/ /
; /
/.
; /
v
iv
У
ч.
\
\
{

л
~У
Ъ*
ft, ( ,wl
АКАДЕМИЯ НАУК ССС
ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
к -вг ел
г-\
ГОСУДАРСТВО
И ОБЩЕСТВО
В КИТАЕ
*>
С (9 Г гй-Г
--4TL4C
I
Р."> г is ?* ре**
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»-
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1978

Редколлегии:
Л. П. ДЕЛЮСИН (ответственный редактор),
Г. Д. СУХАРЧУК, Ю. В. ЧУДОДЕЕВ, Л. Н. ХОХЛОВ
В сборнике исследуются важные и малоизученные
вопросы политической и социальной истории китайского общества,
его идеологи?! и культуры с древнейших времен до настоящего
времени. Наиболее широко представлены проблемы
социальной истории, отдельные проблемы развития конфуцианской и
даосской доктрин и влияния традиционной мысли на
идеологию нового и новейшего времени.
10605-236
90-78
013(02)-78
Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука», 1978.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Выпуская в свет первый сборник материалов ежегодной
конференции «Общество и государство в Китае», мы писали в
предисловии: «Общим для всех или почти всех публикуемых
материалов является то, что в них впервые в советской кигас-
ведческой литературе представлен разбор определенных
моментов китайской истории либо апробируется гипотеза, взгляд на
общественное и государственное развитие Китая или отдельных
его институтов. Этот общий подход предопределил и принцип,
которым руководствовалась редколлегия, публикуя статьи
сборника, — минимальное вмешательство в авторский текст,
стремление как можно полнее сохранить точку зрения авторов» [2,
с. 3.]. Этого подхода мы намерены придерживаться и в новом,
третьем выпуске, который ныне предлагается вниманию
читателя.
Все большую популярность в последние годы приобретает
статистический подход к изучению исторических сюжетов.
Именно такой метод рассмотрения свидетельств древнейшего и
весьма популярного в Китае исторического источника «Чуньцю»
использован в статье Д. В. Деопика. Автор рассматривает
контакты государств бассейна среднего течения Хуанхэ как
международные связи. Он обращает внимание на то, что гегемонами
становились государства, шюкультурные с точки зрения
господствующей китайской традиции, или «внешние» по
отношению к плотно связанной группе центральных государств
среднего течения Хуанхэ. Метод, используемый при анализе
Д. В. Деопиком, на наш взгляд, заслуживает поддержки. Его
выводы по конкретному материалу «Чуньцю» стали более
определенными, чем до сих пор. Это, в частности, касается
характеристики самого понятия «гегемон» (и сближающей его с
греческими городами-государствами гегемонами, и
очерчивающей специфику гегемонов периода протокитайских, как пишет
автор, государств). Разумеется, сам примененный им метод
является «односторонним» и выводы, основанные на его
применении, также одностороинн и потому не очень надежны и
недостаточно убедительны. Но эта «односторонность» освещает
материал источника с такой стороны, которая до сих пор
пребывала в тени, и, значит, дополняет анализ, казалось бы, из-
3

вестного материала новой чертой и конкретизирует наше
историческое знание.
В статье Ю. Л. Кроля, анализирующей иерархическую
ценность той или иной территории — от середины к краям
Поднебесной — в системе взглядов ханьского конфуцианства,
отчетливо показаны традиционные корни китаецентристского подхода
к миру. При этом, как нам кажется, увлекшись полемическим
противопоставлением конфуцианства легистской доктрине,
автор не избежал известной доли идеализации ортодоксального
конфуцианства. По нашему мнению, так получилось оттого, что
10. Л. Кроль слишком уж педантично избегает высказать
собственную точку зрения — оценку разбираемого трактата.
При недостаточной самостоятельности характеристики
даосизма В. Малявин, однако, поднимает очень интересную
проблему единства философского и художественного подхода к
миру на сложном и весьма трудном для прочтения «европейскими
глазами» материале раннего китайского средневековья.
Думается, что разработка данной темы должна привлечь внимание
специалистов по древней и средневековой философии и
общественной мысли.
Если Ю. Л. Кроль в своем анализе, следуя
рассматриваемому источнику, противополагает конфуцианские концепции ле-
гистским в их извечном споре, то мастерский разбор взглядов
Ли Гоу, государственного деятеля и ученого-конфуцианца сун-
ского времени, проделанный 3. Г. Лапиной, убедительно
демонстрирует, как, дополняя друг друга на протяжении веков, эти
две формально антагонистические этико-полптические доктрины
традиционного Китая успешно, так сказать, во взаимном
согласии стали на службу господствующему классу. Исследование
3. Г. Лапиной тем более убедительно, что опирается на
тщательный текстологический анализ источников, позволивший
выявить многие анонимные заимствования, сделанные Ли Гоу
у легистов. Ли Гоу не останавливался и перед прямыми
фальсификациями текста «самого» Конфуция. Видимо, не один он
так поступал, если Сунь Ят-сен утверждал восемь-девять веков
спустя, что тексты Конфуция в каждую эпоху издавались
«созвучно времени» [4, с. 71].
В статье Д. Н. Воскресенского очень хорошо показана
уникальная особенность китайской художественной прозы — ее
историзм. Эта ее особенность, по мнению автора статьи, по
многом определялась преобладающим влиянием на развитие
литературы конфуцианских идей, конфуцианцев, пренебрежительно
относившихся к кунъянь («пустословию»), или слову, не
отражающему реального факта. Художественное творчество,
замечает автор, если оно не было «одушевлено прагматической
идеей» непосредственной полезности, относилось конфуцианцами к
числу маловажных занятий. На наш взгляд, в этом замечании
можно обнаружить ключ ко многим особенностям развития ки-
4
тайского литературного творчества и, вполне может быть,
целых отраслей наук, вернее, ключ к пренебрежительному
отношению властей императорского Китая к фундаментальным
наукам как «простому упражнению ума» с позиций, так
сказать, подлинной, т. е. видимой и скорой, «практической отдачи»
для дела управления государством. Д. Н. Воскресенский
интересно показывает, что утверждение художественной прозы как
жанра литературы происходило путем ее «отпочкования» от
истории, которая давала художественной прозе «путевку в мир».
В целом получилась интересная статья, углубляющая наше
понимание и китайской литературы, и условий формирования
китайского национального характера.
Материалы по новой истории открываются весьма
информативной статьей А. Н. Хохлова о внешней торговле Китая с
90-х годов XVIII в. до 40-х годов XIX в. Это было время
интенсивных попыток европейских держав и США проложить себе
дорогу к богатствам страны. И потому особенно интересен
замысел автора подойти к проблеме со стороны раскрытия
внутреннего механизма «политики цинского правительства в области
внешней торговли», рассмотреть методы торговли китайских
купцов, значение и роль частного торгового капитала в ней. Тем
самым, как справедливо отмечает А. Н. Хохлов, проливается
«дополнительный свет» на характер китайского общества «в
период начавшегося разложения феодализма». Автор приводит
множество материалов по разбираемому сюжету из русских
архивов (Каменский, Ладыженский), относящихся к XVIII —
началу XIX в., данные, почерпнутые из сочинений, давно ставших
библиографической редкостью, свидетельства современников и
другие редчайшие сведения. В этом смысле его обзор
представляет собой весьма ценный свод интересных сведений,
освещающих малоизученную сторону внешней торговли Цинской
империи '.-В частности, статья дает новый материал, показывающий,
как маньчжурское императорское правительство всячески
изолировало китайцев, китайских купцов от связей с внешним
миром. Если на юге этому служил гунхан, то в русско-китайской
кяхтинской торговле — систематические запреты на нее от трех
дней до семи лет в разное время. Очевидно, старинное
правило — не давать усилиться «народу», т. е. купцу, чтобы сильным
могло быть только «государство», — завещанное мудрецами
китайской древности, в частности Шан Яном [3, с. 219], было
накрепко усвоено маньчжурами. Несомненно, сюда присоединялась
и подозрительность завоевателей в отношении «опасных
замыслов» покоренного народа.
Автор приводит внушительные факты
агрессивно-грабительского подхода английских купцов и их младших партнеров —
американских торговцев — к коммерческим сношениям с
Китаем. Здесь и широко известные факты отравления английскими
купцами китайского народа опиумом, и сбыт залежалых деше-

вых тканей американцами, наклеивавшими на свой товар
фальшивые этикетки, чтобы дороже продать2. В целом статья
А. Н. Хохлова хорошо передает атмосферу начавшегося упадка
тысячелетней империи, подобной кораблю, который под
ударами разбушевавшегося океана начинает терять плавучесть и все
более повинуется воле неумолимых волн новой истории.
Статья Й. А. Празаускене рассказывает о сюжетах,
практически у нас неизвестных. Скрупулезное, порой даже несколько
педантичное описание, перечисление дат, названий с
документальной достоверностью воссоздают картину растянувшейся
более чем на два столетия деятельности центральных китайских
властей по административной ассимиляции восточнотибетских
районов. Лишь в 1950 г., уже во время Народной Республики,
на землях Восточного Тибета была создана провинция Сикан,
указывает автор. И. А. Празаускене существенно дополняет
наши представления и о политике Китайской империи в
национальных окраинах страны.
О. Е. Непомнии (в первой из включенных в настоящий
сборник статей) ставит важный для историков Востока, особенно,
разумеется, Китая, вопрос о том, была ли буржуазия в этой
стране накануне революции 1911 г. сформировавшимся
классом, или это было, как он пишет в своей статье,
«незавершенное социальное формирование». Автор четко классифицирует
составляющие этой общей проблемы в их историческом
контексте. Указывая на множественность экономических поцукла-
дов, как он говорит, и видов предпринимательства, О. Е. Не-
помнин справедливо объясняет этим явлением разобщенность
различных слоев буржуазии, вскрывает наличие двух
неравноценных по степени зрелости экономических форм —
привнесенного извне машинного производства и спонтанного
мануфактурного производства, составляющего «нижний уровень»
предпринимательства. Между ними существовал определенный
социальный вакуум, определяемый неразвитостью
промежуточного слоя буржуазии. Таким образом, ее формирование, по
мнению автора, происходило только на двух уровнях,
практически оторванных друг от друга: «элита» и «массовые», низшие,
слои буржуазии. Принципиально важен вывод О. Е. Непомни-
на: «Перед нами не сложившаяся общность, а еще не
завершенное социальное формирование», к которому «понятие „класс"
применимо лишь условно». Очень интересно и выдвигаемое в
данной связи положение, согласно которому интересы
буржуазии, вернее, буржуазного развития на рассматриваемом
историческом эгапе (конец XIX — начало XX в.) в Китае
представляли шэиьшн, т. е. небуржуа, «втянутые по цел^у ряду
причин в патриотические кампании и либерально-конституционное
движение». Они-то и были в значительной мере выразителями
требований буржуазии, не имевшей к тому же собственной
политической партии. В целом статья О. Е. Непомнина и решает
6
важные вопросы развития китайской буржуазии, и, что
особенно важно, прокладывает пути дальнейшего плодотворного
исследования. Казалось бы, много уже сделано для изучения
революции 1911—1913 гг. в Китае, однако автор указывает новые
пути и проблемы, которые можно и нужно продолжать изучать.
Так же как и О. Е. Непомнин, Н. И. Тяикина в своей статье
делает попытку рассмотреть некоторые особенности
социальной структуры, но не буржуазии, а китайского крестьянства.
«Вопреки сложившемуся мнению, — пишет она, — многие из
традиционных институтов китайской деревни не исчезли к
началу XX в., а продолжали сохранять свое значение па
протяжении всей его первой половины, вплоть до создания КНР». При
определенной нечеткости формулирования этой своей отправной
посылки автор ставит, однако, важный вопрос, который
действительно нередко выпадал из поля зрения многих изучавших
китайскую деревню с мерками, порой перенесенными из
дореволюционной русской и европейской практики. При всех его
достоинствах это было исследование в основном именно
аграрного вопроса как анализа земельной собственности,
землепользования, сельскохозяйственной экономики и т. п., а не деревни,
ее, так сказать, социального лица. Отсюда и прочно
утвердившиеся в китаеведческои литературе понятия-аналоги вроде
английского «джентри» или русских «помещик», «кулак» с
вольным или невольным приписыванием подразумеваемым под
этими понятиями социальным типам китайской деревни черт,
присущих их европейским или русским носителям. Между тем
задача состояла зачастую в характеристике именно китайских
социальных типов, ибо недостаточное понимание реальной
расстановки социальных сил в деревне Китая до сих пор искажает
картину нашего знания о ней.
В то же время представляется спорным утверждение
Н. И. Тяпкпной, что старые «социальные институты» пропали
вдруг в 1949 г. или с завершением аграрной реформы.
Последующая история деревни КНР вплоть до настоящего дня
приносит свидетельства об их большой живучести и цепкости.
Более того, опыт второй половины 60-х годов показал, что позиция
деревни и, может быть, видоизмененных, однако, несомненно,
идущих из далекого прошлого деревенских «не
предусмотренных властями» организаций и институтов поставила на пути
распространения «культурной революции» в сельской местности
прочную преграду. Во всяком случае, разорвать единство
низшего и самого многочисленного звена сельской администрации
с крестьянскими массами вершителям «культурной революции»
не удалось — не случайно газеты КНР того времени писали, что
«95 процентов и более» деревенских кадровых работников
остались во время «культурной революции» на своих местах.
При некоторой спорности и порой недостаточной
аргументированности содержащихся в ней утверждений статья II. И. Тяп-
7

киной привлекает внимание к важной стороне проблемы
китайской деревни.
Анализируя в своей весьма аргументированной статье
истоки и особенности всестороннего кризиса китайского общества в
начале XX в., О. Е. Непомнин обосновывает важный вывод о
том, что для Китая в указанный период путь «нормального»
капиталистического развития в условиях империализма был
закрыт. Наличие гигантских по занятости пластов
докапиталистического мелкого производства и самовозрастание, как он пишет,
этой массы темпами, опережающими буржуазную
трансформацию, «делали стихийную капиталистическую перестройку
общества снизу исторически бесперспективной». Не открывало
«буржуазную перспективу» развития и то, что Китай в
рассматриваемые годы стал интегральной частью мировой системы
капитализма. Распутать «туго запутанный узел болезненных
противоречий» было «не под силу капитализму, ибо он сам был их
источником и составной частью». Расчеты гоминьдана,
указывает О. Е. Непомнин, на внутреннее буржуазно-государственное
регулирование «привели к его (китайского капитализма.—
Г. С.) вырождению в бюрократический капитал», а «помощь»
империализма лишь вызвала дальнейшее истощение страны.
И автор приходит к выводу, что для выхода из
затянувшегося национального кризиса «требовалось
революционно-социалистическое решение на уровне всемирно-исторического
поворота в направлении ликвидации монопольных позиций мирового
капитализма».
Обширная статья А. В. Меликсетова написана с большим
полемическим задором. В ней автор через подробный разбор
работ О. Е. Непомнина, главным образом его монографии
«Экономическая история Китая» (М., 1974), стремится обосновать
концепцию, согласно которой главной тенденцией
экономического развития Китая второй половины XIX в. была медленная
капиталистическая эволюция. Вместе с тем А. В. Меликсетов,
будучи добросовестным исследователем, указывает и на
многочисленные обстоятельства, которые препятствовали
решительному утверждению этой тенденции. Он констатирует, что в
Китае в указанный период складывалась «капиталистическая по
основной тенденции» «промежуточная»
социально-экономическая структура. Он признает, что «развитие мелкотоварного и
капиталистического укладов (в китайской деревне. — Г. С.)
могло быть скорее исключением, чем правилом». И все же
окончательный вывод формулируется автором, так сказать, в пользу
капиталистической тенденции; правда, #оговоркой, что ее
реализация «в короткие исторические сроки» была малореальной:
«Уклады раннего капитализма благодаря трансформирующему
воздействию имевшего огромную экономическую силу еще в
традиционном Китае торгово-ростовщнческого капитала к
концу рассматриваемого периода оказались явно преобладающими
8
по охвату населения, но они в то же время выявили свою
консервативность, свою неспособность в исторически короткие
сроки подняться хотя бы на одну „ступеньку" капиталистической
эволюции».
Как нетрудно заметить, эти выводы А. В. Меликсетова
расходятся с анализом самого О. Е. Непомнина, данным в
опубликованных в настоящем сборнике статьях. Ну что ж, это лишний
раз подтверждает, что указанные остроактуальиые крупные
проблемы науки о Китае требуют дальнейшего углубленного
исследования!
Три статьи — Т. Н. Акатовой, Г. Д. Сухарчука и Л. П. Де-
люсина — посвящены выдающемуся деятелю КПК Цюй Цю-бо.
Интерес к этой яркой фигуре закономерен. Цюй Цю-бо являет
собой тип коммуниста-интернационалиста, в личности которого
нашли воплощение лучшие черты китайского
интеллигента-революционера. Предлагаемые в сборнике статьи
характеризуют его участие в китайском рабочем движении (Т. К-
Акатова), его политико-экономическую публицистику (Г. Д. Сухар-
чук). В статье Л. П. Делюсина показано, что
проблема борьбы с обществом угнетения, с хищным и
жестоким империализмом — не только политическая необходимость;
это также этическая необходимость и моральная
позиция честного и талантливого, тонко чувствующего интеллигента,
бескорыстного патриота, каким был Цюй Цю-бо. Он в полном
смысле «наступил на горло собственной песне», пойдя в
революцию и отдав борьбе за счастье трудящихся всю свою жизнь
без остатка. А ведь мог бы столь одаренный человек, как Цюй
Цю-бо, стать выдающимся писателем, поэтом, ученым, и слава
его «гремела бы в веках», будь он чуточку себялюбивее.
«И хотя впоследствии, перед смертью, в „Излишних словах" Цюй
Цю-бо будет горько упрекать себя за то, что он занимался не
своим делом, что судьба предназначала ему другое —
литературу, а не политику, в действительности же, — замечает
Л. П. Делюсип, — Цюй Цю-бо не мог оставаться безучастным и
равнодушным свидетелем свершавшихся перемен, его страстная
натура увлекла его в самую гущу событий. И когда в 1923 г.
Цюй Цю-бо, уже будучи членом коммунистической партии,
возвращается (из Советской России.— Г. С.) на родину, он не
случайно с головой погружается в кипучую революционную
работу».
Г. Д. С у харчу к

1 Этот сюжет до А. Н, Хохлова был коротко рассмотрен А. Л.
Гальпериным в статье, написанной на основе русских и английских литературных
источников ('см. 1].
2 Любопытно привести в данной связи выдержку из известной в США
книга Г. Айзекса «Образы Азии»: «Ключ, которым открывается во всяком
случае одно из святая святых американских чувств относительно Китая и
китайцев,— это фраза, .постоянно ©оплывающая в наших интервью: „Страна,
которой мы всегда помогали, народ, который нуждался в [нашей] .помощи".
Это шло и от старейшего участника наших обсуждений, потратившего
большую часть своей жизни, „помогая" Китаю, и от одного из самых молодых,
который, никогда не бывав в Китае, заявил: „Я всегда чувствовал
ответственность по отношению к Китаю, ответственность за то, что ему следует помочь
спастись"» [5, с. 193].
.Не правда ли, «фундамент образа» сильно отличается от возведенной на
нем постройки, и мало удивительного в том, что «образ Америки», созданный
в Китае на этом фундаменте, получился несколько иным, чем ожидалось за
океаном.
1. Галыперин А. Л. Руоско-китайокая торговля в XVIII — первой
половине XIX в.— «Проблемы востоковедения». 1959, № 5.
2. Китай: общество и государство. М... 1973.
3. Книга правителя области Шан. М., 1968.
4. Сунь Ят-сен. Избранные произведения. М., 1964.
5. I s a a k s H. Images of Asia. N. Y., 1962.
Д. В. Деопик
ГЕГЕМОНИЯ И ГЕГЕМОНЫ
ПО ДАННЫМ «ЧУНЬЦЮ»
Важной характеристикой для истории древней Восточной
Азии является тип межгосударственных отношений, прошедших
в своем развитии три этапа, четко выделяемых китайской
традицией и связанных с соотношением верховной власти и власти
правителя того или иного государства. В то же время этому
сюжету уделялось недостаточно внимания, поскольку и над
китайскими авторами времен единого государства, н над
современными исследователями довлела концепция всегда единого Китая,
и факты из истории царств периода раздробленности,
рассматривались как относящиеся к разным сторонам одного и того же
целого. В то же время анализ событий VIII—V вв. до н. э.
показывает, что в Восточной Азии существовало тогда несколько
типов государств. Одним из таких типов были
государства-гегемоны.
Гегемония возникла среди государств центральной части
Восточной Азии как форма межгосударственных отношений
господства и подчинения, сменившая в бассейне Хуанхэ
наследственную верховную (пусть зачастую номинальную) власть чжоу-
ских ванов. Гегемонию, в свою очередь, в период Чжаньго с
403 г. до н. э. сменило полное отсутствие верховной власти.
Власть «пяти гегемонов» не распространялась на все
государства указанного района, но в целом доминирующим был
откровенный «патронаж силы», обозначаемый в литературе через
понятие «ба» (гегемон). Большинство представлений об эпохе
гегемонов строится на позднем в той или иной степени
материале, что, естественно, влечет за собой некоторые искажения,
поскольку используются обобщения, сделанные древними
историками несколько веков спустя и с вполне определенных
идейных позиций. В то же время для большей части эпохи «пяти
гегемонов»1 имеется практически синхронный памятник —
«Чуньцю» [см. 5], дающий массовые, хотя и отрывочные
сведения по истории и политической практике четырех из пяти
гегемонов: Ци, Цзинь, Чу и У (гегемония Юэ относится к более
позднему периоду). Представляется, что анализ этих сведений
11

сам по себе, без привлечения данных «Цзо чжуань» и другой
комментаторской литературы, может дать более объективную
картину межгосударственных отношений того времени.
При помощи процедуры, описанной автором в
предшествующих статьях [см. 1; 3; 4], были получены некоторые
характеристики как для первых четырех гегемонов в целом, так и для
каждого из них в отдельности. Они не образуют полной
характеристики указанных государств, но обладают преимуществом
максимальной (после эпиграфики) надежности. Предлагаемые
ниже характеристики получены на основе сопоставления всех
данных о том или ином виде межгосударственных контактов,
содержащихся в «Чуньцю». Основой для выводов служат не
обобщения, отсутствующие в этом памятнике, а преобладание '
тех или иных событий в жизни данного государства,
отражавшее те или иные его характерные черты, особенности. Это
лишает автора возможности в каждом случае давать ссылки на
отдельные места памятника; в конце данной работы и в других
исследованиях на данную тему [см. 1; 2; 3; 4] даны таблицы, в
которые сводились все данные по тому или иному виду
контактов. Основой предлагаемых характеристик и были такие
таблицы.
Начнем с общих черт, наиболее важной из которых является
инокультурность, с точки зрения поздней китайской традиции,
всех гегемонов (включая Цинь — создателя первой китайской
империи, до этого проводившего политику гегемона), бывших
«внешними» по отношению к «ядру» — плотно связанной между
собой группе центральных, населенных только хуася —
древними китайцами — государств среднего течения Хуанхэ,
наследников чжоуской государственности и политической традиции
[см. 3, с. 86]. Именно сочетание специфического этнического
состава, особой культуры и экономики с большой экономической
и военной мощью делало одно окраинное государство за
другим гегемонами.
В пределах этой группы можно выделить две подгруппы,
достаточно очевидные: северную и южную. К северной
относились Ци 2 и Цзинь, объединявшие обширные, но сравнительно
отсталые (и тогда, и впоследствии) районы, открытые в
сторону степи с ее специфическими типами экономики, имеющие в
составе населения большую долю мобильных племен. Южные,
издавна земледельческие оседлые государства Чу и У (сюда же
можно отнести и Юэ) обладали более высокой и устойчивой
культурной традицией (что ясно из их последующей истории),
которая опиралась на прочные экономические и социальные
традиции.
По другому — временному — критерию выделяются те же
две группы: вначале гегемонами были Ци (681—632 гг. до п. э.)
и Цзинь (632—597 гг. дон.э.), затем — Чу (597—500 гг. дон.э.)
и У (500—473 гг. до н. э.) 3. Видимо, пе случайно, что н^ран-
12
нем этапе, когда еще сильны были традиции сравнительно
тесных «чжоуских» связей, гегемонами были более близкие к
потомкам чжоусцев (и отчасти иньцев) Ци и Цзинь. Позднее же,
по мере распада этой древней общности, гегемонами
становились все более географически отдаленные от территорий
древнего Чжоу и центральных государств царства, которые к тому
же отличались по своей культуре и экономике. Очевидно
поэтому, что и само понятие гегемонии также не могло быть
полностью неизменным на протяжении тех двух с половиной веков
(722—479 гг. до н. э.), которые в «Чуньцю» соответствуют
эпохе гегемонов: слишком разные группы государств попадали под
это определение.
Рассматривая данные «Чуньцю», нельзя не отметить, что у
ее авторов отношение к тем или иным гегемонам было
различным, и это несколько исказило картину. Подобные искажения
связаны в основном с недружелюбным в большинстве госу-
• дарств Центральной равнины отношением к Чу при
нейтральном отношении к У и дружественном, как правило, отношении
к Ци и Цзинь (табл. 1). Но эта предвзятость повлияла,
по-видимому, лишь на часть видов информации [см. 3; 4].
Систематизированные сведения «Чуньцю» о гегемонах
сведены в две группы, в пределах которых рассмотрены все
соответствующие факты, как относящиеся к гегемонам, так и
образующие фон, на котором действовали гегемоны (так, для
понимания влияния Чу как гегемона на такой вид международных
контактов, как торжественные «клятвы» союзников, надо знать
не только, сколько раз Чу участвовало в этих церемониях, но
и сколько раз вообще политические лидеры государств
(монархи и крупные вельможи) собирались для принятия «клятвы» в
годы гегемонии Чу. Рассмотрение кратких итогов
исследования будет вестись в следующем порядке: вначале данные об
официальных и неофициальных дипломатических контактах,
затем— данные о роли стран-гегемонов в военной истории
изучаемого двухсотпятидесятилетия.
Основной формой реализации дипломатических контактов
были в эту эпоху совместные «клятвы» и «съезды» государей.
Общий анализ состава участников «клятв», «съездов» и т. п.
показывает, -как Ци и Цзинь, стоявшие вначале особняком,
постепенно втягиваются в круг центральных государств бассейна
среднего течения Хуанхэ (Вэй, Сун, Лу, Цао, Чэнь, Цай, само
Чжоу). Это видно при сопоставлении интенсивности их
дипломатических акций (табл. 1Б).
Анализ состава участников и частоты «клятв» позволяет
проследить изменение во времени понятия гегемонии. Так, при
первом гегемоне Ци совместные «клятвы» были основой
международной политики: участвовали в них почти только монархи,
в подавляющем большинстве «клятв» участвовало само
государство-гегемон. Ни до, ни после гегемонии представители Ци

не участвовали в «клятвах» столь часто. Эта традиция
сохранилась и при гегемонии Цзинь, но теперь гегемон был
представлен обычно вельможей, а не монархом, как остальные
участники. Налицо ситуация неравенства, ранее
отсутствовавшая; меньшей стала и сама роль «клятв», так как государство-
гегемон в них стало участвовать реже, хотя в большинстве
случаев участвовало. Дальнейшее падение роли совместных
«клятв» в механизме гегемонии привело к тому, что третий
гегемон— Чу — был представлен в «клятвах» всего два раза, а
четвертый — У — ни одного. Для гегемонов — участников
«клятв» характерна общая черта: в отличие от остальных они
участвовали и в массовых «парадных», и в деловых, «узких»
«клятвах». Что касается ранга представителей гегемонов на
«клятвах», то у Ци он всегда был таким же, что и у государств
центральной группы, у Цзинь в раннем периоде — иным, а в
позднем — таким же; у Чу — всегда иным (его обычно
представляли вельможи, а не монарх).
Участие лидеров государств в «съездах» в отличие от
участия в «клятвах» — обязательная часть механизма гегемонии.
Но отличие северных гегемонов видно и здесь: Ци участвовало
в 91% «съездов» времен своей гегемонии, Цзинь — в 80, Чу —
в 20, У—в 50%. Добавим, что «съезды», собиравшиеся Ци и
Цзинь, были многолюдными, а Чу и У — малолюдными. Уже
это наводит на мысль, подтверждаемую дальнейшим
анализом, что реализация гегемонии в позднем Чуньцю шла за счет
иных, чем вначале, видов контактов. Рассмотрев порядок
перечисления участников «съездов», можно уточнить различия в
дипломатической практике гегемонов, поскольку в этом
порядке отражался престиж того или иного государства. Ци всегда
возглавляло «перечисляющий список» во времена своей
гегемонии, Цзинь — тоже (заметим, что бывший гегемон, Ци, не
желая быть вторым, не принимало участия в «съездах»,
проходивших под верховенством Цзинь). При гегемонии Чу, чьи
представители на «съезды» ездили редко, их обычно возглавляли
представители Цзинь (Ци стало посылать на них кого-либо
лишь после того, как Цзинь перестало быть гегемоном); Чу
стояло первым только тогда, когда отсутствовало Цзинь.
В позднем Чуньцю председательствование на «съезде» уже не
было атрибутом гегемона. В период гегемонии У «съезды»
теряют свое значение и порядок явно нарушается, отражая
общий упадок роли дипломатических контактов. Изменился и
личностный состав представителей государств на «съездах»,
неизменно сохранявшийся при прежних гегемонах [3, с. 88—89].
Сходную картину дает анализ военных союзов. Ци и Цзинь
широко использовали эту разновидность межгосударственных
соглашений: 87,5% военных союзов времен гегемонии Ци
возникли с его участием (как и в «клятвах», на уровне монарха);
Цзинь участвовало в 66,7% союзов (как и в «клятвах», на уров-
14
не вельмож-полководцев). Гегемоном совершенно иного плана
было Чу: из 23 союзов его времени лишь 3 было с его
участием, а 4 —против (1) него. У вернулось к практике военных
союзов, но в отличие от Ци и Цзинь они были «узкие», как и
большинство объединений позднего Чуньцю.
В обязанности всех гегемонов входило оказание военной
помощи (сами они, кроме Ци в период исчезновения его
гегемонии, помощи не получали, что подчеркивает военный характер
власти гегемонов). Оказывали ее все, хотя Чу делало это реже
других.
Важную роль в реализации статуса гегемона занимал
прием послов. Только к гегемонам ездили послами сами монархи,
в то время как к сильным государствам, не бывшим
гегемонами, ездили только послы. Сами гегемоны послов к соседям не
посылали, в чем и реализовался их престиж. «Непосыланию»
послов гегемоном соответствовало и отсутствие практики
поездок монарха-гегемона в соседние государства без конкретных
дипломатических целей, тогда как другие государства, в том
числе и гегемоны (до или после времени гегемонии), так дела-
*ли. Это — еще одно из неписаных, по-видимому, правил
поведения гегемона времени Чуньцю.
Некоторые особенности положения и политики
государств-гегемонов можно установить, исследуя массовый материал но
таким «ненормированным» видам межгосударственных контактов
древности, как захват лидера (вельможи, члена правящего
дома, порой — монарха) одного государства другим государством
и переезд его из одного государства в другое. Общая
особенность всех гегемонов — они только захватывали лидеров, не
будучи объектами захвата. Другая особенность захватов со
стороны гегемонов — они не трогали монархов, ограничиваясь
вельможами (вне периода гегемонии те же государства
захватывали и монархов).
Второй вид межгосударственных контактов — военные
действия: частные случаи военных действий (вступление на
территорию противника, осада, сражения и т. д.) и вообще войны.
Источник показывает, что именно в этой сфере проявлялась
власть гегемонов.
Вторжение на территорию противника, т. е. войны с
практическим эффектом, — обязательный атрибут гегемона, так же
как и отсутствие (кроме одного случая) вторжений противника
на его территорию (табл. 2Б). С уменьшением размеров
военных коалиций, собираемых гегемонами, доля гегемонов в таких
вторжениях постепенно падает. Что же касается менее
результативных видов войн, а именно походов (которые далеко не
всегда завершались вступлением на территорию противника),
то быть их объектом не считалось для гегемона зазорным, и
подобные факты имели место довольно часто. Как и в случае со
вступлениями на территорию противника, гегемон гораздо ча-
15

ще — захватчик города, области, чем объект захвата (табл. 2А).
Но в том-то и сказывался отмеченный выше практический
смысл отнесения государства к гегемонам, что власть их
приобреталась и терялась в войнах, порой длительных. С данным
моментом и связаны отмеченные источником захваты городов
у некоторых гегемонов именно в конце их гегемонии; этот конец
был, таким образом, не определенным рубежом, а, скорее,
некоторым периодом упадка. Военный смысл гегемонии виден и из
того, что гегемон чаще выигрывает сражения, чем проигрывает
(табл. 2В), и из того, что гегемоны не строили на чужих
территориях укрепленных городов (табл. 2Г) для защиты от
третьего противника (поскольку потенциально на любой чужой
территории гегемон как вооруженный гарант правопорядка мог быть
втянут в войну для подтверждения своих прав, то укрепления
на территории любых соседей ему были невыгодны).
Общий анализ участий гегемонов в войнах с очевидностью
показывает, что это звание имело то государство, которое чаще
и успешнее остальных воевало; на долю гегемонов приходится
(в годы их гегемонии) больше войн, чем на долю любого
другого государства (табл. 2Е). При этом они являются
инициаторами большинства войн.
Агрессивность гегемона не направлена равномерно во все
стороны. Ци и Цзинь в период своей гегемонии враждовали и
с центральными государствами, и с Чу. В период гегемонии Чу
и У старые гегемоны помирились с центральными
государствами, а с Чу продолжали иметь плохие отношения, по
преимуществу воюя с ним и с У.
Это наряду с другими фактами говорит о том, что для
северных гегемонов их гегемония была этапом на пути слияния с
центральными государствами и быстрой ассимиляции. А
развитые землевладельческие государства юга, Чу и У, ставшие к
тому же гегемонами в условиях усиливающегося распада
традиционных связей, так и не вошли в эпоху Чуньцю в
указанное сообщество (см. табл. 1), тем более что в VI—V вв. до н. э.
оно все более распадалось политически.
Данные «Чуньцю» позволили уточнить понятие «гегемонии»
как расплывчатого термина, с помощью которого более
поздняя китайская традиция обозначала государство, военным
путем достигшее преобладания, признаваемого в рамках
инициативы созыва «съездов» всеми или большинством государств.
Это преобладание, связанное с некоторыми обязательствами,
реализовалось в дипломатической практике, но не было строго
зафиксировано в отличие от «прав» Чжоу. Трудно точно
зафиксировать и срок гегемонии, она приобреталась и (особенно)
утрачивалась постепенно, в ходе военных столкновений,
которые одни только и выявляли гегемона.
Как уже отмечалось, среди гегемонов в эпоху Чуньцщ
можно выделить две географически, культурно и во времени раз-
16
V.
личные группы: Ци и Цзинь в конце VIII—VII вв. до н. э., с
одной стороны, и Чу; и У в VI — начале V в. до н. э. — с
другой. При наличии общих черт, образующих исследуемое
понятие, у них были и достаточно яркие различия. В первую
очередь необходимо отметить, что Чу в период своей гегемонии не
было признанным лидером Центральной равнины, хотя и
считалось гегемоном; фактически лидером, исходя из местнических
списков участников съездов и лидерства в военных союзах, во
многом оставалось Цзинь. Чу и У эпохи Чуньцю были
государствами, чужими для протокитаиских государств центра; их
гегемония — это военная власть без дипломатической и
культурно-обрядовой санкции (поскольку в ритуальных клятвах они
не участвовали: Чу — почти,-У — совсем), власть временная, не
всеми признаваемая, в отличие от власти Ци (особенно) и
Цзинь. Насколько можно судить по «Чуньцю», постепенно
власть гегемона становилась все менее оформленной, гегемония
не давала власти над не побежденными в бою государствами,
>s^v" да и над побежденными — ненадолго (судя по числу войн про-
1~ тив гегемонов). Победа, иными словами, не приводила в позд-
' ний период к возникновению устойчивого политического единст-
f^> ва ни на каком уровне. Это изменение смысла понятия «геге-
С\ мои» связано с дальнейшим разрушением межгосударственных
iv^ связей, начало которого совпадало с началом эпохи Чуньцю.
^ На первом этапе (конец VIII—VII в. до н. э.) власть Чжоу была
заменена более гибкой системой гегемонов, на втором, позднем
этапе (VI—V вв. до н. э.) распалась и эта форма верховной
власти, гегемоны (после Юэ) исчезли в неразберихе Чжаиьго.
И не случайно, по-видимому, трудно даже установить время
реального конца эпохи гегемонов (очевидно, еще до 403 г.
до н. э., условной даты начала Чжаиьго).
Таким образом, исходя из имеющихся характеристик
межгосударственных отношений, можно считать, что эпоха «пяти
гегемонов», во всяком случае ее основная часть, описанная в
«Чуньцю» (681—479 гг. до н. э.), была временем постепенного
включения в систему государств Восточной Азии сильных
окраинных государств-гегемонов. При этом установление их
политической власти над чисто хуаскими государствами
сопровождалось распространением на гегемонов культурного влияния
наследников чжоуской цивилизации и постепенным
унифицированием уровней их социально-экономического и культурного
развития. Аналогичные процессы шли и в период Чжаиьго
(подготовив возникновение империй Цинь и Хань), но для периода
гегемонов характерно сохранение идеи центральной власти,
хотя по своему характеру она отличалась от власти ванов эпохи
Западного Чжоу и постепенно слабела.
г
I
f
7" * ' * -4...J
2 Зак. 282 , ,
^ ■-':■' '•' ^£я го чек
17
{ r:Ulttj'EXA
«•Ma

Таблица 1
Отношения хуаских стран «ядра»
(Сун, Вэй, Лу. Чэиь, Цай) к гегемонам
А. Войны, в которых участвовали
страны «ядра» и гегемоны
722-597 гг. дон. э.
597—479 гг. до н. э.
ж
г
н
ч
п
О
Ци
2
1
1
1
Цзинь
I
2
1
I
Чу
1
1
2
1
У
5
ж
г
н
ч
п
о
Ци
Цзинь
2
3
1
1
Чу
1
1
1
2
У
1
1
1
2
Б. «Клятвы» и «съезды» стран «ядра» и гегемонов
«Клятвы»
«Съезды»
722-597 гг.
до н. э.
Ци
Цзинь
Ж
Ш
Г
Ю
О
4
I
1
2
2
Чу
У
597—479 гг
до и. э.
Ни
Цзинь
2
2
1
1
4
1
Чу
У
1
3
1
ж
ш
г
ю
О
722-597 гг. [ 597 479 гг.
до н. э.
Ци
_
I
3
1
Цзинь
1
2
2
Чу
3
_
—-
2
У
5
до н. э.
Ци
1
4
Цзинь
1
1
3
-
Чу
3
^^^_
2
У
1
1
1
2
Условные обозначения: число государств, выступавших только
вместе с гегемоном — Ж; почти всегда вместе — Ш; по преиму цеству
вместе —Г; поровну вместе и против — Н; по преимуществу против—П;
военных контактов не было—О; по преимуществу участвовало во
встречах без данного гегемона — Ю.
18
Таблица 2
Роль гегемонов в различных событиях военной истории
Захваты территории
или ее части
А
Б
В
Г
Д
Ци
13
3
II
I
Чу
Цзинь
9
5
I
Чу
16
8
I/II
У
6
V
—
Лу
В
Сражения
Д
Осада
А
Б
В
Г
д
Е
Ж
Ци
3
2
II
1
чу
1
■
Цзинь
5
3
I
1
■— -
1
Чу
6
2
H/IV
2
Цзинь
1
2
У
2
1
I/III
1
~~—
А
Б
Ци
8
3
Цзинь
6
1
Чу
22
Г"
о
У
о
Вступления
на территорию противника
А
Б
В
Г
Д
Е
Ци
20
5
I/II
Чжэн
2
Цзинь
26
4
II/III
племена ди
1
,Чу
49
6
Ци
3
У
15
1
IV
I
Сунь/Цзинь
2/2
Постройка укрепленного города
А
Б
Ци
3
1
Цзинь
3
Чу
II
У
8
Число и результат участий в войнах
А
Б
В
Г
Д
Е
Ци
35
14
I
2
Цзинь
32
10
I
4
1
Чу
76
19
III
2
Чжэн
15
У
28
3
X
Сун и др.
4 и более
Условные обозначения: А—число событий данного вида в эпоху
гегемонии; Б—число случаев, когда гегемон был инициатором,
победителем; В— место гегемона среди остальных по числу успехов;
Г — число случаев, когда гегемон был объектом действия,
побежденным; Д — страиа-негегемон, занявшая первое место по числу успехов;
Е — число случаев, когда страна Д была объектом действия,
побежденной; Ж — число событий с неизвестным исходом.
2*
19

1 Автор исследует основную часть этой эпохи — 681—479 гг а также
г^мТияГВУЮЩИИ П€РИОД ~ 722~6в2 ГГ" КОГДа воадикало clL шнятие Те!
[см. 2]° НаЛНЧИИ У Ци всех основных особенностей государств-гегемонов
ппл«гп^Г0р принкмает традиционные даты гегемонии отдельных государств
поскольку неясно, рассматривались ли в те века периодеГтаитиес^го S-
властия как периоды слабости гегемона или периоды отсутствия^Гегемона
Важ„0, что |Периоды гегемонии выделены тради^иейд каПщ;щаВшн1сГею
1. Деопик Д. В. Опыт систематизации конкретно-исторического материала
содержащегося в «Чуньцю».-Четвертая научная конференция «.Государств
во и общество в Китае». М., 1973, вкп. 2, с. 219-221 «осударст-
2. Деопик Д. в Государство Ци в VIII—начале V в. до н э (по данным
К^Т^ГтСш! СГ^22КОПФ^тЯ *«*~ « ХеДсатНвГв
3' Восточной Азии' пН^0теепт^е^ии социальной и .политической истории
«ЧуньнюД kJL* т ~ ВВ- Д0 Н' Э- (на основе систематизации данных
«Чуньцю»).—Китай. Традиции и современность. М., 1976 с 83—129
4. д. В Деопик. Опыт количественного анализа древней восточной'лето-
писи «Чуньцю».- Математические методы в исТОрико-эконом™ких и
историко-культурных исследованиях. М, 1977, с 144—190 JHOMH4eCAinK и
5. Legge I. The Chinese Classics. Т. 5, ч. 1, 2. Hong Kong-London 1823
/О. Л. Кроль
ПРОСТРАНСТВЕННЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ
СПОРЯЩИХ СТОРОН
В «РАССУЖДЕНИЯХ О СОЛИ И ЖЕЛЕЗЕ»
ХУАНЬ КУАНЯ (I в. до н.э.)
Среди памятников ханьской, да, пожалуй, и всей
китайской, литературы особняком стоит трактат «Рассуждения о
соли и железе» («Янь те лунь»), по-видимому написанный во
второй или начале третьей четверти I в. до н. э. Он создан Хуань
Куанем, конфуцианцем комментаторской школы Гунъян, на
основе записи придворной дискуссии 81 г. до и. э. между
столичными чиновниками — «сановником — императорским
секретарем» (юй ши да фу) Сан Хун-яном (ум. в 80 г. до н. э.),
«канцлером» (чэн сян) Тянь Цянь-цго (ум. в 77 г. до н. э.) и их
подчиненными, с одной стороны, и провинциальными
конфуцианскими учеными — более 60 «достойных и хороших людей»
(сянь лян) и «знатоков писаний» (вэнь сюэ) — с другой.
Дискуссия велась по вопросам о государственных
экономических институтах (в частности, казенных монополиях на соль,
железо и опьяняющие напитки), существование которых
отстаивали чиновники и упразднения которых требовали
конфуцианцы, а также по широкому кругу проблем внутренней и
внешней политики (провинциальных ученых спрашивали о
«наставлении и духовном преображении» народа, о том, от чего он
страдает, в чем состоят «порядок и смута» [см. 12, гл. 7, с. 239;
гл. 24Б, с. 2062; гл. 66, с. 4440]). Она привела к полной отмене
монополии на опьяняющие напитки и частичной — монополии
на железо (на территории к западу от заставы Ханьгу в
совр. Шэньси) [см. 26, § 41, с. 276].
От дискуссии остался и широко распространился «текст
обсуждения». Этот текст и использовал Хуань Куань. Насколько
сейчас можно судить, его авторская работа состояла в
следующем: 1) он «развил и сделал пространнее [запись] обсуждения
[казенных монополий на] соль и железо» [12, гл. 66, с. 4440], что
мы расшифровываем как добавление им материала нынешних
глав 42—59 трактата к первоначальному «тексту обсужде-
21

ния» *; 2) он «довел до конца [изложенные] в нем (т. е. в этом
тексте.— Ю. К.) споры и возражения» {12, гл. 66, с. 4440]; это,
видимо, указание на то, что Хуань Куань развил аргументы
спорящих, сделал различные добавления к записям
выступлений, во всяком случае конфуцианцев, чьи речи в трактате
много пространнее выступлений их оппонентов [ср. 13, с. 2]2; 3) он
«дополнил и расширил [состав] названий разделов» [12, гл. 66,
с. 4440] первоначального «текста обсуждения», т. е. более
дробно расчленил этот текст на «главы» (пянь) 3 и дал новым
главам свои названия; 4) он ограничил число спорящих всего
шестью фигурами, из которых только двое — «канцлер» и
«сановник» (т. е. «сановник — императорский секретарь») —
исторические лица; остальные четверо — «достойный и хороший
человек», «знаток писаний», «писец канцлера» (чэн сян ши) и
«императорский секретарь» (юй ши) — это собирательные
образы реальных участников дискуссии: конфуцианских ученых/с
одной стороны, и подчиненных обоих министров — с другой
[см. 13}; 5) он отредактировал весь использованный им текст.
При этом автор не остался безразличным к позициям
сторон. По словам Ба^нь Гу (32—92), он «также хотел таким пу*
тем до конца выяснить здесь, [в чем состоят] порядок и смута,
и создать образец, [явленный] одной школой» [12, гл. 66,
с. 4440]. Как указывал Ван Чун (27 — ок. 97 г.), Хуань Куань
создал произведение того же рода, к какому относились
«четыре „Возражения" (Нань)» Хань Фэя и «Новые обсуждения»
(«Синь лунь») Хуань Таня. Этот тип произведений Ван Чун
связывал с особым видом письменного творчества, который
назвал «обсуждением» (лунь)\ суть его он сформулировал в
следующих словах: «Когда пара лезвий режет друг друга, то
.видишь, какое острое, а какое тупое; когда два рассуждения
обсуждают друг друга, то видишь, какое право, а какое
неправо... Люди этого века сомневаются и подозревают, что [чьи-то]
слова неверны и утверждения ложны; тот, кто [пишет]
обсуждение, [окончательно} устанавливает это» [25, §83, с. 1165—
1166; ср. § 84, с. 1172—1173, 1175].
Действительно, Хуань Куань использовал столкновение
мнений для установления истины с позиций ученого школы Гунъ-
яп. Поскольку его симпатии были неизменно на конфуцианской
стороне, его произведение следует признать «монологическим».
Это дает себя знать в расположении материала (почти всегда
последнее слово остается за конфуцианцами, что композиционно
подчеркивает совпадение точек зрения их и автора трактата
[ср. 6, с. 49—51; 4, с. 211—212]), в авторских ремарках (так или
иначе указывающих на неправоту чиновников в споре), в
названиях некоторых глав. Конфуцианская точка зрения .автора
прямо высказана в последней (60-й) главе трактата, где она
вложена в уста некоего «гостя».
Эти «монологические» моменты не снимают того обстоятель-
22
ства, что для утверждения конфуцианской точки зрения
автором использован диалог. Трактат Хуань Куаня написан в
форме диалога и воспроизводит реально имевший место диалог
сторон. В этой связи следует вспомнить, что трактат появился в
эпоху, когда литературе была не чужда форма диалога,
словесного состязания нескольких персонажей, один из которых —
победитель в споре — выражал точку зрения автора
произведения. Мы имеем в виду ханьские «стихотворения в прозе» (фу),
которые унаследовали эту форму от выступлений придворных
карликов и шутов, от споров дипломатов и софистов, отчасти от
связанной с ними философско-политическои литературы эпохи
Чжаньго, а также от некоторых тогдашних поэтических
произведений, в частности приписываемых Цюй Юаню [см. 36, с. 136—
141, 151, 159, 179, 213—215, 239—243, 379, 382—384, 429; ср. 1,
39—43}4. В подобных произведениях могли подчас
сталкиваться две разные смысловые позиции, два мировоззрения — как,
скажем, конфуцианская и даосская точки зрения в
приписываемом Цюй Юаню сочинении «Отец-рыбак» [3, с. 157].
Диалог в трактате Хуань Куаня обычно интерпретируют как
спор между конфуцианцами и легистами (или легистски
настроенными чиновниками) 5. Встает вопрос о том, в какой мере
в трактате различаются смысловые позиции спорящих. Для его
решения целесообразно сопоставить существенные компоненты
их представлений о мире. В данном случае для сравнения
выбраны пространственные представления и связанные с ними
политические концепции.
■J* Sfi 3j»
Судя по используемой терминологии, и конфуцианцы, и их
оппоненты исходят из одного и того же представления о
квадратном моноцентрическом пространстве, описанном еще М. Гра-
нэ [35, с. 63—71 и ел.].
По мнению конфуцианцев из трактата Хуань Куаня 6, земля
«столицы в центре» противостоит земле «пограничных округов»
как более совершенная. «Знаток писаний» говорит: «[Люди]
пограничных округов живут в горах, обитают в ущельях, где
темное и светлое начала не находятся в гармонии друг с другом,
цепенящая стужа разрывает трещинами землю, буйный ветер
вздымает солончаковую пыль, песок и камни образуют
скопления, земля по своему положению ни на что.не годна. Столица в
центре [расположена] посередине Неба и 3,емли, где
гармонически соединяются темное и светлое начала; солнце и луна
движутся [по орбитам] к югу от нее, созвездие Ковша (т. е.
Большой Медведицы. — Ю. К.) и Полярная звезда появляются
[в Небе] к северу от нее. [Эта земля] содержит в себе
„дыхания" (ци) всеобщей гармонии, порождает и производит [на
свет] все вещи» [26, § 14, с. 100].
23

Конфуцианцы разделяют широко распространенный в тот век
взгляд, согласно которому каждому типу местности
свойственны особые «дыхания». Считалось, что обозначенный таким
образом комплекс природно-климатических условий влияет на
«природу» обитателей определенной местности, их способности,
характеры, этические характеристики, физический тип, здоровье,
желания и обычаи, язык и образ жизни (жилье, одежду, пищу,
орудия и оружие, утварь). Так, «знаток писаний» говорит о
территориях, населенных китайцами: «Ведь в Цинь, Чу, Янь и
Цк силы людей неодинаковы, твердость и мягкость [их
характеров зависят от) разных „дыханий [Земли]"; что до
применимости больших или малых [орудий], пригодности прямых или
изогнутых [плугов], то, поскольку районы различны и обычаи
[там] разнообразны, в каждом считают какие-то [определенные
орудия] подходящими для себя» [26, §5, с. 38, 41, примеч. 24].
Эти представления исходят из того, что каждая местность
рождает людей «того же рода» (т. е. таких же свойств), что
она сама [ср. 5, с. 20]. Видимо, поэтому «достойный и хороший
человек» начинает характеристику еюнну с описания ничтожной
ценности породившей их страны: по его словам, они живут в
сыпучих песках, родились в земле, с которой не прокормиться
земледелием и где, «презрев, их бросило Небо». Отсюда
несовершенство их образа жизни и этики: у них нет ни жилищ
китайского образца с земляными основаниями залов и стрехами
крыш, ни должных различий между мужчинами и женщинами;
вместо домов они ставят юрты в пустынных и диких местах,
одеваются в звериные шкуры и меха, едят мясо и пьют кровь,
ведут себя как посредники по торговле конями на рынке,
живут словно юные слуги-рабы, пасущие скот; они подобны
животным — «лосям и оленям государств центра» (см. "26,
§ 38, с. 2621.
Таким образом, земное пространство представляется
конфуцианцам поделенным на разнообразные отрезки, которые
различаются «дыханиями» (ци) и в силу этого населены людьми
разного психофизического склада с разными обычаями и
образами жизни. Эти отрезки неравноценны: китайские «столица в
центре» и прилегающие земли — «государства центра» —
занимают наиболее совершенную, центральную часть земного
пространства, тогда как «пограничные округа» и территория еюнну
занимают наименее совершенную, периферийную его часть.
Такое пространство имеет иерархическую структуру, вершиной
которой является центр [ср. 35, с. 65 и ел.].
Из представления об иерархичности этой структуры
конфуцианцы делают вывод о бессмысленности в том или ином
отношении жертвовать иерархически более ценным отрезком
пространства ради менее ценного. Отсюда конфуцианские
возражения против тягостных для китайцев войн с еюнну за их
бесплодную землю, против того, чтобы на «государства цент-
24
ра» ложилось бремя обеспечения нужд жителей границ,
которые несут пограничную службу, прозябая в труднейших
условиях [см. 26, §14, с. 100—101; §38, с. 262—263]. Эта позиция
сформулирована «знатоком писаний» в словах: «Негодная под
пастбище земля, не поддающийся обузданию народ — совер-
шенномудрый царь не применяет к ним оружия и не тратит
усилий, занимаясь ими: по его мнению, они не стоят того,
чтобы обременять „сто кланов" и утруждать государства центра»
[26, §52, с. 327; ср. 26, § 12, с. 90; 12, гл. 52, с. 3884, гл. 64А,
с. 4313, 4314]. Поэтому конфуцианцы вместо военного
предлагают мирное воздействие на варваров.
Согласно конфуцианским представлениям, середину
моноцентрического пространства* должен занимать «истинный царь».
Укажем, что он связан с центром не только по положению, но
и по своей природе7. Поэтому можно сказать, чго «истинный
царь» «того же рода», что и «государства центра». В таком
случае по древнекитайскому принципу взаимного влечения
объектов «того же рода» и отталкивания объектов «не одного рода»
[ср. 5, с. 13—25] «истинный царь» должен неодинаково
относиться к разным отрезкам пространства и к их населению.
И действительно, «достойный и хороший человек» заявляет о
китайцах и варварах: «В древности [правители] относились к
пребывающим близко как к близким, а к пребывающим
далеко — как к далеким, ценили тех, с кем были одинаковы, и
презирали [людей] не своего рода» [26, § 29, с. 208]. Заметим, что
такое отношение «истинного царя» к варварам описывается
словом «презирать (ставить низко)», т. е. так же, как
отношение Неба к еюнну (см. выше).
Можно расценивать такое партикуляристское отношение к
жителям разных отрезков земного пространства как следующее
принципу «ответа»: oiio есть реакция субъекта (правителя) на
вызов, исходящий от природы (и поведения) объекта
(китайцев или варваров); это — отношение «того же рода», что
природа объекта (об этом свидетельствует формула «относились к
пребывающим близко как к близким, а к пребывающим
далеко — как к далеким») [см. 7, с. 63—65].
Принцип неодинакового отношения к разным отрезкам
пространства и к их населению входил, в частности, в учение
школы Гунъян, сильно повлиявшее на взгляды конфуцианцев из
«Рассуждений о соли и железе». Наряду с этим комментаторы
школы Гунъян выдвинули принцип единства, занимавший более
высокое положение в их теориях. Этот принцип предполагал и
единое отношение к жителям разных отрезков пространства, и
приведение этих людей к единству путем устроения, т. е.
трансформации по единому образцу, воплощенному в особе «одного
человека» — китайского монарха, в результате чего нравы и
обычаи должны были стать повсюду одинаковыми. В отличие
от принципа партикуляристского отношения он не требовал со-
25

7
образования с тем, что есть (с различиями между людьми,
определенными разными «дыханиями» Земли), а
предусматривал воздействие на людей в направлении их унификации. На
пространственном уровне этот принцип был выражен в словах
«Комментария Гуньян»: «Истинный царь ничего не считает
внешним» [29, гл. 1, с. 126; гл. 12, с. 11а]. Полагали, что
универсализм царя подражает в этом универсализму Неба,
которое «все покрывает».
Между универсализмом принципа единства и
партикуляризмом неодинакового отношения к разным отрезкам пространства
с их жителями есть определенное противоречие. «Комментарий
Гунъян», включающий в себя оба принципа, пытается обойти
его, объявляя проведение первого принципа целью, а
следование второму — условием ее достижения: «„Весны и осени"
считают внутренним свое государство, а внешними — все
государства нашей Великой страны (чжу ся); считают внутренними
все государства нашей Великой страны, а внешними —
варваров от восточных „и" до северных „ди". Истинный царь хочет
придать единство Поднебесной, почему же [здесь] сказано об
этом в таких выражениях, как „считать внешним" и „считать
внутренним"? [Здесь] сказано о том, что [дело] начинается с
пребывающих близко» [29, гл. 18, с. 46].
Модификация универсализма принципа единства
партикуляризмом принципа разного отношения к разным частям
пространства рождает мысль о ступенчатости (иерархической
поэтапности) устроения мира, т. е. приведения его к единству.
С этой точки зрения устроение «пребывающих близко»
рассматривается как условие устроения «пребывающих далеко», а
распространение «внутренней духовной силы» (и всех
конкретных видов благотворного воздействия) царя всегда начинается
с того, что «близко» и «внутренне» (будь то жена царя, родия
его матери, его ближние сановники, чиновники, наконец,
столица), и лишь затем переносится на то, что «далеко» и «внешне»
(будь то народ, «все государства нашей Великой страны» или
варвары).
Это учение включает не только ценностное
противопоставление Китая и варваров, но и аналогичное противопоставление
китайской столицы и провинции. За этим стоит еще живая
оппозиция «свое владение — прочие китайские государства» доим-
перского периода. Можно сказать, что, невзирая на принятие
принципа единства, отвечавшего потребностям империи,
конфуцианцы сохранили в своих взглядах существенные черты пар-
тикуляристских представлений о пространстве и отношении к
его отрезкам времен удельной системы Чжоу и политической
раздробленности.
Это учение частично нашло отражение в высказываниях
конфуцианцев из трактата Хуань Куаня. Их взгляды включают
принцип единства, в том числе в его пространственном аспекте..
26
Так, «знаток писаний» говорит о единстве Поднебесной и
«государств центра» [см. 26, § 12, с. 90; § 49, с. 310]. Но при этом в
их высказываниях отсутствует формула «истинный царь ничего
не считает внешним».
Гораздо более отчетливо в конфуцианских высказываниях
выражена формула приведения к единству, модифицированная
партикуляризмом, т. е. мысль о поэтапном устроении. По
мнению «знатока писаний», образец такого устроения явил
удельный Китай времен древности. Он говорит: «В древности Сын
Неба стоял в центре Поднебесной, [территория] внутри царской
области в длину и в ширину не превосходила тысячи ли
(ср. [16, гл. 17, §6, с. 125; 15, гл. 13, с. 156]. — Ю. /С.),
государства удельных правителей не распространялись на земли, с
которых не прокормиться [земледелием: согласно] „Дани Юя",
[пространство, занятое пятью видами владений, подчиненных
Сыну Неба, в длину и в ширину] достигало пяти тысяч ли
(ср. [38, с. 142—151]. — Ю. К.), каждый народ обеспечивал
своего государя, каждый удельный правитель охранял свое
государство, по этой причине [дани] „ста кланов" были уравнены,
а трудовые повинности не были изнурительны. Ныне [наши
войска] отбросили варваров ху и юэ на несколько тысяч ли,
пути п дороги [туда] извилистые и [потому] далекие,
профессиональные воины и солдаты-призывники устают до изнурения.
Поэтому народ на границе постигает беда — [людям]
перерезают горло, а в государствах центра бывает напасть — [люди]
умирают и гибнут; вот почему „сто кланов" ропщут
многоголосой толпой, а не молчат. Ведь путь устроения государства в
том, чтобы с центра перенести [благое воздействие] на
периферию, „[дело] начинается с пребывающих близко" (ср. [29, гл. 18,
с. 46]. — /О. /С). Если пребывающие близко с любовью
примыкают [к государю], тогда он побудит прийти пребывающих
далеко; если „сто кланов" удовлетворены во внутренней области
мира, тогда [государь] выдаст вспомоществование внешней
области мира» [26, § 16, с. 114—115].
С конфуцианской точки зрения, поэтапное устроение
распространяется на область за пределами четырех сторон
Поднебесной и приводит к тому, что варвары являются с
выражением покорности по собственному побуждению8. «Знаток
писаний» заявляет: «Когда оказание [царских] милостей с
пребывающих близко переносилось на пребывающих далеко, то
варвары мань и мо приходили [к правителям Чжоу] сами собой»
[26, § 44, с. 291; ср. § 47, с. 302].
В ответ на универсализм милостивого отношения
китайского государя, который, подобно Земле, «ничего [и никого] не
оставляет» [ср. 28, § 66, с. 409], варвары должны стать
«подданными (или вассалами) внешней области мира» [см. 26, § 12,
с. 90]. В результате должно наступить всеобщее устроение,
достигнутое распространением «внутренней духовной силы» мо-
27

нарха и сопровождающееся благими чудесными знамениями.
«Знаток писаний» так описывает его: «Истинный царь, стоя в
центре, внемлет [делам] Поднебесной; благодеяния, исходящие
от его внутренней духовной силы, распространяются на
[область] за [пределами четырех] сторон [Поднебесной; посольства
из] отрезанных от нас, [отдаленных] государств и [от народов,
соблюдающих] чуждые нам обычаи, собираются при дворе за
башнями дворцовых ворот; птицы фэн и хуан находятся на
стоящих рядами деревьях, единороги ци-линь находятся на
болотах за предместьями [столицы] (ср. [18, §31, с. 403]. — Ю. К.],
Все живое, все существа без исключения удостаиваются быть
орошенными благодеяниями [государя]» [26, § 48, с. 306].
«Знаток писаний» считает поэтапное устроение следующим
модели «поведения» Неба, т. е. миропорядку: «Поэтому
благородный муж любит людей и переносит это [отношение] на
прочие существа, устраивает пребывающих близко и переносит это
[воздействие] на пребывающих далеко. В „Комментарии"
сказано: „Вообще из существ, рожденных [Небом и Землей], нет
никого более ценного, чем человек; из тех, кого высоко ценит
правитель людей, нет никого более важного, чем человек" (ср. [21,
гл. 5, с. 1а; 12, гл. 56, с. 4013]. — Ю. К.). Поэтому Небо
рождает тьму существ и таким образом обеспечивает людей;
правитель любит людей и таким образом следует Небу» [26, §55,
с. 343—344]. У *
Из этих рассуждений следует, что для конфуцианцев
«внутреннее» и «близкое» обладают неизмеримо большей
ценностью, чем «внешнее» и «далекое». Это связано с тем, что их
способ приведения мира к единству — путь не завоевания, а
устроения при помощи «внутренней духовной силы» (дэ) госу-.
даря [ср. 26, § 47, с. 302]. По их мнению, кто подчеркивает зна-"
чение «внешнего» и «далекого», встает на гибельный путь: он
делает ставку на военное начало. «Достойный и хороший
человек» говорит: «Царь У был пленен государем Юэ потому, что
он, перешагнув через пребывающих близко, вторгся к
пребывающим далеко; правители Цинь погибли потому, что, приняв
меры безопасности против варваров ху и юэ во внешней
области мира, имели упущения в своем правлении во внутренней
области мира. Ведь если применять войска вовне, то правление
придет в упадок внутри; если меры безопасности являются
предметом заботы, это увеличивает то, чем опечален правитель.
Ведь когда приходит в упадок мирное цивилизующее начало, то
одерживает верх военное начало; когда становится обильной
внутренняя духовная сила, то будут немногочисленны меры
безопасности» [26, § 38, с. 263].
«Знаток писаний» развивает аналогичные взгляды [см. 26,
§47, 301, 302] и, кроме того, подчеркивает, что искусственные и
естественные преграды (военно-географический пространствен^
ный фактор) менее важны для безопасности и долговечности
28
государства, чем этико-устроительное начало и воплощающие
его люди. Он говорит: «Поэтому [участь династии] зависит от
внутренней духовной силы и не зависит от укреплений.
Действительно, если считать осуществление долга правителем
препятствием [для врага], умение следовать по истинному пути и
внутреннюю духовную силу — преградой, достойных людей —
оружием, а совершенномудрого человека — защитой, то никто
не в состоянии будет вступить [в наши пределы]» [26, § 50,
с. 313]. «„Преимущества, которые [дает для обороны] Земля,
уступают по важности согласию людей" (ср. [19, 86(1.4)].—
Ю. К.), военная доблесть и физическая сила уступают по
важности мирному цивилизующему началу и внутренней духовной
силе. [Влияние] Чжоу достигло самых отдаленных [земель] не
благодаря „преимуществам, ^которые [дает для обороны]
Земля", а благодаря „согласию'людей"; у ста поколений
[правителей Чжоу] не отняли [государства] не благодаря преградам, а
благодаря внутренней духовной силе... Царь Цинь, [хотя и]
опирался на [царство, раскинувшееся в пределах] „шести
направлений", был поставлен Чэнь Шэ в трудное положение. Не то, что
„преимущества, которые (дает для обороны] Земля", не были
надежны, но [у царя] не оказалось метода, чтобы сохранить это
[государство]: он забросил пребывающих близко и заботился о
пребывающих далеко» [26, §50, с. 314; ср. с. 315J.
С ориентацией на «близкое» связана и географическая
традиция, к которой присоединяются конфуцианцы. Это традиция
трактата «Дань Юя», где описаны девять областей Китая, по
преданию приведенные в порядок Юем. Здесь изображен
«маленький мир», в центре которого находится Китай:
пространство, занятое пятью видами подчиненных Сыну Неба владений,
достигает всего 5 тыс. ли в длину и в ширину (см. выше).
«Знаток писаний» неоднократно обращается к этой традиции как
содержащей древний образец, завещанный совершенным
мудрецом, и защищает его от критики в свете географического
трактата Цзоу Яня (IV в. до н. э.), где отражен «большой мир»,
омываемый «великим морем-океаном». «Если не знаешь того,
что находится близко, как будешь в состоянии познать морс-
океан?» [26, §53, с. 332] — восклицает «знаток писаний», с чьей
точки зрения «ум» «благородного мужа» должен быть
направлен именно на «близкое» и важное для устроения.
* * *
Как и конфуцианцы, «сановник» разделяет мысль о
неравноценности варваров (еюнну) и китайцев в отношении образа
жизни и этики: «У еюнну нет такой защиты, как внутренние и
внешние городские стены, таких укреплений, как рвы и пруды,
такого вооружения, как длинные копья рогатиной и мощные
самострелы, запасов казенных житниц и амбаров для зерна.
•

[В их стране] у высшего нет закона, соответствующего
справедливости, [в поведении] низших нет узора-строения,
[свойственного этикету], государь и сановники пренебрежительны и
презрительны друг к другу, высший и низшие не знают норм
поведения. Сплетенные прутья ивы служат им домом, войлочные
циновки служат им крышей. У них простые белые деревянные
луки и костяные наконечники для стрел; их лошади не
питаются зерном. Совершенство их внутреннего мира не заслуживает
уважения, нормы их внешнего поведения не заслуживают
восхваления. А ведь государства центра ■— это „живот и сердце"
Поднебесной, место, где собраны достойные ученые, где
сосредоточены нормы поведения и справедливость, где создаются
богатства и средства для расходов» [26, § 52, с. 325—326]. В
особенности сильно «сановник» подчеркивает, что сюнну не
являются этическими людьми, лишены человеколюбия, жестоки,
коварны, самоуправны, не ведут себя как подданные (вассалы),
не соблюдают норм поведения и справедливости (долга), алчны
и стремятся к выгоде, лживы, вероломны и не заслуживают
доверия (вследствие чего договоры с ними крайне непрочны), то
выступают против Китая, то возвращаются к нему [см. 26, § 1,
с. 1, 2; §38, с. 262; §47, с. 301, 302; §49, с. 309; §52, с. 326]. Он
указывает, что они подобны по своей природе знаменитым
китайским разбойникам Чжи и Цяо и «птицам и зверям» (в
особенности хищникам — «свирепому тигру») [см. 26, § 47, с. 302;
§ 48, с. 305].
Однако из этого «сановник» делает вывод, обратный
конфуцианскому, а именно о необходимости военных мер по
отношению к сюнну. Он мотивирует это не только потребностями
защиты этических людей — китайцев — от набегов; по его
мнению, сюнну по самой своей природе заслуживают нападения.
В частности, они не поддаются духовному преображению под
благим воздействием китайского монарха, вследствие чего
трудно «относиться к ним как к близким, используя
внутреннюю духовную силу» [26, § 48, с. 306; ср. § 43, с. 285]. «Совер-
шенномудрый правитель духовно преображает людей, следуя
их природе; если есть непослушные, он также идет на них
карательной войной, ведя поднятые в поход войска... С
древности мудрые цари не в состоянии были без карательных
походов заставить подчиниться тех, кто не соблюдает
справедливости, не в состоянии были без крепостных стен и земляных
валов отразить тех, кто чинит жестокости и насилия» [26, § 49,
с. 309}9.
Высказывания «сановника», в которых сделан упор на
военное начало, уравновешены высказываниями о необходимости
применять оба противоположных начала — военное и мирное:
«Знать мирное цивилизующее начало и не знать военного
начала — то же, что знать одно и не знать двух. Поэтому
благородный муж искренен и человеколюбив и поступает в соответ-
30 .
ствии с этим; однако он непременно строит крепостные стены,
чтобы защитить себя, приготовляет оружие, чтобы обеспечить
себя, из-за того, что нечеловеколюбивые вредят ему... Поэтому
оружие и латы суть вооружение государства, крепостные степы
и земляные валы суть укрепления государства; при этом хотеть
их упразднения — это значит убрать лицевую сторону платья
и явить его подкладку, показать сюнну сердце и живот» [26,
§ 48, с. 305]. «Сановник» повторяет слова «Комментария Гу-
лян»: «Поэтому, (хоть] были и мирные цивилизующие дела,
непременно были и военные меры безопасности» [26, §47, с. 301;
ср. с. 303, пр. 8]. Такие высказывания контрастируют с
односторонними советами «знатока писаний»: «Если откинуть военное
начало и осуществлять мирное цивилизующее начало, отбросить
физическую силу и высоко ставить внутреннюю духовную силу,
отменить [запреты, наложенные] на заставы и мосты,
упразднить [пограничные] крепости и крепостцы и руководить людьми
при помощи человеколюбия и справедливости, то на северной
границе не будет заботы, доставляемой грабителями —
презренными варварами, у государств центра не будет происшествий
[с применением] щитов и копий» [26, §47, с. 301].
В противоположность своим оппонентам «сановник»
подчеркивает важность искусственных и естественных преград и тем
самым географического пространственного фактора
(«положения и местонахождения») для безопасности и расширения
государства [см. 26, § 38, с. 263].
Как ранее Цзя И и отчасти Сыма Цянь [см. 20, гл. 6, с. 89;
ср. гл. 15, с. 4; 6, 131], он видит причину объединения Китая
под властью Цинь в преимуществах, которые давали этому
государству «преграды и препятствия», военно-географический
фактор; он одобряет строительство Великой стены и в
заключение говорит: «Ныне [скажу:] кто не укрепил своей внешней
области и [при этом] хочет обеспечить спокойствие своей
внутренней области, подобен человеку из [простой] семьи, который
не укрепил ограды и стен: когда ночью лай собак
предостерегает его [о нападении грабителей], он безрассудно действует в
темноте» [26, §50, с. 313; ср. с. 314].
Сохраняя оппозицию китайцы — варвары, за которой стоит
концепция неравноценности населенных ими отрезков земного
пространства, «сановник» выдвигает мысль о равном
отношении китайского монарха к подвластному ему пространству и
населению империи. Такое отношение игнорирует деление этого
пространства на неравноценные отрезки. Модель такого
отношения— свойства, приписываемые Небу, которое, по
выражению Дун Чжун-шу (179?—104? гг. до н. э.), «все покрывает,
охватывает и вмещает и ничего не выделяет», будучи предком
всех существ; по его же словам, совершепномудрый, подражая
Небу, «все любит и не имеет личных пристрастий» [12, гл. 56,
с. 4012]. Не называя Неба прямо, «сановник», несомненно, имеет
31

в виду его как образец поведения государя, когда говорит:
«Царь все охватывает и вмещает и все покрывает, „все любит
и не имеет личных пристрастий", не увеличивает даяний для
пребывающих близко, не оставляет милостей для пребывающих
далеко. Ныне и те, и другие — это народ, и те, и другие — это
подданные. Однако спокойствие и опасность [их положения, а
также их] труд и отдых не равны; разве они не должны быть
уравнены? Если вы учитываете только этих, [близких], не
думая о тех, [далеких], — это тоже происходит от вашей любви
спорить. Народ вдоль границы живет в земле, где страдают от
холода, противостоит такому бедствию, как сильные варвары
ху; как только приходят в действие сигнальные вышки, на
нем оказывается бремя, грозящее положить конец жизни.
Поэтому народ на границе дает сто сражений, а государства
центра спят спокойно, ибо используют пограничные округа как
заслон и защиту. В „Классической книге стихов" сказано: „Это
все без исключения дела царя, а я тяжко тружусь [над ними]
один" 10. [Тут] язвительно критикуется „неравное отношение" п.
По этой причине совершенномудрый царь думал о том, что
страдают только [пограничные округа по] четырем сторонам
[Поднебесной}; он двинул армию, отбросил и заставил отступить
варваров ху и /оз, удалил грабителей-врагов и остановил
стихийное бедствие, роздал избыток, [рожденный] тучностью и
плодородием почвы государств центра, чтобы урегулировать
[путем восполнения нехватку в] районах границ. Когда районы
границ сильны, то государства центра спокойны; когда
государства центра спокойны, то наслаждаются миром без
происшествий, почему же [тогда нх жители] станут требовать
[чего-то], а не молчать?» [26, § 16, с. 114].
Как можно видеть, по исходной точке эта универсалистская
теория очень напоминает конфуцианскую теорию о том, что
«истинный царь ничего не считает внешним»; однако здесь
сделан акцент на военном начале, тогда как конфуцианцы
подчеркивают значение устроительной силы государя. Отправляясь от
концентрической модели пространства и партикуляристски
относясь к китайцам и варварам, «сановник» представляет себе
отношение государя к разным частям империи как
универсалистское. Поэтому можно сказать, что его взгляды
обнаруживают сильную тенденцию к универсализму в
противоположность гораздо более партикуляристским концепциям его
конфуцианских оппонентов.
Историческим примером реализации равного отношения
государя к разным отрезкам пространства может считаться
экономический институт «цзюнь шу», который постепенно вводился
Сан Хун-яном в период со 115 по 110 г. до н. э. Его название
дословно значит «уравнивать перевозки». За этим институтом
теоретически признавалась функция уравнивания «труда и
отдыха» пребывающих близко и пребывающих далеко в связи с
32
необходимостью доставки налоговых поступлений
(по-видимому, от. подушных податей) в столицу в специфических
условиях концентрического пространства. Так, «сановник»
утверждает: «'Если [государь] уравнивает перевозки [поступлений от
подушных податей], простолюдины [разных мест] трудятся и
отдыхают поровду» [26, § 1, с. 4]. «Знаток писаний», критикуя
современный ему институт «цзюнь шу», противопоставляет ему
образцовый институт с тем же названием, якобы
существовавший в идеальной древности: «Ведь в древности уравнение
перевозок [поступлений от подушных податей] было тем
средством, с помощью которого делали равным труд и отдых
[пребывающих близко и пребывающих далеко], содействовали
перевозке дани, а не было способом, извлекая выгоду, торговать с
тьмой простолюдинов» [26, § 1, с. 4],2.
Наличие этой задачи у института «цзюнь шу»
подтверждают также слова авторов «Истории династии Суй», писавших:
«С помощью уравнивания перевозок [поступлений от подушных
податей] регулируют труд и расходы пребывающих далеко н
пребывающих близко» [27, гл. 16, с. 187]13.
«Сановник» подчеркивает не только разницу между
«государствами центра» и районами границ, но также их связанность
в единое целое и взаимозависимость, основанную па разделении
функций. Знаками целого ему служат традиционные образы
тела и растения (дерева) [см. 26, §49, с. 310]. Так, он
подчеркивает, что «государства центра» суть «живот и сердце»
Поднебесной [см. 26, § 10, с. 71; § 52, с. 326, § 48, с. 305], которым он
противопоставляет «районы границ» как «конечности и другие
части тела»: «Государства центра и районы границ подобны
конечностям с другими частями тела и животу с сердцем. Ведь, если
кожа остывает снаружи, живот и сердце заболевают внутри.
Когда внутреннее и внешнее усердно трудятся друг для друга,
они „не оказывают друг другу благодеяний" 14, ибо „если губы
пропадут, то зубам станет холодно" ,5, „если конечности и
другие части тела ранены, то сердце печалится и скорбит" 16.
Поэтому, когда нет рук и ног, то конечности и другие части тела
(живот и сердце? — /О. К.) будут изувечены; когда нет районов
границ, то государства внутренней области мира понесут
ущерба [26, §44, с. 291; ср. с. 293, примеч. 11].
Из приведенных высказываний видно, что если для
конфуцианцев устроение пребывающих близко есть условие устроения
пребывающих далеко, то для «сановника» обеспечение
безопасности «внешней области мира» есть условие безопасности его
«внутренней области», «государств центра» со столицей
посередине. Акцепт, который «сановник» ставит на заботе о
«внешнем», «внешней области мира» [ср. 26, §49, с. 310; §16, с. 115;
12, гл. 24Б, с. 2046; гл. 96Б, с. 5515}, вызван тем, что именно
районы границ связаны с военной функцией обороны и
нападения [ср. 26, § 43, с. 285].
3 Зак. £82 33

