № 12).
277х. Здесь Белинский имеет в виду представителей скептицизма в фи-
лософии и историографии, в частности О. И. Сенковского (см. ИАН,
т. VI, стр. 331).
2781. Cogito, ergo sum (латин.) — мыслю, следовательно, существую,—
знаменитая формула, положенная в качестве самоочевидной истины
в основу системы декартовского рационализма.
2782. Непосредственный источник приведенной цитаты установить не уда-
лось, j Ср. следующее место из «Науки логики» Гегеля: «Определе-
нием человека служит мыслящий разум; мышление вообще есть его
простая определенность, ею он отличается от животного; он есть
мышление в себе, поскольку оно отличается также и от его бытия-
для-другого, от его собственной природности и чувственности, кото-
рыми он непосредственно связан с другим» (Гегель. Сочинения.
Том V, М., 1937, стр. 118).
2783. Белинский имеет в виду славянофилов, выступавших против вве-
дения в русский язык понятий и слов, выработанных школой немец-
кой классической философии (ср. также ИАН, т. VI, стр. 427).
279г. Как здесь, так и в других местах статьи Белинский в завуали-
рованной форме высказывает мысль о неизбежном наступлении но-
вого, социалистического общественного устройства.
280х. Белинский имеет в виду книгу Боссюэ «Рассуждение о всеобщей
истории» («Discours sur l'Histoire universelle», Paris, 1681). В этом
труде впервые была высказана мысль о закономерности (в теоло-
гическом ее понимании) процесса развития человеческого общества.
В 1761—1762 гг. «Рассуждение о всеобщей истории» Боссюэ вышло
в переводе-на русский язык (2-е изд., 1774).
2802. Белинский имеет в виду следующие издания: Karl von R о t t e с k.
Allgemeine Geschichte (тт. 1—9, 1813—1818); Fr. Schlosser.
Weltgeschichte in zusammenhangonder Erzahlung, (тт. 1—9, 1817—
1841) и его же Universalhistorische Ubersicht der Geschichte der Alten
Welt und ihrer Kultur (тт. 1—3, 1826—1835).
2811. «Одна преплохая история» В. Скотта — его сочинение «Life of
Napoleon Bonaparte» (1827). См. также: ИАН, т. II, стр. 158; т. VI,
стр. 33; т. VII, стр. 52.
680
2812. Имеется в виду О. И. Сенковский. См. ИАН, т. VI, стр. 90 и 453.
281 3. ф. Гизо впервые высказал эту мысль в труде: «О правительстве
во Франции после Реставрации и о современном министерстве» (Du
gouvernement de la France depuis la Restauration, et du ministere
actuel», Paris, 1820). Об отношении В. Скотта к Ф. Гизо см. ИАН,
т. VI, примеч. 278х.
283х. Выражение, заимствованное из Библии. В письме к Н. А. Бакуни-
ну от 28/XI 1842 г. Белинский писал: «Читали ли вы когда Ветхий
завет, думали ль вы о значении юдаизма? Знаете ли вы, что такое
ревность по господе, снедающая человека?» (ИАН, т. XII).
286х. Об отношении Белинского к «пустым идеалистам», с одной стороны,
и «пошлым утилитаристам» — с другой, см. в ИАН, т. II,. примеч.
2571; т. III, примеч. 1012, 1241 и 1901; т. IV, № 3 и т. VI, стр. 96,
447, 469, 677 и др.
289г. Придавая огромное значение разработке вопросов новой истории,
критик в статье об «Истории Малороссии» Н. А. Маркевича с иро-
нией отзывался о воображаемом историке, пренебрегающем за счет
древностей новой историей и создающем в результате этого труд,
напоминающий «чудище с огромною головою, непомерными плечами
и маленьким, с грецкий орех величиною, брюшком» (ИАН, т. VII,
стр. 55).
289 2. Эта мысль была высказана критиком впервые в его статье 1842 г.
о «Руководстве к всеобщей истории». Фр. Лоренца (см. ИАН, т. VI,
стр. 101). Эту же мысль Белинский подробно излагал и в статье
1843 г. об «Истории Малороссии» Н. А. Маркевича (см. ИАН, т. VII,
стр. 52).
291 х. В письме к В. П. Боткину от 8/IX 1841 г. критик писал: «В истории
мои герои — разрушители старого — Лютер, Вольтер, энциклопе-
дисты, террористы, Байрон...» (ИАН, т. XII).
292х. Точное название произведения: «Epistolae obscurorum virorum»;
французский перевод его издавался под названием: «Lettres <Thom-
ines obscurs»; французским названием памятника, вероятно, и объяс-
няется допущенная здесь Белинским описка (Litter ае, вместо:
Epistolae).
2922. «Письма темных людей» (1515—1517) — анонимно изданный памф-
лет, важнейший литературный памятник немецкого гуманизма.
Ульрих фон Гуттен был не единственным, хотя и одним из основ-
ных его авторов.
293х. Герцог! Вильгельм Фердинанд Брауншвсйгский, главнокомандую-
щий войсками 1-й европейской (австро-ирусской) коалиции против
революционной Франции; 20 сентября 1792 г. потерпел жестокое по-
ражение в битве при Вальми. Был смертельно ранен в битве при
Ауэрштедте (1806), где находившаяся под его командованием прус-
ская армия была также жестоко разгромлена армией Наполеона.
2941. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVI, № 9 (ценз. разр. 30/VIII),
отд. VI, стр. 1—2. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 445—446, примеч. 61).
2951. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVI, №9 (ценз. разр. 30/VIII),
отд. VI, стр. 14. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 166—167, примеч. 1156).
681
2952. Отзывы Белинского о других книжках и изданиях «Сельского
чтения» помещены в VI, VIII, IX и X тома'х ИАН.
2953. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVI, № 9 (ценз, разр., 30/VIII),
отд. VI, стр. 14. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена .В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 470, примеч. 63).
2954. Отзывы Белинского о предыдущих четырех пятках «Воскресных
посиделок» вошли в н. т. (№№ 48, 54, 59 и 65).
2955. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVI, № 9 (ценз. разр. 30/VIII),
отд. VI, стр. 15—16. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 167, примеч. 1157).
295е. См. н. т., № 67, примеч. 2701.
2971. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVI, № 10 (ценз. разр. 25/IX),
отд. V, стр. 37—54. Без подписи.
В статьях и рецензиях Белинского 1830-х — начала 1840-х
годов творчество В. Ф. Одоевского получало неоднократно чрезвы-
чайно положительную оценку (см. ИАН, т. I, стр. 97, 275—276; т. III,
стр. 188; т. IV, стр. 344 и т. д.). Гораздо более сложным выглядит отно-
шение Белинского к Одоевскому в момент написания настоящей статьи.
Разделявший в свои молодые годы передовые идеи времени, тесно
связанный с кругом декабристов, В. Ф. Одоевский после поражения
декабрьского восстания 1825 г. постепенно утрачивает свои связи с
передовой общественной мыслью и становится на позиции весьма уме-
ренного либерализма. К середине 1840-х годов различия между
общественно-политическими и эстетическими взглядами Белинского,
с одной стороны, и ^Одоевского—с^ другой, обозначились с полной
отчетливостью.
Связанный отношениями дружоы с А. А. Краевским, В. Ф. Одо-
евский не только поддерживал «Отеч. записки» материально, но
и отстаивал (в отдельных случаях) интересы журнала перед цензу-
рой (см. письма А. А. Краевского и А. В. Никитенко в архиве по-
следнего в Институте русской литературы (Пушкинский Дом)
АН СССР; шифр: 18.566: CXXIII б. 1). Повидимому, В.Ф.Одоев-
ский был одним из тех «людей важных», которых, считаясь с их
заслугами, а также с мнением Краевского, Белинский вынужден
был «щадить» на страницах «Отеч. записок» (см. ИАН, т. XII,
письмо к А. И. Герцену от 6/IV 1846 г.). Настоящая статья написана
в духе уважения к заслугам Одоевского перед русской литературой,
что, однако, не помешало Белинскому выразить свое отношение
к писателю во всей его сложности.
Указывая на значительность и самобытность таланта Одоевского,
на правдивое изображение важнейших сторон русской жизни в таких
произведениях, как «Бригадир», «Бал», «Насмешка мертвеца»,
«Княжна Мими» и др., равно как и на значение (в прошлом) высту-
плений Одоевского против представителей продажной литературы
и журналистики, Сенковского, Булгарина и Греча, Белинский вме-
сте с тем видел в творчестве Одоевского и то, что было в нем
«ниже идей современных» (ср. н. т., № 68): сочувствие славяно-
фильству, слабость связей с передовой действительностью, наличие
книжных влияний и, в частности, подражания слабым сторонам
творчества Гофмана. Белинский страстно защищал Одоевского от
несправедливых нападок «критических акробатов» и вместе с тем
с горечью констатировал ослабление в творчестве писателя действен-
ных элементов, особенно обнажившееся с тех пор, когда тот. «реши-
682
тельно начал уклоняться от своего прежнего направления в пользу
какого-то странного фантазма» (стр. 310).
В. Ф. Одоевский выступил с резкими возражениями против
настоящей статьи в специальном письме, адресованном А. А. Краев-
скому. Фактически адресатом названного письма был Белинский,
но так как статья критика была анонимной и с формальной точки зре-
ния принадлежала редакции, то соблюдавший форму Одоевский вы-
нужден был возражать в своем письме Белинскому, не называя его
по имени.
Одоевский хорошо понял, что основной упрек Белинского отно-
сился не к форме, а к содержанию его произведений. «Форма,—отвечал
Одоевский,— дело второстепенное; она изменилась у меня по упреку
Пушкина о том, что в моих прежних произведениях слишком видна
моя личность; я стараюсь быть более пластическим — вот и все;
но заключать отсюда о примирении с пошлостью жизни — мысль
неосновательная».
Жалуясь на то, что автор статьи «жестоко не понял» ни его лич-
ности, ни его творчества, Одоевский отказывался в своем письме
признать правильность выдвинутых Белинским требований., счи-
тая их результатом «странного оптического обмана».
Превратно поняв отстаиваемую Белинским идею сближения пи-
сателя с передовой действительностью, как требование творить
вопреки собственным убеждениям, Одоевский настаивал на том,
что в творчестве писателя «всё должно быть свободно и истекать из
внутренности души».
Заключительные строки письма ярко подчеркивали принципи-
альный характер расхождений во взглядах между Одоевским
и Белинским.
«Терпимость, господа, терпимость!— пока мы ходим с завязан-
ными глазами. Она пригодится некогда и для вас, ибо, помяните
мое слово,— если вы и не приблизитесь к моим убеждениям, то всё-
таки перемените те, которые теперь вами овладели; невозможно, что-
бы вы, наконец, не заметили вашего оптического обмана» (Гос. Публ.
библиотека им М. Е. Салтыкова-Щедрина. Архив А. А. Краевского.
Б. № 24. а).
Отзыв о рассказе Одоевского «Сиротинка» (ИАН, т. IX, стр. 35),
рецензия на третий выпуск редактируемого Одоевским «Сельского
чтения» (ИАН, т. IX, № 59), в которой Белинский с негодованием пи-
сал о «нравственных» рассказах этого издания, проповедовав-
ших лицемерную буржуазную мораль и идеализировавших бедность
для бедняков, а также письмо критика к В. П. Боткину от 22/1V1847 г.,
в котором в связи с Н. А. Мельгуновым говорилось: «Он примиритель:
московский Одоевский» (ИАН, т. XII), дают основание полагать, что
в последние годы жизни Белинского его расхождения с В. Ф. Одоев-
ским стали еще более глубокими.
2972. Начало литературной деятельности В. Ф. Одоевского относится
к 1820 г. (см. его «Отрывок из Лабрюйера» в альманахе «Каллиопа»,
ч. IV, М., 1820, стр. 226—230); с 1821 г. Одоевский становится одним
из деятельнейших сотрудников «Вестника Европы».
299х. М. В. Ломоносов умер на 54-м году жизни (8/19. XI. 1711 —
—4/15. IV. 1705).
299 2. «Недоросль» был закончен в начале 1782 г. После этого Фонвизиным
были написаны такие произведения, как: «Несколько вопросов...»,
«Опыт российского сословника», «Челобитная российской Минерве
683
от российских писателей», «Поучение, грворенное в Духов день
иереем Василием в селе П.», повесть «Каллисфен», статьи для журнала
«Друг честных людей, или Стародум», комедия «Выбор гувернера»
и др. Многие из этих произведений были написаны уже после того,
как Фонвизин был поражен параличом (29/VIII 1785).
299 3. Белинскому было хорошо известно, что А. И. Полежаев пал жерт-
вою режима Николая I, а не «избытка собственных сил», однако ска-
зать об этом открыто критик не мог по цензурным условиям.
3001. Альманах «Мнемозина» (1824—1825) выходил под редакцией
В. К. Кюхельбекера и В. Ф. Одоевского, Повесть «Элладий. Кар-
тина из светской жизни» была напечатана во второй части альма-
наха за 1824 г. (стр. 94—135).
3051. Это автобиографическое признание критика об увлечении произ-
ведениями В. Ф. Одоевского относится ко времени, когда «еще не
было „Московского телеграфа"», т. е. —до 1825 г., другими сло-
вами—ко времени пребывания Белинского в Чембарском училище.
308х. Ср. с оценкой Белинским дидактической поэзии в других его
статьях (ИАН, т. I, стр. 368; т. V, стр. 63—66 и др.).
3082. Белинский имеет в виду стихотворение Пушкина «Поэт и толпа»,
впервые напечатанное под заглавием «Чернь». Ср. ИАН, т. IV,
стр. 482, 496 и 499.
3083. См. ИАН, т. IV, стр. 522, а также т. VI, стр. 91.
311х. Ср." оценку «Города без имени» как «прекрасного произведения»
в статье 1839 г. «Русские журналы» (ИАН, т. III, стр. 124).
3141. Сантоны (испан., от santon — святоша) — мусульманская религиоз-
ная секта, члены которой проповедуют аскетический образ жизни
и отличаются фанатизмом своих убеждений.
3142. Ср. с оценкой этой же повести в письме Белинского к В. П. Бот-
кину от 22/1 1841 г.: «„Саламандра" Одоевского — дрянь мнимо
фантастическая» (ИАН, т. XII).
3161. В начале 40-х годов еще не вышел из употребления термин «сла-
вянофилы» в старом смысле, т. е. для обозначения последователей
A. С. Шишкова. В старом смысле этот термин неоднократно употреб-
лялся Белинским в статьях 1842—1843 гг. (ср. ИАН, т. VI, №№ 64,
73, 106, 108). С термином «славянофилы» в смысле названия
общественно-политической группировки, сформировавшейся в на-
чале 40-х годов, мы впервые встречаемся в «Дневнике» А. И. Герцена
под 29 июля 1842 г. (ПссГ, т. III, стр. 34) и в письме Белинского к
B. П. Боткину от 9—10/ХП того же года (ИАН,т. XII). Печатно термин
«славянофилы» в новом смысле Белинский употребил впервые
в статье «Русская литература в 1843 году» (н. т., стр. 72). В настоящей
статье он употреблен во второй раз, и, очевидно, как необычный еще
термин, взят здесь в кавычки.
3171. Ср. ИАН, т. VI, стр. 469—470.
3181. Совершивший эволюцию в сторону неприкрытой философии мис-
тицизма, Фридрих Вильгельм Шеллинг в ноябре 1841 г., после долго-
го перерыва, снова начал вести курс лекций по философии в Бер-
линском университете, куда он был приглашен прусским королем
Фридрихом Вильгельмом с целью борьбы с младогегельянством.
В этот период жизни Шеллинг создает свою реакционно-мисти-
ческую «философию откровения». Последняя была подвергнута унич-
684
тожающей критике в статье молодого Ф. Энгельса «Шеллинг и откро-
вение» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. II, стр. 114—
166). Уместно отметить, что содержание названной работы Ф. Энгельса
без ссылки на источник было обстоятельно изложено в статье
B. П. Боткина о немецкой литературе, напечатанной в № 1 «Отеч.
записок» за 1843 г. Начатый Шеллингом курс лекций слушали
М. Н. Катков и М. А. Бакунин, бывшие тогда за границей. Первая
лекция Шеллинга в изложении М. Н. Каткова была напечатана
в «Отеч. записках» (1842, т. XX, № 2, отд. VIII, стр. 65—70). На пол-
ную несостоятельность и реакционный характер «философии откро-
вения» Шеллинга Белинский указывал неоднократно в своих пись-
мах и статьях. См., например, письмо критика к Н. А. Бакунину
от 7'XIj 1842 г.; письмо к П. Н. Кудрявцеву от 15/V 1846 г.;
письмо к" В. П. Боткину от 17/Н 1847 г. (ИАН, т. XII).
3182. «Первый заслонил» Шеллинга Гегель, скончавшийся 14 ноября
1831 г., а затем Фейербах и так называемые младогегельянцы. Не
исключена возможность, что под «новым поколением», «далеко обо-
гнавшим» Гегеля, Белинский подразумевал Маркса и Энгельса.
К такому выводу Белинский мог прийти под влиянием статей Маркса
«К еврейскому вопросу» и «К критике гегелевской философии
права» и статьи Энгельса «Очерки критики политической экономии»,
напечатанных в первом и втором (двойном) выпуске «Немецко-фран-
цузских ежегодников», вышедшем в свет в феврале 1844 г., т. е. при-
близительно за семь с половиной месяцев до настоящей статьи Белин-
ского. Белинский был знаком с этими статьями, как это видно из
письма критика к А. И. Герцену от 26/1 1845 г. (ИАН, т. XII).
Названный выпуск «Немецко-французских ежегодников» хранится
в библиотеке Белинского, находящейся в составе библиотеки
И.С.Тургенева в Орле (см. «Литер, наследство», т. 55, стр. 568—572).
3191. Цитата из басни И. А. Крылова «Ларчик».
3192. Ср. ИАН, т. IV, стр. 414 и след.
320х. Господин Кивакель — герой сказки «Деревянный гость, или сказ-
ка об очнувшейся кукле и господине Кивакеле», вошедшей в «Пест-
рые сказки» В. Ф. Одоевского.
3202. Статья В. Ф. Одоевского «О вражде к просвещению» была направ-
лена главным образом против О. И. Сенковского и Ф. В. Булгарина.
3203. Под «квасным патриотом» подразумевался главным образом
C. П. Шевырев, который в начале 1841 г. посвятил «гниющему
Западу» огромную статью «Взгляд русского на образование Европы»
(см. также ИАН, т. IV, примеч. 4892).,
3204. Имеется в виду Сенковский (см. ИАН, т. VI, стр. 332).
321х. Под литерами «А, Б, В» подразумевались Н. И. Греч, Ф. В. Булга-
рин и О. И. Сенковский, которые «хвалились перед читателями»
и часто взаимно восхваляли друг друга. Так, Н. И. Греч в «Чте-
ниях о русском языке», вышедших в 1840 г., не постеснялся назвать
Ф. В. Булгарина родоначальником русского романа. Об этом с воз-
мущением писал В. Ф. Одоевский. в своей рецензии на книгу
11. И. Греча («Отеч. записки» 1840,' т. XII, № 9, отд. VI, стр. 17).
322х. Настоящая цитата из В. Ф. Одоевского имеет в виду «Библиоте-
ку для чтения» и ее редактора О. И. Сенковского. Ср.* ИАН, т. I,
примеч. 551.
685
323i. Подразумевается все тот же О, И. Сенковский, выступивший с от-
зывом о творчестве В. Ф. Одоевского в сгоём журнале («Библ. для
чтения» 1844, т. LXVI, отд. VI, стр. 1—9).
3241. <(0теч. записки» 1844, т. XXXVI, № 10 (ценз. разр. 25/IX),
отд. VI, стр. 66. Без подписи.
3251. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVI, № 10 (ценз. разр. 25/IX),
отд. VI, стр. 66—67. Без подписи.
3252. Главное лицо водевиля П. Каратыгина «Булочная, или Петербург-
ский немец» — И. И. Клейстер, обруселый немец, по профессии
булочник, говорящий ломаным русским языком.
3261. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVI, № 10 (ценз. разр. 25/IX),
отд. VI, стр. 75—76. Без подписи.
3262. Цитата из комической оперы Я. Княжнина «Сбитенщик» (д. 1,явл. 6).
3271. <<0теч. записки» 1844, т. XXXVI, № 10 (ценз. разр. 25/IX),
отд. VIII, стр. 95—99. Без подписи.
329!. «Некто г. Навроцкий» — С. Н. Навроцкий, сотрудник «Маяка»,
появившийся на литературной арене в начале 40-х годов, а затем
бесследно исчезнувший (см. ИАН, т. V, № 7).