Этот акцент созвучен также географической традиции, к
которой присоединяется «сановник». Это теория Цзоу Яня,
согласно которой так называемые «государства центра»
рассматриваются не как центр мира, а как его Vsi часть, тогда как «за
морями» (т. с. за «морями» четырех стран света) лежат
огромные пространства; вся суша делится на девять изолированных
друг от друга континентов, омываемых «великим
морем-океаном» (девятую часть одною такого континента и занимают
«государства центра»). «Это и есть так называемые
„крайниеточки восьми [сторон света]", и там встречаются Небо и Земля».
«Сановник» отмечает, что император Цннь «хотел, достигнув
девяти континентов, плавать на судне по морю-океану, став
пастырем варваров ху, заставить [правителей] тьмы государств
явиться к себе на аудиенцию как к государю». С этим
достойным стремлением он критически сравнивает непонимание
грандиозности Неба и Земли и масштабов Великого Пути Юем (как
легендарным автором трактата «Дань Юя»), а также
конфуцианцами и монетами (включая своих оппонентов) [см. 26, § 53,
с. 331—332; 40, т. 2, с. 251—252; ср. 33).
«Сановник» противопоставляет свою точку зрения,
соответствующую позиции повелителя мировой империи,
конфуцианским взглядам, типичным для правителя удельного
государства: «Удельный правитель рассматривает свое государство как=
дом, его заботы — о том, что внутри; Сын Неба рассматривает
крайние точки восьми [сторон света] как свои границы, его
заботы — о том, что вовне» [26, § 13, с. 95]17.
Итак, если конфуцианцы ставили акцент на «внутреннем» и
«пребывающих близко», то «сановник» подчеркивал
необходимость равного отношения и к «пребывающим близко», и к
«пребывающим далеко», и к «государствам центра», и к «районам
границ», но при этом выдвигал на первый план «внешнее».
Если конфуцианцы делали ударение на «мирном цивилизующем
начале», то «сановник» говорил о необходимости его сочетания
с «военным началом», одновременно акцентируя важность
применения именно «военного начала».
Как кажется, аналогичная разница улавливается при
сравнении отношения оппонентов к таким временным отрезкам, как
четыре сезона. И «знаток писаний», и «сановник»
рассматривают четыре сезона как неоднородные отрезки годичного
цикла, причем связывают с каждым сезоном определенный вид
деятельности Неба, который объявляют образцом для поведения
государя в это время. «Сановник» настаивает на сочетании
благой деятельности (весенне-летний период) с карательной
деятельностью (осень и зима), от которой, как ему кажется, готов
отказаться его оппонент: «Весна и лето рождают и
взращивают, они подходят для того, чтобы осуществлять
человеколюбие; осень и зима убивают и хранят, они подходят для того,
чтобы применять наказания. Поэтому, если посадить что-нибудь
34
несвоевременно, пусть даже оно пойдет в рост, но не созреет;
если осенью или зимой осуществлять благодеяния, исходящие от
внутренней духовной силы, это называется „идти против пути
Неба"... „Знаток писаний'* считает одинаковыми четыре
времени года, считает совпадающими темное и светлое начала,
высоко ставит внутреннюю духовную силу и отменяет наказания.
Если бы было так, то ястреб и сокол не были бы хищными
птицами, свирепые звери не хватали бы когтями, осенью не ходили
бы на осеннюю охоту, зимой не занимались бы охотой» [26,
§ 54, с. 336].
Напротив, «знаток писаний» подчеркивает неравноценность
четырех сезонов и соответствующих типов поведения, из
которых он ценит лишь благую'деятельность, связывая это с
неравноценностью «светлого» ji «темного» начал: «Путь Неба в том,
чтобы любить жизнь и ненавидеть смерть, любить награды и
ненавидеть наказания. Поэтому оно побуждает светлое начало
пребывать там, где полно, и являть распространение
благодеяний; гобуждаст темное начало скрываться там, где пусто, и
помогать светлому началу (ср. (35, 99—100; 12, гл. 56, с. 3998].—
/О. К). Светлое начало твердо, темное начало мягко, конец не
в состоянии присоединиться к началу. Это значит, что Небо
низко ставит зиму, но высоко ценит весну, распрямляет светлое
начало, но сгибает темное начало. Поэтому истинный царь, об-
ратясь лицом к югу, внемлет [делам] Поднебесной,
поворачивается спиной к темному началу и обращается навстречу
светлому началу, выдвигает вперед внутреннюю духовную силу и
отодвигает назад наказания. Если иней и снег выпадают
поздно, пять хлебов еще [успевают] созреть. Но если летом выпадает
град и падает туман, вся тьма существ несет ущерб. Из этого
видно, что сделать суровыми наказания с целью устроить
государство все равно что полагаться на осень и зиму с целью дать
созреть хлебам. Поэтому законы и указы суть орудия для
определения наказаний за проступки, а не [средства] подобного
ветру воздействия, [свойственного] совершенному устроению» [26,
§54, с. 337; ср. 20, гл. 122, с. 3].
Взглядам «сановника» свойственна тенденция к
универсализму, ибо он вводит момент равного отношения к
разнородным способам воздействия государя на мир, разнородным
отрезкам пространств.! и времени; это перекликается с известным
тезисом об универсализме законов у легистов [ср. 31, с. 385—388].
Напротив, мировоззрение конфуцианцев пронизывает
партикуляризм, ибо они подчеркивают разную ценность начал
управления и отрезков пространств.! и времени, располагая их в
иерархию.
Если отвлечься от тенденции к универсализму в
мировоззрении «сановника», схему различий рассмотренных установок
оппонентов можно несколько упростить, сведя се к оппозициям:
«внутренняя область мира — внешняя область мира», «пребы-
3* 35

вающне близко — пребывающие далеко», «мирное
цивилизующее начало — военное начало», «внутренняя духовная сила —
наказания», «весна и лето — осень и зима». Последний из
процитированных текстов ^ает основания для соотнесения этих
оппозиций с оппозицией «светлое начало — темное начало».
Первые члены сформулированных противопоставлений связаны со
«светлым началом», вторые — с «темным» [ср. 5, 16—20: 35, с.
92—93, 100—110].
Из этого следует, что конфуцианцы ценили «светлое
начало» гораздо выше, чем «темное», что проявилось в их
партикуляризме в отношении начал управления и отрезков
пространства н времени; «сановник» же подчеркивал значение обоих
начал, но больше полагался иа «темное», чго проявилось в его
универсализме в отношении начал управления и отрезков
пространства и времени, а также в том акценте, который он
ставил иа наказаниях и военном начале, «внешней области мира»
п осенне-зимнем периоде. Далее из этого следует, что в
конфуцианском мировоззрении доминировало «светлое начало» (как
на это указывал Дж. Пидэм), а в мировоззрении «сановника»
оба начала расценивались как равные, но некоторый перевес
имело «темное начало» (что сближает это мировоззрение с
даосизмом, в котором, по наблюдениям Дж. Иплэма, ведущую роль
играло «темное начало» [см. 40, т. 2, с. 61}. Таким образом,
диалог в «Рассуждениях о соли и железе» происходит между
носителями взглядов, которым свойственны разные установки по
отношению к мировым началам, по-разному определившие их
концепции управления, их отношение к тем пли иным отрезкам
пространства и времени.
1 В трактате Хуань Куаня сама дискуссия 81 г. до и, э. занимает лишь
сорок одну главу, далее следуют главы, сообщающие о продолжении спора
между сторонами, когда конфуцианцы уже получили должности и пришли
проститься -к «канцлеру» и «сановнику».
2 Здесь -высказано логичное предположение, что Хуань Куань не мог
развивать и дополнять высказывания Сан Хун-яна, так как относился к нему
резко отрицательно.
"3 По данны-м I в. н. э., трактат делился на 60 глав (лянь), а -по сведениям
VI в., эти главы были уже -собраны в 10 свитков (цзюапь) [см. 12, гл. 30,
с. 3138; гл. 66, с. 4440; 27, гл. 34, с. 450].
4 Го Мо-жо .полагает, .что трактат Хуань Куаня развивает форму диалога
по сравнению с ханьскими фу, где 'Спор веду г максимум два-три человека,,
до диалога между шестью персонажами, и считает это шагом в направлении
драматической литературы [см. 13, с. 2].
5 Ом., например, [22, с. 80; 34, гл. XXIV; 9, с. 23—24, 115—116, 164, 196;
8, с. 126, 128—130. В вульгаризированном виче эта точка зрения
использовалась во время кампании критики Линь Бяо и Конфуция в КИР [см.,
например, 17; 11].
6 Взгляды ханьских конфуцианцев по рассматриваемым вопросам
подробно разбираются нами в ст. «Китайцы и варвары в системе конфуцианских
представлений о мире и его устроении» (в печати) .
7 Как сказано в «Хуайчань-цзы», «в земле центра много совершенномуд-
рых Людей» [ср. 5, с. 20].
36
* Как мы старались доказать в другой работе, такой стихийный приход
означает, что варвары стали объектами «того же рота», что и китайский
император, и, как таковые, испытывают к нему влечение [5, с. 23—25].
9 Другой мотив для нападении на варваров сформулирован «сановником»
следующим образом: '«Ведь, полагаясь на ум, строить планы претив глупого,
опираясь па справедливость, идти карательным походом на не соблюдающего
справедливости подобно тому, чтобы, воспользовавшись осенним инеем,
помочь листопаду» [26, § 52, с. 326]. Это соображение гоже основано па
представлении о духовной и этической неполноценности еюнну. Нет ли тут мысли,,
что карательный поход (кстати сказать, по китайским .понятиям cooiносимый
с осенним периодом, временем инея и листопада) — «того же рода», что и
iipnpoia еюнну, неустроенность которой как бы притягивает этот поход?
[ср. 5, с. 20—21].
10 Не вполне точно воспроизведенная цитата из «Мэн-цзы» [19, с. 215
(Э.4); ор. 37, с. 360—362].
11 В стихотворении «;Ши цзина» [см. 37, с. 361] говорится: «Санозпики
проявляют неравное отношение (или несправедливы,— Ю. /С.), [поэтому] я,
занимаясь делами, тяжко тружусь один» [ср. 19, с. 218, гпр, 13].
12 По шлану Сан Хун-япа, 'местная администрация освобождалась от
обязанности перевозить налоговые поступления в натуральной форме в столицу,
а функция их перевозки передавалась специальным «казенным учреждениям,,
ведающим уравниванием /перевозок», которые были созданы в округах и
вассальных государствах.
Налоги вносились в эти учреждения только темп .продуктами, которыми
была богата данная местность и которые прежде успешно экспортпрозялись
купцами; они вносились из расчета, основанного на их твердой цене, которая
была установлена в это время и в чанной местности. «Казенные учреждения»
сами транспортировали эти продукты в районы, тде на них был спрос, и
.продавали «по высокой цене. Следовательно, речь идет об огосударствлении части
сферы транспортировки и обращения. Это объясняет суть конфуцианских
нападок иа этот -институт: выражаясь словами Чжу Хуэя (6—89?), «метод
уравнивания перевозок не отличается от спекуляций «купцов» [23, гл. 43, с, 643].
Об институте «цзюнь шу» [ср. 24, с. 98—'101].
13 С этим перекликаются наблюдения над термином «цзюнь шу» Э. И. Бе-
резкинон и Дж. Нидэма. которые считают, что тер.мин означает
«справедливый», или «беспристрастный», налог, зависевший, в частности, от
пространственного фактора (удаленность местности от столицы) [см. 2, с. 478; 40, т. Зг
с. 26].
м Переводим в соответствии с реконструкцией текста Ян Шу-да [см. 30г
с. 58]. Фраза встречается в «Комментарии Гулян».
15 Пословица [см. 30, с. 58].
16 Цитата из эдикта У-ди от июня 122 г. до н. э. [см. 12, гл. 6, с. 191].
17 «Сановник» не случайно «связывает свои представления о пространстве
с теми, которые были приняты императором Цннь, решительнее других
порвавшим с чжоуской удельной системой. Во времена этого императора
произошел спор, отчасти предвосхитивший дискуссию, отраженную на страницах
трактата Хуань Куаня. В 213 г. до и. э. конфуцианский ученый Шуньюп Юэ
призывал к восстановлению на части территории империи удельной системы
по образцу древности, явленному царями Инь и Чжоу. Против такой точки
зрения дважды (в 221 и 213 гг. до и. э.) возражал циньскин министр— легист
Ли Сы, который выступил в защиту политического единствл Поднебесной^
введения единообразного административного деления ее территории на
округа и уезды [см. 32, с. 22—23, 80—83, 133—146; о влиянии идей Цзоу Яня на
императора Цниь см. 32, с. 112—115 и ел.]. Очевидно, что удельная система,
предполагающая различное отношение китайского государя к территории под
его непосредственным контролем и к уделам, проникнута духом
партикуляризма, тогда как система округов и уездов воплощает единое отношение
государя к "пространству империи, т. е. принцип универсализма. Точка зрения
Ли Сы была официально принята в Циньской империи.
37

1. Алексеев В. М. Китайская классическая проза в переводах академика
В. М. Алексеева. М., 1958. - :
2. Березтсина Э. И. Математика в девяти книгах.—«Историтсо-математи-
■ческие исследования». Вып. 10. JVL, 1957.
3. Кроль Ю. Л. Заметки о философской алтегории Лим Дже «История
цветов».— «Страны и народы Востока». Вып. 11. М., 1971.
4. Кроль Ю. Л. Литературная теория и литературная практика Сыма Ця-
ня.— «История и культура Китая (сборник -памяти академика В. П.
Васильева)». М., 1974.
5. К р о л ь Ю. Л. О концепции «Китай — варвары».— Китай: общество и
государство- М., 1973.
6. Кроль Ю. Л. Сыма Цянь — историк. М., 1970.
7. Кроль Ю. Л. Ханьское право и «ассоциативное мышление». — Третья
научная конференция «Общество и государство в Китае», Тезисы и
доклады. Ч. 1. М., 1972.
8. Переломов Л. С. Книга правителя области Шан (Шан цзюнь шу).
М„ 1968.
9. Штейн В. |М. Гуань-цзы. Исследование и перевод. *М., 1959.
10. Я н Хин-шун. Древнекитайский философ Лао-щзы и его учение. М.—
Л., 1950.
IL Ван Ся-н-фэн. «Янь те лунь» щзянь пю (Краткое истолкование
«Рассуждений о соли и железе»).— «Гуан-мин жнбао», 28.VI.1974.
12. Ван С янь-цянь. Хань шу бу чжу («История династии Хань» с до-
лолнительным комментарием). Т. 1—8. Пекин, 1959.
13. Го Мо-жо. .Оюй «„Янь те лунь" дубэнь» (Предисловие к
«.Рассуждениям о соли и железе», книге для чтения).— «Синь цзяньшэ», 1950, № 4.
14. Го ю и (Рассказы о царствах). Шанхай, 1958.
15. Ли цзи чжу шу («Записи о нормах поведения» с комментарием и
субкомментарием). Пекин, 1957. Сер. .Ши-сань .цзин чжу шу. Т. 20.
16. ЛюйчШ'И чунь ню (Весны и осени господина Люя). Шанхай, 1936. Сер. Сы
бу бэй яо. Т. 150. *
17. Ляп С я о. Ду «Янь те лунь» — Си Хань -чжу-нцы жу фа ляп цзя-ды нчан
да луньчжань (Читаю «Рассуждения о соли и железе»—грандиозную
дискуссию двух школ — конфуцианской и легистской, происходившую в
средний период Западной Хань).— «Гуанмин жнбао», 12.V.1974.
18. Л я н Ци-сюн. Сюнь-цзы цзянь ши («Сюнь-одзы» с краткими
толкованиями). Пекин, 1956.
19. Мэн-цзы и чжу («Мэн-цзы» с переводом и комментарием). Т. 1—2.
Пекин, 11960.
20. С ы м а Цянь (авт.), Такикаса Сигэн (сост. «Критического
исследования»). Ши цзи хуэй чжу као чжэн («Записи историка» с
собранием комментариев и критическим исследованием). Т. 1—10. Пекин, 1955.
21. Сяо цзин чжу шу («Классическая книга о почтительности к родителям»
с комментарием и субкомментарием)- Пекин, 1957. Сер. Ши-сань цзин чжу
шу. Т. 37.
22. Т а н Ц и н - ц з э и. Хуань Куань Янь те лунь .цзинцзи сюэшо цзинь цзе
(Новое истолкование экономических теорий «Рассужаений о соли и
железе» Хуань Куаня).— «Дунфан цзачжн». 1929, т. 26, № 17.
23. Фаиь Е. Хоу Хань шу (История Поздней династии Хань). Пекин, 1958.
Сер. Бо на бэнь эр-ши-сы дни. Т. 3.
24. X у Ц з и - ч у а н. Чжуиго цзинцзи сысян ши (История китайской эконо-
лгическои мысли). Т. 2. Шанхай, 1963.
25. Хуан Хуэй. Лунь хэн цзяо ши («Критические обсуждения и
оценки», сверенный текст с пояснениями). Т. 1—4. Тайбэй, 1964.
26. Хуань Куань (авт.). В а «н Л и - «ц и (сверил текст, составил
комментарий). Янь те лунь щзяо чжу («Рассуждения о соли и железе»,
сверенный текст с комментарием). Шанхай, 1958.
27. Чжансунь У-цзи и др. Суй шу (История династии Суй). Пекин,
1958, Сер. Бо на бэнь эр-али-сы ши. Т. 9.
38
28. Чжи Вэй-чэн (сост.). Гуанъ-цзы тун ши («Гуань-лзы» со
всеобъемлющим толкованием). Т. 1—2. Шанхай, 1924.
29. Ч.унь шо Гунъян чжуань чжу шу («Весны и осени» и «Комментарий Гунъ-
ян» с комментарием и субкомментарием). Пекин, 1957. Сер. Ши-сань цзин
чжу шу, Т. 33—34.
30. Я и Шу-да. Янь тс лунь яо ши (Важные пояснения к «Рассуждениям
о соли и железе»). Пекин, 1957.
31. Bodde D. Basic Concepts of Chinese Law: the Genesis and Evolution of
Legal Thought in Traditional China,—«Proceedings of the American
Philosophical Society». Vol. 107, 1963, № 5, October.
32. Bodde D. China's First Unifier. Leiden, 1938.
33. Erkes E. Das Wcitbild des Huai-nan-tze.— «Ostasiatische Zeitschrift».
Jg. V. H. 1/4, 1918.
34. Gale E. M. Discourses on Salt and Iron. A Debate on State Control of
Commerce and Industry in Ancient China. Chapters I—XXVIII. Taipei, 1973.
35. GranetM. Das chinesische Denken. Miinchen, 1963.
36. Hervouct Y. Un poete de cour sous les Han: Sseu-ma Siang-jou. P.,
1964. r
37. Legge J. The She King, or the Book of Poetry.— The Chinese Classics.
Vol. 4, ,p. 2. Hongkong — London, 1871.
38. Legge J. The Shoo King, or the Book of Historical Documents.—The
Chinese Classics. Vol. 3, p. 1. Hongkong —London, 1865.
39. McClatchie С A Translation of the Confucian Yih King or the
^Classic of Change» with Notes and Appendix. Shanghai, 1876.
40. Need ham J. Science and Civilization m China. Cambridge. Vol. 2, 1956,
vol. 3. 1959.

В. В. Малявин
ДАОСИЗМ КАК ФИЛОСОФИЯ И ПОЭЗИЯ
В РАННЕСРЕДНЕВЕКОВОМ КИТАЕ
Изучение философско-религиозных учений Востока
сопряжено с особыми методологическими трудностями, разрешение
которых требует соблюдения известного научного такта.
Вооруженный понятийным аппаратом отдельных западных наук,
современный исследователь зачастую вынужден разбивать
целостную доктрину на ряд разрозненных аспектов. Еще опаснее
прилагать здесь выработанную на Западе методологию,
раскладывая чуждое ей учение по готовым полочкам знакомых
«систем» философии. Для даосизма подобная вивисекция
особенно болезненна, поскольку он не является системой в виде
организованного знания. Его неуловимая архитектоника — это,
перефразируя Лао-цзы, пустота внутри композиции, а его
главная категория — дао — есть как раз то «смутное»,
«непознаваемое», «бесформенное», «чудесное», «безбрежное» и т. д., что не
может быть мыслимо и неподвластно объективизации и систе-_
матнзацнп. Духовные отцы даосизма — Лао-цзы, Чжуан-цзы,
Ле-цзы —принадлежали к числу мыслителей, принципиально
выступающих против системности и логики изложения. уСтиль
древнедаосских трактатов, изобилующий парадоксами,
туманными иносказаниями и аллегориями, словом, «безумные и
абсурдные речи», как говорили о писаниях Чжуан-цзы, гвзывает не
столько к разуму, сколько к воображению, оставляя за
читателем право все решать для себя самому.]Древиедаосские
трактаты, может быть, более, чем любые другие памятники
китайской мысли, открыты для самого различного прочтения. Вот
почему для понимания даосизма исключительную ценность
представляют его интерпретации мыслителями III—IV вв.,
усилиями которых было определено место даосизма в общем русле
китайской культуры.
В немногочисленных пока исследованиях, посвященных
общественным движениям III—IV вв., ставших эпохой
наибольшей популярности даосизма в истории Китая,[оппозиция
даосской «естественности» и морального порядка единодушно
признается главной коллизией идейной борьбы тех лет. Можно
40
указать на работы Э. Балаша, Фэн Э-ланя, Д. Хольцмана,
В. Бауэра, Р. Матера, Ф. Тёкен. В советской науке проблемы
даосской философии и ее развития в раннее средневековье
отчасти затронуты в книгах А. А. Петрова о философии Ван Би
н Е. В. Завадской по эстетике традиционной китайской
живописи. Сейчас уже очевидно, что развитие даосских идей в тот
период с самого начала шло в двух направлениях, тесно
связанных между собой. С одной стороны, ряд мыслителей стремился
на базе даосской метафизики логико-рациональным путем
описать природу единого Принципа (ли) и так создать
всеобъемлющую философскую систему. Это синкретическое по своему
духу движение, начатое Хэ £[нем и Ван Би, привело к созданию
«учения о таинственном» {сюань сюэ), иногда называемого—-
едва ли справедливо — неодаосизмом, соединившим
философский абсолютивизм даосов и общественную мораль
конфуцианства. С другой стороны, ^налицо стремление утвердить новый
идеал личности, свободной от всяких условностей, живущей
даосской «есгественностью». Это стремление вследствие общего
антисоциального характера даосизма не дало положительных
результатов в области общественной мысли. Как замечает
западногерманский синолог В. Бауэр, «с самого начала „свобода"
в Китае имела плохой привкус. С ней связывалось, и не без:
основания, представление о распущенности, и сама она была
неожиданно открыта не среди угнетенных и бесправных, а
теми, кто стоял у власти» [10, с. 201]. Зато новые идеалы привели
к появлению особого эстетического миросозиания, давшего
толчок расцвету новой лирической поэзии и искусства.
Предлагаемая статья преследует цель выявить некоторые черты
указанных подходов к философскому наследию древнего даосизма.
Несколько слов вначале об онтологии даосов. Они
рассматривали дао как нераздельную, предельно безличную
целостность, совершенное бытне «без прошлого и настоящего, без
начала и конца». Вся философия даосизма развертывается под
знаком «полноты свойств» дао как «неотесаной глыбы»,
противоположного позитивистско-рассудочной картине мира,
сводящей «незавершенную», неисчерпаемую реальность к логической
цепочке аргументов рациональной схемы. Даосы отвергали
двойственность субъекта и объекта, объяснение одной сущности
при помощи другой. Собственно, философия как метод познания
начинается и кончается у них «великим изумлением»,
являющимся разрушением конвенционального знания. Как сказано в
трактате «Чжуан-цзы», «все вещи живут, а корней не видно,
появляются, а ворот не видно. Все люди почитают то, что
знают, но не знают, что такое знать, опираясь на то, что они не
знают. Разве нельзя назвать это великим изумлением?» [G,
цз. 8, с. 29а1. Даосы, в частности Чжуан-цзы, много переняли
из рассуждений софистов,^ высмеивавших предрассудки
здравого смысла, но сам Чжуан-цзы смотрел на их занятия как па

f
площадные ухищрения, недостойные мудрого, который не
рассуждает об истине, а живет ею. И все же без логики даосы,
конечно, обойтись не могли.
Метафизика даосов построена на идее акаузальной,
неуничтожимой и неизменной сущности. Эту первооснову — Мать всех
вещей — Лао-цзы воспевал в полных величавой
торжественности словах:
Есть нечто лаотичное, до (полное, !
Прежде Неба и Земли существующее.
О безмолвное! О невидимое!
Неизменное, всепроникающее, бесконечное!
Могущее быть Матерью мира!
11е -зная имени ее, назову ее Дао [3,1гл. 25].
Дух долины бессмертен. Называю его
Таинственной Женщиной.
Врата Таинственной Женщины — корень Неба и Земли.
Он велик и как будто существует и в 'действии
неисчерпаем [3, гл. (>].
С каким бы поэтическим пафосом ни описывал Лао-цзы
истинно-сущее дао, очевидно, что идея дао возникла не без
участия рассудка и холодного созерцания. Рисуя дао как Мать всех
вещей, Лао-цзы исходит из очевидного условия причинности
всякого существования. Дао — первопричина, но идея дао чисто
формальная, ничего не обозначающая. Даосы мучились словом,
и не случайно Лао-цзы говорил, что он «вынужден назвать» дао
[3, гл. 25). Раз существует только «постоянное» дао, значит,
изменчивый, преходящий мир вещей с точки зрения единого дао
не существует, что равнозначно часто встречаемому в даосских
трактатах утверждению «нет вещей». Между тем совершенное
бытие не может быть только противоположным миру
условного, иначе «безбрежное» дао стало бы ущербным. При
соотнесении дао с миром вещей (проблема соотношения единого и
множественного, общего и частного) возникал парадокс дао,
выраженный, например, в известной сентенции Чжуан-цзы: «То, что
делает вещи вещами, не есть вещь для них». С одной стороны,
обитель дао — «деревня, которой нигде нет», с другой — «нет
места, где бы его не было». Указанный парадокс можно
рассмотреть на примере содержания даосского понятия
«небытия» (у), которое известный комментатор Лао-цзы Ван Бн
(226—249) отождествлял с дао.
Вслед за Лао-цзы Ван Бн постоянно подчеркивал
формально-рациональный характер «небытия». «Небытие» как
неизменное совершенное единое вообще не может быть, поскольку
никак не может быть определено. Дао называется «небытием»
просто потому, что не может быть причислено к бытию.
Однако «небытие» выступает как отрицание лишь по отношению к
миру вещей и человеческому сознанию; само по себе оно
является категорией положительной. «Хотите назвать его (дао. —
В. М.) небытием? — вопрошает Ван Би. — Но вещи появляются
- 42
из него. Хотите назвать его бытием? Но нельзя увидеть его
формы. Поэтому говорится: „Облик без облика, образ без
вещей"» [3, комм, к гл. 14]. Даосы употребляли понятие
«небытия» как логическую конструкцию, призванную обозначать
некий идеальный предел — первооснову вещей. Такой предел
логически должен предшествовать всякой сущности, которая уже
«есть», поэтому дао — «небытие» — это также «то, что еще не
стало бытием». Ван Би писал в связи с этим: «Исчерпывать до
конца пустоту и небытие, обретать постоянство дао — значит
достигать неистощаемого» [3, комм, к гл. 16].
Из понятия дао как идеального логического предела,
предшествующего всякому бытию, вытекает вторая важнейшая
черта дао — «естественность» (цзы жань), выражающая
абсолютную единичность первоначала. Попытку описать способ быт^я
первоначала мы находим в словах Лао-цзы «как будто
существует». «Как будто существует» означает, . что истинно-сущее
лишено предиката: оно не «есть», не «не есть». В таком случае
мы должны определить дао как нечто, включающее в себя
бытие, обладающее им и остающееся выше бытия одновременно.
Производя бытие, дао не переходит в бытие целиком. Если,
воспользовавшись платоновским словарем, назвать обладание чем-
либо силой пли мощью, тогда быть лишенным чего-либо будет
означать бессилие, слабость. Эта антиномия получила свое
развитие в понятии дэ — главного атрибута дао у даосов. Вот что
говорит Лао-цзы о «мощи» сущего — дэ. «Создавая, не владеть
[созданным], приводя в движение, не прилагать к этому усилий;
властвуя, не считать себя властелином — вот что называется
глубочайшей силой» [3, гл. 10]. «Создавать и не присваивать,
творить и не кичиться, будучи старшим, не повелевать — вот
что называется глубочайшей силой» [3, гл. 11]. Способность
«творить вещи» и «не быть их властелином» есть форма бытия
истинно-сущего. Этому соответствует описание у Лао-цзы
обладания дао как всемогущества и в то же время скойственная ему
апология слабости. Мощь и бессилие суть две черты сущего,
немыслимые одна без другой. «Силой бессилия» проницательно
назвал это комментатор «Чжуан-цзы» Го Сян (ок. 252 —
ок. 312). Отсюда следует, что абсолютная единичность
«естественности» и мир множественного не могут существовать
порознь, но слиты воедино по принципу все в одном и одно во
всем.
Итак, с одной стороны, «естественность» есть прежде всего
понятие чисто формальное по своему характеру.
«Естественностью, — указывал Ван Би, — называется нечто такое, что не
может быть названо, и нечто предельное» [3, комм, к гл. 25].
Логика даосских рассужаений диктует, что «естественность» —
это все, что можно сказать о дао. Но вместе с тем
«естественность» являет собой акт теперь уже неизбежно
самопроизвольного творения «совершенным» дао множественности вещей, при-

чем творение это, составляющее природу дао, как и дао,
спонтанное и целостное — «все вместе рождается само по себе
одной глыбой», — писал Го Сян [6, из. 2, с. 116]. Таким
образом, дао — не пустая возможность, не «чистая потенция», а
постоянное творение из самого себя, и даосы неустанно
подчеркивали, что проявляется дао именно в самоотрицании при
творении множественного '.
Мы приходим в итоге к утверждению подлинной сущности
вещей в их абсолютном значении, но посредством отрицания их
эмпирического существования, тогда как всякая попытка
утвердить себя в своей непосредственной эмпирической данности
бесплодна и губительна: «быстрый ветер не продержится все утро,
сильный дождь не продержится весь день» {3, гл. 23]. Вещь
находит свое подлинное обоснование через отрицание, но
утверждаемая таким образом истинная ее сущность не есть ни
утверждение ее ограниченного бытия, ни логическое его отрицание —
она выше этих противопоставлений. Вероятно, так и следует
понимать слова Ван Би о том, что «следовать естественности —
значит следовать квадратному, будучи внутри квадрата, и
круглому, будучи внутри круга» (3, комм, к гл. 25}. Уже в первом
изречении «Дао-дэ цзин» указанное совмещение «видимого» и
«невидимого», «начала» и «конца» называется — и не
удивительно — «таинственным».
Безусловно, рациональное осмысление дао явилось большим
завоеванием разума. «Постигнув суть вещей, — писал Ван Би,—
мы можем, даже не путешествуя, все познать путем
размышлений» [3, комм, к гл. 47]. Таково «беззаботное скитание»
даосского философа, познающего мир, «не выходя со двора» (слова
Лао-цзы). И все-таки это пиррова победа, ибо интеллект в
конечном счете оказывается не в состоянии ответить на им самим
поставленные вопросы, приходит к понятиям, перед которыми
бессилен рациональный метод. Рассудочное мышление может,
так сказать, лишь привести к двери дао, но не дает ключа от
нее. Каким образом возможен, следуя известной притче Чжуаи-
цзы, этот парадокс совмещения «флейты Неба» и «звучания
вещей самих по себе»?
Следующим важным этапом в осмыслении философского
наследия древних даосов явились комментарии Го Сяна к
трактату «Чжуан-цзы» (вобравшие в себя также комментарии
старшего современника Го Сяна — Сян Сю). Го Сян известен
главным образом тем, что он отверг тезис Ван Би о «небытии» как
основе всего сущего. Тем самым Го Сян сделал значительный
шаг вперед в преодолении барьера двойственности. «Что же
рождает вещи?» — вслед за Ван Би вопрошает Го Сян, по
отвечает по-другому: «Все они порождают сами себя... Я не могу
лородить вещи, вещи не могут породить меня. Я существую сам
по себе, другие таковы сами по себе» [6, цз. 1, с. 116]. Как бы
в ответ на формулу древних даосов — «то, что делает вещи ве-
44
щами» — Го Сян не устает повторять: «нет ничего, что делает
вещи вещами». Фактическ i это означает, что существование
каждой вещи абсолютно самостоятельно и не может быть
изменено насильственно. Способ бытия вещей есть «одинокое
превращение» (шу хуа). Го Сян, как можно заметить, не
отказался от вопроса о первооснове мира, он лишь стремился
довести до возможного предела недуалистический образ
мышления даосов. Основа мира у Го Сяна — «единое», и «начало
единого есть совершенная утонченность... То, откуда появляет-
ся^единос, есть совершенное единое, а не небытие» [6, цз. 5,
с. 5а].
Так небытие и бытие, бесконечное и конечное, как и всякая
пара понятий, объявляются То Сяном пустой абстракцией,
продуктом аналитической работы ума. »
Итак, согласно Го Сяну, все вещи «таковы сами по себе».
Поставив вопрос о природе этой самости (цзы) вещей, мы
оказываемся в центре философского учения Го Сяна, который
толкует это понятие одновременно в метафизическом и мистико-
психологическом смысле. В общих чертах самость есть «ничем
не обусловленная», по выражению Го Сяна, абсолютная
единичность «естественности», но путь к ней лежит через двойное
отрицание: как конечного, так и абсолютного. Это путь к
состоянию совершенномудрого, в котором «все появляется
безвольно», путь разрушения воздвигнутого рассудком барьера
между собственным я и миром и возвращения к дорефлективной
слитности субъекта и объекта. Вот как описывается этот путь
в комментариях: «Отбрось утверждение и отрицание и вновь
отбрось [желание] отбросить. Отбрасывая и отбрасывая вновь,
достигнешь [состояния], когда нечего отбрасывать. Тогда, не
отбрасывая, нет ничего, что не отброшено, а утверждение и
отрицание исчезнут сами» [6, цз. 1, с. 18а]. Таким образом, Го Сян,
полагая самость как нечто реально существующее,
по-новому приходит к даосской идее нераздельного бытия «без
прошлого и настоящего, без начала и конца».
Состояние «само по себе» означает, по Го Сяну, что «мы не
можем знать, почему так», ведь «совершенное единое»
неподвластно разделению на субъект и объект и, следовательно, не
может быть познано дискурсивным путем. «Знание само по
себе — это незнание, — записано в комментариях... — Незнание
есть основа. Посему подлинный человек отбрасывает знания и
знает» [6, цз. 3, с. 1а]. Так парадокс дао получает у Го Сяна
новое освещение: для того чтобы знать, мы должны быть, но в
таком случае знать мы не сможем. Прибегая к образам из
индийской философии, можно сказать, что знающий так же не
может познать себя, как не может перерубить себя острие
меча, как огонь не может осветить сам себя. Впрочем, и Го Сян
пользуется для иллюстрации этого первозданного
онтологического состояния похожими примерами. Так, «ноги не знают, по-
45

чему они ходят, глаза не знают, почему они видят, сознание не
знает, почему оно знает» [6, цз. 6, с. 1 а]1.
. : Недоступную рассудку и чувственному восприятию
самость Го Сян представляет в виде процесса постоянного
спонтанного творения без начала и конца, причины и следствия.
Природа самости — «быть новой с каждым днем», и в мире
«все внезапно рождается само но себе без всякой причины».
Поскольку «мы не можем знать, почему так», Го Сян называет
этот мир самопроизвольного творения самости миром
«сокровенного», тогда как самость и может только проявлять себя в
акте самоотрицания: «Нет ничего более силы бессилия... Все
беспрестанно в одно мгновение уже новое... В любой момент все
является уже ушедшим в мир сокровенного. То, чем я был
раньше, уже lie то, что я есть сейчас» [6, цз. 3, с. 5а].
Динамизм самости составляет важнейшую черту
метафизической картины мира Го Сяна, и сам процесс творения может
быть обнаружен лишь в диалектическом единстве
противоположностей и постоянном самоотрицании совершенного единого.
Вот характерные высказывания Го Сяна: «Во всем мире вещей
нет ничего, даже полутени, что не изменялось бы
самостоятельно в мире таинственного сокровенного, посему творение вещей
не имеет хозяина, но вещи творятся сами собой... Так, другие
и я, (объект и субъект. — В. Л1), форма и тень рождаются
вместе и, возвратившись к таинственному единству, не имеют
опоры... Так в великолепии рождается все, но не знает, почему
оно рождено, все обретают себя в равной мере, но почему
обретают ■— не ведают. Нет никакого воздействия извне, внутри не
на что положиться» f6, цз. 25].
«Дао есть неспособность. Говоря об обретении дао, мы
разъясняем обретение себя. Даже дао не может способствовать
самообретению. Пока я сам не обрел себя, я не могу сознательно
сделать это. Те, кто обрели себя, снаружи не опираются на дао,
внутри не полагаются на себя, но обретают себя внезапно» [6,
цз. 3, с. 66]. Так, двойное отрицание — отрицание конечного
мира в свете бесконечного и отрицание абсолюта в творении
множественного — дает в результате положительное мистическое
единство. Интересно проследить, как в приведенных высказы- ,
ваннях отрицание сменяется утверждением, но относящимся к
качественно более высокому уровню, чем тот, к которому
обращено отрицание (возможно и обратное движение). При этом
самость выступает как принцип становления, который «есть» и
является опосредующим моментом между двумя полюсами,
которые «не есть». Природа же «совершенного единого» состоит
именно в том, чтобы, не имея собственной сущности, давать
завершение различным сущностям.
Вместе с тем для Го Сяна самость не абстрактная
величина, но непосредственная внутренняя данность, ощущаемая
везде и во всем. Подобно Плотину, говорившему, что «мысль не
46
может мыслить сама», Го Сян утверждает, что самость и есть
то, благодаря чему «ноги ходят, глаза видят, сознание знает».
Самость раскрывает себя в этом принципе «благодаря» (со и):
«Таинственное сокровенное есть то, благодаря чему говорят о
небытии, но оно не есть небытие» [6, цз. 3, 8а]. Призывая к
внутреннему переживанию самости, Го Сян в полной мере развил
даосский мистицизм, и, подобно всем мистикам, он объявлял,
что самость ближе к человеку, чем сам абсолют-дао. И в
комментариях говорится не об «обретении дао», но исключительно
о «самообретенпи». Таким образом, самость, строго говоря, не
является объективной категорией, а представляет собой, по
словам Чжуан-цзы, своеобразный «предел» отдельной вещи,
достигаемый в «совпадении со своей природой». Го Сян называет
его врожденным «уделом» (фэнь) или «судьбой вещи», cf
которой н,ельзя уйти и к которой нельзя ничего добавить. Безопор-
ность «беззаботного скитания в беспредельном», о которой
говорил Чжуан-цзы, — не более чем следование своему
индивидуальному уделу: «Хотя большое и малое неодинаково, но в
состоянии обретения самой себя вещи полагаются на свою
природу, дела соответствуют возможностям, все занимают свое
место. Беззаботное скитание едино» (в этом смысле для всех)
[б, цз. 1, с. 1а]. Призывая увидеть равенство в неравенстве, Го
Сян настаивает на примате конкретного воплощения принципа
в индивидуальном уделе. В бессознательном приятии
спонтанного действия «движительного начала Неба», утверждается в
комментариях, «мы не можем различаться между собой.
Посему безопорность уступает обладанию опоры в различиях» [6,
цз. 1, с. 5а!
Поскольку сокровенная реальность проявляет себя
посредством самоотрицания, опосредованно, видимый мир приобретает у
Го Сяна новое значение. Согласно Го Сяну, он есть мир
«следов» (цзи), как бы указывающих на существование самости.
Мир превращался в грандиозный символ или шифр дао;
скрытую реальность следовало как бы «угадывать» в окружающих
вещах: «то, что делает яркое ярким, есть след того, что делает
темное темным» {6, цз. 7, с. 116]. Разумеется, в реальности
«совершенного единого» не существует ни «сокровенного», ни
«следов», и только, как отмечено в комментариях, «если
рассматривать сокровенное с точки зрения следов, то не удивительно, что
внутреннее и внешнее будут разделены» [6, цз. 1, с. 8а}. Такое
разделение всего лишь продукт деятельности сознания и
рассудка, но у Го Сяна оно происходит с такой же
неизбежностью, как и сам процесс творения, которому оно имманентно.
Сокровенной реальности поэтому суждено навеки пребывать в
«оковах» видимости следов. В таком духе разъясняет Го Сян
дважды встречающуюся у Чжуан-цзы фразу о том, что на
Конфуции лежит «кара Небес». Го Сян поясняет: «Конфуций
пребывал в сокровенном, следовал истине естественности... Когда
47

следуют вещам, появляется имя-след, но следующий вещам име- ^
ни не имеет. Не иметь имени —■ это совершенство. Однако от
имени никуда не убежать, разве можно от него избавиться?
Тень и эхо — оковы формы и звука» [6, цз. 2, с. 20а]. Можно
заметить также, что в образе мудреца персонифицируется пара- *
доке совершенного бытия. Такое толкование традиционного
идеала совершенномудрого, хотя и начисто лишенное
эмоциональной окраски, типологически весьма близко религиозной
символике спасителя, например бодхисатвы, Христа,
принимающих на себя все грехи и страдания и искупляющих их.
Очевидно, что «совершенное единое», представленное в
имманентном «уделе» вещей, не имеет ничего общего с чистой
сущностью. Оно есть динамическая структура,
взаимопроникновение противоположностей. Главная тема диалектики Го Ся- )
на — идея «таинственного единства одного и другого»,
называемого таинственным, вероятно, потому, что оно есть единство
именно предельно противоположных величин. Го Сян не
говорит, что черное есть белое, но абсолютно черное тождественно
абсолютно белому. «Принцип имеет свой предел, в котором
внешнее и внутреннее сокровенно сливаются воедино, —
записано в комментариях. — Не бывало еще, чтобы тот, кто
странствовал вне мира до конца (курсив наш. — В. М.)> не
находился в сокровенном единстве с миром, и не бывало еще, чтобы
пребывавший в сокровенном единстве внутри не странствовал
бы за пределами мира» [6, цз. 3, с. 106].
В итоге мы получаем картину всеобщей двусмысленности и.
парадокса: недеяние неотделимо от деяния, сокровенное — от
следов, «самостоятельным превращениям» сопутствует
«следование вещам», «совершенная высота» подлинной реальности
находится внизу, в мире «пыли и грязи», и т. д. Соответственно *
процесс самопроизвольного, «необусловленного» творения
превращается в оправтанне детерминизма и фатализма в
общественной жизни. «Природа — это естественность, — пишет Го
Сян. — Все люди подчинены ей, посему порядок п смута,
успехи и неудачи, случившиеся и не случившиеся, не есть дело
людей. Это все происходит само собой» [6, цз. 3, с. 16]. В
результате Го Сян, выступая с апологией существующих порядков и
норм, отождествляет истинную природу (самость) с
положением человека на социальной лестнице, примиряя философский
абсолютивизм даосов с общественной моралью конфуцианцев и
защищая официальную политическую доктрину «учения об
именах». В подобном «приземлении» даосизма Го Сян, собственно,
и видел свою задачу. Недаром он счел нужным предпослать ^
комментариям критическое предисловие, в котором осудил
знаменитую «бесполезность» древнедаосского мудреца: «О Чжуан-
цзы можно сказать, что он познал основу, отчего он не скрывал
безумия своих речей. Они не соответствуют требованиям
повседневности, его сочинения — личные домыслы. Если суждение не
48
имеет ничего общего с нуждами повседневности, то, даже если
оно правильно, оно все равно бесполезно. Таковы же суждения,
противоречащие делам и вещам. Даже если они изысканны,
они-неприменимы на практике. Безусловно, есть различие
между таким человеком (Чжуан-цзы. — В. М.) н мудрецом в
состоянии пустоты и покоя, в котором все появляется безвольно».
Вся философия Го Сяна утверждает незыблемость
общественного неравенства и сословной иерархии, и все же проповедь
этого защитника существующего строя весьма своеобразна.
Даосская основа позволила Го Сяну обращаться с
конфуцианскими принципами с широтой и смелостью, неслыханной для
ортодоксальных конфуцианцев. Так, в рассуждениях Го Сяна
явственно сквозит пессимизм или, лучше сказать, сожаление о
том, что миру «сокровенного» суждено пребывать в оковах
видимости. Го Сян дает метафизическое толкование зла как^след-
ствия существования мертвых, отчужденных от «сокровенного»
форм бытия, поскольку видимость, раз возникнув, существует
самостоятельно в памяти людей и всего общества. Отсюда ярко
выраженный антитрадиционализм Го Сяна. Руководствоваться
«следами древних правителей» в сегодняшней жизни — безумие,
приводящее к тому, что «слуги лжи заправляют делами».
Критика Го Сяном пиетета перед древностью и традицией вытекает
в конечном счете из отсутствия в его учении понятия времени в
его историческом и вообще пространственном смысле. Ведь
самость как непрерывное спонтанное творение, абсолютно новое
каждый миг, есть категория вневременная. Это некая реальная
длительность «без начала и конца», вечное теперь. Самость —
это не последовательность моментов, между которыми
существует только внешняя причинно-следственная связь. Напротив,
связь здесь чисто внутренняя, характеризующаяся
взаимопроникновением моментов, когда «сокровенное» и «следы» слиты
воедино. Согласно Го Сяну, мы сознаем то, чего уже пет,
иллюзорный мир «следов», соединяемый в единую нить памятью
отдельного человека и всей культурной памятью общества.
Существует же лишь неосознаваемое настоящее, вжиться в кото-
рос способен только совершенномудрый. Отсюда антиисторнзм
общественно-исторической концепции Го Сяна, не знающей
понятия общественного развития. Древность ничуть не хуже ч
не лучше современности. И если прошлое — иллюзия, то
категории будущего у Го Сяна, как можно заметить, совсем нет.
Тем более не может быть здесь понятий цели и смысла
истории. 4
Указанный подход к истории и традиции можно считать
общепринятым для эпохи раннего средневековья. Аналогичные
мысли можно встретить не только у последователя Го Сяна —
Чжан Чжаня, автора комментария к трактату «Ле-цзы», но,
скажем, и у Гэ Хуна, настроенного резко враждебно к столичным
интеллектуальным кругам, где вращался и Го Сян [см. 2, гл. 31.,
4 Зак. 282
49

321 Позднее Сэн Чжао (384—414), сочинения которого являют
собой вершину философской мысли III—IV вв., утверждал, что
в реальности нет ни покоя (как продолжения данного
состояния), ни движения (как прекращения его), но следует говорить
о покое в движении. Ничто не продолжается и не
прекращается, нет ни «прибытия», ни «ухода». «Поскольку прошлое не
присутствует в настоящем, а настоящее не существовало в
прошлом, — заявлял Сэн Чжао, — нечему приходить и уходить». Так
как время связано с представлением о движении, оно
иллюзорно.
Подводя итоги сказанного выше об учении Го Сяна, можно
заметить, что оно явилось дальнейшим развитием тем,
затронутых вцервыс Ван Би, и прозвище Го Сяна — «отголосок Ван
Бн», данное ему современниками, отчасти справедливо. Вместе
с тем давний тезис даосов о «странствии у истоков вещей»
получил у Го Сяна вполне оригинальное осмысление. Сейчас нет
нужды останавливаться на слабых сторонах учения Го Сяна.
Они достаточно очевидны, и, конечно, попытка Го Сяна
совместить «бесполезные слова» Чжуан-цзы с житейским здравым
смыслом и императорским государством едва ли могла когда-
нибудь показаться вполне убедительной. Но, возможно, именно
эта неуловимость дао даже для тонких сетей обстоятельной
терминологии Го Сяна позволяет понять, почему философские
рассуждения были в рассматриваемый период не единственной и
даже, может быть, не основной формой интерпретации
даосизма.
Во второй половине третьего столетия сложилось
мировоззрение, а вернее сказать, образ жизни, получивший название
«фэнлю» (букв, «ветер и поток»), приверженцы которого,
отвергая теоретизирования о дао и не веря в бессмертие
религиозного даосизма, стремились к непосредственному переживанию
реальности в беспричинном и бесцельном движении, что нашло
отражение в самом названии — «ветер и поток». В отличие от
рационально мыслящих философов тех лет сторонники «фэнлю»
отказывались видеть в «пошлом мире» норм и условностей
результат действия дао, и эпатирование конфуцианцев было одной
из характернейших черт их поведения. Впрочем,
рационалистические толкования чаоензма и мировоззрение «ветра и потока»
не столько противостояли, сколько дополняли друг друга. То
было различие между философским рассуждением и
поэтическим воображением, к тому же, ие обладая никакой позитивной
социальной альтернативой (это замечание можно отнести ко
всему даосизму в целом), поведение «ветра и потока», будучи
формой поэтического нконоклазма, легко переходило от
всеобщего отрицания к умиротворенному приятию среды. Прообраз
сложного, противоречивого настроения «ветра и потока»
можно увидеть, например, в стихах Чжунчан Туна, написанных на
рубеже 11-— ITI вв.
30
Великий Путь прост,
Но немногие видят суть его,
Пусть все будет так, как есть,
Следуй вещам без одобрснья.
С давних времен, и не вицно конца,
Мы скованы целью мыслей.
По к чему все раздумья?
Все самое важное — в нас самих.
Я отдаю свою злость Небу,
Я зарываю заботы в Земле,
Я восстаю (против канонов,
Я отбрасываю шрочь «Книту песен».
Сто философов нутанны и убоги,
Мне хочется сжечь их всех.
Мои думы улетают за горы Запада,
II душа уносится за .пределы морей.
Первозданный эфир —.мой корабль,
И 'быстрый ветер — мой экипаж,
Я витаю в Великой чистоте, ^
Мои Л1ьтсли растворяются без следа
[4, цз. 49, с. 19а].
Вследствие враждебности «фэнлю» всякой систематизации,
отсутствия четких принципов едва ли возможно выделить стиль
«ветра и потока» в чистом виде, но черты его легко обнаружить
в модели поведения и «семи мудрых из бамбуковой рощи», и
кружков, группировавшихся позднее вокруг Ван Яна, и главным
образом в поэзии того времени. В истории китайской культуры
этот путь может быть назван поэтико-эстетическим. Там, где
философское рассуждение или психологические советы
оказывались уже бессильными, вступало в свои права безотчетное, не
требующее доказательств и разъяснений поэтическое озарение,
«наитие», по словам В. М. Алексеева. И тогда под
воздействием равнодушного безмолвия дао мир преображался в «храм,
где от живых колонн обрывки смутных фраз исходят
временами», п в трепетном предчувствии поэт прикасался к ставшему
прозрачным пологу тайны: «Иду вверх, туда, где ручья исток;
сижу и смотрю, как поднимаются облака». Так писал об этом
в одном из своих стихотворений Ван Вэй.
Нельзя, однако, обойти молчанием вопрос о том, каковы
природа и особенности этого «наития» применительно к
рассматриваемому времени. Проще всего здесь, вероятно, сопоста-.
вить основные черты мировосприятия «фэнлю» и философской
картины единовременного творения «всей массой сразу»,
нарисованной Го Сяном. Уже из стихов Чжунчан Туна можно
видеть, что главная идея «ветра и потока» в том, что вся правда
только в нас самих, но эта правда особого рода — не наше
объективированное я, не наш опыт, а вечно ускользающая,
неосознаваемая самость. Точнее было бы сказать, что правда не в
нас, а в том, что превосходит нас. Приверженцы «фэнлю» были
одержимы чувством мистического прорыва в неведомое, и
любые формы опыта (не в последнюю очередь опьянение), созда-
4* 51

вавшие ощущение выхода за пределы своего «я», почтительно
принимались как знаки свыше. Одно из описаний сущности
«фэнлю» содержится в следующем сюжете из «Нового
изложения рассказов, в свете ходящих»: «В стихах Го Пу (276—324.—
В. М.) говорится: „В лесу нет застывших деревьев, а в реках —
неподвижных вод"». Жуань Фу (ок. 276—326.— В. М.) сказал
об этом: «Журчанье вод и шорох деревьев на горных вершинах
поистине непередаваемы в слове, но каждый раз, когда я
читаю эти строки, я внезапно ощущаю, как мой дух преодолевает
сам себя, а мое тело покидает свои пределы» [7, гл. 4, с. 366].
«Ветер и поток» стал первой сознательной попыткой
конструирования поэтического видения мира, удовлетворявшего
запросы не разума, но сердца. Поэзия «ветра и потока» — поэзия
откровения, экстатического переживания целостности бытия,
духовного порыва «за пределы Неба», запечатленного в образе
«великого» или «настоящего» человека (да жэнь, чжэнь жэнь),
странствующего «вне вещей». Необходимо, однако, понять
«фэнлю» не как однозначное утверждение, но как соединение
борющихся противоположностей. Действительная ценность
поэзии «ветра и потока» заключалась, пожалуй, отнюдь не в новой
теме блаженства «великого человека» и не в его
сверхчеловечности, а в том, что творческое усилие преодоления себя
приводило к обостренному ощущению мимолетности жизни и к
умению любить жизнь за ее призрачность. Вот в этой, пользуясь
выражением Плотина, отваге человеческого духа и заключалось
подлинное величие лучших поэтов той эпохи. *
В качестве образца мистической поэзии того времени,
раскрывающего внутренний мир поэтического героя.«ветра и
потока», можно привести оду «Думы», написанную другом Ван Япя
и Го Сяна — Юй Аем (262—311). По сути дела, ода
представляет собой поэтическое переложение тогдашних философских
интерпретаций даосизма, и темы рассуждений Го Сяна
угадываются в ней без труда:
Великий закон все возвращает к первозванному единству,
слиты в одно звено и слала и позор.
Если быть или не быть всегда приходят к равновесию.
зачем вздыхать о славе и конце?
Все предопределено еще що своего рожденья,
дождись до времени —я все узнаешь сам.
Взгляни на смену времен года —
надолго ль сохранится сегодняшний день?
И пусть одни уходят старыми, другие — молодыми,
в иных бушуют чувства и множество страстей,
в расчете общем, начале всех начал они едины,
и в совершенной добродетели и чувства и желания забыты
Даже движенья насекомых — все творенье духа (шэнь),
из одного вещества сделаны и мудрый и дурак.
Настоящий человек отвергает все оковы и узы,
его натура «еобъятна и .безбрежна.
Свободный, странствует он в далеких чертогах
и вверяет себя залам пустоты и покоя.
52
Для него Небо и Земля короче утреннего часа,
миллионы веков — не более рассвета.
Свысока он взирает на ничтожество мира,
что мельче половины осеннего пушка.
Он витает в сокровенных бескрайних царствах,
и нет таких глубин, что недоступны ему.
Слившись в одно с естественностью,
он тает, рассеивается и исчезает [о, цз. 50, с. 46).
Когда племянник Юй Ая, также известный поклонник
«ветра и потока», Юй Лян язвительно спросил автора: «Если у вас
есть думы, их вес равно до конца не выразить в оде, а если их
нет, о чем же тогда писать?» — Юй Ай ответил: «Это как раз
состояние между наличием дум и их отсутствием» [5, цз. 50,
с. 46]. Ответ Юй Ая лишний раз указывает на изначальную
конфликтность миросознация «ветра и потока», герой которого
как бы находился на вечно ускользающем стыке
противоположностей, сообщавшем «фэнлю» своеобразное внутреннее
напряжение.
Такое напряжение, строго говоря, отсутствовало в древнем
даосизме, во г почему, отмечая точки соприкосновения
даосизма и «фэнлю», нельзя не видеть существовавшую между ними
значительную, принципиальную разницу в отношении к миру.
В обоих случаях конечная цель выглядит как будто схожей —
ощущение единовременного рождения мира «всей массой
сразу», по содержание его неодинаково. Философия
всеобъемлющего Единого предполагала понятие дао как идеального
логического предела и, следовательно, наличие опосредованного,
дискурсивного метода доказательства. Как писал Ван Би:
«Чтобы иметь бытие в его полноте, должно опираться на
небытие» [3, комм, к гл. 40]. «Фэнлю» же основывалось на
непосредственности, самоочевидности восприятия, уникальности и
неповторимости творческого акта. Не случайно лирическая поэзия
той эпохи развивалась в направлении исключительной
конкретное ги образа. В этом смысле «забвение», о котором писал,
скажем, Тао Юань-мин, как бы сиюминутно, оно предполагает и
жизнь, и смерть, и обретение, и непоправимую утрату. Конечно,
Лао-цзы мог бы заметить, что «быстрый ветер не продержится
все утро», зато поклонники «фэнлю», в свою очередь, могли бы
вслед за древними критиками даосизма упрекнуть Лао-цзы и
Чжуан-цзы в том, что их учение «пригодно только для
мертвых».
Бесспорно, нацеленная на «великое пробуждение» (слова
Чжуан-цзы) поэзия составляла один из важнейших
компонентов даосской традиции. Однако в свете сказанного хочется
спросить: насколько в конце концов даосская философия
благоприятствовала поэтическому вдохновению? По природе своей путь
даосов антиэстетичен, и ему противны бижутерия «очарованной
дали», мира «грез», воображение вообще. Хотя сами даосы
говорили языком поэзии, они скорее согласились бы с Платоном,
53

считавшим поэтов мастерами лжи, или с Киркегором,
сравнивавшим поэзию с курением опиума. Будучи воплощением
совершенной целостности, дао повсюду проявляет себя как
целостная субстанция. Подобно тому как музыка не сводится к
чередованию нот, а поэзия — к цепочке рифмованных слов, так и
смысл человеческого существования несводим к какому-либо
опыту. В этом смысле дао «метафизично» и беспредметно —
«анонимный глас» безмолвной «флейты Неба». Перефразируя
Чжуан-цзы, ^ао проявляется не в музыке, даже если играет
искуснейший музыкант, а в той «беспристрастной» тишине,
когда одни звуки не звучат в ущерб другим. В таком случае не
является ли порою грусть черпавших свое вдохновение в
даосизме великих поэтов Китая следствием изначально
заложенного в их искусстве требования разрушить самое себя ради
достижения дао? И было ли вообще возможно удовлетворить
максимализм даосов, о котором здесь идет речь? Как сказал
Чжуан-цзы: «Слова существуют для того, чтобы выражать идею.
Постигнув идею, забывают про слова. Где же отыскать мне
забывшего про слова человека, чтобы с ним поговорить?» [6,
цз. 9, 6а].
1 Qm., нашример, у Лао-цзы: «Дао постоянно не действует, но ломимо
него ничего не делается» [3, гл. 37]. «Возвращение к истоку есть действие дао»
[3, гл. 40].
1. Завадская Е. В. Эстетические проблемы живописи сирого Китая. M.t
1975.
2. Б а о Пу-цзы. Вай лянь (Внешний раздел). Сер. «Сыбу бэйяо». Т. 55.
[Б. м.. 'б. г.].
3. Лао-цзы. Дао-дэ -цзип (Книга о Пути и его Силе с комм. Ван Би).
Тайбэй, 1966.
4. Хоу Хань шу (История династии Поздняя Хань). Сер. «Эрши сы ши».
Т. 3. Шанхай, [б. г.].
5 .Цзинь шу (История династии Цзинь). Сер. «Э,ршц сы ши». Т. 5, Шанхай,
[б. it.].
6. Чжуан-цзы с комм. Го Сяна. Тайбэй, 1966. т
7. Шишо синьюй (Повое изложение рассказов, в свете ходящих). Сер.
«Сыбу бэйяо». Т. 55. [Б. м., б. г.].
8. Balazs E. Political Philosophy and Social Crisis at the End of Han
Dynasty.— Chinese Civilisation and Bureaucracy. New Haven. 1964.
9. Balazs E. Nihilistic Revolt or Mystical Escapism.— Chinese Civilisation
and Bureaucracy. New Haven, 1964.
10. Bauer W. China und die ILoffhung auf Gluck. Paradiese. Utopien. Ideal-
vorstellungen. Mfinchen, 1971.
11. Fung Yu-Lan. The Spirit of Chinese Philosophy. L., 1947.
12. Fung Yu-Lan. A History of Chinese Philosophy. Princeton, 1952—1953.
13. Mather R. The Controversy over Conformity and Naturalness during the
Six Dynasties. History of Religions. Vol. 9, 1969.
14. A Source Book in Chinese Philosophy. Princeton, 1963.
3. Г. Лапина
ПРОБЛЕМЫ НАКАЗАНИЯ И ЗАКОНА
В ВОЗЗРЕНИЯХ ЛИ ГОУ (1009—1059)
Задача настоящей статьи — рассмотреть представления
Ли Гоу, одного из виднейших представителей политической
мысли сунского Китая, о законе и наказании как средствах
управления народом — подданными в самом широком смысле этого
слова.
Избранная нами тема, столь важная для понимания
политических учений средневековья о назначении государства, о его
взаимоотношениях с различными прослойками общества, почти
совсем не изучена в современной литературе. Хотя в целом
взглядам сунского мыслителя посвящено несколько работ [17,
с. 277—289; 11, с. 43—73; 12, с. 55—58; 6, с. 155—178], авторов,
как правило, больше интересовали первые две части
знаменитого трактата Ли Гоу — «Политика обогащения государства и
усиления армии». Последняя же, третья часть — «Политика
успокоения народа»,— где освещена интересующая нас проблема,
пока осталась вне поля зрения исследователей.
Ли Гоу — известный философ-конфуцианец, который излагал
свои взгляды не в докладах императору, а в своих
произведениях.
Происходя из бедной семьи, жившей в Наньчэне
(пров. Цзяньси), Ли Гоу с самой ранней молодости жил на
собственные средства. Он любил подчеркивать свое незнатное
происхождение и называл себя «простолюдином из Наньчэна».
Начал он работать рядовым преподавателем в провинции и на
склоне жизни — в 1050 г. — занял место наставника в
государственной школе столицы. *
Несомненно, что Ли Гоу, которого многие ученые
рассматривали как предшественника крупного реформатора сунского
времени Ван Лнь-ши, оказал большое влияние на
современников. У Лн-Гоу было много учеников и последователей, поэтому
воззрения этого ученого представляют для нас большой
интерес.
Одна треть трактата Ли Гоу «Политика обогащения государ-
■ 55

ства, усиления армии, успокоения народа» (1039 г.),
обращенного к правителю, посвящена вопросу, волновавшему не только
китайских политических деятелей, но и их современников в
Европе,— как лучше и эффективнее управлять государством и
осуществлять свою власть над подчиненными.
Примечательно, что в трактате эта главная внутренняя
функция любого эксплуататорского государства — подавление своего
собственного народа — очень четко обозначена и
терминологически — «успокоение» или, что более отвечает сущности этого
понятия, «умиротворение народа» (ань минь).
Поистине главной темой «Политики успокоения народа»
является проблема: какие средства наиболее эффективны в деле
управления народом — меры морального порядка или меры
принуждения?
Как известно, спор о методах достижения идеального
общества, в котором царит социальный мир, был главным
водоразделом между различными политическими школами древности, и
прежде всего конфуцианством и легизмом. \налнз раздела
«Политика успокоения народа» в произведении Ли Гоу, где
поставлены те же проблемы, представляет интерес, поскольку дает
возможность проследить направление, по которому шло
развитие политической мысли в средневековье.
Указанная нами выше особенность характера трактата —
его полемичность — дает возможность не только
проанализировать взгляды самого автора, но и ознакомиться с иными
воззрениями, бытующими в то время, выяснить круг проблем,
занимающих умы сунских политиков.
Обращает на себя внимание и то, чго, хотя многие
положения легизма органически вошли в конфуцианство еще -в
I в. н. э., борьба между этими двумя крайними направлениями
в политической мысли продолжалась и позднее.
Во всяком случае, в трактате присутствует характерное для
конфуцианской традиции восхваление «золотого века» Китая —
эпохи Чжоу — конфуцианского идеала — и осуждение политики
империи Ципь, где на практике было осуществлено учение
легизма.
Различие способов, которыми правители осуществляли
управление народом, указывает Ли Гоу, определяло судьбу царств и
династий: именно поэтому «правление Чжоу было долговечным,
а Цинь нет» [13, л. 26].
Итак, Ли Гоу явно отдает предпочтение конфуцианским
стереотипам управления страной, что по крайней мерс следует из
анализа текста 1-го пункта «Политики успокоения народа».
С полемической страстностью объявляет он заурядными
суждения ученых, призывающих управлять лишь с помощью
наказания и закона. Он выражает резкое несогласие с бытующими
в то время в Китае явно легпстскнмн взглядами — о том, что,
«как бы ни была велика Поднебесная, всех можно запрятать в
56
тюрьму, как бы ни был упрям народ, его можно усмирить
ножом и пилой» ПЗ, л. 1а].
Автор трактата даже сетует на то, что в его время, когда
подобные взгляды широко распространены, сторонникам
истинного, т. е. древнего, конфуцианства порой приходится туго.
«Когда услышат, — пишет Ли Гоу, — что прославляется
совершенное правление (ван дао) и превозносятся образцы
воспитания (цзяо цзянь), все сообща насмехаются над такими и
[даже) считают необходимым убить их без тени колебания» (13,
л. 1а].
Итак, совершенно ясно, что Ли Гоу причисляет себя к
сторонникам «ван тао», так называемого гуманного правления. Но
вместе с тем Ли Гоу не отвертает значения наказания и закона
как средства управления подданными.
Причину появления государства и—как одного из его
элементов— системы наказаний Ли Гоу связывает с деятельностью
древних мудрецов, осознавших, по его мнению, необходимость
появления этих институтов в обществе, раздираемом борьбой
всех против всех. Введение наказаний — результат реакции
мудрых правителей па поведение людей в обществе в процессе
общения друг с другом: «Ведь вещи от природы имеют род, род*
имеет множество, а когда веши во множестве, они вытесняют
друг друга. Борясь, они наносят вред друг другу. Сильные на^
чннают угрожать слабым, многонаселенные [царства] начинают
насильничать над малонаселенными, знающие начинают
обманывать неразумных, дерзкие причиняют страдания робким,
случается, что убивают, случается, что и ранят» 1. «Если бы не
было правителя, — делает вывод Ли Гоу, — люди бы поглотили
друг друга без остатка» [13, л. 136].
Ли Гоу обосновывает необходимость наказаний для
простого народа и подробно классифицирует их: «Самые тяжелые
наказания выполняет воин в доспехах, менее тяжкие
выполняются топором, средние наказания совершаются ножом и пилой,
следующие за ними — буравом, менее тяжкие наказания —
плеткой» [13, л. 14а).
Анализ этого раздела текста позволяет нам сделать вывод
о том, что Ли Гоу пересказывает содержание древнего
трактата «Го юй» [см. 1, с. 54]. Эти мысли он формулирует в G, 7 и
8-м подразделах «Политика успокоения народа». Ли Гоу
показывает себя сторонником применения самой высокой меры
наказания для народа — смертной казни, подчеркивая ее большое
значение для предупреждения преступлений: «[Увидев] смертную
казнь убийцы, [другие] не осмелятся убивать. Увидев наказание
[злоумышленника], [другие] не осмелятся причинять вред.
Слабые, одинокие, неразумные и робкие среди нарота будут иметь
опору» [13, л. 14а].
Это высказывание Ли Гоу о полезности строгой кары за
преступление, о необходимости гласности в вопросах наказания
57

перекликается со взглядами Шан Яна, требующего «ясности»
закона как предпосылки социального мира в'стране: «Если
наказания суровы и каждый неизбежно получает то, что
заслужил, народ не осмелится испытать [на себе силу закона}, к
тогда в стране исчезнут осужденные» [5, с. 207].
В трактате делается недвусмысленный вывод о полезности и
даже необходимости наказания в обществе: «Нельзя ослаблять
плетку в семье, отменять наказания в государстве, нельзя
прекращать карательные походы в Поднебесной» [13, л. 14а]. Хотя
автор трактата мыслит категориями и понятиями,
характерными для конфуцианской мысли (семья, государство.
Поднебесная), н пересказывает положения о наказаниях, содержащихся
в конфуцианских трактатах, в целом его взгляды на роль
наказания очень близки легнстским воззрениям. Еще более
убеждает нас в этом его представление о роли указов как средства
управления подданными.
Следует особо оговориться, что, хотя в терминологическом
смысле речь в данном разделе идет об указах императора
(лин), по существу, здесь обсуждаются проблемы, связанные с
легнстским термином — «закон» (фа).
Во-первых, хотя понятие «указ» — (лин) уже легистского
понятия «фа», оно все же с ним связано самым тесным
образом, являясь как бы конкретным воплощением фа — закона в
широком смысле слова.
Во-вторых, дважды в тексте данного пункта термин «лин»
выступает как синоним фа.
■ Пример 1. «[Если] на местах мелкие чиновники ревностно
соблюдают закон (фа), то негодяи и мироеды не смеют
нарушить его. Поэтому правителю важнее соблюдать собственный
указ (лик), чем охранять государство» [13, л. 106].
Очевидно, что в данном тексте закон (фа), которому
должны следовать провинциальные чиновники, идентичен с указом
(лин), издаваемым правителем.
Пример 2. «Правитель же и чиновники в деле правления и
воспитания должны руководствоваться постоянным законом
(чан фа)у> [13, л. 116].
Эта фраза содержится в заключительной части текста
указанного пункта, где подводится итог рассуждений о роли лин в
деле укрепления власти правителя, что и подтверждает
принципиальное тождество двух терминов. *
В трактате четко обозначена функция указа как
связующего звена между правителем и подданными. Тезис Ли Гоу четок
и энергичен: «Народ подчиняется не правителю, а его указу.
[Поэтому] правителю следует прежде всего не сохранять
государство, а соблюдать собственный указ» [13, л. 10а].
Развивая положение о неукоснительной силе закона в
современном ему обществе, автор трактата пишет: «[Когда]
правитель, облаченный в корону, восседает на троне, а народ, одетый
58
в броню и с оружием в руках, вступает в кровавое месиво,
отправляясь на емцрть за десять тысяч ли, то это происходит в
силу воздействия указа» [13, л. 106].
Ли Гоу прозорливо понял или подошел к пониманию роли
закона как средства в руках верховного выразителя интересов
господствующего класса — императора — распоряжаться своими
подданными любого положения и достатка: «Правитель,
опираясь на указ, распоряжается народом, народ па основе указа
служит правителю. То, что провозглашается указом,
соблюдается народом. То, что отвергается указом, отвергается и народом»
[13, л. 106]. Ли Гоу высоко оценивает роль указа-закона,
подчеркивая, что авторитет правителя лишь в том, что он —
носитель закона.
Исключительно высокая, миссия указов, издаваемых
правителем, посредством которых он только и реализует дарованную
ему от Неба власть, требует, подчеркивает автор трактата,
строгого соблюдения четких принципов при выработке
законов-указов и проведении их в жизнь.
Первое основное требование состоит в том, что указ должен
быть «един и не подвержен изменениям» [13, л. 106]. Ли Гоу
считает, что неотвратимость кары или защиты в соответствшГс
указом должна соответствовать тому постоянству, с каким
времена года сменяют друг друга.
Подобные рассуждения Ли Гоу являются как бы
интерпретацией пришедших из древности и широко бытовавших в сун-
ское время представлений об однозначности сущности законов,
действующих в природе и обществе. Во взглядах Ли Гоу
можно, например, проследить определенное их тождество
положениям трактата «Гуань-цзы», сформулированным в главе 14
«Четыре времени года».
И смысл этой главы, заключенный в тезисе «Указы должны
соответствовать временам года» [см. 2, с. 238; 3, с. 42—48], и
терминология необыкновенно близки духу трактата «Политика
успокоения народа».
Вред, причиняемый обществу от частых смен закона в
стране, Ли Гоу доказывает на примерах из жизни природы. По
весне, пишет автор, когда растения и насекомые пробуждаются от
зимней спячки, иногда случается непредвиденное: от выпавшего
не по времени инея и внезапно вернувшихся холодов гибнет все
живое. В таком случае выживают лишь единичные, самые
хилые, не успевшие распуститься растения и пробудиться от
спячки насекомые. Подобно им самые худшие элементы в обществе
оказываются в выигрыше, если один закон приходит на смену
другому. Кратковременность действия указа-закона неизбежно
порождает и определенный стереотип поведения людей в
обществе, вырабатываемый в расчете на недолговечность
правительственных постановлений. «Хорошие люди, — утверждает Ли
Гоу, — и при покровительстве указа не осмеливаются действо-
59

вать, боясь, что указ изменчив и что они окажутся в
проигрыше. Дурные же, невзирая на запреты, продолжают нарушения,
надеясь, что указ изменится и они избегнут наказания» [13,
л. 11а].
Иными словами, по мнению Ли Гоу, указ-закон может
оказывать воспитательное и профилактическое воздействие, лишь
если он рассчитан на длительное время. В ином же случае,
«когда один указ сменяет другой, чиновники не успевают принимать
их, а простой народ (юй минь) вводится в заблуждение и не
знает, чему следовать». «Чем так издавать указ, — заключает
автор, — уж лучше не издавать его вовсе» [13, л. Па].
Вышеприведенная цитата очень важна в том отношении, что
проливает свет на проблему функционирования закона-указа в
обществе, и в частности помогает понять, кто является, в
представлении Ли Гоу, объектом действия закона.
Применение термина «юй минь» — простои парод — как
синонима термина «минь» не оставляет сомнении по поводу того,
что Ли Гоу трактует понятие «народ» в самом расширенном
значении этого слова. Он настаивает на необходимости
соблюдения правителем определенной твердости в законодательной
политике: «Правитель и чиновники в деле правления и
воспитания должны руководствоваться постоянными законами».
II далее следует еще более знаменательная фраза: «Нельзя
утрачивать постоянство в политике и в воспитании во имя
пристрастий народа (курсив наш. -— 3. Л.)» [13, л. 116].
Подобные рассуждения Ли Гоу обосновывает характером
этической природы человека. Он прежде всего обращает
внимание па то, что «люди в массе своей в пристрастиях
неодинаковы» [13, л. 116], и это, по мнению Ли Гоу, затрудняет для
правителя выполнение задачи «считаться с настроением народа»,
которая выдвигалась еще древними классиками.
Однако, пожалуй, главное обстоятельство, мешающее
законодателю ориентироваться на «народ», — это убеждение Ли Toy
в дурной природе человека, в том, что среди подданных
«хороших людей мало, а дурных много» [13, л. 116].
■Именно поэтому Ли Гоу настаивает па необходимости
большой подготовительной работы в области законодательства и
призывает правителя подражать древним, которые «были
осмотрительны, издавая указы... тщательно изучали их сущность и
лишь затем проводили в жизнь» (13, л. На].
Другим важным принципом при выработке указа,
подчеркивается в трактате, должно быть соответствие его времени и
обстановке. Это обстоятельство настолько существенно для
Ли Гоу, что оказывается важнее даже авторитета древних. Сун-
скии конфуцианец, вырабатывая программу практических
действий средневекового государства и руководствующийся при этом
здравым смыслом, смело выступил против конфуцианской
традиции почтения ко всему древнему на том лишь основании, что
60
оно древнее. «Пусть это даже предложения Цзи и Се,
предначертания Гао Яо, но если они не соответствуют времени, их не
следует проводить» [13, л. Па], — настаивает Ли Гоу.
Как известно, упомянутые выше персонажи — легендарные
герои древности, советники древних правителей,
прославившиеся своей мудростью и высокими моральными качествами. И тем
не менее в век, когда любая инициатива.политических деятелей
по неписаному правилу должна была обосновываться лишь
ссылкой па древность, Ли Гоу взял на себя смелость не
считаться с примерами из прошлого в том случае, если они, по его
мнению, могли стать лишь тормозом необходимых начинаний.
И, наконец, другое важное условие успешной
законодательной политики, по мнению Ли Гоу, — это прозорливость
правителя и твердость его воли. Иными словами, исключительное
право правителя па создание юридических норм в стране.
«Хотя иш возражают прошв него (закона. — 3. Л.), а
простой люд (шу жэнь) порицает его, но, если намерения
[правителя] уже утвердились, не стоит колебаться, — утверждает
Ли Гоу. — Ведь негоже обсуждать с народом своп начинания»,
но можно вместе с ним наслаждаться завершением {дел)»
[13, л. Па].
Вышеприведенная цитата интересна во многих отношениях.
Прежде всего она, безусловно, свидетельствует о том, что Ли
Гоу осознанно или бессознательно отразил враждебность
средневекового законодательства народным массам, объективно
проистекающую из самой функции законов в средневековом
обществе. Здесь предусмотрена и возможность того, что и
представители образованной прослойки общества — иш—могут быть
недовольны законами, составленными правителем или по его
указанию. Иначе говоря, анализ текста трактата свидетельствует
о том, что Ли Гоу осознавал, что закон может быть орудием,
направленным против интересов определенных слоев общества.
Анализируя характер процедуры принятия указа,
рекомендованной Ли Гоу, можно обнаружить, что автор трактата
придерживается взглядов Шан Яна. Это подтверждается не только
общим характером рассуждений Ли Гоу, но н текстологическим
анализом его сочинения. Так, последняя фраза в
вышеприведенной цитате сунского трактата является дословной
выдержкой из «Шан цзюнь шу» («Книги правителя области Шан»)
[см. 15, с. 1; 5, с. 139].
Известно, что во многих классических произведениях
древности, в частности в трактате «Мо-цзы», отчетливо выражена
совершенно противоположная мысль о том, что правитель
обязан советоваться с народом при выработке законов.
Полемизируя фактически с Мо-цзы (хотя и не ссылаясь на него), Ли Гоу
полностью в этом вопросе солидаризируется с Шан Яном, по
теории которого правитель должен быть единоличным
законодателем.
61

Заслуживает внимания то обстоятельство, что Ли Гоу,
который в большинстве случаев следует положениям «Сюнь-цзы», в
данном случае более солидаризируется со взглядами,
изложенными в «Шан цзюнь шу».
Как указывалось выше, Ли Гоу рекомендует правителю не
только не обсуждать законы с «народом», но и не внимать
возражениям ши. Согласно же учению Сюнь-цзы, долг
правителя — привлекать талантливых сановников — конфуциански
образованных «совершенных» ученых-чиновников из сословия ши
[10, с. 2741.
Характерно, что, следуя «Шан цзюнь шу», Ли Гоу при этом
предпочитает не указывать источник, как это он обычно делает,
цитируя произведения других, обычно конфуцианских
авторов или своих идейных противников из других враждебных
ему философских и политических направлений.
Вероятно, осуждая легистскую доктрину как целостное
политическое течение древности, Ли Гоу на практике заимствовал
его некоторые важнейшие положения.
Легистская окрашенность взглядов Ли Гоу проявляется и в
том, как он обосновывает заявление Шан Яна о том, что
исследует прислушиваться к «гласу народному». Убеждая в этом
читателей, он обращается к истории взаимоотношений с народом
(минь) Цзы Чаня — политического деятеля легнстского
направления в царстве Чжэн (4 в. до н. э.). Ли Гоу утверждает, что
Цзы Чань действовал вопреки желаниям населения своей
страны, однако впоследствии он стал любимцем народа, до" этого
намеревавшегося даже убить его [13, л. 116].
О чем же в действительности идет речь и каковы источники
того исторического материала, который вводит Ли Гоу в свой
трактат? Какова на самом деле была деятельность Цзы Чаня h
что импонировало в ней Лн Гоу?
Известно и общепринято в современной науке, что взгляды
Цзы Чаня — родоначальника концепции закона в истории
Китая — оказали воздействие на учение Гуань Чжуна, учение
которого, в свою очередь, было одним из источников доктрины
Шан Яна. Цзы Чань в, 543—522 гг. до н. э. провел ряд
важнейших социально-экономических преобразований, подрывавших
могущество и власть родовой аристократии. Деятельность
древнего реформатора вызвала в свое время резкое осуждение со
стороны старой аристократии, усмотревшей в его мероприятиях
серьезную угрозу своим привилегиям 2.
Видимо, под «народом», который «ненавидел» Цзы Чаня, Ли
Гоу и подразумевал родовую аристократию. Однако трактовка
этого термина могла иметь для Ли Гоу и другое, более широкое
значение, так как ссылка на Цзы Чаня являлась для него
всего лишь своего рода историческим прецедентом, необходимым
ему для обоснования своей собственной программы.
Следует отметить, что оценку Цзы Чаня, созвучную той, что
62
содержится в трактате Ли Гоу, донесли до нашего времени
произведения легистского направления или близкого к нему.
Так, в трактате «Хань Фэй-цзы» в гл. 50 «Учения,
пользующиеся славой», мы находим высказывания о том, что «Цзы
Чань поднимал земли и сажал шелковые деревья, а чжэнцы
ругались и бранились. Юй принес пользу Поднебесной, а Цзы
Чань сохранил Чжэн, но оба они подверглись ругани» [цнт.
по 3, с. 2831.
Взгляды Ли Гоу относительно вопросов законодательства
созвучны взглядам Хань Фэй-цзы на общие принципы
взаимоотношения правителя и народа вообще. «Ведь ума у народа, —
писал древний философ, — недостаточно, чтобы полагаться
[только на него], это очевидно. Потому-то, возвышая служилых,
требовать мудрых и умных, а осуществляя правление,
возлагать надежды на народ — все это ведет к смуте; невозможно
посредством этого управлять» [цит. по 3, с. 283].
Показательно, что этот вывод о принципах управления
народом, , сделанный Хань Фэй-цзы после изложения истории
взаимоотношений Цзы Чаня с народом, явно перекликается с4
высказыванием на этот счет Шан Яна, призывающего
игнорировать «глас народа» при проведении законодательной
политики.
Нам трудно утверждать, какого рода источником сведений
о политике Цзы Чаня в области законодательства пользовался
Л и Гоу. Возможно, что версия была взята им из «Сюнь-цзы».
Такое предположение имеет право на существование, поскольку
влияние этого философа ощущается достаточно четко во всем
трактате3. Однако, как указывалось выше, нам удалось
выявить и прямые цитаты из книги «Шан цзюнь шу».
Близость воззрений Ли Гоу и Хань Фэй-цзы в этой области
позволяет нам сделать предположение о том, что Ли Гоу, как
и его древний единомышленник, считал, что отсутствие
твердости biиздании законов может «привести к смуте». Иными
словами, лишь твердая законодательная политика в отношении
подданных может быть залогом социального мира в стране, к
которому стремились и которого добивались вес древние и
средневековые политики.
Таким образом, анализ текста трактата, выявление скрытых
цитат и выяснение их авторства, анализ источников
исторического материала, поясняющих теоретические положения
трактата, позволяют говорить о значительном, хотя и подспудном,
влиянии легистскнх воззрений на Ли Гоу (возможно,
заимствованных от Сюнь-цзы).
Рассмотренные нами выше принципы законодательной
политики Ли Гоу отнюдь не противоречат доктринам тех
«заурядных», по мнению Ли Гоу, учений, которые призывают
управлять лишь с помощью наказания и закона.
Но было бы ошибочным представлять себе взгляды Ли Гоу
63
•

только на основе анализа подраздела 6 «Политики успокоения
народа» (в котором закон фактически ставится выше
правителя), где речь идет об управлении «народом» в самом широком
значении этого термина
Как свидетельствует содержание других пунктов раздела
«Политики успокоения народа», Ли Гоу тем не менее далек от
мысли абсолютизировать роль закона-указа в обществе.
Доказав в принципе важность закона в деле управления
подданными (народом) как средства реализации власти
императора, Ли Гоу в своем трактате развивает и другую тему—
какими средствами правитель может управлять страной, т. е.
реализовать собственную власть. Подобно пункту 6, пункт 7
начинается четким тезисом: «Правитель — отец и мать, а народ —
дети его, чиновники же — кормилица» [13, л. 12а]. Достаточно
сравнить это утверждение Ли Гоу с высказыванием в «Гуань-
цзы» (труде, безусловно хорошо знакомом сунскому ученому)
о том, что «закон — отец и мать народа» [16, с. 130], чтобы
понять, что Ли Гоу разделяет не все взгляды легистов, как то
могло показаться на первый взгляд.
Ли Гоу утверждает, что закон может действовать лишь в
том случае, если его исполняют на местах чиновники: «[Если]
на местах мелкие чиновники ревностно соблюдают закон (фа),
то негодяи и мироеды не смеют нарушить его» [13, л. 106]...
Тезис о том, что чиновники — главнейшее звено межцу
правителем и подданными. Ли Гоу формулирует с присущей ему
иносказательной выразительностью: «Сами родители не в
состоянии воспитывать своего сына, тот же, кто воспитывает его,—
кормилица. Сам правитель не в состоянии управлять народом,
тот же. кто управляет им, — чиновники. Новорожденному в
пеленках ведома лишь кормилица, а не мать. Мелкий люд в поле
знается лишь с чиновниками, а не с правителем» [13, л. 12а].
Поэтому, утверждает автор трактата, отношения правителя и
народа в конечном счете определяются деловыми и
нравственными качествами его слуг: «Если кормилица нехороша, то
дитя станет голодать, страдать от жажды, будет пугливым и
биться в судорогах. Родители хотя и преисполнены отеческой любви,
но ке от них зависит жизнь их детей. Если чиновник лишен
таланта, то он разоряет его (народ.— 3. Л.), наносит ему вред.
Правитель хотя и гуманен, но не от него зависит покой его
народа» [13, л. 12а].
Ли Гоу обращает внимание правителя на то, что следует
строго контролировать деятельность чиновников и в зависимости
от их успехов и неудач повышать или понижать их в
должности. Соответствующая политика в отношении чиновников —
залог успеха «успокоения народа», так как только в этом
случае «путь правления будет единым, а народ будет в достатке»
[13, л. 136].
Вопрос о дееспособности бюрократического аппарата в
целом и о качествах отдельного чиновника всегда был
насущным для средневекового Китая. Недаром большинство
политических деятелей видели в отсутствии талантов (жэнь цай)
причину всех бедствий, постигавших страну. Каждый из них
по-своему объяснял недостатки и пороки представителей
бюрократии.
Ли Гоу же критиковал современных ему чиновников за то,
что они не следуют пути древних, не вникают в суть
настроений народа и действуют лишь по собственному усмотрению.
Большой интерес для понимания взглядов Ли Гоу
представляет его классификация чиновников, данная в зависимости от
характера их действий, и прежде всего от их отношения к
вопросу, как управлять подданными: быть суровыми или
снисходительными.
Как нам представляется, речь идет в данном случае не о
критике лишь действий чиновников как исполнителей воли
правителя на местах, а о принципах и метотах проведения
политики вообще.
Поэтому дискуссия, развернутая Лп Гоу с его оппонентами,
имеет принципиальное значение. По нашему мнению, в ней
нашло отражение характерное для представителей политической
мысли древнего Китая осуждение своих идейных противников с
целью утверждения собственных взглядов 4.
Рассмотрим характеристику каждой группы чиновничества
(а может быть, и политической школы) и попытаемся
определить, кого в данном случае подразумевает автор трактата.
Группа 1 — «карьеристы»: «Те, кто стремится быть „близким
к имени". Они утверждают, что в правлении непременно
следует быть суровым».
Группа И — «непротивленцы злу»: «Те, кто стремится
тайно вершить добродетель». Они утверждают: «В политике
следует быть снисходительным».
Группа ITI — «оригиналы»: «Те, кто противопоставляет
другим собственную политику». Они утверждают: «Если прежняя
политика была жестокой, мы непременно смягчим ее. Если
прежняя политика была снисходительной, мы непременно
обратимся к суровым мерам».
Группа IV — «перестраховщики»: «Тс, чья главная цель —
обезопасить себя». Они утверждают: «Почему непременно
нужно быть суровым... [либо] снисходительным? Следует лишь
выносить решение по закону, и только».
Ли Гоу считает все эти суждения крайне односторонними и
категоричными, а их носителей обвиняет в непонимании
сущности правления.
Он полагает, что жестокость (суровость), как и
снисходительность, не может считаться универсальным средством
управления. Меры воздействия, утверждает Ли Гоу, должны
целиком зависеть от объекта политики и обстоятельств. Так, он счп-
5 Зг»к. 282
65

тает, что жестокость (суровость), которой следует в политике
первая группа чиновников, неприемлема в отношении «хороших
людей» (шань жэнь).
Подчеркивая неоправданность суровых мер, применяемых
без разбору к «хорошим людям», Ли Гоу обращается к
иносказательности: «Ведь в пламени огня не различить яшму от
камней. Когда выпадает иней, кто в состоянии отличить орхидею
от кумаруны?» [13, л. 126].
Обосновывая недопустимость жестких мер в отношении
«хороших людей», Ли Гоу вопрошает: «А как же быть в
отношении хороших людей? Неужели арестовывать их во множестве,
вести строгие расследования, суровые допросы и считать это
мудрым? [Находить] глубокомысленные форхмулпровки и счп-
. тать это справедливостью?.. Разве такова любовь гуманного
правителя?» [13, л. 126}.
Равным образом, по мнению Ли Гоу, в отношении «плохих
людей» (э жэнь) неприемлема снисходительность, за которую
ратуют «непротивленцы злу»: «А как же быть в отношении
плохих людей? Неужели освобождать всех заключенных,
уменьшать наказания, потворствовать негодяям и считать это за
великодушие, а послабление указа выдавать за послабление его
сути?» [13, л. 126].
Ведь нельзя же, пишет Ли Гоу, считать «бесчеловечным
стрелять в крпчащпх на деревьях ушастых сов и бояться
устроить западню для тигра и леопарда, опасных для человека»
[13, л. 13а].
Термин Ли Гоу «хорошие люди» требует пояснения.
Подобное деление людей по нравственным признакам связано с
одной из концепций конфуцианства о «благородном муже» (цзюнь
цзы) и «подлом человеке» (сяо жэнь). Как известно, это
противопоставление двух категорий лиц имело различный подтекст в
разные эпохи, иногда — конкретно-историческое содержание с
социальной окраской.
Свою позицию в данном вопросе Ли Гоу обосновывает
ссылкой на «предшественников» и предков, не указывая их имен.
Обращает на себя внимание, что подобное же
противопоставление принципов в отношении «хороших» и «плохих» людей
находим мы в трактате «Сюнь-цзы», в разделе «Правление ва-
на» (ван чжи): «Великий долг [государя] в управлении делами
состоит в следующем: людей хороших следует встречать с
нормами ритуала (ли)\ плохих людей следует встречать законами
об уголовных наказаниях» [9, с. 95]5.
Итак, если в «Сюнь-цзы» предлагается в отношении
«хороших людей» руководствоваться нормами ритуала (ш), то Ли
Гоу, перефразируя его высказывания, предлагает быть
великодушным (куань), проявлять мудрость (чжи), справедливость
(гун), человечность (жэнь), великодушие (да ду), освобождать
заключенных, уменьшать наказания, ослаблять действия зако-
'66
нов [13, л. 126], т. е. именно те качества, которые вместе и
составляют нормы ритуала.
Если в «Сюнь-цзы» рекомендуется применять наказание
(син) в отношении «плохих людей», то Ли Гоу призывает
применять к ним аресты, строгие расследования, суровые допросы
[13. л. 126].
Перед нами весьма сходные концепции двух мыслителей,
суть которых — гибко почьзоваться различными политическими
средствами управления, в зависимости от объекта политики.
Эти параллели между двумя учениями можно продолжить и
по такому важному вопросу, как отношение к проблеме сферы
применения закона.
Ли Гоу критикует, как указывалось выше,
«перестраховщиков», считающих, что представитель власти на местах должен
«выносить решение по закону, н только» [13, л. 126].
На первый взгляд вызывает удивление, что в трактате
осуждаются сторонники буквы закона. Ведь известно, что в других
частях своего сочинения Ли Гоу именно это требование и
предъявляет к местным властям.
Видимое противоречие разъясняет сам автор. «Разве в
политике непременно следует придерживаться закона? В том
случае,— поясняет он,— если законом легко наказывать за
тяжкий проступок, разно можно устрашить [законом]? В том случае,
если законом строго карать за легкий проступок, разве можно
миловать [законом]?» [13, л. 13а].
На наш взгляд, в этом утверждении имеется в виду
необходимость пропорциональности кары составу преступления, тезис,
который сформулирован был еще в трактате Сюнь-цзы: «Когда
наказание соответствует [тяжести] преступления, [в стране
парит] порядок; когда [наказания] не соответствуют [тяжести]
преступления, [в стране наступает] смута» [9, с. 115].
Иными словами, в ситуации, когда неразработанность
законов не давала возможности выносить справедливые решения,
Ли Гоу не считает необходимым следовать закону.
Это положение Ли Гоу весьма знаменательно. Если автор
трактата отмечает уязвимость закона как инструмента
управления «народом» в широком смысле слова (большинство
которого составляют «дурные люди»), то тем более нельзя
применять закон к «хорошим людям».
Так или иначе, задача правителя и чиновников (как
выразителей волн монарха) — различать «хороших» и «плохих»
людей. Видимо, в этом и заключается умение вникать в
«настроения народа» (жэнь цнн), которым обладали древние и
которого, по мнению Ли Гоу, так не хватает его современникам.
Характеризуя концепции Ли Гоу относительно сферы
применения закона и наказания в обществе, следует обратить
внимание на одно обстоятельство.
Выявленное нами в процессе текстологического анализа
5* 67

влияние идей трактата «Сюнь цзы» на воззрения Ли Гоу
никак не отмечено самим автором средневекового трактата. Нет
ни одной ссылки на «Сюнь цзы», нет даже и анонимных цитат
нз того произведения.
Видимо, время, когда создавался трактат «Сюнь-цзы», не
было для сунских авторов древностью. С другой стороны, в тот
период было рискованно нарушать устоявшуюся конфуцианскую
традицию и обращаться к мыслителю, который заимствовал
многие положения легистской доктрины.
Так или иначе, анализ самого трактата позволяет говорить о
влиянии на средневекового автора политических школ
древности. Ссылки на высказывания того или иного автора еще не
показатель влияния взглядов данного классика.
Это отчетливо проявляется и при анализе концепций Ли Гоу
на роль закона и наказания.
Так, Ли Гоу для подтверждения своих взглядов приводит
высказывание, приписываемое Конфуцию, которое, как нам
удалось выявить, содержится в «Чуньшо цзочжуань»: «Будучи
снисходительным, прибегай к жестокости, будучи жестоким,
прибегай к снисходительности. Благодаря этому наступит
гармония» [14, с. 2094—2095]. Анализ первоисточника («Чуиьщо
цзочжуань») позволяет нам сделать вывод, что в данном
отрывке идет речь о том, чго к «народу» (минь) следует как гибко
применять суровые меры (мэн), так и быть снисходительным
(куань)у вовремя заменяя одни меры другими. Такой вывод
прямо следует из рассуждений, приписываемых традицией
Конфуцию: «Когда политика снисходительная, то народ становится
распущенным. Когда же [народ] распущен, исправлять его надо
суровостью. Когда [политика] сурова, нарот. становится
увечным, когда же народ увечен, то к нему надо быть
снисходительным» [14, с. 2094—2095].
Ли Гоу совершенно справедливо поясняет это высказывание
Конфуция следующим образом: «Ведь здесь говорится о том,
что нельзя доводить до крайностей снисходительность и
суровость. Когда не помогает снисходительность, прибегайте к
суровости. Когда не помогает суровость, прибегайте к
снисходительности» [13, л. 13а]. Иначе говоря, объектом политики здесь
выступает «народ» как единое целое, к которому слеаует быть
то суровым, то снисходительным.
Продолжая далее пояснять высказывание Конфуция нз
«Чуньцю цзочжуань», Лп Гоу извращает смысл приводимой им
цитаты. Он пишет: «Когда снисходительность и суровость
применяются в равной мере, можно управлять. Что значит равно
быть и снисходительным и суровым?». И далее: «В отношении
добрых людей следует быть снисходительным, в отношении же
дурных — суровым» [13, л. 13а].
Как видно, вывод Ли Гоу никак не следует из рассуждения
Конфуция и полностью соответствует взглядам «Сюнь-цзы».
68
Самый главный вывод автора трактата — «Мудрые
правители действительно должны определять, когда надо быть
снисходительным, когда жестоким» [13, л. 136] — дает императору
широкий простор для действия.
Неопределенность понятия «хороший», «дурной» давала
возможность Л и Гоу оформить то или иное требование
социального характера в рамках этической концепции. Пример этому —
рассуждения Лп Гоу относительно вреда амнистии и выкупа за
проступки.
Принцип необходимости наказания, столь важный, но
мнению Ли Гоу, для достижения социального мира, — одно из
главных положений в его воззрениях. Не случайно поэтому он
выступал против амнистий (представляемых центральной властью
по случаю торжественных праздников, жертвоприношений и по
случаю стихийных бедствий), нарушающих этот принцип.
Объект амнистий, указывает Ли Гоу, — народ, большинство
которого составляют «дурные люди». «Народ» и
преступления — понятия неразрывные в силу дурной природы «народа».
«Народ невежествен и падок на преступления, — утверждает
Ли Гоу. — Случается, что [некоторых] казнят на площади,
клеймят. Накажут утром, а вечером они [вновь] вершат
преступления, и так без конца» [13, л. 136].
Ли Гоу рисует обычную судьбу «злоумышленников», столь
типичную для низов сунского общества: «Обвязывают их
колючими растениями, надевают на них колодки, переводят их на
попечение тюремщиков, где они и кончают свою жизнь в
ничтожестве» [13, л. 136]. Он объясняет предоставление амнистий
исключительно гуманными устремлениями правителей, которые
«скорбят», когда их подданные подвергаются суровым, хотя и
справедливым карам. В свою очередь, Ли Гоу доказывает, что
предоставление амнистий — это «не есть способ
облагодетельствовать [народ]» [13, л. 15а]. Он ссылается на мнения древних
конфуцианцев, указывавших, что от этого «пользы мало, а вред
большой» [13, л. 136], и подробно обосновывает свою точку
зрения. Главный аргумент Ли Гоу — амнистии располагают люцей
к дурному, что приводит к нарушению социального мира в
стране.
Особенно пагубно то обстоятельство, указывает Ли Гоу, что
срок амнистий (во время крупных жертвоприношений и других
знаменательных событий) известен заранее и это на руку
преступникам. Именно в годы амнистий, сетует автор трактата,
происходит взрыв преступности в стране: «Грабители
разрывают могилы, купцы не осмеливаются пересечь границы, вдовы
опасаются выходить нз дома, а простому народу [даже]
пожаловаться некуда» [13, л. 146].
Тем самым, доказывает Лн Гоу, предоставление амнистии
не достигает своей цели 6, амнистия лишь толкает людей на
новые преступления.
69

Выступление Лн Гоу против предоставления амнистий
логически проистекает из его убеждения о необходимости строгого
и неукоснительного применения карающей силы закона против
народных масс, подавляющее большинство которых — люди
«дурные». :'
Сложнее объяснить, почему Ли Гоу выступает против
предоставления императором выкупа за проступки.
Необходимо отметить, что право заменять наказания
денежным выкупом было привилегией самых знатных и
высокопоставленных сановников. Причем эти льготы распространялись на их
многочисленных родственников. Ли Гоу обличал этих «дурных
людей» — «сыновей и внуков знати», которые, «пользуясь своей
силон, творят все что заблагорассудится, притесняют низшие
дворы, утратив всякую меру в жадности и жестокости»
{13, л. 1461.
И Ли Гоу вопрошает: «Предоставляют возможность выкупа,
а не лучше лн сделать так, чтобы стыдились [неположенного] и
потому не свершали его?» [13, л. 15а]—и аргументирует свое
требование тем, что действия привилегированной части
общества приносят вред обществу.
Однако корни этого требования, по существу, горазда
глубже. Из анализа взглядов Ли Гоу в целом известно, что од
выступал против резкого обострения противоречий в обществе,
направляя свою критику против самой высокопоставленной части
общества. Он призывал лишить их привилегий в политической
и экономической области. При этом он заботился об укреплении
положения, выражаясь современным языком, «средних слоев»
господствующего класса — зажиточных землевладельцев,. кто,
обладая устойчивыми экономическими позициями, не был
равноправен в политической области.
Концепция дифференцированного отношения к «дурным» и
«хорошим» людям помогала Ли Гоу гибко обосновывать то пли
иное положение, которое подчас имело глубокие социальные
корни.
1 Эта фраза является выдержкой из «Ли цзи» [7, с. 1529] и дастся здесь
в переводе Р. В. Вяткина [3, с. 118].
2 По свидетельству «Цзо чжуань», в 536 г. до н. э. по приказу Цзы Чаня
был отлит бронзовый треножник с текстом законов об уголовных наказаниях.
3 В трактате «Сюнь-цзы» упоминается, что Цзы Чань сумел добиться
расположения народа [4, с. 193]. По мнению В. Ф. Феоктистова, подобная
оценка Цзы Чаня, которого в свое время резко осуждал Конфуции,
свидетельствует о серьезном сдвиге в отношении к легистскон доктрине,
происшедшем в конфуцианстве б период Сюнь-цзы [10, с. 274]. Знаменательно, что если
в «Сюнь-цзы» содержится и некоторая критика в адрес Цзы Чаня, то у Ли
Гоу этот древний политик представлен исключительно в положительном свете.
Это, на наш взгляд, свидетельствует о дальнейшем процессе легизации
конфуцианства в средние века.
4 Достаточно вспомнить осуждение в «Сюнь-цзы» двенадцати мыслителей
[см. 9, с. 57—66; 4, с. 187—189], критику раз.тичных политических и философ-
70
скич школ в «Ши цзи» [см. 8, с. 3288—3299] (.русский .перевод: 3, с. 312—
316).
8 См. русский перевод: [4, с. 1190].
15 «Когда высочайше предоставляют амнистию, злоумышленники в конце
концов так и не раскаиваются в ■преступлениях... гибель преступников лишь
ускоряется» [13, л. 15а].
1. Го юй (Речи царств). Шанхай, 1958, кн. 4.
2. Гуань-цзы. Сер. «Чжуцзы цзичэн». Т. 5. Пекин, 1956.
3. Древнекитайская философия. Т. 2. М., -1973.
4. Избранные трактаты Сюнь-цзы.— Философские и
общественно-политические взгляды Сюнь-цзы. Исследование и перевод. М., 1976.
5. Книга правителя области Шан (Шан цзюнь шу). Перевод с китайского,
вступительная статья и комментарии Л. С. Переломова. М., 1968.
6. Л а тли на 3. Г. Политическая борьба в средневековом Китае (40—70-е
годы XI в.).М., 1970. ,
7. Ли цзи чжэн и (Записки об обрядах с филологическими пояснениями) t
Сер. «Шисань цзин чжушу». Т. 2. Шанхай, 1935.
8. Сыма Ц я и ь. Шн цзи (Исторические записки). Т. 10. Пекин, 1962.
9. Сюнь-цзы. Сер. «Чжуцзы цзичэн». Т. 2. Пекин, 1956.
10. Феоктистов В. Ф. Философские и общественно-политические взгляды
Сюнь-цзы. Исследование и перевод. М., 1976.
11. Ху Ш и. Лн Гоу сюэ (Записки об учении Ли Гоу).— Ху ши вэньцунь эр-
цзя. Т. 1—2. Шанхай, 1945.
12. Ци С я. Ван ань ши бянь фа (Реформы Ван Лнь-ши). Шанхай, 1959.
13. Чж'ицзяи ли сяньшэн вэиьцзи (Собрание сочинений учителя Ли, состоящего
п должности чжицзян).—Сер. «Сыбу цункань». Цз. 18. Шанхай, [1930-е г.].
14. Чуньцю Цзочжуань.— Сер. «Шисань цзнн чжушу». Т. 2. Шанхай, 1935.
15. Шан Цзюнь шу (Книга правителя области Шан). Сер. «Чжуцзы цзччэн».
Т. 5. Пекин, 1956.
16. Штейн В. М. Гуань-цзы. М, 1959.
17. Balazs E. A. Forerunner of Wang Anshih.— Chinese Civilization and
Bureaucracy. New Haven and London, 1964.
t

f-
Д. //. Воскресенский
К ВОПРОСУ О ВЗАИМОСВЯЗИ
ИСТОРИИ И ЛИТЕРАТУРЫ В КИТАЕ
История и литература как важные сферы духовной
деятельности людей и форма общественного сознания
определенного человеческого коллектива отражают особенности развития
культуры парода и его общественной мысли. Как история, так
и литература имеют своп специфический подход к явлениям
жизни и соответственно свой метод ее отражения или
интерпретации. Однако при всем их различии между ними существует
много схожего, что, в частности, определяется общим объектом
рассмотрения — человек, человеческая деятельность,
человеческое общество. Общность объекта познания и рассмотрения
сближает эти две формы духовной деятельности !, однако
степень этого сближения различна и зависит от специфики той или
иной национальной культуры. Для Китая, его духовной жизни
и общественного развития проблема взаимоотношения истории
и литературы всегда имела особый смысл. Китайская
литература (а мы здесь прежде всего имеем в виду такой важный ее
раздел, как художественная проза) имела много точек
соприкосновения с историей. Это обусловило одну из специфических
черт развития общественной мысли Китая.
Известно, что история всегда играла важную роль в
китайском обществе вплоть до XX в. Роль истории видна в том
громадном воздействии, какое она всегда оказывала на разные
виды духовной деятельности китайцев, в том числе и на
литературу. История п старом китайском обществе была не просто
наука (одна из наук или даже важная наука). Она была той
сферой, которую в известной мере можно назвать основой
других видов духовной деятельности или их важнейшим
компонентом. Такой вывод не представляет особого преувеличения роли
истории, если при этом иметь в виду, что история для китайцев
была синонимом древности, а древность — той своеобразной
идеальной субстанцией, с которой сопоставлялись другие виды
творческой активности людей. Следует помнить, что известное
выражение «и гу вэй цзянь» («древность есть зерцало») было
не просто крылатой фразой, но фактором мировоззренческого
72
порядка, своего рода идейной установкой, определяющей
содержание и формы общественного сознания. Соединение понятий
истории и древности, а также тот пиетет, который всегда
существовал по отношению к ним в обществе, вырабатывали в
сознании некую норму, в основе которой лежал подход к
явлениям бытия с точки зрения истории. Гипостазироваппс и даже
известная сакрализация этих понятий имели большой смысл в
культурной истории Китая.
Эга особенность духовной культуры Кшая приобретает
особое значение, если помнить то место, которое занимали в
жизни общества идеи Конфуция и доктрины конфуцианства.
Примат истории в этой важнейшей для Китая идеологии ощущался
весьма отчетливо. Постулаты конфуцианского учения (как они
формулировались самим Конфуцием и последующими
идеологами конфуцианства) определяли отношение и подход людей к
процессу творческого мышления, к творчеству.
Взаимоотношение истории и литературы дает в этом плане много интересных
и поучительных примеров.
Существует ряд изречений Конфуция, которые в китайском
обществе рассматривались как выражение отношения этого
мыслителя к творческому процессу, творческой деятельности.
Нужно ли говорить, что они считались своего рода заповедями
или по крайней мере правилами, которых следует
придерживаться людям в своей жизни и деятельности. Приведем
некоторые из них, важные для последующего изложения темы.
В «Лунь юй» (глава «Шу эр») Конфуций говорил: «Я передаю,
но не создаю; я верю в древность и люблю ее» [11, с. 153].
В этой фразе товольно четко проглядывает позиция Конфуция
по отношению к творческой деятельности. Он предлагает, взяв
за основу древность и относясь к ней с почтением и полным
доверием, «передавать» ее, не выдумывая ничего нового.
В. М. Алексеев, отмечая особенность отношения мудреца к
фактам действительности и их интерпретации (речь идег о работе
Конфуция над летописью удела Лу), пишет: «Взяв эту сухую
хронику, перечисляющую визиты оцного князя к другому,
затмения солнца и луны, войны, убийства, свадьбы киязей и прочий
скудный репертуар сведений, Конфуций не допускал мысли об
обработке этого материала на линиях героического рассказа,
внимательно рассмотрел буквально каждое слово этой сухой
регистратуры и придал ему значение рокового приговора над
поступком человека» [1, с. 151]. Это, в общем, была позиция
мыслителя исторического склада ума, взгляд которого к тому же
был устремлен в прошлое (ср. слова Конфуция: «Я не родился
со знаниями. Я получил их благодаря любви к древности и
настойчивости в учебе» [см. 11, с. 154]), а не подход художника с
установкой на творческое воображение. Надо сказать, что этот
постулат сыграл весьма значительную роль в формировании
содержания многих наук и искусств в Китае.
73
> *

I
I
Близко указанному выше другое изречение Конфуция,
которое приводит Сыма Цянь в «Предисловии» к своим
«Историческим запискам»: «Я хочу изложить в сквозном, пустом как бы
слове, но это не будет так же значительно, ясно, как зримое в
самих делах, в поступках людей»2. Из этой фразы видно, что
прагматически мыслящий Конфуций предпочитал практические
и, так сказать, вещественные действия менее веским и весомым
рассуждениям, которые у него многозначительно названы
словами «кунъянь» (ср. слова из «Лунь юй»: «Учитель
категорически воздерживался от четырех вещей: он не вдавался в
пустые размышления, не был категоричен в своих суждениях, не
проявлял упрямства и не думал о себе лично» [11, с. 156]).
Последующие конфуцианцы, буквально понимая слова
«кунъянь» («пустое слово» — своего рода суесловие), делали вывод,
что некоторые виды деятельности (в частности, например,
художественное творчество), если они не обусловлены идеей
прагматической полезности, следует отнести к числу маловажных
занятий (это и есть собственно «пустословие»). Надо сказать,
что для Конфуция особой значимостью обладали те действия и
поступки, в которых конденсировались практические деяния
истории. Именно поэтому китайские книжники усматривали в
словах Конфуция прямую связь с историей. Так, литератор
начала XX в. Ся Жэнь писал по этому поводу: «Выражение
Конфуция об „осуществлении дел" (син ши) означает то, что он
хотел приложить метод оценки (положительного и
отрицательного) к готовой схеме истории царства Лу. Полученный материал
здесь был полностью связан с историческими личностями» [3,
с. 330]. Многие литераторы считали, что подобный исторический
метод Конфуция может и должен быть применим к литературе.
В «Лунь юй» есть еще одна фраза, которая часто
упоминалась книжниками, когда речь заходила о взаимоотношении
истории и литературы: «Тот, кто обладает моралью (дэ),
непременно умеет хорошо говорить. Но тот, кто умеет хорошо
говорить, не обязательно обладает моралью» [11, «Сянь вэнь»,
с. 164]. В истории конфуцианства эти слова обычно
воспринимались как призыв к воспитанию в человеке прежде всего
этических норм и правил, отсюда особый упор делался на
проникновение во все виды духовной деятельности конфуцианской
идеологнчности. Только на этой основе могли иметь право на
существование «слова» (ср. слова из «Лунь юй»: «Учитель
сказал: „Красивые речи вредят морали"» [И, «Вэй Лин-гун»,
с. 168]). Один из видных исследователей китайской
литературной мысли, Го Шао-юй, писал, что эта идея «дала последующим
ортодоксам основание перенести все внимание на дао и
недооценить вэнь» (т. е. словесность, литературу) [9, с. 9]. История
духовной культуры Китая, во всяком случае ее официальной
ветви, в полной мере подтверждает справедливость подобного
заключения. К этим словам добавим, что конфуцианское дао
74
1
(идеологичность) имело историческую окраску, т. е. оно было
всегда обращено в сторону идеализированной старины.
Идеи Конфуция и мыслителей конфуцианского толка явились
базой для формирования идеологической тенденции, сущность
которой заключалась в расширенном понимании истории и
распространении ее особенностей и принципов на виды духовной
деятельности (и продукты этой деятельности), отличные или
далекие от нее. Примером может служить даже область
канонической литературы, которая, в общем, всегда занимала
независимое месго. Известно, что произведения, названные в Китае
канонами, представляют собой весьма сложное понятие, в
котором находят свое выражение принципы философские,
общественно-политические, исторические, этические, религиозные,
литературные и т. д. Между тем при всем том, что каноны
составляли особую группу цзин, они нередко рассматривались и как
часть истории или как сама история. Существовало выражение:
«Шесть канонов — это история». Таким образом, понятие
«история» как бы растворяло в себе другие идеологические
компоненты канонов. В «Книге песен» н в «Книге перемен» (в
произведениях, принципиально разных по своему характеру) многие
видели то же самое, что и в «Книге исторических преданий» —
«Шуцзние» — или в летописи «Чунь цю», т. е. находили в них
прежде всего исторический факт и историческое явление. Такая
точка зрения сохранилась едва ли не до современности. Ученый
XX в. Чжан Тай-янь в 20-х годах писал: «Если тщательно
проанализировать эти слова, то они действительно верны... Отсюда
видно, что в Шестпкнижии пет ни одной книги, которая не была
бы историей» |21, с. '27]. Эти слова ученого и литератора весьма
примечательны.
Такая точка зрения распространялась на словесность, на
литературу. История постоянно соотносилась со словесностью, с
литературой, причем главную роль, как правило, играла
именно история. Многие ученые Китая считали, что в диалоге ши и
вэнь, т. е. истории и культуры (словесности), пальма
первенства должна принадлежать истории. По этому поводу один из
крупнейших историков и филологов нового времени, Чжан Сюэ-
чэн (XVIII в.), говорил, что поскольку вэнь (литература,
словесность) занимается изложением (/////), то она должна
относиться к категории наук о прошлых деяниях. Значит, при
разделении книг по четырем разделам следует объединить
литературу с историей (т. е. включить ее в историю). Он же писал о
целесообразности слитного понимания вэныии (т. е.
«литература-история»), что отчасти нашло отражение и в названии его
книги «Вэньши тунъи» — «Постижение смысла литературы
(словесности) и истории» [см. 20]. Чжан отмечал, сколь важна
соотносить вэнь с понятием ши при определении их
происхождения или путей развития [см. 20, разд. «Добродетель истории»
и др.]. Интересно, что подобной точки зрения придерживались
7&

не только многие историки, но и литераторы. Один из
теоретиков прозы начала XX в., Яо Хуа, говоря об истоках литературы,
приводит слова Чжан Сюэ-чэна в качестве подтверждения
мысли о важности для литературы равняться на историю: «Всякий,
кто создает произведения литературы — вэнь,—должен черпать
правила из ши — истории» [22, с. 2, 658].
Пиетет, существовавший перед историей в китайском
обществе, и заметная зависимость литературы от истории не могли
не дать свои всходы. Так, в частности, можно говорить о
неравномерности развития некоторых литературных форм, об
иерархичности жанров и различном отношении к ним в обществе,
об известном невнимании к явлениям чисто
художественного порядка и, наоборот, о преувеличенном интересе к
историзму в литературе (к историческому характеру
повествования), о частом забвении эстетического начала и т. д. (заметим,
что, например, неразработанность в Китае проблем
литературной эстетики 3 как специфического метода пли подхода к чисто
художественным явлениям литературы, кроме других причин
несомненно объясняется и особенностью, о которой только что
было сказано выше). В Китае, к примеру, в рамках
официальной эстетики трудно себе представить такой постулат
Аристотеля: «Историк и поэт отличаются... не тем, что один
пользуется размерами, а другой нет... но они отличаются тем, что
первый говорит о действительно случившемся, а второй — о том,
что могло бы случиться. Поэтому поэзия философичнее и
серьезнее истории: поэзия говорит более об общем, история — об
единичном» |4, с. 67—68]. Также трудно себе представить и
такие слова Гегеля, которые появились на основе аристотелева
понимания поэзии: «Поэзия была всеобщей и распространенней-
шей наставницей человеческого рода, да и остается ею и
поныне» [8, с. 355]. Между тем эти слова Аристотеля и Гегеля
отражали особенность подхода к общей эстетике и художественной
литературе на Западе и безусловно стимулировали их развитие.
Сказанное здесь целиком относится к специфике развития
китайской художественной прозы. Взаимоотношение
исторического фактора и литературного и воздействие первого на второй
прослеживается здесь весьма отчетливо.
Обратимся прежде всего к составу прозы и к роли в ней
отдельных жанров. Известно, что так называемый золотой век
развития китайской художественной прозы приходится на
период, лежащий на стыке эпох Мин и Цин. Именно в это время
в Китае появилось наибольшее количество произведений прозы
разных жанров и жанровых разновидностей (в основном роман
и повесть). Число произведений исчисляется даже не десятками,
а сотнями. В этом океане прозы некоторые разновидности
занимают господствующее положение и играют роль своего рода
«материков». К числу таких «материков» безусловно можно
отнести жанр исторической прозы, как ее называли — цзянши
76
(букв, «рассказ об истории»). Цзянши — это тип сказа и
художественной прозы, о котором Чжэн Чжэнь-до, например,
писал: «Этот период можно назвать эпохой расцвета в издании
цзянши, в их составлении и редактуре. Восемь или девять
десятых всех книг, которые печатались в печатнях Фуцзяни, Хан-
чжоу, Нанкине, Сучжоу, составляли цзянши» [23, с. 924]. Чжэн
Чжэнь-до пишет об эволюции цзянши, о его движении к
своеобразным историям и историческим описаниям на языке байхуа.
Путь такой эволюции состоял в отходе от собственно «прозы» и
приближении (присоединении) к «истории». Цифра, которую
приводит Чжэн Чжэнь-до (80—90%), лишь ориентировочно
отражает объем исторической прозы, но уже сама по себе ярко
свидетельствует о месте прозы исторической направленности в
общем балансе прозы. Слова ученого говорят и об эволюции в
самой прозе, что не менее важно для понимания проблемы
взаимоотношения истории и литературы.
Произведения исторического жанра, о которых говорит
Чжэн Чжэнь-до, были самого различного характера. Это
прежде всего так называемые династийпые романы, т. е.
повествования, рассказывающие о людях и деяниях той пли иной
династии. Начиная с «Троецарствия», описавшего смутный период
правления Трех Царств, каждая династийная эпоха имела
помимо династийной истории беллетризованпое описание в виде
прозаического повествования па байхуа, которое можно назвать
своеобразным «династийпым романом» или беллетризированной
исторической хроникой4. В истории прозы существовали даже
своеобразные «романы» по всей сводной истории Китая.
Литератор Люй Фу, например, написал «Общедоступное
повествование о двадцати четырех династийных историях» [17, с. 98].
Традиция написания таких прозаических произведений, основанных
на материалах династийной истории или династийных хроник,
сохраняется в китайской литературе вплоть до XIX—XX вв. (уже
в XX в. были написаны «романы» о деяниях Цпнской империи
или, например, такие произведения, как повествование о тайпн-
нах — «Тайпин тяньго», «Общедоступное историческое
повествование о Республике» и т. д.). Характерно, что стиль
«династийных романов» используется даже при написании книг,
повествующих о Западе. Так, в конце XIX в. были известны
произведения «Историческое повествование о десяти тысячах странах»
и «Историческое повествование о Великом Западе» [17, с. 78}.
Наряду с «династийнымн романами», повествующими о
событиях целой эпохи, писались произведения об отдельных
периодах и отрезках истории (например, названное выше
повествование о тайпинах) или исторических личностях — своего рода
беллетризованные биографии выдающихся деятелей. К числу
последних можно, например, отнести «Историческое
повествование о полководцах из семьи Ян», «Полное повествование о Юэ
Фэе», известные уже во времена позднего китайского средневе-
77

ковья. Впоследствии были написаны такие произведения, как
«Историческое повествование о Кун-цзы», «Историческое
повествование о Лао-цзы» и др.; известны также повествования о
Хун Сю-цюане, Линь Цзэ-сюс и др. (надо заметить, что
подобная литература популярна в настоящее время в Гонконге и па
Тайване и постоянно переиздается весьма большими
тиражами). Широкое обращение китайской прозы к истории — факт,
уже сам по себе свидетельствующий о значительном месте,
которое занимала последняя в китайской литературе, и о том
воздействии, которое она оказывала на китайских авторов. Само-
собой разумеется, что историческая тематика и исторический
материал накладывали на прозаиков определенные
обязательства и ограничения в характере повествования, выборе героев,
способе их изображения, степени и мере образности и т. д.
Влияние истории проявляется также в относительно
большом объеме понятийной терминологии, которая установилась в
прозе. Мы имеем в виду некоторые иончтия, которые
встречались в названиях литературных произведений. Так, кроме
популярного понятия сяошо — собственно проза (или тунсу сяошо —
общедоступная проза) — и некоторых других, имеющих
отношение к литературе, широко встречаются видовые понятия,
связанные с историей или генетически восходящие к ней. Среди
них можно назвать такие, как яньи— исторические
повествования, ши—истории (в разных вариантах, например: еши —
вольные истории, вайши — неофициальные истории), а также
чжуань — исторические описания, в том числе жизнеописания.
чжи— записки, описания и пр. В качестве образцов
литературных произведений, в названиях которых встречаются эти
видовые понятия, могут быть указаны: «Сюта ешп» («Вольная
история о расшитом ложе»), «Жулннь вайши» («Неофициальная
история конфуцианцев»), «Суй Тан лянчао чжичжуань»
(«Повествование о двух династиях Суй и Тан») и др. Во всех
перечисленных названиях слова ши, вайши и др. в известной мере
несут смысло- и видоразличитсльпую функции. Понятия яньи.
чжичжуань и др. в названиях литературных произведений
появились не случайно, а как результат определенного влияния
истории на литературу. Появление того или иного
исторического понятия в названии литературного произведения не
обязательно влекло за собой перенос специфики исторического
повествования и изложения на литературный жанр. Но оно,
безусловно, заключало в себе определенную традицию прозы,
выражающуюся в ее известной ориентированности на историчность.
В этой связи определенный интерес представляет вопрос о
смысловой зоне некоторых из этих понятий. Остановимся на
понятиях яньи и еши как наиболее распространенных. Понятие
яньи хотя и не исторического происхождения, однако оно
связано с историей самым тесным образом. Яньи буквально
означает «расширение смысла» [подробнее см. 7, 156}. Как видовое
78
понятие и своеобразный термин это словосочетание
сформировалось вместе с рождением героического эпоса, и прежде всего
эпопеи «Троецарствнс», хотя оно встречается задолго до
появления этих произведений прозы. (Эти слова встречаются еще в
антологии «Вэньсюань». В «Оде о западном походе», которая
помещена в антологии, говорится: «Царевич Цзинь расширил
мысли, дабы изложить их в своем слове»). С развитием нстори-
ко-героической прозы это словосочетание наполняется
специфической терминологичноегью, смысл которой состоит в связи
этого понятия с историей. Яньи начинает восприниматься как
«расширение» именно исторического «смысла». Иначе говоря,
яньи понимается как «расширенный» (т. е. свободный)
пересказ (мы используем слово пересказ, чтобы подчеркнуть
изустный характер многих исторических повествований [см. 15,
с. 183—184]), или перел'ожение исторически зафиксированных
фактов и сведений. Поскольку этот пересказ или переложение,
как правило, воспроизводились па разговорном языке, то
словосочетание часто соединялось с понятием тунсу —
«общедоступный», т. е. популярный. Таким образом, понятие яньи, как и
тунсу яньи, означало своего рода популярное переложение
истории. В предисловии к минскому изданию «Повествования о
Западной и Восточной Цзинь» некий Чэнь писал: «Существуют
достоверные истории (синыии, т. е. которым можно верить. —
Д. В.), существуют также и вольные истории (еши). Некоторые
любители собрали и расширили их, дабы простотою (тунсу)
научить людей. Это и есть яньи» [6, с. 307]. Связь яньи и еши
с историей здесь предельно ясна. Однако уже в те времена
происходило расширение смысловой зоны яньи. Это понятие все
чаще воспринималось не только как историческое повествование,
но и как повествование вообще, как художественное изложение
и описание, причем не обязательно исторического характера.
В одной из повестей Лии Мэн-чу (XVII в.) мы встречаем фраз\
автора-рассказчика: «сделал повествованне-яньн один раз», т. е.
изложил одну историю (речь при этом идет о прологе). Здесь
имеется в виду не историческое повествование, а обычный
рассказ. Во г почему яньи часто выступало как синоним слова
сяошо (собственно проза). Вплоть до XX в. в заметках о прозе, в
предисловиях к романам и повестям можно встретить
словосочетание сяошо яньи и яньи сяошо как синонимы
художественной прозы.
Не меньший интерес представляет понятийная зона слова
ши (история), генетическая связь которого с собственно
историей вполне ясна. Однако в названиях произведений оно чаще
употреблялось в словосочетаниях (кроме указанных выше еши
и вайши назовем яньши—изящная история, суйиш —
безнравственная история, миши — загадочная история и т. д.). Во всех
этих словосочетаниях ши как бы сигнализирует об
историческом характере повествования, намекает на достоверность и
79

историчность изложения. Особый смысл в культурной истории
Китая имели понятия еши и вайши, причем оба они
имели прямое отношение к истории (достаточно сказать, что,
например, еши — вольные истории — ассоциировались с
деятельностью историографов байгуань, поэтому говорилось
байгуань еши, т. е. «вольные истории историографов», причем само
слово байгуань впоследствии стало синонимом слова
«литератор»). Однако это были не династийные истории — чжэнши
(официальные истории; здесь понятие чжэн имело смысл
«истинного», «достоверного», поэтому, в частности, эти
официальные истории иногда назывались «достоверными» — синыии),
а такие, которые лежали вне круга официальной историографии
(в официальной историографии, где давалась классификация
истории, начиная от работы Жуань Сяо-сюя, VI в., «Семь
записей»— «Ци лу» — и вплоть до исторических работ в эпоху Цин,
еши и вайши в классификационных схемах обычно не
указывались). Этими словами могло быть названо всякое вольное и
субъективное изложение событий. В зависимости от меры такой
субъективности они могли приближаться к более точному
историческому изложению фактов пли, наоборот, удаляться от них,
сближаясь с чисто художественными произведениями 5. Связь с
историей была более тесная на ранних этапах и ослаблялась по
мере движения к современности. Впрочем, литературоведы (Лу
Синь и др.) считали прозой сяошо вольные истории даже хань-
ского времени. Например, Ху Хуай-чэнь по этому поводу писал:
«Вольные истории Хань впоследствии и стали называться
сяошо» [19, с. 69]6. Начиная с династии Сун, понятие еши все
чаще приобретает литературный смысл. Например, когда в сун-
скнх повестях — хуабэнь говорится, что такой-го рассказ
«весьма популярен среди сказителей и входит в вольные истории»
(жу еши), то здесь имеются в виду отнюдь не исторические
произведения, а художественная проза или сфера сказовой
литературы. Точно так же в период расцвета прозы в XVI—XVII бв.
понятия еши и вайши постоянно употребляются не в их
исторической наполненности, а в чисто литературном смысле. В
одной из повестей Ли Юя (XVII в.), «Башня возвращения к
справедливости», мы можем встретить фразу: «В этой вольной
истории речь идет об одном мошеннике...». Смысл этой фразы
следует понимать так: « .В этом рассказе говорится...» Итак, как
и в первом случае (с понятием яньи), смысл словосочетания
еши распространяется на все прозаическое творчество.
Интересна позиция старых китайских литераторов (как
авторов художественных произведений, так и критиков) в
отношении взаимодействия истории и литературы. Большинство или
значительное число литераторов (а это можно видеть по
многочисленным предисловиям к старым романам и сборникам
повестей) в этом вопросе придерживаются традиционной (ее
можно назвать и ортодоксальной) точки зрения. Для большинства
80
из них проза — это своеобразное ответвление истории или, во
всяком случае, такой вид творчества, который должен
обязательно соотноситься с историей. Автор предисловия к сборнику
повестей XVII в. «Чжао ши бэй» («Чаша, мир отражающая»)
писал, что «проза — это то, что лежит за историей» [24, т. 1.
с. 452] (букв, «остаток от истории»). Автор другого предисловия
(к сборнику повестей • «Цзиньгу цигуань» — «Удивительные
рассказы древности и современности») разъясняет понятие
сяошо точно так же, уточняя при этом, что «проза — это то, что
лежит за официальной историей» [24, т. 1, с. 422]. Из этих
формулировок следует, что проза — сяошо, как ее понимали эти
литераторы, хотя и не адекватна истории, однако как бы
находится в сфере се воздействия. В многочисленных рассуждениях
о художественной прозе начиная с XVI в. (а с конца XVI в. в
Китае появляется нечто вроде теории художественной прозы)
присутствует мысль не столько о самоценности прозы, сколько
о значимости ее лишь в связи с близостью к истории. Заметим,
что это делается отнюдь не для того, чтобы принизить значение
сяошо (хотя эта тенденция также имела место), а, наоборот,
чтобы возвысить ее, подчеркнув ее серьезность, общественную
значимость и ценность. Эта идея четко прослеживается у
многих и разных литераторов вплоть до XIX—XX вв.
Ориентированность на историю проявлялась по-разному.
Например, для многих предисловий и статей по литературе
характерны частые сноски на произведения истории («Вёсны и
осени», «Исторические записки» и пр.), па сочинения историков
(очень часто упоминается Сыма Цянь) 7. Эта тенденция
обращения литератора к историческим материалам (наряду с
постоянной апелляцией к канонам) для нахождения аргументов ясно
прослеживается в литературной критике конца XIX — начала
XX в. Частые ссылки на династийные истории или исторические
сочинения мы постоянно находим, например, у Лян Цн-чао, Лю
Ши-пэя и многих других ученых, которые создавали, как они
считали, «новую» историю китайской художественной прозы.
Однако важна не ссылка литератора на историка, а сама
система аргументации, которая строилась на этой основе. Логика
такой аргументации базировалась примерно на следующем
умозаключении: проза (а шире — литература) существует и имеет
смысл потому, что есть история, которая и является для прозы
основой. Автор предисловия к сборнику повестей XVII в.
«Корабль с драгоценностями» писал: «Разве не известно, что в
Поднебесной существуют официальные истории? Однако должны
быть также и вольные истории. Официальные истории
описывают достояния и потери правлений за тысячи лет древности.
Что касается вольных историй, то они повествуют о
процветании и упадке в народе за какое-то определенное время. Если
сравнивать с „Шицзин", то официальные истории — это каноны,
а вольные истории — это „нравы царств"»[16, 177]. Из этих слов
б Зак. 282
81

следует, что автор ставит перед собой цель не столько
разграничения истории и прозы, сколько соединения их, чтобы поднять
значение прозы, и делает это намеренно.
Автор другого предисловия (к книге «Историческое
повествование о Тан») пишет: «Начиная с ранней и поздней династии
Хань, а также с эпох Вэй, У, Шу, Сун, всегда были
официальные истории. Однако изложение событий в них не отличалось
подробностью. Впоследствии появились яньи, смысл которых
заключался в общедоступности» [16, с. 35]. Здесь мы также
видим попытку сблизить яньи с официальной историей. Далее тот
же литератор говорит о различиях («в яньи достоверность
событий часто бывает обманная»), но не упускает при этом
случая отметить, что повествования яньи «постоянно излагают
официальные истории» [16, с. 35]. В этой способности прозы
отразить и выразить официальную историю китайские книжники
видели большое достоинство прозаических повествований.
Автор предисловия к сборнику повестей Фэн Мэн-луна
«Цзинши тунъянь» свое понимание прозы и истории выражает
в таких словах: «Правдивы ли вольные истории? Не
обязательно. Ложны ли они? Отвечаю: Не обязательно. Следует ли из
этого, что надобно удалить лживое и сохранить правдивое?
Отвечаю: Не обязательно... Простонародные повествования яньи
способны помочь каноническим книгам и историям...» (см. 24,
с. 400]. Далее автор разъясняет эти слова так, что «ложное»
(т. е. художественное изображение, иначе говоря, вымысел)
обладает силой воздействия на людей (способностью увещевать,
наставлять, вразумлять), и поэтому эти книги помогают
канонам и историям. Авторы предисловий иногда показывают и
отрицательные, по их мнению, стороны художественной прозы:
недостоверность, «вздорность», «химеричность». Однако в этом
случае их рассуждения также базируются на сопоставлении
литературы и истории. Таким образом, чувство удовлетворения
литераторов от достоинств прозы, как и чувство огорчения от
ее недостатков, ставится в зависимость от отношения прозы к
истории. Такой подход китайских литераторов наблюдается и в
начале XX в. Один из известных литераторов и публицистов
конца XIX — начала XX в., У Во-яо, в 1906 г. писал: «Жаль,
что в книги по истории разных эпох не включены в качестве
дополнений исторические повествования — яньи. У меня есть
большое желание создать исторический роман, чтобы сегодняшний
читатель прозы мог бы завтра читать официальную историю и
понять ее смысл; чтобы тот, кто читал официальную историю
вчера и не вник в нее, читая прозу сегодня, мог сам
приобщиться к событиям истории» [3, с. 183}8. В другой статье
(предисловие к книге «Историческое повествование о двух династиях
Цзинь») он не без огорчения пишет: «Увы! С тех пор как
появились эти книги (автор имел в виду исторические повествования
позднего периода.—Д. В.) глупцы еще больше поглупели!
82
Я подсчитал, что в книгах типа „Вёсны и осени", „Разделенные
царства1', „Сказание о погибших героях" или „Карта Железный
убор", кроме, пожалуй, „Разделенных царств", в девяноста
девяти случаях из ста изложение представляет собой выдумку
(букв, «натяжку» — фухуэй). Дело доходит до того, что авторы
берут имя какого-то человека древности, делают этого человека
героем своего произведения, однако, кроме самого этого
человека и его имени, все остальное придумано» [3, с. 184]. У Во-яо
справедливо критикует некоторые слабые стороны поздней
исторической прозы, однако критика делается с позиций не столько
поэта, сколько историка.
Говоря о взаимоотношении истории и литературы в Китае,
мы в большей степени обратили внимание на одну сторону этой
проблемы, отражающую воздействие истории на литературу и
известную ориентированность литературы (прозы) на историю.
Однако, например, в тех же предисловиях и высказываниях
литераторов можно видеть н другую важную тенденцию —
стремление показать различия меж ту историческим и чисто
художественным повествованием, обосновать правомерность и
самоценность последнего. Содержанием ее являются, в частности,
рассуждения о месте и роли вымысла в прозе. Существовала,
наконец, сама художественная практика, которая, безусловно,
была далека от истории. Однако это уже является темой для
самостоятельного разговора.
1 .Проблемы взаимоотношения истории и литературы в общем плане
затрагиваются или решаются яо многих работах [см., например, 5; 10; 13].
2 Фраза дана в переводе В. М. Алексеева [2, с. 99].
3 Мы имеем в виду прежде всего эстетику художественной прозы, хотя
неразработанность эстетических проблем свойственна и другим видам
литературного творчества (драма, прозимстричсскис жанры, в" меньшей степени
поэзия). В свое время Чжэн Чжэнь-до писал: «Удивительно, что в такой
стране литературы, как Китай с его длительной историей, мы видим совершенно
неразвитое литературоведение. Исследование литературы в Китае напоминает
поблекший, немощный цветок, растущий иод небесной сферой» [см. 24, с. 1,
1138; 18, с. 14]. Теория литературы и литературная эстетика развивались в
значительной степени в русле традиционной науки (классификация, исследование
исторических фактов и реалий, текстологический анализ, которым, в общем,
не было присуще внимание к собственно эстетической стороне) с ее уклоном
в сторону именно исторических категории. Даже так называемые новые
методы исследования литературы (в 20—30-х .годах) продолжали сохранять эту
черту. Характерно, что современный тайваньский исследователь китайской
литературы Ли Чэнь-дуи о методе анализа Ху Ши, весьма популярном в 20—
30-е годы, лишет: «'Господин Ху Ши изучал историю, поэтому к исследованию
„Путешествия на Залад" он подходил с точки зрения историка. Он, конечно,
увеличил наши представления об этом романе, однако вклад его в
эстетическое осознание этого литературного произведения ничтожен» [14, с. 53].
Необходимо подчеркнуть, что о Ху Ши пишет именно ученый с Тайваня.
Примечательно, что о своем собственном методе исследования (т. е. об
эстетическом анализе литературы) он говорит как о «новом пути» изучения
китайской литературы, тем самым подчеркивая, что ранее такого метода как бы
не существовало.
6* 83

4 Этот вид китайской .прозы можно сопоставить с понятием «поэтическая
история», о которой, в частности, говорил .Б. Кроче. хотя в каждом из них
заключены несколько отличные акценты [см. с. 5, 10].
6 В связи с этим небезынтересно привести некоторые различия между
официальными и вольными историями, которые выявляли некоторые
исследователи. Известный литературовед 20—<30-х годов Ху Хуай-чзиь находил
следующие различия: 1) Официальные истории излагают важнейшие события
страны, и запись пх (Проста и лаконична. Вольные истории ведут запись
всяких мелочей истории, причем сама запись весьма подробна. 2) Официальные
истории в силу цензуры были ограничены в изображении событий. Наоборот,
вольные истории писались более развернуто. 3) Вольные истории зачастую
писались без всякого отбора материала. Это были «рассказы, написанные на
основе дорожных слухов». 4) Вольные истории были весьма субъективны в
оценке людей и событий [19, с. 69].
в Ху Хуай-чэнь делает также шотштку классифицировать еши. Он
выделяет: а) биографический тип (чжуаньцзи ти); б) тип записей (цзицзи ти):
в) тип событийных записей (цзиши бэньмо ти) £ом. 19, с. 69].
7 -Надо сказать, что воздействие «Исторических записок» иа
литературный процесс в Китае было действительно велико. Правильно пишет
Ю. Л. Кроль, отмечая влияние стиля этого произведения на (последующую
художественную >прозу: «Оно проявлялось в области мьпелей, «настроений и
тем, в области формальных приемов, а также в сфере тсанрообразовлния»
[12, с. 69]. Это, в общем, верное заключение следует дополнить тем, что
влияние «Исторических записок», в свою очередь, подчеркивалось особоГс ролью
истории в духовной жизни китайского общества.
* Очень .характерен конец этой фразы. Писатель не решается сделать
выбор между историей и литературой: «Следует ли из этого, что прозу для ее
развития надо присоединить к истории? Или является ли проза своеобразным
проводником истории? Пусть об этом скажет кто-то другой» [3, с. 183].
1. Алексеев В. М. Китайская история в Китае и Европе.— «Проблемы
Дальнего Востока». 1975, № 1.
2. Алексеев В. М. Китайская "классическая «проза. М., 1958.
3. А И и. Ваныщи вэньеюэ цунчао (Материалы по литературе поздней Ции).
Шанхай. I960.
4. Аристотель. Об искусстве июэзмн. M.f 1957.
5. Блок М. Апология истории. М., 1973.
6. Ван Сяо-чжуань (.сост.)- Юань, Мин, Цин саньдай цзихуэй сяошо
сицюй шиляо (Исторические материалы о запретах и уничтожении
произведений "прозы, драмы эпох Юань, Мин, Цин). Пекин, 1958.
7. Воскресенский Д. II. Работа китайского автора над сюжетом и
текстам.— Изучение китайской литературы в СССР. М., 1973.
8. Гегель. Эстетика. Т. 3. М., 19711.
9. Г о Ш а о ■ ю н. Чжунго пэньеюэ липиншп (История китайской
литературной критики). Шанхай, 1957.
10. Гулыга А. В. Эстетика истории. Мм 1974.
11. Древнекитайская философия. Т. 1. M.f 4972.
12. К-роль Ю. Л. Сыма Цянь—-историк. Мм 1970.
13. Л е н о б л ь Г. История и литература. М., I960.
14. Ли Чэнь-дун. Вэньсюэ синьшанды синь туцзии (Новый путь
эстетического лозиалия в литературе). Тайбэй, 1971.
15- Рифтмн Б. Л. Историческая эпопея и фольклорная традиция в Китае.
Мм 1970.
16. Сунь Кай-ди. Жибэнь Дукцзии соцзянь сяошо шуму (Каталог
произведений китайской лрозы, просмотренных в Токио). Пекин» 1958.
17. Сунь Кай-ди. Чжунго тунсу "сяошо шуму (Каталог китайской
простонародной .прозы). Пекин, 1958.
84
18. Федор ел к о И. Т. Проблемы и исследования китайской литературы.
М 1974
19. Ху Хуай-чэнь. Чжунго сяошо яньцзю (Исследование китайской щю-
20. Йа?^,9«11ь. Вэньши тунъи (Постижение смысла литературы и
истории). Шанхай, 1935. TIomin
21. Чжан Та й-янь. Чжанши тосюэ гайлунь (Общие сведения о
национальной науке госюэ). Гонконг, 19711.
22. Чжунго цзинвдай вэньлунь сюань (Сборник литературно-критических
статей изданных в новое время). Т. 1—2. Пекин, 1959. щ
23. ЧжэТчжэнь-до. Чат,убэнь чжунго вэньеюяии (История китайской
литературы с иллюстрациями). Т. 4. Пекин, 1957.
24. Чжэя Чжэиь-до. Чжунго -вэньсюэ яньцзю (Исследования китайской
литературы). Т. 1—3. Пекин, 1957.
\
\

А. И. Хохлов
ВНЕШНЯЯ ТОРГОВЛЯ КИТАЯ
С 90-х ГОДОВ XVIII в.
ДО 40-х ГОДОВ XIX в.
О внешней торговле Китая в конце XVIII — первой
половине XIX в. писали многие иностранные авторы — торговые
агенты и миссионеры, жившие в течение многих лет в Макао
или в Гуанчжоу, дипломаты и путешественники, приезжавшие в
Китай на короткий или сравнительно длительный срок,
торговые эксперты и экономисты, занимавшиеся изучением
конкретных вопросов, связанных с развитием торговли своих стран со
странами Дальнего Востока. При чрезвычайной скудости в
китайских источниках сведений о внешней торговле Китая в
указанный период материалы, собранные этими лицами, в том
числе неопубликованные, в течение многих лет служили и
продолжают служить исключительно важным подспорьем для
исследователей разных стран при изучении различных аспектов этой
сложной проблемы.
В результате усилий историков и экономистов многих стран
наиболее полное освещение получили вопросы, касающиеся
англо-китайской торговли, причем преимущественно в работах
западноевропейских и американских авторов.
Менее полно и детально изучена история торговых
отношении Китая с Россией, хотя в послевоенные, 50—60-е годы
появилось несколько статей и книг советских исследователей, в
которых затрагивалась эта проблема применительно к
рассматриваемому нами периоду. Из работ последнего времени следует
упомянуть сводный труд М. И. Сладковского по истории русско-
китайской торговли с момента ее зарождения в середине
XVII в. до 1917 г. [18], а также книгу В. С. Кузнецова, в
которой содержатся некоторые данные о русско-китайской торговле
в Синьцзяне в первой половине XIX в.
Совершенно не изучена торговля Китая с соседними и
близлежащими азиатскими странами (Кореей, Японией, Вьетнамом,
Бирмой, Сиамом и др.), о чем свидетельствуют самые общие
сведения по данному вопросу в старой и современной
синологической литературе.
86
Трудности разработки проблемы в целом (как для
рассматриваемого периода, так и для более раннего) при большей пли
меньшей изученности торговли цинского Китая с той или иной
страной в значительной степени усугубляются отсутствием до
сего времени работ, раскрывающих внутренний механизм
политики цинского правительства в этой сфере экономики, формы и
методы торговли китайских купцов, значение и роль частного
капитала во внешнеторговом балансе страны. Постановка этих
и некоторых других вопросов даже в самом общем виде в
рамках краткого обзора представляет интерес как для уяснения
характера китайского общества в период начавшегося
разложения феодализма, так и для характеристики международного
положения Цинской империи в момент усилившейся торговой
экспансии западных держав, и прежде всего капиталистической
Англии, на Дальнем Востоке. Разумеется, в пределах данного
обзора невозможно с достаточной полнотой осветить
поставленные выше проблемы, поскольку некоторые из них нуждаются в
дополнительном исследовании.
Еще в ходе завоевания Китая маньчжурский двор установил
ряд ограничений в области внешних сношений, запретив
китайским купцам отправляться в море со своими товарами. Указы,
запрещавшие ведение морской торговли, издавались в 1656 г.
[25, цз. 102, л. 10а], 1662 и 1665 гг. [27, цз. 117, л. 10]. Такая
позиция цинского двора объяснялась его стремлением лишить
китайских патриотов, продолжавших борьбу с завоевателями на
морс, всякой помощи и поддержки со стороны населения
материка. После захвата Тайваня — последнего оплота
патриотических сил — цинский двор в 1683 г. отменил запрет на морскую
торговлю, однако сохранил некоторые ограничения. Для
осуществления контроля над деятельностью китайских и иностранных
купцов вскоре были учреждены морские таможни (в Макао,
Чжанчжоу, Нннбо и Юньтайшане). В Гуанчжоу, где велась
наиболее оживленная торговля с западноевропейскими купцами,
в 1720 г. была учреждена особая корпорация китайских купцов-
монополистов под названием «Гунхан» («Кохонг»), которая
должна была взимать пошлины с иностранных судов, вести
торговлю с иностранцами и нести ответственность за их
поведение. В 1728 г. подобная компания была также учреждена в
пров. Чжэцзян для осуществления контроля над действиями
китайских купцов, торговавших с Японией.
Ограничения были установлены в области не только
морской, но и сухопутной торговли, в частности в торговле с
Россией. Так, общая численность администрации и охраны русских
казенных караванов, доставлявших в конце XVII — начале
XVIII в. товары русской казны и частных лиц через Нерчинск в
Пекин, не должна была превышать 200 человек.
Правительственные постановления строго регламентировали
не только режим торговли в отведенных для этой цели пунк-

тах, но и ее масштабы. Так, согласно указу 1760 г. количество
шелка, вывозимого в Японию в обмен на белую медь для
производства казенной монеты, не должно было превышать
528 рулонов, причем вес каждого рулона шелка лимитировался
120 цзинями. В то время как на вывоз одних товаров, в
частности на железо и селитру [23, цз. 42, л. 9; цз. 161, л. За],
которые могли быть использованы в военных целях, сохранялся
постоянный запрет, на вывоз других товаров (например, хучжоу-
ского крепа, риса) часто налагалось эмбарго [22, цз. 317, л. 66;
цз. 704, л. 10а,б; цз. 707, л. 5а—66].
Режим строгой регламентации внешней торговли, особенно
морской, объяснялся прежде всего политикой самоизоляции,
проводимой цинским двором в области международных
отношений.
Вместе с тем на формирование политики щшского двора в
области внешней торговли оказывали заметное влияние
традиционные древнекитайские представления, и в частности
концепция о приоритете земледелия в экономике государства и
второстепенной роли ремесленного производства и торговли в целом.
Усвоив эту доктрину под воздействием китайской феодальной
бюрократии, перешедшей на службу к маньчжурским
завоевателям, цинский двор положил ее в основу своей хозяйственной
деятельности [20, с. 503—509]. Об этом можно судить,
например, по императорскому указу 1727 г., в котором говорилось
следующее:
«Из занятий четырех групп населения самым важным после
труда ученого является земледелие, поскольку ученые,
ремесленники и торговцы — все кормятся за счет земледельцев.
Именно поэтому земледелие является основным занятием в
Поднебесной (в Китае и во Вселенной.—А. X.), а ремесло и
торговля— побочными по отношению к основному» (26, цз. 67, л. 2].
Широко осуществляя курс на преимущественное развитие
земледелия и всемерно поощряя связанные с ним шелководство
и хлопководство в целях создания самообеспечивающихся
крестьянских хозяйств, цинский двор в то же время всячески
тормозил развитие ремесленного производства, особенно
горнодобывающей промышленности, серьезно препятствовал
расширению сухопутной и морской торговли с другими странами,
пытаясь путем различного рода ограничений и запретов направить
экономическое развитие страны в нужное ему русло. В этом же
направлении действовала огромная армия цинскнх таможенных
чиновников, облагавших китайских и иностранных купцов
высокими налогами и различными незаконными сборами.
Регулярно отсылая в Пекин, в казну, денежные суммы, поступавшие
от сбора пошлин, начальники крупных таможен и
провинциальные казначеи нередко в целях сохранения или упрочения своего
служебного положения присылали цинскому двору различные
подарки за счет взяток и незаконных поборов с купечества. Так,
88
по свидетельству Дж. Ф. Дэвиса, исполнявшего в середине
30-х годов XIX в. обязанности главного инспектора английской
торговли в Гуанчжоу, начальник местной таможни кроме
ежегодного сбора пошлин в казну в сумме 1 млн. 470 тыс. ляп
серебра трижды в году посылал богдыхану потарки, стоимость
которых равнялась примерно 800 тыс. лян серебра [34, с. 362].
П. И. Каменский, живший в Пекине при Российской
духовной миссии в 1795—1808 гг., в заметках о состоянии торговли
в Китае в 1806 г. подчеркивал: «Можно сказать, купечество
Китая чрез внутреннюю свою торговлю и обороты взошло на
верх совершенства; о внешней же торговле мало заботятся» [7].
Говоря об известной апатии китайских купцов к торговле с
иностранцами, русский востоковед объяснял это негативным
отношением цинского двора к развитию внешней торговли.
«Хотя бы все европейские народы прекратили с Китаем торговые
свои связи, утвердительно можно сказать, что пекинский двор
не подумает о том нисколько», — писал Каменский в 1818 г.
[la, on. 505, д. 44, л. 25—26]. При этом он указывал на
существование в пинском Китае системы мелочной регламентации в
области внешней торговли, призванной всячески ограничивать
деятельность купечества. Касаясь условий торговли в Гуанчжоу,
где торговые операции с иностранцами осуществлялись через
особое объединение купцов-монополистов — «Гунхан»,
Каменский писал: «Все китайские купцы, привезшие свои товары в
Кантон, подают подробные росписи качеству и количеству оных
гнн-гиям (членам „Гунхана". — А X.), так называются оные
привилегированные купцы, и такие же иностранным товарам,
на которые намерены променять свои с означением цен тех и
других. Они (члены „Гунхана". — А. X.) но получении росписей
договариваются с иностранцами, показывают им товары
китайские, осматривают иностранные и решают все дела. Весь
барыш, сверх означенной цены в росписях, составляет их
награду. Сии-то гнн-гни (члены „Гунхана". — А. X.), всегда
доставляя знатные выгоды своим купцам, совершенно стесняют
иностранцев. Кяхтинская китайская торговля хотя не имеет
нарочных гин-гиев, но их место занимают компаньоны, которые
держатся тех же самых правил, чтобы пользоваться на счет
российских купцов знатными выгодами» [1, оп. 505, д. 44, л. 28].
Характеризуя негативную позицию цинского правительства в
отношении торговли, М. В. Ладыженский на основе
наблюдений, сделанных во время восьмимесячного пребывания в
Пекине в 1830—1831 гг., в записке о русско-китайской торговле,
посланной в Азиатский департамент, писал по этому поводу
следующее: «Но так как вообще торговля, по мнению китайского
правительства, составляет предмет неважный в государственной
экономии... оно и не берет никаких мер ни к ее поощрению, ни
к ее обеспечению; внешнюю же считает особенным
снисхождением, знаком милости своей для соседних и вообще
иностранен

иых государств, полагая, что они не могут существовать без
предметов, получаемых ими из Китая» [1, П-3, 1834, д. 5,
2881 К
Несмотря на то, что пинский двор стремился всячески
ограничить деятельность китайских и иностранных купцов,
торговые контакты Китая с соседними азиатскими и европейскими
странами, установившиеся в XVII—XVIII вв., продолжали
развиваться.
Среди соседних стран, завязавших с Цинской империей
довольно прочные торговые связи, ведущую роль играла Россия,
которая на протяжении XVII в. и большей части XVIII в.
занимала первое место во внешнеторговом балансе Цинской
империи. После подписания Международного акта в феврале
1792 г. в русско-китайской торговле, которая велась главным
образом через Кяхту (на границе с Монголией), после
длительного перерыва (шести лет и 11 месяцев) наступило
значительное оживление. Только за девять лет, прошедших с момента
подписания этого соглашения, товарооборот в Китае
увеличился на 70% [14, с. 100]. В первой четверти XIX в. кяхтинская
торговля продолжала развиваться, хотя и менее быстрыми
темпами. С 1801 по 1826 г. ее оборот увеличился с 8,2 млн. до
12,3 млн. руб., т. е. на 50,5% [14, с. 105]. В последующие годы
кяхтинская торговля продолжала непрерывно расти, в
результате к концу 30-х годов ее оборот превысил 16 млн. руб. [2,
с. 99]. Некоторое представление о росте русско-китайской
торговли через Кяхту в 30-х годах XIX в. можно составить на
основе следующих данных: в 1830 г. китайцам было продано
товаров на 3 210527 руб. серебром, в 1831 г.—на 3 749206, в
1832 г.—на 4 552 422, в 1833 г.—на 4 193 297, в 1834 г.—
на 4 562 710, в 1835 г.—на 4 881457, в 1836 г.—на 6 310 986, в
1837 г.—на 5 571794, в 1838 г.—на 5 092 314, в 1839 г.—на
6 363 443 руб. Иначе говоря, товарооборот русско-китайской
торговли, основанной на взаимном обмене товарами, увеличился
за 10 лет примерно в 2 раза (1, П-3, 1839, д. 6, ч. II, л. 97].
В конце XVIII — начале XIX в. главное место среди русских
товаров, ввозимых через Кяхту в Китай, занимала пушнина. На
ее долю приходилось около 70% всей стоимости этих товаров2.
Кроме пушнины (главным образом шкурок сибирской и
камчатской белки) русские купцы доставляли на китайскую
границу сукна отечественного и иностранного производства, кожу-
юфть, железные изделия, скот и зерно. Так, с 1 января по
26 июля 1806 г. китайской стороне в обмен на се товары было
передано 53 верблюда (из 214 голов, намеченных к обмену в
течение торгового сезона), 1145 лошадей (из 1490), 913 быков
(из 1700) и 469 баранов (из 6058). Разрешив вывоз скота и
хлебных злаков из Забайкалья в Маймачэн — китайскую
торговую слободу, расположенную против Кяхты, — русское
правительство «по праву соседствешюй с китайцами дружбы» стре-
90
милось оказать помощь китайским купцам и местным
жителям -*—.монголам, испытывавшим острый дефицит в продуктах
питания и в тягловой силе, необходимой для перевозки грузов
[1, Н-3, 1806—1813, д. 6, л. 23, 32, 34]3.
Для русского вывоза в этот период был весьма характерен
высокий процент транзитных товаров, посылаемых через
Сибирь в Китай иностранными фирмами. Как явствует из
донесения Ю. Л. Головкина (посланного во главе русского посольства
в Китай) из Тронцкосавска от 16 декабря 1805 г., доля
отечественных товаров в русском экспорте через Кяхту за 13 лет,
прошедших с момента подписания Международного акта 1792 г.,
по своей стоимости была лишь немногим более доли
иностранных товаров (22 256 559 руб.* против 20 729 857 руб.) [1, Н-3,
1805—1830, д. 4, л. 85], причем в отдельные годы вывоз
товаров иностранного производства заметно превышал вывоз
товаров русского производства. Так, с января по октябрь 1805 г. в
Кяхте было выменено русских товаров на 1 079 362 руб. 71 коп.,
а иностранных — на 1754 150 руб. 61 коп. (1, П-3, 1801,
д. 2, л. 15].
В обмен на русские товары китайские купцы предлагали
бумажные и шелковые ткани4, шелк-сырец, чай, сахар-леденец,
табак, ревень5. Из китайских товаров наиболее перспективным
с точки зрения сбыта считался чай, на долю которого в конце
XVIII в. приходилось более 30% всего китайского экспорта в
Россию [14, с. 293].
Кроме Кяхты важным пунктом русско-китайской
пограничной торговли была слобода Цурухайту, расположенная на
правом берегу Аргуни, в 300 верстах от Нерчинска. Сюда в
соответствии с Кяхтинским договором 1727 г. был перенесен
частный торг русских купцов из маньчжурского города Цицикара.
Из-за неудобного местоположения — на открытой местности и
в стороне от главного пути, ведущего в Китай, — торговля в
этом пункте была незначительной и возрастала, как правило,
лишь в том случае, когда цннские власти запрещали китайским
купцам торговать в Кяхте6.
В конце XVIII — начале XIX в. обмен товарами в
Цурухайту производился почти каждое лето, причем главным образом
при посредничестве пограничных караулов. Так, 11 июля 1812 г.
к Староцурухайтуевскому посту прибыло с китайской стороны
около 100 человек с товарами на 30 телегах. В следующем
году торговля в этом пункте производилась в ^течение трех дней
(с 6 по 8 июля 1813 г.). В 1814 г. торг продолжался два дня
(19 и 20 июля), а в 1815 г. из-за малого количества товаров с
китайской стороны — только один день (14 июля) [1, П-3,
1811—1813, д. 3, л. 14, 16, 20]7.
Обмен товарами между пограничными караулами
неофициально производился и в других пунктах. Так, в 1812 г.
подобный торг имел место в течение двух дней (23 и 24 июля) в
91

районе деревни Олочинской, близ устья р. Кнларей, куда с
китайской стороны прибыла с товарами команда солдат, несущих
пограничную службу [1, П-3, 1811—1813, д. 3, л. 3}.
Оживленный товарообмен поддерживали русские купцы,
преимущественно жители Бийского уезда, с монгольским
населением и монгольскими караулами в районе урочища Кош-агач
на р. Чуе. Здесь на открытом месте, не защищенном от частых
ветров, на глинисто-солонцеватой земле, покрытой кочками и
изредка кустарниками, русскими были построены деревянные
избы для жилья и хранения грузов. Выбор данного пункта
объяснялся тем, что в окрестностях было немало пастбищ и
покосов для прокорма вьючного и продаваемого скота. Русские
товары состояли главным образом из сукон и бумажных тканей,
чугунных и железных изделий. Они доставлялись сюда на
лошадях, навьюченных поклажей (последняя не превышала, как
правило, 15 пудов на каждую лошадь). В обмен на эти
товары монголы привозили в Кош-агач кирпичный чай, табак,
китайку, дабу и некоторые бытовые предметы (трубки,
табакерки, ножи и т. п.), которые они выменивали или брали на
комиссию у китайских купцов, обосновавшихся в Кобдо.
Неофициальный торг между русскими и монголами в районе Кош-ага-
ча вызывал беспокойство у цинских властей, опасавшихся
усиления русского влияния на монгольское население. Поэтому,
когда возникли разногласия в торговле, цинские власти в 1852 г.
выдвинули претензии и неофициальная пограничная торговля в
районе Кош-агача была временно прекращена (после русско-
китайских переговоров, состоявшихся в Кяхте) (6, оп. I, д. 16,
л. 7, 10—14].
Характерной тенденцией а развитии кяхтинской торговли во
второй четверти XIX в. являлось заметное увеличение ввоза "в
Китай товаров промышленного производства. Если в 1825 г. на
долю этих товаров (главным образом тканей) приходилось
около 30% всего ввоза, то к концу 30-х годов они составляли
более 50%. Рост удельного веса промышленных изделий в
русском экспорте сопровождался последовательным увеличением
товаров отечественного производства. Если в 1801 г. доля
иностранных (транзитных) товаров составляла 54,5% общей
стоимости товаров, вывезенных в Китай, то в 1826 г. она
сократилась до 33,7% [14, с. 105].
С развитием фабричного производства шерстяных и
хлопчатобумажных тканей в России в начале 30-х годов вывоз
иностранных тканей через Кяхту резко сократился и к 40—50-м
годам почти полностью прекратился. Уже в 1833 г. в Кяхте
русских сукон было больше, чем иностранных: 447 тыс. аршин
против 325 тыс. [14, с. 173]. В следующем году аналогичный
перевес был достигнут и в вывозе хлопчатобумажных тканей
[14, с. 175]8.
В результате увеличения доли промышленных товаров в
русском экспорте через Кяхту заметно сократился вывоз пушнины,
являвшейся главнейшим экспортным товаром в
русско-китайской торговле в ХУДИ в. Если в 1824—1828 гг. стоимость
пушнины составляла 50,7% среднегодовой стоимости всего
экспорта, то в 1836—1840 гг. ее доля упала до 34,5% (14, с. 258].
Что касается китайского экспорта, то в его товарной
структуре произошли серьезные изменения9. В связи с ростом
потребления чая у различных народов России с 1800 по 1840 г.
вывоз его через Кяхту увеличился в 2,5 раза (2, с. 99] 10, в
результате доля этого товара в общем китайском экспорте
составила более 90%. Как явствует из официальных данных,
собранных Н. Р. Ребиндером в 1855 г., среднегодовой привоз
байхового чая в 1812—*1817 гг. в общей массе китайских товаров
составлял 60% (по стоимости), в 1818—1824 гг. — 75, в 1825—
1831 гг.—86, в 1832—1838'гг.—89, в 1839—1845 гг.—91%. Что
касается бумажных и шелковых тканей, то их привоз
значительно сократился и за указанные годы соответственно
составлял: в 1812—1817 гг.--26 и 21%, в 1818—1824 п.— 14 и 2.5,
в 1825—1831 гг.— 4,7 и 2,3, в 1832—1838 гг.— 1 и 2,2, в 1839—
1845 гг.— 0,4 и 1,8% [см. 21, ф. 1657, оп. 1, д. 1857, л. 4].
Основная масса китайских товаров из Кяхты отправлялась
через Сибирь в Нижний Новгород — на Нижегородскую
ярмарку ", где после установления продажных цеп на китайский
чай обычно начиналась распродажа остальных товаров 12.
Характеризуя состояние кяхтинской торговли и происшедшие
в ней изменения, Н. И. «Любимов, возглавлявший один из
отделов Азиатского департамента, в донесении от 20 июля 1840 г.
из Троицкосавска (перед отъездом в Пекин) сообщал в
Петербург следующее: «Торговля наша с Китаем находится в
возрастающем положении: лет за десять тому назад собиралось
всего не более как шесть или семь миллионов рублей
ассигнациями пошлины, а теперь, в нынешнем году, например, будет
миллионов двенадцать с лишком. Удивительно также, как торговля
сия изменилась относительно предметов обоюдного сбыта:
прежде со стороны китайцев главная статья промена была
нанка и китайка, а с нашей — пушной товар; ныне, напротив, мы
даже отпускаем им свою нанку, а от них, кроме чая, почти
ничего другого не получаем. Вообще фабричная наша
промышленность необыкновенно развилась в последние 10 лет, и она-то
причиною сего изменения, а также расширения торговых
оборотов нашего купечества с Китаем» [1, 1-5, 1840, д. 2, п. 19,
л. 392]13.
Важное место среди русских товаров, вывозимых в Китай в
этот период, занимали шерстяные изделия, главным образом
сукна отечественного производства. Благодаря своей прочности
и относительной дешевизне они успешно конкурировали с
английскими, ввозимыми через Гуанчжоу. К тому же русский
экспорт этих изделий в Китай в конце 30-х — начале 40-х годов
93