3292. Автор «Настоящего ревизора» (1836 г.; комедия в 3-х действиях) —
кн. Дм. Цицианов.
3293. Автор комедии «Утро после бала Фамусова», скрывшийся под ли-
терой «В» со звездочкой, — М. И. Воскресенский, беллетрист
30—50-х годов (умер 12 декабря 1867 г.).
331!. «Севильский цирюльник»—комедия Пьера Огюстена Бомарше,
переведенная на русский язык В. А. Ушаковым.
3312. Перевод драмы Ф. Сулье «Наследство», сделанный Д. В. Гри-
горовичем, до сих пор не отмечался в биографии последнего.
3313. Очевидный намек на Н. А. Полевого, который переделывал повести
в драмы (ср. н. т., № 116).
3314. Белинский имеет в виду П. И. Свечина автора «Александроиды».
332!. «Матушка привратница, а дочка певица» — переводный водевиль
А, П. Толченова.
3331. «Матрос» — водевиль французских драматургов Соважа и Делюрье
в переводе на русский язык Д. Шепелева.
3332. М. С. Щепкин гастролировал на Александрийской сцене в Петер-
бурге с середины сентября по 15 ноября 1844 г.
3333. «Литер, газета» 1844, 12/Х, № 40, стр. 673—674. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 173, примеч. 1159).
3341. Рецензию на «Старинную сказку об Иванушке-дурачке», в которой
Белинский предсказывал, что за Н. А. Полевым «потянется с сказ-
ками целая вереница мелких литераторов и сочинителей», см.
в н. т., № 60.
3342. «Литер, газета» 1844, 26/Х, № 42, стр. 708—709. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 173—175, примеч. 1160).
686
3351... «Блонделевой Архитектурой» Семен Порошин назвал сочине-
ние французского архитектора Франсуа Блонделя «Новая манера
укрепления городов» (перевод с французского, М., 1711).
3352. «Никита Иванович» — Никита Иванович Панин.
336х. «Григорий Григорьевич» — Григорий Григорьевич Орлов.
3371. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № 11 (ценз. разр. 30/Х),
отд. VI, стр. 1—4. Без подписи.
3372. Ирония по адресу славянофилов; некоторые из них щеголяли тогда
на улицах Москвы в простонародных костюмах и в .шапках-мурмол-
ках.
3381. Об отношении Белинского к античности см. ИАН, т. VI, примеч. 3831.
3382. Под журналом, который потчевал «своих читателей действительно
детскими стихами», очевидно, подразумевался «Маяк».
3383. Под «другим журналом» Белинский подразумевал «Москвитя-
нина», который наряду со стихами М. А. Дмитриева, Ф. Глинки,
Авдотьи Глинки, отзывающимися «старческою дряхлостию», помещал
и стихи «даровитых, но юных поэтов», каковыми тогда были Апол-
лон Григорьев, А. А. Фет и др.
3384. Под «азиатскими сказками» подразумевается эпизод из индийской
поэмы «Махабхарата», под заглавием «Наль и Дамаянти» переве-
денной на русский язык В. А. Жуковским. См. н. т., № 80.
3401. Под «одним журналом» подразумевается «Библ. для чтения»,
которая в 1844 и 1845 гг. поместила на своих страницах 23 стихо-
творения Лермонтова. Во время написания настоящей рецензии Белин-
ский, очевидно, имел в руках только пятую книжку «Библ. для чте-
ния» за 1844 г., в которой были помещены только первые семь стихо-
творений Лермонтова.
3402. Под «известным русским литератором» подразумевался В. А. Сол-
логуб, который в двух книгах своего альманаха «Вчера и сегодня»,
вышедшего в 1845 и 1846 гг., напечатал 11 произведений Лермонтова.
3408. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № 11 (ценз. разр. 30/Х),
отд. VI, стр. 14—19. Без подписи.
344х. Цитата из «Надписи к портрету М. М. Хераскова» И. И. Дмитрие-
ва. Владимир — герой поэмы Хераскова «Владимир возрожденный»,
Иоанн Грозный — главное действующее лицо в поэме Хераскова
«Россияда».
345*. Обращение Белинского к книгоиздателям не осталось без отклика.
Его мысль была скоро осуществлена А. Ф. Смирдиным, приступив-
шим в 1846 г. к выпуску дешевых и компактных изданий сочинений
писателей XVIII в. Белинский не преминул воздать «честь и славу»
А. Ф. Смирдину за его добрый почин в рецензии на «Полное собрание
сочинений русских авторов» (ИАН, т. X).
347х. Свое мнение о значении В. А. Жуковского в русской литературе
Белинский наиболее обстоятельно высказал во второй статье о
Пушкине, напечатанной в № 9 «Отеч. записок» за 1843 г. (ИАН,
т. VII, стр. 167—222).
3472. Слухи о переводе «Одиссеи» были верны. В. А. Жуковский при-
нялся за перевод поэмы в январе 1842 г. и работал над ним более
семи лет. Перевод был закончен в апреле 1849 г. В. А. Жуковский но
687
знал греческого языка, и тем не менее в письме к наследнику от
29/1 1842 г. говорил, что принялся за перевод «„Одиссеи" Гомера
с оригинала», «с помощью знающего весьма хорошо греческий язык
профессора» (Соч. В. А. Жуковского, изд. 8-е. Под ред. П. А. Ефре-
мова, т. VI, СПб., 1885, стр. 430). Ив письме к П. А. Плетневу
от 1/VI 1845 г. В. А. Жуковский писал: «Моя Одиссея» будет моим
твердейшим памятником на Руси. Она, если не ошибаюсь, верна своему
греческому отцу Гомеру». Так характеризовал свой перевод В. А. Жу-
ковский и в ряде других писем к друзьям. Эти письма и породили,
конечно, слухи о том, что В. А. Жуковский «переводит теперь „Одис-
сею" с подлинника».
3481. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № И (ценз. разр. 30/Х),
отд. VI, стр. 19—28. Без подписи.
3501. О «Блонделевой Архитектуре» см. в н. т., примеч. 3351.
3511. «Григорий Григорьевич» — Орлов, фаворит Екатерины II.
3581. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № И (ценз. разр. 30/Х),
отд. VI, стр. 41—44. Без подписи.
3601. Автор цитируемого стихотворения — Александр «Пузиков.
362х. Автор анекдота — Флегонт Вальнев.
3622. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № 11 (ценз. разр. 30/Х),
отд. VI, стр. 46—50. Без подписи.
Принадлежность рецензии Белинскому установлена В. С. Спи-
ридоновым (см. ПссБ, т. XII, стр. 470—475, примеч. 64).
3623. Отзывы Белинского о первых пяти пятках «Воскресных посиделок»
см. в н. т., №№ 48, 54, 59, 65 и 70.
3671. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № 11J (ценз. разр. 30/Х),
отд. VIII, стр. 35—40. Без подписи.
3 691. Комедия «Дома ангел с женой, в людях смотрит сатаной» пере-
ведена с французского на русский язык П. С. Федоровым.
3701. «Филипп говорит монологи на манер какого-либо деревенского
священника».— Белинский иронизирует над пространными монологами
в повести Бальзака «Деревенский священник».
3702. «Слепой, или Две сестры»—водевиль Ансело, переведенный на
русский язык П. И. Степановым. Отзыв о нем Белинского поменян
в III томе ИАН (№ 24).
3703. Автор драмы «Сын степей» — В. Р. Зотов.
3711. Здесь обращает на себя внимание хвалебный отзыв Белинского
о В. А. Каратыгине, к которому раньше критик относился весьма
сурово (ср. ИАН, т. I, № 44; т. II, № 65; т. VII, № 26). Суровые
отзывы Белинского в названных статьях жестоко уязвили самолюбие
В. А. Каратыгина, и он тогда же сделал попытку высмеять критика
в комедии «Семейный суд», которая шла на петербургской сцене в
сезон 1838—39 г. (А. Вольф. Хроника петербургских театров,
СПб., 1877, ч. I, стр. 182; ч. II, стр. 53).
3712. «Несколько лет вперед...»—оригинальный водевиль П. Куликова.
372*. Автор шутки-водевиля «Шутка на полчаса» — В. В. Самойлов.
3722. Комедии Мольера «Школа женщин» (в тексте Бслипского «Школа
жен») и «Тартюф» шли на сцене в 40-х годах еще в переводе Н. Хмель-
ницкого.
688
373 *. «Модная лавка»— комедия И. А. Крылова; «Два отца и два купца» —
переводный водевиль Д. Т. Ленского; «Женихи» — комедия Ф. Ф. Ива-
нова; «Наталка-Полтавка» — пьеса И. П. Котляревского.
3732. «Тяжба» — сцена из незаконченной комедии Гоголя «Владимир
3-й степени»; «Матрос» — переводный водевиль Д. Шепелева;
«Москаль-чарывник» — комедия И. П. Котляревского; «Игроки» —
драматические сцены Н. В. Гоголя,
3733. Бурдюков — герой «Тяжбы» Н. В. Гоголя.
375 х. «Физиология Петербурга, составленная из трудов русских лите-
аторов, под редакцией) Н. Некрасова», часть I (ценз. разр. 2/XI
844 г.), СПб., 1845, стр. 5—27. Без подписи.
За исключением «Петербургских углов» Некрасова, все осталь-
ные материалы, вошедшие в первую часть «Физиологии Петербурга»,
были разрешены цензурой 2/XI 1844 г. «Петербургские углы» по-
лучили отдельное цензурное разрешение только И/II 1845 г. Вслед-
ствие этой цензурной задержки первая часть «Физиологии Петербур-
га» вышла в свет лишь в начале марта 1845 г. Статьи Белинского
(«Вступление» и «Петербург и Москва»), вошедшие в первую часть
«Физиологии Петербурга», мы помещаем в настоящем томе не под
датой выхода в свет этой части, а под датой ее цензурного разрешения,
так как у нас нет никаких данных о том, что Белинский перерабаты-
вал эти статьи после цензурного разрешения первой части «Физио-
логии Петербурга», т. е. после 2/XI 1844 г.
Принадлежность Белинскому «вступления» к «Физиологии
Петербурга» установлена академиком П. Н. Сакулиным. Доказа-
тельства приведены в его статье «Неизвестная статья В. Г. Белин-
ского», напечатанной в «Известиях II отделения Академии наук»,
1913, т. XVI, кн. 3, стр. 155—168.
3752. Сопоставление беллетристики (belles-lettres) и искусства (т. е.
«художественности») было излюбленным приемом Белинского, кото-
рым он часто пользовался в своих работах. См., например, его
статью об «Опыте истории русской литературы» А. Никитенко
(ИАН, т. IX, № 33). — На ту же тему Белинский писал в статьях —
о «Сочинениях Н. Греча» (ИАН, т. II, № 111), о «Полном собрании
сочинений А. Марлинского» (там же, т. IV, № 7), «Русская литера-
тура в 1840 году» (там же, № 78), «Идея искусства» (там же, №97),
«Общее значение слова литература» там же, т. V, № 75, «Русская
литература в 1847 году» (там же, т. Х)и в письме к В. П. Боткину
от декабря 1847 г. (там же, т. XII).
375Д В «Современнике» (1837, т. VII, № 3, стр. 197—220) и в посмерт-
ном издании сочинений Пушкина (1841, т. X) это произведение
напечатано под искаженным заглавием: «Летопись села Горохина»;
Пушкиным оно названо «Историей села Горюхина».
376г. Такие романы появлялись в 30—40-х годах в большом количестве.
Белинский в своих работах останавливал внимание преимущественно
на романах известных тогда авторов: Ф. В. Булгарина, Б. М. Федо-
рова, К. П. Масальского, Н. А. Полевого, М. Н. Загоскина и
И. И. Лажечникова. РоманыФ. В. Булгарина («Дмитрий Самозванец»,
«Мазепа»), Б. М. Федорова («Князь Курбский»), К. П.Масальского
(«Регентство Бирона») и Н. А. Полевого («Клятва при гробе господ-
нем») Белинский подверг уничтожающей критике (см. ИАН, т. I,
№ 7 и № 26; т. IV, №' 7; т. V, № 27; т. VII, № 23 и н. т., № 20).
К первым романам М. Н. Загоскина («Юрий Милославский», «Ро-
44 Белинский, т. VIII
6S9
славлев»,«Кузьма Петрович Мирошев», «Брынский лес» и др.) критик
в течение всей своей деятельности относился менее отрицательно
Часто останавливался Белинский на романах И. И. Лажечникова
(«Последний новик», «Ледяной дом» и «Басурман»), считая автора
их лучшим историческим романистом 30—40-х годов.
3771. По поводу издания в Париже «Книги ста одного» в «Литер, газете»
писалось: «Французский книгопродавец Лавока пришел в упадок,
оказав французской словесности и писателям неисчислимые услуги.
Благодарные авторы вздумали поддержать его в критическую мину-
ту, составя книгу из ста одной статьи — написанных всеми литера-
турными известностями Парижа. Книга поэтому была названа очень
просто: „Gent et un" — сто один автор или сто одна статья — как
угодно. Разумеется, что такое издание должно было иметь успех:
оно было принято публикою с жадностью и раскуплено в короткое
время»л(«Литер.^газета» 1845, 4/Х, № 38, стр. 627).
3772. Богато иллюстрированный сборник очерков, изданный Жюлем
Жаненом в 1844 г.
3773. Полное заглавие: «Le Diable a Paris. Paris et parisiens. Moeurs
etcoutumes, caracteres et portraits des habitants de Paris»( «Чорт в Па-
риже. Париж и парижане. Нравы и привычки, характеры и порт-
реты обитателей Парижа»). Париж, 1845.
377J4. Это издание вышло в^Париже в~1840—1842 гг.
.378/. Под псевдонимом Лужницкого старца выступали в * «Вестнике Ев-
ропы» М. Т. Каченовский, М. П. Погодин и П. *Л. Яковлев. Точное
название второго псевдонима — Житель Галерной гавани. Под этим
псевдонимом печатал свои произведения О. М. Сомов в разных аль-
манахах и журналах 20-х и начала 30-х годов.
3782. По образцу «Книги ста одного» в России был выпущен сборник,
под заглавием: «Сто русских литераторов»; в нем приняли уча-
стие писатели, пожелавшие оказать помощь А. Ф. Смирдину, книго-
продавческие и издательские дела которого к концу 30-х годов при-
шли в полное расстройство. Первые два тома этого сборника, вышед-
шие в 1839 и 1о44 гг., успеха не имели. В 1841 г. были выпущены два
тома сборника, под заглавием: «Русская беседа, собрание сочинений
русских литераторов, издаваемое в пользу А. Ф. Смирдина». Но
и это издание постигла «еще более горестная участь». В 1845 г.
А. Ф. Смирдин издал третий том сборника «Сто русских литераторов».
Белинский дал отзывы о всех томах этих сборников о «Ста русских
литераторах»: .ИАН, т. III (№ 33), V (№ 27) и IX (№ 47); о «Русской
беседе»: там же, т. V (№ 47 и № 61).
3783. По образцу французского издания «Французы в собственном изо-
бражении» (Les Francais peints par eux-memes) в России издавались
«Наши, списанные с натуры русскими», под редакцией А. П. Ба-
шуцкого. Всего вышло четырнадцать выпусков. Всем этим выпускам
Белинский посвятил шесть рецензий (см. ИАН, т. V, примеч. 602г).
3791. Вопрос о соотношении гения и таланта интересовал Белинского
с начала и до конца его деятельности. См. примеч. к статье «О жизни
и сочинениях А. В. Кольцова» (ИАН, т. IX, № 103).
3801. Видимо, под первым литератором Белинский подразумевал С. О. Бу-
рачка и А. М. Мартынова, под вторым — М. А. Дмитриева и
Ф. В. Булгарина и под пятым — Н. А. Полевого. Кого подразумевал
под третьим и четвертым литераторами — не установлено.
381х. В цитате из повести «Нос» допущена одна небольшая погрешность.
690
381 2. Цитата из «Мертвых душ» (т. 3, гл. IX).
3821. «Стараемся быть ничтожными с достоинством» — несколько изме-
ненная цитата из наброска Пушкина «Гости съезжались на дачу».
В подлиннике она читается так: «стараются быть ничтожными со
вкусом и приличием».
3831. «Панорама Санкт-Петербурга» А. П. Башуцкого, в трех частях,
вышла в Петербурге в 1834 г. Подробное описание этого издания дано
в труде Н. Обольянинова «Каталог русских иллюстрированных изда-
ний» (т. I, M., 1914, стр. 32—34).
384х. В первой части «Физиологии Петербурга» приняли участие: Бе-
линский («Вступление», «Петербург и Москва»), В. И. Луганский
(«Петербургский дворник»), Д. В. Григорович («Петербургские
шарманщики»), Е. П. Гребенка («Петербургская сторона») и Н. А. Не-
красов («Петербургские углы»). Во второй части: Белинский («Але-
ксандрийский театр», «Петербургская литература»), Н. А. Некрасов
(«Чиновник»), А. Я. Кульчицкий — под псевдонимом Говорилина
(«Омнибус»), Д. В. Григорович («Лотерейный бал») и И. И. Панаев
(«Петербургский фельетонист»).
3842. «Москва и москвичи». Записки Богдана Ильича Вельского, издан-
ные М. Н. Загоскиным. Выход первый, М., 1842. Выход второй, М.,
1844. Более подробно об этих первых двух «выходах» Белинский
писал в 1847 г. в своей статье «Современные заметки» (ИАН,
т. X). Третий «выход» вышел в свет в Москве в 1848 г., а четвертый —
уже после смерти Белинского (М., 1850).
3848. Биографические*^'сведения о П. Ф. Вистенгофе не ^сохранились.
Из его произведений, кроме «Очерков московской жизни» (М., 1842),
известны: роман «Урод» (М., 1849) и «Из моих воспоминаний»(«Истор.
вестник» 1884, т. XVI, № 5).*
3851. «Физиология Петербурга, составленная из трудов русских литера-
торов, под редакциею II. Некрасова», часть I (ценз.' разр.
2/XI 1844 г.), СПб., 1845, стр. 31—97. Подпись: «В. Белинский».
В 30-х и 40-х годах велись бесконечные споры о превосходстве
бдной столицы перед другою. Отклики этих споров можно найти в пе-
чати того времепи. Известны статьи, под заглавием «Москва и Петер-
бург», принадлежащие А. И. Герцену и Аполлону Григорьеву (послед-
няя— в «Моск. городском листке» 1847, № 88). Статья А. И. Герцена,
написанная в 1842 г., ходила по рукам в рукописи. Небольшой отрывок
из нее вошел в рассказ «Станция Едрово», появившийся в печати
в 1846 г. Полностью эта статья была напечатана только через пят-
надцать лет в «Колоколе» (1857, лист 2). Откликнулся на эти споры
и Белинский еще в конце 1839 г. В статье «Александрипский театр»
он писал: «Да, господа, жить безвыездно в Москве и потом приехать
в Петербург, это значит — из одного мира перелететь в другой, со-
вершенно на первый не похожий. Я теперь особенно понял, как смеш-
ны и нелепы споры о превосходстве одной столицы перед другою.
Эти споры так же детски неосновательны, как споры о превосходстве
одного гениального произведения перед другим, тоже гениальным...
Нет, Москва имеет свое значение, которого не имеет Петербург, но
и она так же не может заменить Петербурга, как и Петербург ее:
каждый из этих городов хорош по-своему, каждая из столиц лучше
одна другой, каждая одна другой хуже» (ИАН, т. III, стр. 315).
Здесь уже набросан краткий план, который лег в основу также и
настоящей статьи. Вся статья насыщена полемическими выпада-
ми, направленными против «романтиков» и «доморощенных
политиков», т. е. московских славянофилов, которые молит-
венно относились к Москве, а Петербург считали «случайным
и эфемерным порождением эпохи, принявшей ошибочное направ-
ление» (стр. 394). И вместе с тем, возможно, Белинский скрыто
полемизирует в ней с А. И. Герценом (см. примеч. 3932).
385й. «Познакомиться с божиими дворянами», т. е. с рыцарями Ливон-
ского ордена, с которыми русские вели кровавые бои на берегах
Невы и Балтийского моря,
386х. Под «слабоумными» тут явно подразумевались московские славя-
нофилы, которые защищали «дикие и невежественные формы азиат-
ского быта» и отрицательно относились к реформам Петра Великого.
387 *. Цитата из «Медного* всадника» Пушкина. Курсив Белинского,
388Ч Цитата из стихотворения Пушкина «Стансы» («В надежде славы
и добра...»).
3891. В позднейших изданиях третий стих снизу этой цитаты из «Мед-
ного всадника» читается так: «Померкла старая Москва» (ср. ИАН,
т. V, стр. 136).
3911. Гулливер — герой произведения Свифта «Путешествие Гулли-
вера в отдаленные страны».
3921. Чивость—щедрость, тароватость.
393*. Строки эти объясняют тот огромный интерес, какой проявлял
Белинский к постройке Николаевской железной дороги. По этому
поводу Достоевский рассказывает в своем «Дневнике писателя»
за 1873 г., как Белинский, встретившись раз с ним недалеко от вок-
зала, сказал ему: «Я сюда часто захожу взглянуть, как идет построй-
ка (вокзала Николаевской железной дороги, тогда еще строившейся).
Хоть тем сердце отведу, что постою и посмотрю на работу: наконец-
то и у нас будет хоть одна железная дорога. Вы не поверите, как эта
мысль облегчает мне иногда сердце» (Ф. М. Достоевский. Полное
собр. худож. произведений, т. XI, Л., 1929, стр. 10).
393 2. Здесь, как и в ряде других мест статьи, чувствуется скрытая поле-
мика Белинского не только с московскими славянофилами, но и
с А. И. Герценом, который в своей статье «Москва и Петербург»,
между прочим, писал, что «жизнь Петербурга только в настоящем»,
ибо «у него нет ntтории да нет и будущего: он всякую осень может
ждать шквала, который его потопит» (ПссГ, т. III, стр. 9).
395х. Франческо Альгаротти (1712—1764) — итальянский писатель, кото-
рый в 1739 г. посетил Россию и написал книгу «Письма о России».
Пушкин в «Медном всаднике», в качестве примечания к стиху «В Ев-
ропу прорубить окно», привел из французского перевода книги Аль-
гаротти следующую фразу: «Petersbourg est la fenetre, par laquelle la
Russie regarde en Europe». Белинский, без сомнения, взял эту фразу
у Пушкина, переведя ее на русский, язык.
396Ч «Романтиками» в 40-х годах» Белинский называл^,московских сла-
вянофилов'.
403*. Тут Белинский явно метил в И. В. Киреевского и А. С. Хомякова,
которые «много говорили о трудах» и «ровно ничего не делали».
4044. Намек на К. С. Аксакова, щеголявшего тогда по Москве в русском
национальном костюме и шапке-мурмолке.
692
4061, Такими чертами обрисовал Белинский журнал «Москвитянин»,
издававшийся М. П. Погодиным с начала 1841 г. Сухареву башню
и «пенное вино, будто бы источник всего великого в русской народно-
сти», воспел в своих стихотворениях Милькеев, которому Белинский
посвятил особую, довольно большую рецензию (ИАН, т. VII, № 26).
4062. Белинский имел в виду брошюру К. С. Аксакова «Несколько слов
о поэме Гоголя „Похождения Чичикова, или Мертвые души"», в ко-
торой сравнивались «Мертвые души» с «Илиадой» Гомера. По поводу
этой брошюры Белинский в особой статье высказал К. С. Аксакову
«горькую истину» (ИАН, т. VI, № 59). Это «крайне не понравилось»
автору брошюры,. и он в ответ поместил в девятой книжке «Мо-
сквитянина» статью: «Объяснение по поводу поэмы „Мертвые души"».
Белинский не остался в долгу. Он ответил К. С. Аксакову новой
большой статьей под заглавием: «Объяснение на объяснение по
поводу поэмы Гоголя „Мертвые души"» (ИАН, т. VI, № 88).
407х. Очевидно, Белинский надеялся, что о «лакейских балах» будет ска-
зано в третьем томе «Физиологии Петербурга», но этот том не увидел
света.
4101. Белинский сам принадлежал к тем «некоторым натурам», на
которых Петербург имел «отрезвляющее свойство». Подтверждение
этому мы находим в его письмах. В письме к В. П. Боткину от
3—10/И 1840 г. он писал: «Петербург был для меня страшною
силою, о которую больно стукнулось мое прекраснодушие. Это было
необходимо, и лишь бы после стало лучше, я буду благословлять
судьбу, загнавшую меня на эти гнусные финские болота». И в письме
к тому же В. П. Боткину от 19/11 того же года: «В Питер бы вас,
дураков,— там бы вы поумнели, там бы вы узнали, что такое россий-
ская действительность и российская публика» (ИАН, т. XI).
4111. В первопечатном тексте: «едет» (описка или опечатка).
4112. Цитата взята из статьи Н. В. Гоголя «Петербургские записки
1836 года». Белинский допустил в ней пять мелких погрешностей
против текста подлинника и после фразы «она не любит середины»
опустил такие строки: «В Москве все журналы, как бы учены ни
были, но всегда к концу книжки оканчиваются картинкою мод;
петербургские редко прилагают картинки; если же приложат, то
с непривычки взглянувший может перепугаться. Московские журналы
говорят о Канте, Шеллинге и проч., и проч.; в петербургских журна-
лах говорят только о публике и благонамеренности... В Москве жур-
налы идут наряду с веком, но опаздывают"книжками, в Петербур-
ге журналы нейдут наравне с веком, но выходят аккуратно, в поло-
женное время. В Москве литераторы проживаются, в Петербурге
наживаются».
414\ «Литер, газета» 1844, 9/XI, № 44, стр. 742—744. Без подписи.
Принадлежность статьи Белинскому установлена В. С. Спири-
доновым (см. ПссБ, т. XIII, стр. 175—178, примеч. 1161).
4171. «Война Хавроньи Сидоровны с китайцами» (точное заглавие:
«Комедия о войне Федосьи Сидоровны с китайцами») — комедия
Н. А. Полевого.— «Магометов рай» (точное название: «Рай Маго-
мета, или Преобразование гарема») — перевод французского воде-
виля: «Le Paradis de Mahomet».
4181. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № 12 (ценз. разр. 30/XI),
отд. VI, стр. 55—58. Без подписи.
693
4182. Белинский говорил о бедности нашей литературы в статье «Русская
литература в 1843 году» (н. т., № 17) ив рецензии на IV том «Сказки
за сказкой», издания, выходившего под редакцией Н. В. Кукольника
(н. т., № 31).
4183. Неточность в тексте Белинского: «Сев. цветы» издавались А. А. Дель-
вигом совместно с О. М. Сомовым, а затем одним О. М. Сомовым
в течение не семи, а восьми лет (1825—1832).
4191. О. М. Сомов, писавший под псевдонимом Порфирия Байского,
напечатал в разных альманахах и журналах ряд рассказов и повестей
из быта и истории Украины: «Гайдамак», «Ночлег гайдамаков»,
«Юродивый», «Сватовство», «Киевская ведьма» и др. Возможно,
что по замыслу автора некоторые произведения из этой серии, свя-
занные одной темой, яолгх.лы. были явиться частями одного большого
произведения под заглавием «Гайдамаки», но этот замысел остался
неосуществленным. На это предположение наводят слова Белинского:
«И в то же время были в восторге от „Гайдамаков" Порфирия Байско-
го, изредка потчевавшего публику гомеопатическими отрывками
из этого романа, которому не суждено было выйти из отрывочного су-
ществования» .
4192. Автор романа «Якуб Скупалов, или Исправленный муж» (М.,
1830) — П. П. Свиньин; «Удивительный человек» (М., 1831) и «За-
писки москвича» (М., 1828) принадлежат А. Л. Яковлеву. Последнее
произведение представляет собой сборник, состоящий из 28 журналь-
ных статей, разбитых на три отдела: 1) «Записки москвича», 2) «За-
писки москвича в Петербурге» и 3) «Записки москвича в^провинцип».
4193. «Монастырка» — роман в двух частях (ч. I, СПб., 1830; ч. II, СПб.
1833). Начало романа было напечатано в «Литер, газете» (1830,
№ 14 и № 15).При выпуске второй части романа первая часть его была
издана вторично. О романе появились хвалебные отзывы в ряде жур-
налов и газет и, между прочим, в «Литер, газете» (1830, № 16). Автор
романа — Алексей Алексеевич Перовский, выступавший в печати
под псевдонимом Антония Погорельского. А. А. Перовский J был
в дружеских отношениях с Пушкиным и Крыловым,
419/. В 1834--183бчгг., т. е. в период работы в «Телескопе» и «Молве»,
Белинский положительно оценивал повести Н. А. Полевого гп
М. П. Погодина (ср. И АН, т. I, № 84). *
4201. «Ложным» направлением в творчестве Казака Луганского (В. И.
Даля) были его переделки русских сказок, рассказы и повести, от-
носящиеся к 30-м годам. Остановившись тогда на «Былях и небыли-
цах» Казака Луганского, Белинский назвал его «забавным балагуром»
(ИАН, т. I, стр. 153). «Новым и лучшим» в творчестве В. И. Даля
были его реалистические очерки и рассказы, которые он начал писать
около середины 40-х годов. К числу последних относились: «Петербург-
ский дпорник», «Депщик», «Колбасники и бородачи» и др. (ср. ИАН,
т. X, рецензия на «Повести, сказки и рассказы Казака Луганского»).
421г. «Тарантас» В. А. Соллогуба вышел отдельным изданием в 4848 г.
Рецензию и статью о нем Белинского см. в ИАН, т. IX, № Iji №„,23.
4221. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, [№ 12 (ценз. разр. 30/XI),
отд. VI, стр. 58—61. Без подписи.
426г. Без сомнения, Белинский привел здесь огромную цитату из «Очерков»
Марии Жуковой с восхвалением католических монахинь с опреде-
694
ленной целью — показать нищету и социальные бедствия простого
народа.
4262. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № 12 (ценз. разр. ЗО/Х^,
отд. VI,] стр. 75. Без подписи.
4263. Четыре рецензии и статья Белинского о «Руководстве к всеобщей
истории» Фридриха Лоренца вошли также в V (№ 66), VI (№ 13) и
X томы И АН.
4264. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № 12 (ценз. разр. 30/XI),
отд. VI, стр. 75^—76. Без подписи.
4265. Пять рецепзий Белинского на «Историю Петра Великого», состав-
ленную Н. П. Ламбиным, помещены в IV, V и настоящем томах И АН.
4271. <<0теч> записки» 1844, т. XXXVII, № 12 (ценз. разр. 30/XI),
отд. VI, стр. 76—77. Без подписи.
4281. «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № 12 (ценз. разр. 30/XI),
отд. VI, стр. 77. Без подписи.
4282. Под псевдонимом Ремизова печатался А.Я.Кульчицкий, друг Бе-
линского (ср. ИАН, т. VII, примеч. 312). Точное заглавие его брошю-
ры: «Некоторые великие и полезные истины об игре в преферанс,
заимствованные у разных древних и новейших писателей и приведен-
ные в систему кандидатом философии П. Ремизовым». Брошюра имела
характер шутки. Автор «Трактата», очевидно, не понял этого и
потому самым серьезным образом вступил в полемику с Ремизовым,
за что Белинский и высмеял его в настоящей тэепензии.
428». «Отеч. записки» 1844, т. XXXVII, № 12 (ценз. разр. 30/XI),
отд. VI, стр. 81. Без подписи.
429х. За пять лет перед тем Белинский написал известную статью
об «Очерках Бородинского сражения» Ф. Н. Глинки, которым он
здесь отдает предпочтение перед трудом Н. А. Полевого (ИАН,
т. III, № 123).
4301. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/ХН 1844),
отд. V, стр. 1—42).
4302. Белинский .изнемогал под тяжестью рецензентской работы, особенно
в период сотрудничества в изданиях А. А. Краевского. В рецензии
об «Опыте библиографического обозрения» Л. Бранта, относящейся
к середине 1842 г., он, между прочим, говорил: «Когда б вы знали,
сколько, например, пишущий эти строки обязан, по долгу журна-
листа, прочесть в течение года стихотворений больших и малых,
повестей, рассказов, драм, отрывков, так называемых ,,ученых"
статей и пр. и пр.,— вам сделалось бы страшно, уверяю вас!» (ИАН,
т. VI, стр. 189).
4311. Обе цитаты'из «Горя от ума». Первая строка во второй цитате
неточна. Надо: «Сужденья черпают из забытых газет» («Горе от ума»,
д. II, явл. 2 и 5).
431 2. Строка из стихотворения Пушкина «К вельможе».
4321. В этом скептическом отношении Белинского к достоверности ле-
тописи Нестора чувствуется отголосок влияния М. Т. Каченовского,
исторические взгляды которого в 30-х годах были весьма популярны
среди студентов Московского университета. По свидетельству
М. П. Погодина, все студенты писали свои рассуждения в духе скеп-
тической школы, награждались медалями и получали почетное место
695
в «Ученых записках Московского университета» (ср. Н. Барсуков.
Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. IV, СПб., 1891, стр. 213—214).
В период пребывания в Московском университете Белинский мог озна-
комиться с воззрениями названной школы из лекций М. Т. Ка-
ченовского. Так или иначе, в 1834 г. в «Литер, мечтаниях» критик
заявлял, что его симпатии на стороне «исторической школы г. Ка-
ченовского» (ИАН,т. I, стр. 88). Не разделяя исторических взглядов
М. Т. Каченовского в целом, Белинский и впоследствии все-таки
полагал, что «здравым и основательным идеям и умному скептицизму»
покойного профессора Каченовского «в деле русской истории доселе
еще не отдано должной справедливости» (ИАН, т. VII, стр. 59).
4322. Белинский имел в виду статью А. Ф. Мерзлякова «Рассуждение
о российской словесности в нынешнем ее состоянии», где дана оценка
деятельности Тредиаковского, Сумарокова, Ломоносова, Державина,
Хераскова и других, и его же семь статей, посвященных разбору
«Россияды» Хераскова (см. ИАН, т. I, примеч. 554).
433х. Из баллады Жуковского «Людмила». Курсив Белинского.
434х. П. А. Вяземский ставил басни И. И. Дмитриева выше басен Крылова
в статье «О жизни и сочинениях И. И. Дмитриева», которая была
помещена в качестве предисловия в шестом издании «Стихотворений»
И. И. Дмитриева, вышедшем в свет в 1823 г. в Петербурге. Этот
«смешной предрассудок, основанный на кумовстве и безвкусии»,
«уничтожил» Н. А. Полевой в статье «Сочинения И. И. Дмитриева»
(«Очерки русской литературы» Н. Полевого, ч. II, СПб., 1839,
стр. 451—482).
4342. Начало критическому отношению к писателям-классикам положено
было в статье «Взгляд на старую и новую словесность в России»,
появившейся в 1823 г. в альманахе «Полярная звезда». Автором
статьи был А. А. Бестужев-Марлинский, первый представитель
романтической критики в России. Но в полной мере «все подвиги новой
критики», перечисленные выше, совершил Н. А. Полевой, который
в период «Моск. телеграфа» стоял во главе романтической критики.
Основные его статьи, посвященные переоценке русских и иностранных
писателей и напечатанные первоначально на страницах «Моск. те-
леграфа», вошли потом в его «Очерки русской литературы», издан-
ные в 1839 г. Белинский подверг эти «Очерки» суровой критике
(ИАН, т. lib № 138).
435х. Длинное послание князя Вяземского под заглавием «Послание
к М. Т. Каченовскому» («Сын отечества»1821, ч. 67, № 2, стр. 76—81)
отличается крайней резкостью, о чем можно судить уже по началу
его, приведенному Белинским. М. Т. Каченовский перепечатал пол-
ностью это «Послание», озаглавив его: «Послание ко мне от к<нязя>
Вяземского» и снабдив его текст рядом тонко иронических подстрочных
примечаний. К первому стиху «Послания», где слово «Каченовский»
поставлено с восклицательным знаком, сделано примечание такого
рода: «Благодарность издателям „Сына отечества"! Поставив за-
пятую и знак восклицательный, они отвели ругательство от меня
я подозрение в дурном умысле г-на Вяземского, которого выспрен-
ный гений, презирающий правила и грамматики и синтаксиса, легко
мог просмотреть ничтожные знаки препинания» («Вестник Европы»
1821, т. CXVI, № 2, стр. 98—106).
4352. В «Моск. вестнике» были напечатаны «Замечания~на .Историю го-
сударства Российского-» Н. #С. Арцыбашева (1828, №№ 19 и 20, стр.
696
285—318; №№ 21 и 22, стр. 52—91; №№ 23 и 24, стр. 254—285), на
которые П. А. Вяземский ответил сатирой под заглавием «Быль»,
напечатанной в «Моск. телеграфе» (1828, № 19). Эта сатира была
написана П. А. Вяземским лет за десять до появления ее в печати
по поводу первых выступлений М. Т. Каченовского против
«Истории государства Российского». В этом он сам признался в при-
мечании, которым он снабдил свою сатиру. «Замечания» Н. С. Ар-
цыбашева и сатира П. А. Вяземского вызвали длительные споры
и в печати и в обществе (ср. Н. Барсуков, «Жизнь и труды
М. П. Погодина», кп. II, стр. 234—264).
436г. Из стихотворения П. А. Вяземского «Старое поколение», кото-
рое впервые было напечатано в альманахе В. А. Владиславлева
«Утренняя заря на 1841 год» (стр. 204).
4362. Первым печатным произведением Н. М. Карамзина был перевод
идиллии Геснера «Деревянная нога» (1783). Но Белинский, очевидно,
имел в виду «Письма русского путешественника», напечатанные
в 1791—1792 гг. на страницах «Моск. журнала».
437 К Ср. ИАН, т. VII, стр. 578.
4372. «Северным Байроном и представителем современного человече-
ства»: называл Пушкина Н. А. Полевой.
4381Ш В числе этих «ценителей и судей уже из людей нового поколения»,
конечно, главное место занимал сам Белинский, в статьях которого
Пушкин; занял центральное место.
. 438 2. Белинский допускает неточность: «Юрий Милославский» вышел в свет
в 1829 г., а «Миргород» и «Арабески» — в 1835 г.
438 s. Развенчавший в свое время мнимое величие В. Бенедиктова, Бе-
линский подошел к нему теперь с исторической меркой и заметил,что в
свое время произведения его, как и произведения Н. В. Кукольника,
были явлением «новым» и даже «прогрессивным», выразившим^
«стремление к прогрессу, если не прогресс» (ср. о Бенедиктове:
ИАН, т. I, № 118 и № 119; т. VI, № 99; о Кукольнике: т. I, стр. 22;
т. III, № 51; т. VI, № 3, 28; т. VII, № 1 и н. т., № 31).
4384. Ср. н. т., стр. 36—37.
4391. См. н. т., примеч. 429 2.
4392. Намек на статью Ф. В. Булгарина под заглавием «Ничто, или
Альманачная статейка^о ничем» (ср. ИАН, т. IV, стр. 60 и 131).
440 *. Цитата из "предисловия к сборнику «Новый живописец общества
и литературы», где и был рассказан приведенный «анекдот»
Н. А.Полевым («Новый живописец», ч. I, M., 1832, стр. IX).
441х. Под этой романтической критикой (с «высшими взглядами»), «по-
своему следившей за движением современных европейских литератур»,
Белинский подразумевал Н. А. Полевого. Об этом более опреде-
ленно писал он в статье «Николай Алексеевич Полевой» (ИАН,
т. IX, № 117).
4412. В свое время имя Кузена было популярно и во Франции и в других
странах. У нас, в России, в 20—30-х годах «кадил» его гению не один
Н. А. Полевой. Им чрезвычайно увлекались и В. Ф. Одоевский, и
И. В. Киреевский, и А. И. Кошелев, и другие. П. Я. Чаадаев в своем
втором «философическом письмешричис лил Кузена к «могучим умам».
697
Философию его популяризировали журналы: «Моск. вестник»,
«Атеней», «Телескоп» и другие. Н. А. Полевой напечатал в «Моск.
телеграфе» переводы двух его лекций: «1-я лекция Кузенова курса
истории философии» (1829, № 10,стр. 153—172) и «О великих людях,
10-я лекция из курса истории философии, соч. В. Кузена». Перевод
А. М. (1829, № 3, стр. 301—335).
442х. И здесь под «романтическим критиком» подразумевался И. А. По-
левой, который в ряде статей и в своей «Истории русского народа»
полемизировал с автором «Истории государства Российского». Поле-
вой обещал выпустить свою «Историю русского народа» в 18 томах,
но выпустил только шесть томов (М., 1829—1833).
4431. Начиная со статьи «Менцель, критик Гёте» (ИАН, т. III, № 129),
Белинский весьма часто употреблял в своих статьях и рецензиях
термин «маленькие великие люди». Интересно отметить,что А. В. Ники-
тенко поместил в альманахе «Утренняя заря на 1839 год» статью под
заглавием: «Маленькие великие люди». В рецензии на этот альманах
Белинский остановил свое внимание на статье А. В. Никитенко
и признал, что «она отличается верностью многих замечаний и юмо-
ристическим остроумием» (ИАН, т. III, стр. 68).