превышал английский. Так, в 1839 г. через Кяхту было ввезено
в ..Китай 1 219 189 аршин сукна (в том числе 1 218 574 аршина
русского производства), а через Гуанчжоу англичанами —
820 925 аршин сукна [4, табл. XXII].
Русские товары, особенно сукна отечественного
производства, пользовались широким спросом на китайском рынке.
М. В. Ладыженский, сообщая о посещении Калгана (Чжанцзя-
коу) в 1830 г. во время следования с новым составом русской
духовной миссии из Кяхты в Пекин, писал следующее об
ассортименте русских товаров, увиденных им в этом городе:
«Пробыв в Калгане [семь] дней, мы довольно имели времени и
свободы, чтобы осмотреть оный в подробности... Посещали
некоторые лавки, в коих с большим удовольствием видели сукна
знаменитого нашего фабриканта Рыбникова, тульские самовары,
сахар головами, который подается в Китае вместе с другими
сладкими, сухими закусками, множество различных мехов,
подобранных отлично» fl, 1-5, 1823, д. 1, п. 1, л. 324].
Благодаря своей прочности и сравнительно низкой цене
русские ткани охотно раскупались и жителями городов,
расположенных в бассейне р. Янцзы (в Шанхае, Сучжоу, Нпнбо и т. д.),
а также на юге страны. По свидетельству торговых экспертов,
приезжавших в Китай с французским посольством Лагренс в
1844 г., высшие провинциальные чиновники в Гуанчжоу носили
парадные церемониальные платья из русского сукна (40, с. 134].
Несмотря на постоянный прирост, кяхтинская торговля
развивалась медленными темпами. Это отчасти объяснялось тем,
что цинский двор вместо поощрения китайского купечества
стремился всячески ограничить его деятельность и поставить под
свой жесткий контроль. Так, чтобы отправиться в Кяхту с
товарами, необходимо было за известную сумму получить от
столичного начальства разрешение—-билет (пяо). В нем указывались
фамилия и имя купца, наименование и количество взятого им
товара, место рождения купца и название пункта, откуда он
начинал свое путешествие с торговой целью. Этот билет купец
был обязан предъявить военным властям — в Калгане или в
Гуйхуачэие, или в другом пункте в зависимости ог избранного
им маршрута. В Урге и Кяхте билет следовало предъявить
тамошним чиновникам Лифаныоаня. Если же купец отправлялся
торговать без указанного билета, его ожидало суровое
наказание: нарушителю надевали на шею тяжелую деревянную
колодку — кангу и держали в ней в течение двух месяцев, после чего
давали 40 ударов бамбуковой палкой и отправляли в его
родную провинцию, при этом половина его товаров поступала в
распоряжение казны [31, из. 746, л л. 8—9}.
Количество билетов, выдаваемых для торговли в Кяхте,
определялось столичными властями, которые таким образом могли
эффективно контролировать отпуск товаров на русскую
границу. В 1850 г. было выдано 268 таких билетов (каждый на
94
300 мест чая). Они были поделены между 56 торговыми
фирмами, при этом наиболее крупные фирмы смогли получить до
шести билетов, а средние и мелкие — по четыре, два и даже по
одному [1, И-3, 1839, д. 6, ч. II, л. 90]. С 1851 по 1855 г. более
60 купеческих фирм Калгана, занимавшихся кяхтннской
торговлей, ежегодно получали от казны от 400 до 500 таких билетов
fl, 1-5, 1823, д. 1, п. 89а, л. 4].
Следует отметить, что с усилением коррупции чиновничьего
аппарата в 30-х годах XIX в. правительственный контроль над
китайским купечеством несколько ослаб и не всегда был
достаточно эффективен. Сообщая о практике подкупа китайцами
дзаргучея — пограничного начальника в Маймачэне, генерал-
губернатор Восточной Сибири Л. С. Лавинскпй 23 января 1831 г.
писал по этому поводу: «Доход дзаргучея получается оттого,
что число товаров, приходящих из Калгана в Маймачеи, он
обязан сверять с билетами, выдаваемыми иа оиые; но он вовсе сего
не делает, н китайцы, уплатившие ему за сие, привозят оных
более, нежели сколько показано в билетах. Спя же плата
заставляет его не свидетельствовать число и тех товаров, которые
отправляются из Маймачэна в Калган» [1, П-3, 1820—1857,
д. 2, л. 77—78].
Нарушая существующие ограничения ради увеличения
сбыта, китайские купцы тем не менее не могли полностью
удовлетворить потребности русского купечества, и особенно той его
части, которая была заинтересована в обмене промышленными
изделиями ,4.
Из-за ограниченного спроса с китайской стороны
значительная часть русских товаров обменивалась ниже установленной
стоимости либо оставалась у русских купцов. О стоимости
товарной массы, остававшейся у русской стороны после
окончания распродажи, можно судить по следующим данным: в
1820 г. осталось товаров на 3 517 026 руб., в 1821 г. — на
5 174507, в 1822 г.—на 4 387 158, в 1823 г.—на 4 093 671, в
1824 г. —на 5485 096, в 1825 г. — на 7 370 239, в 1826 г. — на
6328607, в 1827 г. — на 5215815, в 1828 г. — на 4787949, в
1829 г.—на 2 412 960, в 1830 г.—на 2 448 946 п в 1831 г.—па
6 134458 руб. ассигнациями [la, on. 505, д. 61, л. 82].
По словам П. Л. Шиллинга, занимавшегося изучением
русско-китайской торговли во время пребывания в Кяхте в 1830—
1831 гг., у русских купцов по окончании торгового сезона
оставалось около трети товаров, состоявших преимущественно из
шерстяных и пеньковых изделий, кож и пушнины [1, IV-6,
1830—1836, д. 1, л. 244}.
Пользуясь постоянным избытком товарной массы у русских,
китайские купцы по взаимному уговору взвинчивали цены на
свои товары либо променивали их в неполновесном виде
вопреки установленным обеими сторонами весовым стандартам15.
Как видно из коллективного письма 26 кяхтинских русских куп-
95

цов своему правительству в 1827 г., каждый цибик «торговых
квадратных» чаев, вымениваемых у китайцев, вместо
положенных 60 фунтов содержал от 50 до 59 фунтов; цибик
«неквадратных» — вместо 80 от 64 до 68 фунтов; цибик «цветочных
ящичных» — вместо 50 от 30 до 36 фунтов и т. д. [1, П-3, 1827,
д. 8, л. 1]16. При этом китайские купцы, торговавшие на спой
или чужой капитал, умело скрывали от русских партнеров
действительные цены, но которым они приобретали чай внутри
Китая. В отчете за 1851 г. генерал-губернатор Восточной
Сибири, касаясь кяхтннского торга, в частности, отмечал:
«Русским никогда не удается узнать, во что действительно
обходится китайцам приобретение чаев, каковы расходы на доставку
оных в Кяхту и пр., потому что китайцы храпят таковые
сведения в глубокой тайне и не смеют отступить от однажды
сделанного постановления в общем совете фуз или торговых
лавок» (1, П-3, 1839. д. 6, ч. II, л. 113].
К этому следует добавить, что расходы на приобретение и
перевозку чаев через Монголию в Кяхту китайские купцы с
лихвой компенсировали не только путем завышения цен, но и
за счет спекулятивных операций по продаже некоторых
дефицитных русских товаров, в частности зерна. «Вместо нужной
для продовольствия их пропорции, — сообщалось по этому
поводу в одной докладной записке русского пограничного
начальства в 1812 г.,—они выменивают в несколько раз больше —и
не мукою, а зерном, часть которого отправляют в хлебородные
места Мунгалип и разводят там значительное хлебопашество, а
другую — в Калган и в самый Пекин по известной дороговизне
там на хлеб» [I, П-3, 1806—1813, д. 6, л. 34]. Помимо
официального обмена своих товаров на хлебные продукты китайские
торговцы усиленно скупали зерно у жителей Кяхты частным"
путем, давая за пуд хлебных злаков 5 «кирпичей» обычного,
дешевого чая [1, П-3, 1806—1813, д. 6, л. 39].
О масштабах привоза китайских товаров в Маймачэн
можно судить по донесениям, которые посылала русская
пограничная администрация в Иркутск, откуда они пересылались в
Азиатский департамент. При всей неполноте и условности
сообщаемых сведений эти донесения дают представление о
динамике китайского экспорта через Кяхту. Так, в 1810 г. в
Маймачэн было доставлено китайских товаров на 2020 верблюдах и
1890 телегах-одноколках, в 1811 г. — на 1695 верблюдах и
1900 телегах, в 1812 г. — на 4688 верблюдах, 800 телегах и на
30 лошадях, в 1813 г. — на 2945 верблюдах и 1550 телегах, в
1814 г.— на 2855 верблюдах н 2670 телегах, в 1815 г.— на
4365 верблюдах н 3935 телегах, в 1816 г. — на 4505 верблюдах
и 3530 телегах, в 1817 г. — на 2500 верблюдах и 3350 телегах,
в 1818 г.— на 3450 верблюдах и 1420 телегах [см. 1, 1-13.
1807—1819, д. 2, л. 1—252]. В последующие годы размеры
привоза китайских товаров в Маймачэн значительно увеличились.
96
Так, в донесении от 1 января 1830 г. кяхтинский пограничный
комиссар П. А. Петухов сообщал о доставке в Маймачэн
китайских товаров в течение 1829 г. на 9670 верблюдах и 2705
телегах-одноколках, а в донесении от 15 марта 1830 г. — о привозе
в Маймачэн товаров китайских купцов в январе — марте на
7500 верблюдах и 1065 телегах [1, Ь13, 1818, д. 1, ч. 1, л. 293,
303].
Со времени начала завоза китайских товаров из Калгана в
Маймачэн в середине сентября до апреля следующего года,
когда заканчивался торговый сезон, слобода жила
напряженной деловой жизнью. В этот период, по данным кяхтинской
таможни на 1812 г., здесь собралось до 1000 человек, включая
постоянно живущих и приезжих. По свидетельству же
пограничного комиссара П. И. Чечулина, в период торгового сезона
в Маймачэне проживало до 2900 человек [I, П-3, 1806—1813,
д. 6, л. 33]. Ф. Ф. Вигсль, состоявший в посольской свите
Ю. А. Головкина до отъезда русского посла в Ургу, после
посещения Маймачэна в декабре 1805 г. так описывал его: «Он
построен правильным четвероугольником и весь обнесен пре-
высоким забором; разбит он как регулярный сад, и самые
улицы его могут почитаться узкими аллеями» [11, ч. 2, с. 178].
Более подробные сведения сообщает о китайской торговой
слободе А. П. Степанов, побывавший в ней зимой 1826 г.
«Лишь только выехал я из ворот Кяхты, — писал он, — как
очутился пред Маймачэном. Он окружен низенькою стеною, с
такими же башенками. Кровли домов не выше городской стены, в
некоторых только местах возвышаются пять или шесть
внутренних городских ворот, с остроконечными кровлями... Улицы
ровные, шириною не более 4 аршин... Все дома имеют
маленькие навесы на улицу, с решетками во все строение там, где нет
окон...
В Маймачене нет женщин, одни мужчины толпятся
беспрестанно на улице, группы мальчиков сидят у ворот» [19, с. 115].
П. Л. Шиллинг, неоднократно бывавший в Маймачэне во
время пребывания в Забайкалье в 1830—1831 гг., описывал его
следующим образом: «В 120 саженях от Кяхты на юг, на
левом берегу речки Кяхты лежи г китайская торговая слобода,
называемая Май-май-чэн, что значит торговый городок. Русские
купцы ошибочно превратили сие слово в Наймачип. Китайская
торговая слобода составляет небольшой четвероугольник,
палисадом обнесенный городок, в котором находятся три улицы с
севера на юг и одна поперечная с востока на* запад. Дом дзар-
гучея, храм и несколько купеческих домов построены в
настоящем вкусе китайской архитектуры; прочее строение состоит из
мазанок. В сей слободе находятся обширные магазейны для
складки чаев и других товаров, а мелочные вещи продаются в
жилых комнатах самих торгующих» [1, IV-6, 1830—1836,
д. 1, л. 225].
7 Зак. 282 97

Основным занятием жителей Маймачэиа была торговля. Ею
занимались преимущественно уроженцы нров. Шаиьси,
объединявшиеся иногда в компании. Доходы компаний подсчиты-
вались через каждые 3—4 года, после чего основной вкладчик
получал 3 или 4% годовых на вложенный капитал, а
оставшаяся часть прибыли делилась между остальными компаньонами
соответственно паю каждого. Число паев колебалось от 200 до
400, причем половина их принадлежала основному вкладчику.
Липа, принимавшие участие в создании компании, получали до
10 паев. За особые заслуги пайщиком мог стать и приказчик,
получавший от хозяина жалованье, но это случалось лишь
после длительной службы в течение 30 лет и более. Один русский
автор, касаясь организационной стороны деятельности
китайского купечества, в 1856 г. писал: «Китайцы торгуют с нами
компаниями, или, лучше сказать, фирмами, состоящими из
нескольких лиц... ныне их насчитывается более 150, из коих до 70
имеют собственные магазины в кяхтннском Маймачэне, а
прочие посылают свои чаи на комиссию водворившимся в
Маймачэне купцам или продают им же в Калгане» [17].
Чтобы произвести обмен, китайский купец обычно сам
отправлялся в Кяхту, где, сыскав подходящий ему товар в
пакгаузе или другом месте, отправлялся к его владельцу на дом и
за чашкой чаю договаривался о цене. Если цена устраивала обе
стороны, покупатель и продавец отправлялись на склад,
упаковывали отобранный товар, а затем оба отправлялись в Майма-
чэи, где русский купец, в свою очередь, выбирал нужный ему
товар. Если предложенная им цена устраивала продавца, он
оставлял в Маймачэне своего приказчика для перевозки
товара, а сам возвращался в Кяхту, чтобы сделать распоряжения
относительно сдачи и приема товаров. Если во время размена
китайский купец понижал установленную его собратьями цену,
его подвергали крупному денежному штрафу. Так, в феврале
1843 г., когда китайцы пытались бойкотировать русские товары
в связи с увеличением цеп на них, особенно сукна, которые по
сравнению с 1842 г. были лучше «по своей доброте и ширине»,
один из них, II 1и Ти-чуан, был оштрафован за снижение цены
на 20% при покупке у русских юфти [1, П-3, 1843, д. 10, л. 53}.
Большим влиянием среди жителей Маймачэна пользовались
старшины, избираемые из купцов на 2—3 года. Они наблюдали
за ходом торговых операций, решали с дзаргучеем наиболее
спорные дела, собирали денежные средства на устройство
праздников, ремонт культовых сооружений и другие
общественные нужды.
Контроль над купечеством и прочим населением китайской
торговой слободы осуществлял дзаргучей. Пользуясь широкими
полномочиями в решении торговых и судебных дел, этот
чиновник в целях личной наживы облагал купцов незаконными
поборами, вершил суд над теми, кто пытался жаловаться на его
98
действия вышестоящему начальству. В 1837 г. один из купцов
Маймачэна за подачу жалобы на дзаргучея Цпн Ляна был
приговорен чиновниками, прибывшими из Урги, к наказанию
кантон и высылке из слободы в свою провинцию [1, 1-13, 1818, д. 1,
ч. 1, л. 433—434]. После того как Цин Л ян, ссылаясь на
«болезненное состояние», добился разрешения вернуться в Пекин ранее
установленного для него срока, его место в марте 1838 г. занял
новый маньчжурский чиновник [I, 1-13, 1818, д. 1, ч. 1, л. 435],
который через год был снят с должности дзаргучея за
незаконные поборы. Под предлогом погашения чрезвычайных казенных
издержек этому чиновнику в течение года удалось собрать с
купцов огромное количество чая стоимостью "до 10 тыс. лян
серебром [la, on. 505, д. 71, л. -115].
Несмотря на поборы со стороны местных властей и
таможенных чиновников, китайские купцы с лихвой покрывали свои
убытки и расходы путем установления высоких промснных цен
на свои товары и низких — на русские. Предельная
организованность и единство действий китайских купцов, помноженные
па высокое искусство в коммерции, обеспечивали им
несомненные барыши в торговых операциях с русскими, которые,
соперничая друг с другом, часто понижали цены вопреки
постановлениям и рекомендациям общих купеческих собраний в Кяхте.
Получению китайскими купцами барышей способствовала и
практика прямого товарообмена, без использования денег,
создававшая серьезные затруднения в определении ценностных
пропорций различных товаров. Благодаря изобретательности в
ведении переговоров, а также жонглированию ценами и другим
комбинациям китайским купцам иногда удавалось покупать
русские товары за треть их стоимости. В записке, составленной в
184 I I. одним московским купцом, в частности, отмечалось, что
русское тонкое сукно продавалось в Пекине на серебро
дешевле, чем оно стоило самим русским купцам. «Из этого видно, —
подчеркивал автор записки, — что но сие время мы уже
китайцам платили за чай нашими товарами дороже, нежели оный
стоил на серебро» [1, 11-3, 1844, д. 2, л. 8].
За счет взвинчивания цен, обмана и спекуляции умножались
состояния как крупных купцов — оптовиков (уроженцев
пров. Шаньсн), так и мелких торговцев, являвшихся нередко
компаньонами более состоятельных коллег. О расширении
деятельности торгового капитала свидетельствовал и численный
рост торговых фирм, связанных с кяхтинской торговлей. Не
менее 20 таких новых фирм к середине XIX в* функционировало,
например, в торговой слободе Чаояицунь, расположенной за
городской стеной Калгана, внутри которой близ таможни
находились конторы и склады кяхтинских купцов старшего
поколения [1,1-5, 1823, д. 1, п. 89, л. 31.
Наряду с меновым торгом в районе Кяхты — Маймачэна и
некоторых других пограничных пунктах русско-китайская тор-
7* 99

говля велась также в Синыгзяне путем посылки караванов в
города Чугучак, Кульджу и Аксу. В эти три пункта приходили
караваны, посылаемые из Бухтармы, Семипалатинска и
Петропавловска. Первый значительный караван, снаряженный тар-
ским купцом Нерпиным, с товарами на 5 тыс. руб. посетил
Чугучак в 1809 г. (I, 11-3, 1842, д. 5, л. 11; 21, ф. 13, оп. 2, д. 154,
(1811 г.), л. 1]. Обменяв там свои товары, караван вернулся в
Бухтарму. В следующем году Нерпин отправил в Чугучак и
Кульджу новый караван, послав с ним товаров на 10 тыс. руб.
Примеру Нсриина вскоре последовали многие другие купцы, в
результате чего в 1811 г. стоимость товаров, отправленных
через Бухтарму, составила 150 тыс. руб. [1, П-3, 1842, д. 5, л. 11].
В ответ на посещения русскими караванами городов Синь-
цзяна китайские и местные купцы стали сами приезжать в Бух-
тарминскуго крепость за товарами, уплачивая за них серебром
в слитках.
В целях дальнейшего расширения торгового обмена через
Бухтарму (где уже в 1798 г. была учреждена таможенная
застава, а в 1803 г. — таможня) русские власти в 1811 г.
направили в Джунгарию переводчика Путинцова, поручив ему на
месте ознакомиться с условиями торговли и ее перспективами
[21, ф. 13, оп. 2, д. 154 (1811 г.) л. 24, 29]. На основе сведений,
собранных во время поездки в Кульджу, а также личных
впечатлений Путинцов составил и представил начальству записку, в
которой изложил свои выводы. В записке он, в частности,
отмечал, что торговля русскими товарами (сукнами и кожами)
ведется в городах Джунгарии от имени киргизских правителей
и чго она подвержена серьезным ограничениям со стороны
местных цинских властей, которые, зная о запрещении торювли
с русскими на западном участке границы и допуская ее в
интересах собственного фиска, всячески притесняли русских
купцов, диктовали им свои условия. Указывая на серьезный ущерб,
причиняемый этой торговле существующим запретом, Путипцов
в то же время отмечал: «Сие ограничение российской торговли
лишает и самый Китай многих выгод, ибо, без всякого
сомнения, привоз из России хороших товаров и нетайным образом
привлек бы сюда еще более купцов из окрестных торговых
городов» [8, с. 103].
В силу того что русская торговля в Джунгарии носила
полулегальный характер и во многом зависела от произвола
местного начальства, многие русские купцы после первых неудачных
опытов реализации своих товаров в Синьцзяне в дальнейшем
не посылали туда своих караванов. В результате торговля
через Бухтарму стала постепенно клониться к упадку 17 и к
началу 40-х годов XIX в. почти полностью прекратилась.
Более значительная торговля русских купцов с Синьцзяном
велась через Семипалатинск и Петропавловск, откуда почти
ежегодно отправлялись караваны в Кульджу и Чугучак. Това-
100
ры русских купцов доставлялись также и в Аксу. Первый
крупный караван из Семипалатинска с товарами на 110 306 руб.
отправился туда в июле 1811 г. [1, Н-3, 1811—1814, д. 4, л. 2}. Во
главе каравана, в котором более трети товаров (на 43 202 руб.)
принадлежало купцам из Ташкента, стояли сравнительно
мелкие купцы Миркурбан Ниязов (из Ташкента) и казанский
татарин Абдулгазы Гумиров, более 10 лет торговавший с
соседними азиатскими странами,8. В следующем году из
Семипалатинска в Аксу отправился другой караван с товарами на
321 045 руб. На этот раз вместе с Миркурбаном Ниязовым
поехал в Аксу губернский секретарь Бубеннов, который прибыл к
месту назначения в ноябре 1813 г. [1, П-3, 1811 —1814, д. 4, л. 8,
23; 6а, оп. 1, д. 101]. В том же году в Аксу отправился еще один
караван во главе с татарскими купцами Егором Васильевым
и Халитом Ампровым, которые вернулись в Семипалатинск в
1814 г. [1, П-3, 1811 — 1814, д. 4, л. 28].
Установление довольно регулярных торговых контактов с
некоторыми городами Синьцзяна способствовало возрождению
былых оживленных связей русского купечества с этим регионом
в период существования на его территории Джунгарского
ханства, захваченного цпнскими войсками в середине 50-х годов
XVIII в. Как видно из таможенных книг Семипалатинска,
объем торговли с Кульджей, Чугучаком и Аксу в течение 10 лет
(с 1803 г.) увеличился более чем вдвое, а в последующее
десятилетие почти утроился. Так, если в 1803 г. из Семипалатинска
было огнущено русских товаров на 69 606 руб. серебром, а в
1812 г.— на 112 547 руб., то в 1821 г. — на 141817 руб.
серебром [12, с. 13—14].
Русские караваны доставляли в города Синьцзяна кожи,
сукна и меха (лисьи лапы), чугунную, медную и железную
посуду (ковши, кастрюли с ручками, таганы), ящики и сундуки,
окованные белой жестью, мотыги, зеркала, мелкие бытовые и
хозяйственные предметы. Эти товары обменивались на
шелковые и бумажные ткани (бязи и дабу), а также на небольшое
количество байхового (черного) или зеленого чая — в
стеклянных банках или деревянных ящиках, обтянутых шелком или
оплетенных камышом.
Первоначально право торговли с русскими караванами, как
и с другими караванами, приходившими в Синьцзян из
Казахстана и Средней Азии, принадлежало исключительно местным
цннским властям. Они забирали в казну все*товары, предлагая
взамен либо бумажные ткани, получаемые с'податного
населения Кашгарии, либо шелковые, выработанные на шелкоткацких
казенных мануфактурах в Ханчжоу, Сучжоу и Нанкине. С
течением времени по мере усиления позиций китайского
купечества в -том регионе цинские власти, продолжая сохранять свое
преимущественное право и контроль в отношении торговли с
караванами, приходящими из Казахстана и Средней Азии, ста-
101

ли допускать к участию в ней китайских купцов, причем на
первых порах им разрешалось обменивать лишь небольшое
количество привезенных товаров. В связи с тем что щшские
чиновники при размене стремились забрать себе наилучшие
товары н по самой низкой цене, приезжие купцы вынуждены
были прибегать к различным уловкам. Чтобы не остаться в
накладе, они зарывали в землю небольшие партии своих лучших
товаров для последующей продажи их частным лицам. 13
середине 30-х годов XIX в. в Снньцзяне цинские власти сочли
целесообразным разрешить китайским купцам свободно (без
участия казны) торговать с караванами, приходящими в Чугучак.
В середине 40-х годов подобное же право было предоставлено
купцам, торгующим в Кульдже, с обязательством уплаты ими
пошлины с приобретенных путем обмена товаров [3, с. 12].
Некоторые уступки, сделанные китайскому купечеству в
Синьцзяне, не отразились, однако, на условиях торговли
русских караванов, над которой по-прежнему довлел тяжелый груз
полицейского надзора и неограниченного произвола со стороны
местных властей. При первом появлении каравана на границе
цинские чиновники из пограничной стражи придирчиво
осматривали людей и товары, составляли подробную опись и лишь
с разрешения вышестоящего начальства, которому отсылалась
опись, позволяли следовать по указанному ими маршруту. По
прибытии на место товары складывались в таможне или
караван-сарае, а людей размещали в особом помещении, которое
охраняли усиленные отряды полицейской стражи [1, 1-5, 1840—
1850, д. 2, п. 32, ч. 1, л. 395]. По свидетельству одного купца,
ездившего с русскими товарами из Семипалатинска в Кашгар
в 1807 г., его караван но прибытии в Малую Кульджу
немедленно окружили два пикета (по 30 человек в каждом) [10,
с. 340]. После выгрузки товаров в караван-сарае купцы и
работники были отправлены в особый лагерь близ реки, гдо они
и жили в течение всего торгового сезона. Об ограничениях,
установленных в Синьцзяне для приезжающих купцов,
рассказывает и II. И. Любимов, посетивший Чугучак и Кульджу в
мае—ноябре 1845 г.. «Все торговцы по прибытии в Чугучак,—
писал он, — размещаются на небольшом дворе, обнесенном
глиняного стеною и совершенно открытом... товары же
складываются в китайскую таможню, в находящиеся там особые кладовые.
Днем торговцы пользуются некоторою свободою, т. е. могут
выходить на степную сторону, иметь сношения с приходящими
к ним китайскими купцами... но в китайский город и к самим
китайским купцам, с которыми производят меновую торговлю,
не могут ходить иначе, как с разрешения начальства и в
сопровождении таможенного служителя. Вечером всех запирают в
вышеозначенном дворе, где кроме людей помещается также и
весь караванный скот: целые сотни верблюдов, лошадей,
баранов и т. п.» f3, с. 9].
102
Указывая на широкие возможности развития русской
торговли в Синьцзяне, и в частности в Кашгарин, где существовал
повышенный спрос на русские мануфактурные изделия
(особенно бумажные ткани), Н. И. Любимов в то же время отмечал:
«При теперешнем положении все зависит от снисхождения
китайских местных властей — от произвола их; ничего нет
определенного и законного; таможенный китайский чиновник,
который сегодня принимает купца с благосклонностью и ласково,
завтра же, по личным каким-нибудь видам, без всяких
законных причин, может заковать его в колодки и даже высечь
плетьми, чему и бывали примеры» (3, с. 10].
Неблагоприятные условия для русской торговли в
Синьцзяне были одной из главных причин ее замедленного роста в 20—
30-е годы XIX в. Об этом можно судить, например, по общему
отпуску товаров из Семипалатинска в Китай, Коканд и
киргизские степи. Так, в 1826—1830 гг. среднегодовая стоимость этих
товаров была равна 504 307 руб. 30 коп., а в 1831—1835 гг.—
584 622 руб. 70 коп. [1, П-3, 1844, д. 5, л. 189—190]. Лишь в
последующие годы в русском экспорте в указанные районы
наметился заметный рост, ознаменовавшийся при этом
увеличением в нем доли промышленных товаров мануфактурного
производства — бумажных тканей и металлических изделий.
В 1836—1840 гг. среднегодовой отпуск русских товаров в
Китай, Коканд и киргизские степи уже оценивался в 950 214 руб.
12 коп. П> П-3, 1844, д. 5, л. 197—198]. Что же касается
китайских товаров, то среднегодовой привоз их в Семипалатинск в
разные годы определялся разными суммами (ассигнациями): в
1826—1830 гг.— 768 180 руб., в 1831 —1835 гг. — несколько
большей суммой, а в 1836—1840 гг. — лишь 659 732 руб. {\,
11-3, 1844, д. 5, л. 191 — 192, 194—195, 199—200]. Снижение
китайского экспорта из Синьцзяна объяснялось, по-видимому,
тем, что цинские власти, допустив китайских купцов к
внешнеторговым операциям, обязали их платить высокую пошлину —
в размере 8% стоимости товаров, вымененных у русских и
других иноземных торговцев.
Приобретая русские промышленные изделия, китайские
купцы с течением времени все чаще стали расплачиваться чаем.
Как явствует из таможенных книг Семипалатинска, в 1837 г.
сюда было доставлено 936 пудов 8 фунтов чая, в 1838 г.—
1062 пуда 49 фунтов, в 1839 г.— 1722 пуда 41 фунт, а в
1840 г.— 2304 пуда 16 фунтов чая (1, II-S, 1844, д. 5, л. 199—
200]. В результате доля этого продукта по стоимости в
китайском экспорте'в 1840 г. составила более 7з-
Из-за неблагоприятных условий в Синьцзяне для
приезжающего купечества объем русской караванной торговли с Чугуча-
ком, Кульджой и Аксу оставался незначительным вплоть до
середины XIX в.
Кроме России китайские купцы вели оживленную торговлю
103

с Кореей, Вьетнамом, Лаосом, Бирмой и Индией (через Тибет
н Синьцзян).
Обмен товарами с Кореей, формально признававшей
сюзеренитет Китая, осуществлялся на границе через города Фэнхуан
(таможенная застава Чжунцзян 19) на р. Ялу, Хуэйнин и Хунь-
чунь (таможенная застава Цинюань) на р. Тумэнь [32, цз. 185,
с. 2а]. Во всех трех пунктах объем торговли лимитировался
соответствующими постановлениями цинского правительства, за
исполнением которых наблюдали местные власти Маньчжурии.
В Чжунцзяне, где обмен товарами официально разрешался два
раза в году (весной и осенью), солдаты пограничной стражи и
служащие казенных почтовых станций в 1800 г. за 7 514
кусков бумажных тканей выменяли у корейцев (в соответствии с
установленной нормой) 200 волов, 15 800 цзиней морской
капусты, 2200 цзиней трепангов, 108 тыс. листов бумаги, 499
кусков бумажных тканей, 200 железных лемехов к плугам и
299 кулей соли [28, с. 4а]. В Хуэйнине торговля официально
производилась один раз в году, и китайская сторона согласно
установленному лимиту помимо соли получала от корейской
стороны 114 волов и 2600 железных лемехов. В Цинюане, где
торговля открывалась дважды в год, официальный обмен
регламентировался 50 волами, 48 лемехами и 55 железными
котлами. Сюда через Хуньчунь китайские купцы доставляли оленьи
рога, кожи, медь, курительные трубки, лошадей, мулов, ослов,
собак, которые на крупных базарах, устраиваемых один раз в
год, обменивались на плетеные корзины, кухонную посуду,
бумагу, меха, рис, говядину, свинину.
Торговля с Бирмой, Лаосом и Вьетнамом также носила
меновой характер. Заметная доля китайского экспорта состояла
из ремесленных изделий, главным образом тканей. Наиболее
значительные торговые связи существовали с Бирмой, куда
китайские купцы отправляли большие партии своих товаров с
караванами. После месячного перехода эти караваны
останавливались в местечке, расположенном в 12 милях от
бирманской столицы — Авы. Из Бирмы китайские караваны
привозили хлопок, слоновую кость, драгоценные камни и другие
товары 20.
Активную деятельность проявляли китайские купцы и в
области морской торговли, которая велась главным образом через
Нинбо, Сямынь и Гуанчжоу. В Японию китайские суда
доставляли шелковые и бумажные ткани, фарфор, сахар и другие
товары, которые обменивались там на медь, лаковые изделия,
соленую рыбу и морские водоросли 2!. Торговля с Японией
строго лимитировалась пинскими властями. Из 13 судов,
допускаемых ежегодно к этой торговле, 7 судов предназначались для
закупки меди, необходимой для чеканки монеты, и 6 судов —
для привоза купеческих товаров [см. 30].
Значительная морская торговля велась со странами Юго-Во-
104
сточной Азии, куда вывозились изделия из фарфора и фаянса,
бумага, дешевые хлопчатобумажные ткани, шелк-сырец, чай,
различные безделушки. Только в торговле с Сиамом, где
проживало значительное число китайских переселенцев, ежегодно
в торговых операциях было занято с обеих сторон от 70 до .
100 джонок [44, с. 38].
Деловая активность китайского купечества в странах Юго-
Восточной Азии объяснялась не только традиционными
торговыми связями Китая с этим регионом, но и возрастающим
влиянием в нем китайской эмиграции. По данным Д. Кроуферда, в
Бангкоке в 20-х годах XIX в. проживало более 30 тыс.
китайцев, составлявших примерно половину всего населения
сиамской столицы. В Пенанге, по переписи 1815 г., насчитывалось
39 тыс. жителей, в том яисле 8595 китайцев, выходцев из
провинций Гуандун и особенно Фуцзянь (фуцзяньцы составляли
75% всего китайского населения), подавляющая часть которых
(5/б) не была зарегистрирована в браке. В Сайгоне проживало
примерно 3—5 тыс. китайцев [37, т. 2, с. 221; т. 1, с. 29—
30; с. 330].
Довольно прочные позиции занимала китайская эмиграция
на островах Индонезийского архипелага, где почти в каждом
портовом городе существовали большие китайские колонии.
В начале XIX в. состоятельные китайцы держали под своим
контролем многие яванские деревни, взятые в аренду у
голландской Ост-Индской компании. Ощутимой была активность
эмиграции и в Сиаме. Пользуясь равными правами с коренным
населением, китайские купцы держали в своих руках важные
отрасли внутренней и внешней торговли, вкладывали капиталы
в развитие местной промышленности и в судостроение,
используя дешевый труд соотечественников-переселенцев22. В
Северном Вьетнаме (Тонкине) примерно 20—30 тыс. китайцев
занимались добычей железной руды, серебра и золота [37, т. 2,
с. 254, 259]. Используя традиционные экономические связи и
возрастающее влияние китайской общины, представители
частного капитала сосредоточивали в своих руках огромные массы
товарной продукции.
В 30-х годах заметно усилились связи с Сингапуром, став-
- шим одним из важных центров китайской иммиграции. В 1830 г.
этот порт посетило 9 китайских джонок, а в 1831 г.— 18.
Торговля с Сингапуром в последующие годы получила столь
широкое развитие, что по своему объему она превзошла торговлю
с Батавией [44, с. 39]. *
Перемещение грузопотоков в торговле Китая со странами
Юго-Восточной Азии объяснялось не только увеличением
китайских переселенцев в том или ином регионе, но и политикой
европейских колониальных держав, стремившихся всячески
ограничить деятельность китайского купечества. Так, из-за
огромных пошлин и различных ограничений, установленных испан-
105
\

скими властями па Филиппинах, торговля китайских купцов с
этим регионом резко сократилась и пришла в упадок23.
В конце XVIII — первой трети XIX в. значительное развитие
получила торговля с западноевропейскими странами и США.
Эта торговля осуществлялась в основном через Гуанчжоу и
велась главным образом через купеческую корпорацию «Гун-
хан» 24, которая пользовалась монопольным правом торговли с
иностранцами. С 1795 по 1833 г. товарооборот с
западноевропейскими странами и США значительно увеличился, превысив
прежний уровень на 63% [13, с. 28]. С развитием торговли
других стран, особенно США, удельный вес Англии во
внешнеторговом товарообороте Китая несколько снизился, составив в
1830—1833 гг. 76,5%. Соответственно этому доля Англии в
китайском экспорте снизилась до 79,8%, а в экспорте — до 74%
[13, с. 28—291.
Основным партнером китайских купцов в Гуанчжоу
являлась английская Ост-Индская компания, которая до 1834 г.
пользовалась правом монопольной торговли с Китаем. В 1795—
1796 гг. на ее долю приходилось 58% всего английского
товарооборота в Китае [50, с. 144]. Значительную роль играли
также английские и индийские купцы, занимавшиеся торговыми
операциями в Гуанчжоу с разрешения Ост-Индской компании.
Их суда курсировали между Индией и Китаем. Доля этих
купцов в английском товарообороте в 1795—1796 гг. равнялась
33% [50, с. 144]. Третью группу английских купцов составляли
лица, состоявшие на службе Ост-Индской компании (капитаны
судов, суперкарги и другие служащие). Они занимались
торговлей на собственные капиталы либо выступали агентами
частных фирм, находившихся в Англии или Индии. В общем
английском товарообороте па долю этих купцов в 1795—1796 гг.
приходилось 8% (50, с. 144].
Английские купцы ввозили главным образом шерстяные
ткани, индийский хлопок, металлы (свинец, олово, медь) и
небольшое количество металлических изделий (ножи, часы и другие
предметы). В общей стоимости англо-индийского импорта в
Гуанчжоу доля этих товаров составляла примерно 70—80%.
Важнейшим среди них был хлопок. С 1796 по 1833 г. его ввоз
увеличился в 2,7 раза, достигнув 442 тыс. пикулей [42, с. 39]. За
гот же период доля этого товара в общей стоимости
английского импорта в Гуанчжоу возросла с 34,8 до 58% [13, с. 31].
Важнейшей статьей английского вывоза являлся чай.
Мощный толчок развитию этой отрасли торговли был дай еще в
1784 г., когда английское правительство значительно снизило
ввозные пошлины на чай (со 119 до 12,5%)- Это снижение было
предпринято в целях пресечения контрабандной торговли этим
продуктом в Англии, а также в интересах конкурентной
борьбы с другими странами Европейского континента. Уже в 1785 г.
вывоз чая на английских судах из Гуанчжоу составил
106
10,5 млн. ф. (против 4 млн. в 1783 г.), а в 1794 г. — 20,7 млн. ф.
Вместе с тем вывоз чая другими европейскими державами
резко сократился: с 19 млн. ф. в 1784 г. до 3 млн. в 1791 г. [50,
с. 150]. К концу 30-х годов XIX в. количество чая, вывозимого
англичанами, почти удвоилось, достигнув 40,2 млн. ф. [35, т. 8,
1840, № 8, с. 192]. В 1830—1833 гг. чай составлял более 90%
всего вывоза Ост-Индской компании [13, с. 33] и приносил ей
значительные барыши. По подсчетам, произведенным
комиссией при английской палате общин, доходы Ост-Индской
компании составляли примерно от 1 млн. до 1,5 млн. ф. ст. в год. Что
касается английского правительства, то оно ежегодно получало
от взимания пошлин до 3,3 "млн. ф. ст., что составляло
примерно '/ю иесх доходов Англии [43, с. 3].
Постоянно возраставший спрос на китайский чай в
Западной Европе (Англии и Голландии), а также в России
способствовал увеличению его производства в Китае. Об этом
свидетельствовал, в частности, рост чайных плантаций. Глава
Российской духовной миссии в Пекине П. А. Тугаринов 8 марта
1844 г. писал по этому поводу в Азиатский департамент:
«Чайные плантации с каждым годом умножаются и... в последнее
десятилетие, к чрезвычайной пользе китайских купцов,
закупающих чай, несмотря на увеличивающееся требование его,
цены на него на месте упали против прежних годов почти
вполовину. Местные жители приписывают этот упадок... умножению
плантаций и... оскудению серебра вследствие огромного
вывоза его за опиум» [1, 1-5, 1840—1850, д. 2, п. 34, ч. 1, л. 303—
304].
Кроме чая английские купцы вывозили шелк-сырец,
хлопчатобумажные ткани, фарфор, сахар, ревень и другие товары.
Наиболее важную роль среди этих товаров играл шелк-сырец,
вывоз которого с 1800 по 1833 г. увеличился в 7 раз 113, с. 34].
Видное место занимали также бумажные ткани, вывоз которых
до 1830 г. значительно превышал ввоз аналогичных тканей из
Англии.
Значительную активность в торговле с Китаем проявляли
также американские купцы. За период с 1795—1799 по 1830—
1833 гг. доля США в китайском импорте в среднем
увеличилась с 6,3 до 19,2%. а в экспорте за тот же период — с 6 до
24,7% [13, с. 28—29]. Американские купцы ввозили меха,
английские шерстяные ткани, сандаловое дерево^ женьшень.
Покупая за бесценок у индейцев и жителей Океании меха,
женьшень, сандаловое дерево, американцы с большой выгодой
продавали их в Гуанчжоу. Особенно прибыльной была торговля
трепангами, основная масса которых добывалась в районе
о-вов Фиджи. Крупные барыши получали американские купцы
и от продажи английских низкосортных тканей, которые
выдавались ими в Гуанчжоу как высокосортные путем наклейки
соответствующих этикеток. Первоначально ввоз английских тка-
107

ней, особенно сукон, был довольно значительным. Так, если в
1818 г. американцами было ввезено сукон на 26 727 ф. ст., то в
следующем году —на 151270 ф. ст. [9, с. ПО]. В 30-х годах
XIX в. ввоз тканей английского производства заметно
сократился. Если в 1833—1834 гг. на американских судах было
доставлено в Гуанчжоу 143 тыс. кусков, то в 1837—1838 гг.—
лишь 1600 кусков тканей [43, с. 186]. В течение 10 лет
(1825/1826—1836/1837) на долю Англии приходилось 67%
всего ввоза сукон, США — 25,25, Голландии — 3,5 и Франции —
3% [40, с. 5].
Основной статьей американского вывоза являлся чай,
значительная часть которого доставлялась в страны Европейского
континента. Из 9900 тыс. ф. чая, вывезенного на американских
судах в 1832 г., около 1280 тыс. ф. было доставлено в Гамбург
[35, т. 7, 1839, № 7, с. 160]. В 1837—1838 гг. вывоз чая
американскими купцами составлял более 15 млн. ф. [35, т. 8, 1840,
№ 8, с. 19Ц.
Рост торговли с западноевропейскими странами и особенно
с США объяснялся в известной степени активным участием в
ней китайских купцов, не являвшихся членами корпорации
«Гунхан». Предоставляя займы членам «Гунхана» и нередко
заключая от их имени сделки, эти купцы продавали
иностранцам чай, шелковые и бумажные ткани, изделия из фарфора,
лака и слоновой кости, приобретая на вырученные деньги
хлопок, английские ткани и другие товары.
Стремясь сохранить контроль над иностранцами через
группу привилегированных купцов — монополистов «Гунхана»,
местные цинские власти всячески препятствовали развитию частной
торговли, причем шли на самые крайние меры. Так, в 1817 г. в
Гуанчжоу было закрыто более 200 магазинов, занимавшихся
продажей товаров иностранцам [43, с. 55].
Существование частного торга вызывало беспокойство и у
Ост-Индской компании, которая не могла смириться с тем, что
ее конкуренты — частные лица — покупали товары (в том
числе чай) по более низким ценам, чем ее агенты. Чтобы пресечь
частный торг, Ост-Индская компания в марте 1828 г.
договорилась с частью купцов «Гунхана» о том, что если кто-либо из
членов этой корпорации станет прямо или косвенно
содействовать полулегальному торгу, то потеряет право на получение
какого-либо вознаграждения за свой чай, законтрактованный
Ост-Индской компанией. После этого представители компании
обратились к местному китайскому начальству с просьбой
высказать свое отношение к частному торгу, который, по их
мнению, существенным образом изменял установившийся порядок
торговли в Гуанчжоу. Узнав об этом, американские купцы, в
свою очередь, обратились к местному начальству с петицией, в
которой пытались обосновать необходимость сохранения
частного торга отсутствием достаточных капиталов у купцов «Гун-
108
хана». В июле 1828 г. местные власти опубликовали
постановление относительно торговли владельцев частных магазинов.
В нем было подтверждено монопольное право купцов
«Гунхана» на торговлю импортным ассортиментом товаров. Согласно
постановлению разрешалось вывозить товары 24 видов, в том
числе чай, шелк-сырец, нанку. Среди 53 товаров, разрешенных
купцам «Гунхана» к ввозу, были указаны шерстяные и
бумажные ткани, хлопок, меха и т. д. Что касается представителей
частного капитала—владельцев магазинов, то за ними было
сохранено право продажи иностранцам изделий из шелка и
покупки бумажных тканей [43, с. 56]. Столь компромиссный
характер постановления свидетельствовал о возросшей активности
частного капитала в области внешней торговли.
К середине 30-х годов положение владельцев частных
магазинов, занимавшихся торговлей с иностранцами, еще более
укрепилось. Когда в конце 1834 г. купцы «Гунхана» попытались
распространить монополию на товары этих частных торговцев,
они встретили решительное сопротивление. Объединившись с
хозяевами мастерских и мануфактур, частные китайские
торговцы сумели добиться от властей сохранения за ними права
торговли геми товарами, которыми они раньше торговали с
иностранцами.
Развитие торговли с западноевропейскими странами и США
в первой трети XIX в. также характеризовалось
последовательным укреплением позиций частного иностранного капитала,
и в первую очередь той части английских купцов, которая
занималась торговлей между Индией и Китаем. В 1825/26
финансовом году купцами, торговавшими на собственный капитал,
было ввезено в Гуанчжоу товаров на 15,7 млн. исп. долл. при
общей стоимости английского ввоза 21,2 млн. исп. долл. Что
касается вывоза, то и здесь доля этих купцов оказалась весьма
значительной: 12,6 млн. исп. долл. из 21,1 млн. [43, с. 175].
Иначе говоря, более половины всего товарооборота в этом году
приходилось на долю частных лиц. С 1817 по 1833 г., за
исключением двух лет, ввоз товаров купцами, торговавшими
между Индией и Китаем, ежегодно в среднем составлял около
3/4 всего английского импорта в Гуанчжоу [43, с. 15].
После отмены монополии Ост-Индской компании в 1833 г.
деятельность частного капитала еще более расширилась. Хотя
значительный приток в Гуанчжоу товаров частных лиц в
первые годы привел к понижению продажных *и повышению
закупочных цен, объем английской торговли значительно
увеличился. Уже в 1834 г. чая было вывезено на 40% больше, чем в
предшествующем году [43, с. 186]. Об активизации частного
капитала свидетельствует и численный рост торговых фирм в
Гуанчжоу: если в 1833 г. их было 66, то в 1837 г. 156 [43,
с. 185]. Самой крупной из них была фирма В. Джардина,
компаньоном которого с начала 30-х годов стал Д. Мэтисон. В ру-
10*

ках этой фирмы находилось около трети всей английской
торговли в Гуанчжоу. Не менее 75 судов обслуживало эту фирму
в каждый торговый сезон [49, с. 26]. Другой крупной
английской фирмой была фирма Дента, которая являлась главным
конкурентом фирмы Джардина и Мэгисона.
Укрепление позиций иностранного частного капитала было
тесно связано с ввозом опиума. Этот наркотик стал известен в
Китае еще при династии Тан и в течение долгого времени
использовался главным образом в медицине. Как медицинский
препарат опиум входил в число товаров, разрешенных к ввозу,
и наравне с прочими товарами, ввозимыми в Китай,
облагался пошлиной. К моменту первого императорского указа в
1729 г. относительно запрещения продажи и курения опиума
ввоз этого наркотика в Гуанчжоу был незначительным и
составлял не более 200 ящиков в год. После того как
Ост-Индская компания получила монопольное право на производство и
торговлю опиумом в Бснгални, его импорт в Китай
значительно увеличился, достигнув в 1790 г. 4 тыс. ящиков. Опасаясь
распространения курения опиума среди населения, цинские
власти в 1796 г. вновь запретили торговлю этим наркотиком, а
в 1800 г. издали распоряжение о запрещении ввоза опиума и
выращивании его в южных провинциях Китая. Несмотря на
это, импорт опиума продолжал расти. С 1800 по 1820 г. ввоз
его составил в среднем 4,5 тыс. ящиков в год [48, с. 173—176].
Импорт опиума сопровождался не только сокращением
ввоза серебра, на которое раньше закупались китайские товары,
но и значительным вывозом этого драгоценного металла из
Китая. С 1806 по 1809 г. только англичанами было вывезено из
Гуанчжоу около 7 млн. долл. серебром в слитках и звонкой
монете [43, с. 10]. Распространение контрабандной торговли
опиумом и утечка серебра за границу вызывали беспокойство
цинских властей. Обязав купцов «Гунхана» внимательнее
контролировать суда, допускаемые к торговле в Гуанчжоу, цинские
власти в то же время приняли ряд мер против местных
контрабандистов, покупавших этот наркотик у иностранных купцов.
Опасаясь осложнений с китайскими властями из-за опиума,
Ост-Индская компания еще в 1816 г. формально запретила
своим агентам ввозить этот товар в Гуанчжоу. Вместе с тем она
распорядилась не выдавать лицензий на торговлю с Китаем тем
купцам, которые везли туда чужой опиум, произведенный в
индийских княжествах. Чтобы сохранить за собой прибыли,
получаемые от контрабандной торговли, Ост-Индская
компания в последующие годы значительно увеличила производство
опиума в своих владениях. По свидетельству Кеннеди,
служившего в Бенаресе в течение ряда лет агентом по доставке этого
наркотика, площадь под плантациями опийного мака только в
одном округе Сару с 1821 по 1829 г. увеличилась в 2 раза,
составив более 40 тыс. бигхов земли (35, т. 5, 1836, № 10, с. 473].
по
Продажа опиума частным лицам приносила Ост-Индской
компании огромные барыши. Так, если один ящик опиума
высшего сорта в 1813 г. обходился компании в 237 рупий, то
стоимость его при продаже в Калькутте оценивалась в 2428 рупий
(включая налог, взимаемый английскими властями) [47, т. 3,
с. 339]. Прибыли, получаемые компанией от продажи опиума
частным лицам, составляли около 2/з всех ее доходов. Что
касается английской колониальной администрации, то она в
1829 г. получала в виде налогов с опиума более 1 млн. ф. ст.,
что составляло примерно Vio всех ее доходов [53, с. 54].
Особенно крупные барыши получали английские купцы,
занимавшиеся ввозом этого наркотика в Гуанчжоу. В отдельные
годы они получали прибыль в размере 1000 долл. за каждый
ящик. Англичанин Тэйлор, бывший одно время партнером Мэ-
тисона по сбыту опиума, Ъ 1818 г. с большим утовлетворением
отмечал в частном письме: «Опиум—это то же, что золото.
Я могу продать его в любое время». В. Джардин, советуя
своему приятелю из Эссекса вкладывать капиталы в этот грязный
торг, в 1830 г. писал, что эта торговля, но его убеждению,
является самой надежной и наиболее достойной для джентльмена
спекуляцией [43, с. 118].
Кроме англичан широкое участие в опиумной торговле
принимали португальцы 25 и американцы. Американские купцы
сначала ввозили опиум из Турции и Персии, затем с 1821 г. (с
разрешения Ост-Индской компании) стали импортировать его
в Гуанчжоу из Индии. В 1818 г. только одной фирмой Перкин-
са было ввезено сюда 1350 ящиков, что явилось своеобразным
рекордом для иностранных фирм, занимавшихся
контрабандным торгом [55].
После того как китайские власти в 1820 г. потребовали
удаления из Гуанчжоу иностранных судов, занимавшихся
торговлей опиумом, иностранцы, связанные с этим незаконным
торгом, избрали своей основной базой о-в Линднн (Линдинян),
расположенный у входа в устье Сицзян. Здесь из старых
судов были устроены плавучие склады для хранения опиума,
привозимого из Индии и других мест. С этих складов получали
наркотик не только мелкие контрабандисты, но и владельцы
частных лавок, занимавшиеся продажей иностранных товаров 26.
В 20-х годах ввоз опиума увеличился до 10 тыс. ящиков в
год, а в 30-х — до 40 тыс. [38, с. 50]. В 1832 г. на долю этого
наркотика приходилось около 2/3 всего английского ввоза.
Столь значительное увеличение объема опиумной торговли
объяснялось не только ростом производства этого наркотика в
Индии и ускоренной доставкой его в Гуанчжоу на быстроходных
судах — клиперах, но и расширением продажи опиума на
китайском побережье. После того как китайским сторожевым
судам удалось к 1828 г. рассеять основные группы местных
контрабандистов, приезжавших за опиумом на Линдинян, иност-
111

ранные купцы стали сами посылать эту отраву к китайскому
берегу, используя для этой цели быстроходные, хорошо
вооруженные клипера. Первая попытка открыть торговлю опиумом в
китайских портах, расположенных севернее Гуанчжоу, была
предпринята еще в 1823 г., когда Мэтисон отправил испанское
судно «Сан-Себастьян» с этим товаром под Сямэнь. В 1833 г.
с аналогичным грузом им была отправлена шхуна «Сильф»,
которая побывала в Шанхае и Тяньцзине.
Значительное увеличение ввоза опиума коренным образом
изменило характер внешней торговли Китая через Гуанчжоу.
Если до 1833 г. внешнеторговый баланс, как правило, был
активным 27, то после отмены монополии Ост-Индской компании
он стал пассивным. В 1836 г. стоимость опиума, оцениваемого в
80 млн. долл., превышала на 1 млн. общую стоимость чая и
шелка, являвшихся основными статьями китайского экспорта
[43, с. 142].
Ввоз опиума сопровождался возрастающей утечкой серебра
за границу. Только за 1829—1840 гг. из Гуанчжоу было
вывезено 56 млн. долл., в то время как ввоз за этот период
составил лишь 7,3 млн. долл.28. Сдавая часть серебра в казну Ост-
Индской компании за векселя, оформленные на Лондон и
другие города, частные купцы вывозили другую часть серебра в
Индию для закупок новых партий опиума.
Утечка серебра за границу привела к вздорожанию этого
металла, являвшегося основной расчетной единицей в
государственной экономике Китая. Повышение курса серебра, в свою
очередь, повлекло за собой повышение цен на предметы первой
необходимости, что привело к дальнейшему ухудшению
положения трудящихся масс города и деревни.
Ввоз опиума способствовал распространению опиекуренйя,
что не только подрывало здоровье широких слоев населения, но
и калечило души тех, кто, однажды выкурив трубку с опием,
становился рабом этого зелья. Вместе с тем широкая кампания,
развернутая цинскими властями в масштабе всей страны
против производства 29, продажи и курения опиума в конце 30-х
годов, не давала желаемого эффекта30. Продолжающийся ввоз
этого наркотика контрабандным путем побудил цинское
правительство к более решительным мерам в отношении нелегальной
иностранной торговли, что в конце концов привело к
вооруженному столкновению феодального Китая с капиталистической
Англией в 1839—1842 гг.
Как показывают приведенные материалы, внешняя
торговля Китая с 90-х годов XVIII до 40-х годов XIX в. развивалась
в неблагоприятных условиях консервативной политики цинско-
го двора и усиливающейся торговой экспансии Англии, США и
других государств, стремившихся любыми средствами открыть
для своих товаров китайский рынок.
Политика внешней изоляции, подкрепленная курсом цин-
112
ского правительства на преимущественное развитие сельского
хозяйства, а также строгая регламентация торговли с другими
странами сковывали торгово-предпринимательскую
деятельность китайского купечества и серьезно препятствовали
расширению его внешнеторговых связей. Это усугублялось
существованием феодальной системы откупов, предоставлявшей право
монопольной торговли лишь узкому кругу лиц, тесно
связанных с цинским правительством и находящихся под его жестким
контролем. Из-за сравнительно низкого уровня развития
товарно-денежного хозяйства страны внешняя торговля, как
сухопутная, так и морская, велась преимущественно примитивным
путем — на основе взаимного обмена товарами. Основную массу
последних в китайском экспорте составляли продукты
сельского хозяйства, и лишь небольшую долю в нем занимали
промышленные изделия, изготовленные сельскими и чаще городскими
ремесленниками, работавшими на дому либо на частных
мануфактурах- Наиболее высокий процент ремесленных изделий был
характерен для китайского экспорта в страны Юго-Восточной
Азии, с которыми в конце XVII в. были восстановлены
традиционные торговые связи.
Из-за различных ограничений, установленных пинским
двором, внешняя торговля Китая развивалась медленными
темпами. Носителями внешнеторговой активности чаще всего
выступали представители купечества, не связанного с пинским
двором. В начале XIX в. их позиции заметно укрепились и они
стали играть важную роль во внешнеторговых операциях как в
Гуанчжоу, так и в Кяхте и Синьцзяне. О. Осман, торговый
эксперт при французском посольстве Лагрене, побывавший в
Китае в 1844—1845 гг., основываясь на мнении компетентных
лиц, отмечал, что на долю крупных купцов, не пользующихся
торговыми привилегиями от пинского двора, «приходится
различных торговых дел в 2 раза больше, чем на членов „Гунха-
на"» [45, с. 49].
Повышенную деловую активность проявляли представители
частного капитала и в странах Юго-Восточной Азии, где они
пользовались широкой поадержкой китайской эмиграции.
Усиление роли купеческого капитала во внешнеторювых
операциях Китая свидетельствовало о росте новых тенденций в
экономическом развитии страны, характеризовавших собой
начавшееся разложение феодальной системы.
В конце XVIII — первой трети XIX в. окрепли
внешнеторговые связи цинского Китая с молодыми капиталистическими
странами — Англией, Францией и США. Желая добиться для
своих подданных торговых преимуществ и некоторого
послабления режима, установленного для иностранцев в Гуанчжоу3I,
правительства этих стран неоднократно посылали в Китай
посольства и торговые миссии. Однако переговоры
представителей Англии (Маккартнея в 1793—1794 гг. и Амхерста в 1816 г.),
8 Зак. 282 Ш

а также Франции (д'Антрекасто [см. 39]) и Голландии с цин-
скими сановниками не давали желаемого результата.
Неудачно закончилась и миссия Ю. А. Головкина в 1805—
1806 гг., с которой были связаны надежды русского
правительства на расширение торговли с Китаем, включая Синьцзян [1,
1-7, 1805, д. 1а, п. 20, л. 95—113]. Из-за противодействия цнн-
ских властей, стремившихся унизить достоинство русского
посла, последнему пришлось вернуться в Кяхту из Урги, не
достигнув цинской столицы. Не привело к расширению торговли с
Китаем и прибытие в Гуанчжоу двух русских судов —
«Надежда» и «Нева» под командой И. Ф. Крузенштерна и Ю. Ф. Ли-
сянского в ноябре 1805 г.: после разгрузки и погрузки товаров
местные власти наложили на оба судна арест и лишь после
повторного протеста русских представителей разрешили им
выйти в морс.
После провала посольства Амхерста в правящих кругах
торгово-промышленной буржуазии Англии сложилось мнение,
что ничто, кроме военного вмешательства, не может помочь
английским купцам распространить свою торговлю на
китайские порты, лежащие к северу or Гуанчжоу. Чтобы изучить
подготовленность Китая к военному конфликту и познакомиться
с торговой конъюнктурой в новых районах, в конце февраля
1832 г. из Гуанчжоу было отправлено английское судно «Ам-
херст» под начальством X. Г. Линдсся, который предпринял
свое «путешествие» под видом купца, направляющегося с
грузом из Бенгалии в Японию. Весь его груз состоял из 223 тюков
различных английских тканей, фабричной пряжи и индийского
хлопка. Вместе с Лпндсеем отправился и немецкий миссионер
Карл Гюцлаф, предложивший свои услуги в качестве
переводчика. В целях конспирации они приняли чужие фамилии,
переделав на китайский манер свои имена. Английский миссионер
Р. Моррисон, сопровождавший посольство Амхерста в 1816 г.,
упросил Линдсея взять с собой для раздачи местному
населению 500 экземпляров брошюры «Нечто о характере англичан»
(в переводе на китайский язык). Эта брошюра, содержавшая
выспренную похвалу английской нации и резкие нападки на
действия китайских властей в Гуанчжоу, была написана Мар-
джорибэнксом, неоднократно выступавшим с воинственными
речами против Китая. С помощью этой литературы английские
купцы и миссионеры надеялись подготовить почву в районах
своей будущей деятельности.
Следуя вдоль побережья на север, судно «Амхерст»
посетило Сямынь, Фучжоу, Нинбо, Шанхай, а также острова Люцю
(Рюкю). Несмотря на протесты местных властей, требовавших
удаления иностранного судна, Линдсей оставался в каждом
пункте столько времени, сколько было необходимо для сбора
сведений и составления карт. В Нинбо местные власти, желая
поскорее избавиться от незваных гостей, предложили бесплат-
114
но снабдить их провизией (с доставкой ее на корабль). В
Шанхае английское судно оставалось в течение 19 дней вопреки
неоднократным просьбам местных властей покинуть порт.
Экспедиция Линдсея дала важные результаты. Как видно
из доклада самого Линдсея, перспективы легальной торговли
оказались не столь заманчивыми, как это представлялось
организаторам экспедиции: местные жители неохотно покупали
английские ткани, причем нередко возвращали их. Что же
касается опиума, то Линдсей подчеркивал, что вопреки всем
запретам и предохранительным мерам китайского правительства
эгим наркотиком можно свободно торговать в Фучжоу. Касаясь
военно-политического положения Китая, он отмечал, что война
с этой страной, если таковая случится, будет выиграна
Англией в короткий срок ценою небольших денежных затрат и
людских жертв. Этот вывод был сразу же подхвачен наиболее
воинственными представителями английской буржуазии, которые
стали требовать от своего правительства посылки
военно-морских сил для захвата какой-либо части Китая либо всей
страны. Выражая мнение правящих кругов, буржуазная печать
строила предположения относительно скорейшего расширения
английской торговли с Китаем путем включения в ее сферу
новых китайских портов, закрытых для иностранцев. Так,
журнал «Вестминстер ревью», сообщая о поездке Линдсея, в январе
1834 г. писал следующее: «Не подлежит никакому сомнению,
что в самом скором времени наши свободные торговцы смогут
обосноваться в Амос, Фучжоу, Нинбо и Шанхае, т. е. вдоль
всего китайского побережья, включая район Желтого моря» [35,
т. 3, июль 1834, с. 135].
После того как иностранные купцы в Гуанчжоу убедились в
военной слабости Китая на примере экспедиции X. Г. Линдсея,
они стали усиленно ввозить опиум в обмен на серебро. Это
нарушило торговый баланс Цннской империи и поставило ее на
грань финансовой катастрофы, разразившейся после
англо-китайской войны 1839—1842 гг. и принявшей грандиозные
масштабы в период крестьянской войны тайпинов.
1 Касаясь .подписания Международного акта в феврале 1792 г. между
Россией и Китаем, один из китайских авторов, в частности, утверждал, что
кяхтинская торговля «бесполезна» для Китая и что «великий Хуалди
дозволил ее лишь из милости к бедному лютл' (сяо-минь) обеих стран, которые
могли оказаться в бедственном положении (из-за прекращения торга.— Л. X.),
а также потому, что об этом [письменно просил его русский Сенат» [29,
л. 55—56].
2 В 1768—1785 гг. на долю пушнины приходилась 78,8% всего русского
вывоза в Китай через Кяхту.
3 Согласно данным П. Ф. Голяховского, директора кяхтинской та-можни,
было отпущено хлеба: в >1823 г.—12 803 пуда, в 1824 г.—16 333, в 1825 г.—
15 380, в 1826 г.—45 067 и в 1827 г.—83 313 пудов [21, ф. 560, оп. 4, д. 456
(1828 г.), л. 4].
4 В 1775—17Й1 гг. (за исключением двухлетнего перерыва) 'бумажные тка-
8* 115

ни (вместе с незначительным количеством шерстяных изделий) составляли
63% китайского экспорта в Россию. Из бумажных тканей наибольшим
спросом пользовались китайка и даба. Шелковые ткани, шелк-сырец, чай, сахар
и некоторые другие товары составляли в тот период второстепенные статьи
китайского вывоза. Шелковые ткани пользовались широким спросом у
купечества сибирских городов и столичной русской знати. Дороговизна этих
тканей побудила русское правительство заняться развитием отечественной
шелковой промышленности, в результате чего ввоз китайского шелка к концу
XVIII в. значительно сократился.
5 Первоначально (с 1727 .по 1731 г.) доставкой ревеня в Маймачэн
занимались частные липа, но в дальнейшем монопольное отраво продажи его
русским было предоставлено цинским правительством купцам-мусульманам,
уроженцам пров. Ганьсу и Восточного Туркестана. В 1746 г. русские власти
заключили с купцам Муратом (уроженцем Сини-на пров. Ганьсу) соглашение
на десятилетний срок о ежегодной .поставке ревеня в количестве 1000 пудов.
В последующие годы этот контракт неоднократно возобновлялся вплоть до
1830 г., когда было решено ежегодный ввоз ревеня ограничить 500 пудами
из-за постоянных нарушений поставщиками договорных условий [см. 1, Н-3,
1820—1857, д. 2, л. 6, 47, 94].
6 Согласно архивным данным, только с 1744 по 1792 г. цинские
пограничные власти десять раз приостанавливали кяхтинскую торговлю, а именно:
1в 1744 (г. (на 17 дней), в 1747 г. (на 2 дня), в 1751 г. (на 1 день), в 1753 г.
(на 5 месяцев и 3 дня), в 1756 г. (на один месяц и 7 дней), в 1759 г. (на
11 дней), «в 1762 п (ла 6 лет), в 1775 г. (на 3 дня), в 1778 г. (на 2 года
и 13 дней) и в 1785 г. (на 7 лет) [см. 1, П-3, 1805—1830, д. 4; П-3, 1801, д. 2,
л. 38].
7 Следует отметить, что товарооборот в Цурухайту в первой половине
XIX в. по сравнению с Кяхтой был весьма незначительным. Так, например,
в 1838 г. в Кяхте было продано русских товаров на 17 823 099 руб., а в
Цурухайту— лишь на 920 руб. [см. I, 1-13, 1818, д. 1, ч. 1, л. 458].
* Следует отметить, что -изменения, «происшедшие в русском экспорте в
Китай в результате увеличения доли шерстяных и бумажных изделий
отечественного производства, оказали .положительное влияние на развитие самой
русской текстильной промышленности. Это признавалось, например, в
докладной записке от 18 апреля 1868 г., составленной в департаменте торговли и
мануфактур министерства финансов России. В ней, в частности,
-подчеркивалось: «Неоспоримо, что кяхтинский сбыт имел в свое время немаловажное
значение для нашей мануфактурной промышленности: в 30-х и 40-х годах он
представлял верное и выгодное помещение для русских шерстяных и
бумажных изделий и, конечно, немало содействовал укреплению и улучшению у нас
сукноделия» [1, П-3, 1839, д. 6, ч. II, л. 261].
9 Среди китайских товаров, ввозимых в Россию через Кяхту в XVIII в.,
преобладали хлопчатобумажные ткани. Об этом свидетельствуют, например,
данные таможенных книг Тюмени за 30—40-е годы [см. 19а, ф. 29, ом. 1,
д. 184; 19а, ф. 47, оп. 1, д. 3797; 19а, ф. 29, оп. 1, д. 259; 19а, ф. 29, оп. 1,
Д. 264].
10 В 1831—1840 гг. среднегодовой импорт чая через Кяхту в Россию
составлял 190 228 пудов. По вывозу чая Россия уступала Англии уже в начале
30-х годов XIX в.
11 До 1817 г., когда русским правительством было принято решение о
перенесении ярмарки из уездного юрода Макарьева в Нижний Новгород,
китайские товары доставлялись на Макарьевскую ярмарку, близ Желтовод-
ского "монастыря, на которую приезжали бухарцы, хивинцы, иранцы и другие
представители народов Востока.
В 1838 г. на Нижегородской ярмарке функционировало четыре китайских
ряда («китайских корпуса»). Они принадлежали к так называемому первому
кварталу (из девяти на всей ярмарке), на территории которого находились
ярмарочный собор, армянская церковь, мечеть и другие известные строения
[см. 5, оп. 286а, ед. хр. 146, л. 170].
12 Как видно из ведомости цен по китайскому ряду Нижегородской яр*
116
«арки на август 1841 г. (составленной со слов московского мещанина С. П.
Костина), один ящик цветочного фамильного чая 1-го сорта стоил 160 руб.
серебром (высшая цена), ящик того же чая 2-го сорта — 151 р. 50 коп.
(высшая цена), ящик того же чая 3-го сорта — 142 р. 85 коп. (высшая цена) и
137 руб. 15 коп. (средняя). Ящик торгового фамильного чая стоил 174 руб.
28 коп. (высшая цена) и 160 руб. (средняя) и т. д. Лучший китайский чай
продавался ло 228 руб. 54 коп. (высшая цена) и по 185 руб. 70 коп.
(средняя) [юм. 5, оп. 286а, 1841, ед. хр. 150, л. 8].
13 В 1841 т. расчет ассигнаций на серебро производился следующим
образом: 100 тыс. руб. агситнациялга приравнивались к 28 571 руб. 42 %h кол.
серебром; 50 тыс.—14 285 руб. 71 3/7 коп.; 25 тыс.—7142 руб. 20 V? коп.;
I тыс.— 285 руб. 71 ЪН коп/, 100 руб.—28 руб. 57 V? коп. серебром [66. оп. 1,
д. 15, л. 1].
14 В донесении от 3 сентября 1805 г. на имя генерал-губернатора
Восточной Сибири И. О. Селифонтова директор Кяхтинской таможни П. Вонифатьев,
касаясь перспектив развития русско-китайской торговли через Кяхту,
высказывал следующее суждение: «Чтобы в нынешнее время отними условиями с
торгующими здесь китайцами умножить и распространить торговлю, в том
состоит очевидное затруднение и невозможность: у российских купцов всегда
бывает остаток товаров после размена... когда же нет с другой стороны
соответствия в количестве их, распространению быть невозможно» [1, П-3, 1801,
д. 2, л. 7—8].
Аналогичное мнение высказывал и К. В. Нессельроде в письме от 20
февраля 1829 г. оренбургскому военному губернатору П. К. Эссену. Призывая
содействовать распространению чайной торговли в Оренбургском крае,
К. В. Нессельроде, в частности, отмечал: «Торговля наша на Кяхте...
основана единственно на взаимной мене товаров. Китайцы мало доставляют туда
изделий своих, могущих удовлетворить нашим существенным потребностям,
а стараются всячески /променивать нам один только чай» [I, П-3, 1829—1832,
д. 3, л. 1].
15 Д. Кривцов, сообщая о своих ■наблюдениях, сделанных в Кяхте, в
записке на имя президента коммерц-коллегии П. А. Соймонова в 1798 г. писал
по этому поводу: «Они (китайские купцы.— Л. X.) торг свой производят
компанией), основанною на твердых правилах, коих нарушать никак не смеют
без особливых крайностей и без воли их Трибунала (Лифаньюаня.— Л. X.).
Цену своим товарам стараются возвысить, а не умалить, и успехи в том с
их стороны довольно нам ощутительны... Прежде в мою бытность (в Кяхте.—
А. X.) в десяти местах и менее всегда было два места лучшего чая,
называемого по их сквозного, а в достальных из тех десяти насыпалось на верх
хорошего чая фунтов до 10 и до 12, да вес был лучше. Ныне сквозных мест
вовсе нашим не дают, на верх насыпают лишь фунта по два. Материи
шелковые были ровные... а ныне ровной доброты в «большой партии едва
найдется несколько штук, а то по большей части обманчивой доброты и то с конца,
аршина два или три, не более» [21, ф. 13, оп. 2, ед. хр. 124 (1798 г.), л. 3, 8].
16 Ознакомившись с жалобой кяхтииских купцов на мошенничество своих
китайских партнеров, К. В. Нессельроде нашел, что «всякое сношение с
Пекинским Трибуналом (Лифаньюанем.— А. X.) о вышеозначенном предмете
может причинить более вреда, нежели пользы». Поэтому было решено
«принудить китайцев обратиться к прежней верности в весе» путем словесных
внушений со стороны компаньонов — старейшин русекого*купечества, торгующего
в Кяхте [21, ф. 560, оп. 4, д. 409 (1827 г.), л. 4—5].
17 После 1811 т. значительный привоз товаров нз Джунгарии в Бухтарму
имел место лишь дважды: в 1819 г., когда сюда были доставлены кашмирские
шали на 18 тыс. руб., и в 1824 г., когда их было доставлено на 28 тыс. pytf.
[1,11-3, 1842, д. 5, л. 14].
18 Абдулгазы Гумиров — купец 3-й гильдии, комиссионер казанского
купца 1-й гильдии Монасыла Адашова. После постройки им в Семипалатинске
двухэтажной деревянной мечети на собственные деньги местное русское
начальство (через Г. Глазенапа) в 1812 г. обратилось к Н. П. Румянцеву с
117

просьбой разрешить этому Kvnmv торговать от собственного имени [1, Н-3>
№11 — 1814, д. 4, л. 6].
19 По словам автора «Записок о Фэнхуане», в 1746 г. начальником
таможенной заставы в Чжунцзяне был назначен чиновник дворцового ветомст-
ва (нэйуфу), которому поручался сбор пошлин в размере 3294 лян серебром
в год [28, с. За].
20 По данным Дж. Кроуфсрда, (посетившего Бирму в 1826 г., китайскими
кулца>ми через Бамо было лвезено шелка-сырца на 81 тыс. ф. ст., а вывезено
хлопка на 228 тыс. ф. ст. По оценке английского дипломата и востоковеда,
общий товарооборот 'бирмано-китайской торговли в стоимостном выражении
составлял 400—700 тыс. ф. ст. [36, с. 436].
21 Ф. Зибольд, живший ъ Нагасаки с 1825 по 1830 г., на основе данных
привоза и вывоза товаров на 10 китайских судах, посетивших этот порт в
1818, в 1826 и 1882 гг., оценивал товарооборот японо-китайской торговли в
900 тыс. лян (1 млн. 800 тыс. гульденов) [см. 54, с. 52].
22 По данным Дж. Кроуфсрда, в Сиам из Китая ежегодно приезжало
(по самьш умеренным подсчетам) 7 тыс. китайцев [см. 37, т. 2, с. 115].
23 В начале XIX в. в Манилу ежегодно .приходило 12—13 китайских
судов водоизмещением ло 1500 т [см. 51, т. 2, с. 252—253].
24 Чтобы представить масштабы деятельности купцов—членов «Гунхана»,
достаточно (привести такой факт: «при обследовании в 1836 .г. счетных книг
восьми купцов этой корпорации (в гом числе известного У Шао-жуна)
оказалось, что каждая лавка, находившаяся в их ведении, ежегодно изготовляла
от «нескольких тысяч» до 100—200 ты-с. ящиков различного размера для
перевозки чая, хуского шелка и других товаров. 'При отправке этих ящиков
в провинции Фуцзянь, Чжэодян, Аньхой их наполняли серебром, а /после
покупки товаров в Гуанчжоу в них хранили чай и шелковые ткани [см. 24,
цз. 288, с. 2а].
25 Португальские купцы, покушавшие отшум в Калькутте у англичан (Ост-
Индской компании), обычно брали здесь не менее 3 тыс. ящиков. За каждый
такой яишк они шлатили от 600 до 400 пиастров, а продавали его в Макао
за 800—1600 пиастров [ом. 51, с. 60].
26 Об участии в незаконной торговле опиумом владельцев магазинов
сообщал, например, цинскому трону в 1837 г. цензор Ли Пань-мяо [см. 24,
цз. 298, с. 15а].
27 За 17 лет (1792/.1793—1808/1809) английский ввоз товаров <в Гуанчжоу
(на судах Ост-Индской компании) превышал вывоз на 13 021692 ф. ст. [см.
46, с. 478].
28 По данным цензора Чжу Чзн-ле, представившего цинскому трону в
1837 г. доклад о -вздорожании серебра в связи с ввозом опиума, ежегодная
утечка этого драгоценного металла из Гуанчжоу превышала 30 .млн. лин, из
других портовых городов провинций — Фущзяни, Чжэцзяна и Цзянсу —
вывозилось не iMeiiee 10 млн., а из Тяньцзиня (.гтров. Чжили)—более 2 тыс. лян
[см. 24, цз. 298, с. 7а].
29 В 1823 г. -было в-новь запрещено сеять опийный мак, широко культиви*
руемый к этому времени в пров. Юньнань [см. 24, цз. 56, с. 4а, 6а].
30 По словам цензора Чжу Чэн-ле, лица, задержанные полицией в п,ров.
Гуандун за торговлю опиумом, не составляли и сотой доли всех торговцев,
причастных к торговле наркотиком [см. 24, цз. 298, с. 76].
31 Касаясь ограничений, установленных ци иски ми властями для
иностранных купцов в Гуанчжоу, английский резидент Г. Най писал по этому поводу:
«Действительное положение иностранца :в Кантоне точно такое же, как
животных в зоопарках Лондона» [49, с. 15].
1. Архив внешней политики Роосии МИЛ ГГГР гдпггт л, г-
1а Архив внешней политики Р^
Азиатского пепаптам^нтя Д 1ЛАЛ <АШ1Р)> Ф- Библиотека.
департамента.
118
2. Б у и а к о в Е. В. Из истории русско-китайских отношений в лервой
половине XIX в.— «Советское востоковедение». 1956, № 2.
3. Be сел о век и и Н. Поездка Н. И. Любимова в Чугучак и Кульджу под
видом купца Хорошева. СПб,, 1909.
4. Гаг ем ей стер 10. А. Статистическое обозрение Сибири. Ч. 2. СПб.,
1854.
5. Государственный архив Горьковской области (ГАГО), ф. 489.
f>. Государственный архив Иркутской области (ГАИО), ф. 46.
ба. Государственный архив Омской области (ГАОО), ф. 366.
бб. Государственный архив Читинской области (ГАЧО), ф. 333.
7. Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Отдел рукописей. F-XVII, 21-1.
8. Дневные записки переводчика Путимцева в проезде его от Бухтармичской
крепости до китайского города Кульджи и обратно в 1811 г.— «Сибирский
весгннк». 1819, ч. 8.
9. «Журнал мануфактур». 1827, № 8.
10. «Записки нмл. Русского географического общества». 1855, кн. 10.
11. Записки Ф. Ф. Вигеля. М., 1891.
12. Земляницын И. Исторический очерк Семипалатинска.— Материалы
для статистики Туркестанского края. СПб., 1876, вьип. IV.
13 История экономического развития Китая, 1840—1949. Сб. статистических
материалов. М., 1958.
14. К о р с а к А. Историко-статистическое обозрение торговых сношений
России с Китаем. Казань, 1857.
15. К у з и е'Ц о в В. С. Экономическая политика цинского пра;вительсгва в
Синьцзяне в первой половине XIX в. М., 1973.
16. [II о к р о в с к и и В. И.] Статистические сведения о торговле России с
Китаем. СПб., 1909.
17. «Северная пчела». 1856, № 270.
18. Сладковский М. И. История торгово-экономических отношений
народов России с Китаем (до 1917 г.). М, 1974.
19. Степанов А. П. Повести и путешествие в Маймайчень СПб., 1838.
19а. Тобольский филиал государственного архива Тюменской области.
20. Хохлов А. Н. О традиционной основе экономической политики цинского
•лравительетва в Китае (конец XVII — первая половина XIX в.).—
Четвертая научная конференция «Общество и государство ъ Китае». Тезисы
и доклады. М., 1973, ч. 3.
21. Центральный Государственный исторический архив (ЦГИА), ф. 13, 560,
1657.
22. Да Цин Гао-щзун Чунь-хуанди ши-лу (Правдивые записи о правлении
императора Гао-цзуна великой династии Цин). Токио, 1938.
23. Да Цин Жэнь-цзун Жуй хуанди шилу (Правдивые записи о правлении
императора Жэнь-цзуна великой династии Цин). Токио, 1938.
24. Да Цин Сюань-нзун Чэи хуанди ши-лу (Правдивые записи о правлении
императора Сюань-цзуна великой династии Цин). Токио, 1938.
25. Да Цин Ши-цзу Чжан хуанди ши-лу (Правдивые записи о «правлении
императора Ши-цзу великой династии Ции). Токио, 1938.
26. Да Цин Ши-|цяун Сянь хуанди ши-лу (Правдивые записи о правлении
императора ПЬьцзуна .великой династии Цин). Токио, 1938.
27. Да Цин Шэн-цзу Жэиь хуанди ши-лу (Правдивые записи о правлении
императора Шэн-цзу великой династии Цин). Токио, 1938,
28. Фэнчэн со-лу (Записки о Фэнхуане). [Б. м., б. -г.]. %
29. Хуэй-дянь "Цзянь-мин лу (Краткие выписки из «Свода узаконений*). [Б. мм
б. г.].
30. Цинь-.дин да Цин хуэй-дянь (Высочайше утвержденный свод узаконений
великой династии Ции). [Б. .м., б. г.].
31. Дин-дин да Цин хуэй-дянь ши-ли (Собрание постановлений к «Своду
узаконений великой династии Цин»). [Б. м., б. r.J.
32. Цин-дин либу цзэ-ли (Высочайше утвержденное уложение палаты
церемоний). [Б. -м.р б. г.].
119