4438. Речь идет о повестях Н. А. Полевого «Аббаддонна», «Блаженство
безумия», «Эмма», «Живописец», «Мешок с золотом» и др. Белинский
о первом издании «Аббаддонны» и о сборнике напечатал в «Молве»
за 1835 г. сочувственную рецензию (ИАН, т. 1,№ 26). О втором издании
«Аббаддонны» он поместил в «Отеч. записках» за 1841 г. вторую
рецензию — отрицательного характера (там же, т. V, № 3). Поговорить
о повестях Н. А. Полевого еще раз «особенно» и обстоятельно Белин-
скому не пришлось. Он только попутно ^и кратко сказал о них
в брошюре «Николай Алексеевич Полевой», вышедшей отдельным
изданием в 1846 г. (ИАН, т. IX, № 117). '
444х. «Вечера на хуторе» Гоголя были «встречены бранью» в рецензии,
помещенной в «Моск. телеграфе» за 1831 г. (№ 17, стр. 91—95).
Рецензия анонимна.
444/. После закрытия «Моск. телеграфа» Н. А. Полевой стал сотрудником
изданий Ф. Б. Булгарина и Н. И. Греча, с которыми раньше на стра-
ницах своего журнала вел жестокую борьбу, как со своими идейными
противниками.
445х. Имеются в виду по преимуществу драматические сочинения Н. А. По-
левого, на которых часто останавливался Белинский, почти всегда
отзываясь о них резко отрицательно. Суровый итог деятельности
Н. А. Полевого как драматурга Белинский подвел в статье «Александ-
рийский театр», написанной почти одновременно с настоящей статьей
(н.£т., № 107).
4452. Белинский вел тут речь о переводе «Гамлета», сделанном
Н. А. Полевым с французской переделки Дюсиса и выпущенном в свет
отдельным изданием в 1837 г. Белинский уже обстоятельно говорил
об этой переделке Полевого в статье о «Гамлете, принце датском»,
написанной в 1838 г. (ИАН, т. II, № 82) и в рецензии на «Репертуар
русского театра», написанной в 1840 г. (там же, т. IV, № 21).
4453. Нападки на «грязь» и «сальности» произведений [Гоголя были
в анонимной статье о «Похождениях Чичикова, или Мертвых душах»,
помещенной в «Сыне отечества» (1842, ч. III, № 6, отд. VI, стр. 1—30)
698
и в статье Н. А. Полевого о том же произведении Гоголя, напеча-
танной в «Русск. вестнике» (1842, № 5—6, отд. III, стр. 33—57).
В один ряд с Гоголем были поставлены Н. А. Полевым Диккенс
и Поль де~ Кок. Автор анонимной статьи в «Сыне отечества» парал-
лельно с критикой Гоголя обрушился на «некоторых критиков»,
приходивших в восторг от «каждой строчки Гоголя». Тут явно
подразумевался Белинский.
4461. См. н. т., примеч. 2993.
4471. В. И. Туманский (1800—1860) — поэт пушкинской плеяды. В 1823 г.
он служил в канцелярии М. С. Воронцова в Одессе, где близко
сошелся с Пушкиным, который посвятил ему строфу в отрывках
из путешествия Евгения Онегина:
Одессу звучными стихами
Наш друг Туманский описал...
и т. д.
448х. Белинский кратко повторил здесь то, что он сказал о Е. А. Бара-
тынском в 1842 г. в большой статье, посвященной разбору его «Сти-
хотворений» (ИАН, т. VI, № 97).
4482. Заглавия книжек Н. М. Языкова и А. С. Хомякова печатаются
по тексту «Отеч. записок». В действительности же в заглавиях обеих
книг числа стихотворений обозначены «славянскими» цифрами. Число
стихотворений А. С. Хомякова указано неточно. Надо:- 24 (КД).
4491. Цитата из «Евгения Онегина» (гл. I, строфа XVIII).
4492. Эти гекзаметры Пушкина, первый стих которых читается так:
«Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы?» — впервые
были напечатаны в альманахе «Царское Село на 1830 год» под назва-
нием «Загадка».
4498. Курсив Белинского. У Пушкина первый стих читается так: «Стих
каждый в повести твоей» (ПссП, т. III, ч. I, стр. 11).
450 \ Стихотворение Пушкина «К Языкову» (1826). Курсив Белинского.
451х. Из послания «К Вульфу, Тютчеву и Шепелеву». У Языкова четвер-
тый стих снизу: «Как искры брызжущие с стали».
452х. Курсив в приведенном стихотворении и восклицательные и вопро-
сительные знаки, поставленные в скобках, принадлежат Белинскому.
3-й и 32-й стихи сверху в цитируемом тексте читаются так: «Снеж-
ной пеною вскипает» и «Станет в лики звучных слов».
453х. Из послания «К А. Н. Татаринову». Курсив Белинского.
453 2. Из «Песни» («Когда умру, смиренно совершите»). Курсив Белинского.
455г. Из «Элегии» («Ночь безлунная звездами...»). Курсив Белинского»
4552. Из послания Н. М. Языкова «К Вульфу, Тютчеву и Шепелеву».
Курсив Белинского. См. также п. т., примеч. 451х.
456х. Все три цитаты из стихотворения «Кубок». Курсив Белинского.
4562. Из стихотворения «Тригорское». Курсив Белинского.
4563. Из стихотворения «Дева ночи». Курсив Белинского.
4564. Из стихотворения «Воспоминание». Курсив Белинского.
699
4565. Из послания «Графу Д. И. Хвостову». («Итак— мне новая на-
града...»). Курсив Белинского.
456е. Из стихотворения «Ау!» («Голубоокая, младая...»). Курсив Белин-
ского.
457 г. Из «Воспоминания об А. А. Воейковой» («Ее уж нет, но рой вос-
поминаний...»). Курсив Белинского.
4572. Из послания «Н. В. Гоголю» («Благословляю твой возврат...»),
написанного по случаю возвращения Гоголя из-за границы в 1841 г
Курсив Белинского.
458г. Курсив во всех трех отрывках и вопросительный и восклицатель-
ный знаки в последнем отрывке, поставленные в скобках, принад-
лежат Белинскому.
459г. В 1830 г. в заметках о своих"ранних поэмах Пушкин писал: «.Рус-
лана и Людмилу" вообще приняли благосклонно... Никто не заметил
даже, что она холодна» (ПссП, т. XI, стр. 144).
4592. Из стихотворения «Гений» («Когда, гремя и пламенея...»). Кур
сив Белинского.
4593. Из «Элегии» («Моя Камена ей певала...»).
4601. Из послания «Князю П. А. Вяземскому» («В те дни, как 'только
что с похмелья...»). Первоначально было напечатано в «Современнике»
1844, т. XXXV, № 7, стр. 96—98.
461х. Первоначально напечатано в «Москвитянине» (1844, ч. III, № 6,
стр. 190). Ко второму стиху сверху сам Н. М. Языков сделал примеча-
ние: «Старинную чернильницу». Курсив и вопросительный и воскли-
цательный знаки и запятая в скобках принадлежат Белинскому.
Еще до появления настоящей статьи Белинского это послание
«М. П. Погодину» Некрасов пародировал в стихотворении «Послание
к соседу», напечатанном в «Литер, газете» (1844, № 28, стр. 484;
см. также: Н. А. Некрасов. Поли. собр. соч. и писем, т. I,
М., 1948, стр. 377).
4612. В журнальном тексте: .57-и", вместо: „56-и\ Выше Белинский
правильно указал, что в сборнике стихотворений Н. М. Языкова,
вышедшем в 1844 г., было не 57, а 56 стихотворений.
462г. Сцены из трагедии «Стенька Разин», помещенные в «Новом живо-
писце» Н. А. Полевого и подписанные якобы каким-то начинающим
поэтом Демишил л яровым, были злой пародией на сентиментально-
романтические произведения. Сближением стихов этой пародии со
стихами «Ермака» и признанием равноценности тех и других Белин-
ский, несомненно, наносил жестокий удар А. С. Хомякову как поэту.
Это было искусным полемическим приемом Белинского.
463 *. Несомненно Белинский говорил тут о себе. Он сам был «одарен
способностью глубокого, страстного убеждения», и сам он пере-
живал свои ошибки «всем своим существом — и умом, и сердцем,
и кровью, и плотью».
463 2 Курсив Белинского.
4671. В подлиннике это стихотворение озаглавлено: «Иностранке», и имеет
подзаголовок: «А. О. Россет». Написано оно в 1832 г. Последний стих
в подлиннике читается так: «Не посвятит любви своей». Курсив
везде принадлежит Белинскому. В число 16 стихотворений А. С. Хо-
мякова, вышедших в 1844 г. отдельной книжечкой, это стихотворение
не вошло.
700
4681. Из стихотворения «Клинок».
468 2. «Вдохновение», написанное в 1833 г., вошло в издание 1844 г.
(стр. 1G—17).
469 *. Курсив Белинского.
469 2. В кавычках поставлен пересказ некоторых стихов из стихотворения
Пушкина «Поэт» («Пока не требует поэта...»).
470х. В образе «жонглера диалектики» изображен А. С. Хомяков. В том
же виде, только более резкими чертами, изобразил Белинский
Хомякова в письме к В. П. Боткину, от 6/Н 1843 г., где мы читаем:
«Я знаю, что Хомяков — человек неглупый, много читал и, вообще,
образован, но мне было бы гадко его слышать, и он не надул бы меня
своею диалектикою... Хомяков — это изящный, образованный, ум-
ный И. А. Хлестаков, человек без убеждения — человек без царя
в голове;^если он к тому еще проповедует, он — шут, паяц, кощун-
ствующий над священнодействием религиозного обряда. Плюю в лицо
всем Хомяковым, и будь проклят, кто осудит меня за это!» (ИАН,
т. XII). В таком виде изображал А. С- Хомякова и А. И. Герцен
(ПссГ, т. XIII, стр. 142—143).
470 а. Стихотворение написано в 1839 г. Вошло в издание 1844 г. Курсив
Белинского. Есть у А. С. Хомякова другое стихотворение «России»,
написанное в марте 1854 г. и, кроме названия, не имеющее ничего
общего с данным стихотворением.
471 *. Из стихотворения «Остров»; написанного в 1836 г. Вошло в издание
1844 г.
471 2. Это место очень характерно для Белинского, оно говорит об отри-
цательном отношении критика к буржуазному Западу. Из книги
Марии Жуковой «Очерки Южной Франции и Ниццы» он приводит
большой отрывок с описанием тяжелого положения лионских рабочих
(н. т., стр. 422—426), а из книги Жака Араго «Воспоминания сле-
пого. Путешествие вокруг света» выбирает место о кошмарной жизни
черных рабов в Америке (н. т., стр. 492—500). Здесь он говорит об
английских детях, работающих в рудокопнях, и об английских рабо-
чих, умирающих голодной смертью.
471 а. Дата написания «Мечты» — 1834 г. Вошло в издание 1844 г. Кур-
сив Белинского.
4721. В «Моск. вестнике» (1828, ч. 10, № 13, стр. 3—6) А. С. Хомяков
поместил три стихотворения под общим заглавием: «При прощаньях
три импровизированные пиесы». Приведенная в статье цитата взята
из первого стихотворения. Второй стих сверху в подлиннике читает-
ся: «И в губы чмок».
4731. О «Стихотворениях А. С. Хомякова», вьппедшик в 1844 г., дал отзыв
А. Д. Галахов («Отеч. записки» 1844, т. XXXV, № 8, отд. VI, стр.
45—49), а «Стихотворения Н. М. Языкова», появившиеся в печати
в том же году, подробно разобрал П. Н. Кудрявцев («Отеч. списки»
1844, т. XXXVII, № И, отд. VI, стр. 4—14). П. Н. Кудрявцев, дей-
ствительно, отозвался о стихотворениях Н. М. Языкова «не только
с умеренностью, но и с снисходительностью». Он пропел, можно ска-
зать, сплошной дифирамб стиху Н. М. Языкова. Но отзыв А. Д. Га-
лахова о стихотворениях А. С. Хомякова не был так «умерен» и «сни-
сходителен». Этим отзывом и была вызвана статья в «Москвитянине»,
в которой А. С. Хомяков возведен был в первоклассные поэты и обру-
ганы были «Отеч. записки» за неблагоприятный отзыв о нем («Москви-
701
тянин» 1844, ч. IV, № 7, Библиография, с;гр. 1—И). На этот выпад
ответил уже сам Белинский своим уничтожающим разбором ^стихо-
творений Н. М. Языкова и А. С. Хомякова, занявшим центральное
место в настоящей статье. А. И. Герцен известил А. А. Краевского,
что статья Белинского не произвела впечатления на московских
славянофилов. Но в ответ на это Белинский писал ему 26/1 1845 г.:
«А что ты пишешь Краевскому, будто моя статья не произвела на
ханжей впечатления и что они гордятся ею — вздор; если ты этому
поверил, значит ты плохо знаешь сердце человеческое и совсем не
знаешь сердца литературного — ты никогда не был печатно обруган.
Шутки, судырь ты мой, из которых я вижу ясно, что удар был стра-
шен. Теперь я этих каналий не оставлю в покое» (ИАН, т. XII).
4732. Цитата из статьи, помещенной в «Москвитянине» (см. выше, при-
меч. 472 *). Курсив Белинского.
474г. Пространный и весьма сочувственный отзыв о «Гаммах*» Я. П. По-
лонского дал П. Н. Кудрявцев в десятой * книжке «Отеч. записок»
за 1844 г. (ср. ИАН, т. IX, рецензию Белинского на «Стихотворения»
Аполлона Григорьева и Я. П. Полонского).
475*. Белинский выполнил свой «долг», поместив в следующем номере
«Отеч. записок» большую статью о Крылове под заглавием: «Иван
Андреевич Крылов» (см. н. т., № 109).
4752. Обещание было исполнено. В следующем номере «Отеч. записок»
была напечатана большая статья об этом переводе «Фауста» (1845,
т. XXXVIII, № 2, отд. V, стр. 43—66). Автор статьи—И. С. Тургенев.
4753. Каждому из перечисленных выше изданий («Наль и Дамаянти»,
новое издание «Басен И. А. Крылова», четвертая часть «Стихотво-
рений М. Лермонтова», «Гамлет» в переводе А. И. Кронеберга, третье
издание «Героя нашего времени», «Сочинения В. Ф. Одоевского»
и второе издание I тома «На сон грядуший» Соллогуба) Белинский
в течение 1844 г. посвятил особые рецензии, которые вошли в н. т.
ИАН (№№ 21, 22, 23, 40, 66, 72, 79 и 88).
475 4. История взаимоотношений Белинского и В. Ф. Одоевского в суще-
ственных чертах изложена в комментарии к статье Белинского
о «Сочинениях князя В. Ф. Одоевского» (см. н. т., примеч. 297 ]).
4761. «Последним» редактором «Сына отечества» в течение трех лет был
К. П. Масальский (1842—1844). Издателем журнала с 1838 по 1844 г.
включительно был А. Ф. Смирдин. После номера 16-го, вышедшего
в июне 1844 г., «Сын отечества» не появлялся в течение двух
с половиной лет. Возобновился он с начала 1847 г. и выходил
по 1852 г. включительно. Редактировал его за эти годы снова
К. П. Масальский. В конце 1852 г. «Сын отечества» окончательно пре-
кратил свое существование. «Сын отечества», начавший выходить
с 1856 г., ничего общего, кроме названия, с прежним «Сыном отече-
ства» не имел.
476 2. «Русский вестник» был основан в 1808 г. С. Н. Глинкой и выходил
по 1824 г. включительно. С начала 1841 г. издание этого журнала
возобновил Н. И. Греч при ближайшем участии Н. А. Полевого^
который с начала 1842 г. принял журнал в полное свое заведывание.
12/XI 1841 г. он писал своему брату: «„Русский вестник" так нелепо
и глупо был веден, что будущий год должно употребить только на
утверждение к нему доверенности. Тысячу экземпляров полагаю
я высшею мерою сбыта его, но думаю, что на 1843 год можно будет
поднять его в 2000. Тогда будет очень хорошо».Но надежды Н. А. По-
левого не оправдались. В письме к брату от 21/1П 1842 г. он уже
702
жаловался: «Опыт показал, как во всем я ошибся. На „Вестник"
едва есть 500 подписчиков... И страшно и холодно мне становится
при мысли, что он должен продолжаться еще на девять книжек.
После долгого обдумывания решился я... продолжить „Русский
вестник", но только возможно в малом объеме, чтобы только не по-
срамить себя». В «малом объеме» и весьма неаккуратно «Русский
вестник» выходил в 1843 г. В 1844 г. вышла только одна книжка
«Русского вестника», и на этом журнал прекратил свое существование.
4771. «Гостиная г-жи Горбачевой» фигурирует в повести И. И. Панае-
ва «Актеон».
4772. «Листок для светских людей» выходил в Петербурге с 1839 по 1844 г.
Сначала он был журналом мод, а с 1843 г. превратился в литератур-
но-карикатурный журнал. Рисунки в нем выполнялись В. Ф. Тиммом.
4773. С 27 декабря 1838 г. по 26 сентября 1839 г. М. П. Погодин совер-
шил путешествие через Петербург до Варшавы, а затем по Западной
Европе. Результатом этого путешествия явился его труд «Год в чу-
жих краях (1839). Дорожный дневник», 4 тома, М., 1844. Начало
этого «Дневника», которое предварительно было напечатано в «Моск-
витянине», остроумно высмеял А. И. Герцен в заметке: «Путевые
записки г. Вёдрина» (ПссГ, т. III, стр. 273—275). Рецензия на «Днев-
ник», помещенная в «Библ. для чтения», очевидно, принадлежала
О. И. Сенковскому. Рецензент «Библ. для чтения» писал следующее:
«Год в чужих краях такого ученого исследователя! Да это колодец
самых умных наблюдений, самых интересных открытий и фактов.
В этот год... ученый московский путешественник был невообразимо
деятелен: ему предстояло столько любопытных предметов видеть,
столько дел обсудить, столько ученых мужей встретить, столько
умных вещей сказать им!., и он беспрестанно спешил, всюду опазды-
вал, ничего не успевал осмотреть, везде уставал, нигде ничего не мог
сказать впопад и только на всяком шагу сердился, бесился, бранился,
а в промежутках ел, обедал, вавтракал, перекусил, вакусил, насытил-
ся, недоел, переел, ел хорошо, ел худо, ел посредственно и так далее»
(«Библ. для чтения» 1844, т. LXV, отд. VI, стр. 37).
4774. Имеется в виду издевательская как по содержанию, так и по тону
рецензия Сенковского («Библ. для чтения» 1844, т. LXVII, отд. VI,
стр. 1—5).
4781. «Очень дельно подала свой голос» против шутовской рецензии
О. И. Сенковского «Сев. пчела» (1844, № 258, «Журнальная всякая
всячина»).
4791. Список главных литературных произведений М. П. Погодина,
появившихся в печати, таков: перевод трагедии Гёте «Гец фон
Берлихинген» (1828), трагедия «Марфа Посадница» (1830), трагедия
«Петр Первый» (написана в 1831 г., напечатана в 60-х годах), пове-
сти в 3-х частях (1833), «История в лицах о Димитрии-Само-
званце» (1835, посвящена Пушкину), повесть «Черная немочь» (1836),
повесть «Невеста на ярмарке» (1836) и «Год в чужих краях» (см.
выше,1 примеч. 4773).
4792. Газета «Русский инвалид» основана была в 1813 г. П. П. Пезаровиу-
сом, который редактировал ее до 1821 г. При нем газета имела огром-
ный успех. После отказа П. П. Пезаровиуса от редакторства издание
«Русского инвалида» поручено было А. Ф. Воейкову, который исклю-
чил из газеты политический отдел, вследствие чего издание сразу
обесценилось и стало убыточным. С 29 июня 1839 г., после смерти
А. Ф. Воейкова, редактирование газеты снова взял на себя
703
П. П. Пезаровиус. Он восстановил в «Русском инвалиде» политиче-
ский отдел, а с 1843 г. увеличил его .формат. Тираж издания
увеличился, но далеко не достиг той цифры, какую имел он в первые
годы издания газеты. С 1843 г. помощником редактора «Русск. инва-
лида» состоял А. А. Краевский. О сотрудничестве Белинского в
«Русском инвалиде» см. ИАН, т. VI, примеч. 6931.
481 *. Белинский не давал «Сев. пчеле» (т. е. Ф. В. Булгарину) покоя
своими злыми насмешками над ее безграмотностью и «заботой» о
чистоте русского языка. В конце 1845 г. он даже написал на эту тему
специальную статью: «.Северная пчела" — защитница правды и чи-
стоты русского языка» (ИАН, т. IX, № 85).
4812. Доктор Пуф — псевдоним В. Ф. Одоевского.
482г. Этому роману Н. Кукольника, вышедшему потом отдельным изда-
нием (СПб., 1846), Белинский посвятил особую большую рецензию
(ИАН, т. X).
4822. Ллексис, Виллибальд — псевдошш) немецкого романиста Виль-
гельма Геринга (1798—1871).
4823. Автор перевода «Вечного жида»— А. Н. Очкин, издатель — М. Д.
Ольхин (СПб., 1844—1845).
483г. «Лондонские тайны» — роман Фрэнсиса Троллопа (псевдоним Поля
Феваля), перевод П. Фурмана. Первоначально был напечатан
в «Библ. для чтения» (1844, т. LXV1I и 1845, т. LXIX). В 1845 г. ов
вышел отдельным изданием. Белинский посвятил этому изданию осо-
бую рецензию (ИАН, т. IX, № 36).
4832. Кто скрывался под буквой Н*,— неизвестно.
483'8. «Т. Л.»—И. С. Тургенев (Тургенев-Лутовинов).
4834. Под псевдонимом «А. Нестроев» и литерами «А. Н.» печатал свои
беллетристические произведения П. Н. Кудрявцев.
4841. Повесть Гофмана «Крошка Цахес по прозванию Циннобер» по на-
стоянию Белинского была переведена на русский язык Н. X. Кет-
чером в 1840 г. (см. письма Белинского к В. П. Боткину от 14/111 и
16/IV 1840 г. и к Н. X. Кетчеру от 16/IV и 16/VIII 1840 г.; ИАН,
т. XI). Непечатание ее встретило препятствие со стороны цензуры.
По этому поводу Белинский писал Н. X. Кетчеру 16/VIII 1840 г.:
«А „Цахеса" к тебе не посылаю — нечего ему делать ни у тебя, ни
у Боткина, а пусть он полежит у нас — посидит у моря да пождет
погоды — авось в печать попадет, а Краевский хочет употребить
для этого всевозможные меры». Повесть попала в печать только
в 1844 г. («Отеч. записки» 1844, т. XXXIV, № 6, отд. I, стр. 149—
219).
485х. Об отношении Белинского к Диккенсу см н. т., примеч. 852 и 1671).
4852. В '«Библ. для чтения» (1844, т. LXIII, отд. I, стр. 5—30) по-
мещены: стихотворение «Беспристрастный зритель некоторых со-
стояний нынешнего века (1794 года). Письмо к приятелю» и стихо-
творение под заглавием «Ода». Первое 'стихотворение «Библ. для
чтения» приписывала Державину и второе — Фонвизину. В действи-
тельности первое стихотворение принадлежит А. С. Хвостову, а вто-
рое — Д. П. Горчакову (ср. Соч. Державина, под ред. Як Грота,
т. IX, СПб., 1883, стр. 451—459).
704
4853. Автор «Странствователя по суше и морям» — Е. П. Ковалевский
Белинский посвятил этому изданию три рецензии (ИАН, т. VII,
№ 27 и н. т., № 5 и № 119).
4891. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/ХН 1844),
отд. VI, стр. 2—3. Без подписи.
4901. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/ХН 1844)»
отд. VI, стр. 3—4. Без подписи.
491х. «Импровизатор» — первое произведение Андерсена, переведенное
на русский язык. Вслед за ним появились рассказ «Лист» и повесть
«Бронзовый вепрь» («Современник» 1845, т. XL, № 10). «Импро-
визатор» не был крупным литературным явлением, которое могло
бы создать славу Андерсену, неведомому тогда в России. Роман
переведен на русский язык Р. К. Грот, как это видно из письма
Я. К. Грота к П. А. Плетневу от 20/Х 1845 г. (Переписка Я. К. Гро-
та с П. А. Плетневым», т. II, СПб., 1896, стр. 137).
4912. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/ХИ 1844),
отд. VI, стр. 4—И. Без подписи.
Жак Араго — французский драматический писатель (1790—
1855). В 1817—1820 гг. совершил кругосветное путешествие.
Возвратившись во Францию, в 1823—1829 гг. издавал в Бордо
и Тулузе сатирические журналы. В 1835 г. Жак Араго был назна-
чен директором театра в Руане и в этом же году ослеп, но и будучи сле-
пым оставался директором театра, писал драматические произведения
и даже совершал путешествия. Во время одного из своих путешествий
умер в Бразилии.
4913. Речь шла о труде Ж. С. Дюмон Дюрвиля «Всеобщее путешествие
вокруг света», который был хорошо известен Белинскому. Принад-
лежавший Н. А. Полевому перевод начала этого многотомного труда
вышел в свет в 1835 г. Белинский посвятил ему две весьма сочув-
ственные рецензии (ИАН, т. II, № 5 и № 28).
5001. Приводя из всей книги именно то место, где говорится о неволь-
ничестве, Белинский, конечно, не сомневался, что картины кошмар-
ной жизни черных рабов, набросанные Жаком Араго, невольно за-
ставят всякого подумать также и о положении белых рабов в России.
5002. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/ХП 1844),
отд. VI, стр. И—12. Без подписи.
И. Н. Скобелев (1778—1849) — комендант Петропавловской
крепости, автор ряда рассказов из военной жизни. Белинский по-
знакомился с ним лично в 1837 г. в Пятигорске.
Начиная с 1838 г. Белинский неоднократно отзывался в своих
статьях и рецензиях на произведения И. Н. Скобелева. Однако если
эти отзывы в первое время и были вполне одобрительными, то уже от-
зыв о «Переписке и рассказах русского инвалида», вышедших в 1844 г.,
был сух, сдержан и, пожалуй, не лишен иронии. А. И. Герцен писал
в «Былом и думах»: «Скобелев... говорил шутя Белинскому, встре-
чаясь на Невском проспекте: „Когда же к нам? У меня совсем готов
тепленький каземат, так для вас его и берегу"» (ПссГ, т. XIII,
стр. 22).
501К «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/ХП 1844),
отд. VI, стр. 14—15. Без подписи.
5012. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз разр. 31/ХП 1844),
отд. VI, стр. 24—25. Без подписи.
46 Белинский, т. VIII »/)/:
502 г. Белинский самостоятельно пришел к правильному пониманию одно-
сторонности и несостоятельности гегельянства. Уже в письме к В. П.
Боткину от 11/ХП1840 г он писал: «Конечно, идея, которую я силил-
ся развить в статье по случаю книги Глинки о Боридинском сражении.
вернп в своих основаниях, но должно было бы развить и идею отрица-
ния, как исторического нрава, не менее первого священного и без
которого история человечества превратилась бы в стоячее и вонючее
болото, а если этого нельзя было писать, то долг чести требовал,
чтобы уж и ничего не писать» (ИАН, т. XI). В феврале 1841 г. В. П.
Боткин прислал Белинскому перевод отрывка из левогегельянского
журнала «Hallische Jahrbiicher», издававшегося Арнольдом Руге
и Эрнестом-Теодором Эхтермейером. В ответ на зто Белинский писал
ему 1/1II 1841 г.: «Отрывок из „Hallische Jahrbiicher" меня очень по-
радовал и даже как будто воскресил и укрепил на минуту — спасибо
тебе за него, сто раз спасибо. Я давно уже подозревал, что философия
Гегеля — только момент, хотя и великий, но что абсолютность его
результатов <. . .> не годится, что лучше умереть, чем помириться
с ним. Это я сбирался писать к тебе до получения твоего этого пись-
ма» (ИАН, т. XII). Г. В. Плеханов, приведя это место из письма Бе-
линского в своей статье «Белинский и разумная действительность»,
добавил к нему: «Русский, „подозревавший" такие вещи и еще в кон-
це тридцатых годов, в самом деле, должен был обладать высокой
„философской организацией"» (Г. В. Плеханов. Соч., изд.
2-е, т. X, М.—Л., 1925, стр. 236).
5031. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/XII 1844),
отд. VI, стр. 27—35. Без подписи.
506*. Не вполне точная передача содержания басни Крылова «Мартышка
и очки».
509х. Джон Буль (John Bull) — получившая широкое распространение
кличка англичанина, презирающего всё неанглийское. Буквально:
Джон (Иван) - бык.
5101. «Ничего не может быть в уме, чего не было в чувстве» — философ-
ское положение, взятое из «Опыта о человеческом разуме» Джона
Локка (1632-1704).
5141. <<0теч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/XII 1844),
отд. VI, стр. 35—36. Без подписи.
5142. В словах «почтенный сочинитель разных „черт из жизни"» заклю-
чается намек на романы Рафаила Зотова: «Таинственный монах,
или Некоторые черты из жизни Петра I», «Таинственные силы, или
Некоторые черты из царствования императора Павла I», «Леонид,
или Некоторые черты из жизни Наполеона». Рецензию на последний
роман см. в ИАН, т. IV, № 61.
5151. В 1842 г. П. А. Машков издавал листки под заглавием «Сплетни.
Переписка житояя луны с жителем земли, издаваемая дворянином
Кукареку». В свое время эти листки сильно встревожили цензуру.
Во втором листке П. А. Машков высмеял генерал-губернатора Эс-
сена под именем «Недремлющее око». Слухи об этом распространились
по городу и дошли до царя, который приказал запретить издание
и сделать выговор цензору А. Н. Очкину, пропустившему зловредный
листок (А. В. Н и к и т е н к о. Записки и дневник, т. I, СПб.,
1904, стр. 327). Белинский, написавший рецензию на первые два
листка, нашел мысль издания «очень остроумной», но исполнение -
«так, ни то, ни се» (ИАН, т. VI, № 83). После запрещения листков,
говорит А. В. Никитенко, П. А. Машков «вздумал издавать пове-
706
сти одну за другою». Несомненно, что к этой же серии изданий П. А.
Машкова принадлежат и его «Тетради» под заглавием «Литературный
калейдоскоп», о которых Белинский говорил раньше (н. т., № 46)
5152. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/XII 1844),
отд. VI, стр. 36—37. Без подписи.
5161. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/XII 1844),
отд. VI, стр. 37—38. Без подписи.
5162. Из стихотворения «Воздушный корабль».
518!.г «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 1 (ценз. разр. 31/XII 1844),
отд. VI, стр. 41. Без подписи.
5191. «Физиология Петербурга, составленная из трудов русских литера-
торов, под редакциею Н. Некрасова», ч. II, СПб., 1845 (ценз,
разр. 2/1 1845), стр. 5—80. Подпись: «Театрал ex officio».
Вторая часть «Физиологии Петербурга» разрешена цензурой
2 января 1845 г., но вышла в свет не ранее начала апреля 18^5 г.
По крайней мере, в «Журнальной всякой всячине» Ф. В. Булгарина,
напечатанной в «Сев. пчеле» в самом конце марта 1845 г., было ска-
зано: «О „Физиологии Петербурга" мы поговорим, когда прочтем
книгу; до сих пор вышла только одна часть, вторая выйдет в свет на
днях» («Сев. пчела» 1845, №73, стр. 291).— Настоящую статью «Але-
ксандрийский театр» и следующую за ней статью «Петербургская ли-
тература» (н. т., № 108), вошедшие во вторую часть «Физиологии Пе-
тербурга», по тем же соображениям, как и статьи критика, вошедшие.
в первую часть сборника (н. т., № 85 и № 86), мы помещаем в на-
стоящем томе не под датой выхода в свет второй части «Физиологии
Петербурга», а под датой ее цензурного разрешения, т. е. под 2-м
января 1845 г.
Рисунки к статье, воспроизведенные в настоящем томе в под-
линную величину, сделаны художником Е И. Ковригиным и др.,
а гравированы Е. Бернардским (Н. Обольянинов. Каталог
русских иллюстрированных изданий, т. II, М., 1915, стр. 568).
522 Ч Это автобиографические признания Белинского.
Согласно воспоминаниям Д. П. Иванова, учившегося в пензенской
гимназии вместе с Гелииским, страсть к театру «не была исключи-
тельною принадлежностью одного Белинского: она в равной, если
не в большей, степени овладевала душою всей учащейся молодежи,
и семинаристов в особенности; я очень хорошо помню наружность
двух бурсаков пензенской семинарии, Сахарова и Кандачарова, кото-
рые вышли чуть ли не из последнего богословского курса для того,
чтобы поступить на сцену». Не довольствуясь посещением театра,
Белинский с увлечением участвовал во всевозможных увеселитель-
ных зрелищах, которые организовывались молодежью в канику-
лярное время. Тот же Д. П. Иванов рассказывает, что однажды па
святках молодежь разыграла в доме Ивановых оперу Аблесимова
«Мельник», в которой роль отца Анюты исполнял Белинский. На ва-
кации 1827 или 1828 г. молодые любители давали на домашнем те-
атре в Чембарах драму Шекспира «Отелло» в переводе с француз-
ской переделки этой драмы Дюсиса. Белинский играл в этой дрпме
роль Яго (см. Белинский в воспоминаниях современников. М., 1948,
стр. 58—62).
523г. Речь идет о П. С. Моча лове, который производил на Белин-
ского глубокое впечатление в ролях Гамлета и Отелло. В первый
раз он видел П. С. Мочалова на московской сцене в начале осени
1829 г. Белинский был очарован и потрясен игрой П. С. Мочалова,
707 °
но постановка пьес Шекспира в целом не удовлетворила его в первые
же посещения московского театра. Подтверждение этому мы находим
в письме Белинского к родителям от 9/Х 1829 г. (ИАН, т. XI).
5232. Белинский скоро увидел и слабые стороны в игре П. С. Мочалова,
которые отметил уже в статье «И мое мнение об игре г. Каратыгина»,
относящейся к 1835 г. (ИАН, т. I, № 44). П. С.Мочалов обладал исклю-
чительными природными средствами, но не владел внешней стороной
сценического искусства. Этого мнения Белинский придерживался
до конца своей жизни (см. ИАН, т. X, некролог П. С. Мочалова^.
524х. В тексте «Физиологии Петербурга» — «один» (опечатка).
526х. Шестой стих сверху в подлиннике читается так: «Где каждый, воль-
ностью дыша» («Евгений Онегин», гл. I, строфы XVII и XVIII).
5262. Описанию танцующей Истоминой посвящена в первой главе «Ев-
гения Онегина» XX строфа.
5263. Курсив Белинского («Евгений Онегин», гл. 7, строфа L).
5264. Ср. н. т., примеч. 2442.
527х. Полиник —- герой трагедии Софокла «Эдип в Колоне».
535х. «Филатка и Мирошка — соперники» — оригинальный водевиль
П. Григорьева 2-го, шедший в первый раз на Александрийской сцене
в 1831 г.
538х. Александр Македонский — герой оригинальной драмы М. Маркова;
Ломоносов, Сумароков и Тредиаковский — персонажи драмы
Н. А. Полевого «Ломоносов, или Жизнь и поэзия», переделанной
из биографии «М. В. Ломоносов», написанной К. А. Полевым;
Карл XII — герой драмы «Карл XII на возвратном пути в Шве-
цию», переведенной на русский язык П. Эрлингом; Елизавета ан-
глийская — героиня переведенной В. А. Каратыгиным трагедии
«Елизавета и граф Эссекс», переделанной каким-то немецким драма-
тургом из романа Вальтера Скотта «Кенильвортскийзамок»; Федосья
Сидоровна — героиня комедии Н. А. Полевого «Комедия о войне
Федосьи Сидоровны с китайцами»; Сусанин— герой романа Мс Дмит-
ревского «Иван Сусанин, или Смерть за царя».
540 х. Белинский применяет здесь к Шекспиру известное выражение Молье-
ра: «Jeprends mon Men partout, ou je le trouve» («Беру свое добро
всюду, где ни нахожу его»).
5402. См. ИАН, т. VII, примеч. 122.
541х. Так о «Ломоносове» Н. А. Полевого говорила «Сев. пчела» (1843,
№ 35).
542х. Под литерами «Р. 3.» и «В. 3.» писали Рафаил Зотов и Владимир
Зотов. Отзыв Белинского о том и другом явно иронический.
543х. См. в н. т., стр. 574. Ср. ИАН, т. V, примеч. 51х.
5432. Все это о русском водевиле говорил Z. Z. (Н. А. Полевой) в рецен
зии на водевиль П. Каратыгина «Булочная, или Петербургский
немец», помещенной в «Сев. пчеле» (1843, № 281).
5433. Цитата из былины «Дмитрий Васильевич и Домна Фалалеевна»
(см. ИАН, т. V, стр. 448).
5>46х. Цитата из стихотворения Лермонтова «Журналист, читатель и пи-
сатель».
70S
5471. В «Ояеч. записках» было: «Что касается до нашей трагедии — она
представляет такое же плачевное зрелище, как и комики» и т. д.
Исправлено, как опечатка.
548г. Таково содержание шутки—водевиля в одном действии Н. Акселя
«Еще Руслан и Людмила».
551х. В «Хронике петербургских театров» А. Вольфа пьеса «Что имеем,
не храним, потерявши плачем» помечена оригинальным водевилем
С. Соловьева.
551 2. Автор перевода водевиля «Дома ангел с женой...» — П. Федоров.
5521. См. н. т., стр. 399 и ел.
5531. Раньше о петербургском театре и его публике Белинский отзы-
вался еще более резко. 22/XI 1839 г., т. е. вскоре по переезде в Пе-
тербург, он писал В. П. Боткину: «Вообще, характер театра, как и
самого Питера, плоскость... Публика —господа офицеры и чинов-
ники — зверинец из орангутангов и мартышек — позор и оскорб-
ление человечества и общества» (ИАН, т. XI).
554 *. «Физиология Петербурга, составленная из трудов русских ли-
тераторов, под редакцией) Н. Некрасова», ч. II. СПб., 1845 (ценз,
разр. 2/1 1845), стр. 141—168. Подпись: «В. Б.».
По своему содержанию настоящая статья и предшествующая
статья «Александринский театр» органически связаны со статьей
«Петербург и Москва» (н. т., № 86): там Петербург и Москва рас-
сматривались со стороны истории и быта, а здесь Петербург и Москва
обрисовываются со стороны литературной и театральной жизни.
5542. Белинский допускает неточность. М. Ю. Лермонтов родился
2 октября 1814 г. в Москве. В конце 1814 или в начале 1815 г.
Лермонтовы вместе с Е. А. Арсеньевой переехали в село Тарханы,
Чембарского уезда Пензенской губернии, где и провел М. 10. Лер-
монтов годы своего детства.
5543. Пушкин родился в Москве. Во времена Белинского, очевидно,
не было точно известно, где родился Пушкин. Н. И. Греч, например,
писал: «Александр Сергеевич Пушкин, коллежский секретарь, ро-
дился в Санкт-Петербурге 26 мая 1799 года, воспитывался в Царско-
сельском лицее, из коего выпущен в 1817 году и определен в Колле-
гию иностранных дел» («Опыт краткой истории русской литерату-
ры». СПб., 1822, стр. 328).
пбб1. См. н. т., № 107.
81. Белинский явно умалил свои заслуги. Именно благодаря «усилиям»
его критики публика перестала читать и Бенедиктова и Марлинского,
которые в 30-х годах пользовались исключительной популярностью.
«Стихотворениям Бенедиктова» критик посвятил статью и четыре
рецензии. В последней рецензии, написанной в 1842 г., он уже уве-
ренно писал: «О достоинстве и значении поэзии г. Бенедиктова спор
уже кончен» (ИАН, т. VI, стр. 493). Марлинского Белинский критиковал
часто, но самый сокрушительный удар он нанес ему большой статьей
о «Полном собрании сочинений А. Марлинского», относящейся к
1840 г. (ИАН, т. IV, № 7). Именно эту статью имел в виду Белинский,
когда в конце 1847 г. писал в рецензии на «Второе полное собрание
сочинений Марлинского»: «В конце прошлого и начале нынешнего
десятилетия новая критика (т. е. критика самого Белинского.—Ред.)
сделала Марлинскому решительный вызов. Бой был'непродолжителен:
колоссальная^слава, уже подрытая в основании временем, разлетелась
в минуту...» (ИАН, т. X).