33. А с а и Т о р а о. Сила ми-хон цусё: си (История торговых связей Японии
и Китая). Токио, 1906.
34. Da v i s J. F. China: General Description of that Empire and its Inhabitants.
Vol. 2. L., 1857.
35. «Chinese Repository» (Canton).
36. Crawfurd J. Journal of an Ambassy from the Governor-general of
India to the Court of Ava in the Year 1827. L., 1829.
37. Crawfurd J. Journal of an Ambassy to the Courts of Siam and Cochin-
china. Vol. 1—2. L., 1830.
38. С os tin W. S. Great Britain and China, 1833-^1860. Ox., 1937.
39. Derm igny L. La Chine et l'Occident. Le commerce a Canton au XVIII-e
siecle 1719—1833. P., 1964.
40. Documents sur le commerce exterieur. Chine et Indochine. Faits commerciaux
№ 10. P.. 1846.
41. Etudes pratique du commerce d'exportation de la China, par I. Hedde,.
Ed. Renard, A. Haussmann et N. Rondot. P., 1848.
42. F о n g N. D. Cotton Industry and Trade in China. Tientsin, 1932.
43. Green berg M British Trade and Opening of China, 1800—1842.
Cambridge, 1951.
44. G u t z 1 a f f Ch. China Opened. Vol. 2. L., 1838.
45. Haussmann A. Voyage en Chine, Cochinchine, Inde et Malasie. Vol. 3.
P. 1848.
46. M'i 1 b u'r n W. Oriental Commerce. Vol. 2. L., 1813.
47. Morse H. B. The Chronicles of the East India Company Trading to China,
1635—1834. Vol. 3. Ox., 1926.
48. Morse H. B. The International Relations of the Chinese Empire. Vol. 1.
L., 1910.
49. Nye G. The Morning of my Life in China. L., 1873.
50. P r i t с h а г d E. H. The Crucial Years of Early Anglo-Chinese Relations,
1750—1800.—«Research Studies of the State College of Washington». 1936,
Vol. 4, h% 3—4.
51. Renouard de Saint-Croix F. Voyage commercial et politique
aux Indes oriental, iles Philippines, a la Chine, avec des notion sur la
Cochinchine et le Tonquin, pendant les annees 1803, 1804, 1805, 1806 et 1807.
T. 3. P., 1810.
52. Report of Proceedings on a Voyage to the Northern Ports of China in the
Ship Lord Amherst, extracted from Papers printed by Order of the House
of Commons, relating to the Trade with China. L., 1834.
53. Sargent A. F. Anglo-Chinese Commerce and Diplomacy. Ox., 1904.
54. S i e b о 1 d Ph. F. Nippon, Archiv zur Beschreibung von Japan und dessen
Neben und Schutzlandern. T. 2. Leiden — Amsterdam, 1832.
55. S telle Ch. American Trade in Opium to China Prior to 1820.— «Pacific
Historical Review». 1940, vol. 9, № 4.
И. А. Лразаускене
СИСТЕМА УПРАВЛЕНИЯ В ВОСТОЧНОМ ТИБЕТЕ
(XVIII— ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XX в.)
Вопросы взаимоотношения Китая с соседними народами,
их завоевания и последующего распространения на
присоединённые земли китайской административной системы
представляют несомненный научный интерес. Особое место среди них
занимает проблема отношений между Китаем и Тибетом,
исследованию которых было посвящено немало работ [см.,
например, 4; 6; 7; 12—20]. Однако, на наш взгляд, в исторической
литературе до сих пор не получил достаточного освещения
вопрос об эволюции административной системы в так
называемом Восточном Тибете, т. е. на территории той части Тибета,
которая оказалась под непосредственным контролем
центрального правительства Китая уже в начале XVIII в.
Восточный Тибет, занимающий окраинную, восточную часть
Тибетского нагорья, — условное (не географическое и не
политико-административное) название, принятое в основном в
литературе для обозначения восточнотибетских областей (ныне —
район Чамдо ', западная часть иров. Сычуань, пров. Цинхай,
юго-западная часть пров. Ганьсу и северная часть пров.
Юньнань) в отличие от так называемого Центрального Тибета (или
просто Тибета), находившегося непосредственно под
юрисдикцией правительства далай-ламы (современный Тибетский
автономный район боз района Чамдо).
Основная часть Восточного Тибета исторически делится на
две этногеографические области: северную — Амдо (район
кочевого скотоводства) и южную — Кхам (земледельческо-ското-
водческий район). В настоящее время на территории Амдо
расположены юго-западные уезды пров. Ганьсу и большая часть
пров. Цинхай, на территории Кхама — округ Чамдо и западные
уезды иров. Сычуань.
Таким образом, в административном отношении основная
часть территории Восточного Тибета (исключение составляет
только район Чамдо) в настоящее время включена в состав
прилегающих к Тибетскому автономному району провинций.
121

^Прежде чем перейти к проблемам эволюции
административной системы на территории Восточного Тибета, необходимо
кратко остановиться на политической истории взаимоотношений
Китая и Тибета в той их части, которая касалась Восточного
1ибета, так как они имели самое непосредственное отношение
к рассматриваемым нами вопросам и во многом влияли на
конкретные мероприятия, в том числе административные
китайских властей в этих областях.
В силу своего географического положения уже в раннее
средневековье территория будущего Восточного Тибета стала
объектом борьбы между молодым централизованным
Тибетским государством и Китаем. Правители Лхасы всегда
рассматривали восточнотибетские земли, населенные тибетскими
народностями, как часть Тибета. Китай же в периоды своего
усиления время от времени предпринимал попытки завоевать эту
область. Аналогичные походы предпринимались и правителями
1ибета. Спор за указанные территории нередко приводил к
военным столкновениям между Тибетом и Китаем, которые
были заинтересованы в сохранении и усилении там своего
влияния, так как помимо всего прочего это обеспечивало защиту их
границ. В разные периоды успех сопутствовал то одному то
другому государству.
Уже вскоре после создания централизованного Тибетского
государства (VII в.) в его состав вошла преобладающая часть
восточнотибетских земель: в 670 г. тибетцы завоевали область
вокруг оз. Кукунор, затем —почти всю территорию Ганьсу
большую часть Сычуани и север Юньнани [27, с. 29—30} Одна-'
ко в первой половине IX в. в связи с прогрессирующим распадом
единого Тибетского государства явственно наметилось
ослабление его влияния в восточнотибетских областях.
Начиная с XI в. на территории Восточного Тибета
возникает ряд независимых княжеств и монастырей-полисов
(крупнейшие из них —Дерге, Батханг (Батан), Литханг (Лнтан)
Хор, Ньяронг). Во второй половине XIII в. все они вместе с
собственно Тибетом были завоеваны монголами. Однако власть
монголов в Восточном Тибете длилась недолго. Уже в первой
половине XIV в. тибетские княжества вновь обрели
независимость. С этого времени начинается «золотой век» для
восточнотибетских княжеств — период их расцвета и укрепления
независимости, продолжавшийся вплоть до начала XVIII в. [см. 15;
IbJ. Особенно выделялось в данном отношении княжество
Дерге, которое установило политические отношения и обменивалось
миссиями с монголами, а позднее с маньчжурами.
Восточный Тибет вновь становится ареной острых
столкновении между Китаем и Тибетом в конце XVII — начале XVIII в
Это было связано прежде всего с существенными изменениями
в жизни двух государств. В середине XVII в. в Тибете
воссоздается централизованное государство. С помощью одного иа
122
Цифрами обозначены: 1-Чжая, 2-Гунцэяо, 3- Санъяй , 4- Мэнкун ,5-Лолоцзун
Названия княжеств одноименные с их центрами,«е подписаны
Схема 1. Восточный Тибет до реформ 1725—1729 гг.
монгольских ханов (Гуши-хана) секта Гэлукпа («Желтая
секта») во главе с далай-ламой V сумела разгромить религиозных
и политических противников и подчинить своей власти
центральные районы Тибета.
Почти одновременно в Китае воцаряется маньчжурская
династия Ции, открыто вставшая на путь завоеваний соседних
стран, в том числе и в Центральной Азии. Однако до конца
XVII в. возможности подобной экспансии были ограниченны,
так как основные силы маньчжуров были заняты
окончательным завоеванием Китая. Стремясь обеспечить спокойствие на
западных границах, Цины в тот период попы ались привлечь
на свою сторону далай-ламу V и секту Гэлукпа, которая к
этому времени приобрела весьма значительное влияние среди
монгольской знати. С данной целью, в частности, далай-лама V в
1652 г. был приглашен в Пекин.
Но Цинам не удалось превратить Лхасу в проводника
своей политики в Центральной Азии. Более того, справедливо опа-
123

саясь проникновения маньчжуров в Центральную Азию, Тибет
оказал помощь антикитайским национальным восстаниям в
Юньнани в 1675 и 1680 гг. (21, с. 44—45], а также различными
дипломатическими путями поддерживал монголов в их борьбе
против маньчжуров. Все это позволило советскому историку
А. С. Мартынову сделать вывод об устойчивом
антиманьчжурском характере тибетской политики того времени
[подробно см. 6].
В начале XVIII в. дипломатическая экспансия Пекина в
Тибете сменяется военной. В 1720 г. в связи с попыткой Джун-
гарского ханства — основного противника Цинов в
Центральной Азии — подчинить Тибет своему влиянию туда была
направлена маньчжуро-китайская армия. Непосредственным
результатом этого похода явилось не только усиление цинского
влияния в Лхасе, но и установление военного контроля над во-
сточнотибетскими землями. В административном отношении
весь Кхам со всеми его княжествами был отдан в управление
сычуаньскому наместнику (см. схему № 1). В 1724 г. Амдо было
передано сининскому наместничеству [подробно см. 19].
Таким образом, в результате военной экспансии Цинов в
начале 20-х годов XVIII в. под управление, а вернее, контроль
сининского и сычуаньского наместников была передана
обширная территория Восточного Тибета, населенная почти
исключительно тибетцами и составляющая не менее половины всех
тибетских земель. Правда, после реформ 1728—1729 гг., о
которых будет сказано ниже, окончательная граница между
сферами влияния китайского и лхасского правительств в этом
районе была передвинута на восток и установлена по гряде Нань-
цзиныиань, разделяющей бассейны рек Цзинша (начало
Янцзы) и Меконга (см. схему 2). В результате под юрисдикцией
правительства далай-ламы оказалась лишь 7з территории
Кхама.
Формально установленная граница оставалась неизменной
вплоть до середины XX в. Однако это отнюдь не означало, что
обе стороны не стремились нарушить сложившийся статус-кво.
Постепенное ослабление Ципской империи помешало
реализации планов Пекина и одновременно способствовало
осуществлению стремлений Лхасы. Так, в I860 г. правительством далай-
ламы было поддержано антицинскос восстание в восточнотибет-
ском княжестве Ньяронг. В 1863 г. его заняли войска Лхасы.
Вместе с Ньяронгом под управление далай-ламы перешли и
два других крупнейших княжества — Дерге и Хор [см. 13,
с. 144—146].
Таким образом, Тибет не всегда считался с Пекином и ие
собирался уступать свои восточные земли. Существенное
значение при этом имел тот факт, что там никогда — в чьих бы
руках ни находилась политическая власть — не ослабевала
духовная власть далай-ламы как первосвященника буддийской церк-
124
ви. Ежегодно из всех частей Восточного Тибета далай-ламе
посылались ценные подарки и подношения. Под непосредственным
контролем ламаистской иерархии находились многочисленные
восточнотибетские монастыри, игравшие огромную роль в
экономической и политической жизни этого региона.
В конце XIX — начале XX в. активность Цинов в Тибете
резко усилилась, что было связано с проникновением Англии в этот
район и усилившейся угрозой потери контроля над ним. После
появления в Лхасе экспедиции Яигхазбэнда (1904 г.) и
подписания правительством далай-ламы договора 1906 г., по
которому Великобритания, формально признав сюзеренитет Китая над
Тибетом, получила там значительные права, маньчжурский двор
сделал попытку установить над Тибетом прямой военный
контроль. Однако для осуществления этой цели прежде необходимо
было укрепить свою власть в Восточном Тибете. Данная задача
была возложена на маньчжурского генерала Чжао Эр-фэна.
С деятельностью последнего был связан переход к новому
этапу восточнотибетской политики Китая. Первым шагом в
указанном плане было установление в данном районе прямого
военного контроля маньчжуро-китайской армии, которой были
переданы все административные функции. Для этого в 1906 г.
Чжао Эр-фэном была учреждена в Батане Высшая комиссия по
пограничным делам. Затем был смещен сычуаньский наместник,
а роль сменившего его чиновника в управлении Кхамом была
сведена до минимума [подробнее см. 21].
После этих подготовительных мероприятий войска Чжао Эр-
фэна в 1908—1910 гг. оккупировали весь Кхам. Это позволило
Чжао Эр-фэну приступить к проведению реформы, целью
которой было изменение политико-административного статуса
Восточного Тибета. На месте Кхама планировалось создание
провинции Сикан, а па землях сининского наместничества,
основную часть которого составляла территория Амдо, —
пров. Цинхай.
Однако при Цинах этим планам не суждено было
осуществиться до конца. Синьхайская революция резко ослабила
позиции китайского правительства не только в Центральном, но и
в Восточном Тибете. Из Центрального Тибета китайцы были
изгнаны в 1912 г. В 1913 г. далай-лама XIII провозгласил
независимость Тибета. В Восточном Тибете падение Цинов
ознаменовалось целой серией вооруженных конфликтов между
тибетцами и местными китайскими властями. Тибетские части,
войска княжеств и ополчение племен повсеместно нападали на
китайские гарнизоны [21, с. 102, 105]. Борьба закончилась
полным поражением Чжао Эр-фэна, который был смещен со своего
поста правительством Юань Ши-кая [23, с. 102].
Последнее выступило в роли продолжателя политики Цинов
в отношении Тибета. В апреле 1912 г. Юань Ши-кай сделал в
ней следующий шаг — в правительственном заявлении объявил
125

Тибет, Монголию и Сикан провинциями Китая. Этот
дипломатический демарш был подкреплен посылкой китайской армии в .
Восточный Тибет. Однако восстановить в полной мере
положение, которое сложилось там после похода Чжао Эр-фэна, не
удалось. Сказалась общая слабость режима Юань Ши-кая, а
также давление Англии, стремившейся ни в коем случае не
допустить усиления влияния Пекина в данном районе
Центральной Азии. После того как Лондон заявил протест по поводу
намерений превратить Тибет и Сикан в китайские провинции,
Юань Ши-кай был вынужден отвести свои войска из
Восточного Тибета. Это позволило правительству далай-ламы
установить контроль над районом Чамдо [21, с. 105}.
Спор о сферах влияния в Восточном Тибете стал предметом
обсуждения на конференции в Симле (конец 1913 — начало
1914 г.), в которой приняли участие делегации правительств
Юань Ши-кая, Лхасы и Англии. Китайцы продолжали
настаивать на праве содержать на территории Тибета свои войска и
администрацию. Представители далай-ламы требовали
объединения всех земель, населенных тибетцами (вплоть до Капднпа
на востоке и оз. Кукунор на севере, т. е. Кхама и Амдо), под
юрисдикцией Лхасы. В конечном счете было принято
компромиссное предложение английского представителя Макмагона о
создании так называемых Внутреннего и Внешнего Тибета2.
Однако ни Лхаса, ни Пекин не отказались от своих целей.
Правительство Юань Ши-кая не ратифицировало парафированное
его представителем решение конференции, а тибетские власти,
пользуясь благоприятной ситуацией (начавшейся в
центральных районах Китая борьбой милитаристов), попытались
военным путем расширить сферу влияния в Восточном Тибете.
В 1917 г. их войска заняли Чамдо.
В августе 1918 г. при посредничестве Англии между
китайским и лхасским правительствами было заключено соглашение,
по которому в качестве временной линии разграничения зон
влияния была признана старая граница пинского периода,
проходящая по гряде Напьцзиньшань [21, с. 119—120].
Однако в последующие годы, пользуясь слабостью гоминь-
дановского правительства, тибетская армия постепенно заняла
еще ряд районов Кхама, в результате чего к 1932 г. граница
сфер влияния в Восточном Тибете стала проходить по линии
Баань — Лихуа — Даофу — Лухо (см. карту 2) 19, с. 42].
Подобное положение сохранялось до 1950 г.
Что касается скотоводческих племен Амдо, то они до 1950 г.
были фактически независимыми.
Итак, на протяжении многих веков Восточный Тибет был
объектом борьбы между правителями Тибета и Китаем, в ходе
которой Цинам удалось захватить значительную часть
территории этого района. Однако в Пекине понимали, что укрепить
свою власть в Восточном Тибете невозможно без создания там
126
такой системы местного управления, которая смогла бы
обеспечить действенный контроль над местными тибетскими
племенами и княжествами. Административное «освоение» данного
региона Цины рассматривали как необходимое условие для
того, чтобы вырвать его из-под влияния Лхасы, успешно
противостоять стремлению правительства далай-ламы расширить там
свое влияние и, наконец, установить более эффективный
контроль над собственно Тибетом.
Первая попытка Цинов создать единую систему местного-
управления на только что завоеванных тибетских землях
относится к 1721 —1723 гг. Восточная граница земель, оставшихся у
лхасского правительства, была установлена тогда у
населенного пункта Гьямда, находившегося приблизительно в 100 км
восточнее Лхасы (см. схему 1). За основу было взято
исторически сложившееся деление на различные княжества и
владения племен. В результате на территории Кхама было
образовано 27 округов.
Китайские названия
Местные
тибетские названия а
Гунбу
Л г. ли
Бобу
Цзядэ
Цзялун
Эло
Хоэр
Чала
Литан
Батан
Ялун
Дэгэ
Ладо
Чамудо
Лзйуцзи
Башу
Чжая
Мукан
Гуицзяо
Саняй
Чувалун
Мэикун
Санмао
Джаюл
Лолоцзуи
Шаттандо
Бяньба
Контао
Лхари
Поюл
Гьядэ
Гьяронт
Голок
Хор
Чхала (Клала)
Литанг
Баталг
Ньярокг
Дэргэ
Лхадо
Чамдо
Риуоче
Пхашу
Тжая (Джая)
Маркханг
Гонджё (.Пжгкьо)
Сангуен
Чуауоронг
Мэнкуш*
Сангам
Дзаюл
Лхонг (или Л хорош- Дьонт)
Шоланьдо \
Пемба «
В округах намечалось создание маньчжуро-китайской
администрации. Эти планы частично были проведены в жизнь [19,
с. 89]. Однако в начале XVIII в. Цины были еще не в
состоянии взять под свой прямой контроль столь обширные и столь
отдаленные от Китая фактически неуправляемые земли, зача-
127

111111
оя.Кпкднор
«
►-1-I-, Граница государственная
...... Граница,отделившая территорию
Тибета от Сининского и Сычуан~
ского наместмичоств
Границы территорий княжеств
К хама
Территория Амдо
'/////Х Территория Кхама.относящаяся
'/////л к Сычуанскому наместничеству
Схема 2. Восточный Тибет после реформ 1725—1729 гг.
стую населенные воинственными независимыми племенами.
Кроме того, китайские власти в Восточном Тибете испытывали
серьезные финансовые затруднения. Поэтому, как только Ципы
добились усиления своего влияния в Лхасе (правительство
далай-ламы было поставлено под определенный контроль амба-
ней —представителей пекинского двора), по предложению
сычу аньского наместника в 1725 г. было решено реорганизовать
систему управления восточиотибетскими землями, и прежде
всего уменьшить территорию Кхама, находящуюся под
контролем Сычуани. В 1727 г., как уже было сказано выше, граница
была отодвинута на восток. В результате под непосредственное
управление лхасского правительства была передана
значительная часть Кхама — 14 округов: Гунбу, Лали, Бобу, Башу,
Гунцзяо, Лэйуцзи, Шопандо, Чжая, Бяньба, Мэнкун, Санъяй'
Лолоцзун, Чу валун, Джаюл (см. схему 2) [9, с. 12].
Можно полагать, что эта акция преследовала две важней-
128
шие цели: практическую - сократить расходы на содержание
административного аппарата и политическую — заручиться
доброжелательным отношением со стороны тибетских властей что
оыло особенно важно в связи с традиционной напряженностью
отношении между Пекином н Лхасой.
Для управления восточиотибетскими округами, как и везде
на завоеванных землях, Цинами был использован институт
тусы. Данный титул присваивался местным князьям п
правителям, которые после этого считались правительственными
чиновниками (их кандидатуры должны были утверждаться
в Пекине). Однако в действительности такое назначение
носило формальный характер. Местные правители продолжали
сохранять все права п привилегии, а также свой управленческий
аппарат, сложившийся еще, в раннем средневековье. На
документах китайскую печать, теперь им полагавшуюся, они
ставили на втором месте — после своей собственной [3, с. 267].
Создание подобной системы административного управления
в восточном Тибете диктовалось рядом объективных причин
Ко времени цинского завоевания постоянного китайского
населения там не было вовсе. Лишь вдоль дороги из Кандина в
Лхасу размещались отдельные маньчжурские посты В этих
условиях опорой императорской власти могли стать лишь
местная феодальная знать и вожди племен. Поэтому Цины
всячески старались привлечь их на свою сторону, не вмешиваясь
во внутренние дела княжеств и племен, не обременяя их
налогами и пс настаивая на их внесении там, где их невозможно
оыло собрать, как, например, у воинственных племен Амдо
Крупнейшие тусы получали от казны ежегодные подношения в
виде шелковых тканей на сумму 50 лянов серебра [3 с 268]
Вместе с тем, используя обособленность каждого района
как природную, так и экономическую, маньчжуро-кнтайские
власти никогда не упускали случая углубить рознь между
отдельными тусы и поддержать сепаратистские тенденции боаее
мелких вождей, тем самым дробя крупные княжества. Так если
после реформы 1725-1729 гг. на территории сычуаньского
Кхама оставалось 13 округов, то к началу XX в. их насчитывалось
\же 11 в каждый из которых назначался свой тусы- Литан
Батан, Дерге, Чункэ, Гаожи, Линьцун, Ладо, Кунчемашу, Бай-
ли, Дункэ, Чжовэй (Чжово), Даньдун, Юйкэ, Минчжэн, Юйтун
Сычжоцзяси, Цзаньли, Лэньбянь, Чэньбянь, Чунси, Маоцзы'
Цюидэн (см. схему 3) [9, с. 40—42]. \
Таким образом, такие крупные княжества, как Дерге Хор
Ьатан,-Литан, Чхала и др., были значительно урезаны за счет
чего были образованы новые оюуга: Чункэ, Гаожи, Линьцун
u«!?".(H,a терРит°Рии Д£рге)> Дункэ, Шанлокэма, Сялокэма',
Чжовэй (на территории Хора), Минчжэн, Юйтун, Лэньбянь
Чэньбянь, Цзаньли (на территории Чхала) 4.
Политика дробления проводилась и на территориях, подчн-
9 «ЗЭК. 2&
%

ненных сининской администрации. Так, значительная тибетская
область Гьядэ (китайское название — Цзядэ) с центром в Нан-
чине (см. схему 2) была включена в состав Сининского
наместничества, хотя исторически она является частью Кхама. Во
время реформ 1725—1729 гг. эта область была разделена ^на
иве части: южная ее часть, названная «районом 39 племен»1 с
центром в Нанчнне и управляемая тусы — Нанчин-чжялбо,
была «возвращена» в Кхам и, таким образом, поставлена под
контроль сычуаньских властей (ср. схемы 1, 2 и карту 1);
северная же, названная «районом 25 племен», была оставлена в
составе Сининского наместничества.
Необходимо отметить, что административная система,
созданная Цииами в Восточном Тибете' и просуществовавшая до
начала XX в., была слабой и неустойчивой. Управленческие
аппараты каждого тусы действовали и строились на
традиционной основе и по своей структуре сильно отличались друг от
друга О слабости административной системы, введенной
маньчжурами свидетельствует и практика сбора налогов.
Формально все население Восточного Тибета должно было выплачивать
налоги китайским чиновникам, специально посылаемым из Си-
нина и Чэнду. Однако на практике дело обстояло совсем
по-иному. Воинственные кочевники-скотоводы Амдо, например,
вообще не платили никаких налогов. В Кхаме они собирались,
но их уплата зачастую носила чисто символический характер.
Так Н К. Козлов, путешествовавший по этим местам в начале
XX'в из беседы с одним из китайских чиновников вынес
следующее заключение: «Китайскому правительству, кроме
известного материального расхода
лиют.. В продолжающихся же периодических посылках
китайских отрядов в Кам правительство богдохана склонно видеть
некоторую зависимость означенных тибетцев от Пекина; в
противном случае этот своенравный народ может счесть китайцев
бессильными» [3, с. 178—179].
Примечательно и то, что в ряде случаев местные правители
не признавали установленных границ округов. Некоторые тусы,
например, собирали налоги не только с территории своих
округов но и — по традиции — также с территорий, когда-то
подчинявшихся ему, а впоследствии выделенных в
самостоятельные округа. Особенно этим грешил гусы Дерге, который
каждый год посылал своих «чиновников» в кочевья (Дзачукава,
Дунза и др.) за сбором продуктов скотоводства [см. «3,
с. 340—341]. „ »
Описанное административное деление сохранялось в ьосточ-
ном Тибете до начала XX в., когда, пытаясь упрочить здесь
свои слабые позиции, Цины наметили проведение новых
административных реформ. Как уже говорилось выше, их ос>щест-
вчение представлялось вполне реальным после успешного
военного похода Чжао Эр-фэна. Важно подчеркнуть, что намечав-
131
*

шаяся реорганизация не должна была ограничиться лишь
созданием новых провинций. Она предусматривала полную
ликвидацию местной системы управления и замену ее
принятой в центральных районах Китая, в частности деление новых
провинций на уезды с четко определенными границами, во
главе которых стояли бы начальники уездов.
С этой целью Чжао Эр-фэн упразднил институт гусы.
Территория Кхама была разделена на уезды, причем, как
показывают табл. 1 и 2, владения бывших тусы почти полностью
перекраивались (см. карту 2).
Синьхайская революция на несколько лет прервала начатую
реорганизацию. Ее пыталось продолжить правительство Юань
Ши-кая, а затем и гоминьдановские власти. Их усилия в
данном плане были сконцентрированы па создании провинций,
завершении их раздела па уезды и окончательном оформлении
земель Восточного Тибета в качестве стандартных единиц
общей административной системы Китая.
Для этого уже в августе 1914 г. на территории
предполагаемой провинции Снкан правительством Юань Ши-кая был
создан Особый пограничный район. В 1926 г. был назначен
первый губернатор пока еще не существующего Сикана. Мм
стал Лю Вэпь-хуэй [23, 1933, № 4, с. 2]. Наконец, в 1928 г. го-
мппьдановское правительство приняло официальное решение о
создании двух новых провинций — Снкан и Цннхай.
Что касается второй, то она была образована без особых
затруднений в том же, 1928 г. Такая легкость объяснялась тем,
что в ее состав были включены не только районы с тибетским
населением, но и земли, уже давно освоенные китайцами, —
Сининский пограничный округ. Кроме того, та часть
Восточного Тибета, которая вошла в Цинхай (Амдо) и «район 25
племен» (Кхам), и при Ципах в административном отношении
подчинялась сининскому генерал-губернатору. К тому же в
данном малонаселенном районе Восточного Тибета никогда не
было сколько-нибудь постоянного тибетского военного
присутствия.
Мероприятия же по созданию Сикана натолкнулись на
серьезные трудности. Во-первых, территория, на которой
планировалось создание этой провинции, включала районы, населенные
исключительно тибетцами. Во-вторых, в конце 20-х и тем более
в 30-х годах большая часть Кхама была занята тибетской
армией и находилась под контролем Лхасы (см. карту 2).
В-третьих, даже на той территории Кхама, на которую
формально распространялась власть гоминьдановского
правительства, его позиции и власть были очень слабы. В-четвертых, в
отличие от Амдо, района кочевого скотоводства, в земледель-
ческо-скотоводческом Кхаме еше в раннее средневековье
сложились государственные объединения (феодальные княжества).
Создание уездов, сопровождавшееся их искусственным дробле-
133
*

Таблица 1
Образование уездов на территории Кхама,
находящихся под контролем сычуаиьской администрации*
а
Бывшие владения тусы
Батан
Литап
Дэргэ
Чункэ
Гаожи
Линьцун
Лхадо
Кунчемашу
Байли
Дункэ
Чжово
Даньдун
Юйкэ
Минчжен
Юйтун
Сычжоцзяси
Цзаньли
Лэньбянь
Созданные на их территории уезды
Уезды Баань. Дэжун и Яньцзин
Уезды Лихуа. Даочен и Динсян
Уезды Дэгэ. Баюй и Шицюй, часть
уездов Тунпу и Дэнкэ
Часть уезда Дэнкэ
Часть уезда Дэнкэ
Часть уезда Дэнкэ
Часть уезда Тунпу
Две волости — Кунсэ и Машу — уезда
Ганьцзы
Волость Байли уезда Ганьцзы
Волость Дунгу уезда Ганьцзы
Волость Чжаву уезда Ганьцзы
Районы Даньдун и Гэшицзань уезда
Даньба и район Гэсымо уезда Даофу
Волость Юйкэ уезда Даофу
Часть уездов Кандин. Цзюлун, Даньба
и Даофу. район Хэдун уезда Яцзян
Район Юйтун уезда Кандин
Часть уезда Даофу
Часть уездов Кандин и Лудин
Часть уезда Лудин
* 19. с. 42].
Таблица 2
Образование уездов на территории западного Кхама*
Бывшие владения
тусы
Чамдо
«Район 39 племен»
Башу \
Лэйуцзи J
Шопаньдо
Лолуцзун 1
Бяньба J
Цзянка
Гунцзюэ
Санмао
Да юл
Та я к
Чжаньдуй
Лхари
Цзянда
Созданные на их территории уезды
Уезд Чамудо
Создание уезда не завершено
Уезд Эньда
Уезд Шоду
Планировалось создание уезда Вэйшо
Создание уезда не завершено
Уезд Гун
Уезд Кэмай
Уезд Чаюй
Уезд Чая
Уезд Чжаньхуа
Уезд Цзяли
Уезд Тайчжао
* [9, с. 44].
нием, неизбежно должно было привести к сильному
сопротивлению их правителей.
Однако, несмотря на все эти трудности, гомнньдановское
правительство в связи с сепаратистскими тенденциями в
Центральном Тибете и усиливавшимся там влиянием Англии
придавало большое значение реализации планов по части Сикана.
Так, гоминьдановский журнал «Канцзан цянфэн» писал в те
годы: «Сейчас создание провинции еще не закончено, но
утверждение этого статуса Сикана имеет огромное значение» [23,1937,
№ 5, с. 8]. Создание Сикана гоминьдановские политики
рассматривали как важнейший этап в деле реального подчинения
Тибета: «Тибет является китайской пограничной областью на
западе, а Сикан тесно с ним связан географически и
экономически; их объединяют общие религия, нравы и обычаи, а также
язык и культура, и нельзя разделять их... Мы говорим — Сикан,
а подразумеваем Тибет» [23, 1937, № 5, с. 10J.
Официальному созданию Сикана, как уже отмечалось,
существенно препятствовала незначительность территории Кхама,
остававшейся в 30-е годы под контролем китайских властей.
«Объединить в провинцию несколько уездов... с тощей землей
и нищим населением — дело пока невыполнимое», — жаловался
Лю Вэпь-хуэй [23, 1937, № 5, с. 13]. Чтобы обойти это
препятствие, он предложил центральному правительству присоединить
к Сикану населенные тибетцами пограничные с ним территории
Сычуани, Юньнани и Цинхая. Однако этот проект натолкнулся
на решительное сопротивление губернаторов указанных
провинций и был отклонен.
Тем не менее деятельность по освоению тибетских районов
не прекращалась. В июне 1935 г. в Яане был создан «Комитет
по строительству провинции Сикан». В августе 1936 г. он был
переведен в Кандин, провозглашенный центром Сикана, и
объявлен его административным органом |23, 1937, № 5, с. 13]
с весьма широкими полномочиями (назначение всей
администрации Сикана, в том числе начальников уездов; ведение всех
дел; установление размеров налогов с каждого уезда и решение
всех связанных с фиском вопросов, реорганизация налогового
управления, введение единой налоговой системы в соответствии
с законами страны; награждение граждан по их заслугам;
охрана границ н общественного порядка; поддержание торговли
и т. д. [23, 1937ъ ,№ 5, с. 29]). Председателем комитета был
назначен Лю Вэнь-хуэн.
Чтобы укрепить связь Сикана с центром страны, в Кандине
был построен аэродром и установлено прямое регулярное
воздушное сообщение с Нанкином [23, 1937, № 5, с. 9]. Было
запланировано также строительство на западе Китая 16
железнодорожных веток протяженностью 11 тыс. миль. Па Восточный
и Центральный Тибет приходилась большая часть этих дорог
[23, 1937, № 5, с. 27].
135
\

Определенная работа была проделана в области
образования. Необходимо отметить, что до начала XX в. в Восточном
Тибете вообше не было светских школ. Обучение пелось только
в монастырях. При Цпнах на территории Кхама было создано
более 130 религиозных школ с 3000 учащихся, где обучали
китайскому языку. Пытаясь создать себе опору среди коренного
населения, гоминьдановское правительство впервые ввело на
территории Кхама китайскую систему обучения, для чего было
открыто несколько светских школ. Связанные с этим
мероприятия возглавил отдел образования, организованный в Кандннен
имевший свои филиалы в,о всех уездах. К 1936 г. в каждом
уезде Кхама, находившемся под контролем гомнньдановского
правительства, было создано по одной начальной школе.
Кроме того, были открыты две средние школы, в которых училось
около 1000 человек. Популярностью, видимо, данные школы не
пользовались. Об этом свидетельствует тот факт, что китайские
власти были вынуждены оказывать регулярную материальную
помощь родителям в награду за то, что их дети посещают
школу.
Наряду с развитием образования намечались также
внедрение системы китайского судопроизводства (верховный
провинциальный суд с отделениями в каждом уезде) и разработка
уголовного кодекса [10, с. 14—15].
Однако вся эта активность администрации Лю Вэпь-хуэя
принесла сравнительно скромные плоды. Не была достигнута
главная цель — до 1950 г. провинция Сикан так фактический
не была создана.
Существенные административные преобразования имели
место также и в Амдо. Гоминьдановские власти разделили
территорию этого района между двумя провинциями — Цинхан
(куда отошла его большая часть) и Ганьсу. В 20—30-е годы
там были образованы уезды. К сожалению, у нас нет полных
данных об административном делении Цинхая в указанный
период. Определенное представление о мероприятиях,
проводившихся там, можно получить па примере уезда Сяхэ. Он был
создан в 1927 г. на землях, принадлежавших крупнейшему
монастырю Амдо — Лабрану, и включен в пров. Ганьсу. В том же
году там было организовано уездное управление,
переименованное в 1928 г. в уездное правительство. За годы гоминьданов-
ской власти в Сяхэ был создан целый ряд административных
и политических организации: налоговое управление, отдел
охраны общественного порядка, уездный комитет гоминьдана,
гоминьдановский союз молодежи, штаб уездного гарнизона,
уездный суд, постоянное представительство монголо-тибетского
комитета и др. Возникли п хозяйственные учреждения:
управление по убою скота, уездная торговая палата, уездное
управление Северо-Западного Китая, ветеринарно-эпндемиологиче-
ская станция, отделение банка Ганьсу и Аграрного банка Ки-
136
гая и т. д. Под контролем уездного отдела просвещения
действовали две светские начальные школы и училище по подготовке
местных административных кадров. Было создано
государственное общество стимулирования просвещения. Были
организованы почтовая служба, военный телеграф, информационное
агентство и т. д. [подробнее см. 11, с. 117—118].
Хотя, судя по всему, деятельность всех этих разнообразных
ведомств и организаций не отличалась особой активностью, тем
не менее сам факт их создания свидетельствовал о серьезном
намерении китайских властей освоить отсталую тибетскую
окраину. В то же время отсутствие ряда учреждений (не
только в Амдо, но и в Кхаме) — по развитию сельского хозяйства,
промышленности, транспорта, коммуникаций и т. д. —
показывает, что гоминьдановць основной упор делали на
административную, политико-идеологическую и военную области, оставляя
без должного внимания (явно из-за недостатка средств)
хозяйственную сферу. Именно поэтому реальные плоды
гомнньдановского периода в Восточном Тибете были весьма скромными, а
нанкпискин режим не нашел поддержки со стороны тибетского
населения.
Резюмируя все сказанное, следует подчеркнуть, что в
отношении всех китайских правительств — от Ципов до Чан Кай-
ши — к Восточному Тибету четко прослеживается единая
линия — на полное и безусловное включение этого района в
состав Китая. Этапами и методами проведения этой политики
были: постепенное ограничение в восточпотибетскнх областях
влияния, а в некоторых местах и власти далай-ламы и его
правительства; соответственное (по возможности) ограничение
власти местных крупных правителей путем дробления
подвластных им территорий между более мелкими вождями,
приравнивания статуса последних к статусу крупных правителей
присвоением и тем н другим титула тусы; окончательное деление на
этой основе территории Восточного Тибета на уезды; создание
на базе уездного деления новых провинций (Цннхай, Сикай),
что максимально подготовило юридически включение
Восточного Тибета в состав Китая.
Однако ни пинскому, нн гоминьдановскому правительствам
не удалось осуществить своп планы до конца. Хотя создание
провинции Цинхан и было официально провозглашено,
скотоводческие тибетские племена продолжали сохранять свою
политическую и хозяйственную независимость. До 1950 г. не
была созвана провинция Сикан.
1 В настоящее Бремя .-входит в состав Тибетского автономного района.
2 В этом плане копировалась идея создания Внутренней и Внешней
Монголии. Во Внутренний Тибет намечалось включить тибетские районы,
находящиеся под контролем китайского правительства к началу XX в., т. е.
пограничные с Китаем тибетские области Синивского и Сычуаньского намест-
137
\

ничеств; во Внешний Тибет — район Центрального Тибета и часть
территории Кхама до Наньцзиньша'ньской гряды, т. е. территории, находящегося до
похода Чжао Эр-фэна етод юрисдикцией правительства далай-ламы.
3 Некоторые из них, ало-видимому, представляют собой китайскую
транскрипцию тибетских названий. Установить их подлинное тибетское звучание,
исходя из имеющейся в нашем распоряжения литературы, не представляется
возможным.
4 Описок 22 округов сычуаньского Кхама дан на>мн на основании работы
Жэп Най-цяня, автора гоминыановского периода. Нам не известна причина,
по которой он не включил в него ряд крупных (Эло, Сада, Цзялун, «район
39 племен») и мелких (например, Шанлокэма, Сялокэма) округов, которые
помечены на приведенной в его книге карте (схема 3) и являлись частью Кхама.
5 Очевидно, отсюда в русской и западной литературе существует
неправильное мнение, будто район всего Кхама был разделен на владения 39
племен [см., например, 2; 3; 14].
1. Г у р е в и ч Б. П. Освобождение Тибета. М., 1968.
2. Журавлев Ю. И. Этнический состав Тибетского района КНР и
тибетцы других районов страны.— Восточноазиатский этнографический
сборник. Т. 2."М., 1961.
3. Коз л Oib П. К. .Монголия и Кам. М., 1947.
4. Кычанов С. II., Савицкий Л. С. Люди и боги страны снегов. Очерк
•истории Тибета и его культуры. М., 1975.
5. Леонтьев В. П. Иностранная экспансия в Тибете в 1888—1919 гг. М.,
1956.
6. Мартынов Л. С. О некоторых особенностях политики цинского
правительства в Тибете в конце XVIII в.— Маньчжурское владычество в Китае.
М.. 1966.
7. Рерих Ю. И. Монголо-тибетские отношения в XIII—XIV "вв.—
Филология и история монгольских народов. М., 1958.
8. Ю со в Б. В. Тибет. (М., 1958.
9. Жэн Пай-цянь. Сикан тунцзин (Карты Сикана). Нанкин, 1931.
10. М у С и н ь - х э. Сикан (Снкан). Нанкин, 1934.
10а. Мэй Синь-жу. Сикан (Сикан). Нанкин, 1934.
11. Ю и Сян-вэнь. Сибэй юму цзан июй чжи шэхуэй яоча (Соцтльные
обследования северо-западного района кочевого скотоводства). Шанхай.
1947.
12. Bell Ch. Tibet. Past and Present. Ox., 1924.
13. CarrascoP. Land and Polity in Tibet. Seattle, 1959.
14. Fairbank J. K. The Chinese World Order. Traditional China's Foreign
Relation. N. Y., 1968.
15. Kolmas J. Tibet and Imperial China. A Survey of Sino-Tibetian Relations
up to the End of the Manchu Dynasty in 1912. Canberra, 1967.
16. К о I m a s J. A Genealogy of the Kings of Derge. Prague, 1968.
17. Li Tieh-tseng. The Historical Status of Tibet. N. Y., 1956.
18. Li Tieh-tseng. Tibet Today and Yesterday. N. Y., 1956.
19. Petech L. China and Tibet in the Early 18-th Century. Leiden, 1950.
20. Rahul R. The Government and Politics of Tibet. Delhi, 1969.
21. Richardson H. Tibet and his History. L., 1962.
22. R о с k h i 11 W. The Dalai-Lamas of Lhasa and Their Relations with the
Manchu Fmperors of China. 1644—1908. Leiden, 1910.
23. «Канцзан цаньфэн», 1933—1937.
О. Е. Непомнин
КРИЗИС КИТАЙСКОГО ОБЩЕСТВА
НАЧАЛА XX в.:
ИСТОКИ И ОСОБЕННОСТИ
Развитие Китая в начале XX в. представляет собой один из
тех переходных «смешанных» вариантов общественной
эволюции, которые неизбежно возникают в эпоху коренных
изменений при смене одной социально-экономической формации
другой.
Указанное время — особый период истории Китая. Его
изучение убедительно раскрывает всеобщность законов
общественного развития, поскольку позволяет выявить глубокую,
органическую связь судеб китайского народа и хода всемирной
истории. Первые полтора десятилетия нашего века — канун новой,
современной эпохи, основное содержание которой составляет
переход от капитализма к социализму. Закономерен интерес к
тому, каково было место Китая в мировом развитии тех лет,
каким встретил он начало революционной эпохи, что значило
для него ее наступление. Иными словами, речь идет о
характере и масштабах воздействия Великого Октября на китайское
общество, а также о том, обладал ли Китай как страна и как
составной элемент колониальной системы империализма
достаточным внутренним потенциалом для решения проблем своего
развития.
Анализ указанного этапа китайской истории требует в
первую очередь выяснения природы тех сил, которые в то время
были приведены в движение механизмом внутренних и
внешних противоречий. Дело в том, что сложившееся тогда
состояние китайского общества с точки зрения внутренних условий
как бы содержало в себе «программу» всей новейшей истории
страны. Именно в тс годы складывались общественные
структуры, на основе которых определялись различные политические
и идейные движения, их организации, программы,
взаимодействие и борьба, их исторические судьбы.
В последние годы советскими синологами много сделано в
изучении этого переломного периода. Цель данной статьи —
139
\

опираясь на конкретные исследования советских историков и
экономистов, обратить внимание на некоторые вопросы
становления, природы и внутренней структуры сложившегося тогда
полуфеодального, полуколониального общества в Китае.
и» о. j.
■С» ^- JJ.
К середине XIX в. в силу целого ряда исторических причин,
а также под влиянием особых природных, демографических и
иных факторов Китай в своем развитии значительно отстал от
большинства стран Европы и США. Существенно сказывались
последствия длительной самоизоляции страны от западного
мира. Китай оставался отсталой, аграрной страной, хотя и с
весьма продуктивным по средневековым меркам земледелием.
Феодальное цинское общество середины XIX в. получило от
прошлого почти нетронутым груз закосневших конфуцианских
традиций, средневековых надстроечных институтов, социальных
и экономических отношений. В частности, сохранялась
сословная иерархия: официально общество «Срединной империи»
делилось на верховное, «знаменное» сословие маньчжуров (ци-
жэнь) и четыре собственно китайских сословия (иш, нун, гун,
шан). Возвеличивание «ученых» (ши3 шэныии) и земледельцев
{нун) при полном пренебрежении к городу и городским
сословиям — ремесленникам (гун) и торговцам (шан) — во многом
являлось отражением производственного превосходства
земледелия над ремеслом и мануфактурой — положения,
характерного практически для всех добуржуазпых обществ [см. 2, с. 115].
Подобный подход был закреплен государством в традиционной
экономической доктрине «земледелие — ствол, торговля и
ремесло — ветви», «усиливать ствол, ограничивать ветви»,
«заставлять народ идти в сельское хозяйство» (подробнее см. 18,
с. 137, 193], освящавшей практику феодального ограбления и
притеснения города. Экономическое положение Китая
характеризовалось подчиненностью города деревне, общей технической
отсталостью, слабостью торгово-предпринимательских слоев.
Вся производственная жизнь перенаселенной крестьянской
страны покоилась на полном господстве ручного труда.
Состояние длительного экономического и социального
застоя наиболее остро дало о себе знать при непосредственном
столкновении Китая с натиском Запада. После краха политики
самоизоляции в результате первой «опиумной» войны Англии
против Китая (1840—1842) Цинская империя стала объектом
торговой, военной и политической экспансии капиталистических
держав. Последующие столкновения — вторая «опиумная»
война, спровоцированная Англией и Францией в 1856—1860 гг.,
франко-китайский вооруженный конфликт 1884—1885 гг.,
японо-китайская война 1894—1895 гг. и интервенция восьми дер-
140
жав 1900—1901 гг. — превратили Цинскую империю в
полуколонию.
Возлечение Китая в колониальную систему, насильственное
включение в мировой рынок, рост капитализма в недрах
старого строя и вызревание различных переходных форм
существенно сказались на жизни миллионов крестьян, ремесленников
и торговцев, вызвав во второй половине XIX в. кризис
феодализма в стране. Специфика последнего определялась тем, что
он возник главным образом не естественно-генетическим путем,
а в результате воздействия внешних факторов, к которым, в
свою очередь, добавились внутренние явления стагнационного
порядка.
Крах внешней изоляции Китая в ходе «опиумных» войн
дополнился хозяйственной разрухой после поражения
крестьянской войны тайппнов 1850—1864 гг. Для последующего
периода характерен комплекс позитивных и негативных изменении,
свидетельствовавших о нарушении прежней средневековой
устойчивости. Симптомы этого кризиса к концу XIX в. приняли
многоплановый характер. С одной стороны, сокращение
поголовья рабочего скота, снижение плодородия почвы, падение
производительности труда в полеводстве, замедление роста
пахотных площадей вели к тревожному для перенаселенного
Китая упадку зернового хозяйства — основы экономики страны.
Застой в ирригационных работах, обветшание и разрушение
гидротехнических сооружений и связанное с этим
катастрофическое воздействие стихийных бедствий на земледелие
дополняли собой картину кризиса.
С другой стороны, о наступившем переломе
свидетельствовал и целый комплекс позитивных явлений и процессов:
прогрессирующий распад средневековых форм казенного
землевладения, прежде всего знаменного и военно-поселенческого,
ликвидация особого статуса Маньчжурии, массовая колонизация
Северо-Востока, растущее переселение крестьян в окраинные
районы империи, общий рост подвижности земледельческого
населения. Превращение страны в часть мирового рынка, рост
товарно-денежных отношений в деревне, постепенное
приобретение земледелием черт промысла заметно нарушали
средневековую неподвижность сельского общества Китая.
Указанные устойчивые факторы в условиях втягивания
страны в мировую капиталистическую систему и перенесение
элементов машинного капитализма в Китай* знаменовали собой
определенный поворот в ходе стадиального развития
китайского феодализма — начало его нисходящей линии. Синологи
охотно используют термин «кризис феодализма» в применении
к китайскому обществу XVII, XVIII и первой половины
XIX в. в общем смысле. При этом чаще всего речь идет не об
изменении характера социальных отношений, а об обострении
классовой борьбы, усилении пауперизации трудящихся масс и

хозяйственной разрухе. В многовековой истории китайского
феодализма подобные, явления возникали не раз, залечиваясь
впоследствии трудом ряда поколений. Природа же кризиса во
второй половине XIX в. была существенно иной. Свойственного
ему комплекса факторов, как негативных, так и позитивных, не
знал ни XVIII в., ни первая половина XIX в. «Послеопиумный»,
послетайпинский кризис феодализма отличался от всех
предшествующих совершенно иной исторической обстановкой. Он
протекал в условиях иностранной капиталистической экспансии,
ограбления страны более развитым в социально-экономическом
отношении Западом, пересадки на китайскую почву машинных
форм капитализма и формирования капиталистического уклада.
В такой ситуации очередной упадок стал приобретать признаки
надлома прежней, традиционной устойчивости. Воздействие
указанных внешних факторов, насильственно изменяя
исторически сложившееся состояние традиционного китайского
общества ', придавало рассматриваемым явлениям черты формаци-
онного кризиса. Китайский феодализм был поставлен в такие
условия, при которых возможности его стадиального роста
оказались исторически исчерпанными. Новый исторический климат
придал привычным для конфуцианского средневековья
кризисным компонентам необратимый характер и признаки
формационного надлома.
Его кардинальной особенностью была навязанность извне,
когда общество оставалось внутренне все еще достаточно
сбалансированным. До середины XIX в. вопрос о формацнонной
смене для Китая вплотную не стоял. Феодализм еще не
растратил до конца свои потенции, когда был насильственно
поставлен Западом в «естественные» для капитализма условия и
оказался в полосе постепенного упадка и размывания. В «до-
опиумном» же Китае повышенная внутренняя устойчивость и
зарегулировапность общества, наоборот, вели к затуханию
стадиальной поступательности и соответственно к отодвиганию
перспективы смены формации. Крайне скованное в своем
стадиальном восхождении цинское общество как бы периодически
«откладывало» переход к новому формационному качеству,
оставаясь не подготовленным к нему даже в плане разложения
феодализма.
Этим объяснялся низкий исходный уровень всей «послеопи-
умной» кризисной ситуации, и в частности слабость внутренних
капиталистических потенций, что во многом предопределило
как нежизненность стихийно-буржуазной модернизации начала
XX в., так и ограниченность возможностей движения по иным
путям. Те же причины обусловили трудность совмещения
новых, импортированных в Китай социально-экономических
форм с реалиями, порожденными «естественным» движением
традиционной экономики. Привнесенность извне самой
обстановки формационного кризиса свидетельствует о применимости
142
к Китаю второй половины XIX — начала XX в. оценки, данной
К. Марксом капиталистическому вторжению в Азию как
«социальной революции» [1, с. 136]. Наряду с пересадкой в Китай
чисто капиталистических отношений был дан серьезный толчок
и развитию низших форм предпринимательства, спорадически
возникавших и в «доопиумный» период.
За первой фазой формационного кризиса в Китае (1840—
1894) последовал его новый этап, переход к которому
определился в последние годы XIX в., прежде всего в связи с
изменением характера внешнего воздействия. Иностранная экспансия
в период перехода капитализма в империалистическую стадию
не только существенно активизировалась, но и обрела иные
качество и структуру. Обострение межимпериалистических
противоречий, яноно-кптайская война и Симоносекский договор
открыли путь вывозу капитала в Китай в производственной
форме, привели к разделу этой страны на сферы влияния в
экономическом и географическом плане; усилилась и борьба за
китайский рынок.
Новые черты капитализма вызывали самый болезненный
резонанс в зависимых и колониальных странах, за счет
которых империализм пытался найти выход из исторического
тупика. Китай оказался прямо связанным с новой мировой
обстановкой. Последствием этих изменений было резкое ускорение
формирования на базе старого общества смешанной социально-
экономической структуры, развитие в ней черт переходности и
вместе с тем всестороннее обострение кризисной ситуации с
приданием ей новых свойств и характеристик.
Складывание переходного общества заняло более
полустолетия — от «опиумных» войн до Синьхайской буржуазной
революции 1911 — 1913 гг., завершившейся некоторыми
изменениями в надстройке. Эрозия традиционной
социально-экономической системы уже в 1914—1919 гг. приняла довольно острые
формы [подробнее см. 5, с. 58—05; 16, с. 268—288, 450—474,
566—572]. Одни из компонентов феодализма были разрушены,
другие — надломлены, третьи — находились в процессе
трансформации, четвертые — поставлены в новые условия, остальные
пребывали в неизменном состоянии.
Изоляция от внешнего мира сменилась многосторонней
интернационализацией хозяйственных связей. Ввоз машинного
оборудования поколебал технический застой и привел к
частичному перевооружению промышленности. Относительная
хозяйственная «монолитность» вытеснялась многоукладностью. В
некогда сонную экономическую жизнь вторглась
капиталистическая цикличность периодических подъемов и спадов.
Средневековое господство более или менее единообразной натуральной
экономики постепенно отступало перед многообразием
рыночных форм.
Прежнее соединение земледелия и домашних промыслов во
143

многом оказалось разорванным. Прочное превосходство
земледелия над промышленностью в плане производительности
труда в одних случаях снизилось, в других — свелось на нет.
Экономическая и структурная однотипность деревни и города
разрушалась. Средневековое отставание города от деревни
сменилось постепенным выдвижением его вперед. Уходила в
прошлое поглощенность города традиционной, а точнее —
«деревенской» феодальной системой. В ходе хозяйственного и
социального подъема Шанхай, Тяньцзинь, Ханькоу, Таншань,
Гуанчжоу и другие города вступили в иную историческую
эпоху, начали «выпадать» из старой средневековой структуры. Эти
явления служили важным показателем кризиса феодализма,
несмотря на то что подавляющее большинство в первую
очередь уездных и окружных центров осталось под прочным
влиянием прежней «деревенской» доминанты.
Традиционное неприятие конфуцианской системой
предпринимательского начала было перечеркнуто возникновением и
ростом капиталистического уклада. Прежняя зарегулирован-
ность экономических и социальных процессов сменилась
неустойчивостью нового типа. Одним из слагаемых кризиса
явилось нарушение механизмов регенерации традиционного
общества посредством системы «предохранительных клапанов».
В результате былая его скованность сословной системой
уходила в прошлое, причем сама условность этой системы,
неадекватной европейской, облегчала ее распад. Старая иерархия
четырех сословий (сыминь) стремительно слабела, на смену ей
выступали новые социально-классовые образования. Оказалась
нарушенной многовековая пригианность базиса и надстройки, в
особенности ее верхних звеньев.
Полная или частичная утрата старой системой около
полутора десятков отмеченных выше «позиций» создала в стране
особую эволюционную ситуацию, для которой было характерно
затухание традиционных регуляторов не только
самовосстановления нарушенного, по и дальнейшего нормального
функционирования. Ликвидация прежней органичной традиционной
сбалансированности и нарушение средневековой системы
конфуцианских норм явились в первую очередь результатом
включения Китая в мировой рынок и пересадки в Китай современных
форм капитализма.
Оставаясь чужеродным гелом, иностранный сектор в начале
XX в. превратился в известном смысле в органичную, хогя и
явно аптитраднционную часть видоизмененной
социально-экономической структуры Китая. Иностранный сектор постепенно
преодолевал несовместимость, породившую в свое время
институт компрадорства, и трансформировался при этом из
внешнего фактора во внутренний [см. 7, с. 90]. Тем самым возрастало
его конструктивное воздействие в плане ускорения роста
элементов старого, «низового», примитивного предпринимательства
144
и создания элементов нового, «верхушечного», развитого
капитализма. Все это в то же время вызывало нарушение прежней
средневековой системной целостности китайского общества,
конфуцианской «чистоты» его форм, составляя один из
моментов деструктивной стороны испытываемого им воздействия.
Как вся эволюция Китая, цпнекого и республиканского, так
и ее отдельные звенья могут быть достоверно описаны тогда,
когда объект рассмотрения будет предегавлен не
изолированно, а как элемент системы империализма — «единого
комплекса „метрополии — колонии"», в котором Китай находился в
качестве полуколонии [см. 17, с. 12, 33—38]. Данная связь плюс
капиталистический уклад внутри страны создали необходимые
условия для постепенного и частичного наполнения
традиционных социально-экономических форм иным содержанием.
Деревенский наем (особенно сезонников и поденщиков),
поставленный этой системой в новые условия, эволюционировал в
капиталистическом направлении, все более явственно приобретая
предпринимательский характер 2. Переходные черты
приобретали издольщина, кабала, отработка долга, скупка, «старая»
аренда на землях обуржуазившихся помещиков и
коммерческая деятельность рентополучателей традиционного типа.
«Господство переходных форм (от феодальных к
капиталистическим) позволяет говорить о переходном характере
экономического строя китайской деревни» [14, с. 5; см. также 3, с. 8].
Часть старого по форме торгового капитала и внешне
привычных для пего сделок принимает буржуазный и в еще большей
мере переходный характер. Постепенное превращение
гильдейского купечества в современную торговую буржуазию
становится одним из элементов становления смешанной социальной
системы в рамках в конечном счете феодальной формации.
Итак, целый комплекс внутренних базисных сдвигов и
внешних воздействий позволяет говорить о вызревании качественно
иного общества. При сохранении в принципе феодальной базы
происходила ее скрытая, замедленная и противоречивая
трансформация. Отметим, что своеобразная констатация
переходности содержится, в частности, и в концепции, определяющей
тогдашнее китайское общество как полуфеодальное,
полуколониальное. Данная формула несколько упрощенно отражает
приобретение китайским обществом новых качеств, неизвестных
в «доопиумный» период. В силу этого понятие «феодализм»
уже недостаточно для полной характеристики предсиньхайско-
го и особенно последующих десятилетий. Наличие в
социально-экономической действительности Китая начала XX в. целого '
спектра нетрадиционных явлений свидетельствовало, что
развитие на базе феодальных потенций было прервано и сменилось
если не действительным прогрессом, то во всяком случае
процессом изменений. В китайском обществе в указанное время
феодализм оказался в критическом состоянии.
Ю Зак. 282
145

С одной стороны, наблюдался постепенный упадок и
загнивание усеченной и нарушенной традиционной структуры. С
другой стороны, шла медленная модернизация общества,
связанная с развитием новых социальных слоев и производственных
форм. Между этими двумя уровнями складывалась сложная
гамма промежуточных переходных явлений. Все эти три
компонента имели место, например, в сфере наемного труда. Старый
кабальный наем сохранялся: в земледелии — для части
батраков (чангун), в ручной промышленности — для «продавших
себя» тружеников (сыгун, сыбоцза, майшэньгун), на фабрике —
отчасти при контрактации малолетних (баошэньгун). Разного
рода формы найма полузависимых работников-должников, а
также через старшинку индивидуально или артельно (вайгун,
баогун) приближались к отношениям свободного
капиталистического найма. В деревне свободный предпринимательский
наем был представлен основной массой сезонников (мангун) и
поденщиков (дуаньгун), в ремесле — «живыми» тружениками
(хогун, хобоцза) 3, а на фабрике — рабочими, нанятыми
непосредственно администрацией (лигун).
Переходность выступала главным образом в качестве
особого, отдельного, хотя и крайне расплывчатого комплекса (и
менее всего как соединение традиционного и нового). В
результате к 1911 г. сложилась «трехслойная» структура (новые,
промежуточные и старые явления в экономической и
социальной сфере) с широчайшим спектром социальных типов ■— от
раба (или крепостного) и помещика до пролетария и буржуа.
Однако определяющим моментом при этом оставалась
органическая связь промежуточной среды с «нижним», традиционным
уровнем и ее явная разобщенность с «верхним», современным
комплексом. Данный разрыв по вертикали ставил под вопрос
органическую системную общность всей искусственно
трансформированной структуры. Последняя сводилась в конечном счете
к двум принципиально различным пластам — гигантской толще
феодальной экономики и тонкому слою капиталистического
уклада с их явным противостоянием и отчужденностью в
сфере промышленности, транспорта и кредита.
Иными словами, с насильственным вовлечением Китая в
общемировой поток феодализм там оказался изжитым
исторически — стадиально и формацнонно, но не количественно и не
как реальность. Физический объем «старой» экономики
сократился незначительно благодаря специфически
сбалансированному типу арендно-бюрократического феодализма. Для
последнего было характерно «иное, нежели в Европе, соотношение
товарно-денежного и натурального начал», а именно «слияние,
срастание» обоих компонентов, когда «товарно-денежное
начало не представляло собой самостоятельного уклада».
Повышенная устойчивость и «большие регенерационные возможности»
такой бинарной структуры, гибкая «двуосновность» данного
146
гетерогенного общества свели до минимума ущерб, нанесенный
иностранной экспансией деревенской части местного
феодализма (13, с. 16—20]. Традиционное сочетание арендной системы с
массовым бюрократическим изъятием прибавочного продукта в
виде ренты-налога осталось видимым базисом общества и после
1912 г.
В то же время старый формациоиноопределяющнй уклад
(точнее, сумма «родственных» укладов), сохраняя физическое и
структурное превосходство, окончательно потерял качества
стадиальной поступательности и исторической перспективы.
Объем уже происшедших сдвигов — появление капиталистического
уклада и переходных форм — заставляет видеть в Китае
начала XX в. общество, в котором тенденция переходности
превратилась в ведущую. Речь в данном случае идет не только о
промежуточных формах, но н обо всем диапазоне вариантов
изменений с учетом частичной буржуазной эволюции. Иными
словами, основным кардинальным продуктом базисных сдвигов
второй половины XIX — начала XX п. был не
капиталистический уклад сам по себе, а вся сумма явлений переходности.
В итоге основным руслом общей эволюции стало не столько
появление буржуазных тенденций, сколько создание социально-
экономической структуры смешанного плана. Именно последнее
было тем главным, что определило общий характер
трансформации китайского общества к 1914—1919 гг. Сам же
капиталистический уклад с его специфической внутренней сложностью
выступал прежде всего как один из факторов формирования
этого переходного общества, для которого характерна
тенденция к разбуханию и закреплению прежде всего
промежуточных форм. Таким образом, в Китае начала XX в. переходность
носила характер не только (и не столько) процесса, сколько
относительно устойчивого, исторически длительного состояния.
В рамках последнего более или менее «единый» тип
воспроизводства уступал место разобщенности данного процесса
между основными укладами: феодальным способом производства с
патриархальным (главным образом в пеханьских районах),
натуральным и мелкотоварным укладами,
мелкопредпринимательской формой организации хозяйства и капиталистическим
укладом с двумя секторами — местным и иностранным. Вместе
с тем многоукладность расширила сферу обращения, ибо рос
обмен между укладами и секторами. Резко увеличилась
множественность видов городской экономики за *счет мелкоиред-
принимагельского'и капиталистического (точнее, обоих его
секторов) укладов. Деревенское общество теряло прежнюю
монолитность с ростом мелкотоварного уклада, раннекапитали-
стических и разного рода переходных форм. Результатом всего
этого было многообразие социальных групп и слоев, как
старых, абсолютно доминирующих, так и новых, недавно
возникших.
10* 147

К 1У И—1919 гг. в деревне уже можно отметить наряду с
нречсглплипшими натуральное начало богатыми крестьянами
старого тина и полукулаками-полупомещиками кулаков нового
склада, действовавших в сфере как промыслов, так и
земледелия. Средние по масштабам хозяйства натурального и
мелкотоварного типа соседствовали с бедняцкими полупролетарскими
хозяйствами, державшимися благодаря приработкам путем
найма. Арендаторская беднота и пауперы перемежались с
пролетарской прослойкой, живущей продажей своей рабочей силы.
Ускорившееся превращение крестьян в мелких
товаропроизводителей расширяло сферу переходных типов, принимавших
мелкобуржуазные признаки. Китайская деревня становилась
средой, генерирующей не только нищету и пауперизм, но и
продукты буржуазной эволюции, протекавшей крайне
неравномерно и не во всех провинциях.
В то же время примитивный исходный уровень и низкие
темпы роста сельского капитализма превращали его лишь в
один из элементов переходной многоукладное™ без
возможности стать перспективным структурообразующим началом.
Генезис капитализма в китайской деревне свидетельствовал не
столько о начале ее конструктивной буржуазной перестройки,
сколько о признаках более сложной и болезненной эволюции.
Как одна из многих составных частей этого процесса
деревенский капитализм был скорее показателем завершения
саморазвития экономики традиционного типа.
Аналогичный подход ко всему капиталистическому, прежде
всего городскому, укладу как к одному из элементов
переходной многоукладности позволяет определить его действительное
место в социально-экономической структуре Китая накануне
новейшего времени. При этом сложность внутреннего строения
капиталистического уклада дает основание рассматривать его
самого в качестве многослойного образования. В то время как
его «верхние этажи» представляли собой современное
предпринимательство, нижние «массовые» звенья еще во многом
оставались «средневековым капитализмом» с его торгово-ростовщи-
ческими формами. Иначе говоря, в Китае начала XX в.
складывались как бы «два капитализма»: один насаждался сверху
при импорте извне развитых форм, другой поднимался снизу
на базе ранних форм спонтанного происхождения.
Соответственно этому формировались функционально почти не связанные
друг с другом «две буржуазии»: современная элита и низовые
слои с их несхожими интересами. Важным моментом была
известная неконтактность элементов внутри капиталистического
уклада, возникшая в результате искусственного создания его
нового, «верхнего» звена и слабости, подавленности местного
капитализма. Местный и привнесенный извне «капитализмы»
развивались каждый по-своему, крайне слабо смыкаясь и
взаимодействуя друг с другом. В этом лежит одна из причин затор-
148
моженностн трансформации низших форм капитала, в
частности переполненности каналов обращения и кредита
традиционного типа избыточными средствами, что характерно для
ранних этапов первоначального накопления. В подобных условиях
раннебуржуазные формы были в большей мере связаны с
традиционной экономикой, нежели с современной. В силу
искусственного насаждения и верхушечного характера последней
наблюдался разрыв по линии не только «традиционное —
буржуазное», но и «раннекапиталистическое — крупнокаппталн-
стическое». В результате примитивный местный капитализм
выступал скорее как промежуточное, чем связующее звено. Он
существовал как бы в двух измерениях — в старом и в новом
качестве — как побочный элемент традиционного комплекса и
как компонент буржуазного уклада.
Ранние формы капитализма, развитие которого до середины
XIX в. блокировалось традиционной, конфуцианской системой
и потому было бесперспективным, под влиянием внешних
факторов получили после трех веков (XVI—XVIII) относительной
стагнации возможность стихийного количественного роста и
поступательного движения. Это развитие шло в плане как
приобретения более высокого «статуса» (при смене домануфактур-
пого уровня мануфактурным), так и обретения своего места в
структуре образовавшегося капиталистического уклада. Вместе
с тем притяжение огромной массы старой экономики
порождало и обратную тенденцию — к самовосстановлению,
консервации и разбуханию отсталых видов этого «низкосортного» по
сравнению с новыми, зрелыми формами капитализма.
Наиболее смазанные и низшие формы были присущи деревенской
части периферии буржуазного уклада. Самым ярким примером
в этом плане являлся многоликий слой обуржуазившихся
помещиков, «социальный эквивалент наиболее отсталого,
уродливого, тупикового типа капиталистической эволюции... Это
наиболее массовый буржуазный потенциал страны, но внутренне
лишенный поступательного импульса» [10, с. 48].
Разрывом по вертикали между «двумя капитализмами» не
исчерпывалась сложность внутренней структуры и
«многообразия капиталистических укладов» в Китае [9, с. 28). Капитализм
получил в наследство от феодализма чиновничье грюндерство и
связь с государством в виде различных смешанных казенно-
частных форм (гуаньду шанбань, гуаныиан хэбань4).
Влиятельность данного звена, своего рода «бюрократического
капитализма», отчасти предопределила гегемонию верхушечного и
реакционного начала в буржуазной ветви развития страны. Уже
сам по себе общий социально-экономический и политический
климат Китая начала XX в. открывал дорогу прежде всего
именно «консервативному», «помещичьему» пути в ущерб
развертыванию «демократического», «прогрессивного» варианта.
Кроме того, на этот внутренний план накладывались внешние
149

деформации, обусловленные зависимым полуколониальным
положением и присущим ему иностранным сектором экономики.
Преобладание этой худшей тенденции серьезнейшим
образом сказывалось на перспективах капиталистического
комплекса в Китае, где сама ситуация множественности ставила вопрос
о конечной цели эволюции и выборе средств. Из двух
возможных вариантов модернизации к 1914 г. тем не менее
преобладал стихийный, базисный (т. е. без активного содействия
надстройки). Однако возобладал он лишь по сравнению с
надстроечным, но не по своей эффективности.
В данной обстановке наличие гигантских по занятости
пластов докапиталистического мелкого производства и
самовозрастание этой массы темпами, опережающими буржуазную
трансформацию, делали стихийную капиталистическую
перестройку общества снизу исторически бесперспективной.
Демографический фактор как бы «съедал» достижения нового
уклада и страны в целом. Иначе говоря, вариант, «естественный»
в общеисторическом плане, являлся тупиковым с точки
зрения факторов внутреннего развития, несмотря на более
высокую производительность труда внутри капиталистического
уклада.
Эта ситуация своей безысходностью чем-то напоминала
обреченность стихийного развития и многовекового жалкого
прозябания китайского «средневекового капитализма» в XVII—
XVIII вв. с его придавленностью мощью традиционной системы
и враждебностью надстройки. Без поддержки государства у
буржуазного уклада начала XX в. было столько же шансов
стать структурообразующим фактором, сколько у
«средневекового капитализма» до середины XIX в. — возможности достичь
развитой мануфактурной стадии или развернуться в
самостоятельный уклад.
Разобщенность «двух капитализмов» выступала одной из
слагаемых этой бесперспективности. Причем как «верхние»,
так и «нижние» «этажи» нового уклада сами по себе не
только не могли стать формациоинообразующим началом, но и не
имели реальной возможности подчинить себе друг друга, с тем
чтобы развернуться в ведущую или хотя бы в активно
трансформирующую силу общества. Капитализм гех лет в Китае не
мог быть интегрирующей силой нового общества, так как он
не был в состоянии консолидировать даже самого себя.
Такая ситуация только консервировала обстановку
переходности, придавая ей черты болезненного кризиса — крупнейшего
социально-экономического сдвига с отрицательным
показателем. Иллюзорно буржуазный характер эволюции лишь
подчеркивал неопределенность «выбора». В итоге Китай втянулся в
сложное противоречивое состояние, при котором вопрос о
конечной объективной цели движения оставался открытым.
Абстрактно рассуждая, можно сказать, что результатом та-
150
кой многозначной неопределенности мог быть один из
возможных вариантов:
а) затяжная, тупиковая слаборазвитость на периферии
мировой капиталистической системы;
б) капитализм, в частности ограниченный прогресс на
путях государственного капитализма;
в) наконец, магистральный вариант прогресса — движение
к социализму по некапиталистическому пути или через решение
задач социалистической революции и соответствующих
преобразований 5. ,
Хотя стихийно Китай все более обнаруживал тенденцию к
дрейфу в состоянии слаборазвитости [см. 9, с. 191—192], тем не
менее с учетом всех факторов он оставался как бы «обществом
на распутье». За каждым из названных трех вариантов стояли
те или иные социальные и политические силы — классы, слои,
группировки, партии. Уже сама по себе «наднациональность»
формационного кризиса, в том числе его привнесенность извне,
была чревата несколько затяжным характером «выбора», так
как не все зависело, таким образом, от Китая. Подобного
положения не было бы при естественном, спонтанном вызревании
кризиса, т. е. при наличии определенной внутренней формаци-
онной альтернативы. Именно внешнее насилие над китайским
обществом более, чем что-либо другое, создало диапазон
вероятностей [см. 8, с. 278—294]. При этом Китай уже в какой-то
мере втянулся в борьбу стихийного и «сознательного» варианта
модернизации еще с провозглашения доктрины «самоусиления»
в 60-х годах XIX в., т. е. с надстроечного императива [см. 6].
Объективно же суть положения заключалась в том, что на
смену очередному традиционному застою пришел тупик деструк-
тивности.
Тупиковый вариант мог уступить место реальному
обновлению страны в случае более или менее радикального
«перерождения» надстройки и се не традиционного, а по-современному
активного вмешательства в экономику. Ощущение
бесперспективности стихийной эволюции наряду с другими причинами
сказывалось в предпочтении этой надстроечной альтернативы
политическими лидерами Китая — Сунь Ят-сеном, а позже Чан
Кай-ши [см. 9, с. 40—52]. Этот «искусственный» вариант
сознательной модернизации общества в случае насаждения,
например, капитализма сверху мог быть успешным (если отвлечься
от внешних факторов) при освобождении соответствующих
потенций и снятии как традиционных, так и1 новых преград для
буржуазного развития снизу. Большую роль при этом должны
были сыграть концентрация и действенность усилий
государства, получившего в условиях «неопределенной» переходной
многоукладности особую, повышенную значимость
уравновешивающей силы. Оставаясь во многом традиционно
бюрократической, политическая власть получила наряду со старыми эко-
151

номическими рычагами известную «свободу выбора» в делах
экономики и хозяйственной политики, в ходе проведения
которой открывалась возможность для волевых решений,
импульсивных рывков и метаний от одной крайности к другой.
Отметим, что в 20—40-х годах наблюдалась попытка смены
стихийного варианта модернизации «сознательным» (речь идет об
экономической политике гоминьдана). При столкновении со
сложной, в том числе военной, реальностью 30—40-х годов этот
конкретный эксперимент претерпел «бюрократическое»
перерождение и завершился провалом и политическим банкротством
гоминьдановской верхушки. Дальнейшее развитие показало, что
в условиях Китая (в отличие, например, от Индии) именно
надстроечная альтернатива оказалась единственно проходящим
вариантом, но при совершенно иных объективных условиях,
гарантировавших иную качественную определенность надстройки.
Повышенная роль внешнего фактора и значительный
насильственный элемент в трансформации общества являлись
основными источниками его известной несбалансированности и
конгломератности. Проблема сосуществования традиционного и
современного в экономике и социальном сгрое решалась не
только через их функциональную взаимосвязь, в том числе
посредством переходных форм, но и через их столкновение и
значительный разрыв по ряду направлений (земледелие —
промышленность, деревня — город, глубинка — побережье и т. д.).
При этом новое частично охватило промышленность, город и
побережье, в то время как старое прочно удерживало за собой
земледелие, сельскую местность и внутренние районы. В итоге
частая неконтактность обоих начал превратилась в ощутимый
компонент «искусственно» трансформированной извне системы.
Для нее стало характерным переплетение двух
противоположных начал — системной целостности и известной конгломерат-
ностп.
Данное положение, в свою очередь, осложнялось старой
хозяйственной разобщенностью провинций и традиционным
регионализмом. Кроме того, борьба двух тенденций —
органичного единства и механического сцепления — переплеталась с
действием извечных для Китая сил: гигантские географические
и демографические масштабы страны оставались важными
факторами того, что и городское и сельское общество в разных
провинциях н даже районах внутри них оказалось на
различных стадиях развития.
При всей отмеченной сложности ситуации в конечном итоге
имело место не просто механическое вкрапление инородных
элементов в традиционно конфуцианскую структуру, а
значительный уровень органического взаимного приспособления,
уживания с созданием особой системы с принципами и
внутренними особенностями саморазвития в рамках комплекса
«Китай— мировой рынок» [см. 17, с. 13—16]. В силу этого Китай
152
начала XX в. нельзя рассматривать как сумму разобщенных
величии (иностранный сектор — национальная экономика,
феодальный комплекс — буржуазный уклад, традиционная
деревня— «новые» города). Тем не менее перед нами не строго
взаимосвязанная, органично монолитная структура, а система
с элементами копгломератности, когда
«социально-экономическое развитие происходило как бы в двух плохо связанных
друг с другом сферах: первая охватывала докапиталистические
и выраставшие из них раннекапиталнетнчеекпе уклады, а
вторая— уклады развитого капитализма» [9, с. 7; см.
также II, с. 97].
На аналогичных принципах трансформировалась и
социальная структура. Базисные сдвиги конца XIX — начала XX в.
разрушили устои средневековой пирамиды по-китайски
специфических сословии. К 1914 г. китайское общество во многом
сбросило средневековые сословные путы. Из двух своеобразных
господствующих сословий {цижэнъ и шэныии) первое
(занимавшее наивысшее положение) было уничтожено Синьхайской
революцией. Численный рост второго прекратился с отменой
традиционных экзаменов в 1905 г. Его влияние медленно
снижалось в связи с созданием «новых школ» в 1901 г., с быстрым
ростом современной интеллигенции и выдвижением на первый
план после революции 1911 —1913 гг. военных из других
сословий в ущерб влиянию гражданских чиновников — шэныии.
Само прежнее сословие иш частично подверглось
обуржуазивайте. Смена традиционного конфуцианского презрения к
предпринимательству активным занятием бизнесом со стороны
шэныии несколько сблизила «ученую» среду с купечеством.
В ходе экономических и политических движений первого
десятилетия XX в. складывался своего рода симбиоз шэньши и
торговцев (шэньшан). На смену всевластию средневековой
«учености» и конфуцианского идеала «благородных мужей»
постепенно и подспудно приходило растущее влияние денег,
капитала.
Наиболее заметно слабели прежние сословные
представления в крупных городах — по мере их подъема и
капитализации. На базе каждого из отмиравших сословий рядом со
старыми и переходными росли новые социальные группы.
Происходило своего рода «раздвоение» и «растроение» прежних
слагаемых традиционного общества [см. 4, с. 342]. Как бы
поверх распавшейся системы сословий возникли совершенно
новые, «антиконфуцианские» социальные образования —
буржуазия, пролетариат, а также современная интеллигенция, на
которых, правда, еще лежал отпечаток породившей их
традиционной среды — предбуржуазпи, предпролетариата и
более глубинных слоев, из которых они вышли (торговцы,
ремесленники, крестьяне, шэньши).
Характерная для начала XX в. общая нечеткость переход-
153