709
5582. Н. А. Полевой в своей статье «Похождения Чичикова, или Мерт-
вые души» ставил Поль де Кока в некотором отпошении даже выше
Гоголя. Обращаясь к последнему, он писал: «Поль де Кок и Диккенс,
кажется, вам в близкой родне, но они выше вас, ибо если Поль
де Кок шутит, грязно шутит, зато он и не добивается ни в учители,
ни в гении, а у Диккенса темные стороны оживляются чертами свет-
лыми, за которые иногда прощаются ему его грязные уродливости»
(«Русский вестник» 1842, № 5—6, отд. III, стр. 51).
5583. Клуб соединенного общества более известен был петербургской
публике под именем чиновничгего клуба. По словам «Сев. пчелы», он
«воскрес» в конце 1843 г. Членами его могли быть только чиновные
лица, артисты и купцы первых двух гильдий. По словам той же га-
зеты, семейные вечера, происходившие в нем по субботам, отличались
большим многолюдством («Сев. пчела» 1843, № 256).
5591. Цитата из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (д. III. явл. 3).
5592. Цитата из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (д. IV, явл. 4).
5601. Под московским писателем, в двадцать лет написавшим «пять по-
вестей», явно подразумевается Н. Ф. Павлов, а под поэтом, в двадцать
лет написавшим «десятка два фразистых стихотворений», —
A. С. Хомяков.
5621. Под «романистом пятнадцатого класса» подразумевается
Рафаил Зотов, написавший романы: «Леонид, или Некоторые черты.
из жизни Наполеона», «Таинственный монах, или Некоторые черты
из жизни Петра I» и «Таинственные силы, или Некоторые черты из
царствования императора Павла I».
5622. Имеются в виду романы М. И. Воскресенского «Он и она» и «Про-
клятое место».
5628. В лубочной повести под заглавием «Танька, разбойница Ростокин-
ская, или Царские терема», 4 части, соч. Сергея кого (М., 1834).
5624. «Петербургский писака» — Л. В. Брант, автор романов: «Ари-
стократка, быль недавних времен» (СПб., 1843) и «Жизнь, как она
есть» (СПб., 1843). О том и другом романе Белинский дал суровый
отзыв (ИАН, т. VI, № 128 и н. т., № 26).
562б. Намек па лубочную повесть «Разгулье купеческих сынков в Марьи-
ной роще» неизвестного автора и па лубочный роман — «Козел
бунтовщик, или Машина судьба» Н. Базилевича.
562е. Значительная часть произведений, предназначавшихся для очеред-
ного выпуска «Физиологии Петербурга», вошла в изданный
Н. А. Некрасовым в 1846 г. «Петербургский сборник»; в этом сборни-
ке, однако, очерка «Литературщики и книжных дел мастера» не
появилось.
5631. В 1802—1803 гг. редактировал «Вестник Европы» Н. М. Карамзин,
в 1804 г. — П. П. Сумароков, с 1805 г. — М. Т. Каченовский,
в 1808 г. — В. А. Жукошкий, с № 21 1809 г. — М. Т. Каченовский
и В. А. Жуковский, с U L1 г. — М. Т. Каченовский, в 1814 г.—
B. В.Измайлов, с 1815 г и до конца издания — М. Т. Каченовский.
563*8. «Телескоп» не «медленно исчах», а в 1836 г. был запрещен прави"
тельствомза помещение в нем «философического письма» П. Я. Чаада-
ева. Белинский, конечно, не мог сказать этого по цензурным усло-
виям.
710
564х. Особенно недоволен был С. П. Шевырев литературным гонораром»
введенным «Библ. для чтения». Этому вопросу он посвятил даже
специальную статью под заглавием: «Словесность и торговля»
(«Моск. наблюдатель» 1835, ч. 1, кн. 1. стр. 5—29). Белинский тогда
же в статье «О критике и литературных мнениях „Московского на-
блюдателя"» подверг суровой критике статью С. П. Шевырева, пока-
зав ее полную несостоятельность (ИАН, т. II, № 32). Довольно по-
дробно остановился он на этой статье С. П.Шевырева в 1845 г. в статье
о третьем томе «Ста русских литераторов» (там же, т. IX).
5642. Из стихотворения Пушкина «Разговор поэта с книгопродавцем».
У Пушкина первый стих читается: «Не продается вдохновенье».
5643. Белинский проявлял огромный интерес к железной до-
роге между Москвой и Петербургом, которая проводилась в то время
(ср. н. т., примеч. 3931).
5651. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 2 (ценз. разр. 31/1),
отд. II, стр. 62—84.
Эта анонимная статья помещена в «Отеч. записках» не на своем
месте — не в отделах «Критики» и «Библиографической хроники»,
а в отделе «Наук». Это обстоятельство и было одной из основных
причин того, что эта замечательная статья вплоть до советского вре-
мени ускользала от внимания литературоведов и не входила в собра-
ния сочинений критика. Впервые обратил на нее внимание Н. Л. Брод-
ский и перепечатал ее в несколько урезанном виде в 4-м номере «Пе-
чати и революции» за 1923 г., а затем она полностью была включена
в XII том ПссБ (стр. 485—500).
Эта статья, несомненно, была вызвана смертью Крылова и произ-
водившимся тогда по всей России сбором сумм для сооружения па-
мятника великому баснописцу. В ней Белинский подытожил, местами
повторил и привел в более строгую и углубленную систему в<"ё то,
что он много раз говорил о Крылове в своих предшествующих статьях
и рецензиях, начиная с «Литературных мечтаний».
5661. «Рыпари народности» и «новые Дон Кихоты» — славянофилы,
полемике с которыми критик отвел центральное место в статье
«Русская литература в 1844 году». Здесь он продолжает эту полемику,
повторяя почти дословно некоторые места названной статьи.
5662. Этот первый «рыцарь народности» — Н М. Языков, который
в стихотворении «Песня балтийским водам» восклицал:
Балтийские воды...
В те страшные дни роковой непогоды
Почтенно уважили вы
Елагиных: вы их на невские воды
Примчали...
И в стихотворении «Н. В. Гоголю»:
Благословляю твой возврат
Из этой вехристи немецкой
На Русь. ...
Из этих стихов Белинский и составил свою фразу, направленную про-
тив Н. М. Языкова.
5663. Речь второго «рыцаря народности» в значительной своей части
скомбинирована Белинским из слов, взятых из послания Пушкина
«К Яз ***» («удалец», «молодое буйство» и «разымчивою, пьяною»)
711
и из послания Н. М. Языкова к К. С. Аксакову. Возможно, что неко-
торые слова речи второго «рыцаря народности» Белинский взял из
«Послания к другу из-за границы» Н. Стукотнина (Н. А. Некрасова),
пдставляющего собой пародию на стихи Н. М. Языкова и напеча-
танного в «Литер, газете» (1845, № 5, стр. 97). Эти словесные совпа-
дения речи с названными посланиями явно не случайны. Они дают
полное основание думать, что и в лице второго «рыцаря народности»
Белинский высмеял Н. М. Языкова.
56(54. Характеристика «третьего рыцаря народности» также имеет в виду
прежде всего Н. М. Языкова, автора стихотворения «К не нашим»,
направленного против тех, кто не разделял славянофильских взгля-
дов. Это стихотворение Языков написал и пустил по рукам в де-
кабре 1844 г. (ПссГ, т. III, стр. 378—379).
566б. Речь идет о поэте-самоучке Е. Л. Милькееве, который в стихо-
творении «Русское вино» посвятил несколько строк М. В. Ломоносову
(«Стихотворения Е. Милькеева», М., 1843, стр. 157).
5671. Четвертый «рыцарь народности» — А. С. Хомяков, которого
Белинский так характеризовал и в статье «Русская литература в
1844 году» (н. т., № 95).
5681. Цитата из песни Беранже «Кардинал и песенник»
Сознайтесь, верный мой читатель,
Что не совсем и нрав мой плох,
Когда не только бог веселья
Воспет мной, но и добрый бог...
Сдается мне, что он внимает
С небес тому, что я пою,
Что шлет он мне благословенье
За бедность честную мою...
(Перевод А. А. Коринфского).
5682. Белинский так высоко ценил Беранже почти с начала своей дея-
тельности. Даже в период так называемого примирения с действитель-
ностью, когда он относился резко отрицательно к французской лите-
ратуре, Беранже стоял у него в одном ряду с Байроном, Вальтером
Скоттом, Купером, Томасом Муром, Вордсвортом, Пушкиным,
Гоголем, Эленшлегером, Тегнером, Шиллером, Гете и Шекспиром,
в лице которых, по словам критика, поэзия дошла «до своего вы-
сочайшего развития».
571х. Белинский имел в виду Ф. В. Булгарина, который чуть ли не всех
умерших писателей объявлял своими друзьями. Не удалось ему только
объявить своим другом Пушкина. К И. А. Крылову же он навязы-
вался в друзья тотчас же после его смерти. В восьмом и девятом но-
мерах «Сев. пчелы» за 1845 г. он напечатал статью: «Воспоминания
об И. А. Крылове и беглый взгляд на характеристику его сочинений».
Этот «друг» И. А. Крылова поставил его в своих «Воспоминаниях»
выше всех русских писателей, не исключая и Пушкина.
5712. Это говорил все тот же Ф. В. Булгарин (см. примеч. 5711).
5731. Басня И. И. Дмитриева «Петух, кот и мышонок» (1802). Второй стих
сверху в цитируемом тексте читается так: «Мышонок, не видавши света».
15-и стих сверху: «Другой нахал, крикун, теперь лишь будто с бою».
19-й стих сверху: «И будто две руки, служащи для полета». 13-й стих
сверху: «Что у него должна симпатия быть с нами». Пятый стих
712
снизу: «Другой же был — Петух, миролюбивый житель».— Кур-
сив Белинского.
5732. Басня «Крестьянин и Овца». В 11-м стихе сверху в журнальном
тексте вместо «она» напечатано — повидимому, ошибочно — «овца».
5738. По «кумовству и приходским отношениям» пытался доказать пре-
восходство басен И. И. Дмитриева над баснями Крылова П. А. Вя-
земский в статье «Известие о жизни и стихотворениях Дмитриева,
помещенной, в качестве предисловия, в шестом издании „Сочинений
и переводов И. И. Дмитриева*», вышедшем в свет в 1823 г.в Петербурге.
В защиту Крылова печатно выступил Ф. В. Булгарин (см. ниже,
примеч. 6743). Недоволен был отзывом П. А. Вяземского Пушкин.
Он писал последнему 8/1II 1824 г. из Одессы: «Но, милый, грех тебе
унижать нашего Крылова... И что такое Дмитриев? Все его басни
не стоят одной хорошей басни Крылова» (ПссИ, т. XIII, стр. 89).
574г. В журнальном тексте вместо «всего четыре» напечатано: «всего
пять» — повидимому, из-за описки Белинского.
5742. Белинский говорит, что «басни Крылова нельзя переводить ни на
какой иностранный язык» в том смысле, что это будет не перевод,
а переделка, в которой не будет и не может быть выражено того, чем
ценны, гениальны для нас басни Крылова: «уменья» баснописца
«чисто по-русски смотреть на вещи и схватывать их смешную сторону
в меткой иронии», чем «владел Крылов с такою полнотою и свободою».
574V Это ?сказал незадолго перед тем Ф. В. Булгарин в своих «Воспоми-
наниях об И. А Крылове», где читаем: «В защите Крылова в 1824 году
я сказал, что „в баснях Крылова медведь — русский медведь, и ку-
рица — русская курица*. Над этим смеялись тогда мои противники,
а после того сами же повторили мои слова!» («Сев. пчела» 1845, № 9,
стр. 36).
5751. Басня «Лисица и Сурок». Курсив Белинского.
578г. Басня «Вельможа», написанная в 1834 г., в течение двух лет не
разрешалась цензурой. Появилась в печати только после того, как
Крылов прочел ее самому Николаю I на придворном маскараде.
578 й. Вопрос о времени рождения И. А. Крылова и до настоящего вре-
мени продолжает оставаться спорным. Большинство современных ис-
следователей датой рождения Крылова считают 2 (13) февраля 1769Jron,a.
579г. Семья И. А. Крылова переселилась из Твери в Петербург
в конце августа или в начале сентября 1783 г., когда Крылову не было
еще пятнадцати лет.В сентябре этого года он поступил здесь на служ-
бу в казенную палату «приказным служителем». В этом же году (в Пе-
тербурге, а не в Твери) И. А. Крылов написал свое первое произ-
ведение — комическую оперу «Кофейница» на сюжет, заимствованный
из новиковского журнала «Живописец», где приведена была история
гаданья о пропаже ложки. Впервые «Кофейница» появилась в печати
только в 1869 г.
5792. Первое издание «Россияды» М. М. Хераскова вышло в Москве
в 1779 г.
5798. Первая книга «Душеньки» И. Ф. Богдановича была издана в Моск-
ве в 1778 г. графом М. Ф. Каменским под заглавием: «Душенькины
похождения, сказка в стихах». Первое полное издание «Душеньки»
было выпущено Алексеем Ржевским (СПб., 1783).
46 Белинский, т. VIII
713
5801. Сведения Белинского неточны: трагедия «Клеопатра» не дошла
до нас, а трагедия «Филомела», написанная'в 1786 г., была напечатана
в XXXIX части «Российского Феатра», вышедшей в свет в 1793 г.
585х. Журнал «Почта духов» начал издаваться в конце января 1789 г.
и просуществовал только восемь месяцев. Вышло всего восемь кни-
жек, содержащих в себе «Известие об издании», «Вступление и со-
рок восемь писем к волшебнику Маликульмульку». Журнал имел
около 80 подписчиков. Издателем журнала был И. Г. Рахманинов, а
главными и чуть ли не единственными сотрудниками — И. А. Кры-
лов и А. Н. Радищев. Журнал «Зритель» начал выходить с февраля
1792 г. и продолжался до конца года. Вышло 11 книжек. Издавал
журнал И. А. Крылов, сначала один, а затем совместно с А. И. Клу-
шиным. Печатался он в типографии «Крылова с товарищи», которая
прежде принадлежала И. Г. Рахманинову. Число подписчиков на
«Зритель» доходило до 169.
586*. Сведения Белинского о комедиях И. А. Крылова не точны. Коми-
ческая опера «Бешеная семья» и комедия «Сочинитель в прихожей»
были написаны в 1786 г. и позднее напечатаны в «Российском Феатре»
(1793, ч. XXXIX; 1794, ч. XLI). На сцене, повидимому, шла только
«Бешеная семья». Комедия «Проказники», написанная в 1787 или
1788 г., была поставлена на сцене лишь в 1796 г. В том же году она
была напечатана в XL части «Российского Феатра».
5862. В последнее время установлено, что первые басни И. А. Крылова
были напечатаны анонимно в «Утренних часах» Рахманинова, выхо-
дивших в 1788 г. Басни эти следующие: «Стыдливый игрок», «Судьба
игроков», «Павлин и соловей» и «Недовольный гостьми стихотворец»
(«Не во время гости»). И. А. Крылов не включал их в собрание своих
басен.
5863. Очевидно, что в руках Белинского было второе издание альманаха
«Аглая», вышедшее в 1796 г. В первом же издании под притчей «Скво-
рец, Попугай и Сорока» стоят литеры: «М.—в», которые, конечно,
тоже означали: «Михаил Херасков». Белинский прав: в «Аглае»
басен И. А. Крылова нет. Через 18 лет после первых басен, помещен-
ных в «Утренних часах» (примеч. 5862), И. А. Крылов напечатал три
басни в «Московском зрителе» за 1806 г.: в первой книжке — «Дуби
Трость» (стр. 73—75) и «Разборчивая невеста» (стр. 75—78) и во
второй — «Старик и Трое молодых» (стр. 70—72). Под второй и третьей
баснями — подпись: «Иван Крылов». Первым двум басням предпослана
помета — «Две басни. Для С. К. Бкндрфвой» и сделана к ним сноска
такого рода: «Я получил сии прекрасные басни от И.* И.* Д.* Он
дает им справедливую похвалу и желает, при сообщении их, доставить
и другим то удовольствие, которое они принесли ему. Имя любезного
поэта обрадует, конечно, и читателей моего журнала так, как обрадо-
вало меня. Изд.»
«И.* И.* Д.*» — И. И. Дмитриев.— «Изд.»— П. И. Шаликов,
5864. В «Драматическом вестнике» напечатаны стихи о комедии «Урок
дочкам» (1808, ч. 1, № 8, стр. 72) и «Послание к г. Крылову» (1808,
ч. III, № 58, стр. 41—45). Под первым посланием подпись: «Ы».
5871. Белинский имеет в виду Ф. В. Булгарина (см. н. т., примеч. 571х),
который в своих «Воспоминаниях» писал: «Немногие писатели в це-
лом мире достигли до такой высоты, как Крылов. На земле нет со-
вершенства, повторяют все многие тысячи лет! Оно редко, но есть:
совершенство в баснях Крылова! — Ни Эзоп, ни Пильпай, ни Лафон-
тен не выше Крылова, и Крылов имеет пред всеми то преимущество,
711
что он баснописец и всемирный и народный» («Сев. пчела» 1845, № 9,
стр. 36).
5872. Злая ирония по адресу Ф. В. Булгарина, «защитника правды»,
который, как «паук прицепившийся к хвосту орла», «набился
в дружбу умершему Крылову» и пустился в своих «Воспоминаниях»
извращенно толковать о его жизни.
5878. Белинский говорит тут об И. А. Крылове по личным впечатлениям.
Он видел великого баснописца в конце 1839 г. и тогда же писал о нем
В. П. Боткину: «Видел И. А. Крылова и, признаюсь, с умилением
посмотрел на этого милого и достолюбезного старца». И в письме
к К. С. Аксакову от 10/1 1840 г. он говорил: «Видел Крылова и,
признаюсь, с умиленном смотрел на этого старца-младенца, о ко-
тором можно сказать: „сей остальной из стаи славной"» (ИАН, т. XI).
5881. Память изменила Белинскому: 50-летний юбилей И, А. Крылова
праздновался 2 февраля 1838 г.
588а. И. А. Крылов умер не 3-го, а 9 (21) ноября 1Ь44 г.
5921. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 2 (ценз. разр. 31/1),
отд. VI, стр. 47—50. Без подписи.
Поэма «Разговор» не заслуживала таких похвал, какие мы на?
ходим в настоящей рецензии. Позднее критик снизил свою оценку
«Разговора». В статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» он
уже находил, что в поэме «Разговор» стихи «звучные и сильные,
много чувства, ума, мысли; но как эта мысль чужая, заимствованная,
то на первый раз поэма могла даже понравиться, но прочесть ее
вторично уже не захочется» (ИАН. т. X).
592а. Цитата из стихотворения Е. А. Баратынского «Муза», Курсив
Белинского.
5931. Сам Белинский посвятил «Параше» большую хвалебную рецен-
зию (ИАН, т. VII, № 13).
599х. Несколько туманными выражениями Белинский пытался здесь наве-
сти читателя на понимание основной мысли поэмы «Разговор», заклю-
чающейся в том, что в тяжелое николаевское время всякий сознатель-
ный человек, под влиянием «пожирающей деятельности мысли»,
не находившей выражения и практического применения, чувствовал
себя «постигнутым болезнию нашего века — апатиею чувства и воли».
По цензурным условиям Белинский не мог более определенно выразить
своей мысли.
5992. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 2 (ценз. разр. 31/1),
отд. VI, стр. 53. Без подписи.
5993. Батист-Оиоре-Раймонд Капфиг (1802—1872) — французский исто-
рик. Суровый отзыв о трудах Капфига дал А. И. Герцен за четыре
года до настоящей рецензии Белинского. В статье «Рассказы о вре-
менах меровингских», восхваляя Огюстена Тьерри как историка, он
добавил: «Поставьте рядом с ним какого-нибудь Капфига; он, в срав-
нении с Тьерри, вам покажется несчастной кариатидой, раздавленной
множеством материалов, актов, жалким-тружеником, выписывающим
там и сям по странице,и как бы выписки его ни были занимательны сами
в себе, весь труд мертв, всё.вместе — сухая компиляция» (ПссГ, т. II,
стр. 411). Белинский был в восторге от статьи А. И. Герцена (письмо
к В. П. Боткину от 16/1 1841 г.; ИАН, т. XII) и в настоящей рецензии
о трудах Капфига он по существу иовторил_то, что говорил о них
А. И. Гсрпеп за четыре года перед тем.
715 46*
6001. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 2 (ценз. разр. 31/1),
отд. VI, стр. 60. Без подписи.
6002. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 2 (ценз. .разр. 31/1),
отд. VI, стр. 61—63. Без подписи.
6021. Очевидно, перечисляя произведения В. П. Бурнашева по памяти,
Белинский неточно отметил их заглавия. Они называются так: «Про-
гулка с детьми по России» (4 части, СПб., 1837,1839); «Прогулка с деть-
ми по земному шару» (2 части, СПб., 1836, 1837, 1844); «Опыт терми-
нологического словаря сельского хозяйства, фабричности, промыслов
и быта народного» (СПб., 1843—1844); «Практическое руководство
по гребному и роговому производствам» (СПб., 1844); «Воскресные
посиделки. Книжка для доброго народа русского» (СПб., 1844—1845).
«Воскресным посиделкам» Белинский посвятил несколько резко
отрицательных рецензий (см. н. т., т. №№ 48, 54, 59, 65, 70 и 83;
ИАН, т. IX, № 90). В 30-х годах Белинский был более снисходителен
к В. П. Бурнашеву, как детскому писателю (см. там же, т. II, № 26
и № 68).
6031. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 2 (ценз. разр. 31/1),
отд. VI, стр. 63—65. Без подписи.
603*. «О дети! дети! как опасны ваши лета!» — начало басни И. И. Дмит-
риева «Петух, Кот и Мышонок».
6033. Белинский в это время был женат, но еще не имел детей. Первый
ребенок — дочь Ольга родилась у него 13 июня 1845 г.
6034. О романе «Семейство, или Домашние радости и огорчения» Бе-
линский уже подробно говорил в рецензии на этот роман и в статье
о «Парижских тайнах» Евгения Сю (см. н. т., № 43).
6041. О В. П. Бурнашеве см. выше, примеч. 602 *.
605г. Под «старой, престарой и предрянной книжонкой» Белинский,
очевидно, подразумевал книгу, вышедшую в 1822 г. в Петербурге
под заглавием: «Детское зеркало в нравоучительных картинках,
или Изображение добрых качеств и пороков детей, на российском
и французском языках».
6052. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 2 (ценз. разр. 31/1),
отд. VI, стр. 70—71. Без подписи.
€053. В романе «Жизнь, как она есть» Л. В. Брант, между прочим, пы-
тался высмеять Белинского, как своего злейшего противника (ср. н. т.,
№ 26).
6071. «Отеч. записки» 1845, т. XXXVIII, № 2 (ценз. разр. 31/1),
отд. VIII, стр. 123—126. Без подписи.
в072. «Шулер в тисках и теща в малине» — это заглавие 3-го акта коме-
дии-водевиля П. И. Григорьева 1-го «Герои преферанса, пли Душа
общества», которому месяца за два перед тем Белинский посвятил
особую рецензию (см. н. т., № 92); «Павел и Виргиния» —драма
Н. А. Полевого; «Импровизатор»—драма Н. В. Кукольника (см.
ниже).
608х. Белинский цитирует неточно. Надо: «Послушай, ври, да знай же
меру» («Горе от ума», д. IV, явл. 4).
609х. Курсив Белинского.
6092. Курсив Белинского.
716
6101. Имеется в виду роман Сен-Пьера «Павел и Виргиния», который
был переведен на русский язык А. Подшиваловым. Перевод выдержал
три издания (М., 1793, 1806, 1812).
6121. «Маркиз де Караба» — переводная комедия Г. В. Кугушева;
«При счастье бранятся...» —переводный водевиль П. С. Федорова;
«Семь дней любви»— переводный водевиль В. Горского; «Жених,
чемодан и невеста»— оригинальный водевиль П. И. Григорьева 1-го;
«Домашние обстоятельства, или Кредиторы взпперти» — переводный
водевиль А. Асенкова; «Дружеская лотерея с угощением» — ориги-
нальный водевиль П. Г. Григорьева 2-го; «Ямщики»— оригинальный
водевиль П. Г. Григорьева 2-го.
6131. «Литер, газета» 1845, 8/П, № 6, стр. 103—105; 15/1J, № 7, стр. 125—
127; 1 /III, № 8, стр. 139—141. В конце статьи подпись: «В. Б.»
Белинский долго мечтал написать и выпустить в свет книгу
под общим названием: «Теоретический и критический курс
русской литературы» (ИАН, т. V, примеч. 6201). На мысль,
помимо этого большого курса, написать «очерк русской литера-
туры в лицах», очевидно, навел его альманах «Сто русских
литераторов», первый выпуск которого А. Ф Смирдин издал в 1839 г.
Когда прошел только слух об издании этого альманаха, Белинский
уже задавал себе вопрос, откуда А. Ф. Смирдин наберет «сто порт-
ретов, сто литераторов для своего издания». Он думалт что А. Ф. Смир-
дин «начнет свое издание с Кантемира, Тредьяковского, Ломоносова,
Поповского, Сумарокова, Хераскова, Петрова. Державина, Фонви-
зина, Богдановича, Княжнина, Аблесимова, Капписта и т. д. ...Тут
главное дело — хронологическая последовательность деятелей рус-
ской литературы, так, чтоб каждый том представлял целую группу
писателей отдельной эпохи и чтоб это была, так сказать, своего рода
история русской литературы в лицах» (ИАН, т. IX, статья о «Ста
русских литераторах»). Так рисовался Белинскому план издания
А. Ф. Смирдина. Но последний дал в своем издании нечто далекое
от этого плана. Это неудачное издание и могло «давно уже» навести
Белинского на мысль «представить своим читателям очерк русской
литературы в лицах» по плану, сложившемуся в его голове перед
выходом альманаха А. Ф. Смирдина. Белинский думал дать в своих
«очерках» критические характеристики русских писателей и полити-
пажные портреты, придерживаясь при этом «строгой исторической
последовательности» (см. н. т., стр. 613). За выполнение этого плана
он взялся только в начале 1845 г. Но как большой труд по истории
русской литературы остался незавершенным, так и эти очерки оста-
новились на первой статье о Кантемире.
613я. В СсБ «Несколько слов вместо предисловия» были опущены.
С. А. Венгеров совершенно правильно включил их в ПссБ. О ха-
рактере будущих очерков, о чем идет речь в этих «Нескольких
словах», могло говорить скорее всего лицо, собиравшееся писать их.
Писать историю русской литературы давно уже мечтал Белинский.
И самый язык предисловия говорит за авторство Белинского.
6138. И в рецензии па «Месяцеслов на (високосный) 1840 год», написан-
ной в конце 1839 года, Белинский писал: «Не знаем, вспомнили ли
читатели, что, провожая старый 1839 год и встречая новый, они про-
вожали последний год первого столетия русской литературы и встре-
чали первый год второго столетия ее...Да, в прошлом году минуло
ровно сто лет со дня рождения русской литературы — с того времени,
как раздалась первая торжественная песнь Ломоносова: «Ода на взя-
тие Хотина», написанная в 1739 году» (ИАН, т. III, ©тр. 487).
717
6151. Труд Беера (Бейера) написан на'латинском7лзыке. «Российский пере-
вод» принадлежит Н. Н. Бантыш-Каменскому (Сопиков, № 4785).
Бейер включил в свой труд, с некоторыми дополнениями и ис-
правлениями, первую биографию Антиоха Кантемира, написан-
ию на французском языке аббатом Гуаско для лондонского
издания сатир Йантемира, вышедшего в свет в 1749 г. Биографи-
ческие сведения об Антиохе Кантемире Белинский взял из «кни-
жицы» Бейера, не зная, что сообщаемые последним сведения об Анти-
охе Кантемире представляют собой перевод работы Гуаско. Перевод
этой первой биографии А. Кантемира потом вторично был напечатан
П. Строевым в журнале «Современный наблюдатель российской сло-
весности» (1815, ч. I, №№ 7, 8 и 9).
61 б1. Точное название этого труда: «Книга систима или состояние му-
хамедаяския религии», соч. кн. Дмитрия Кантемира, перевод с ла-
тинского И. Ильинского, часть 1, Санкт-Петербург, 1722. «Книга*
не только напечатана, но и написана Дмитрием Кантемиром по пове-
лению Петра Великого. Вторая часть «Книги» не увидель света
(ср. П. Пекарский. Наука и литература в России при Петре
Великом, т, II, СПб., 1862, стр. 581—585).
616 а# В завещании Дмитрия Кантемира было указано, что его «недвижимо е
имение» должен наследовать, по определению государя, «достойней-
ший» из его сыновей, и он не сомневался, что этим «достойнейшим»
будет Антиох. По император Петр II «повелел» единственным на-
следником всего «недвижимого имения» Дмитрия Кантемира считать
второго сына последнего, Константина, под влиянием Д. М. Голицына,
члена Верховного тайного совета, на дочери которого был женат
Константин. Этим несправедливым «повелением» Петра П^ и было вы-
звано недоумение Белинского.
6171. Правительство Анны Иоанновны постепенно удаляло участников
переворота 1730 г. из Петербурга. Несомненно, что и назначение
Антиоха Кантемира в Лондон резидентом было не наградой за са-
тиры и участие в перевороте, а своего рода' ссылкой (ср. «История
русской литературы», т. Ш, Изд-чо АН СССР М.— Л.. 1941, стр.
184).
6181. к. Н. Батюшков заметил это в статье «Вечер у Кантемира» (беседа
Кантемира с Монтескье, аббатом В. и аббатом Гуаско), написанной
в 1816 г. и вошедшей в первую часть его «Опытов в стихах и прозе»
(СПб., 1817).
6182. Этой цитатой начинается' шестая сатира Кантемира. Курсив^Бе-
липского. Настоящая и все последующие цитаты из Кантемира при-
ведены по первому изданию его сатир («Сатиры и другие стихотвор-
ческие сочинения князя Антиоха Кантемира», СПб., 1762*). Это из-
дание имеется в библиотеке Белинского (см. «Литер, наследство»,
г. 55, стр. 460—463).
6191. В «Литер, газете» напечатано. «В 1739 году написал Канте-
мир свою первую сатиру» (опечатка),
6201, В тексте «Литер, газеты» по недосмотру напечатано: «Что боги
прокляли девять сестер»,
620*. В тексте «Литер, газеты» шестой стих сверху начинаете я так:
«Всходит лучам не мала...» Это явная опечатка, которую мы исправ-
* В дальнейшем сокращенно: «Сатиры Кантемира».
718
ляем. Второй стих снизу в издании 1762 г. читается так: «Но та беда...»
Курсив Белинского («Сатиры Кантемира», стр. 2-^3).
622х. В издании 1762 г. 14-й стих сверху начинается так: «Не прибьешь
их палкою...»; 46-й стих сверху читается так: «Дает, хотя внутрь
никто видел живо тело»; в 53-м стихе сверху вместо «счесть» напеча-
тано: «честь»; в 13-м стихе снизу вместо «лучше» напечатано: «легче»;
в седьмом стихе снизу вместо «возьмуся» напечатано: «примуся».
Курсив всюду Белинского (ср. «Сатиры Кантемира», стр. 3—Я).
623*. Второй стих! сверху в издании 1762 г. читается так: «Науку не-
вежество местом уж посело»; четвертый стих сверху читается так:
«Судит за красным сукном, смело полки водит»; восьмой стих сверху
начинается словами: «Как в море...» («Сатиры Кантемира», стр. 12),
623я. Слова: «На зависть и гордость дворян злонравных» »— взяты Бе-
линским из примечаний Кантемира ко второй сатире.
6233. В третьем стихе снизу в издании 1762 г. вместо «красота» напеча-
тано: «краса». Там же первый стих снизу начинается так: «Деревню
взденешь потом...» Курсив Белинского («Сатиры Кантемира», стр. 23).
624\ Последние два стиха в издании 1762 г. читаются так:
Стала ему золота куча, без которой
Прохладам должен своим видеть конец скорой.
Курсив в пятом стихе сверху—Белинского («Сатиры Кантемира»,
стр. 32—33).
624а Находясь в тисках николаевской цензуры, только с такими ого-
ворками и только эзоповским языком Белинский и мог выразить свой
протест против крепостного права.
625х. В издании 1762 г. конец третьего стиха сверху читается так:
«виновен не стался»; в пятом стихе сверху вместо: «оной» — напеча-
тано: «той». В «Литер, газете» восьмой стих сверху начинается так:
6252. В издании "1762 г. во втором стихе сверху напечатано: «в переднях»;
там же четвертый стих сверху читается так: «Ни сморкнуть, ни каш-
лянуть смея. По обеде» («Сатиры Кантемира», стр. 107—108).
6258. В издании 1762 г. конец цоследнего стиха читается так: «чрез
чур смела»^( «Сатиры Кантемира», стр. 59).
6261, В последнем стихе в «Литер, газете» вместо: «придается» — напеча-
тано: «придается» (опечатка).
6271. В тексте «Литер, газеты» пятая сатира названа «Старик и Периерг».
В настоящем издании эта опечатка исправлена.
627 2. Пятый стих снизу] в издании 1762 г. читается так: «Всяк уму на-
перерыв чудному дпвится». В тексте «Литер, газеты» в третьем стихе
снизу пропущено слово «легко» (см. «Сатиры Кантемира»/ стр. 98),
которое в настоящем издании восстанавливается в угловых скобках.
628 *. 16-й стих снизу "в 'издании 1762 г. начинается так: «Дальна езда
мне была...» В тексте «Литер, газеты» вторая половина 12-го стиха
снизу читается так: «возьми ружьехМ пострелым». Это явная опечатка,
которая в настоящем издании исправлена по изданию 1762 г. Пятый
стих снизу в издании 1762 г. читается так: «Чтоб и он с небесными
был в счете чинами» («Сатиры Кантемира», стр. 102—103). В тексте
«Литер, газеты» последние два стиха были выброшены цензурой.
В СсБ они были восстановлены (ч. 12, стр. 70).
719
629 х. Приведенная цитата составлена из трех" кусков текста, взятых
из разных мест седьмой сатиры («Сатиры Кантемира», стр. 123—124,
126 и 127). В 12-м стихе сверху в этой цитате Белинским
опущен предлог «к», предшествующий местоимению «тому»; в настоя-
щем издании он восстановлен по изданию 1762 г.; в четвертом стихе
снизу Белинским опущено слово «суть», которое восстанавливается
нами по изданию 1762 г.; во втором стихе снизу Белинским опущен
союз «и» (перед словом «мать»), восстанавливаемый здесь по изданию
1762 г. Курсив Белинского.
6292. Слова] «бесстыдну нахальчивость» взяты Белинским из примеча-
ний Кантемира к тексту восьмой сатиры.
6293. В/ последнем стихе Белинским опущено слово «невидимо» перед
глаголом «колет»; в настоящем издании оно восстановлено в угло-
вых скобках по изданию 1762 г. («Сатиры Кантемира», стр. 67).
630х. Первый; стих в издании 1762 г. начинается так: «Любовны песни
писать...» («Сатиры Кантемира», стр. 66).
6302. Приведенная цитата представляет собой начало второй песни
Кантемира. В третьем стихе сверху в тексте «Литер, газеты» вместо:
«однак» — напечатано: «одних». В настоящем издании эта опечатка
исправлена по изданию 1762 г. («Сатиры Кантемира», стр. Г46).
6308. Это четвертая эпиграмма под заглавием: «На Лиду». К последнему
стиху Кантемир написал такое подстрочное примечание: «Медаля-
ми называют старинные деньги, которые к изъяснению хронологии
много способствуют и которым стихотворец для глубокой древности
Лиду уподобляет» («Сатиры Кантемира», стр. 174—175).
6304. Письмо о русском стихосложении («Письмо Харитона Макентина
к приятелю о сложении стихов русских») было написано Антиохом
Кантемиром в 1742 г. в ответ на «Новый и краткий способ к сложе-
нию российских стихов» Тредьяковского.
6306. «Оды Анакреонтовы», переведенные Кантемиром,, впервые были
напечатаны в издании сочинений Антиоха Кантемира, вышедшем под
ред. П. А. Ефремова в 1867—1868 гг.
630°. Незаконченная поэма Кантемира носит название «Петрида, или
Описание кончины Петра Великого». Кантемир написал одну лишь
первую песнь поэмы. О причинах, воспрепятствовавших окончанию
поэмы, в примечании к пятой сатире (в первой редакции 1731 г.)
сказано следующее: «Сатирик наш по окончании своей четвертой са-
тиры намерен был, оставя сей стихов род, употребить время свое...
на продолжение Петриды... но, уразумев чрез искус, что дело то
не малого требует прилежания..., отложил то до другого времени...»
(ср. «История русской литературы», т. III, стр. 180—181). «Петрида»
впервые была напечатана в «Летописях русской литературы и
древности», издававшихся Н. [С. Тихонравовым (1859, т. I, кн. 1,
отд. III, стр. 16—22).
6307. Сведения об издании книги^Фоптенеля Белинский взял из «Рос-
писи российским книгам для чтения» А. Смирдина, где отмечены
только два издания — второе и третье. Первое издание этого перевода,
сделанного Кантемиром в 1730 г., вышло в свет в 1740 г. В 1756 г.,
т. е. через 16 лет после издания этого перевода, по настоянию синода
сохранившиеся экземпляры этого издания были изъяты из употреб-
ления и уничтожены.
720
6308. Полное и точное название: «Таблица Кевина- философа, или Изоб-
ражение жития человеческого; впервые была напечатана в издании
сочинений Антиоха Кантемира, вышедшем под редакцией П. А. Еф-
ремова в 1867—1868 гг.
6311. «Депеши и политические письма Кантемира из Лондона (1732—
1738) и из Парижа (1739—1744)» в сокращенном виде вошли в издание
сочинений Антиоха Кантемира, вышедшее под редакцией П. А. Еф-
ремова в 1867—1868 гг. (т. II, стр. 97—350). В 1872 г. в журнале
«Заря» (№ 2, стр. 1—157) были напечатаны «Реляции чрезвычайного
во Франции посла князя Кантемира». В 1892—1893 гг. В. Н. Алексан-
дренко издал два тома «Реляций кн. А. Д. Кантемира из Лондона»
за период с 1732 по 1735 г.
6312. Феофан Прокопович пришел в восторг от первой сатиры Канте-
мира «К уму своему» и приветствовал автора ее стихотворным посла-
нием, состоящим из трех октав. Первая октава читается так:
Не знаю, кто ты, пророче рогатый,
Знаю, коликой достоин ты славы.
Да почто ж было имя укрывати?
Знать, тебе страшны сильных глупцов нравы.
Плюнь на их грозы. Ты блажен трикраты.
Благо, что дал бог ум тебе толь здравый.
Пусть весь мир будет на тебя гневливый,
Ты и без счастья довольно счастливый.
В ответ на приветствие Феофана Прокоповича Кантемир посвятил
последнему свою третью сатиру (ср. «История русской литературы»,
т. III, стр. 173—174).
632х. Перевод сатир Кантемира на французский язык, сделанный его
другом, аббатом Гуаско, в 1749 г. был издан (а в 1750 г. переиздан)
в Лондоне под таким заглавием: «Sa tyres du Monsieur le Prince Can-
temir. Avec l'histoire de sa vie. Traduites en frangois. A Londres.
Chez Jean Nourse. MDGGXLIX». Сатирам предпослана была обстоя-
тельная биография Антиоха Кантемира, написанная аббатом Гуаско.
В 1752 г. в Берлине вышел немецкий перевод сатир Кантемира,
сделанный с французского текста лондонского издания бароном
Шпилькером.
632 2.J Белинский прав: ни одна сатира Кантемира при жизни послед-
него не появлялась в печати. Впервые сатиры и другие сочинения
Кантемира были изданы Иваном Барковым в Петербурге в 1762 i .
под названием: «Сатиры и другие стихотворческие сочинения кня-
зя Антиоха Кантемира, с историческими примечаниями и кратким
описанием его жизни. СПб. 1762». «Исторические примечания»,
помещенные в издании, написаны самим Кантемиром, но Иван Бар-
ков внес в них, как и в самый текст сочинений Кантемира, много
переделок. «Краткое описание жизни Кантемира»( «Житие князя Ан-
тиоха Дмитриевича Кантемира»), предпосланное изданию, представ-
ляет собой сокращение первой биографии Кантемира, написанной
его другом аббатом Гуаско (см. и. т., примеч. 6321.).
6323. См. выше, примеч. 6312.
6324. Перевод некоторых стихов из послания Феофила Кролика:
И мудрость, как почтить тебя, сама не знает,
Зря, что безумие твой разум восхваляет.
721
Все грубости в стихах описывая едких,
Из тех находишь, кто б знал плод ученья редких,
И по достоинству тебя чтет муз собор,
Что крепкой злобе ты от них чинишь отпор.
632ь. В тексте «Литер, газеты» вместо: «списках» напечатано *- «стихах»
(опечатка).
6331. Из четвертой сатиры. В издании 1762 г. второй стих начинается
так: «Болтнешь...» («Сатиры Кантемира», стр. 62).