ной социальной структуры Китая складывалась из грех
компонентов. Во-первых, из обычной для любого добуржуазного
общества расплывчатости средневековых социальных
образований. Во-вторых, из незавершенности оформления новых
классов, находившихся на ранней стадии становления. В-третьих,
из специфически китайской стертости граней и обилия
промежуточных звеньев между некоторыми традиционными
классами, например между помещиками и крестьянами. Кроме того,
от старого общества Китай начала XX в. унаследовал
разбухающую и в деревне и в городе прослойку пауперов, чей
гипертрофированный удельный вес составлял одну из особенностей
его традиционного строя. В новых условиях эта среда
получила дополнительный импульс к расширению. При этом пау-
иеральный вариант разложения крестьянства явно преобладал
над начавшейся пролетаризацией в системе многоукладной
экономики. В городах рабочий класс «тонул» в массе
люмпенских элементов — кули, безработных, нищих и т. д. Для
переходной структуры был характерен и высокий удельный вес
мелкобуржуазных промежуточных слоев (мелкие и мельчайшие
торговцы, цеховые ремесленники, подмастерья) с их
тенденцией к возрастанию при известной застойности социальных
характеристик.
В кризисной обстановке начала XX в. повышенная роль, в
том числе и «избирательная» функция, государства оказалась
объективно поставленной в прямую зависимость от степени
«оздоровления» его самого. С формированием переходной
структуры вегал вопрос о нарушении прежней пригнанности
надстройки и несоответствии, в первую очередь ее верхних
звеньев, изменившемуся базису. Победа Синьхайской
революции и крушение в 1912 г. цинской монархии, служившей
ответственной частью и инструментом старой системы, явились
закономерной, по не окончательной ступенью процесса ее
распада (см. 12].
Базисные сдвиги конца XIX — начала XX в. подготовили
политическое обновление страны. Если в середине XIX в. тайпи-
нам понадобились титанические усилия и огромные
человеческие жертвы для так и не удавшегося свержения Цннов, то в
1911—1912 гг. два локальных восстания в Сычуани и Учане
повлекли за собой цепную реакцию и довольно легкое, чаще
всего бескровное свержение маньчжурской власти в одной
провинции за другой. Конфликт смешанной
социально-экономической структуры с надстройкой в какой-то мере и на время был
преодолен. Однако новое равновесие оставалось неустойчивым,
более того — кризисным.
Традиционное состояние зарегулированностн, пригнанности
хозяйственного и политического строя друг к другу оказалось
существенно нарушенным. Их определенному соответствию и
отсюда многовековой устойчивости пришел конец. Новая деста-
154
бнлизированная общность несла в себе элементы конгломерат-
ности и дисбаланса. Все это вызвало комплекс болезненных
сдвигов, когда десятки миллионов людей были поставлены l.
меняющиеся и непривычные для их среды условия. Кризисная
неопределенность переходной стадии, борьба различных
вариантов выхода из нее наряду с социальной неустойчивостью
общества породили почти сорокалетнюю (1911 —1949) полосу
массовых движений, революций и гражданских войн, в ходе
которых Китай преодолевал болезнь переходности, а также
трудности выбора пути. «Необходимость для Китая шагнуть от
крайней отсталости и обособленности к современным стадиям
экономической жизни, неравномерность и мучительность, с
которыми была сопряжена трансформация китайского
общества. — все это помогает многое объяснить в истории Китая
XX в.» [15, с. 198]. Все указанные моменты позволяют, в
частности, лучше попять специфическую обстановку, в которой
происходило становление программных концепций и реальной
политики компартии и гоминьдана в переломные десятилетня
новейшей истории Китая.
Рубежом завершения формирования переходной стадии в
пределах феодальной формации можно считать Сипьхайскую
революцию 1911 —1913 гг. Позднее, вплоть до 1949 г., имели
место собственная история переходного общества и трудный
процесс выхода из пего. С точки зрения
всемирно-исторического развития именно в этот период Китай наиболее полно стал
органичной частью, а его общество —■ закономерным
порождением мировой системы капитализма. Превращение страны в
полуколонию империалистических держав и эволюция местного
капитализма привели к образованию промежуточных форм
организации хозяйства, переходных общественных отношений,
социальных групп со смешанными характеристиками. Однако в
конечном итоге все это не было приметами надвигавшейся
буржуазной перспективы и не свидетельствовало о кризисе
феодализма в его классической форме. Под видимостью
переходности мы обнаруживаем кризис самого существования
китайского общества, туго запутанный узел болезненных
противоречий. Разрешение их было не иод силу капитализму, ибо он сам
был их источником и составной частью. Кризисно-тупиковая
ветвь общественной эволюции, которую выражал Китай в то
время, могла быть преодолена лишь вместе с преодолением
капитализма, а также феодальных элементов и отношений.
Деформация традиционных социальных < структур в начале
XX в. не привела к всестороннему прогрессу, к созданию
принципиально нового, динамичного общества. Капиталистический
уклад выполнял, по существу, дезинтегрирующую,
деструктивную, а не конструктивную функцию. Он паразитировал на
старокитайском образе жизни и традиционных укладах, в то же
время соответственно изуродовав их. Это было раздробленное
155

и вместе с том опутанное зависимостью общество. Многие
переходные сдвиги в нем были не столько реальными шагами к
капитализму, сколько «защитной реакцией», способом
выживания и приспособлен^ традиционных форм к новым условиям,
в чем проявлялись повышенная устойчивость п большие регене-
рационные возможности старой китайской структуры.
Исторически «неестественное» состояние породило кризис
особого рода, который требовал коренных, общесоциальных
решений. Он не являлся одной из фаз экономического цикла
ilTh временным «перерасходом» общественных ресурсов в
попытке вырваться из пут отсталости, как не был и стагнацией
традиционного типа, всеобщим застоем, поскольку
сопровождался разрушением прежних структур, обострением социальных
противоречий, болезненного хаоса. Это был кризис не только
в национальных масштабах, он являлся частным выражением
кануна общего кризиса капитализма, порождением уродливого
сочетания буржуазных и традиционных процессов, отношений и
институтов, «охраняемых» и одновременно разрушаемых
мировой капиталистической системой в целом. Иными словами, для
выхода из национального кризиса требовалось революционно-
социалистическое решение на уровне всемирно-исторического
поворота в направлении ликвидации монопольных позиций
мирового капитализма.
1 Традиционным — по классификации типов социального регулирования —
называют общество, в котором традиции являются основной или наиболее
распространенно]! социальной нормой. Подобные механизмы регуляции
характерны -главным образом для добуржуазных обществ, в том числе для
старого Китая. Морально-этические нормы конфуцианства составляли там " их
конкретное содержание. Они выполняли функцию организация и управления
массовым •поведением населения 1в самых различных сферах деятельности и
тем самььм но многом формировали облик китайского общества в целом.
Возведенные в ранг государственной политики, конфуцианские традиции
оказывали воздействие не только на повседневный образ жизни населения страны,
но и на особенности ее исторического развития. В подобном виде
традиционные нормы использовались господствующим классом для искусственного
торможения общественного прогресса в Китае.
2 Сохранение некоторых старых форм эксплуатации (например, части
батраков)— недостаточное основание для отрицания этого положения.
3 Чангун — работник, нанятый иг длительный срок; сыгун, сыбоцза
(«мертвый"работник», «.мертвая шея») — работник, пожизненно продавший
себя хозяину; .маншэньгун — продавшийся в •кабалу; хогун, хобоцза («живой
рабочий», «-живая шея») — вольнонаемный работник.
4 Гуанвду шанбань— частное «предпринимательство пот. контролем казны;
гуаньшаи хэбаиь — совместное предпринимательство казны и частных тор- •
5 Подчеркнем еще раз, что речь здесь идет лишь о чисто
общетеоретической конструкции, а отнюдь не о реальных задачах, которые стояли перед
китайским обществом в начале XX в.
156
1. .Маркс КЛ Британское владычество в Индии.— Т. 9.
2. М арке К. Теории прибавочной стоимости.— Т. 26. Ч. II.
3. Лета фье в Г. В. К вопросу о сущности понятия «полуфеодальная
полуколониальная экономика Китая».— Научная конференция по проблемам
истории Китая в новейшее время. Тезисы докладов. М., 1976.
4. Гельбрас В. Г. О классово-социальной структуре населения Китач в
канун победы революции.— Китай: общество и государство. М., 1973,
5. Движение «4 мая» 11919 года в Китае. М., '1971.
6. Иовчук С. М. Об особенностях развития фабрично-заводской
.промышленности в Китае в 1861—11895 гг.— «Проблемы востоковедения». 1969, Кя о.
7. Курбатов В. II. Некоторые вопросы экономического развития Китая
с середины 60-х гг. до середины 90-х гг. XIX в.— Научная конференция
«Общество и государство в Китае». Тезисы и доклады. Ч. II. М., 1977.
8. Мадьяр Л. И. Очерки по экономике Китая. М., 1930.
9. Меликеетов А. В. Бюрократический капитал в Китае (Экономическая
политика гоминьдана и развитие государственного капитализма в 1927—
1937 гг.). М., 1972.
10. Меликеетов А. В. К вопросу о социально-классовой «природе гомииь-
■дановского режима.— Научная конференция ino проблемам истории
Китая в новейшее время. Тезисы докладов. М., 1976.
11. Меликеетов А. В. О воздействии китайской традиционной социально-
экономической структуры на капиталистическую эволюцию Китая во
второй .половине XIX в.— .первой половине XX в.— Научная конференция
«Общество и -государство в Китае». Тезисы и доклады. Т. II. М., 1977.
12. М е л и к с е т о в А. В. Потерпела ли поражение Спньханская
резолюция? — Научная конференция «Общество и государство в Китае». Тезисы и
доклады. М., 1976.
13. Меньшиков В. Б. К проблеме своеобразия исторического развития
Китая.— Китай: государство и общество. М., 1977.
14. Муггрузин А. С. Аграрные отношения в Китае в 20—40-х годах XX в.
М., 1970.
15. Никифоров В. Н. Капитализм и китайское общество. — «Проблемы
Дальнего Востока». 1975, № 3.
16. Новая история Китая. М., 1972.
17. Симония II. А. Торгово-ростовщический капитал в Азии. М., 1973,
18. Стужи на Э. П, Китайское ремесло в XVI—XVIII веках. М., 1970.
* Работы К. Маркса и Ф. Энгельса здесь и далее даются но 2-му
изданию Сочинений.

4
Л. В. Меликсетов
К ВОПРОСУ О ГЕНЕЗИСЕ КАПИТАЛИЗМА
В КИТАЕ
Ключевой характер проблемы генезиса капитализма для
понимания новой и новейшей истории Китая вряд ли вызывал
когда-либо сомнения, однако долгое время изучение
политической истории Китая не имело адекватной базы
социально-экономических исследований. В советской историографии
принципиальный сдвиг в изучении социально-экономической
проблематики Китая нового времени наметился только в последние
годы. Он был подготовлен работами многих авторов (Э. П. Сту-
жиной, С. М. Иовчука, Л. Н. Новикова, А. Н. Хохлова,
А. С. Мугрузина и др.) и связан прежде всего с
исследованиями О. Е. Непомнипа. Десять лет назад он опубликовал свою
первую монографию по вопросам генезиса капитализма в
сельском хозяйстве Китая [17] *, а затем ряд других работ,
затрагивавших все более широкую тематику. Выход последней
монографии О. Е. Непомннна [19]2 позволяет подвести некоторые
итоги, хотя данная книга отнюдь не представляет собой
завершения предпринятого автором исследования, а является лишь
его первой частью, за которой последуют тома, освещающие
период с конца XIX в. до Синьхайской революции и с Синьхай-
ской революции до начала новейшего времени. Но именно
поэтому обсуждение поставленных автором проблем
представляется нам особенно актуальным.
Рассматриваемая монография не только стирает еще одно
«белое пятно» в истории Китая в новое время, по и поднимает
все изучение истории Китая на качественно новую ступень.
Написанная (как и другие последние работы О. Е. Непомннна) на
основе широкого круга первоисточников, книга отличается
многообразием проблематики. Но в центре внимания остается
(впрочем, как и всегда у данного автора) генезис капитализма
в Китае. Однако интересы разработки этой основной темы
потребовали выхода за ее пределы, пристального внимания к
«исходным рубежам», т. е. анализа китайского традиционного
общества, его социально-экономической структуры к моменту
«открытия» Китая и вторжения иностранного капитализма.
158
Автор совершенно прав, что не стал ждать освещения
указанного кардинального вопроса от медиевистов, которые, хотя и
весьма плодотворно изучают китайское средневековье,
проявляя большой интерес к социально-экономической проблематике,
весьма медленно приближаются к изучению нужного историкам
нового времени рубежа. В таком объеме и на таком
теоретическом уровне, как нам кажется, данная проблема ставится
О. Е. Непомшшым впервые. Опираясь на работы советских и
зарубежных историков и на китайские источники (в основном
XIX в.), он дает именно такой «разрез» традиционного
китайского общества, который и нужен для понимания
закономерностей и особенностей генезиса капитализма в Китае.
Такой подход к теме — изучение генезиса капитализма на
основе тщательного анализа исходной модели китайского
общества — нам представляется большим достоинством
исследовательского метода автора, который прекрасно видит всю
сложность такого подхода, трудность и неизученность многих
проблем и, не претендуя на их окончательное решение, прямо
ставит наиболее важные из них.
Большой интерес представляет авторское истолкование фор-
мационной природы китайского традиционного общества,
вызывающей в настоящее время большие споры. К своему
собственному определению О. Ё. Непомнин приходит постепенно,
после анализа различных сторон социально-экономической
структуры китайского общества. Оно отнюдь не априорно, так как,
по сути дела, является итогом внимательного рассмотрения не
только основных форм эксплуатации, характерных для
традиционного Китая, но и более широкой системы общественных
связей, т. е. комплексного анализа экономики, политики,
идеологии, столь необходимого для правильной оценки китайского
традиционного общества3. В ходе конкретного исследования
автор постепенно формирует свое определение. Сначала он
пишет о «китайской арендно-бюрократпческой разновидности
феодализма» [19, с. 29], затем отмечает «специфически
бюрократический характер китайского феодализма» [19, с. 30],
наконец, дает свою окончательную формулировку: «конфуцианский
арендпо-бюрократический феодализм отсталой земледельческой
страны» [19, с. 23014.
Это определение представляется нам шагом вперед в
анализе и определении формационной природы китайского
традиционного общества. Оно развивает уже имевшие место в
марксистском востоковедении попытки уяснения коренных
особенностей социально-экономической структуры Востока в
докапиталистическую эпоху 5.
Позитивность данного тезиса Непомннна проистекает, на
наш взгляд, прежде всего из стремления выявить реальное
сочетание государственных и частных форм эксплуатации и роли
в последней государственной структуры и всего традиционного
159

уклада жизни, окрашенного, разумеется, в конфуцианские тона.
Вполне естественно, что в работе, специально не посвященной
изучению структуры традиционного китайского общества, мы
не найдем ответов на все вопросы, встающие при исследовании
данной проблемы. Однако некоторые аспекты освещены там
достаточно основательно. Среди них—'Система эксплуатации
непосредственного производителя господствующим классом.
Первая трудность, которую приходится преодолевать
автору, — неразработанность и нечеткость границ и структуры
господствующего класса традиционного Китая, а отсюда — и
самого понятийного аппарата. Непомнип употребляет слово
«помещик», но употребляет, как нам кажется, нехотя,
расшифровывая его многообразными китайскими терминами, с тем чтобы
возможно точнее отразить социальные реальности Китая 6.
Более того, в ходе исследования он, в сущности, отказывается от
этого русского понятия, не имеющего адекватного китайского
социального типа и неспособного правильно и полно
определить основную фигуру господствующего класса традиционного
Китая, и вводит китайский термин дичжу, переведя его как
«землевладельцы» [19, с. 36]. Из дальнейшего изложения
можно понять, что под дичжу автор подразумевает всех
землевладельцев-эксплуататоров ', но, к сожалению, четкого разъяснения
нововведенного термина в работе нет. В ходе изложения он
делается все более заметным [см. 19, с. 36, 37, 38, 41 49 и др.],
хотя и не полностью вытесняет еще «помещика». Однако в
целом нельзя не признать удачным введение этого термина в
специальную литературу8.
Большим успехом О. Е. Непомиина следует признать показ
реальной специфики китайского господствующего класса.
«Средний и особенно мелкий помещик не был в Китае столь
чужеродным телом но отношению к крестьянству, как дворянин
в Европе, — пишет он. —■ В большинстве случаев такой земле-
- владелец жил в самой деревне, а не в отдельной усадьбе. По
основным чертам бы га он не так уж сильно выделялся среди
богатых крестьян, принадлежа, так же как и они, к сословию
„земледельцев" (пун)» [19, с. 29]. Принадлежность основной
массы дичжу (за исключением привилегированной верхушки,
входившей в сословие ши) сословию нун была не
формальностью или сословным пережитком, а социальной реальностью,
ибо «рядовые дичжу» (есть у Иепомнина и такой термин
[см. 19, с. 49]), будучи частью податного сословия, должны были
нести и несли налоговые тяготы. А это значило, что в условиях
значительной в Китае автономии государственной власти (в ее
взаимоотношениях с господствующим классом) потенциально
всегда существовала возможность такого усиления налогового
обложения, которое могло привести к разрыву между нею и
дичжу. Забегая несколько вперед, отметим, что именно такая
редкая ситуация сложилась накануне Синьхайской революции
160
и ее О. Е. Непомнин обоснованно называет «налоговым
взрывом», который стал одним из важнейших факторов социальной
изоляции цинского режима и краха китайской империи
[см. 18]9.
Конечно, подобные ситуации были редкостью, и автор
справедливо полагает, что «помещичье-шэньшиский блок был
социальной доминантой китайской деревни и всего цинского
общества» [19, с. 31].
Основным объектом налоговой эксплуатации было,
естественно, крестьянство, которое, по мнению О. Е. Иепомнина,
«представляло собой класс мелких и мельчайших
собственников средств производства, прежде всего земли» [19, с. 44]10, и
именно последняя в первую* очередь облагалась налогами
[19, с. 321.
В этой связи особенно большой интерес представляет
распределение земли между крестьянством и дичжу. «Есть
основания полагать, — пишет О. Е. Непомнин, — что во второй
половине XIX в. в руках класса землевладельцев находилось менее
половины частных обрабатываемых площадей» [19, с. 28];
следовательно, в руках крестьянства — более половины. Эту
оценку, по нашему мнению, можно рассматривать как типичную для
аграрной ситуации Китая в новое время, что связано с
действием своеобразных закономерностей в движении земельной
собственности в Китае.
Речь идет о противоборствующих тенденциях концентрации
и дробления земельной собственности. Отмечая тенденцию
«периодического дробления земельной собственности данной;
отдельно взятой помещичьей семьи», О. Е. Непомнин
подчеркивает, что «доминирующей тенденцией развития аграрных
отношений в рассматриваемый период был рост крупного
землевладения за счет поглощения мелких крестьянских
участков» [19, с. 28]. Однако последнее утверждение противоречит
материалам самой книги. Так, О. Е. Непомнин ссылается на
данные работы А. С. Мугрузина, из которых видно, что к
началу новейшего времени удельный вес помещичьего
землевладения «по стране в целом не мог превышать 40%» [16, с. 25].
Иными словами, в конце XIX — начале XX в. изменений в ее
отношении землевладения трудящихся и эксплуататоров в
деревне не произошло. Следовательно, мы можем утверждать,
что в рассматриваемый период существовало динамическое
равновесие тенденций концентрации и дробления земли п.
Наряду с налоговой важнейшей формой эксплуатации
крестьянства была арендная. О. Е. Непомнин во многом по-новому
трактует характер отношений дичжу и крестьянина,
подчеркивая экономический характер их связей. Так, он подчеркивает,
что «китайский феодализм в большей мере опирался на
экономическую зависимость крестьян от земельных собственников»
[19, с. 21]. «В известной мере, — отмечает также автор, — арен-
П Зак. 282 161

даторы являлись, по существу, феодально-зависимыми
крестьянами, привязанными к классу землевладельцев прочными
экономическими путами, разрыв которых грозил этой категории
людей голодной смертью» [19, с. 29]. В конце говорится даже
о «чисто хозяйственных» связях между арендатором и дичжу
[19, с. 38].
Противопоставление этих формулировок привычным
положением о внеэкономическом принуждении как основе
взаимоотношений крестьянина и феодала ,2 не может не привлечь
внимание читателя, ибо ставит вопрос о существенном
своеобразии китайского докапиталистического способа производства.
Полностью разделяя стремление автора выявить это
своеобразие, мы в то же время считаем необходимым уточнить само
понятие «экономические связи» для того времени, чтобы
избежать преувеличения уровня развития товарно-денежных отно- •
шений вообще и института частной собственности в
особенности в традиционном Китае.
История развития частной собственности на землю там к
рассматриваемому времени насчитывала по крайней мере две
тысячи лет, но ни по своему экономическому содержанию, ни
по своей юридической форме она еще не приблизилась к
буржуазному понятию частной собственности, оставаясь элементом
традиционной социально-экономической системы. О развитии
частной собственности на землю О. Е. Непомнин пишет
следующее: «Собственники миньди (речь идет о
частновладельческих землях: пример, на наш взгляд, неоправданного засорения
русского языка. — А. М.) могли более или менее свободно
распоряжаться землей — продавать, закладывать, дарить,
передавать по наследству и т. д. Во второй половине XIX в.
происходило дальнейшее упрочение института частной собственности
на землю. Вместе с тем права собственника еще во многом
были опутаны пережитками средневековья» [19, с. 25]. Уже в
этой формулировке содержатся оговорки относительно
«свободы распоряжаться» землей, а последующий материал книги
убедительно показывает существенную ограниченность этой
свободы. Так, автор отмечает, что для продажи земли
фактически требовалось согласие деревенской общины и клана, что
предпочтение при этом должно было отдаваться покупателю-
родственнику, однофамильцу или по крайней мере соседу [19,.
с. 26]. Таким образом, низовая корпорация землевладельцев на
практике (особенно на юге страны) имела право вето в
вопросах купли-продажи земли 13.
Аналогичную роль играла и традиция арендных отношений.
«Феодальный строй, — как справедливо пишет О. Е.
Непомнин,— с его правовыми нормами не только обеспечивал
эксплуатацию крестьянина, но и в известной мере поддерживал
его сословный, а также хозяйственный статус, особенно право
на соединение с землей» [19, с. 38]. Так, на практике долгосроч-
162
ная и особенно «вечная» (т. е. бессрочная) аренда в некоторой
мере ограничивали право собственности. В последнем случае
речь может идти даже о «совместном землевладении» [19, с. 25].
Существенно ограничивалась свобода и арендатора, которого
как обычай, так и политико-административная практика
государства привязывали, прикрепляли к деревенской общине, к
земле [см. 19, с. 37, 46 и др.].
Очень важно отметить, что право частной собственности на
землю ограничивалось не только, так сказать, «снизу», но и
«сверху», со стороны деспотического государства,
претендовавшего на роль верховного собственника земли. Говоря о XIX в.,
Непомнин пишет, что «по средневековой традиции все еще
декларировалось номинальное право верховной собственности
„Сына Неба" на все земли в государстве» [19, с. 22]. Однако
он этим, к сожалению, и ограничивается, не раскрывая ни свое
понимание этой традиции, ни реальность ее воздействия на
юридическую трактовку частной собственности и ее
экономическое содержание в рассматриваемый периоди. Материал же
книги, особенно касающийся поземельного налогообложения,
позволяет увидеть действие этой традиции на протяжении
всего XIX в., ее существенное влияние на
социально-экономический строй страны и на формы его эволюции. Налоговые
изъятия всего прибавочного продукта с земель худшего
качества II основной части прибавочного продукта с земель среднего
и лучшего качества (как это было показано А. С. Мугрузипым
[16а, с. 12—14]) делали китайское государство фактическим (в
экономическом смысле этого слова) собственником земли.
Такая социально-экономическая реальность находила и
соответствующее отражение в социальной психологии 15.
Весь материал книги О. Е. Непомнина, как нам кажется,
говорит все-таки о преобладании в социальной структуре
традиционного Китая вообще и в отношениях крестьянина и дичжу
в особенности не экономических, не рыночных, не вещных
связей, а «отношений личной зависимости» в широком, марксовом
понимании этих слов [2, с. 100—101]. Но признание этого не
должно, однако, затушевывать факта глубокого своеобразия
социальных отношений китайской деревни: юридически
свободные малоземельные и безземельные крестьяне вступали в
«договорные» отношения со своими эксплуататорами, которые в
своем большинстве принадлежали к тому же сословию и
которые (индивидуально) не располагали прямой властью над
крестьянином. В то же время такой «договор» нельзя, по на-
• шему мнению, считать выражением лишь экономических,
рыночных отношений, а нужно рассматривать в общих рамках
обрисованной О. Е. Непомниным «арендпо-бюрократической
системы». В данной связи необходимо и уточнение характера
основного классового антагонизма китайского традиционного
общества.
11* 163
4*

В условиях* китайского традиционного общества, в котором
«помещичье-шэиьшыский блок», дичжу не были монопольными
собственниками земли, да и крестьянин не был
«принадлежностью» частной земельной собственности (как это показано
О. Е. Непомниным), крестьянству и всем мелким
непосредственным производителям противостояло в качестве их главного
эксплуататора деспотическое государство с его
привилегированной бюрократией (как правящей частью экономически
господствующего класса), а беднейшая часть крестьянства
(малоземельное и безземельное) дополнительно эксплуатировалась
дичжу через аренду-издольщину. Все эти особенности аграрных
отношений, помноженные на живучесть деревенской общины,
клана, культа предков и конфуцианских стереотипов поведения,
вели к своеобразному проявлению основного социального
противоречия и его осознанию самим крестьянством.
О. Е. Непомнин уделяет этому своеобразию значительное
внимание. Вот как он трактует настроения
крестьян-арендаторов: «Наряду с ненавистью эксплуатируемого арендатора и
должника к помещику существовала вассально-холопская
преданность исправного дяньху к дичжу как к своему
„благодетелю" и патрону. Страх и холуйство перед туба и даху 16,
темнота и забитость, соблюдение конфуцианского принципа сяо,7,
почтительность к местным шэньши превращали значительную
часть деревенского населения в инертный слой» [19, с. 42].
Иным, однозначным было отношение крестьянства к налоговой
эксплуатации: «С морально-правовой точки зрения для
крестьянской собственнической массы (и для арендаторов также,
добавим мы, ибо на них перекладывали дичжу налоговое
бремя.— А. М.) именно налоговая и отчасти ростовщическая
эксплуатация, вернее, злоупотребления в этой сфере были
наиболее ненавистны и неприемлемы. Этот вид изъятия
прибавочного продукта в глазах земледельца не имел отношения к его
трудовой жизни и считался более чужеродным и
паразитическим, нежели арендная эксплуатация» [19, с. 36]. Однако такое
неприятие налоговой эксплуатации не делало
социально-психологический настрой собственнической массы крестьянства
однородным: «С одной стороны, для нее были характерны
открытый протест и стихийные выступления против налогового
произвола присланных из центра чиновников. С другой — эта часть
крестьянства, особенно зажиточные ее слои, легко могла быть
направлена местным шэньши против разного рода
„бандитов" — как шаек обычных грабителей, так и восставших
крестьян соседних областей и провинций. Именно из крепкого соб- •
ственннческого крестьянства формировалась сельская милиция»
[19, с. 42}.
Приведенный и другой материал рассматриваемой книги
помогает понять причины того, почему «антифеодальные»
выступления крестьянства были преимущественно направлены против
164
«плохого» чиновника, «плохого» дичжу, даже иногда против
«плохого» императора, а не против дичжу вообще, не против
системы арендных отношений, не против деспотической
монархии.
Подчеркивая большое положительное значение нового
определения формационной природы китайского традиционного
общества, приходится вместе с тем с сожалением отмечать, что
О. Е. Непомнин не всегда последователен при
использовании этого определения в конкретном анализе некоторых
проблем.
Сошлемся на анализ автором укладной природы китайской
деревни и в данной связи — особенностей развития рыночных
отношений. «Изъятие через каналы ренты, налогообложения и
ростовщичества массы прибавочного продукта... тормозило
укрепление прямых экономических связей между земледелием и
промышленностью, — пишет автор и добавляет: — Главное же
заключалось в том, что в товарно-денежном обращении в
Китае середины XIX в. происходило сильнейшее искажение
прямых экономических связей между городскими и сельскими
производителями» П9, с. 48]. В другом месте по тому же поводу он
отмечает: «Зерноторговля составляла основу внутрикитаиского
рынка, хотя главные ее продукты (рис и пшеница) лишь в
какой-то своей части поступали к потребителю по нормальным
экономическим каналам прямого товарообмена между деревней
и городом. В противовес этому огромную роль играл отток
продукта под воздействием ренты (курсив везде наш.—А. М.)»
[19, с. 83]. Приведенные формулировки представляются нам
внутренне противоречивыми.
В рамках арендно-бюрократической разновидности
феодального способа производства прямые экономические (рыночные)
связи между земледелием (точнее, земледельцем!) и
промышленностью не могут быть нормой, они скорее исключение, ибо
объектом товарообращения является в основном прибавочный
продукт, подавляющая часть которого находилась в руках
господствующего класса. Поэтому именно дичжу, который был
зачастую не только рентополучателем, но и чиновником,
ростовщиком, торговцем (и эту его многоликость О. Е.
Непомнин хорошо показывает), выступал как основной
товаровладелец.
В условиях исследуемого способа производства фигура дичжу
как основного товаровладельца представляется нормальной,
выражающей специфику данного способа производства, тесно
связанными участниками которого являются х непосредственный
м 'лкин производитель (крестьянин) и владелец средств
производства и, следовательно, прибавочного продукта — прямо как
решополучатель и опосредствованно через государственный
механизм налогов и повинностей (дичжу).
Признание подобной ситуации ненормальной со стороны ав-

тора upon тикает, как нам представляется, из его отказа
рассматривай» дичжу как интегральный элемент господствующего
споеобп производства, как необходимую фигуру
господствовавшего п китайской деревне уклада 18. Глава II монографии
О. Е. Непомнина озаглавлена «Налоги, аренда и
мелкокрестьянский уклад», однако упомянутый уклад не анализируется и
даже само это понятие в тексте главы не встречается, хотя весь
строй рассуждений автора показывает, что он рассматривает
дичжу как инородный элемент для господствующего способа
производства, для «мелкокрестьянского уклада» ,9. В
«Заключении» же появляется формулировка «господствующий
феодальный уклад» [19, с. 230], которая сомнений не вызывает, но
и ничего не объясняет в своеобразии укладной природы
китайской деревни на рубеже нового времени.
Большое значение для правильной оценки того социально-
экономического рубежа, на котором застало Китай вторжение
капиталистических держав, имеет хорошо аргументированное
положение О. Е. Непомнина о том, что «своими силами» Китай
так и не пришел к развитию капиталистических отношений.
«По-видимому, первоначального накопления, — завершает свой
анализ данной проблемы автор, — исторически подготовленного
и последовательно развивавшегося процесса вызревания
основных предпосылок капиталистического способа производства
(т. е. в том виде, как оно происходило на Западе) — в этой
стране не было» [19, с. 105]20. С указанным выводом связано и
другое очень важное положение автора — о «начале
нисходящей линии китайского феодализма», «формационном кризисе»,
о «формационном надломе» [19, с. 233], которые датируются
второй половиной XIX в.21 и связываются с «открытием» Китая
капиталистическими державами и началом в связи с этим
генезиса китайского капитализма. До середины XIX в., по мнению
О. Е. Непомнина, Китай еще не знал «комплекса позитивных
изменений» старой социально-экономической структуры, не знал
генезиса капитализма, сочетание которого с кризисом старой
структуры только и позволяет говорить о реальности «форма-
цпонного надлома».
Полностью разделяя эти выводы, мы вместе с тем не можем
согласиться со всеми аргументами автора, поскольку некоторые
из них, по нашему мнению, недостаточно убедительны. «Все
это было результатом исторического развития китайского
общества в течение многих веков, — объясняет свой вывод
О. Е. Непомнин. — Китайский шэньши, чиновник,
землевладелец „недооценивал" торговлю и презирал ремесло (как
основные занятия), потому что нормы конфуцианского
мировоззрения освящали собой наиболее доходную и личностью
привилегированную сферу экономики — земледелие. Сами же нормы
конфуцианства, третировавшего промышленное
предпринимательство как занятие „недостойное" истинного конфуцианца,
166
были прежде всего отражением векового экономического
превосходства деревни над городом, земледелия над ремеслом,
ростовщического капитала над торговым, а его, в свою
очередь, над промышленным... Подобным же образом обстояло
дело не только с вложением капитала, но и с отдачей на
вложенный труд в деревне и в городе. Земледелие было
производительнее, а потому и выгоднее, нежели ремесло. В таких
условиях вложение капитала в мануфактуру, мастерскую и
раздаточную систему становилось исторически и практически
бесперспективным» [19, с. 106]. Если не придираться к некоторой
неряшливости формулировок (появление «промышленного
капитала», недоказанная более высокая «производительность»,
земледелия по сравнению с- ремеслом, нсисторическое
употребление понятия «выгодность»), то основное несогласие вызывает
«вековое экономическое "превосходство деревни над городом,
земледелия над ремеслом, ростовщического капитала над
торговым», которое, выступает как имманентно присущее
китайскому обществу, как некая китайская «специфика». Однако и
европейское средневековье знало такое превосходство, но оно не
стало «вековым». Что же увековечивало его в Китае? На наш
взгляд, последовательная и в основном успешная борьба
деспотического государства с частным предпринимательством,
выражавшая интересы господствующего класса «конфуцианского
арендно-бюрократического феодализма отсталой
земледельческой страны». Оно увековечивалось, если использовать выражс- ■
ние Э. II. Стужиной, стремлением «централизованного
деспотического государства, не нуждавшегося в поддержке горожан»,
«сохранить старые методы феодальной эксплуатации» [30, с. 222;
см. также 15]22. Такая политика характерна для «арендно-бю-
рократической разновидности феодализма», при которой
государство выступает главным эксплуататором, не
заинтересованным в развитии автономных экономических и, следовательно,
политических, сил, и где удушение «частника» на «законном
основании» дополняется повсеместным бюрократическим
произволом. А конфуцианство давало соответствующие
идеологические средства для оправдания подобной политики 23.
Весь материал монографии, касающийся традиционного
Китая, не носит однозначного характера, что позволяет делать
выводы, не всегда совпадающие с позицией автора, которая к
тому же иногда недостаточно разработана (это вполне
объяснимо, ибо данная проблематика не является все-таки основной
в книге). Поэтому мы вправе, как нам представляется, дать
свое истолкование всего этого материала, отнюдь не навязывая
его ангору и читателям монографин. По нашему мнению,
можно выделить следующие основные особенности
социально-экономической структуры традиционного Китая в канун его
«открытия». Во-первых, значительная социально-экономическая
роль деспотического государства. Во-вторых, преобладающая
167

роль налоговых и арендных форм эксплуатации, исторически
наиболее подвижных и адаптируемых к различным социальным
условиям24. В-третьих, отсутствие сословных ограничений на
владение частной собственностью (в том числе и землей) для
подавляющего большинства населения, значительная для
докапиталистического общества развитость экономических,
рыночных связей, следствием чего была экономическая многолнкость
представителей господствующего класса. В-четвертых,
огромная социально-экономическая роль торгово-ростовщического
капитала, контролировавшего уже не только сферу обращения,
но и ремесленное производство [см., например, 19, с. 104], а
также по мере соединения этого капитала с землей — и
сельскохозяйственное производство [см., например, 19, с. 87]. В-пятых,
наличие свободной рабочей силы и свободных денежных
средств, достаточных по крайней мере для мануфактурной
стадии развития капитализма [19, с. 105].
На наш взгляд, все перечисленные моменты представляют
собой именно особенности китайского докапиталистического
способа производства, существенно отличающие его от
докапиталистического способа производства, скажем, в Западной
Европе, где названные выше черты проявлялись слабо или совсем
отсутствовали. Выявление указанных особенностей социально-
экономической структуры традиционного Китая позволяет
уяснить предпосылки своеобразия генезиса китайского
капитализма, правильно понять национальную «почву», на которой
насаждался импортированный капитализм.
С учетом этих, говоря словами О. Е. Непомнина,
«материальных и социальных основ цинского общества» и
анализируется в монографии экономическое развитие Китая второй
половины XIX в., Китая уже «открытого», Китая, находящегося
в той исторической ситуации, к которой, как справедливо
полагает автор, применим тезис К. Маркса о «социальной
революции», начавшейся в Азии в связи с вторжением
иностранного капитала [1, с. 136].
Экономическое развитие страны рассматривается через
призму нескольких основных проблем: товаризация земледелия
и эволюция крестьянских промыслов, городское ремесло,
казенное и частное фабричное предпринимательство, иностранная
экспансия на китайском рынке.
Анализируя процесс втягивания китайского народного
хозяйства в мировой капиталистический рынок в течение второй
половины XIX в., О. Е. Непомнин делает принципиально
важный вывод, что «к началу XX в. все сколько-нибудь важные
экономические районы страны оказались в различной степени
связанными с мировым рынком» [19, с. 125]. Это обоснованное
положение делается исходным пунктом анализа развития
китайской экономики вообще и сельского хозяйства в
особенности, ибо именно во «включенности» в мировое капиталисти-
168
ческое хозяйство заключалось коренное изменение
экономического положения Китая, в ней лежал источник и стимул
капиталистической эволюции.
Вполне естественно, что Непомнин начинает рассмотрение
экономических изменений с той существенной перестройки,
которую претерпевало сельское хозяйство — основа народного
хозяйства страны. Данная, наиболее консервативная сфера
производства также изучается в связи с воздействием
мирохозяйственных связей, причем констатируется «зависимость ряда
отраслей сельского хозяйства от мирового рынка», что
объясняется быстрым темпом увеличения сельскохозяйственного
экспорта —с 1873 по 1893 г. он вырос, например, в 10 раз
(хотя достигнутые абсолютные показатели — 28 млн. долл. — вряд
ли являются впечатляющими) [19, с. 125]. Внутреннее
воздействие этой зависимости проявляется прежде всего в существенной
активизации процесса уничтожения натуральности
хозяйства. «Следует подчеркнуть,— пишет автор,— что расширение
экономических связей с мировым рынком в целом резко
ускорило рост товарного производства в китайской деревне» [19,
с. 131].
Потребности экспорта и общий подъем экономической
жизни Китая во второй половине XIX в. привели прежде всего к
быстрому росту товарного производства технических культур.
Убедительно и интересно О. Е. Непомниным показано «второе
рождение» таких традиционных отраслей, как чаеводство и
шелководство, продукция которых имела огромное значение для
роста экспорта. «В Цзянсу и Чжэцзяне, — отмечает автор, — в
некоторых уездах чуть ли не большинство населения в той или
иной степени было связано с шелководством, в других им была
занята треть или менее значительная часть крестьянства. В
некоторых районах уже к 80-м годам не осталось пустовавших
земель, которые не были бы заняты под тутовые деревья. Под
их посадки пошли и площади, ранее занятые зерновыми
культурами. Росла и культура производства» [19, с. 132]. Большое
внимание уделено своеобразию роста хлопководства, которое
«стало все более рассматриваться помещиками и крестьянами
как источник получения денег» [19, с. 135]. «Совершенно новой
отраслью товарного земледелия, возникшей в 40—50-х годах,—
продолжает О. Е. Непомнин, — стало производство опиума.
Яркой страницей в истории разложения натурального
хозяйства является становление и развитие макосеяния в северных и
западных областях империи» [19, с. 135]. По сути дела, новыми
отраслями стали табаководство, выращивание тунга и
производство тунгового масла, выращивание сои, кунжута и других
масличных культур.
Такое развитие технических культур существенно меняло
облик сельскою хозяйства многих районов, изменяло структуру
посевных площадей, повышало интенсивность крестьянского
169

труда. «Эта интенсификация земледелия,— справедливо
отмечает автор, — представляла собой положительный сдвиг,
поднимая уровень сельского хозяйства, с одной стороны, и несколько
смягчая аграрное перенаселение — с другой» [19, с. 139].
Вместе с тем рост экспортных отраслей оказал
существенное воздействие на изменение экономического облика главной
отрасли сельского хозяйства — зерновой (и это, между прочим,
показатель того, что одни только абсолютные цифры
сельскохозяйственного экспорта еще не дают полной картины
воздействия внешней торговли на внутренние экономические условия).
«Растущий переход к техническим культурам, — пишет автор, —
сказался на увеличении товарного производства зерна.
Наиболее сильно это проявилось в традиционной „житнице страны" —
в бассейне среднего течения Янцзы... За пределы бассейна
Янцзы вывозился главным образом дорогостоящий рис,
производство которого все больше принимало черты промысла...
Зерно все более становилось главной статьей вывоза из
большинства центральных провинций» [19, с. 139].
В других своих работах О. Е. Неномнин показывает
развитие названных тенденций в более позднее время — уже в
конце XIX—начале XX в.: происходит дальнейшая специализация
земледелия, товаризация стимулируется теперь в значительной
мере быстрым ростом железных дорог, расширяется сырьевая
база национальной текстильной и пищевой промышленности,
большую роль продолжает играть сельскохозяйственный
экспорт, стоимость которого с 1893 по 1910 г. поднялась в 8 раз
[22, с. 460—461].
Быстрое разрушение натуральности хозяйства (но далеко
еще не закончившееся!) и рост товарности сельского хозяйства
в условиях втянутости Китая в мировой капиталистический
рынок, в условиях насаждения капитализма внутри страны не
могли не вести к коренным переменам
социально-экономического облика китайской деревни. О. Е. Непомннн эти процессы
второй половины XIX в. рассматривает как «резкое ускорение
темпов роста» мелкотоварного уклада и начало
мелкобуржуазной эволюции крестьянства, осторожно отмечая, что они смогли
«охватить лишь часть сельского населения Цинской империи»
[19, с. 143]. О развитии и углублении указанных тенденций
автор пишет и применительно к концу XIX — началу XX в.
Отражением этого стал факт, что «одна часть дворов, численно
крайне небольшая, развивалась в сторону мелкой и
мельчайшей деревенской буржуазии» [22, с. 461; см. также 22, с. 473]25.
На наш взгляд, весь материал работ О. Е. Непомнина
позволяет по-новому подойти к оценке социально-экономических
процессов китайской деревни, отказавшись от прямого перенесения
на Китай схемы аграрно-капиталистической эволюции
европейско-американского типа, ибо она не учитывает ни
своеобразия арендно-бюрократической разновидности китайского фео-
170
дализма, ни насильственного характера включения экономики
страны в мировое капиталистическое хозяйство, ни
особенностей самого насаждения капитализма на китайской почве.
Полностью соглашаясь с О. Е. Непомннным в оценке
решающей роли процесса товаризации сельского хозяйства для
изменения укладного характера китайской деревни, мы само
это изменение представляем качественно иным, происходящим
в иной социально-экономической плоскости. Расхождения
начинаются, вполне понятно, с оценки «исходного рубежа» этих
изменений, о чем речь уже шла. В трактовке автора
мелкокрестьянский уклад традиционного Китая трансформируется со
второй, половины XIX в. в уклад мелкотоварный, в котором,
естественно, нет места для дичжу. По нашему же мнению,
процесс специализации сельского хозяйства, развития рыночных
отношений, втягивания Китая в международную торговлю вел
к товаризации прежде натурального и полунатурального
феодального владения и вместе с ним феодального уклада (в его,
как хорошо показал О. Е. Непомнин, арендно-бюрократической
разновидности) и, следовательно, к изменению его социально-
экономической природы, т. е. означал капиталистическую, а не
мелкотоварную (как основную тенденцию) эволюцию китайской
деревни.
В условиях полного экономического господства дичжу в
китайской деревне развитие процессов товаризации хозяйства не
ослабляло, а, наоборот, укрепляло их экономические позиции,
почти не оставляя места для развития самостоятельного
мелкотоварного производства и для мелкобуржуазной эволюции
крестьянства. Такое положение обусловливалось хорошо
показанной автором многоликостью китайского дичжу: в деревне «в
качестве заимодавцев чаще всего выступали местные
помещики» [19, с. 40]; «теснейшие связи» с крупными
землевладельцами имели денежные воротилы традиционного типа [19, с. 102];
«в наиболее выгодные виды торговли вкладывали свои деньги
и землевладельцы, шэнынн, чиновники, вплоть до видных
сановников» (19, с. 91], и, наоборот, богатые купцы и
ростовщики, даже не являвшиеся по происхождению землевладельцами,
охотно вкладывали свои средства в «приобретение земли для
стрижки арендных „купонов"» [19, с. 105], становясь тем самым
дичжу. Этот многоликий сельский эксплуататор и стал ведущей
фигурой процесса товаризации хозяйства, усиливая давление на
трудящееся крестьянство с целью изъятия прибавочного
продукта, все активнее включаясь именно в торговлю и
ростовщичество: «К концу XIX в. наблюдалось резкое оживление торго-
во-ростовщического капитала в деревне. Все более
распространенным явлением становились авансирование и заем под
будущую продукцию с погашением задолженности по частям,
предварительная закупка урожая на корню по низким ценам»
[19, с. 142].
171

Укрепление экономических позиций дичжу в процессе
разрушения натуральности сельского хозяйства означало и
укрепление экономической зависимости от них трудового крестьянства,
принципиальное увеличение роли именно рыночных отношений
в экономической структуре деревни. Все это свидетельствовало
о становлении во второй половине XIX в. и особенно с начала
XX в. новых, промежуточных социально-экономических
структур, постепенно и непосредственно выраставших из старого
способа производства по мере развития товарных отношений в
деревне и по мере увеличения роли торгово-ростовщического
капитала. В новых исторических условиях, по сути дела
отражавших обстановку эпохи первоначального накопления, эта
новая, промежуточная структура можег быть названа (вслед за
В. Г. Растянниковым) «капиталом типа первоначального
накопления» [см. 25], представителем которого являлся
многоликий сельский эксплуататор, стремившийся использовать старые
методы эксплуатации для новых целей — для получения
меновых стоимостей. В данной промежуточной структуре крестьянин
и дичжу, персонифицировавший капитал типа первоначального
накопления, были тесно связанными участниками
складывавшегося нового способа производства: первый был
непосредственным производителем, а второй — владельцем прибавочного
продукта, непосредственно выходившим на рынок и именно
таким образом связывавшим потребительское хозяйство
крестьянина с рыночными отношениями 26.
Оценка такого способа производства как
капиталистического опирается на ленинскую методологию анализа переходных
социально-экономических структур, сформулированную на
материале русской пореформенной деревни. Подчеркивая силу
феодальной оболочки крестьянской реформы в России,
В. И. Ленин вместе с тем писал, что «экономическая эволюция
оказалась сильнее и наполнила эту феодальную оболочку
капиталистическим содержанием. Несмотря на помеху
средневекового землевладения, и крестьянское и помещичье хозяйство
развивались, хотя и невероятно медленно, по буржуазному пути»
[4, с. 361]. Не пытаясь проводить аналогий между
пореформенной Россией и Китаем рассматриваемого времени, подчеркнем,
однако, что содержащееся в приведенной цитате теоретическое
положение о возможности развития капитализма в феодальной
оболочке, о возможности изменения социальной природы
эксплуатации при сохранении ее формы в полной мере, по нашему
мнению, подтверждается материалами китайской социально-
экономической истории.
Отмеченные выше особенности китайской разновидности
феодализма способствовали приспособлению его к условиям то-
варизации хозяйства, которая отнюдь не требовала
немедленного разрушения традиционных методов эксплуатации
(арендных, налоговых, торгово-ростовщических). Наоборот, практика
172
продемонстрировала огромные возможности старых методов
ограбления трудового крестьянства в новых условиях. Однако
в ходе такого приспособления старый способ производства
претерпевал качественные изменения, оставляя в то же самое
время основных участников производства (крестьянин — дичжу)
на прежних полюсах социальной структуры, не меняя
принципиально их юридического отношения к земле и к другим
средствам производства. Но в той мере, в которой целью
производства делалась меновая стоимость, социально-экономическая
природа эксплуатации менялась, сама эта аграрная структура
приобретала промежуточный характер.
По сути дела, такой характер структуры к началу XX в.
признается всеми исследователями, и в советской литературе
она обычно именуется ^полуфеодальной. На наш взгляд, если
иод полуфеодальной структурой понимать описанный выше
капиталистический по тенденции развития и все еще феодальный
по форме переходный способ производства, то сам термин
возражений не вызывает, хотя и остается достаточно
неопределенным и более подчеркивающим форму эксплуатации, чем ее
новое содержание. Вряд ли случайно В. И. Ленин для таких
переходных структур употребил, например, понятие
«полуфеодальный капитализм» [5, с. 6]. Предложенное уже в нашей
востоковедной литературе понятие «раннекапиталистический
тип социально-экономической структуры» 27 представляется нам
более удачным, более четко фиксирующим направление
развития и его стадиальное состояние. Однако, безусловно, не столь
важно создать единообразие терминологии, сколь выработать
общий подход к анализу таких структур и их стадиальной
оценки 28.
Преобладание именно раннекапиталистического типа
капиталистической эволюции отнюдь не исключало полностью
развития мелкотоварного производства или капиталистического
предпринимательства (фермерского, плантационного и тому
подобного типа), однако в конкретных условиях Китая конца
XIX — начала XX в., когда товаризация хозяйства была
связана не столько с разрушением, сколько с активным
использованием прежних форм и методов эксплуатации крестьянства,
развитие мелкотоварного и капиталистического укладов могло
быть скорее исключением, чем правилом.
Утверждение о преобладании раннекапиталистического типа
аграрно-капиталистической эволюции не может не вызвать,
естественно, вопрос об удельном весе этого типа хозяйства в
китайской деревне и количественных данных о его развитии.
Однако работы О. Е. Непомнина (как и других авторов) не
позволяют, к сожалению, сколько-нибудь определенно
фиксировать количественные моменты аграрно-капиталистической
эволюции в Китае конца XIX — начала XX в. Можно лишь
предполагать, что в той мере, в какой происходили процесс специа-

лизации сельского хозяйства, рост его товарности, усиление
включенности в мирохозяйственные связи, и шло разрушение
натурального и полунатурального феодального уклада и
развитие промежуточной социально-экономической структуры,
феодальной по форме, по методам эксплуатации и
капиталистической по основной тенденции своего развития.
Для правильного понимания социальной природы изменений
в китайской деревне большое значение имеет исследование
эволюции крестьянских промыслов, проделанное О. Е. Непомни-
ным. «Ускорившееся после „опиумных" войн разрушение
средневекового натурально-хозяйственного строя, охватив весь
крестьянский комплекс, с особой силой сказалось в сфере
подсобных промыслов, — подчеркивает он. — В широких
масштабах происходило разложение одной из капитальнейших основ
старого, застойного уклада — соединения земледелия с
домашней промышленностью» [19, с. 144].
Автор нарисовал яркую и убедительную картину
принципиальных изменений крестьянских текстильных промыслов в
связи с «открытием» Китая и ввозом фабричных тканей и
пряжи, а затем и появлением на деревенском рынке китайской
фабричной пряжи. «Дальнейшие судьбы деревенской
промышленности, — делает он вывод, — оказались в прямой зависимости
от воздействия мирового рынка» [19, с. 144]. Главное из
происшедших изменений — отделение прядения от ткачества и
ткачества от земледелия, что вело, по мнению О. Е. Непомнина, к
существенному изменению экономической природы крестьянских
промыслов: они к концу XIX в. приобретают мелкотоварный
характер [19, с. 150—151}. Дальнейшее развитие мелкотовар-
ности деревенских промыслов отмечается и в начале XX в. [22,
с. 473].
Однако, утверждая, что «хлопчатобумажные промыслы
Китая в той их части, которая была охвачена отмеченными выше
процессами, становятся средой мелких товаропроизводителей»,
автор приводит материал, который позволяет усомниться в
однозначности указанного процесса: «Подчинение мелких местных
рынков широкому, иногда в масштабах нескольких провинций,
рынку с оптовым сбытом и оптовым спросом делало для
основной массы кустарей самостоятельный выход на рынок все
более затрудненным. Ткачи все реже выступают как продавцы
своей продукции потребителю. Разрыв между растущим
оптовым сбытом машинной пряжи и мелким разрозненным
производством уже в 80—90-х годах обусловил растущую изоляцию
крестьян-ткачей от рынка сырья» [19, с. 151]. Таким образом,
сохраняя юридическую самостоятельность, в экономическом
смысле такой ткач оказывался полиостью подчиненным
торговому капиталу. Если эту ситуацию рассматривать как типичную
(а О. Е. Ыепомнин дает именно такую трактовку), то вряд ли
можно согласиться с его выводом о том, «что крестьянские
174
промыслы Китая постепенно эволюционировали в уклад
типичных мелких товаропроизводителей» [19, с. 153]. Процесс,
вероятно, был сложнее — наряду с выделением мелкого
товаропроизводителя в деревенских промыслах шло подчинение этих
промыслов торговому и ростовщическому капиталу, причем вторая
тенденция, судя но всем материалам монографии, полностью
доминировала. Эта тенденция находилась и в полном
соответствии с социально-экономическим развитием основной и
ведущей части ремесла — городского.
В главе, посвященной влиянию мирового рынка на
городское ремесло, О. Е. Непомниным очень хорошо показана
неоднозначность воздействия «открытия» Китая на дофабричную
промышленность страны. Наряду с гибелью некоторых
отраслей традиционного производства под ударами конкуренции
иностранных и местных фабричных товаров ряд других
отраслей переживали глубокую экономическую и определенную
техническую перестройку, пытаясь приспособиться к новым
условиям китайского и мирового рынка. «В целом... дофабричная
промышленность Китая во второй половине XIX в. оказалась
поставленной в такие условия, когда дальнейшее развитие
производства стало невозможным в рамках докапиталистических
отношений. При этом отрасли, работавшие на экспорт, в
социально-экономическом развитии опережали те сферы
производства, которые испытывали разрушительное или тормозящее
влияние ввоза иностранных фабрикатов» [19, с. 166].
По сути дела, этот переход был также связан с
активизацией торгово-ростовщического капитала, с его стремлением
подчинить себе новые процессы в дофабричной промышленности.
«Формально, — отмечает автор, — в шелкоткачестве юга
Цзянсу и севера Чжэцзяна в 80-х годах главной фигурой еще
оставался мелкий товаропроизводитель. Наем не получил
широкого распространения, в мастерских еще доминировал труд
самого мастера и членов его семьи. Фактически же статус
значительного числа ткачей именно с этого времени стал
существенно меняться в связи с их финансовым подчинением торго-
во-ростовщическому капиталу в лице „шелковых фирм" и
„счетных контор". Последние представляли собой приемо-раз-
даточные центры рассеянных шелкоткацких мануфактур» [19,
с. 166]. «Быстрый переход на надомно-раздаточную систему,—
продолжает О. Е. Непомнпн, — происходил и в таком массовом
экспортном производстве, как плетение соломенных шляп во
многих областях Шаньдуна. Беднота, ранее * ведшая
самостоятельное мелкотоварное производство, превращалась в наемных
рабочих на сдельщине, организуемой „плетельными фирмами"
и „конторами" через своих разъездных приказчиков... В
хлопкоткачестве (важнейшей отрасли дофабричной
промышленности.— А. М.) переход на покупную машинную пряжу к
концу XIX в. также создал благоприятные условия для резкого
175

усиления роли торгового капитала, „ткацких фирм" и „контор",
которые постепенно подчиняли себе эту отрасль» [19, с. 168].
Развитие нового красильного производства оказалось также
«целиком подчиненным торговому капиталу» [19, с. 157].
При всей неравномерности развития дофабричной
промышленности и даже сокращении общего объема ее производства и
в конце XIX ("см. 19, с. 171], и в начале XX в. приток торгового
и ростовщического капитала в наиболее перспективные отрасли
(особенно текстильные) продолжался [см. 22, с. 463], меняя их
социально-экономический облик. И хотя, как справедливо
пишет О. Е. Непомнин о начале XX в., «в эти годы отчетливей
проявились особенности развития капитализма в ручной
промышленности Китая — замедленность перехода от низших форм
к высшим, от надомной работы к мануфактуре и от нее к
фабрике, преобладание раздаточной системы, низкий удельный вес
централизованных предприятий, общая слабость
мануфактурного капитала» [22, с. 464], развитие раннекапиталистического
промышленного предпринимательства, связанного прежде всего
с капиталовложениями торгово-ростовщической буржуазии,
означало все-таки «подтягивание» этой важной сферы
производства до уровня мануфактурного производства.
В канун Синьхайской революции последняя играла очень
большую роль в хозяйственной жизни страны: в китайских
городах насчитывалось свыше 2 млн. «ремесленных дворов» с
13 млн. занятых (из которых только 3 млн. были наемными
рабочими), свыше 16 тыс. мастерских и мануфактур с общим
числом около 485 тыс. наемных рабочих. Кроме того, несколько
миллионов человек было охвачено надомной работой и
раздаточной системой [22, с. 462, 464]. Данная сфера производства в
значительной мере обеспечивала китайский город, а отчасти и
деревню товарами широкого потребления и многими
средствами производства — как для ручной промышленности, так и для
сельского хозяйства. Ее социально-экономический и технический
прогресс могли бы иметь большое значение для
поступательного развития экономики всей страны. Однако, сделав первый шаг
своей капиталистической эволюции с помощью торгово-ростов-
щического капитала, дофабричная промышленность в
дальнейшем развивалась чрезвычайно медленно. Этот капитал «типа
первоначального накопления» был тысячами нитей связан со
своим недавним торгово-ростовщическнм «прошлым» и с
землевладением, что лишало его внутреннего импульса развития.
Наличие огромной избыточной массы квалифицированной и
неквалифицированной рабочей силы, согласной почти па любые
условия труда (особенно когда речь шла о «самостоятельном»
хозяйстве!), лишало предпринимателей и «хозяйчиков»
стимулов к техническому обновлению. Институциональные
препятствия, порожденные деспотическим режимом, также не
способствовали прогрессу ручной промышленности. Наконец, важней-
176
шим препятствием ее развития была растущая конкуренция
фабричных товаров. Все это означало, что, как справедливо
отмечает О. Е. Непомнин, «мануфактурное предпринимательство
еще не стало прочной сферой выгодного и обеспеченного
помещения капитала. Мелкие размеры большинства мастерских и
мануфактур, их постоянные финансовые затруднения,
зависимость от малейших колебаний рыночной конъюнктуры, частые
банкротства и т. д. свидетельствовали о крайней слабости
китайского мануфактурного капитала, который продолжал
развиваться в условиях юридической незащищенности
предпринимательской собственности и отсутствия буржуазного
правопорядка» [19, с. 171—172]:
Однако, отмечая определенную застойность ручной
промышленности, нельзя не видеть и другую ее важнейшую
особенность — ее огромную устойчивость. Пережив потрясения в связи
с «открытием» Китая, в последующие сто лет она в целом
сохранила свои важные позиции в китайском народном хозяйстве.
И это несмотря на растущую конкуренцию фабрики, несмотря
на то, что само существование и развитие ручной
промышленности являлось историческим анахронизмом, ибо одновременно
шло «насаждение», становление фабричного производства в
Китае. Это явление ждет еще своего исследования и объяснения,
но констатация устойчивости и живучести ручной
промышленности на известном нам историческом материале вполне
справедлива.
Таковы основные черты и основные тенденции
трансформации старого, феодального базиса в Китае в новое время,
которая, будучи отнюдь еще не завершенной, уничтожила тем не
менее господство китайского «докапиталистического
национального способа производства» [1а, с. 366—367]. Порожденное этим
переходное состояние китайского общества нашло отражение в
сосуществовании нескольких социально-экономических укладов:
феодального, раннекапиталистического в сельском хозяйстве,
раннекапи галистического промышленного предпринимательства,
мелкотоварного в городе и деревне. Появление на феодальной
почве новых укладов свидетельствовало о силе стихийного
действия законов товарного производства, которые получили
реальные возможности определять экономическое развитие Китая
после его «открытия», означавшего принудительное включение
страны в мировое капиталистическое хозяйство и существенное
ослабление китайского деспотизма. Однако производство в
рамках новых укладов базировалось, как правило, на старой
технической основе, на полном преобладаниихтрадиционного
ручного труда. Сфера распространения последнего и к концу
нового времени охватывала подавляющую часть не только
сельского, но и городского населения Китая. Она в
значительной мере определяла социально-экономический облик страны,
являясь «фундаментом» всей экономической структуры, на ко-
12 Зак. 282 177

тором «насаждался», «надстраивался» капитализм в его
развитых формах.
Это «насаждение» было связано с «открытием» Китая
западными державами, с активным вторжением иностранного
капитала, с их объективными последствиями В середине и во
второй половине XIX в. основным направлением экспансии
западных держав являлось освоение китайского рынка, который
представлялся алчным взорам западных торговцев необъятным,
но фактически оказался крайне труднодоступным даже после
того, как Китаю была навязана система неравноправных
договоров и соглашений. «Торговая экспансия капиталистических
держав в Китае, — пишет в данной связи О. Е. Непомнин, —
имела насильственную окраску. В экономическом плане борьба
иностранных коммерсантов за „открытие" главных портов
страны, за юридические гарантии иностранной торговли и
судоходства в Китае была прежде всего борьбой за рынок, за свободу
торговой конкуренции, против упорного сопротивления мелкого
производства, организованного в общекитайском масштабе и до
этого успешно охраняемого при помощи политики
искусственной изоляции от внешнего мира» [19, с. 206J.
Фактически силой оружия иностранцы добились полного
контроля за таможенной службой, обеспечили себе льготные
ввозные пошлины и освобождение от внутренних обложений,
получили десятки концессий и сеттльментов, ставших
опорными пунктами иностранного предпринимательства. Вместе с
технико-экономическим превосходством капиталистического
хозяйства все это обеспечивало высокую прибыльность
иностранной торговли в Китае и — как следствие — усиление вовлечения
Китая в мировой рынок. Китай все больше превращается в
экономически зависимую страну, объект беспощадной
эксплуатации. Происходит, как пишет автор, «выкачка его богатств»
[19, с. 229129-
Объем внешней торговли Китая за тридцать лет (1864—
1894) вырос почти в 3 раза (со 105 млн. до 290 млн.
таможенных ляпов), причем рост импорта опережал рост экспорта, что
привело к образованию пассивного платежного баланса,
покрывавшегося в основном переводами китайских эмигрантов.
В 1873—1893 гг. ввоз потребительских товаров составил в
среднем 92% [19, с. 208—209]. Все это было характерным для
полуколониальной эксплуатации в доимпериалистическую
эпоху.
Торговая экспансия вела к созданию в Китае значительного
числа иностранных торговых фирм, осуществлявших вывоз из
страны сельскохозяйственного сырья и продукции
кустарно-ремесленного производства и ввоз промышленных
потребительских товаров. К 1897 г. их насчитывалось уже 595 [19, с. 213].
Одновременно в Китае стали открываться отделения
иностранных банков и даже основываться специальные банки для об-
178
служивания интересов колонизаторов (прежде всего для
кредитования внешней торговли).
Развитие иностранной торговли в Китае привело к
складыванию широкой сети торговых посредников, в первую очередь
из местной торгово-ростовщической среды. Начинала
вследствие этого формироваться новая — компрадорская — буржуазная
прослойка. «Значительная часть иностранного капитала, —
пишет О. Е. Непомнин, — как ввезенного в Цинскую империю,
так и созданного на месте за счет эксплуатации китайского
рынка и труда китайцев, превращалась (особенно в шелковой
и чайной торговле) в ссудный капитал, шедший через
компрадоров на авансы, кредиты, займы и т. п. купцам внутренних
районов, поставлявшим в „открытые" порты экспортные
товары» [19, с. 215]. Все это означало, что достаточно быстро шел
процесс сращивания китайского торгово-ростовщического
капитала с иностранным капиталом, причем китайский капитал
выступал, естественно, младшим, зависимым партнером,
делавшимся орудием эксплуатации собственной страны со стороны
внешних сил. Однако в то же время подобное сращивание
помогало китайскому капиталу модернизировать свою структуру,
расширить экономическое влияние, увеличить накопления,
приобрести опыт современного предпринимательства. Иными
словами, китайский капитализм делал важный шаг в своем
развитии.
Интересы торговой эксплуатации Китая заставили
иностранных предпринимателей создавать также пароходные торгово-
пассажирские компании, обслуживавшие как международные,
так и каботажные перевозки Китая. К концу XIX в. почти весь
паровой флот, курсировавший в китайских морских и речных
водах, находился в руках иностранного капитала. Самое же
главное — интересы расширения торговой эксплуатации Китая,
как это хорошо показано О. Е. Непомниным, потребовали от
иностранных предпринимателей расширения сферы своей
деятельности, перехода к ввозу производительного капитала в
Китай, строительства промышленных предприятий. И первой
сферой промышленных капиталовложений стали, естественно,
судоремонт и судостроение. Начался «перенос на китайскую
почву капиталистического фабричного производства» [19, с. 221],
имевший революционный характер для исторических судеб
Китая.
Вслед за судоремонтными и судостроительными
предприятиями стали создаваться фабрики для переработки ценного
китайского сырья — чая п шелка. Вкладывались иностранные
капиталы и в коммунальное хозяйство. К 1895 г. иностранные
промышленные инвестиции достигли 8 млн. юаней (19, с. 224].
К последней четверти XIX в. относится и начало строительства
железных дорог, предпринятое также иностранным капиталом.
Однако это были только первые шаги. Подлинный подъем
12* 179

иностранного предпринимательства в Китае начинается только
в эпоху империализма, ознаменовавшуюся дальнейшим
закабалением Китая. Быстро росли иностранные инвестиции (уже в
1914 г. достигшие 1085 млн. ам. долл.). Основными сферами
вложения были железнодорожное строительство и транспорт, в
меньшей мере — внешняя торговля, обрабатывающая и горная
промышленность. Две трети всех инвестиций приходилось на
арендованные территории и сеттльменты, где иностранный
капитал чувствовал себя в большей безопасности. Несмотря на
то что промышленные вложения занимали подчиненное место,
иностранная фабричная промышленность в Китае начала
выходить на ведущее место. Таким образом, делает вывод
О. Е. Непомнин, «начало XX в. явилось переломным моментом
в закабалении Китая иностранным капиталом. Если основным
результатом экономической экспансии иностранных держав в
предшествующий период был захват ключевых позиций,
позволивших установить контроль в сфере внешнеэкономических
отношений, то позднее империалистические державы добились
начального подчинения наиболее передовых звеньев
хозяйственной системы страны, усиления иностранного сектора в сфере
промышленности и транспорта, а также финансового
закабаления цинского Китая» [22, с. 456].
Военно-политическая и социально-экономическая слабость
феодального Китая позволила западным державам не только
навязать ему систему неравноправных договоров и соглашений
и втянуть его в мировой капиталистический рынок, но и
внедрить там свою, капиталистическую систему в виде
промышленных анклавов, транспортных систем, «арендованных»
территорий и «открытых» портов, где насаждался буржуазный
правопорядок. Следовательно, колониальное порабощение Китая
не только ускоряло разрушение унаследованных от прошлого
феодальных структур, но и привнесло социально-экономические
элементы нового строя, нового способа производства (в его
достаточно развитых формах), что могло помочь Китаю
«перескочить» через некоторые стадии развития, стимулировало его
капиталистическую эволюцию.
Парадоксальным результатом такого «стимулирования»
явитесь казенное промышленное предпринимательство цинского
правительства периода так называемого самоусиления. В
монографии О. Е. Непомнипа хорошо показано, что унижения
«опиумных» войн и страх перед крестьянскими восстаниями
заставили цинское правительство с целью перевооружения
и модернизации своей армии пойти на строительство
военных предприятий фабричного типа, привлекая машинную
технику и специалистов западных стран, хотя вся эта политика
«субъективно основывалась не на принятии капитализма, а,
наоборот, на боязни последнего» [19, с. 177]. Объективные же
последствия этой политики были противоречивыми. В течение
180
1861—1894 гг. было основано 19 казенных военных заводов, из
которых к концу названного периода сохранилось 13 с
примерно 10 тыс. рабочих. «Это была, — дает свою оценку этому
социально-экономическому явлению Непомнин, — низшая
разновидность государственного капитализма, пропитанная
феодальными пережитками» [19, с. 180}.
Такая оценка нам представляется односторонней,
«завышенной», недостаточно учитывающей социально-экономические
реальности. В книге убедительно разъяснено, что целью
казенных предприятий было не производство меновых стоимостей и
извлечение прибыли, а производство потребительных
стоимостей для казенных нужд, эти предприятия не были связаны с
рынком, полностью финансировались за счет казны, да и
«положение трудящихся на этих предприятиях во многом
определялось сохранением элементов старых, феодальных отношений»
[19, с. 180]. Все это заставляет скорее говорить о сохранении по
преимуществу прежнего, феодально-государственного типа
организации производства, хотя и внутренне глубоко
противоречивого (из-за стремления использовать фабричную
технологию), что и привело вскоре к преобразованию указанных
предприятий, фактической гибели казенного
предпринимательства на рассматриваемом этапе китайской истории.
Судьбы казенного производства весьма знаменательны.
О. Е. Непомнин показывает процесс перехода казенных
предприятий в фактическое распоряжение крупнейших цинских
сановников (Ли Хун-чжана, Чжан Чжи-дуна), превращения этих
предприятий из казенных в смешанные путем привлечения
капиталов частных вкладчиков, расширения смешанного
предпринимательства и постепенной его приватизации. Причем весьма
характерно, что бюрократы брали себе в компаньоны не
столько китайских предпринимателей, в финансовом отношении еще
очень слабых, сколько компрадоров крупнейших западных
фирм, которые уже обладали значительными капиталами
(Чжэн Гуань-ин, Гун Шоу-ту, Гун И-ту, Шэн Сюань-хуай
и др.), а также крупнейших землевладельцев и шэньши. «В
результате, — делает автор важный вывод, — происходило
известное сращивание чиновного и компрадорского начала» [19,
с. 191]. Эго сращивание дало необходимые материальные
ресурсы и определенную правовую защиту, позволившие
развернуть на их основе частное фабричное предпринимательство.
«Государственный... капитализм „самоусшнзния" сделал то, на
что местная раннебуржуазиая среда еще *не была способна»
[19, с. 192].
Материалы монографии позволяют, как нам кажется,
данные выводы несколько расширить. Во-первых, поскольку
казенные предприятия в основном в конце концов попали в
частные руки, мы вправе утверждать, что казенные средства,
истраченные на противодействие капиталистическому развитию,
181

послужили все-таки капиталистическому накоплению.
Во-вторых, последнее было связано со сращиванием не только
чиновного и компрадорского, но и землевладельческого начала;
многоликий китайский дичжу к концу XIX в. обращается к
новой сфере экономической деятельности. Наконец, в-третьих,
китайский компрадор проявил себя не только как
посредник, как агент иностранного капитала; китайское компрадор-
ство оказалось ступенькой становления национального
капитализма.
Казенное и смешанное предпринимательство во второй
половине XIX в. открыло дорогу китайскому национальному
фабричному производству, но больше всего оно стимулировалось
деятельностью и примером иностранного фабричного
производства. Первая частная фабрика была построена еще в начале
60-х годов, но лишь с середины 80-х годов начинается
активное строительство частных фабрик и заводов. Источники
частных промышленных капиталовложений долгое время все еще
оставались весьма традиционными — «средства чиновников,
помещиков и шэньши, полученные в сфере традиционной
арендной и налоговой эксплуатации крестьянства, а также средства
купцов-компрадоров, в значительной мере нажитые в сфере
посреднической торговли. Представители чиновничьей и
компрадорской среды создали не только первые, но и самые крупные
к началу японо-китайской войны машинные предприятия»
[19, с. 198].
Весьма интересен и важен вывод О. Е. Непомнина о том,
что «как чиновно-шэньшиская, так и компрадорская среда
вкладывала в машинную промышленность и транспорт
ничтожную долю своих средств» (19, с. 199J. Причем хорошо
показано, что именно экономическая политика цинского режима,
боявшегося становления новой экономической силы, препятствовала
расширению промышленных капиталовложений частным
капиталом. Не нехватка средств, а именно институциональные
препятствия больше всего мешали ускоренному развитию
национального фабрично-заводского производства.
Анализируя становление фабричного производства, О. Е. Не-
помнин пишет, что «особенность экономических судеб Китая
состояла в том, что машинное производство появилось здесь
не как продукт самостоятельного внутреннего развития, а как
результат искусственного перенесения фабрики в готовом виде
в страну извне (курсив наш.—А. М.)» [19, с. 174; см. также 19,
с. 197]. На наш взгляд, здесь явное заблуждение. Кроме
Англии, вряд ли какая-либо страна Европы и тем более вне ее
пришла к фабричному производству в результате
«самостоятельного внутреннего развития». Заимствование передовой
технологии было нормой, и Китай в этом отношении не был
исключением. Речь должна идти, как нам кажется, об
особенностях самого процесса перенесения передовой технологии и
182
передовых экономических форм в такую своеобразную по
своим социально-экономическим условиям страну, как Китай.
Несмотря на все препятствия, китайский фабричный
капитал в начале XX в. уже занял, по мнению О. Е. Непомнина,
ведущее место в китайском капиталистическом хозяйстве.
Процесс отмирания казенного и становления частного
производства в его работах показан убедительно. Если за период 1872—
1900 гг. было построено 204 китайских фабрично-заводских
предприятия, то за первое десятилетие XX в. — уже 386, причем
82% из них принадлежали частному китайскому капиталу,
промышленные вложения которого за этот короткий период в три
раза превысили вложения предшествующего тридцатилетия [22,
с. 465]. Компрадоры, бюрократы, землевладельцы по-прежнему
остаются главными вкладчиками национального
промышленного капитала. Особенно любопытна роль землевладельцев.
«В начале XX в. здесь окрепла прослойка обуржуазившихся
помещиков и шэньши, стремившихся к новым источникам
дохода. Основная часть таких землевладельцев усвоила не столько
капиталистические формы ведения деревенского хозяйства
(„новые помещики"), сколько буржуазные методы помещения
значительных денежных средств за пределами деревни — в
городскую промышленность, торговлю, транспорт и т. д. Эти
помещики активно участвовали в разного рода акционерных
компаниях и товариществах на паях. За первое десятилетие
XX в. обуржуазившиеся помещики и шэньши вложили
несколько десятков миллионов юаней в фабрично-промышленные,
банковские, торговые, пароходные и страховые компании,
преимущественно в провинциях бассейна Янцзы и южных приморских
районах» [22, с. 461].
Можно сказать, что в начале XX в. (к концу нового
времени) в Китае уже сложилась сфера современного
фабрично-заводского производства и связанных с ним отраслей
механизированного транспорта и современных банковско-кредитных
учреждений и торговых фирм, выражавших тенденцию
«насаждения сверху» развитых форм промышленного капитализма в
его двух укладах — иностранного и национального капитала.
Сфера фабрично-заводского, машинного труда относительно
быстро росла, играя все большую экономическую и социальную
роль в жизни страны, во многом уже определяя особенности ее
социально-экономического и политико-идеологического
развития, ибо именно эта сфера была носителем подлинно
революционных общественных отношений. Мы говорим «во многом», но
отнюдь не в основном, так как, непосредственно охватывая
все-таки ничтожную часть населения, эта новая
социально-экономическая сила еще не смогла преодолеть огромной инерции
сферы доиндустриального, ручного производства, остававшейся
реальным фундаментом китайского общества.
Таким образом, социально-экономическая структура Китая
183