6332. Этот и предыдущие два отрывка взяты из пятой сатиры. В изда-
нии 1762 г. первый стих отрывка читается так: «Пространный стол,
что семье поповской съесть трудно» («Сатиры Кантемира», стр.83,
85 и 88).
6333. Из седьмой сатиры («Сатиры Кантемира», стр. 3116)
6334. У Грибоедова первый стих начинается словами:^ «Сужденья чер-
пают...» («Горе от ума», д. II, явл. 5).
6341. Явный намек на широко распространенный в русской )поэзии
XVIII в. жанр стихотворных надписей на иллюминации.
634а. В числе произведений' Державина нет оды под названием: «По
следам Анакреона».
6348. Статья В. А. Жуковского под заглавием «Критический разбор
Кантемировых сатир, с предварительным рассуждением о сатире
вообще» помещена в «Вестнике Европы» за 1810 г. (ч. 49, № 3,
стр. 199-214; ч. 50, № 5, стр. 42—61; № 6, стр. 126—150).
6344. Белинский имеет в "виду издание «Русские классики. Сочинения
кн. А. Д. Кантемира» (СПб., 1836), которое было предпринято Д. Тол-
стым, Г. Есиповым и М. Языковым. Издание представляет собой
неисправную перепечатку издания 1762 г. (см. н. т., примеч. 6322).
Оно не закончено. Вышло четыре выпуска, в которых помещены во-
семь сатир и две песни. Лучшим изданием сочинений Кантемира до
настоящего времени является: «Сочинения, письма и избранные пе-
реводы кн. А. Д. Кантемира». С портретом "автора, со статьею и при-
мечаниями В. Я. Стоюнина. Под редакцией. П. А. Ефремова. Два
тома. Изд. И. И. Глазунова (СПб., 1868).
6351. <<0теч. записки» 1845, т. XXXIX № 3 (ценз разр. 28/И),
отд. VI, стр. 1—4. Без подписи.
6352. Первой поэмой И. С. Тургенева, появившейся в начале 1845 г.,
был «Разговор», о котором Белинский дал отзыв во второй книжке
«Отеч. записок» за 1845 г. (и. т., стр. 110).
6421. «Отеч. записки» 1845, т. XXXIX, № 3 (ценз. разр. 28/П),
отд. VI, стр. 5. Без подписи.
Автор книги — известный путешественник и писатель Е. П. Ко-
валевский (1811—1863). Отзывы Белинского о первых двух книж-
ках его труда помещены в VII (№ 27) и настоящем (№ 5) томах
ИАН.
642я. «Отеч. записки» 1845, т. XXXIX, № 3 (ценз, разр 28/И),
отд. VI, стр. 5. Без подписи.
643г. Отзыв] Белинского о «Руководстве» А. П. Татарияова /помещен
в н. т. (стр. 101).
722
643й. «Отеч. записки» 1845, т. XXXIX, № 3 (ценз. разр. 28/П),
отд. VI, стр. 15—16. Без подписи. *
Рецензия полна скрытой иронии, но вместе с тем написана сдер-
жанно. Это и понятно. «Биография А. М. Каратыгиной» написана
по случаю оставления последней Александрийской сцены. Автор
брошюры — В. М. Строев (1812—1862), сотрудник «Сев. пчелы».
За несколько дней до прощального спектакля в «Сев. пчаче»
был напечатан фельетон, в котором В. А. и А. М. Каратыгины
возведены были в ранг мировых артистов. В день прощального
спектакля, состоявшегося 17 октября 1844 г., Александрийский
театр, по словам «Сев. пчелы», был наполнен публикой «„не во-
скресной", но большею частью той самой, которую мы встречаем
в итальянских и французских спектаклях». Прощание публики с
артисткой было самое трогательное («Сев. пчела» 1844, 21/Х, № 240).
644*. Иронический смысл последней фразы становится ясным, если
ее воспринимать, на что и рассчитывал Белинский, как цитату из
комедии Грибоедова «Горе от ума» (д. IV, явл. 4). У Грибоедова:
Вот эдаких людей бы сечь-то
И приговаривать: писать, писать, писать
6451. «Отеч. записки» 1845, т. XXXIX, №73?(ценз. разр. 28/Н),
отд. VI, стр. 16. Без подписи.
СОДЕРЖАНИЕ-
1843
1. Повести и рассказы, соч. Нестор а К у ко ль ник а.Том II. 7"
2. Картинки русских нравов. Книжки V и VI И
3. Разные повести 13
4. Голос за родное. Повесть. Соч. Ф. Фан-Дима <Е. В.
К о л о г р и в о в о й> 15
5. Странствователь по суше и морям <Е. П. Ковалев-
ского). Книжка вторая 15
6. Рассказ П. М. <П. А. Машкова), автора повести:
Муж под башмаком и проч. Записки удивительного человека 16
7. Памятник искусств 16
8. Речь об истинном значении поэзии, написанная А. М е т-
л и н с к и м 17
9. История князя Италийского, графа Суворова Рымникского,
генералиссимуса российских войск. Соч. Н. А. Полевого 18
10. История Петра Великого, сочинение Н. П. Ламбина . . 19
11. Полное собрание сочинений Фаддея Булгарина.
Том второй. Димитрий Самозванец. Том третий. Записки
Чухина и Мазепа. Том четвертый. Петр Иванович Выжигин. 20
12. Литературные и журнальные заметки 23
13. Осада Троице-Сергиевской лавры, или Русские в 1608 году.
Исторический роман XVII века. Александра С***
<А. Славина) . . 25
14. Демон стихотворства. Комедия. Соч. В. Н е . . . .г о
(В. Невского) 27
15. Молодик на 1843 год, украинский литературный сборник, изда-
ваемый И.Бецким 33
16. Литературные и журнальные заметки 34
17. Русская литература в 1843 году 45
18. Семейство, или Домашние радости и огорчения. Роман швед-
ской писательницы Фредерики Бремер 101
19. Молодик на 1844 год, украинский литературный сборник,
издаваемый И.Бецким . 105
20. Суворов. Сочинение Фаддея Булгарина 107
1844
21. Наль и Дамаянти. Индейская повесть, В. А. Жуковского. 112
V*22. Басни И. А. К р ы л о в а. В девяти книгах 114
23. Герой нашего времени, сочинение М. Лермонтова.
Издание третье 116
24. Друг детей, книга для первоначального чтения.— Прогулка
с детьми по земному шару, Виктора Бурьянова
<В. П. Бурнашева). Две части.— Записки Петра Ива-
новича, собранные... П. Фурмано м.— Священная исто-
рия в разговорах для маленьких детей. Соч. А. И ш и м о-
в о й.— Новые повести для детей, сочинение А н и ы 3 о я-
т а г. — Русские сказки для детей, рассказанные нянюш-
кою Авдотьею Степановною Черепьево ю.—
Елка, альманах для детей на 1844 год.— Золотые цветки, или
Собрание басеи, мыслей и других мелких стихотворений. —
Книга Хамелеон. Забавная фокусная игрушка для детей. . . 118
25. Литературный калейдоскоп, или Собрание мелких сочинений
П.Машкова 121
26. Жизнь, как она есть. Записки неизвестного, изданные
Л. Б р а н т о м . . . . 123
724
27. Библиографические и журнальные известия 139
,28. Русская драматическая литература.— Предок и потомки.
Трилогия в стихах и прозе.— Жила-была одна собака. Во-
девиль, переведенный с французского 140
39. Амарантос, или Розы возрожденной Эллады. Произведения
народной поэзии нынешних эллинов, собранные Георгием
Эвлампиосом 142
30. Тысяча и одна ночь, арабские сказки. Томы XI —XV . . . 146
31. Сказка за сказкой. Том IV. Редактор Н. В. Кукольник. 147
32. Письма русского из Персии, Н. М. ^Н. Ф. Масаль-
ского). Две части 151
33. История Киевской академии. Соч. МакарияБулгакова 152
34. Об историческом значении русской народной поэзии. Н и-
колая Костомарова 152
35. Сельское чтение, книжка вторая, изданная В. Ф. Одоев-
ским и А. П. Заблоцким 153
36. Сельские беседы для народного чтения. Полезные советы.
Книжки 4, 5. Издание второе 158
* 37. Сельские беседы для народного чтения. Притчи и повести. 159
38. Юродивый мальчик в железном зеленом клобуке. Соч. асес-
сора и кавалера Афанасия Анаевского 160
39.]Русская драматическая литература.— Новогородцы. Драма-
тическое представление. — Сигарка. Комедия, соч. Н. А.
Полевого.— Дочь русского актера. Оригинальная шут-
~ ка-водевиль, соч. П. И. Г<р и г о р ь е в а 1-го) 163
40. Герой нашего времени. Соч. М. Лермонтова. Изд. третье 164 s
41_. Парижские тайны. Роман Эжена Сю. Перевел В. Стро-
л е в. <статья> 167
/42/ Гамлет. Трагедия В. Шекспира, перевод А. Кронеберга 187
$6. Парижские тайны. Роман Эжена Сю. Перевел В. Строев.
<рецензия,> 192
44. Путевые записки зайца. Сочинение Е. Гребенки . . . 197
45. Очерки света и жизни, повести Владимира Войта.
Фантастическое описание кабинета Д. С. С. Д...а (Ни-
колая Демьянова) 197
46. Литературный калейдоскоп, или Собрание мелких сочинений
П.Машкова 203
47. Записки молодого человека в стихах. Книжка первая. . . . 205
48. Воскресные посиделки. Первый пяток 206
49. Молодик на 1844 год, украинский литературный сборник.
Издаваемый И. Б е ц к и м 214
50. Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границею,
дан л'етранже. Италия.— Коммеражи.— Тарантелла. Сочи-
нение И. М я т л е в а 221
51. Булочная, или Петербургский немец. Водевиль. Соч. П. Ка-
ратыгина 222
52. Дамский альбом, составленный из отборных страниц рус-
ской поэзии 223
53. Руководство к всеобщей истории. Сочинение д-ра Фрид-
риха Лоренца. Части II отделение 1 . . . 225
54. Воскресные посиделки. Второй пяток 226
55. Антология из Жан Поля Рихтера. <И. Ё. Б е ц к о г о> . . , 229
56. Союз любопытства с пользою, или Способ к устройству поры-
вов страстей. Труды И. В . . . 242
57. Азбука русская новейшая, или Букварь для обучения мало-
летных детей чтению.—Новые детские поздравления, в стихах,
с праздниками. ... . ^ ^ 244
725
58. Маленький фокусник. Поучительные и занимательные домаш-
ние фокусы для детей 246
59. Воскресные посиделки. Третий пяток 247
60. Старинная сказка об Иванушке-дурачке, рассказанная москов-
ским купчиною Николаем Полевым .• . 248
61. Избранные сочинения знаменитого немецкого писателя Гёте 252
62. Русская грамматика Александра Востокова . 252
63. Добавление к описанию моего фантастического кабинета (Ни-
колая Демьянова) 256
64. Народные славянские рассказы, изданные И. Б о р и ч е в-
с к и ml— Краснобай, или Дедушка Тарас рассказывать горазд.
iPynuKHQ ска яки)— Странные и чудные приключения отставного
солдата Архипа Сергеича. Старинное русское предание, расска-
занное И. В. Крыловым 258
65. Воскресные посиделки. Четвертый пяток 262
66. Гамлет. Трагедия В. Шекспира. Перевод А. К р о н е б е р г^а 263
67. Руководство к познанию новой истории для средних учебных
заведений, сочиненное С. Смарагдовым <статья> . . 270
68. Сочинения князя В. Ф. Одоевского <рецензия> .... 294 \/
-69. Сельское чтение, книжка первая, составленная В. Ф. Одо-
евским и А. П. Заблоцким. Издание третье. . . 295
70. Воскресные посиделки. Пятый пяток 295
71. Руководство к познанию новой истории для средних учебных
заведений, сочиненное С. Смарагдовым <рецензия> . . . 295
72. Сочинения князя В. Ф. Одоевского <статья> ^. 297
73. Краткие выписки, собранные из лучших русских писателей,
в пользу юношества 324
74. Инстинкт животных, или Письма двух подруг о натуральной
истории и некоторых феноменах природы. Сочинение
Надежды Мердер. Четыре части 325
75. Пятидесятилетие литературной жизни С. Н. Глинки. Сочи-
нение Б.Федорова 326
76. Русский театр в Петербурге.— Боярин Федор Васильевич
Басенок, трагедия, соч. Н. Кукольника.— Эспаньо-
летто, или Отец и художник.— Прихоть кокетки, оригиналь-
ная комедия, соч. Д. Бруннера. — Утро после бала
Фамусова, комедия-шутка г. В* <М. И. Воскресенского) —
Гамлет Сидорович и Офелия Кузьминишна, водевиль, переде-
ланный с французского Д. Ленским.— Война с дворником,
водевиль.—Наследство. Драма. Сочинение Ф. С у л ь е, перевод
г. <Д. В.) Григорович а.— Дядя Пахом. Комедия,П.Ф у р-
м а н а. — Пажи Бассомпьера. Водевиль, переведенный с фран-
цузского Д. Ленским.— Как опасно читать иные газе-
ты! Комедия, переведенная П. Фурманом. — Матушка
привратница, а дочка певица. Шутка-водевиль . . . 327
77. Мои записки. I. Сказка об Иване, купеческом сыне 333
78. Семена Порошина записки ... 334
79. Стихотворения М. Л е р м*о н т о в а. Часть IV 337
J 80. Стихотворения В. Ж у к о'в с к о г о. Том девятый . . . 340
81. Семена Порошина записки 348
82. Архангельский историческо-литературный сборник, изданный
Флегонтом Вальневым 358
83. Воскресные посиделки. Шестой пяток 362
84. Русский театр в Петербурге.— Наполеоновский гвардеец.
Драма*сюжет взят из повести «Питр-Шевалье».— Дома ангел
с женой, в людях смотрит сатаной, комедия, переведенная с
французского <П. С. Федоровым). — Евгений, ориги-
726
нальная Драма, соч. X. Z.— Сын степей, или Африканская
любовь. Драма <В. Р. Зотова). — Чума, или Гвельфы и
гибеллины. Исторические сцены. — Несколько лет вперед, или
Железная дорога между Санкт-Петербургом и Москвою. Во-
девиль <Н. И. Куликова).— Новорожденный. Комедия,
соч. М. Н. Загоскина. — Шутка на полчаса, или О том,
как Василий Васильевич и Алексей Михайлович надувают
Александра Астафьевича. Оригинальная шутка-водевиль,
соч. X. Г. <В. В. Самойловича). — Рай Магомета,
или Преобразование гарема. Комедия-водевиль, переделанная
с французского 367
85. Вступление < к «Физиологии Петербурга», составленной из
трудов русских литераторов, под ред. Н. Некрасова) 375
86. Петербург и Москва 385
87. Александрийский театр. Щепкин на петербургской сцене . . 414
88. На сон грядущий. Отрывки из вседневной жизни. Том I. Сочи-
нение графа В. А. Соллогуба 41£U
89. Очерки Южной Франции и Ниццы. Из дорожных записок
1840 и 1842 годов. М. Ж-к-в ой <М арии Жуковой).
Две части 422
90. Очерки всеобщей истории для детей от десяти до пятнадцати
лет. Перевод с французского. В. Модестов 426
91. История царствования императрицы Екатерины II, для чте-
ния юношества. Две части.— История царствования императора
Александра I, для чтения юношества. Две части 426
92. Герои преферанса, или Душа общества, оригинальная коме-
дия-водевиль, сочинение актера П.И.Григорьева 1-го 427
93. Трактат о преферансе. Составил С.*** К.*** 428
94. Повесть о великой битве Бородинской, бывшей 26-го авгу-
ста 1812 года . t 428
95. Русская литература в 1844 году 430
96. Правила высшего красноречия. Сочинение Михаила
Сперанского. — О подражании Христу, четыре книги
Фомы К е м п и й с к о г о, переведенные с латинского
М. М. Сперанским 489
97. Импровизатор, или Молодость и мечты италианского поэта.
Роман датского писателя Андерсена 490
98. Воспоминания слепого. Путешествие вокруг света Жака
А р а г о. Перевод П. А. Корсакова 491
99. Переписка и рассказы русского инвалида. Сочинение
И. Н. Скобелева. Часть II 500
100. История Наполеона. Соч. Николая Полевого. Том первый 501
101. Руководство к познанию теоретической материальной фило-
софии. Соч. Александра Петровича Татаринова 501
102. Общая реторика Н.Кошанского 503
103. Бородинское ядро и березипская переправа. Исторический
роман.— Любовь танцовщицы, или Генеральная репетиция
Лодоиски при Наполеоне. Повесть. Сочинение Р. Зотова 514
104. Воспоминание о прошедшем, или Признательность общества
офицеров к доброму начальнику. Драматический отрывок . . 515
105. Стихотворения Павла Б р а с л а в с к о г о 516
106. Мои записки. Л. Тимошка-сказочник. Ш. Воля неволю учит. 518
■1 8 4 Г»
107. Александрийский театр 519
108. Петербургская литература . . 554
109. Иван Андреевич Крылов . 565
727
110. Разговор. Стихотворение Ив. Тургенева (Т. Л.). . . 592
111. Лудовик XV и французское общество XVIII столетия. Истори-
ческий очерк <Б.-0.-Р. Капфига) 599
112. Параша Лупалова. Соч. графа Ксавье де Местра. . 600
113. Наставник русской грамоте, или Руководство к обучению
малолетных детей, в самом скором времени, чтению правиль-
ному и свободному 600
114. Леди Анна, или Сирота. Детская повесть. С английского.—
Чтение для детей первого возраста. Соч. Александры
PI ш и м о в о й.— Детские комедии, повести и были. Собран-
ные П. Ф. — Детский театр. Две комедии: 1) Волшебница,
2) Негритянка. Соч. Е л и з К л е в —Повести и сказки
для детей. Подарок к празднику.— Детское зеркало. Нраво-
учительная книжка для детей первого возраста 603
115. Тайна жизни. Соч. П. Машкова 605
116. Русский театр в Санкт-Петербурге.— Импровизатор, ориги-
нальная драма, соч. Н. В. Кукольника.— Павел и
Виргиния, драма, соч. Николая Полевого. — Про-
клятие матери, или Арфистка, драма, соч. Р а у п а х а, пере-
деланная с немецкого П. Г. О б о д о в с к и м . . . . 607
(Tljy Портретная галлерея русских писателей. Кантемир. . 613
ШГ Две судьбы, быль А п оллона Майкова 635
119. Странствовательпо суше и морям <Е. П. Ковалевского).
Книжка третья. Карпаты 642
120. Опыт науки философии. Сочинение Ф. Надежин а.—Крат-
кое руководство к логике, с предварительным очерком
психологии. Сочинение Ореста Новицкого . . . . 642 %
121. Биография Александры Михайловны Каратыгиной. Соч.
В. В. В. <В. М. Строева) 643
122. Ямщики, или Как гуляет староста Семен Иванович. Русский
народный водевиль. Соч. П. Григорьева 2-го.— Друже
екая лотерея с угощением, или Необыкновенное происшествие
в уездном городе. Фарс-водевиль. Соч. П. Григорьева 2-го. 644
Примечания. . .... .. 647
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
И. Ф. БЕЛЬЧИКОВ (главпый редактор), Д. Д. БЛАГОЙ, Б. И. БУРСОВ (зам.
главного редактора), А. Г. ДЕМЕНТЬЕВ, В. А. ДЕСНИЦКИЙ, В. С. НЕЧАЕВА,
Б. В. ТОМАШЕВСКИЙ
Н. К. ПИКСАНОВ,
В. С. СПИРИДОНОВ
*
Тексты подготовлены В. С. Спиридоновым", комментарии составлены:
Ф. Я. Приймой (№№ 22, 26, 35, 67 и 72) и В. С. Спиридоновым
(№№ 1—21, 23-25, 27—34, 36—66, 68-71, 73—122)
*
Редактор тома а.Г. ДЕМЕНТЬЕВ. Контрольный рецензент ф. я. ПРИЙМА
*
Редактор издательства А. И. Корчагин. Технический редактор Е. Я. Симкина
*
Утверждено к печати Институтом русской литературы
(Пушкинский Дом) АН СССР
РИСО АН СССР № 12—22В. Сдано в набор 7/III1955 г.Подписано к печати 13/VII 1955 г.
Формат бумаги бОхЭг1/^- Печ. л. 45»/«. Уч.-издат. л. 47,6. Тираж 20000. Т-06121.
Изд. № 3779. Тип. зак. 1122. Цена 20 р.
Издательство Академии наук СССР. Москва, Б-С4. Подсосенский пер., д. 21
2-я тип. Издательства Академии наук СССР. Москва, Шубинский пер., д. 10