в начале XX в. в результате своеобразной капиталистической
эволюции предстает как бы разорванной на две неравные
части. С одной стороны, сфера традиционного, ручного труда,
охватывавшая подавляющую массу населения, с другой —
сфера фабрично-заводского, машинного производства, ничтожная
по численности занятых, но наиболее динамичная. Аналогичным
образом и новый — капиталистический — способ производства
был представлен не одним, а несколькими укладами,
отражавшими специфику капиталистической эволюции страны. Рост
капитализма «снизу» и насаждение его «сверху» действовали в
одном направлении в плане разрушения феодального способа
производства, но становление нового способа производства, как
мы видели, на рассматриваемом этапе исторического развития
не носило единого характера.
Два пути становления капитализма не могли не наложить
глубокий отпечаток на всю капиталистическую эволюцию, на
состояние и динамику нового способа производства:
параллельность, одновременность генезиса капитализма («рост снизу») и
развития капитализма в его зрелых, индустриальных формах
(«насаждение сверху»), вели к сосуществованию стадиально
различных форм капитализма (капиталистических укладов),
что еще более усложняло социально-экономическую структуру
страны. Уклады развитого капитализма оказались прежде
всего и больше всего связанными с интересами мирового
капиталистического хозяйства, оставаясь, по сути дела,
своеобразными анклавами в основном массиве китайского народного
хозяйства, хотя они представляли собой наиболее динамичный
тип развития и все более приобретали черты командных высот
экономики страны. Уклады раннего капитализма благодаря
трансформирующему воздействию имевшего огромную
экономическую силу еще в традиционном Китае торгово-ростовщиче-
ского капитала к концу рассматриваемого периода оказались
явно преобладающими по охвату населения, но они в то же
время выявили н свою консервативность, свою неспособность в
исторически короткие сроки подняться хотя бы еще на одну
«ступеньку» капиталистической эволюции. В этом проявилась
двойственность торгово-ростовщического капитала, способного
сыграть огромнуго роль в становлении раннекапиталистических
отношений, но не способного ускорить их дальнейшее развитие.
В этой разорванности капиталистической структуры в Китае
проявилось также своеобразие процесса первоначального
накопления капитала, который не приобрел столь характерных
для стран раннего капитализма форм и прежде всего не был
связан с массовым отделением непосредственного
производителя от средств производства методами, присущими странам
Запада. Это было вызвано особенностями китайской
разновидности арендно-бюрократического феодализма, при которой в
наличии уже имелась значительная масса свободных рабочих
184
рук и серьезные денежные накопления. Но именно данные
особенности первоначального капиталистического накопления
делали раннекапиталистические уклады в Китае крайне
консервативными, почти не способными к быстрому саморазвитию, не
заинтересованными в контактах с развитыми формами
капитала.
В начале XX в. экономическая структура Китая оказалась
устойчиво многоукладной и в то же самое время разорванной
на две сферы, «двухъярусной», дуалистической, причем
экономическим основанием оставалась сфера доиндустриалыюго,
ручного труда, охватывающая феодальный и
раннекапиталистические уклады. Иными словами, феодальные и полуфеодальные
отношения сохраняли преобладающее положение.
Таковы, в пашем понимании, основные особенности
генезиса в развитии капитализма в Китае, которые вытекают из
материалов глубокого исследования экономической истории Китая
в новое время, уже проделанного О. Е. Непомниным. По
нашему убеждению, его работы представляют собой
серьезнейший вклад в советскую историографию Китая и всей Азии, так
как они позволяют по-новому подойти к социальной и
политической истории Китая в новое время, углубить и расширить
исследование экономического строя Китая, создают хорошую
базу для изучения социально-экономической истории Китая в
новейшее время и, наконец, помогают включить материалы
экономической истории Китая в общую разработку проблем
позднего развития капитализма, имеющую огромное значение
для творческого применения и развития
марксистско-ленинского учения о формациях. Вместе с тем даже беглый обзор этих
работ позволяет выявить значительное количество не только
спорных проблем, но и пробелов в нашем изучении
экономической истории Китая в новое время. Речь идет прежде всего о
слабой изученности аграрных отношений, империалистической
эксплуатации Китая, банковско-кредитной системы,
становления общекитайского рынка и ряда других важнейших вопросов.
Социально-экономическая проблематика заслуживает
привлечения и больших научных сил, и большего внимания в
обсуждении уже достигнутых результатов.
1 Монография вызвала острую дискуссию в журнале «Нароаы Азии и
Африки»'[см. 8; 10].
2 Рецензия В. Н. Никифорова на нее опубликована в журнале
«Проблемы Дальнего Востока» (1975, № 3) {21].
3 Это, вероятно, сделано не без учета критики предшествующих работ
Непомнина. Так, Л. II. Делюсин в рецензии на его первую монографию
писал: «О. Е. Непомнин, как, впрочем, и Ван Я-нань, ограничивается лишь
перечнем социально-экономических особенностей китайского феодализма. Нам
кажется, что этого недостаточно. Специфику китайского феодализма и секрет
длительного господства этой формы производственных отношений в Китае
нельзя ни «понять, ни объяснить, если мы упустим из виду такие факторы, как
185

влияние конфуцианской идеологии на консервацию феодальных форм
общественного устройства Китая и производственных отношений и в этой связи
роль государственного аппарата и .воспитанной в конфуцианском духе
бюрократии как тормоза на пути развития всего нового» [10, с, 175].
4 Вызывает удивление пренебрежительно-снисходительное замечание
В. Н. Никифорова но «поводу этого вывода: «Ни с того пи с сего в
„Заключении" .появляется термин „конфуцианский арендно-.бюрократический
феодализм", причудливое смешение явлений идеологии, особенностей ведения
хозяйства и черт государственного устройства. К счастью, это только в очном
■месте» [21, с, 196]. Свое очевидное несогласие с этим положением О. Е. Иепом-
нп-на рецензент мог бы высказать, как нам кажется, и в более академичной
форме.
5 В марксистской литературе уже давно высказывается мысль о том, что
главной особенностью традиционного восточного общества явчяется
противостояние бюрократически организованного деспотического государства массе
мелких .производителей, среди которых преобладало парцеллярное
крестьянство, являвшееся основньим объектом государственной и частной
эксплуатации [см. 13; 23; 24; 28; 29]. В, Н. Никифоров приписывает Л. В. Меликсстову
■подобное определение социально-экономической структуры традиционного
Китая [см. 20. с. 268—т2б9], но это явно незаслуженное преувеличение. В
упоминаемых <при этом наших работах говорится, по сути дела, тишь о
возможности перенесения на изучение традиционного Китая подходов,
предложенных другими исследователями. Действительно основательно такой «подход был
использован Непомниным.
6 Еще в рецензии М. Я. Волкова, С. Кучеры и Н. П. Свистуновой на
первую монографию Негшмнина отмечались сложность и важность этой
проблемы: «Для Китая нехарактерно юридическое оформление прав различных
слоев общества, приводившее к образованию замкнутых сословий, как это
было в России и странах Западной Европы. Зажиточные слои деревни в
источниках обозначаются обычно терминами, подчеркивающими богатство, а не
сословную принадлежность, как в европейских странах. Таксвы, например,
термины фу минь и фужэнь (богатые люди), ю цянъ ды жэнь и жао юй цянъ
(люди, имеющие деньга) и т. п. Поэтому, читая работу, даже специалист не
может шонять «содержания широко употребляемого автором термина
„помещик". Объяснения этого понятия, как и других, в книге отсутствуют» [8,
с. ПО]. И вот в начале новой монографии Йепомлин, например, так описывает
состав господствующего класса: «Разного рода феодалы — туба, даху, фуху,
шэньши, чиновники, лидеры кланов, средние и мелкие помещики» [19, с. 27].
Такой подход нам представляется непродуктивным из-за нечеткости самой
формулировки и обилия китайских терминов,
7 Так, например, он -пишет о «классе землевладельцев-помещиков,
шэньши, чиновников и других дичжу (курсив наш.— А Л1)» [19, с. 37].
8 В то же время вряд ли можно принять около четырехсот (!) других
китайских терминов, постоянно употребляемых автором и существенно
затрудняющих понимание е*го книги.
9 В чем-то похожая ситуация сложилась в гоминьдановском Китае в
40-е годы, когда значительный рост .поземельного обложения привел к
социально-политическому разрыву между чанкаышнетским правительством и
основной массой дичжу. Фактический отказ последних поддержать активно
гоминьдан в ходе гражданской воины стал очним из вайшьи факторов
поражения томиньдановского .режима.
10 Это положение носит весьма полемический характер. Достаточно
сравнить его со следующим определением «Советской исторической энциклопедии»,
которое рассматривается акторами статьи «Феодализм» обязательным «для
признания данного общества феодальным»: «Монополия господствующего1
класса на земельную собственность, историческое своеобразие которой
заключалось в том, что в число ее „принадлежностей" включался (з той или
иной юридической форме) непосредственный производитель — земледелец»
[32, с. 20].
11 Если судить по приведенным Г. Я. Смолиным данным о максимально
18С
возможной концентрации земли в руках господствующего класса, то и в
эпоху развитого феодализма ;в Китае не могла доминировать тенденция
концентрации земли в руках дичжу [см. 27, с. 105].
12 «Феодальный способ производства основан,— -говорится в „Советской
исторической энциклопедии",— на сочетании крупной земельной собственности
класса феодалов и мелкого индивидуального хозяйства непосредственных
производителей — крестьян, эксплуатируемых методами внеэконочического
принуждения ((последнее столь же характерно для феодализма, как
экономическое принуждение для капитализма)» [32, с. 20].
13 Н. И. Тяикина отмечает, что подобная ситуация сохранялась и в
новейшее время [см. 31].
14 Вот что «пишет, напри-мер, о действии этой традиции в средневековье
(к которому Непомнин относит и Китай -первой половины XIX в.) Г. Я.
Смолин: «И дело не только в традициях конфуцианской теории, она лишь
освящала и подкрепляла то, -что вершилось на практике. Дело, думается, прежде
всего в большей, нежели шо многих других странах, относительной
самостоятельности государственной ^власти в экономической и социальной сферах, в
более высокой, становившейей временами едва ли не нормой степени
государственного вмешательства в эти сферы. Активное воздействие в разных
формах на хозяйственную жизнь деревни и города, (податное обложение по букве
закона всех частных земель, постоянные посягательства «а права частных
собственников, контроль над куплей-продажей... конфискация земли и пр.—
все это действительно признавалось за государственной властью, за
олицетворявшим се верховным владыкой империи и присутствовало нередко не только
в стремлениях, но и на практике» [27, с. 99].
15 В этой связи любопытное наблюдение (приводится в книге Л. Н. Борох:
китайские революционеры конца XIX в. выступали «против признания права
верховной государственной собственности на землю только потому, что
«верховным владыкой» был маньчжур, шюземец, узурпатор; само же подобное
драво китайского государства воспринималось -ими как естественное [7, с. 148].
Эти представления сохранялись в Китае еще очень долго, поддерживаемые
существовавшей практикой земельных отношений. Так, на Международном
семинаре по аграрным проблемам в развивающихся странах в Тайбэе в 1967 г.
д-р Цзэн Сяо утверждал, что Китай не знал представления об «абсолютной
частной собственности» и что аграрную ситуацию в Китае XX в. можно понять,
только учитывая сосуществование представлений о «высшем праве»
государства на землю и «частном отраве» на нес, имевшем ограниченный характер
[33, с. 326, 342].
16 Дяньху — арендатор; туба — «местный деспот», крупный
землевладелец, облагавший большим влиянием в округе; даху—богач, крупный
землевладелец. Кстати, еще один пример засорения языка.
17 Уважение к старшим в широком «плане.
18 «Феодальное владение,— пишут известные иоследозатели-апрарпики
В. П. Данилов. Л. В. Данилова, В. Г. Растянников,— не только
организационный аппарат присвоения феодальной ренты, как это иногда изображается в
литературе, но и социально-экономическое целое, куда крестьянское хозяйство
зх0|дит как элементарная хозяйственная ячейка, эксплуатируемая земельным
собственником (курсив наш.— А. М.)» [9, с. '15].
19 Данное понятие было введено В. И. Лениным для характеристики
российской .послереволюционной деревни: «Что в мелкокрестьянской стране
преобладает ..уклад" мелкокрестьянский, то есть частью патриархальный, частью
мелкобуржуазный, это самю собой очевидно» [6, с. 221]. Однако здесь речь
идет о деревне, в которой уже уничтожены феодальные пережитки. Поэтому
это понятие вряд ли уместно .переносить на старый Китай. Подобная ошибка
была допущена и нами при характеристике китайской деревни -начала XX в.
{■см. 14, с. 8].
2Э К сожалению, в {работе встречаются формулировки [19, с. 43, 45, 65],
противоречащие этому авторскому положению.
21 Данное утверждение означает принципиальный пересмотр прежней ав-
187

тор кой iiuiiimra, согласно которой формационный кризис в Китае относился
к мерно ty Will—.начало XX в. [17, с. 261]. Оно также весьма шлемиямо по
oriHMiiriitiK к соавторам О. Е. Непомнина по «Повой история Китая», в
которой «начало разложения феодальной системы» отнесено к концу XVIII —
ил чипу XIX в. [22, тл. 2].
53 В книге О. Е. Непомнина материал .по данной (проблеме также
встречается. «В отличие от Европы,— лягнет он, например,— городского орава, как
такового, в Китае не существо;вало. Не было и свободы предпринимательства»
[19, с. 55]. Однако этот материал в аргументацию основного вывода не
включается.
23 Она не могла не являться серьезпейшим препятствием на 'пути
зарождения и развития капиталистических отношений, ибо, как подчеркивал .Ф.
Энгельс, «любое... восточное господство несовместимо с капиталистическим
обществом; .нажитая прибавочная стоимость ничем не гарантирована от хищных
рук сатрапов и пашей; отсутствует первое основное условие буржуазной
предпринимательской деятельности—-безопасность личности купца и его
собственности» [3, с. 33]. Характерно, что, попадая в эмиграции в иной социальный
климат, китайские предприниматели добивались значительных успехов,
превращаясь зачастую в огромную экономическую силу и разбивая представления
о том, что «.недостойно» истинному конфуцианцу заниматься
предпринимательством.
24 О. Е. Непомнин, к сожалению, не использует работ В. П. Илюшсчкина
[11; 12], в которых исследуется рента как основная форма отчуждения при?
бавочного продукта в докапиталистических классовых обществах и выводы
которых помогли бы ему углубить свой анализ своеобразия эксплуататорской
системы традиционного Китая.
26 Приведенная цитата терминологически недостаточно ясна, но, судя по
дальнейшему тексту (в зависимость от них попадают батрацкие и
бедняцкие дворы), речь идет о выделении из среды деревенской мелкой буржуазии
тонкого слоя сельской буржуазии.
26 Наиболее полно и убедительно анализ такого способа производства на
материале стран Востока (включая и Китай) был сделан Н. А. Симония
[см. 26].
27 Наиболее полно его употребление обосновано Н. А. Симония [см. 26].
28 О. Е. Непомнин употребляет термин «раннекапнталистический» по
отношению к генезису более развитых форм капиталистического хозяйства,
применяющих наемную рабочую силу и т. п. [19, с. 44—45].
29 При всей привычности данного вывода все-таки хотелось бы -в такой
фундаментальной экономической ра1боте, какой является монография О. Е.
Непомнина, увидеть и количественный анализ этой «выкачки» и исследование
самого механизма колониального ограбления Китая. К сожалению, некоторые
тезисы автора, связанные с данной проблемой, носят декларативный
характер. Так, он неоднократно пишет о неэквивалентном обмене как рычаге
ограбления Китая [см. 19, с. 206, 216, 229], не разъясняя реального экономического
содержания этого явления и не полемизируя с теми авторами, которые
отрицают наличие подобного типа обмена.
1. Маркс К. Британское владычество в Индии.— Т. 9.
1а. Маркс К. Капитал. Т. III. Ч. 1 — Т. 25. Ч. 1.
2. Маркс К- Критика политической экономики (Черновой набросок 1857—
1858 годов).—Т. 46. Ч. 1.
3. Энгельс Ф. Внешняя политика русского царизма.— Т. 22.
4. Л е н и н В. И. Аграрная программа социал-демократии в первой русской
революции 1903—1907 годов.— Т. 16.
5. Ленин В. И. Землеустройство и деревенская беднота.— Т. 24.
6. Ленин В. И, О продовольственном налоге (Значение новой политики н
се условия).— Т. 43.
7. Б о р о х Л. Н. Союз возрождения Китая. М., 1971.
188
8. Волков М. Я.,.Кучера С С в и с т у н о в а Н. П. [Рец. на:] О. Е. Н е-
помнин. Генезис капитализма в сельском хозяйстве Китая. М., 1966.—
НАА. 1967, J& 6. .
9. Данилов В/П., Данилова Л. В., Растяп ник о в В. Г.
Традиционные социально-экономические структуры: формирование,
функционирование, разложение.— Аграрные структуры стран Востока. М., 1977.
10. делю с и н Л. П. К .вопросу об изучении особенностей развития
феодализации »в Китае.—«Народы Азии и Африки». 1967, № 4.
11. Илюннечкин В. П. Аренда в системе частнособственнической
эксплуатации древнего и средневекового Ки гая.— Аграрные отношения и
крестьянское движение в Китае. М., 1974.
12. Илюшсчкии В. П. Рентный способ эксплуатации в добуржуазных
обществах древности, средневековья и нового времени. М., 1971.
13. К леер Е. Анализ общественно-экономических структур стран «третьего
мира». М., 1968.
14. Меликсетов А. В. Бюрократический капитал в Китае. М., 1972.
15. Мел и кс е то в А. В. О традиционности государственного регулирования
экономической жизни в Кцтае.— Роль традиций в истории и культуре
Китая. М., 1972.
16. My грузин А. С. Аграрные отношения в Китае в 20—40-х годах XX в.
М„ 1970.
16а. My груз и н А. С. О месте памещичьей (рентной) эксплуатации
крестьянства в старом Китае.— Научная конференция по проблемам истории
Китая /В новейшее ©ремя. М., 1976.
17. Непомнин О, Е. Генезис капитализма в сельском хозяйстве Китая. М.,
1966.
18. Непомнин О. Е. Фискальный «взрыв» 1901—1909 гг.—компонент пред-
синьхайского кризиса.— Седьмая научная конференция ^Общество и
государство в Китае». Тезисы и доклады. Ч. 2. Мм 1976.
19. Непомнин О. Е. Экономическая история Китая (1864—1894 гг.). М.,
1974.
20. II и к и ф о р о в В. К Восток и всемирная история. Мм 1975.
21. Никифоров В. Н. Капитализм и китайское общестзс—«Проблемы
Дальнего Востока». il975, № 3,
22. Новая история Китая. М., 1972.
23. Остро вит я нов Ю. Км Стер б ало© а А. А. Социальный «генотип»
Востока и перспективы национальных государств.—«Новый мир». 1972,
№ 8.
24. Проблемы истории докапиталистических обществ. Т. 1. М., 1968.
25. Растя нни ков В. Г. Аграрная эволюция в многоукладном обществе.
Опыт независимой Индии. М., 1973.
26 Симония II. А. Торгово-ростовщический капитал в Азии. М., 1973.
27. С м о л и н Г. Я. Антифеодальные восстания в Китае второй половины X —
первой четверти XII в. М., 1974.
28. Степанов Л. Послесловие.—К л е е р Е. Анализ общественно-экочомн-
ческих структур стран «третьего мира». М., 1968.
29. Стер балов а А. А. Традиционный и современный Китай — особенности
социального развития.— «Вопросы философии». 1969, № 8.
30. Сту жина Э. П. Китайское ремесло в XVI—XVIII веках. М., 1970.
31. Тяпки на Н. И. О традиционных социальных институтах китайской
деревни первой половины XX -в.—Седьмая научная конференция «Общество
и государство в Китае». Тезисы и доклады. Ч. II. М., 1976.
32. Феодализм.—«Советская историческая энциклопедия». Т. 15. М., 1974.
33. Developing Countries. Hartford, 1968.

О. £. Не пом нин
КИТАЙСКАЯ БУРЖУАЗИЯ
НАКАНУНЕ СИНЬХАЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
(ПРОБЛЕМА СОЦИАЛЬНОЙ ОБЩНОСТИ)
Комплекс проблем, связанных с буржуазией Китая
первого десятилетия XX в., разработан слабо, хотя отдельные
вопросы уже ставились синологами разных стран. Среди прочих
тем внимание исследователей привлекало становление в Китае
промышленной буржуазии (Янь Чжун-пии (26], Л. Н. Новиков
[7], Ли Ши-юэ [16; 17], А. Фейсрверкер [30], Сунь Юй-тан
(18], Ван Цзин-юй [15], Пэн Юй-синь [17а]), проблема
компрадоров (Хао Янь-пин [29], Хуан И-фэн [20]), положение
мануфактуристов (С. М. Иовчук [2]), и состояние денежного рынка
Шанхая (М.-К. Бержер [28]). Достаточно изучены противоречия
буржуазии с Цииами (Ю. В. Чудодеев [11; 12]), а также ее
позиция в революции 1911—1913 гг. (М.-К. Бержер [27]).
Общие оценки состояния китайской буржуазии накануне Синьхай-
ской революции обычно сводятся к подчеркиванию ее слабости,
а также к выделению компрадорского и национального крыла.
Помимо этого, уже ставшего традиционным деления новый
класс обычно берется как нечто целое
(«торгово-промышленная буржуазия»), цементируемое наличием общего врага (цин-
€кий режим, иностранный капитал) и общими трудностями
капиталистического предпринимательства. Сами же* буржуа, как
правило, рассматриваются в плане «персонификации»
представляемого ими капитала, чаще всего фабричного [см. 5. с. 493—
495, 505—5131.
Из всех проблем, связанных с генезисом китайской
буржуазии ', в данной статье ставится лишь одна — об уровне ее
органической целостности, о степени социальной общности. Что
представляла собой китайская буржуазия к 1911 г. — уже
сформировавшийся (хотя и слабый) класс или же незавершенное
социальное образование? Для разработки данной проблемы
особое значение имеет созданная советскими востоковедами
(В. И. Павловым, М. А. Чешколым, Л. И. Рейснером, Г. К-
Широковым, В. Г. Растянниковым и др.) методика изучения
буржуазии стран Азии, положенная нами в основу статьи.
190
Численный рост буржуазии2 был связан с успехами
капиталистического уклада в Китае начала XX в. К 1910 г.
отмечено появление 327 компаний и фирм (168 — промышленные,
68 — торговые, 52 — банковско-кредитные и 22 транспортные,
остальные страховые, складские и пр.) с объявленным
капиталом 172 млн. юаней. За 1895—1913 гг. в частную машинную
и механизированную промышленность было инвестировано
свыше 90 млн. юаней, не считая разного рода смешанных
вложений (7, с. 104]. Всего к 1911 г. было основано 607 китайских
фабричных предприятий с фондами от 10 тыс. до нескольких
миллионов юаней [5, с. 503, 504]. На нижней ступени
промышленности, по данным переписи 1912 г., стояли свыше 16 тыс.
мануфактур и мастерских 1[24, с. 432, 433]. Общая численность
разного рода предпринимателей в дофабричной сфере,
по-видимому, составляла несколько десятков тысяч человек.
Буржуазия Китая в целом была привязана к нескольким
экономическим секторам, подукладам и видам
предпринимательства (фабричное — дофабричпое, национальное —
иностранное, частное — казенно-частное и т. д.) и в известной мере
разобщена их множественностью. При этом определяющим
являлось наличие в капиталистическом укладе Китая двух
уровней, неравнозначных как в количественном отношении, так и
по степени зрелости экономических форм. Верхний уровень
представляли современные высшие, прежде всего машинные,
формы, привнесенные в страну извне. Для нижнего были
свойственны отсталые формы спонтанного происхождения,
основанные, как правило, на соединении ручного труда и капитала
скупщика. Аналогичное различие между соответствующими
социальными тинами наблюдалось почти по всем
профессионально-отраслевым группам буржуа [см. 2; 5; 7].
С точки зрения социальной общности эта экономическая
«раздвоенность» буржуазии по вертикали имела свое
продолжение в общественном статусе предпринимателя. Буржуазия
Китая не была единым целым в правовом отношении.
С переходом шэньши и чиновников к предпринимательству
их сословная привилегированность (особенно бюрократическая
влиятельность) переносилась в среду буржуазной верхушки.
Уже сама по себе принадлежность фабриканта к сословию ши
(шэньши) служила гарантией от произвола полицейских
властей, налоговых чиновников и т. д. При этом для высших страт
буржуа, а именно чиновников-предпринимателей (Чжоу Сюэ-си,
Сунь Цзя-най, Чжу Ю-хун, Ян Цзун-лянь, * Чжан Лянь-фэнь),
имела место не просто привилегированность, а подлинная
исключительность социального статуса и деловых
возможностей [5, с. 506—507; 23, с. 1043]. Одни из них пользовались
помощью казны, другие получали монопольные права в той
или иной сфере, третьи — возможность избегать
налогообложения [11, с. 23, 87]. Предприниматели из числа шэньши и чинов-
191

ников, как влиятельные лица, пользовались особым
«расположением» у владельцев меняльных лавок (цяньчжуан) и
переводных контор (пяохао), ибо в Китае начала XX в.
господствовал личностный (а не под обеспечение) кредит. С шэньшн
охотно вступали в пай предприниматели из
непривилегированных сословий [5, с. 506, 510]. Огромную роль играла также
протекция видных сановников и наместников провинций (Лю
Кунь-и, Юань Ши-кай, Шэн Сюань-хуай, Дуань Фан). В эгом
плане весьма характерна карьера крупных предпринимателей
Цзянсу (Чжан Цзянь, Сюй Дин-линь и др.).
Таким образом, группу буржуа-шэньши особой кастой
делали не столько размеры индивидуальных вложений, сколько
иные возможности предпринимательства, недоступные рядовому
буржуа из низших сословий (гун, шан). Такого рода
непривилегированные капиталисты (нешэньши и неманьчжуры) в лич-
ностно-цепиостной системе Цинской империи все еще
оставались «людьми второго сорта». Вследствие отсутствия в Китае
буржуазного правопорядка нижние, «массовые» слои буржуа
были париями китайского капитализма.
Выросшая же в обстановке средневековых привилегий и
органически связанная с ними чиповно-шэньшиская группа может
быть охарактеризована как буржуазия феодального
происхождения. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что
буржуазный статус этих «избранных» в первую очередь
определялся их положением как небуржуа. В силу этого для них
было крайне характерно совмещение сразу нескольких
социальных ролей. Подобная функциональная мпоголикость была
свойственна и промышленникам (фабрикантам и
горнозаводчикам), т. е. наиболее зрелой в плане буржуазных признаков
профессиональной группе. Они, как правило, выступали сразу
в нескольких ипосгасях (чиновник, шэньши, помещик,
капиталист), причем последняя (буржуа) зачастую не являлась для
данного лица главной. Так, один из лидеров «северной группы»,
видный шэньши Чжоу Сюэ-си, был одновременно чиновником
(инспектор соляных промыслов), землевладельцем (более
2 тыс. му) и фабрикантом (3 млн. юаней собственных и более
6 млн. юаней контролируемых вложений) [5, с. 505; 23, с. 931 —
933]. Признанный лидер буржуазно-шэньшиских кругов
Цзянсу — Чжан Цзянь совмещал в своем лице шэньши (имел
высшее в Китае ученое звание чжуанъюань), буржуа (основал
18 компаний и предприятий с общим фондом свыше 5 млн.
юаней), чиновника (советник двух министерств, член академии
Ханьлннь) и помещика (более 3 тыс. му) [11, с. 85—88; 23,
с. 1069]. Текстильный фабрикант шэньши Ян Цзун-лянь был
соляным инспектором и землевладельцем. Можно привести еще
несколько десятков примеров, когда фабрикант или
горнозаводчик выступал по крайней мере в трех лицах [23, с 870—
919, 921—923].
192
Говоря о нечиновном большинстве буржуазно-шэньшиской
группы, следует подчеркнуть два обстоятельства. Во-первых, в
данной среде ведущую роль играли не низовые шэньши (линъ-
шэн, сюцай), а узкая прослойка представителей верхних групп
(цзюйжэнъ, цзиньши), в том числе кандидаты на занятие
вакантных должностей чиновников [23, с. 870—919]. Во-вторых,
основателями предприятий была главным образом верхушка
сословия — богачи (фушэнь), преимущественно крупные
землевладельцы. Все это позволяет определить шэньшиско-чинов-
ничью группу капиталистов как, по сути, привилегированную
помещичью буржуазию.
Привилегированностью, правда иного происхождения и
свойства, обладала также другая группа крупной буржуазии
Китая начала XX в. — компрадоры (Юй Ся-цин, Чэнь Лянь-бо,
У Шао-цин, Чжу Бао-сань). Для этой категории характерно
использование особых прав, полученных иностранными
коммерсантами и предпринимателями по неравноправным договорам
1842—1844, 1858, 1860, 1876, 1902—1903 гг. Действуя под
защитой «своих» фирм, банков и торговых консулов, компрадоры
в отличие от основной — непривилегированной — массы буржуа
Китая были тем самым защищены от произвола и лихоимства
властей. Их товары были освобождены от грабительских
внутренних пошлин (чангуаныиуй, лицзинь). За их спиной стоял
иностранный сектор, и это создавало для них исключительные
(по меркам Цинской империи) условия для
предпринимательства. В то же время многие компрадоры (Тан Тин-шу, Чжэн
Гуань-ин, Сюй Юй-чжи и др.), купив чины и звания,
приобретали сословные права и авторитет шэньши. Наблюдалось,
следовательно, амальгамирование феодальной и
полуколониальной привилегированности. Фактор правовой и иной
исключительности в известной мере служил укреплению горизонтальных
связей — сближению и даже взаимопроникновению обеих групп.*
Однако сам дуализм ситуации в конечном итоге лишал
верхушку китайской буржуазии органической целостности.
Таким образом, для Китая начала XX в. характерно
наличие двух источников (феодальная надстройка и иностранный
сектор) и соответственно двух видов буржуазной
привилегированности (чиновно-шэныниская и компрадорская). Важным
компонентом этой «исключительности» верхов служили
наилучшие условия не только буржуазного помещения капитала, но
и создания денежного богатства вне крайне слабого
капиталистического уклада. В условиях Цинской империи конца XIX —
начала XX в. именно чиновники, шэньшн и компрадоры были
фаворитами первоначального накопления. Так, по оценке Хао
Янь-пина, общие накопления одних только компрадоров к
1894 г. превышали 530 млн. лянов [29, с. 105].
С учетом всего сказанного выше буржуазная верхушка
Китая начала XX в. может быть с полным основанием квалифи-
13 Зак. 282
193

цирована как элитное образование. При этом как феодальная,
так и полуколониальная привилегированность служила
фактором оторванности элиты от нижних, «массовых» слоев
буржуазии, создавая между обоими компонентами серьезный разрыв.
Китайская буржуазия накануне революции 1911 г. развивалась
как бы на двух различных уровнях с особым для каждого из
них правовым и хозяйственным климатом. Причем сама элита
выступала носителем противоположных начал — высших для
Китая того периода форм капитализма и средневековых
сословных привилегий.
Ключевым моментом в определении целостности той или
иной социальной общности (в том числе и связи верхних и
нижних ее звеньев) является вопрос о средних слоях. Оговоримся,
что под «средним слоем» в данном случае мы понимаем не
владельцев капитала средних размеров, а носителей буржуазного
статуса переходного типа (между привилегированностью элиты
и отсутствием элементарных правовых гарантий у «массового»
буржуа), т. е. буржуа, сочетавших ослабленные признаки этих
обоих начал и соответственно персонифицирующих
промежуточные формы предпринимательства. Если китайский материал
дает достаточно свидетельств об обособлении элиты и наличии
«массовых» слоев предпринимателей, то с вычленением
среднего звена возникают серьезные трудности. Это вызвано не
столько отсутствием статистики и другими серьезными пороками
источниковедческой базы, сколько самой реальной спецификой
генезиса буржуазии в различных сферах функционирования
капитала. В промышленности импорт машинных форм
капитализма в Китай извне, насаждение фабрики «сверху» обусловили
создание ее на «голом месте» при ничтожной генетической
связи с отечественной мануфактурой. Достаточно отметить, что из
607 национальных фабричных предприятий, основанных в Ки-
•тае к 1911 г., только менее 40 выросло из мануфактур [2, с. 84—
85]. Последняя тенденция стала более или менее значительной
лишь для «золотого времени» китайской буржуазии (1915— -
1919). На рубеже же XIX—XX вв. комплекс капиталистических
форм спонтанного происхождения не только не дорос до
уровня развитой мануфактуры, но само вхождение его в раннеману-
фактурную стадию еще не было чем-то завершенным. Данным
моментом во многом определялся существенный разрыв как
между обоими уровнями промышленности, так и между
социальными типами буржуа, персонифицировавшими оба вида
капитала. Однако это вовсе не означало полного отсутствия
между ними каких-либо промежуточных звеньев.
Логически вполне допустимо, что таким связующим
элементом были фабриканты из низших сословий, преимущественно
торговцев. Между тем как сама эта второстепенная
генетическая группа крупной буржуазии, так и ее специфическая
фракция реэмигрантов в правовом отношении не представляли со-
194
<5ой чего-то целого. Для ее верхних страт была характерна та
или иная степень принадлежности к элите (Гу Син-и, Суп Вэй-
чэнь, Цзэн Чжу, Чжан Чжэнь-сюнь). Вхождение в
привилегированную среду достигалось различными средствами
(покупкой ученых званий и почетных должностей, приглашением
шэньши и компрадоров в качестве компаньонов, налаживанием
особых связей с чиновной средой и иностранным сектором) [23,
с. 954—958, 994]. Однако возможности «присоединения» к
элите лимитировались индивидуальными размерами капитала, что
создавало соответствующий оппозиционный настрой (как
против правительства, так и против иностранного капитала) в
слабых, непривилегированных стратах этой группы. Особенно
трудно приходилось мелким фабрикантам (хозяева
механизированных мануфактур, владельцы шелкомотальных фабрик в
районе Шуньдэ и в Шанхае, основатели небольших
предприятий в других отраслях и т. д.). Такие буржуа находились как
бы в социально-правовом «вакууме» (вне сословной
привилегированности и вне защиты традиционных корпораций).
Примерно в таком же положении находилась верхушка
мануфактуристов, что делает весьма спорным отнесение ее к «массовым
слоям». В то же время «низшие» фабриканты и «высшие»
мануфактуристы принадлежали к разным типам капитализма:
первые представляли его «импортированные», современные
формы, а вторые — традиционные, «средневековые» формы «до-
опиумной» эпохи, что создавало между ними стадиальный
разрыв. Поэтому механическое сведение «низших» фабрикантов и
«высших» мануфактуристов в нечто единое, стоящее между
элитой и традиционными группами, а тем более сама
«потребность» в конструировании среднего звена лишний раз
свидетельствуют если не о его отсутствии, то по крайней мере о его
слабости и неоформленности в промышленной сфере.
Можно предположить, далее, что в китайской модели
буржуазии функцию недостающего среднего звена отчасти
выполняло купечество, особенно его верхушка. Однако, поскольку
характер экономики Китая не определялся господством в ней
капитала, неправомерно причисление всех представителей
крупного и среднего купечества к лику торговой буржуазии.
Прежде всего это относится к специфически средневековым
категориям высшего звена {гуаньшан, иныиан), связанным с
казной и государственными монополиями. Еще встречающееся
зачисление основной их массы (яныиан, ч шан) 3 в разряд
буржуа [см. 23, с. 947] справедливо лишь в, случае принятия
ими новых форм помещения капитала, что само по себе было
в начале XX в. редким явлением. Вместе с тем для наиболее
зрелых в буржуазном плане групп купечества, помимо
компрадоров, характерной была та или иная связь с буржуазной
элитой и коммерческая деятельность на «привилегированном»
уровне. Такое сотрудничество все более оформляло амальгаму
13* 195
•

шэньши и купечества (шэныиан) [27, с. 32, 33]. Столь же
проблематично отнесение к среднему звену массы гильдейских
торговцев системы старых корпораций (бан, гунсо, хойгуань, яхан).
Низкий уровень буржуазного статуса и незавершенность их
эволюции в этом направлении обусловливались суровостью
экономического и социально-правового климата Цинской империи.
Кроме того, функционирование их капитала преимущественно
на уровне традиционных форм делает более обоснованным
отнесение этого типа торговцев к «массовым» слоям буржуа.
Более очевидно отсутствие средних групп в сфере
денежного капитала. Современный кредит был представлен
исключительно элитными буржуа (первые банкиры). Весь остальной
денежный рынок находился в руках ростовщиков старого
типа— владельцев ломбардов (дяньдан), меняльных лавок и
переводных контор. За исключением членов будущей «чжэцзян-
ской финансовой клики» (девять «кланов» хозяев крупнейших
цяньчжуанов) в Шанхае и ведущих кредиторов торговли в
Гуанчжоу, этот социальный тип не имел прямого отношения к
собственно буржуазии (см. 25].
Таким образом, имеющиеся данные по всем трем сферам
(промышленность, торговля, кредит) свидетельствуют если не
об отсутствии, то, во всяком случае, о крайней слабости
среднего слоя. В условиях Китая начала XX в. происходило
постоянное вымывание средних страт. Вынужденные покупать звание
шэиьши, мелкие чины и землю, наиболее зрелые в буржуазном
отношении «средние» предприниматели тем самым поднимались
в элиту, постоянно ослабляя промежуточное звено.
Неразвитость этого связующего элемента обусловила слабость
вертикальных связей в структуре буржуазии. Иначе говоря, ее-
формирование происходило только на двух уровнях (элита —
«массовые» слои), практически оторванных и мало зависимых друг
от друга.
В известном смысле в Китае начала XX в. существовала не
«буржуазия вообще», а как бы «две буржуазии»: узкая
привилегированная верхушка, связанная с привнесенными извне
современными формами капитализма, и не огражденное от
социальных, экономических и правовых трудностей
большинство — организаторы низших и худших видов
предпринимательства спонтанного происхождения (мануфактурного и особенно
домануфактурного). Предприниматели этого уровня в какой-то
мере еще оставались предбурокуазией «доопнумного» периода.
При этом господствующая в Китае конца XIX — начала XX в.
тенденция развития капитализма «сверху» в ее
«консервативном», «помещичьем» варианте содействовала неразвитости
средних слоев. Рост же последних «снизу» (из среды мелких
производителей) был блокирован всей суммой
социально-экономических условий Цинской империи.
Даже на уровне «массовых» слоев преобладала тенденция
196
«консервативного» капитализма при становлении буржуа
«сверху», т. е. когда доминировало подчинение самого ручного
производства торговым капиталом, а не вырастание
предпринимателя «снизу» — из среды мелких товаропроизводителей [2,
с. 83; 4, с. 259—260]. В силу этого действие «демократической»,
«радикальной» тенденции приводило лишь к численному росту
«массовых» слоев, точнее, их низших страт, не восполняя
разрыва между обоими уровнями за счет создания достаточно
прочного среднего звена.
Позднее появление банкира, фактически отсутствие
собственной базы современного кредита, поиски ссуд в чужеродной
среде (ломбарды, иностранный сектор) также служат
показателями низкого уровня экономической и социальной зрелости
китайской буржуазии начала XX в. В кредитной сфере
наблюдался тот же разрыв между элитой и «массовыми» слоями.
Если первая имела какие-то возможности банковского кредита
под сравнительно низкую, по китайским понятиям того
времени, плату (в Шанхае и Тяньцзине до 7—9% годовых), то
«низовая» буржуазия чаще всего имела дело с ростовщическими
ссудами под грабительские проценты (самое меньшее под 20—
30 годовых) [23, с. 1016; 26, с. 158, 160]. Даже элитные буржуа
(в том числе сам Чжан Цзянь) для финансирования своих
предприятий были вынуждены иногда прибегать к
полуростовщической системе гуаньли4 [подробнее см. 11, с. 86; 26, с. 158—
160]. Преобладание при этом на обоих уровнях личностного
кредита опять-таки свидетельствует не в пользу буржуазной
общности.
Наличие как бы «двух буржуазии» прослеживается и в
плане воздействия мирового рынка, а также иностранного сектора
на их буржуазный статус. Если основной тенденцией элитных
групп было в целом поступательное развитие их буржуазной
сущности, то на уровне «массовых» слоев реальность Китая
конца XIX — начала XX в. дает целый спектр
результативности. Наряду с явным прогрессом в одних профессионально-
отраслевых группах в других имела место стагнация и прямая
деструкция социального статуса низовых буржуа [2, с. 54—71;
6, с. 153—169]. Противоречивость внешнего воздействия на
разных уровнях отнюдь не вела к органическому социальному
сближению «верхов» и «низов» буржуазии. То же самое можно
сказать и о влиянии средневековой надстройки.
Антиправительственный и антииностранный настрой «массовых» слоев
торговой и мануфактурной буржуазии, а также мелких
фабрикантов — выходцев из этой среды был прямо пропорционален
степени их непривилегнрованности, незащищенности от
средневекового налогообложения, произвола властей и иностранной
конкуренции [6, с. 72—75].
Аналогичная раздвоенность буржуазии наблюдалась и в
политическом плане. Известной консервативности и умеренности
197

элиты противостояли активность и демократизм «массовых»
слоев. Первую представляли реформаторы и
конституционалисты (Кан Ю-вэй, Лян Ци-чао, Чжан Цзянь, Тан Шоу-цянь),
вторых, отчасти косвенно, буржуазные революционеры.
Как уже отмечалось, специфика внутренней структуры
буржуазии Китая накануне революции 1911—1913 гг. заключалась
не только в разрыве по вертикали (между верхушечными и
низовыми звеньями), но и в неоднородности самой элиты. Выше
уже говорилось о наличии в ней двух ведущих групп (чиновно-
шэньшиской и компрадорской), а также о тяготении к ним
крупных буржуа из торгово-ростовщической среды, включая
быстро растущую реэмигрантскую фракцию (Ху Го-лянь, Чжан
Чжэнь-сюиь, Цзян Чжао-нань, Лу Най-сян, У Цзы-цай) [см.З,
с. 132, 136]. Предпринимательская верхушка Китая, в
специфических условиях полуколонии с самого начала имевшая два
центра притяжения (государственный аппарат и иностранный
сектор), и в последующем развивалась в условиях подобного
дуализма. Фактор двойственной зависимости, как бы
известной «разорванности» элиты отличает китайскую модель от
«цементирующих» условий, существовавших, например, в
Индии, Вьетнаме и Корее, где был лишь один хозяин положения
(колониальный капитал) [см. 8; 10].
Наиболее осязаемым звеном этой раздвоенности элиты было
тяготение одной ее части к казне, а другой — к иностранному
капиталу. Совместные с казной вложения (гуаньду шанбань,
гуаньшан хэбань) были в первую очередь характерны для
«старшего поколения» чиновно-шэньшиской группы (Шэн
Сюань-хуай, Таи Сун-яиь, Чжу Хун-ду, Не Ци-гуй и др.),
выросшего в обстановке «самоусиления» (70-е годы—1894). Для
«молодого поколения» (Пан Юань-цзи, Шэнь Юнь-пэй, Янь
Синь-хоу), выдвинувшегося в ходе экономических подъемов
1895—1898 и 1905—1908 гг., связь с казной была не столь
значительной [23, с. 1043]. Что касается совместных с
иностранцами инвестиций, то они были характерны преимущественно для
компрадорской группы (Чжу Да-чунь, Тан Цзэ-чэнь, Чжу Бао-
сань, У Шао-цин, Хуан Цзо-цнн) [см. 23, с. 979—981, 1065].
Подчеркивание и зачастую преувеличение внешнего
дуализма китайской буржуазии (национальная — компрадорская)
стало общим местом многих работ, особенно китайских. Некоторые
историки КНР (в том числе Хуан И-фэн) практически
выделяют компрадоров в самостоятельный «класс» (майбань цзе-
цзи)у отличный от «национальной буржуазии» [см. 19; 20].
В итоге буржуазия Китая рассматривается как комплекс «двух
классов». Между тем сведение этого социального образования
только к данным категориям неадекватно всей сложности его
внутренней структуры. В действительности членение буржуазии
на «национальную» и «компрадорскую» происходило лишь на
самом верхнем уровне (элита), не затрагивая «массового» осно-
198
вании всего социального комплекса в целом. Компрадоры не
представляли собой самостоятельного слоя или прослойки всей
буржуазии, а были лишь довольно узкой, хотя и весьма
влиятельной фракцией элиты [29, с. 129, 130, 134, 135]. Последний
момент весьма важен, поскольку иногда имеет место тенденция
относить к компрадорам всякого буржуа, так или иначе
связанного с иностранным сектором (под такое определение
подпадает практически чуть ли не вся элита). В результате
создается гипертрофированное по отношению к реальному
удельному весу купцов-посредников представление о «компрадорской
буржуазии» как о целом подклассе. Столь же спорно, на наш
взгляд, усиленное противопоставление друг другу обеих групп
элиты в политическом и экономическом планах.
Тем не менее сам факт раздвоенности верхнего звена, а
также наличие в нем реэмигрантского начала увеличивали,
несомненно, рыхлость внутренней структуры буржуазии в целом,
хотя фактор двойственной зависимости практически не
ощущался на втором уровне — в низших, наиболее многолюдных
стратах.
Анализ внутренней структуры элиты будет неполным, если
обойти существование в ее среде разного рода узких
группировок, замкнутых «клик» (прежде всего в сфере финансов и
кредита).
На Севере наиболее влиятельной была «клика путей
сообщения» (цзяотунфа), сложившаяся в 1908 г. в Пекине в связи
с созданием казенно-частного Банка путей сообщения. В ней
объединились как ведущие вкладчики, так и
правительственные чиновники, что было крайне характерно для Севера. Во
главе ее стоял связанный с Юань Ши-каем крупный финансист
Лян Ши-и, прозванный «богом богатства» [13, с. 136].
Примерно в то же время вокруг Чжоу Сюэ-си, будущего министра
финансов бэйянского правительства (1912—1915), постепенно
складывалась другая группировка — промышленников.
В буржуазном направлении эволюционировала тесно
спаянная группа владельцев датунханов (крупнейших цяиьчжуанов)
Шанхая. Данная группировка выходцев из ростовщических ба-
нов Ниибо контролировала в Шанхае практически всю сеть
меняльных лавок. Широкое кредитование ею к 1911 г.
внешней торговли и различных видов предпринимательства
позволяет вычленить ее из среды старого ростовщичества. Уже на
этой стадии формирования знаменитой впоследствии «чжэцзян-
ской финансовой группировки» ее можно' с рядом оговорок
отнести к денежной буржуазии Китая [см.*25; 27, с. 32].
Существенной чертой Китая начала XX в. была не только
структурная, но и региональная разобщенность буржуазии —
наличие нескольких основных и ряда второстепенных центров ее
концентрации и притяжения (Шанхай, Гуанчжоу, район
Пекин— Тяньцзипь, Ухань и др.). При этом наряду с географиче-
199

ской удаленностью и экономической оторванностью очагов
капитализма друг от друга (отсутствие всекитайского рынка) в
формировании слоя буржуа (во всяком случае, на уровне
элиты) не последнюю роль играли местные особенности. Так, на
Севере (Пекин — Тяньцзинь) основным фактором в указанном
плане были «внутренние» силы (казна и государственный
аппарат). В Гуанчжоу и особенно в Шанхае, напротив, преобладало
внешнее влияние (мировой рынок и иностранный сектор).
Соответственно в Чжили и тяготевшем к ней Шаньдуне резко
преобладали группы одного типа первоначального накопления
(чиновники, шэньшн, землевладельцы), на юге же Цзянсу —
севере Чжэцзяна, а также в районе Гуанчжоу — другого (тор-
гово-ростовщические слои) б. Различия такого же рода имелись
и в среде торговой буржуазии. Для Шанхая, например,
наиболее репрезентативными фигурами были компрадор и оптовик,
связанный с внутренним рынком, а для Гуанчжоу наряду с
компрадорами (их лидером был посредник «Гонконг энд
Шанхай Бэикинг Корпорэйшн» Чэнь Лянь-бо) — реэмигранты и
контрагенты китайских фирм, действовавших во Вьетнаме и
других странах Юго-Восточной Азии.
Для определения уровня буржуазной общности крайне
важно установить, сложились ли единый национальный
денежный рынок, а также целостная система кредита. В этой связи
следует отметить, что финансово-кредитная база ведущих
центров существенно разнилась. На Севере преобладающую роль в
сфере кредита играла связанная с казной могущественная
каста шаньсиских пяошанов — владельцев обширной сети
«переводных контор» (пяохао) 6, а в низовьях Янцзы и в
Гуандуне — хозяева меняльных лавок из чжэцзянских ростовщических
банов. Последние были связаны с внешней торговлей и
отчасти с иностранными банками. Наличие двух кредитных
«столиц» (Пекин и Шанхай) с различными формами и уровнем
развития денежного капитала закрепляло отчужденность
между северной и цзянсу-чжэцзянской группами. При этом внутри
самих локальных очагов существовали свои различия. Так, в
Тяньцзине в отличие от Пекина значительную роль играл
кредит иностранного сектора. Задолженность тяньцзиньской
буржуазии западным фирмам составляла в 1908 г. около 20 млн.
юаней [11, с. 31]. Если в Нинбо и Ханчжоу функционировал
лишь местный денежный «капитал» (цяньчжуаны и ломбарды),
то в Шанхае иностранные банки и фирмы кредитовали не
только китайских коммерсантов и предпринимателей —
непосредственно или через Главный торговый союз Шанхая (шанъу цзун-
хой)ъ но и владельцев цяньчжуанов. Только в течение 1911 —
1912 гг. шанхайская буржуазия получила 10 иностранных
займов (1, с. 110}.
Имели место и профессионально-отраслевые особенности
локальных групп буржуазии. Так, для элиты Чжили и Шаньдуна
200
были весьма характерны фигуры финансиста и горнозаводчика.
Шанхайская группа в большей мере была представлена
коммерсантом-компрадором и фабрикантом. В гуанчжоуской же
группе промышленные буржуа играли значительно меньшую
роль.
Кроме того, между региональными группами были и
серьезные количественные различия. В силу более высокого
экономического развития Цзяннани и Гуандуна буржуазия в
шанхайском и гуанчжоуском центрах была значительно
многочисленней и активней (в том числе и в политическом плане), чем на
отсталом Севере. Иначе говоря, имели место не только
серьезные отличия в путях формирования ведущих локальных групп,
но и известное противостояние их друг другу (Север —
Цзянсу). Не случайно в бэйянских правительствах после 1914 г.
экономические посты были поделены между лидерами обеих
групп (Чжоу Сюэ-си — министр финансов, Чжан Цзянь —
министр земледелия и торговли). В разнородности чжилийской и
цзянсу-чжэцзянской групп помимо всего прочего наиболее
наглядно прослеживается фактор двойственной зависимости
китайской буржуазии.
Определенные особенности наблюдались и у буржуазии
второстепенных центров. Для уханьской группы были характерны
меньшая по сравнению с Шанхаем и Гуанчжоу роль
компрадоров и соответственно большая значимость торговых семей,
связанных с внутренним рынком, особенно зерновым. В фу-
цзяньской группе ведущими фигурами постепенно становились
предприниматели-реэмигранты и представители богатых
эмигрантских фамилий.
В целом же в разобщенности локальных групп проявлялась
слабость горизонтальных связей в среде формирующейся
буржуазии. Неразвитость их на уровне элиты лишала новое
классовое образование существенных свойств всекитайской
общности.
Поскольку становление последней затруднено в наиболее
зрелых социальных стратах буржуазии (в первую очередь у
промышленников), сама проблема единства может быть
решена на более низшей ступени — на базе «массовых» слоев.
Практически это вопрос об уровне социального единства
основной массы торговой и практически всей мануфактурной
буржуазии. Логически можно предположить, что в данном случае
имела место большая степень общности, хотя бы в
генетическом плане: -сближающим моментом служила общность
происхождения — преимущественно «сверху», из торговой городской
среды. Однако на практике на пути слияния локальных групп
на базе «массовых» слоев стояли такие определяющие
факторы, как отсутствие единого всекитайского рынка и приоритет
региональных хозяйственных связей над общенациональными.
При этом немалую роль играла неразвитость инфраструктуры.
201

Прокладка железных дорог Пекин — Ханькоу и Тяньцзинь —
Пукоу не ликвидировала полностью разобщенность бассейнов
Янцзы и Хуанхэ, сохранялась изоляция бассейна Сицзяна от
центральных провинций и т. д. Экономическая
раздробленность Китая делала каждую из указанных выше локальных
групп в известном смысле буржуазией данного регионального
рынка, который к тому же иногда был больше связан с
внешним рынком, чем с соседним региональным7. Такой характер
рыночной экономики мешал укреплению горизонтальных
связей на уровне «массовых» слоев. В том же направлении влиял
раздел Китая на «сферы влияния». Сохранение густой внутри-
таможенной сети (по сбору лицзиня и чангуаньшуя) и
ослабление ею товаропотока способствовали известной
разобщенности локальных групп практически на всех уровнях.
Незавершенность процесса формирования китайской нации, значительность
этнодиалектных и земляческих различий, множественность
мер, весов и денежных единиц (в том числе
иностранных) также весьма существенно препятствовали органическому
слиянию буржуазии в одно целое [4, с. 95—96; 9, с. 392—394].
Проблема социальной общности буржуазии Китая начала
XX в. помимо чисто экономического имеет и более узкий —
«организационный» — аспект. Главным здесь является вопрос о
том, насколько это новое социальное образование освободилось
от средневековых пут городских корпораций (цехи, гильдии,
землячества). При этом однозначный ответ практически
исключен в силу резкого разрыва в уровне буржуазной зрелости по
вертикали. Неподвластность верхушечных групп корпоративной
системе бесспорна. Определяющим здесь был тот же
генетический момент — элита не вырастала «снизу», из цехо-гильдий, а
формировалась над ними «сверху», из социального материала
других систем (государственный аппарат, землевладение,
отчасти иностранный сектор). В данном плане у выходцев из чи-
новно-шэньшиской среды, землевладельцев и компрадоров
теоретически были большие возможности к восприятию новой
общности. То же самое можно сказать и о крупных буржуа,
выходцах из торгово-ростовщической среды (Сун Вэй-чэнь,
Чжоу Тин-би, Хуан Цзо-цин и др.), для которых корпоративные
узы практически потеряли свою силу [23, с. 952—958].
Иная картина наблюдалась на низшем уровне. «Массовые»
слои к 1911 г. в целом оставались в системе корпоративной
микрообщности, включая собственно предпринимательские, так
называемые «восточные» корпорации (дунхан). Основная часть
торговой и практически вся мануфактурная буржуазия
организационно была рассыпана по многим тысячам подобных ячеек
(в масштабах всего Китая) в условиях преобладания
горизонтальных связей. При этом отношения такого «заземленного»
предпринимателя со «своей» корпорацией определялись как
размерами его индивидуального капитала, так и суммой мест-
202
ных условий, варьируясь в довольно широком диапазоне
(связь — зависимость, формальные — реальные,
экономические— организационные и т. д.).
В условиях Цннской империи начала XX в.
(несложившийся общенациональный рынок, в том числе денежный, зачастую
локальный характер экономических связей, отсутствие
буржуазного правопорядка, иностранная конкуренция) для буржуа
низших страт оставалось весьма заманчивым и практически
полезным использованием в своих целях производственных,
сбытовых и защитных функций корпорации, к которой они
принадлежали. Землячество (бан, хойгуань), цех (хан) или
гильдия (гунсо, яхан) наряду с отрицательными моментами
(регламентация, соблюдение устава) оказывали им реальную помощь,
в том числе обеспечивали определенную защиту от лихоимства
бюрократии и от внешней конкуренции (бойкоты иностранных
товаров). Этим во многом объясняется сложность вопроса о
том, что в большей мере определяло социальное самосознание
внеэлигных слоев буржуазии Китая к 1911 г. — ощущение себя
членами новой общности или принадлежность к той или иной
старой ячейке. Разноплановость общей ситуации наглядно
проявилась уже в экономических движениях начала XX в. —
антниностранных бойкотах (1905—1908), борьбе «за
возвращение прав» (1906—1910), против иностранных железнодорожных
займов и за выкуп концессий (1907—1908). Практически во
всех указанных случаях элитарные группы занимали в целом
самостоятельные позиции, тогда как «массовые» слои
буржуазии все еще выступали в корпоративных рядах (как в составе
торговых союзов, так и вне их).
Повсеместное, начиная с 1903—1904 гг., создание торговых
союзов (шаихой) явилось важной вехой па пути к
консолидации буржуазии [27, с. 35—36, 131—132]. Тем не менее оно не
изменило кардинальным образом связи низших слоев
предпринимателей с цеховыми гильдиями. Последнее объяснялось тем,
что торговые баиы, хойгуани, гунсо н яханы вступали в шанхой
в полном составе, чаще всего на правах ассоциированных
членов. Причем сами корпорации, за редким исключением, не
только не ликвидировались, но и практически не растворялись
в торговых союзах, сохраняя свою внутреннюю организацию и
дисциплину. Тем самым большинство членов новых объединений
было поставлено в условия двойного подчинения. В итоге
основная масса буржуазии к 1911 г. еще не, до конца преодолела
цеховую, гильдейскую и земляческую разобщенность, что
достаточно четко характеризует уровень ее классовой зрелости в
целом.
Все сказанное выше позволяет вопрос о социальных и
политических потенциях буржуазии Китая начала XX в. поставить
в прямую связь не только с генетическими пороками, но и в
немалой степени с рыхлостью ее внутренней структуры. Нераз-
203

1
витость цементирующих тенденций (слабость как псртикальных,
так и горизонтальных связей) заставляет видеть в буржуазии
кануна революции 1911—1913 гг. не органическое целое, а
довольно пестрое механическое соединение слабо связанных
между собой частей. К этому комплексу слоев, групп и
группировок с различными генетическими, типовыми, локальными,
корпоративными, правовыми и иными особенностями понятие
«класс» применимо лишь условно. Перед нами не сложившаяся
общность, а еще не завершенное социальное образование.
Этим определялась и повышенная роль внешних факторов
не только в социально-экономической, но и в политической
сфере. Причем воздействие двух основных внешних сил
(государство и иностранный сектор), будучи одним из источников
известной разобщенности элиты и отрыва ее от «массовых» слоев
буржуазии, имело и вторую существенную сторону —
цементирующую. Наступление иностранного капитала, капитуляция
перед ним Цинов, их неспособность ликвидировать внутренние
препоны на пути национального предпринимательства
активизировали не только «массовые» слои и мелкую буржуазию.
Ведущая группа элиты (чиновно-шэньшиская) и тяготевшие к
ней буржуа из торговой и реэмигрантской среды периодически
приходили в 1905—1911 гг. в движение для защиты своих
интересов (при пассивности компрадорской фракции). Внешняя
опасность, наличие общего врага служили своего рода
«скрепами», вели к временному сближению большей части элиты с
«низами» для совместных действий. При этом существование
«двух буржуазии» делало проблему вертикальных связей
решающим моментом в укреплении временного
социально-политического единства буржуазной оппозиции цинскому режиму
накануне Синьхайской революции.
Тем не менее сила и эффективность объединенного натиска
(как на иностранный сектор, так и на правительство)
определялись не потенциями самой буржуазии и обуржуазившихся
помещиков, а массой шэныии (небуржуа), втянутых по целому
ряду причин в патриотические кампании и
либерально-конституционное движение. Такого рода шэныии своим влиянием не
только восполняли слабость буржуазно-помещичьей оппозиции,
но и были в значительной мере выразителями требований
буржуазии, не имевшей к тому же своей собственной политической
лартии.
Внутренняя слабость буржуазии Китая начала XX в.
позволяет полнее понять не только своеобразие революции 1911 —
1913 гг. (особенно ее исход), но и целый ряд последующих
процессов, в том числе распространение в китайском обществе
после движения «4 мая» социалистических идей.
304
1 Рамки небольшой статьи вынуждают автора не затрагивать
«деревенскую» сторону вопроса (обуржуазившиеся (помещики, полубуржуазное,
полуфеодальное кулачество) [подробнее см. 4, разд. 3].
2 О нем можно судить исходя из косвенных данных, в первую очередь
из численности членов торговых союзов (шанхой), достигшей в 1912 г. 196 тыс.
(включая купцов и ростовщиков старого типа). Другим важным показателем
служил рост национальной фабричной промышленности. Если за
предшествующие почти 30 лет (1872—1900) было создано 204 предприятия, включая
казенные и казенно-частные, то лишь за первое десятилетие нового столетия
(1901—1911) —386 фабрик, шахт и рудников [5, с. 496, 497].
3 Гуаньшан, иньшан — купцы-откупщики, получившие от казны право на
монопольную торговлю определенным видом товаров © данном районе;
купцы, имеющие разрешение на один из •видов торговли, объявленных
монополией казны. Основную массу этих купцов составляли торговцы солью (янь-
шан) и чаем (чашан).
4 Гуаньли (гуаньси, чжэнси) — выплата строго установленного процента
на сложенный пайщиком или акционером капитал независимо от состояния
дел на предприятии, т. е. его прибыльности или убыточности.
6 Впрочем, это .вовсе не означало «слабости» чиновно-шэньшиского начала
в Шанхае и на Юге. Достаточно отметить, что в рассматриваемый период
буржуазию Цзянсу, в том числе и в политическом плане, представлял цзинь-
ши Чжан Цзянь, а предпринимателей Чжэцзяна — видный шэньши Тан Шоу-
цянь. В раздой мере нет оснований говорить о непрочности позиций
компрадоров и отчасти фабрикантов в Тяшьцзине.
6 Позиции меняльных лавок © Пекине и Тяньцзине были резко подорваны
движением ихэтуаней и интервенцией восьми держав.
7 Так, в Гуандуне преобладали экономические сношения с Вьетнамом и
другими странами Юго-Восточной Азии. Юньнань была более тесно связана
с Индокитаем, чам с Гуандуном, а Маньчжурия — с Японией (и вообще
внешним рынком), нежели с Шанхаем и т. д.
I. Болдырев Б. Г. Займы как орудие закабаления Китая
империалистическими державами (1840—1948 гг.). М.., 1962.
2 Иовчук С. М. Развитие капитализма в дофабричной промышленности
Китая накануне Синьхайской революции.— Синьхайская революция в
Китае. М., 1962.
3. Лайнгер С. Р. Роль реэмиграции в формировании капиталистического
уклада в Китае (конец XIX — начало XX в.).— «Народы Азии и Африки».
1973, № 3.
4. Непомнин О. Е. Генезис капитализма в сельском хозяйстве Китая. М.,
1966.
5. Непомнин О. Е. Особенности происхождения и развитие фабричного
капитала в Китае (конец XIX — начало XX в.).— Проблемы генезиса
капитализма. М., 1970.
6. Непомнин О. Е. Экономическая история Китая (1864—1894 гг.). М.
1974.
7. Новиков Л. Н. Развитие фабрично-заводской промышленности в Китае
до Синьхайской революции (к вопросу об экономических предпосылках
революции 1911 г.).— Синьхайская революция в Китае. М., 1962.
8. Павлов В. И. Формирование индийской буржуазии. М., 1958.
9. Решето© А. М. Об уровне консолидации китайского (ханьского) этноса
в конце XIX — первой половине XX в.— Четвертая научная конференция
«Общество и государство в Китае». Тезисы и доклады. М., 1973.
10. Ч е ш к о в М. А. Особенности формирования вьетнамской буржуазии. М.,
1968.
II. Чудодеев Ю. В. Накануне революции 1911 года в Китае. М., 1966.
12. Чудодеев Ю. В. Экономическая политика Цинов в отношении
буржуазии (к вопросу о кризисе «верхов» накануне Синьхайской революции).—
«Краткие сообщения Института Народов Азии». 1962, № 66.

13. Штейн В. М. Очерки финансового кризиса в Китае. М., 1928.
14. Штейн В. М. Туземный и иностранный капитал в банковском деле
Китая.— «Экономическое обозрение». 1926, № 7.
15. Ван Цзин-юй. Сюй (Предисловие).— Чжунго цзиньдай гуиъе ши цзы-
ляо 1895—1914 нянь (Фабричная промышленность Китая нового времени.
1895—1914 гг. Материалы). Т. 1. Пекин, 1957.
16. Л и Ши-юэ. 1895—1898 нянь Чжунго миньизу гунъеды фачжань
(Развитие национальной .промышленности Китая в 1895—1898 гг.)—«Шисюэ
юэкань». 1957, № 12.
17. Ли Ши-юэ. Лунь 1905—1908 нянь Чжунго миньизу гунъеды фачжань
(Развитие китайской национальной промышленности в 1905—1908 гг«).—
«Жэньвэнь цзачжи». 1959, № 1.
17а. П э н Ю и - с и н ь. Синьхай гэмин цяньс Чжунго цзыбэньчжуи гунъе юй
гунъе цзычаньцзецзи (Капиталистическая промышленность и
промышленная буржуазия Китая накануне Синьхайской революции).— Синьхай гэ^
мин уши чжоунянь-цзинянь луньвэнь цзи (Сборник статей к 50-летию
Синьхайской революции). Т. 1. Пекин, 1962.
18. С у н ь Ю и - т а н. Сюй (Предисловие).— Чжуиго цзиньдай гунъе ши
цзыляо. 1840—1895 нянь (Фабричная промышленность Китая нового
времени. 1840—1895 ггг Материалы). Т 1. Пекин, 1957.
19. Хуан И-фэн. Гуаньюи цзю Чжуиго майбаиь цзецзиды яныдзю (К
изучению компрадорской буржуазии в старом Китае).— «Лиши яньцзю». 1964»
№ 3.
20. Хуан И-фэн. Дигочжуи циньлюэ Чжупгоды игэ чжунъяо — майбань
цзецзи (Компрадорская буржуазия — главная опора империалистической
агрессии в Китае).— «Лиши яньцзю». 1965, № 1.
21. Хуан И-фэн, Лунь Чжан Цзяньды цис ходун (О
предпринимательской деятельности Чжан Цзяня).— «Сюэшу юэкань». 1963, № 3.
22. Ч ж а н К а й - ю а н ь. Лунь Чжан Цзяньды маодунь сингэ (О
(противоречивой природе деятельности Чжан Цзяня).— «Лиши яньцзю». 1963, № 3.
23. Чжунго цзиньдай гунъе ши цзыляо, 1895—1914 нянь (Фабричная
промышленность Китая нового времени. 1895—1914 гг. Материалы), Т. 2.
Пекин, 1957.
24. Чжу-нго цзиньдай шоугунъе ши цзыляо. 1840—1949 (Дофабричная
промышленность Китая нового времени. 1840—1949 гг.). Т. 2. Пекин, 1957.
25. Шанхай цяньчжуан шиляо (Материалы по истории меняльных лавок
Шанхая). Шанхай, 1960.
26. Я н ь Ч ж у н - п и н. Чжунго мяиьфанчжи шигао (Очерки истории
хлопчатобумажной промышленности Китая). Пекин, 1955.
27. Bergere M.-C. La bourgeoisie chinoise et la revolution de 1911. P., 1968.
28. Bergere M.-C. Une crise Hnanciere a Shanghai a la fin de TAncien
Regime. P., 1964.
29. Hao Yen-ping. The Compradore in Nienteenth Century China.
Cambridge (Mass.), 1970.
30. Feu e r we rker A. China's Early Industrialization. Sheng Ilsuan-huai
(1844—1916) and Mandarin Enterprise. Cambridge (Mass.), 1958.
H. И. Тяпкина
О ТРАДИЦИОННОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ
КИТАЙСКОЙ ДЕРЕВНИ
В ПЕРВОЙ ПОЛОрИНЕ XX в.
Исследования последних лет убедительно показали, что
большинство населения в странах Азии и Африки продолжает
жить в условиях общинной организации и господства
традиционных социальных институтов, а крестьянская община
представляет собой не архаический, реликтовый институт, а
основную форму социальной организации сельского населения в
странах с многоукладной экономикой. Отсюда — глубокий
интерес историков и этнографов к вопросам внутренней
организации общины, характеру общинных институтов и их социально-
экономическим функциям.
Настоящая статья посвящена описанию социальной
организации китайской деревни в первой половине XX в. с точки
зрения характера составляющих ее социальных ячеек—клана и
семьи — и форм организации хозяйственной и социальной
жизни; особое внимание при этом уделяется описанию
специфических форм земельной собственности в китайской деревне —
общинной, клановой и семейной,
В 20—30-х годах XX в. китайская деревня становится
объектом интенсивного изучения, однако внимание исследователей
в основном направлено на экономическое положение деревни
(работы Мадьяра, Яшнова, Чэнь Хаиь-шэна, Фэй Сяо-туна
и др., многочисленные обследования деревни, материалы
которых были собраны и опубликованы Фэн Хэ-фа, и т. д.).
Материалы по социальной организации деревни встречаются
относительно редко, а имеющиеся сведения крайне разрознены
географически и хронологически. Источником этнографических
данных о китайской деревне в основном послужили работы,
представляющие собой результат полевых наблюдений и
обследований, проведенных в рассматриваемый период: работы
С. Д. Гэмбла [см. 13; 14; 15]; Д. X. Кульпа [17]; О. Ланг [18];
К. Осгуда [19]; Ян Цин-куня [22]; Ян Моу-цюня [21]; Цяо Ци-ми-
207

на [8]; Ян Жу-наня [10} и др. Особое значение для разработки
данной темы имеют базирующиеся на материалах обследований
работы С. Д. Гэмбла, исследовавшего социально-экономическую
структуру деревни Северного Китая трех первых
десятилетий XX в.
Описание китайской деревни мы начнем с описания
взаимоотношений общины и государства.
Ситуация, сложившаяся в Китае к началу XX в., может
служить наглядной иллюстрацией того, как сама система
местного управления страной обусловливает необходимость сохранения
общинной организации деревни.
Традиционной чертой китайской административной системы
было то, что непосредственное управление населением являлось
функцией уездной администрации — самого низшего звена
государственного административного аппарата. К началу XX в.
огромная территория Китая была разделена на 1303 уезда.
И хотя размеры территории и населения уездов были
различными, в среднем население каждого из них исчислялось
сотнями тысяч. Исполнение и ответственность за исполнение всех
административных функций в пределах каждой
административно-территориальной единицы в Китае возлагались на высшее
должностное лицо; отсюда и характерное для китайской
администрации отсутствие разделения функций властей и всевластие
чиновничества. Вся административная власть на территории
уезда принадлежала начальнику уезда, который занимался
сбором налогов, отправлением правосудия (объединяя в своем
лице функции следователя и судьи), возглавлял уездную
полицию, ведал общественными работами (в масштабе уезда),
почтой, просвещением, регистрацией земли и земельных сделок,
следил за сохранением общественного порядка и нравами
населения, отправлял государственные религиозные культы и
многочисленные религиозные обряды и т. п. Если иметь при
этом в виду, что находящийся в его распоряжении аппарат
уездного ямыня имел вспомогательное назначение
(предназначался частично для канцелярской работы, а частично для
исполнения функций посыльных, полицейских стражников,
тюремщиков, привратников и т. п.), а также размеры территории
и населения китайских уездов, то становится понятным и
традиционное для китайской администрации невмешательство
властей в жизнь деревни (разумеется, при условии выполнения ею
требований государства) и проистекающее отсюда
«самоуправление» деревни. Не имея возможности постоянного
административного контроля деревни в масштабах всей страны,
государство санкционирует ее «самоуправление» (под которым следует
понимать лишь невмешательство органов государственной
власти во внутреннюю жизнь общины, а отнюдь не
демократизм общинного управления), требуя от общины уплаты
налогов, исполнения повинностей, сохранения общественного поряд-
208
ка, при этом в качестве гарантии выполнения этих требований
вводит систему круговой поруки (в Китае — система баоцзя).
Специфика деревенского самоуправления в Китае в начале
века определялась отсутствием непосредственного подчинения и
невозможностью непосредственных контактов 1 органов
общинного самоуправления (обычно в лице старейшин) и уездных
властей (в лице начальника уезда), что обусловливало
известную автономию китайской деревни.
Хотя старейшины не имели официального статуса, именно им
передавались (через деревенских полицейских, старост или
старших в системе баоцзя) все распоряжения и требования
уездных властей. Реальная власть в деревне принадлежала
деревенской верхушке, которая не только определяла состав
старейшин, но и направляла и контролировала все их действия.
Неспособность государства осуществлять непосредственное
управление деревней обусловливала еще одну характерную
особенность деревенской общины в Китае — санкционированную
государством юридическую правомочность общинного (и,
добавим, кланового) правосудия, не распространявшегося лишь на
серьезные уголовные преступления и осуществлявшегося
органами общинного самоуправления в соответствии с обычаями.
Регулирование социальной жизни общины нормами обычного (а не
законодательного) права представляет, по-видимому,
универсальную черту деревенской общины в докапиталистическом
обществе. Именно поэтому в условиях сохраняющейся общинной
организации деревни даже государственный суд решал
крестьянские дела в соответствии с обычаями данной местности
(уездный суд в Китае; волостной суд в царской России). В
связи с этим следует подчеркнуть, что в аграрных странах
Востока, и в частности Дальнего Востока, обычай и традиции всегда
играли первостепенную роль в процессах управления.
Неуклонное следование традициям, особенно в сфере социальной и
религиозной жизни, составляло характерную черту социального
строя Китая, особенно долго сохранявшуюся в деревне (где в
первой половине XX в. проживало около 80% населения
страны). Контроль за соблюдением обычаев (так же как все внут-
ридеревенское управление) находился в руках деревенской
верхушки, и прежде всего шэньши, а осуществлялся органами
общинного самоуправления.
Характерной чертой социальной жизни китайской деревни в
начале века было наличие в ней внутренних правил (так
называемые цунь-гуй — «деревенские правила»), составленных
деревенскими старейшинами (иногда в их составлении могли
принимать участие главы всех деревенских семей), в которых
перечислялись действия, считавшиеся незаконными, и указывался
размер штрафа. Такие правила обычно вывешивались на стенах
деревенских храмов. Р. Ф. Джонсон отмечает, что такие
правила имелись почти во всех деревнях в районе Вэйхайвэя
14 Зак. 282
209

(пров. Шаньдун, первое десятилетие XX в.). В одном из таких
документов, приводимых Р. Ф. Джонсоном, запрещалось:
бродить по деревенскому кладбищу (или допускать туда
животных), захватывать или обрабатывать общинные пастбища,
собирать топливо на частной земле без разрешения владельца,
обламывать ивы, вырывать с корнем кустарники и деревья,
пускать скот на чужие поля без разрешения владельца,
воровать в полях, красть навоз, передвигать камни на межах,
препятствовать проходу на общинные пастбища и т. д. В правилах
этой деревни специально отмечалось, что если какое-либо из
перечисленных нарушений будет совершено в ночное время, то
наказанием будет уже не штраф, а изгнание из деревни; в
случае отказа уплатить штраф дело передавали начальнику уезда
[16, с. 160 и ел.].
Помимо функций, связанных с управлением и сохранением
в деревне установленного порядка, важнейшей функцией
общины в первой половине XX в. оставалась традиционная для
деревенской общины Китая функция — охрана жизни и
имущества жителей (государство все еще не могло взять эту функцию
на себя). С данной целью в деревнях создавались общества по
охране урожая, осуществлялся наем ночных сторожей,
организовывалась вооруженная охрана деревень. Расходы оплачивали
сами деревни; основным источником средств являлось внутри-
деревенское обложение. Сохранял свое значение и общинный
сервитут — установленное обычаем право на частичное
использование чужой собственности. *
Традиционным для китайской деревни и распространенным
по всей стране был обычай, разрешающий в определенное
время сбор колосьев, хлопка, листьев гаоляна и т. п. на чужих
полях без разрешения владельцев. Время начала сбора
определяли деревенские власти. А. Смит описывает сбор листьев
гаоляна и хлопка, во время которого многие жители деревень
нередко уходили за многие километры от дома (в поисках мест, где
лучше уродился хлопок) [20, с. 166—167].
О широком распространении в китайской деревне традиции
сбора колосьев с чужих полей писал Вагнер: «Везде в Китае
бедные считают своим правом собирать после жатвы колосья;
это обычное право, которому крупные хозяева не могут
противиться... собирают не только колосья, солому, хлопок, но
вырывают и корни и собирают тщательно даже листья ботвы
картофеля, употребляя их на топливо» [цит. по 2, с. 149].
Существовал также обычай собирать топливо на чужой земле после
окончания сезона откорма шелковичных червей [см. 16, с. 14].
О сохранении общинного сервитута в Северном Китае в 20—
30-х годах свидетельствуют данные С. Д. Гэмбла. Так, в одной
из обследованных деревень общество по охране урожая
разрешило производить сбор листьев гаоляна на всей
контролируемой им земле. При этом устанавливалась высота отрезка стеб-
210
ля, листья с которого мог собирать каждый желающий для
собственных нужд, а также число дней, в течение которых
поля были открыты для подобного сбора. Общество по охране
урожая регулировало также сбор колосьев. В некоторые годы
поля объявлялись открытыми после 9-го дня 9-го месяца
китайского года; в другие годы собирать колосья разрешалось один
раз в пять дней. В отдельные годы сбор колосьев вообще не
разрешался, но тогда бедным семьям, регулярно собиравшим
колосья, общество выдавало некоторое количество зерна.
В 1932 г. листья гаоляна собирали без ограничения, но, хотя
сбор колосьев не был разрешен, зерно семьям бедняков не
выдавали. В другой деревне сбор листьев гаоляна в 1932 г. был
разрешен лишь в течение трех дней [см. 15, с. 153].
Китайская деревня первой половины XX в. представляла
компактное поселение, окруженное прилегающими к нему
полями, могилами и кладбищами предков, а также
принадлежащими деревне угодьями. В целях защиты от воров и бандитов,
а также обороны деревни застроенная территория нередко
окружалась стенами с калитками и воротами, насыпями, рвами и
другими укреплениями. Такие укрепления возводились силами
и за счет деревни и представляли ее коллективную
собственность; их содержание и ремонт были одной из постоянных
статей деревенских расходов. В общем владении деревни
находилось некоторое количество свободной земли внутри деревни,
питьевые и оросительные колодцы и источники, улицы и
тропинки, выгоны и пастбища, места для сбора топлива,
деревенские кладбища, для устройства которых деревня приобретала
землю, и т. п. По сообщению К. Осгуда [см. 19, с. 131], если
кто-либо строил дом на свободной территории внутри деревни,
он обязан был оставить проход к нему, который становился
общественной собственностью. Во владении деревни находились
также коллективно возведенные ирригационные сооружения,
пристани, мосты, храмы, алтари и кумирни, посвященные
местным божествам, места общественных сборищ и хранения
общественного имущества. Деревня могла владеть помимо
непахотных угодий также и пахотной землей.
В ряде провинций Китая обычным видом общедеревенской
собственности являлись общественные хранилища, в которых
хранились запасы зерна. В пров. Шаньси, например, такие
хранилища имелись повсеместно. Обычно они располагались в
деревенских храмах и находились под управле1 нем старейшин (а
иногда и других лиц), которые несли ответственность за
сохранность зерна. В южных уездах провинции деревни обычно
имели общественные токи, которыми в порядке очередности
могли пользоваться все деревенские семьи (25, с. 3].
Создание общественных запасов зерна — характерная черта
деревенской жизни в пров. Гуандун, где деревни и кланы
ежегодно закупали на общественные средства значительное коли-
14* 211

чество риса. В случае голода это зерно должно было
распределяться в соответствии с размерами семей. В обычные годы
зерно распродавалось, а запасы пополнялись зерном нового
урожая [см. 26, с. 296—297].
Приводимые ниже данные, заимствованные из
этнографических работ, посвященных описанию двух деревень в
провинциях Гуандун и Юньнань, позволяют составить более полное
представление о характере общедеревенской собственности.
В деревне Феникс (пров. Гуандун, конец 20-х годов XX в.)
в общей собственности деревни были: 60 му пахотной земли
(доходы от которой использовались на содержание школ,
приобретение земли, строительство и ремонт дорог, помощь
нуждающимся, займы под низкий процент и т. п.), торговый ряд
• (24 лавки были построены деревней в 1904 г.), два храма
(одним из которых пользовались еще две соседние деревни) и
некоторые другие виды собственности [см. 17, с. 13—14, 81, 101].
В деревне Гао Яо (пров. Юньнань, 1938 г.) деревенской
собственностью были: улица, пристань, колодцы, рыночная
площадь, храм, школьное здание, лес, постройки и земля под
ними, пахотная земля, деревья. Кроме того, деревне
принадлежало несколько ружей, а также денежные средства и зерно
|см. 19, с. 118—119, 129].
Наиболее полными являются сведения, полученные в
результате обследования, проведенного в Северном Китае в начале
30-х годов 2. Ниже приводятся данные о трех деревнях в
окрестностях Пекина, которые позволяют получить представление
не только о характере общественной собственности, но н о
деревенских финансах (расходах и источниках доходов).
В одной деревне проживало 64 семьи, 62 из которых
входили в два деревенских клана. Общине принадлежал большой
фруктовый сад, значительного размера лес на склонах холмов,
два храма; с 1915 г. под контроль деревни перешла храмовая
земля, которую деревня сдавала в аренду; в 1928 г. было
прикуплено дополнительное количество пахотной земли.
Регулярные расходы деревни: оплата охраны урожая, деревенского
сторожа, служителя при местном храме; содержание школы,
вооруженной охраны (организованной совместно с несколькими
соседними деревнями), храма и живущего при нем монаха (с
тех пор как храмовая земля перешла под контроль деревни);
организация религиозных церемоний и празднеств; взносы на
содержание уездной полиции и т. д. Примером
экстраординарных расходов в этой деревне были: обложения, налагаемые
военными властями (38% всех расходов за 7 лет); покупка
земли (в 1928 г.); ремонт храма (в 1929 г.); ремонт
деревенских стен (в 1932 г.); участие в ремонте дороги (по
требованию армейских частей) и т. д. Почти половину деревенских
доходов составляли доходы от продажи фруктов и леса,
земельной ренты и закладных; значительный доход (42% всех
212
доходов за 7 лет) приносила деревне организация охраны
урожая [см. 15, с. 155—158].
В другой деревне проживало 307 семей. В ней
насчитывалось 15 храмов; храмовая земля (300 му) перешла под ее
контроль в 1913 г., и доходы с нее шли на содержание
деревенской школы. Самыми большими расходами (более 27% всех
расходов за 1923—1932 гг.) были контрибуции в пользу армии,
а также расходы на охрану деревни. Отмечены также расходы
на ремонт деревенских стен в 1928 и 1932 гг., постройку пяти
новых ворот, выкуп закладных, судебные дела, возмещение
ущерба посевам, на покупку оружия (за счет специального
обложения всех владельцев земли) и т. д. [см. 15, с. 169—173].
В третьей деревне проживало 276 семей. Ей принадлежали
два пруда (из-за одного из них шла длительная судебная
тяжба с соседней деревней). Под контролем деревни находилось
также 90 му бывшей храмовой земли. Доход от продажи
камыша, растущего в прудах, составлял важную статью
деревенского дохода [см. 15, с. 180—191].
Общинное имущество в виде пахотной земли,
принадлежащих деревне угодий (лес, водоемы, места, отведенные для
сбора топлива, и т. п.), различного рода построек (питьевые и
оросительные колодцы, ирригационные сооружения, мосты,
хозяйственные постройки, храмы, оборонительные сооружения
и т. п.), а также другого имущества создавалось и
накапливалось из поколения в поколение. Это, по-видимому, является
одной из причин характерного для китайской деревни сохранения
прав за теми, кто по тем или иным причинам длительное
время проживал вне деревни. С другой стороны, поселение новой
семьи в деревне и постоянное проживание в ней еще не делало
такую семью полноправным членом общины. Вновь
поселившиеся семьи считались в деревне чужими, посторонними и
подвергались определенной дискриминации. Так, описывая деревню
Наньцзип (пров. Гуандун, конец 40-х годов), Яп Цинь-кунь
приводит следующий факт. Помимо пяти деревенских кланов в
деревне проживало около десяти семей, не входивших в кланы.
Все эти семьи перебрались в деревню в конце 30-х — начале
40-х годов, спасаясь от военных действий. Эти семьи не были
представлены в деревенском совете старейшин и не имели
права голоса в деревенском управлении, хотя, разумеется, и
выполняли все распоряжения деревенских властей. Все они
проживали на окраинах деревни (хотя свободные дома были и в
самой деревне), занимаясь мелочной торговлей вразнос или
временной работой по найму. Ни одна из этих семей не смогла
приобрести здесь землю: в деревне всех их считали чужаками,
которые лишены возможности нормально участвовать в
социальной жизни деревни, поскольку они не входили ни в один
из деревенских кланов [см. 22, с. 101].
Об аналогичной ситуации в деревне Феникс (пров. Гуан-
213

дун) сообщает Д. Кульп, отмечая, что несколько семей,
постоянно проживавших в деревне, не считались настоящими
членами общины, поскольку в глазах общественного мнения это
членство основывалось на кровном родстве. Отсюда Д. Кульп
делает вывод, что проживание в сельской общине отнюдь не
равнозначно членству в ней (см. 17, с. 30—31, 117— 120J.
Об аналогичных фактах сообщают и другие авторы.
По-видимому, китайская деревня в этот период сохраняла
замкнутость, характерную для общины докапиталистического
аграрного общества с его крайне иммобильным населением.
Иммобильность сельского населения Китая была связана
также с традиционным типом поселения: основной социальной
ячейкой китайской деревни первой половины XX в. были
родственные группы — кланы {цзуу цзун, цзунцзу).
Китайский клан представляет собой социальную группу,
включающую в состав семьи всех мужчин — потомков общего
предка по мужской линии, из поколения в поколение
проживающих на определенной территории или связанных с ней как
с местом основного поселения. Не случайно широкое
распространение в Китае названий деревень по фамилии заселяющих ее
кланов типа Ван-цзя-цунь — «деревня семьи Ван», Мэн-цзя-
шань — «холм семьи Мэн», Ян-цзя-коу — «перевал семьи Ян»,
Л ю-цзя-чжуан — «поселок семьи Л го» и т. п.
Совместное поселение родственных семей, имевшее своим
следствием образование кланов, стимулировалось целым ряцом
экономических и социальных факторов. Одним из них,
несомненно, была принятая в Китае система равного
наследования семейного имущества, приводившая к оседанию все
новых поколений в родной деревне. Немалую роль играл и- сам
факт сохранения в Китае коллективных земельных владений,
прежде всего клановых, которые не подлежали разделам и
продаже; материальные и социальные преимущества,
проистекавшие из самой принадлежности к клану, были одним из
факторов, сдерживавших миграцию населения.
Оседание в деревне все новых поколений в немалой
степени было связано и с тем, что возможности постоянного найма
в аграрных странах с докапиталистическим укладом экономики
были крайне ограниченными. В Китае эта ситуация
усугублялась следующим обстоятельством. Как показывает
обследование, проведенное О. Ланг в середине 30-х годов, хозяйственная
и предпринимательская деятельность не только в деревне, но н
в городе носила семейный характер (участие в ней
определялось прежде всего родственными связями) [см. 18]. Это
ограничивало и без того узкие возможности найма па стороне,
способствуя оседанию каждого нового поколения в родных местах.
И, наконец, последнее (по числу, но не по важности):
поселению кланами во многом способствовала та созданная на
основе норм конфуцианской морали система социальных ценностей,
214
которая сосредоточивала и замыкала весь круг жизненных
интересов человека на семье, родственниках, клане, а также
глубоко укоренившийся в сознании китайцев социальный институт
культа предков, который привязывал их к местам, где жили
и были похоронены поколения предков.
Кланы представляли важнейшую социальную ячейку
деревни не только в юго-восточных и центральных провинциях
страны, где они были развиты особенно сильно, но и по всему
Китаю в целом. Однако типы клановых поселений Юга и Севера
были различными.
Как известно, в клан могло входить все население деревни,
а иногда и нескольких деревень. Чаще, однако, в деревне
имелось два, три клана и более. Для юго-восточных провинций
Китая, прежде всего для Гуандуна и Фуцзяни, характерным
было совпадение клана и деревни (что, однако, не исключало
наличия в деревне также нескольких посторонних семей). Одно-
клановая деревня подобного типа была описана Д. Кульпом
[см. 17]. В Центральном Китае одноклановые деревни
встречались уже значительно реже, а в Северном — вообще крайне
редко. Это, однако, не означает, что клановые поселения
вообще не были типичными для севера страны: просто число кланов
в одной деревне было здесь значительно большим. Примером
может служить деревня Чжайчэн (пров. Хэбэй), где
проживало 366 семей, принадлежавших к 19 фамилиям; 7 деревенских
кланов состояли из 130, 73, 48, 33, 27, 12 и 10 семей; остальные
кланы насчитывали менее 10 семей. Кроме того, имелось еще
3 семьи, не входившие ни в один клан. Два самых больших
клана в этой деревне охватывали более 57% всех семей
[см. 14, с. 146—147].
В многоклановых деревнях каждый клан обычно занимал
отдельный квартал или часть деревни. Такие кварталы могли
иметь отдельный вход, нередко укрепленный, и обычно
назывались по фамилии населявшего их клана. Границы подобных
кварталов, полностью или преимущественно заселенных
родственными семьями, были общеизвестны; поселение отдельных
семей клана за границами своего квартала воспринималось
даже в 40-х годах как исключение. Территориальное деление
деревни на части, заселенные отдельными кланами,
продолжало оставаться характерным для китайской деревни и
отмечалось многими исследователями [см., например, 19, с. 11; 20,
с. 4—6].
Традиционная организация деревенского управления также
отражала клановую структуру деревни. В деревенских советах
старейшин обычно были представлены все или, во всяком
случае, главные деревенские кланы. К. Осгуд отмечает, что в
деревне Гаояо в совет входили главы деревенских кланов,
несколько стариков (по праву возраста и личного авторитета), а
также школьный учитель; последний, однако, не имел права го-

л ос I, п "К0Л1 ку считался чужаком (был выходцем из соседней
дер'пни); п качестве старосты в Гаояо избирался глава одио-
г п.) деревенских кланов [см. 17, с. 117—118].
сохранении традиционной роли кланов в деревенском
управлении и о признании этой роли в гоминьдановском Китае
свидетельствует и тот факт, что участие представителей всех
кланов в официальных выборах старост и членов деревенских
комитетов было обязательным, в противном случае выборы
считались недействительными. Социальная иерархия в клане
теоретически основывалась на конфуцианском принципе
«поколение — возраст», определяющем права, обязанности и нормы
поведения. Во многих кланах имелись письменные правила,
фиксировавшие нормы должного поведения (т. е. того, как
должен вести себя человек по отношению к определенному с
точки зрения социального статуса, и прежде всего поколения и
возраста, лицу в определенных конкретных ситуациях).
Подобно деревенским правилам, правила кланов обычно содержали
перечни действий и проступков, считавшихся антисоциальными,
а также наказаний, применявшихся в случае их совершения.
Хотя главой клана обычно был старший мужчина старшего
поколения, бедные крестьяне в этой роли не выступали. В
обязанности главы клана входили организация совместного
ритуала в честь предков, контроль за нравами и соблюдением
обычаев, посредничество и арбитраж в случае возникновения
конфликтов, наказание провинившихся и т. п. Однако реальная
власть в кланах принадлежала той верхушке, в руках которой
было сосредоточено управление клановой собственностью, а
стало быть, и всеми доходами и расходами клана. Важной
функцией кланов был совместный культ предков, поскольку они
были прежде всего ритуальными группами. Помимо этого
кланы обычно занимались организацией школьного обучения,
оказывали помощь нуждающимся, защищали интересы клана и
его членов перед посторонними. Чувство клановой
солидарности было в этот период достаточно сильным, поэтому
конфликты между отдельными членами разных кланов нередко
перерастали в конфликт между кланами. Сила и влияние кланов
во многом зависели от размеров принадлежавшей им
собственности (в их собственности могли находиться тс же виды
имущества, что и у общины).
XX век становится свидетелем упадка клановой
организации: приходит в упадок институт клановой собственности, а
клановые земли фактически переходят в пользование и даже
владение верхушки клана. Растут злоупотребления и слабеет
осуществлявшийся кланами социальный контроль; обедневшие
кланы не в силах помогать нуждающимся. И все же, по
свидетельству многих наблюдателей и обследователей китайской
деревни, еще в конце 30-х и даже в 40-х годах кланы остаются
живым, действующим институтом китайской деревни, играющим
216
большую роль в организации ее социальной жизни, и в
частности в организации общинной кооперации.
Первичной социальной ячейкой деревни в рассматриваемый
период по-прежнему оставалась семья. Население деревни
исчислялось не подушно, а по числу семей, причем членами
семьи числились и те, кто подолгу, а то и вообще постоянно
проживали вне деревни. Как сообщает К. Осгуд, деревенский
учитель в деревне Гаояо, например, не числился в списках
жителей, продолжая считаться жителем деревни, откуда он был
родом и где жила его семья [см. 19, с. 122—123]. Семья
сохраняла свой традиционный, патриархальный характер; главой
семьи чаще всего был старший в роду мужчина, который
представлял семью в деревне во всех сферах социальной,
хозяйственной и религиозной жизни*, он же представлял семью перед
лицом властей, ежегодно регистрируя членов и имущество
семьи для установления налогов и повинностей. Глава семьи
распоряжался семейной собственностью и всеми доходами и
расходами семьи и отдельных ее членов, определял занятия
членов, решал все хозяйственные вопросы, отправлял обряды
культа предков и т. п. Семья сохраняла свой патрилинейный и
патрнлокальный характер, при котором счет родства и
наследования велся по мужской линии; женщины уходили в дом мужа
(а в силу сохранявшейся деревенской экзогамии — ив другую
деревню). Дочери не наследовали отцу, несмотря на принятый
в 1930 г. закон об их праве на наследство.
Традиционный характер социальной структуры деревни с
точки зрения составляющих ее социальных групп — семьи и
клана, как и самой общины, наиболее отчетливо проявляется
при описании свойственных им форм собственности.
Семейному характеру ведения хозяйства соответствовал и
семейный тип собственности3 с присущим ему ограничением
частнособственнических прав как отдельных членов семьи,так
и, в определенном отношении, главы семьи. Члены семьи не
распоряжались семейной собственностью (земля, дом,
сельскохозяйственные орудия и некоторые другие виды имущества);
они были обязаны отдавать в семью все, что они зарабатывали
на стороне; им принадлежали, точнее, в их пользовании
находились только их личные вещи (одежда, обувь, причем даже
эти вещи они не имели права продать пли отдать без
разрешения главы семьи) [см., например, 17, с. 102—103]. По закону
«всякий младший член семьи, живущий под одной крышей с
другими и пользующийся для себя или распоряжающийся
общим семейным имуществом без дозволения, подлежит
наказанию» [цит. по 4, с. 75]. По цинскому законодательству4 сыновья
и внуки вообще не имели права заводить отдельное от
родителей и дедов хозяйство или делить семейное имущество:
«Сыновья и внуки, образующие для себя хозяйство, отдельное от
своих родителей и дедов, и производящие для сего раздел се-

мсйпого имущества, наказываются 100 ударами» [цит.
по 4, с. 751.
Глава семьи, в свою очередь, был ограничен в праве на
отчуждение семейной собственности; он не имел права лишить
наследства кого-либо из сыновей, завещав имущество семьи
кому-либо из посторонних: по китайскому
законодательству такое завещание не имело бы юридической силы [см. 9,
с. 42].
Отсюда видно, что глава семьи фактически был лишь
распорядителем, а не собственником семейного имущества.
Специфический (добуржуазный) характер земельной
собственности в Китае проявлялся в ограничениях на право
отчуждения собственности как на уровне семьи, так и на уровне
клана и общин.
Продаваемую землю семья была обязана предложить
прежде всего родственникам со стороны отца (по степени близости
родства) и только в случае их отказа — другим покупателям.
С другой стороны, в 30-х годах сохранялся и обычай
материальной ответственности за долги родственников: в случае
неуплаты семьей долга недостающая сумма взыскивалась с
родственников (пров. Гуандун) [см. 23, с. 61—70].
Следующими после родственников претендентами на
продаваемую землю были члены клана или соседи по участку (в
разных местностях по-разному), а также соседи по
домовладению; только в случае их отказа семья могла предложить
землю посторонним (отсюда сохраняющийся обычай приглашать в
качестве свидетелей земельной сделки ближайших
претендентов — родственников, членов клана, соседей — как
свидетельство их согласия на продажу земли). В случае продажи земли
посторонним следовало, по обычаю, получить согласие
старейших клана и общины.
По обычаю, земля должна была быть продана не тому, кто
предложил за нес наиболее высокую цепу, а тому, кто имел на
нее большее право (пусть даже за меньшую цену). Фактически
это вело к дальнейшей концентрации земли в руках
помещиков, получавших возможность скупать по умеренным ценам
землю у попавших в нужду родственников и членов клана.
О сохранении подобной практики в середине 30-х годов в
Гуандуне (уезд Хуасянь) свидетельствуют материалы проведенного
там обследования [см. 23, с. 61—70].
О сохранении ограничений на продажу земли в связи с
правами на нее членов клана в 30-х годах свидетельствуют
судебные дела в отдельных уездах провинций Хэбэй, Шаньси, Шань-
дун, Цзянси, Аньхой, Цзянсу. Материалы судебных
разбирательств в провинциях Шаньси, Хэнань, Жэхэ и Суйюань
свидетельствуют о сохранении преимущественного права на
покупку земли у владельцев смежных участков [см. И, с. 23—25}.
Поскольку нарушение обычаев вело к длительным тяжбам,
218
уездный суд решал дела о земельных сделках в соответствии
со сложившимся обычаем.
О специфическом характере форм земельной собственности
в рассматриваемый период свидетельствует и сохранение за
прежним владельцем земли (а также за его родственниками)
права на ее выкуп. В уезде Уши этим правом обладали и
члены клана. После революции 1911 г. право прежнего владельца
на расторжение сделки и выкуп ранее проданной земли не было
подтверждено законом, но сохранялось по традиции [см. 11,
с. 23—25]. Прежний владелец терял право на выкуп земли, а
право нового владельца на владение землей было
окончательным только в том случае, если это оговаривалось в купчей.
Такие купчие получили название сы-ци («мертвая купчая») в
отличие ог хо-ци («живая купчая»), при которой сделка могла
быть расторгнута по требованию прежнего владельца, а
земля по возвращении денег вновь становилась собственностью
прежнего владельца. Кроме того, были купчие, в которых
возможность последующего выкупа специально не оговаривалась;
они-то и были причиной бесконечных тяжб между новыми и
старыми владельцами. Так, например, в пров. Шаньси даже
земля, проданная несколько десятилетий тому назад, по
обычаю, могла быть выкуплена прежними владельцами, если
купчая была типа хо-ци. В этом плане показательно
постановление, изданное губернатором пров. Шаньси осенью 1924 г., по
которому все купчие, в которых не оговаривалась возможность
последующего выкупа земли (т. е. не являющиеся хо-ци), были
отнесены к разряду сы-ци [см. 25, с. 4].
Необходимость издания такого постановления
свидетельствовала о живучести старого обычая выкупа земли; пе менее
показательно, с нашей точки зрения, и то, что это
постановление отнюдь не отменяло права прежних владельцев на выкуп
проданной земли (т. е. самого института хо-ци).
Сохранявшиеся ограничения на продажу земли показывают,
что так называемая частная земельная собственность в Китае
оставалась собственностью семьи. Не случайно Чэнь Хань-шэн,
давая определение частного землевладения, специально
отмечает, что частным владельцем земли в Китае является семья
(см. 12, с. 24].
Кланам в Китае, как уже отмечалось, могли принадлежать
те же виды имущества, что и общинам, однако размеры его,
особенно в центральных и юго-восточных районах, были
значительно большими. В собственности кланов* могли находиться
пахотная земля и непахотные угодья, водоемы, леса, сады,
плантации, земля иод постройками и постройки на ней,
различные сооружения (хозяйственные, ирригационные и
оборонительные), храмы и могилы предков, кладбища, запасы зерна,
денежные средства и т. п. Общая собственность в кланах не
подлежала разделу и продаже. Основным видом собственности,
219

приносящей доход, была пахотная земля. Обычный способ
использования клановых земель в Китае — сдача их в аренду
как членам клана, так и посторонним. Поскольку основная
цел! при этом состояла в извлечении максимального дохода,
земля чаще всего сдавалась в аренду на открытых торгах
тому, кто предложил за нее максимальную цену. Существовали и
другие способы использования клановых земель, например
обработка их в порядке очередности всеми семьями (или
группами семей), которые в этом случае оплачивали общие расходы
коллектива.
Таким образом, как справедливо отмечал Л. Мадьяр,
клановая (по его терминологии—«родовая») собственность
не совпадала с землепользованием членов клана [см. 2, с. 127]
и не предполагала равного для всех права на пользование
соответствующей долей общей земли5. Равным — во всяком
случае, теоретически — было лишь право на доходы от
общего имущества, предназначавшиеся па общие нужды клана
(содержание школ, строительство ирригационных
сооружений, расходы, связанные с культом предков, помощь
нуждающимся, содержание миньтуаней и т. п.). Распоряжались
этими общими средствами «большие люди» клана (обычно
главы наиболее сильных и влиятельных семей присваивающие
значительную часть общих доходов клана [см. 2, с. 126—134].
Сведения о клановом и других видах общественного
землевладения могут быть почерпнуты из китайской земельной
статистики.
В рассматриваемый период в китайской деревне
различались два вида частновладельческих земель: «частные» (сы-
тянь) и «общественные» (гун-тянь). К сы-тянь относилась
земельная собственность отдельных семей (о юридическом
характере этого вида собственности как общего имущества семьи
см. выше). К гун-тянь относились земли, принадлежащие
деревне, кланам, храмам; среди этих земель различались
школьные, жертвенные, благотворительные и некоторые другие виды
земель.
Судить о масштабах общественного землевладения в Китае
крайне сложно: исследователи не располагают надежными
статистическими данными о его размерах6. Отсутствие или
крайняя неполнота сведений о размерах общественных земель в
определенной мере связаны с тем, что в обследованиях 20—
30-х годов они обычно включались в разряд помещичьих
(поскольку управление ими было сосредоточено в руках
деревенской или клановой верхушки, полновластно распоряжавшейся
как общественными землями, так и доходами от них).
Китайская статистика более раннего периода также не выделяла этих
видов земель, так как их градация была ориентирована на
характер их налогообложения. Поскольку так называемые
родовые, или клановые, земли, а также подавляющая масса храмо-
220
вых земель подлежали налогообложению на тех же основаниях,
что и земли, находящиеся в частной собственности, все они
включались в состав частновладельческих земель, а под
рубрикой храмовых, родовых и прочих общественных земель
числились только земли, освобожденные от налогов (земли
бесплатных кладбищ и бесплатных школ, некоторые виды
монастырской собственноегп, а также земли, предназначенные для
обеспечения государственных культов). Ненадежность
статистических данных в значительной мере обусловлена и выборочным
характером обследований, поскольку, как известно, доля
общественного землевладения различна не только в отдельных
частях и провинциях страны, но и в различных уездах и деревнях
одного и того же уезда.
По данным сельскохозяйственного факультета Нанкинского
университета, собранным во время обследования 111 уездов в
1929—1933 гг., общее количество храмовых, клановых и прочих
видов общественных земель составляло 3,4% общего
земельного фонда. При этом отмечается, что, несмотря на то, что эти
цифры значительно выше тех, которые сообщались
министерством внутренних дел гоминьдановского правительства,
фактически они занижены, так как в обследование не вошла часть
провинций, где доля общественного землевладения была вышег
чем в целом по стране (например, пров. Гуандун), либо
обследовались такие уезды, где площадь общественных земель
была ниже, чем в целом по стране (например, в провинциях
Гуанси и Хунань) [см. 3, с. 264]. Данные отдельных
обследований сильно расходятся, что свидетельствует о крайнем
разнообразии конкретной ситуации. По данным обследования
42 деревень в 20 уездах пров. Гуандун, площадь общественных
земель в них составляла от 5 до 60% (см. 24, с. 328—333], или
около 16% на деревню в среднем. По оценке Л. Мадьяра,
общая площадь только клановых земель в Гуандуне составляла
30—40% всей обрабатываемой земли [см. 2, с. 133]. Это
совпадает с оценкой Чэнь Хань-шэна, по мнению которого клановые
земли составляют 7з всей обрабатываемой земли в Гуандуне
[см. 12, с. 35]. По сведениям, собранным О. Тархановым,
площадь кланозых земель в семи уездах иров. Гуанси составляла
20,7% [см. 6, с. 70]. Площадь клановых земель в пров. Фуцзянь,
по оценкам, была не меньшей, если не большей, чем в
Гуандуне [см. 2, с. 1331.
Масштабы кланового землевладения в условиях
характерного для Китая, и особенно его центральных и юго-восточных
провинций, громадного аграрного перенаселения уже сами па
себе говорят о той роли, которую играли кланы в жизни
сельского населения этих районов.
Поскольку в одноклановых деревнях клановая земля
одновременно являлась собственностью общины, а процент
одноклановых деревень в Юго-Восточном и Центральном Китае до-
221

вольно высок, очевидно, что определенная часть этих земель
одновременно представляла собственность общин.
Характер и формы внутридеревенской организации были
тоню связаны с удовлетворением хозяйственных и социальных
нужд и интересов крестьянских семей; в рассматриваемый
период они сохраняли свой традиционный характер.
Постоянными функциями деревенской общины были: охрана деревни,
охрана урожая, организация школьного обучения, храмовых
праздников, религиозных процессий, ярмарок, содержание
принадлежащих деревне храмов и других построек, строительство
и ремонт ирригационных сооружений, питьевых и оросительных
колодцев, улиц, мостов, дорог, школ, храмов и кумирен,
деревенских стен и других укреплений и т. п. Организацией всей
этой деятельности занимались специально создаваемые для
этих целей общества или комитеты, а в более поздний
период — староста и другие представители деревенских властей.
Коллективная охрана урожая была одной из наиболее
распространенных форм организации коллективных действий в
китайской деревне. Необходимость коллективной охраны урожая
была связана с характерной для китайской деревни
раздробленностью участков, принадлежавших одной семье. Так, по
данным Дж. Бака, в 15 из 17 обследованных им областей на одно
хозяйство в среднем приходилось по 8,5 участка; расстояние
участков от усадьбы составляло в среднем 0,63 км, причем в
Северном Китае оно было в 2,6 раза больше, чем в Восточном
и Центральном [см. 1, с. 19—22]. *
Описание способов и форм организации охраны урожая в
Северном Китае содержится в работах С. Д. Гэмбла Г15,
с. 69—1031.
Коллективную охрану урожая иногда несли сами жители;
более обычным, однако, был наем сторожей. Для этого
небольшой группой жителей создавалось общество по охране урожая,
которое занималось регистрацией земли, наймом сторожей,
установкой сроков начала и конца периода охраны урожая, а
также норм обложения семей. В начале сезона назначался
день, когда главы всех семей регистрировали землю, которую
собирались обрабатывать в текущем году. Охрана урожая
начиналась в период его созревания, в установленный заранее
день. Чтобы облегчить наблюдение за полями, в этот период
жителям деревни нередко запрещалось посещать поля. Так, в
одной из деревень, расположенных в нескольких милях о г
Пекина, после начала охраны урожая (24-го числа 6-го месяца по
лунному календарю) всем, кроме тех, кто занимался
обработкой земли, запрещалось выходить на поля. Исключение
составляли дни, когда по решению деревенских властей поля
объявлялись открытыми для сбора листьев гаоляна [см. 15, с. 203].
В случае краж или потрав сторожа были обязаны найти
виновных, на которых накладывался штраф (с целью возмещения
222
ущерба, вознаграждения сторожей и пополнения казны
общества). Штраф должен был уплачиваться немедленно, в
противном случае дело передавалось уездным властям, чего обе
стороны стремились избежать. Если найти виновников хищений
не удавалось, компенсацию ущерба брало на себя общество
(раньше ущерб возмещали сами сторожа). Расходы по охране
урожая обычно оплачивались после сбора урожая деньгами или
натурой либо, реже, в два приема: при регистрации земли и
после сбора урожая. Окончание охраны урожая
сопровождалось ритуальными церемониями в благодарность божествам и
духам за хороший урожай и коллективным пиршеством; в нем
принимали участие представители всех семей.
В еще одной из обследованных деревень охранялись и
осенний и весенний урожаи. Обрабатываемая земля заносилась в
земельную книгу (для ч^го общество по охране урожая обычно
содержало счетовода). Урожай пшеницы охранялся примерно
в течение шести недель, количество сторожей зависело от
количества земли, занятой под пшеницей в текущем сезоне.
Осенний урожай обычно охраняли шесть сторожей. Штраф за
кражи и потравы устанавливали деревенские власти. Размер
налагаемого штрафа зависел от разных условий. Так, например,
богатую семью могли заставить устроить угощение на
нескольких столах или приобрести курительные свечи для
деревенского храма (такое наказание было типичным для Китая и часто
налагалось на провинившихся и в кланах). Пойманных на
месте обычно били, водили в позорных колпаках по своей и
окрестным деревням; на виновного в крупном хищении могли
наложить денежный штраф [см. 15, с. 189—190].
К. Осгуд, обследовавший в 1938 г. деревню Гаояо, отмечает,
что разбором конфликтов в связи с нанесением ущерба полям
и определением наказаний занимались деревенские власти.
Неумышленный ущерб, например потраву, возмещал хозяин
скота; глава семьи нес ответственность за жену и детей
(прежде, как отмечает Осгуд, в дело вовлекался весь клан). Сумму
компенсации устанавливал староста [см. 19, с. 142].
Ян Жу-нань, обследовавший в 1934 г. 64 деревни в
окрестностях Пекина, сообщает о междеревенской кооперации по
охране урожая, когда две-пять деревень организовывали
единое общество по охране урожая (цин-мяо хой), нанимая в
качестве сторожей местных жителей, не имеющих определенных
занятий, давая тем самым им занятие и лишая возможности
обворовывать поля [см. 16, с. 5]. *
В описываемой Ян Моу-цюнем деревне Дайдоу (пров. Шань-
дун, 40-е годы) нанимали всего одного сторожа. В период
охраны урожая сторож по очереди кормился в каждой семье 1—
3 дня (в зависимости от состоятельности семьи). В конце года
сторож получал жалованье деньгами, а также оплату натурой
от семей, чьи поля он охранял [см. 21, с. 148—149]. Как сооб-
223

щает Ян Цин-кунь, в деревне Наньцзин (пров. Гуандун)
общество по охране урожая было организовано несколькими
семьями, принадлежавшими к двум (из пяти) деревенским кланам.
Они установили норму обложения с каждого му
обрабатываемой в деревне земли и обязались выплачивать возмещение в
случае краж и потрав. Ни одного случая возмещения ущерба
автору установить не удалось, однако крупных хищений в
деревне не было, что связывали с самим фактом наличия охраны
[см. 22, с. 109—110].
Большой интерес представляют сообщаемые С. Д. Гэмблом
сведения о принципах обложения семей в связи с охраной
урожая, которые в разных деревнях были различными. В
некоторых деревнях обложению подлежали только семьи,
занимавшиеся обработкой земли, в других — облагались и деревенские
лавки, маслобойни и иные предприятия. Иногда сумма
обложения зависела от того, является ли владелец (или арендатор)
земли жителем данной деревни: поскольку взносы на охрану
урожая составляли одну из главнейших доходных статей
деревенского бюджета, а доход использовался на различные
общедеревенские нужды, в некоторых деревнях с жителей чужих
деревень взималась лишь половинная сумма.
Еще одной распространенной по всему Китаю формой
организации коллективных действий был исконно существовавший
там институт ночного караула. Обычно сторожей нанимали в
зимнее, свободное от сельскохозяйственных работ и самое
холодное время года, когда деревня рано укладывалась спать
(последние и первые месяцы китайского года). В деревне Синь-
чжуан (пров. Хэбэй) ночные сторожа дежурили в течение трех
последних, а иногда также двух первых месяцев китайского
года. Число сторожей в разные годы было различным; однако в
целом расходы деревни па ночной караул с 1910 по 1923 г.
возросли на 290% [см. 13, с. 22—23]. В деревне Гаояо ночного
сторожа нанимали на первый месяц китайского года, который в
пров. Юньнань является самым холодным и темным месяцем
в году. Сторож совершал обход деревни в 7 и 9 часов вечера
и 12 часов ночи, а также в 3 часа утра, сопровождая свой
обход ударами гонга. Для оплаты ночного караула на все
деревенские семьи накладывалось специальное обложение (см. 19,
с. 141].
С 20-х годов все большую роль начинает играть еще одна
традиционная форма коллективной деятельности —
вооруженная охрана деревни. Способы ее организации также были
различными. В некоторых деревнях охрану деревни несли сами
жители, в других — специально нанятые стражники, иногда те
и другие вместе. В описанной Ян Моу-цюнем деревне Дайдоу
жители организовали постоянное ночное патрулирование
деревни группами вооруженных мужчин. Вокруг деревни были
выстроены оборонительные укрепления; деревенские улицы за-
224
канчивались воротами; в стенах были проделаны бойницы и
устроены места для хранения оружия. На ночь вокруг деревни
устанавливались съемные мины. Охрана была эффективной:
бандиты обходили эту деревню стороной. В деревенском
арсенале было 50 ружей, более 10 револьверов, 5—6 пушек и
большое количество мин [см. 21, с. 143—144]. В деревне Наньцзин
(окрестности Кантона) охраной от бандитов занималось
общество по охране урожая, некоторые члены которого, включая
председателя, были связаны с местным преступным миром
[см. 22, с. 109—110].
Традиционной формой коллективной деятельности в
китайской деревне была и организация школьного обучения.
Деревенская школа в Китае была частной и учреждалась не
государством, а самим населением. Чаще всего школы в деревнях
создавали кланы; посещать их (на тех же или менее льготных
условиях) могли дети из других кланов. Школы
организовывали и общины. С этой целью специально выделялись участки
земли, так называемые школьные земли, доход от которых
предназначался на содержание клановой или общинной школы.
Таким образом, средства, необходимые для содержания
школы (затраты на постройку, ремонт или аренду школьного
помещения, его оборудование, отопление, наем учителя и т. п.),
частично (а иногда и полностью) поступали от клана или
деревни, а частично — в виде взносов от семей, дети из которых
посещали школу. С целью экономии средств занятия чаще
всего проводились в помещениях храмов предков (клановые
школы) или в деревенских храмах (общинные школы). При
обложении семей нередко учитывалось материальное положение
семей и количество принадлежавшей им земли. Как сообщает
С. Гэмбл, в деревне Синьчжуан плата за обучение
определялась по количеству принадлежащей семье земли;
соответственно этому все семьи подразделялись на три (позднее — четыре)
категории [см. 13, с. 16—17]. Тем не менее посещать школу
могли только дети из обеспеченных семей, и не только в связи с
обязательной платой за обучение, но и потому, что в семьях
бедняков, составлявших подавляющее большинство в
китайской деревне, дети с самых ранних лет были вынуждены
трудиться.
Рассматриваемый период был периодом постепенной
модернизации обучения как с точки зрения характера программ, так
и в плане попыток государства принять участие в организации
школьного обучения в деревне и в расходах на него. Однако
в целом школа оставалась общинным предприятием, а
расходы по ее содержанию в основном несло само население. Из
приводимых С. Гэмблом данных видно, что в уезде Динсянь
(пров. Хэбэй) государство оплачивало менее 23% всех
расходов на обучение, остальные 77% покрывались из средств
населения. В 124 из 453 деревень этого уезда школ не было вооб-
15 Зак. 282 226

me; большинство этих деревень были очень малочисленными и
иг могли организовать своих школ. Некоторые объединялись с
соседними деревнями, создавая общие школы; в некоторых
случаях дети посещали школы в соседних деревнях, часто за более
иысокую плату [см. 14, с. 11, 190—191]. К началу антияпонской
войны в деревнях еще сохранялось большое количество школ
с традиционным китайским обучением (изучение конфуцианских
канонов). По данным Цяо Цн-мина, обследовавшего 56
деревень в пров. Цзяпсу (уезд Цзяннин), в 34 деревнях школы
были частными. На 36 старых школ с 765 учениками
приходилось всего пять современных, в них обучалось около 28% всех
учеников [см. 8, с. 16—17].
На основе общедеревенской, а нередко и междеревенской
кооперации протекала и религиозная жизнь деревни:
организация храмовых празднеств, сопровождавшихся праздничными
шествиями, жертвоприношениями, многодневными
театральными представлениями, а иногда и ярмарками. Для этого
создавались специальные общества или комитеты, которые
подсчитывали предстоящие расходы, устанавливали нормы обложения
семей, приглашали труппы бродячих актеров, занимались
устройством сцены и т. п. Само представление было
бесплатным, и смотреть его собирались все жители деревни, а также
жители окрестных деревень. Нередко несколько деревень
объединялись, и тогда расходы по устройству общего празднества
несла в порядке очередности каждая деревня. „
Религиозная жизнь была, по общему признанию, наиболее
активной сферой социальной жизни деревни. Помимо
храмовых праздников деревни устраивали религиозные процессии,
имевшие целью отвратить от деревни те или иные бедствия:
засуху или наводнение, град, нападение бандитов, нашествие
саранчи или других насекомых и т. п. Такие процессии также
сопровождались жертвоприношениями, а потому были одной из
статей деревенских расходов.
Описываемые формы общинной организации существовали
далеко не во всех деревнях. Маленькие деревни с небольшим
числом семей не имели возможности скооперироваться уже в
силу своей малочисленности. Положение таких деревень было
особенно тяжелым, так как они не могли защитить ни себя, ни
свое имущество, ни урожай на своих полях, а государство в
рассматриваемый период не могло обеспечить удовлетворение
их хозяйственных, социальных и политических нужд и
интересов. Это говорит о том, что китайская деревня в первой
половине XX в. все еще жила в социально-экономических
условиях, характерных для докапиталистического общества. Этим, по-
видимому, и объясняется столь долгое сохранение в китайской
деревне традиционных форм и способов организации
социальной жизни.
22G
1 Население в цинском Китае не имело права обращаться к властям
иначе как в связи с уплатой налогов или судебным иском; этим правом, так же
как правом обсуждать с администрацией различные административные и
прочие вопросы, пользовалось лишь сословие шэньши, что в немалой степени и
определяло их особое положение и роль в деревенском управлении.
2 Результаты этого обследования см. [15].
3 По нормам китайского права имущество семьи (как и клана)
представляло разновидность общей собственности [см. 5, с. 32].
4 До принятия в 1930 г. нового законодательства о семье основным
источником действующего гражданского права оставался цинский кодекс «Да Цин
люй ли» [см. 5, с. 23].
5 Практика равномерного распределения клановой земли между всеми
семьями, входящими в клан, имела место лишь в очень богатых кланах,
владевших большим количеством земли. Примеры такого рода для конца 40-х
годов приводит Ян Цин-кунь [см. 22, с. 99].
6 О характере китайской, в том числе земельной, статистики см.,
например [2, с. 2J—47].
»
1. Бак Дж. Л. Экономика сельского хозяйства в Китае. Результаты
исследования 2866 крестьянских хозяйств в семнадцати местностях семи
провинций Китая. Харбин, 1936.
2. Мадьяр Л. Экономика сельского хозяйства в Китае. М.—Л., 1928.
3. История экономического развития Китая. 1840—1948. М., 1958.
4. Р я з а н о © с к и и В. А. Основные институты китайского гражданского
■права. Харбин, 1926.
5. Рязанов ский В. А. Основные начала земельного, горного и лесного
права Китая. Харбин, 1928.
6. Тарханов О. Очерк социально-экономической структуры провинции Гу-
анси.— «Материалы по китайскому вопросу». 1928, № 16, с. 68—107.
7. Ф э н X э - ф а. Чжунго нумцунь цзинцзи цзыляо (Материалы по эконо-
1мике сельского хозяйства). Т. 2. Шанхай, 1935.
8. Цяо Ци-мин. Цзиннин-сянь шуньхуа-чжэнь сяицунь шэхуй чжи яньцзю
(Изучение сельской общины в Шуньхуа-чжэнь уезда Цзяннин). Нанкин,
1934.
9. Чжунго пзиньдай нунъе ши цзыляо, 1840—1911 (Материалы по истории
■китайского сельского хозяйства в современную эпоху). Пекин, 1957.
Ю.Ян Жу-нань. Бэйлин сицзяо люши сы цунь шэхуй гайкуан дяоча
(Обследование .положения 64 деревенских общин в западном пригороде
Пекина). Шанхай, 1935.
11. Agrarian China, Selected Source Materials from Chinese Authors,
Compiled and Translated by the Research Staff of the Secretariat. Shanghai —
Hong Kong — Singapore, 1938.
12. Chen Han-sen g. Agrarian Problems in Southernmost China.
Shanghai, 1936.
13. Gamble S. D. Hsin Chuang, A Study of Chinese Village Finance.—
«Harvard Journal of Asiatic Studies». 1944, vol. 8, № 1.
14. Gamble S. D. Ting Hsien, A North China Rural Community. N. Y., 1954.
15. Gamble S. D. North China Villages: Social, Political and Economic
Activities before 1933. Berkeley and Los Angeles, 1963.
16. Johnston R. F. Lion and Dragon in Northern China. L., 1910.
17. К u 1 p D. H. Country Life in South China. The Sociology of Familism.
Vol. 1. Phenix Village, Kwang-tung, China. N. Y., 1925.
18. La n g O. Chinese Family and Society. New Haven, 1946.
19. Osgood C. Village Life in Old China. A Community Study of Kao Yao,
Yunnan. N. Y., 1963.
20. Smith A. D. Village Life in China. A Study in Sociology. Edinburg, and
London, 1898.
21. Y a n g M. С A Chinese Village. Taitou, Shantung Province. N. Y., 1945.
15* 227

22. Y a n g С. К. A Chinese Village in Early Communist Transition. Cambridge
(Mass.), 1959.
23. «Чжуиго нунцунь». 1935, т. 1, № 4.
24. «Chinese Economic Journal». 1928, vol. II, № 4.
25. «Chinese Economic Monthly». 1925, vol. II, Лгв 8.
26. «Chinese Economic Monthly». 1926, vol. Ill, № 7.
%
P. Я. Русинова
ХУ ХАНЬ-МИНЬ
И КИТАЙСКАЯ ТРАДИЦИОННАЯ МЫСЛЬ
Отношение Ху Хань-миня, одного из теоретиков
гоминьдана, к традиционной китайской мысли является одной из
важных сторон его идеологии. Отношение идеологов гоминьдана к
традиции представляет собой часть проблемы идейных истоков
суньятсенизма, соотношения в нем традиционного и
современного элементов. При этом взгляды Ху Хань-миня отличаются
от взглядов таких деятелей гоминьдана, как, скажем, Дай Цзи-
тао и Чан Кай-ши.
Некоторые стороны отношения Ху Хань-миня к китайской
традиции затрагивались в работах, посвященных специально
идеологии Ху Хань-миня [см. 15; 13], роли конфуцианства в
современном Китае [см. 11], дискуссии о существовании системы
общинного землепользования в древнем Китае [см. 3; 4].
Отношение Ху Хань-миня к традиционным ценностям
является одним из центральных вопросов в работе Ч. Тана.
Анализируя статьи Ху Хань-миня в журнале «Цзяньшэ»
(«Строительство») (1919—1920), автор обращает внимание на то, что
«в своей критике конфуцианства Ху никогда не заходил так
далеко, как заходили некоторые его современники» [12, с. 95],
хотя, по мнению автора, Ху Хань-минь находился в одном
строю с мыслителями движения за новую культуру. Важным
является также вывод Ч. Тана о том, что Ху Хань-минь
«никогда не предпринимал серьезной попытки воскресить
традиционные китайские добродетели; в этом отношении он
находится гораздо ближе к Сунь Ят-сену» [12, с. 192].
Статьи Ху Хань-миня в журнале «Строительство» с точки
зрения переоценки традиционных ценностей нашли подробное и
интересное освещение в работе Дж. Левенсона «Конфуцианский
Китай и его современные судьбы». Анализируя спор о
существовании системы цзин тянь в древнем Китае, автор удачно
показывает главное для Ху Хань-миня и его оппонента Ху Ши в
этом споре. Справедливо отмечается стремление Ху Хань-миня
«относить идеи к их историческому контексту» [11, с. 29].
Дж. Левенсон подчеркивает современный подход участников
229

дискуссии к китайской традиции, В этом подходе другой автор,
Дж. Юй, усматривает попытку идеологов гоминьдана, в том
числе Ху Хань-миня, «идентифицировать себя с
антитрадиционными, прогрессивными элементами» [13, с. 151] в период
движения «4 мая». Освещая подробно позиции обеих сторон в
дискуссии о системе цзин тянь, советские историки М. Кокин и Г. Па-
паян отмечают как положительный результат этой дискуссии
го, что «во всю широту была поставлена сама проблема».
Отмечается также умение сторонников Ху Хань-миня отделить
важные, основные вопросы от деталей [3, с. 49]. В современной
советской историографии роль Ху Хань-миня в этой дискуссии
получила оценку в исследовании А. Г. Крымова, который
проанализировал статьи Ху Хань-миня «Мэн-цзы и социализм» и
«Материалистическое исследование истории китайской
философии» [см. 4].
Классическое китайское образование Ху Хань-минь получил
в родном уезде (судя по его воспоминаниям, в возрасте 11—
12 лет он уже знал 13 канонов, читал исторические и
литературные сочинения [10, с. 374]). В 1903—1906 гг. в Токио он
изучал право, политику и экономику. Учеба в Японии открыла
перед ним возможность ознакомиться с политической культурой
Запада (классической и современной); Ху Хань-минь
признавал, что «ее усвоение — дело нелегкое, поскольку она коренным
образом отличается от китайской» [8, с. 383].
Так как Ху Хань-минь, как справедливо подчеркивает его
биограф М. Кеннеди, был «одним из наиболее ярких
последователей Суня» в революционном движении, то через его работы
можно вникнуть в некоторые вопросы философии и ценностей
революционеров.
На всех этапах своей теоретической деятельности Ху Хань-
минь подчеркивал важное значение идеологии, считал, что
гоминьдан призван покончить со старой идеологией и создать на
ее месте новую. Уже в период существования «Тунмэнхуэя» Ху
Хань-минь активно включился в работу по распространению
революционной идеологии, видя одну из задач революционной
печати в том, чтобы «научить революционеров исследовать
вопросы абстрактно» [14, т. 1, 1906, № 3, с. 4].
Свои представления о развитии Китая Ху Хань-минь строил
на основе определяющей черты идеологии гоминьдана —
национализма — и сам гоминьдан рассматривал как партию,
призванную осуществить революционные идеи. По его мнению, эта
партия была основана на «любви» и «честности». «Революция,
руководимая нашим вождем, — утверждает Ху Хань-минь, —
тем превосходит все революции в других странах, что она
основана на любви и честности, и на этой же основе создано
единство гоминьдана» [16, с. 4J.
В программе революционеров — членов «Тунмэнхуэя» на
первом месте стоял лозунг свержения маньчжурского прави-
230
тсльства. Маньчжурская нация, отмечает Ху Хань-минь, в
отличие от других завоевателей в истории Китая «не только не
была ассимилирована нами, но и насильственно ассимилирует
нас, ханьцев» [14, т. 1, 1906, № 3, с. 7]. Более того,
маньчжурское владычество, по мнению Ху Хань-миня, способствовало
сохранению и упрочению «тысячелетней феодальной и
патриархальной идеологии» [7, с. 2]. Поэтому Ху Хань-минь и его
соратники подчеркивали необходимость пробуждения
национального духа в борьбе за национальное освобождение Китая,
превращения его в независимое и сильное государство, что
рассматривалось ими как предпосылка для поддержания
подлинного мира на Дальнем Востоке и во всем мире. Он
подчеркивал, что «китайская нация — самая миролюбивая нация в
мире», а нарушители международного мира «совершают
преступление против гуманности» [14, т. 1, 1906, № 3, с. 14—16].
Разъясняя в журнале «Минь бао» программу
революционеров, Ху Хань-минь старается убедить читателя, что дух
китайской традиции не противоречит целям революционеров, что в
Китае существует почва для восприятия и осуществления этих
целей. В этой связи он резко критикует тех, кто считает, что в
истории китайской нации нет демократических традиций; он
видит в этом стремление «уничтожить патриотический дух
лучших людей Китая» [14, т. 1, 1906, № 3, с. 10].
Ху Хань-мпнь говорит о необходимости создания «самой
совершенной» политической системы. В споре с
конституционалистами, выступавшими за «просвещенный абсолютизм», он
утверждает, что «монархическая система правления не
подходит для современного мира» [14, т. 1, 1906. № 3, с. 9], что в
политической системе XX в. необходимо устранить даже остатки
угрозы монархии. В Китае прежние революции, по мнению Ху
Хань-миня, заканчивались неблагоприятно именно потому, что
они не могли реорганизовать форму правления. Именно этим
он объясняет факт, что всего за 300 лет после победы минской
династии над монголами ханьская нация вновь пришла в
упадок и попала под иго иноземцев. В годы непосредственно после
Синьхайской революции Ху Хань-минь призывал оградить
республику от тех, кто связан с тысячелетними монархическими
традициями. Он настаивал на территориальном разделении
власти, выступая против централизации, так как, по его
мнению, «на данном этапе силы революции — в провинциях, а яд
деспотизма скоплен в центре» [8, с. 436].
В первое десятилетие XX в. в китайской либеральной и
революционной прессе было опубликовано большое количество
материалов о социализме. Ху Хань-минь, разъясняя со страниц
«Минь бао» принцип национализации земли, находит прецедент
осуществления подобного принципа в древней системе
общинного землепользования цзин тянь и отсюда полагает, что этой
идее нетрудно ужиться в сознании китайца. Отметим, что обра-
231

щенис к прецедентам древности в тот период было характерно
для представителей всех течений мысли в Китае. Ляп Ци-чао,
например, считал, что система цзин тянь имеет общую основу
с современным социализмом и что программа «Тунмэнхуэя»
совпадает с принципами этой системы. На это Ху Хань-минь и
Ван Цзин-вэй в статье «Отповедь противникам принципа па-
родного благоденствия» отвечали: «Система цзин тянь есть
лишь арифметическое равенство в распределении, тогда как
наша социальная программа предполагает рациональное
равенство в распределении» [14, т. 2, 1907, № 12, с. 123]. Для
авторов в данном случае важнее было не отношение к древней
системе землепользования, как таковой, а факт, что Лян Ци-
чао выступал против социальной революции в Китае. И
дальше они обращались к примерам древности прежде всего для
обоснования современных целей, для доказательства
возможности осуществления этих целей.
Под влиянием движения за новую культуру Сунь Ят-сен
основал журнал «Строительство», на страницах которого
идеологи гоминьдана освещали свое отношение к современной
прогрессивной мысли, к марксизму. Статьи Ху Хань-миня в
журнале дают представление о понимании им исторического
материализма, о его попытках (первых в Китае) с помощью этого
метода рассмотреть историю Китая и китайской философии, об
отношении Ху Хань-миня к разным течениям традиционной
китайской мысли, о его стремлении показать связь между
древней и современной мыслью. Хотя в этих статьях не
упоминаются принципы Сунь Ят-сена, в позиции Ху Хань-миня
чувствуется стремление подвести к осознанию правомерности именно
гоминьдановских принципов. Ху Хань-миню, знавшему хорошо
как китайскую классику, так и западную политическую
философию, не так трудно было найти основу для своих
рассуждений и аналогий. Оказавшись вовлеченным в движение за новую
культуру, проложившее более четкую границу между традицией
и современностью, в своем отношении к традиции Ху Хань-
минь никогда не доходил до крайностей. В работе «Привычки
и разрушение», выступая против «консерватизма» и «косности»,
он разоблачает такое положение в Китае, где «в результате
сохранения привычек преклоняются перед древними; в силу
привычки преклоняться перед древними сохраняются привычки;
древние оказываются более надежными, чем современные
люди... люди верят не в рациональные законы, а в древние
обычаи» (6, с. 44]. Для того чтобы завершить процесс
конституционно-демократических преобразований, необходимо разрушить
некоторые «невежественные привычки», связанные с
монархической системой, отмечает Ху Хань-минь. Более того, борьбу
против консерватизма он призывает начать «с изменения
среды» [6, с. 54]. В этом, по его мнению, гарантия успеха
интеллигенции, в то время как в прошлом она «не была в состоянии
232
исходить из социальных проблем: стоило ей лишь поднять
голову, как сразу правящий класс привлекал ее на свою сторону,
таким образом было утрачено многое от первоначального духа
философов» [15, с. 110]. Современную эпоху Ху Хань-минь
сравнивает с эпохой распада системы цзин тянь: все
существующие социальные отношения должны быть расшатаны. При этом
«на идеологические круги возлагаются большие надежды» [5,
с. 150], — подчеркивает Ху Хань-минь.
Одним из положительных моментов в изучении Ху Хань-ми-
нем истории китайской философии является его указание на
тесную связь между идеологией и эпохой, рассмотрение всех
учений и идеалов прошлого как продуктов истории. В работе
«Материалистическое изучение истории китайской философии»,
рассматривая взгляды основных философских школ в Китае на
протяжении двух тысячелетий, он стремится к объективности и
не проявляет особых предпочтений к определенной
философской школе. Симпатии Ху Хань-миня на стороне тех, кто
боролся против «права сильного». В его представлении, Лао-
цзы — революционер, боровшийся за уничтожение классовой
системы; Конфуций — реформатор, выступавший за классовую
систему; Мо Ди — прагматист, боровшийся против сохранения
статус-кво [5, с. 88—89]. Во всех этих школах Ху Хань-минь
находит прогрессивные черты. В прагматизме Мо Ди Ху Хань-
миня очень привлекает, например, открытый им принцип
«взаимной любви и взаимной выгоды», который он связывает
с принципом социальной гармонии, который импонировал
китайским националистам. «Если люди будут любить друг друга
и будут действовать ради взаимной выгоды, то не будет
проблемы классовой борьбы в обществе» [5, с. 90], — заключает Ху
Хань-минь (к этой теории Мо Ди Ху Хань-минь вернется и
позже). Он не ставит в упрек Конфуцию и Мэн-цзы их
чувство умеренности, коль скоро их философия «направлена па
решение социальных проблем своей эпохи... Они разделяют идеал
истребления сильных и поддержки слабых, о запрещении
бунтов и прекращении всякой борьбы» [5, с. 98]. По мнению Ху
Хань-миня, только легисты не считались с интересами слабого
класса; их концепции, однако, отвечали милитаристским
тенденциям той эпохи, поэтому-то они и нашли горячий отклик
[5, с. 104].
Ху Хань-минь все же не избежал идеализации некоторых
сторон конфуцианства. Так, предложенное Мэн-цзы деление
людей на «больших» и «маленьких» Ху Хань-минь
интерпретировал в свете идеи, что народ превыше правителя, и
оценивал ее как «нечто небывалое в истории конфуцианства»
[5, с. 175].
В своих поисках социалистических идей в древнем Китае
Ху Хань-минь приходит к выводу, что идея более общего
порядка — идея свободы и равенства — является непрерывной на

всем протяжении существования китайской идеологии. Эта
идея, однако, не связана, в представлении Ху Хань-миня, с
какой-либо «революционностью» древних мыслителей. Свою
точку зрения он подчеркивает неоднократно. Необходимо быть
достаточно критическим к конфуцианству, чтобы заявить: «Если
бы они жили в сегодняшнем Китае, то они не увидели бы
беспокойства большинства и соответственно не стали бы обращать
внимание и искать пути избавления этого большинства» [5,
с. 156].
В статье «Мэн-цзы и социализм» Ху Хань-минь говорит о
существовании двух разновидностей социалистической
идеологии в древнем Китае — «анархистского социализма» Лао-цзы и
«государственного социализма» конфуцианцев. «Социализм»
конфуцианцев Ху Хань-минь связывает прежде всего с именем
Мэн-цзы, с его конкретными проектами осуществления
контроля над частной собственностью, решения вопроса о питании
населения и т. д., называя эти планы «радикальными» и
подчеркивая, что Мэн-цзы первым обратил внимание на
реализацию принципа народного благоденствия. Ху Хань-минь
выражает симпатии к проповедуемому Мэн-цзы «благонамеренному
вмешательству» государства во все сферы жизни народа [5,
с. 164]. Ху Хань-минь считает, что Мэн-цзы является
представителем «древнего государственного социализма» [5, с. 173], а
идеал Мэн-цзы о распределении по потребностям называет
«чистым социализмом» [5, с. 94]. *
Очень большое место уделяет Ху Хань-минь идеалу Мэн-
цзы — системе цзин тянь. По вопросу о системе цзин тянь в
1919—1920 гг. на страницах журнала «Строительство» («Цзянь-
шэ») разгорелась дискуссия, в которой приняли участие, -с
одной стороны, Ху Ши и Цзи Юн-у, а с другой — Ху Хань-минь,
Ляо Чжун-кай и Чжу Чжи-синь [подробно см. 1; 4; 3; И].
Допуская как вполне «разумное и справедливое»
существование системы цзин тянь в эпоху, когда земли было много, а
людей мало, Ху Хань-минь в то же время признает, что,
поскольку во времена Мэн-цзы она давно уже не существовала
(по его мнению, система распалась в VIII в. до н. э.), то он
не мог иметь конкретных представлений о ее схеме и
превратил ее в свой идеал. Удачно выделяя главный момент в
полемике Ху Хань-миня и Ху Ши, Дж. Левенсон отмечает: «То, что
в теории цзин тянь казалось Ху Ши слабостью, являлось силой
для его оппонентов... Отрицанию Ху буквального,
материального существования цзин тянь было противопоставлено
победоносное утверждение ее идеального характера» [11, с. 18].
Однако именно здесь Ху Хань-минь находит существенное
противоречие у Мэн-цзы: не пытаясь реорганизовать политическую
систему, он мечтает путем возрождения системы цзин тянь
преобразовать экономическую организацию общества, а это
обрекает его идеал на гибель. В этом отношении Ху Хань-минь
?34
отдает преимущество современным социалистам, которые
«пошли дальше Мэн-цзы» [5, с. 177—178] в преобразовании обще-
стьа.
Рассматривая систему цзин тянь в свете суньятсеновского
принципа «уравнение прав на землю», Ху Хань-минь отмечает,
что по идеальной схеме Мэн-цзы не могли возникнуть два
главных порока современного землепользования — наличие
необрабатываемой земли и отсутствие у пахарей земли. Важно
отметить, однако, что Ху Хань-минь никогда не считал возможным
возрождение этой системы в Кигае после распада феодальной
системы.
Ху Хань-минь не избежал и прямых аналогий между
древнекитайской и современной западной мыслью. Так, например, в
статье «Мэн-цзы и социализм», приводя выражение К. Маркса
об отношении между сознанием и бытием, Ху Хань-минь
сравнивает его с мыслью Мэн-цзы о том, что нельзя заставить
голодных людей быть хорошо воспитанными, и даже ставит Мэн-
цзы выше К. Маркса в отношении понимания роли
материального и духовного факторов. Но хотя Ху Хань-минь
констатирует, что марксистам не чуждо понимание роли
духовного фактора, все-таки он считает, что марксисты «иногда
перегибают палку, рассматривая духовное развитие человечества
как полностью зависимое от среды» (5, с. 160].
Анализируя теории древности, Ху Хань-минь излагает одну
из основных своих идей — идею относительности всех теорий:
«Древние методы нельзя применять к современности; учение
современного европейского социализма также не подходит
полностью для Китая» [5, с. 155—156]. С одной стороны, Ху Хань-
минь говорит о себе как о защитнике 400-миллионного
китайского народа, живущего в тяжелых условиях. С другой стороны,
он резко отвергает революционный метод решения социального
вопроса: «Считать, что социализм содержит в себе нарочитый
призыв к бедному народу взбунтоваться,— опасно и неразумно»
[5, с. 156].
Таким образом, анализ идей древности и современности
связан у Ху Хань-миня со стремлением использовать все ценное в
них для осуществления программы гоминьдана и вместе с тем
показать универсальность некоторых идей, рожденных в
древнем Китае. Хотя Ху Хань-минь не связывает этих идей с
конкретными вопросами китайской революции, его взгляд обращен
не в прошлое, а в настоящее китайской действительности.
Новая расстановка политических сил в Китае после смерти
Сунь Ят-сена и особенно после 1927 г. существенным образом
сказалась на дальнейшей судьбе суньятсенизма. В период
нахождения у власти гоминьдана его идеологи обращались к
прошлому для обоснования разных сторон своих позиций, по-
разному толковали они и отношение самого Сунь Ят-сена к
китайской традиции. Как и большинство лидеров гоминьдана, Ху
235

Хань-мннь уделяет основное внимание вопросам национализма
и принципу народного благоденствия.
Одним из существенных компонентов националистической
идеологии Ху Хань-миия выступает оценка учения Сунь Ят-се-
на. В работе «Мир трех народных принципов» Ху Хань-минь
отмечает, что, создавая свое учение, Сунь Ят-сен «обобщил
исторические факты всех революций — как древности, так и
современности, как в Китае, так н за его пределами» [7, с. 7].
Поэтому три принципа Сунь Ят-сена являются «учением для
спасения Китая и всего мира» [7, с. 29].
Элементы китайской традиции прослеживаются в изложении
Ху Хань-минсм всех трех принципов суньятсенизма. В
принципе национализма, возможно в наиболее отрицательном свете,
проявилось использование Ху Хань-минем традиции, хотя и
здесь наблюдается сложное переплетение эмоциональной
пропагандистской стороны — он пытается использовать традицию
для возрождения китайского национального духа, чтобы
направить его в русло антиимпериалистической борьбы. Во всяком
случае, нельзя считать обращение Ху Хань-миня к традиции
чисто тактическим приемом, даже в период после разрыва с
Чан Кай-ши в 1931 г.
Отношение Ху Хань-миня к китайской традиционной
мысли было последовательным на всех этапах развития
его взглядов, только в разные периоды идеологической
жизни гоминьдана на первый план выходили
определенные проблемы. Так, например, в период 1931—1936 гг. на
теоретическую деятельность Ху Хань-миня оказали влияние три
момента: усиление японской агрессии, борьба против
коммунистов и борьба внутри гоминьдана.
Исходя из превосходства идей Сунь Ят-сена над другими
учениями, Ху Хань-минь рассматривает принцип национализма
как «отличающийся от национализма, пришедшего из Европы и
Японии» [9, с. 24]. Национализм Сунь Ят-сена, по его мнению,
(которое он высказывает в статье «Дух трех народных
принципов»), «превосходит любой национализм в мире: это
неузкий национализм, а самый совершенный, без изьяыов
национализм» [7, с. 18]. В отличие от национализма, который в своем
развитии, по мнению Ху Хань-миня, может превратиться в
шовинизм и даже в милитаризм, китайский национализм «должен
основываться на пухе добродетельного правления (ван дао) и
бороться за равноправие всех наций в мире» [7, с. 54]. Ху Хань-
минь объясняет пороки современного общества отступлением
от духа ван дао и индивидуализмом. «История показала, —
говорит Ху Хань-минь, — что развитие, в центре которого
находится индивидуализм, в области экономики ведет к
капитализму, в области политики — к шовинизму, в международной
жизни — к империализму. Все это является выражением принципа
управления силой и страхом (ба дао), а не принципа доброде-
236
тельного правления... Все это входит в противоречие с
принципом национализма» [7, с. 57].
С духом ван дао Ху Хань-минь связывает также идею
исключительности и превосходства китайской нации над
другими нациями мира, отдавая дань культу конфуцианской
цивилизации и былому величию Китая. Говоря о том, что в
прошлом другие нации, принявшие китайскую культуру, образовали
с Китаем единое целое, Ху Хань-минь подчеркивает, что
«поражение в борьбе культур даже более жестоко, чем в борьбе
военной силой» [6, с. 45], и что в конце концов «именно
культурная общность скрыла национальные споры», что это
«недостижимо другими нациями» [6, с. 58]. В своей национальной
борьбе в прошлом китайская нация неуклонно придерживалась
принципов универсализму (тяньсячжуи) или великого единения
(датун). По его мнению, знаменитые слова из раздела «Ли
юнь» «Книги церемоний»: «Когда шли по Великому пути,
Поднебесная принадлежала всем» — воплощают «глубину и
широту политической мысли китайской нации, а также ее дух
терпимости и уступчивости» [6, с. 58].
Рассуждая о том, что чужеземным нациям никогда не
удавалось уничтожить китайскую нацию и они даже
ассимилировались ею (на этот момент Ху Хань-мннь неоднократно
обращал внимание), он, подобно Сунь Ят-сену, объясняет это, во-
первых, «превосходством китайской материальной культуры» и
«добрым отношением», с помощью которого китайская нация
привлекала на свою сторону враждебно настроенные нации, и,
во-вторых, «глубоко лежащими устоями китайской нации» [6,
с. 60]. В этой связи интересно отмстить, что в своей оценке тай-
пинов Ху Хань-минь выделял как одну из причин неуспеха Хун
Сю-цюаня тот факт, что он принял христианство и «отрицал
исконно китайскую культуру» [9, с. 5], что не отвечало
«национальному духу». Единство нации, по мнению Ху Хань-миня,
заключается в духе ван дао; осуществление принципа
национализма — тоже в духе ван дао [7, с. 60].
Характеризуя отношения китайцев к внешнему миру как
истинно «справедливые», Ху Хань-минь в статье «О
космополитизме можно говорить только в связи с национализмом» с
сожалением отмечает, что теперь «в обращении с китайцами
иностранцы никогда не думают о справедливости и
гуманности» [7, с. 67], несмотря на то что Китай «придерживается
принципа права и справедливости и борется за подлинный мир
в мире, следуя заветам Сунь Ят-сена о принадлежности
Поднебесной всем» [7, с. 74]. Правильно подчеркивая, что только с
улучшением международных позиций Китая и построением
сильного государства другие будут считаться с его мнением,
Ху Хань-минь в то же время не отказывается от стремлений
убедить иностранцев в выгодности справедливого
сотрудничества с Китаем. Так, выступая в начале 1931 г. за ликвидацию
237

неравноправных договоров и консульской юрисдикции, Ху Хань-
минь обвиняет державы в «неискренности» в отношении
требований Китая, что, по его мнению, «входит в противоречие с их
обещаниями и разговорами о доброй воле в международных
отношениях» [17, 1931, январь 17, с. 251].
Необходима взаимопомощь, призывает Ху Хань-минь. «Для
достижения расовой свободы и благоденствия необходимо
утвердить прочные основания взаимной выгоды. Мы должны
осуществить то, о чем говорил Мо Ди» (17, с. 252], — настаивает
Ху Хань-минь. Всеобещающая взаимопомощь Ху Хань-миня
означает «всеобщую любовь, справедливость, братство, дух ван
дао... Те расы, которые уже поднялись до позиции
преимущества, должны в духе подлинного альтруизма смотреть на
другие страны как на свои собственные... Они должны взять на
себя ответственность помочь другим расам в достижении ими
такой же расовой свободы и благоденствия». Ху Хань-минь
заключает, что «все дальновидные дружеские державы, которые
всегда претендуют быть сторонниками гуманной политики,
должны симпатизировать китайцам и оказывать им помощь
любыми способами» [17, с. 252].
Вскоре, однако, Ху Хань-мишо пришлось убедиться в
бесполезности мысли древних о том, что «варваров не надо
изгонять, надо побеждать их теориями». После начала японской
агрессии в Маньчжурии он занял более твердую позицию в
отношении Японии. Ху Хань-минь прекрасно понимал, что в
современной обстановке на «великие природные способности»,
которые в древности выручали китайцев в их
взаимоотношениях с завоевателями, уже нельзя рассчитывать. «В наше
время, — говорит Ху Хань-минь в статье „Принцип национализма
и движение за национальное возрождение44, — культура других
наций, безусловно, опережает нашу, даже превосходит ее.
Искать расположение иноземцев или уничтожать их теперь
невозможно. Единственным фактором современного движения за
национальное возрождение становится национальный дух
сопротивления агрессии» [9, с. 60].
После 1931 г. Ху Хань-минь искал подходящую форму,
чтобы совместить идею паназиатизма, к которой гоминьдановские
идеологи обращались нередко, с идеей борьбы против
японского империализма, после того как эта борьба вышла на первый
план.
Ху Хань-минь правильно подчеркивал, что паназиатизм
Сунь Ят-сена «существенно отличается от паназиатизма
японцев» [17, 29.XI1.1934, с. 184], и прежде всего своей
антиимпериалистической направленностью. Характерно, что среди основных
принципов китайского паназиатизма Ху Хань-минь отмечает его
характер «восточного учения, основанного на принципе ван
дао» [17, 29.XII.1934, с. 184]. Отметим, что в своей пропаганде
в этот период японские империалисты тоже говорили о духе
238
ван дао: они утверждали, что Маньчжоу-го управляется именно
на основе этого принципа.
Важное место в национализме Ху Хань-миня занимает идея
о мессианской роли Китая и суньятсенизма в мировой
революции, в построении общества «великого единения». В работе
«Дух трех народных принципов» он пишет, что «после
освобождения китайской нации необходимо освободить все угнетенные
нации мира, бороться за их одинаковый рост и процветание,
стремиться к осуществлению идеала великого единения мира»
[7, с. 18]. Миссию гоминьдана Ху Хань-минь представлял как
движение вширь, «от национальной революции к мировой и
социальной революции» [9, с. 4]. Солидаризируясь с
высказыванием Сунь Ят-сена относительно долга китайской нации перед
человечеством, Ху Хань-минь заключает, что конечной задачей
движения за национальное возрождение Китая является
«возведение крепости национализма, объединение мира и
уничтожение любого негуманного империализма» [7, с. 62]. Говоря о
конечной цели «грех народных принципов», Ху Хань-минь
сравнивает ее с целью анархизма и находит, что они полностью
совпадают. Только у анархизма есть большая слабость —
«отсутствие методов осуществления великого единения», поэтому
три принципа Сунь Ят-сена «шире анархизма» [7, с. 11],
подчеркивает Ху Хань-минь.
Особый интерес проявляет Ху Хань-минь к вопросам
демократизма в истории Китая и в западном мире, развивая на этом
фоне свои идеи о законодательстве в духе трех принципов Сунь
Ят-сена. Ху Хань-минь утверждает, что суньятсеновский
принцип народовластия отличается и явно превосходит как
традиционные китайские институты, так и буржуазную демократию
Европы и Америки.
Рассматривая традиционные китайские институты, Ху Хань-
минь критикует как конфуцианство, так и легизм. Объединение
Китая при Цинь Ши-хуане он называет «великой революцией,
изменившей места этикета и закона» [7, с. 90]. Причину
неуспеха обеих школ Ху Хань-минь видит в том, что они «ставили во
главу угла деспотическую форму правления, воспринимали по
традиции систему предшествовавшей эпохи» [7, с. 91].
Деспотизм и традиционность, по мнению Ху Хань-миня, являлись
главными особенностями юридической системы древнего Китая;
теперь Китай с помощью суньятсенизма разрушает эту
тысячелетнюю традицию.
Сравнение Ху Хань-минем юридически систем древнего и
современного Китая исходит из принципа национализма: в
отличие от ли и фа древнего Китая, которые строились на основе
родовой системы, современное законодательство должно
строиться на основе национальных интересов, должно
защищать интересы народа, учитывать национальные экономические
отношения. «Управление на основе законов в духе трех народ-
239

ных принципов должно отличаться не только от прежнего
управления посредством людей, но и от управления легистов...
Управление на основе законов в духе трех народных принципов
шире по охвату и богаче по содержанию» [7, с. 9], — считает
Ху Хань-минь. Поэтому «три народных принципа» «должны
открыть путь новой тенденции в области законодательства»
[7, с. 93].
Говоря о принципе народовластия в интерпретации гоминь-
дановских идеологов, всегда необходимо подчеркивать, что от
истинно демократических принципов осталась одна фраза.
В этом можно убедиться на примере развития местного
самоуправления. В 30-с годы «происходит синтез идеологии
милитаризма и идеологии гоминьдана» [2, с. 340]. Делая упор на
администраторские, полицейские функции гоминьдана и все
дальше отходя от целей Сунь Ят-сена в области демократии,
лидеры гоминьдана стремились использовать
военно-бюрократические стороны традиционных институтов — усиление
местного контроля путем системы баоцзя, введение контрольной
власти. Именно в связи с обоснованием программы
политической опеки, создания «твердой власти», Ху Хань-минь
апеллирует к совершенствованию системы местного самоуправления.
«С древнейших времен, — говорит он, — поистине дальновидные
политики и политические теоретики в своих теориях и
мероприятиях всегда заботились об усовершенствовании внутренней
политики... Китайское государство смогло продержаться так
долго именно благодаря сильному местному самоуправлению»
[7, с. 137—138]. Ху Хань-минь призывает не смешивать «места»
и «провинции»: провинции принадлежат центру, политика
провинций не является автономной, самоуправление существует
лишь на местах, оно не означает независимости [см. 6].
Проявление такого рода «независимости» Ху Хань-минь относит к
традиции существовавших десятилетиями сепаратистских идей
милитаристов и существовавших тысячелетиями феодальных
идей. Надежды на осуществление линии гоминьдана Ху Хань-
минь возлагал на систему контрольной власти, основное
содержание которой можно использовать, по его мнению, прежде
всего для устранения «зловредных чиновников». В создании
Контрольной палаты Ху Хань-минь видит «начало новой
политической жизни для Китая». Выражая общие симпатии лидеров
гоминьдана к системе круговой поруки — баоцзя, Ху Хань-минь
говорит: «Если мы хотим с корня уничтожить зло бандитов, то
единственный эффективный и прочный метод — это
повсеместное введение системы баоцзя» [7, с. 180] (к «бандитам» он
относил прежде всего китайских коммунистов).
В начале 30-х годов центром теоретических споров в
гоминьдане стало отношение к философскому наследию Сунь Ят-сена.
В своем журнале «Три народных принципа» («Сань минь
чжуи»), основанном в 1933 г., Ху Хань-минь пытался разъяс-
240
нить «истинное содержание» идей Сунь Ят-сена, претендуя на
знание этого учения лучше, чем другие лидеры гоминьдана. На
основе «защиты принципов Сунь Ят-сена» Ху Хань-минь
руководил и поощрял антнчанкайшистское движение.
Ху Хань-минь выступает прежде всего против идей Дай Цзи-
гао, изложенных в работе «Философские основы суньятсениз-
ма». Отказываясь вообще от подведения под суньятсенизм
какой-либо философской базы, в работе «Идеальное и
материальное в трех народных принципах» он подчеркивает: «Такую
теорию, которая скрывается за философскими взглядами
прошлого, нельзя считать революционной, жизнеспособной теорией.
Революционная теория должна быть специфической, должна
быть нетрадиционной: она не должна скрываться за
установившимися философскими религиозными и социальными
взглядами, не должна искать необходимые ей факторы среди старых,
негодных уже идей, переделывая их и превращая их в
единственную свою опору» [7, с. 200]. Ху Хань-минь категорически
возражает против сравнения Сунь Ят-сена с Конфуцием,
Буддой или К. Марксом. «Ставить на одну доску Сунь Ят-сена и
К. Маркса, вводить Сунь Ят-сена и Конфуция, Будду или
другого философа в один храм является серьезной ошибкой.
В этой ошибке находит выражение непонимание превосходства
идеологической системы Сунь Ят-сена, рассмотрение его как
обыкновенного ученого или политика» [7, с. 203], — утверждает
Ху Хань-минь. Подобные сравнения, по его мнению, мешают
«уловить суть революционной теории трех народных
принципов» [7, с. 204]. Ху Хань-минь разоблачает утверждение Дай
Цзи-тао о том, что Сунь Ят-сен является воскресителем
древнекитайских добродетелей и культуры: «Если бы требования
Сунь Ят-сена, его идеи заключались лишь в наследии Яо и
Шуня... и были направлены на воскресение исчезнувших
китайских добродетелей и культуры, то в таком случае Сунь Ят-сен
не был бы революционером и политиком; содержание его
теории не было бы столь глубоким и всеобъемлющим, он был бы
не больше чем обыкновенный морализатор или ученый» [7,
с. 206]. Если Ху Хань-минь обвиняет сторонников
марксистского толкования суньятсенизма в стремлении извлечь «выгоду»
для себя, для своих теорий, то сторонников конфуцианства он
обвиняет в стремлении «одурманить» народ. Именно в этом
свете надо рассматривать и его отношение к развернутому
Чан Кай-ши «движению за новую жизнь» Он заявлял, что
невозможно говорить о «новой» жизни в период, когда для
народа вообще нет «жизни», и что развертывание такого рода
движения «смехотворно» [17, 18.VII1.1934, с. 456]. Теоретические
выступления Ху Хань-миня и его сторонников на страницах
журнала «Три народных принципа» отражали борьбу внутри
гоминьдана.
В последний период своей жизни Ху Хань-минь снова обра-
16 Зак. 262 241

тился к взглядам Сунь Ят-сена на историю. Рассматривая
борьбу за существование как главный фактор исторического
развития, Ху Хань-минь предлагает интересную теорию
происхождения капиталистического строя. Он утверждает, что
«диаметрально противоположные лагери бедных и богатых
формировались на основе стремлений человечества» [7, с. 220].
Именно тот факт, что люди, боровшиеся за свое
существование, в своих требованиях превысили «необходимость» и
перешагнули к «чрезмерности», объясняет, согласно Ху Хань-
миню, возникновение капиталистического порядка, который он
называет «естественной тенденцией человеческой природы» [7,
с. 220]. А осознание того, что «эта тенденция входит в
противоречие с принципом справедливости», явилось причиной
зарождения всех социалистических идей, заключает Ху Хань-минь
[7, с. 220]. В этой связи Ху Хань-минь с симпатией отзывается
о призывах древнекитайских философов (особенно Мо Ди) к
сохранению справедливости и ограничению стремлений.
«Учение Мо Ди, — говорит Ху Хань-минь, — является учением
эпохи, в которой уже утвердилась частнособственническая
система, поэтому в ней уделяется большое внимание переходу от
пассивного ограничения к активному строительству» [7, с. 222].
В своих взглядах о преодолении отсталости Китая Ху Хань-
минь, подобно Сунь Ят-сену, отводит важное место духовному
фактору, стремясь придать ему современное звучание. Ссылаясь
на «Программу строительства страны» и лекции Сунь Ят-сена
о «трех народных принципах», Ху Хань-минь подчеркивает, что
создатель гоминьдана уделял духовному строительству на
основе идеи «познать трудно, действовать легко» такое же важное
место, как, скажем, началу народовластия и материальному
строительству. Здесь Ху Хань-минь соглашается с Сунь Ят-се-
ном, что возрождение исконных национальных добродетелей так
же важно для революции, как и уравнение прав на землю и
ограничение капитала [7, с. 202].
«Дух строительства», от которого, по мнению Ху Хань-ми-
ня, зависит процветание или упадок нации, должен объединить
силы народа всей страны и правительства • [7, с. 186], только
тогда возможно построить общество великого единения, достичь
конечной цели китайской революции.
1 Васильев Л. С. Проблема «цзин тянь».— Китай. Япония. История
и филология. К семидесятилетию Николая Иосифовича Конрада. М., 1961.
2 3 а н е г и н а Н. Б. Милитаризм и гоминьдан в 30-х годах.— Общество
и государство в Китае. М., 1975.
8 Кокин М. и Па паян Г. «Цзин-тядь». Аграрный строй древнего
Китая. Л„ 1930.
4 К р ы м о в А. Г. Дискуссия о докапиталистических отношениях в
Китае в 20—30-х годах.— Проблемы докапиталистических обществ в странах
Востока. М., 1971.
242
5Ху Хань-минь. Вэйу ши гуань юй луньяи чжи яныию (Изучение
исторического материализма и этики). Шанхай, 1925.
6Ху Хань-минь. Сигуакь юй дано (Привычки и разрушение).—
Гсюй вэньеюань (Избранные статьи китайской прессы). Шанхай, 1932.
7 Ху Хань-минь сюаньцзи (Избранные произведения Ху Хань-миня). Тай-
бзй, 1959.
вХу Хань-минь. Цзычжуань (Автобиография). — Гзмин вэньсянь
(Документы революции). Т. 3. Тайчжун, 1953.
9 Ху Хань-минь яньлунь цзи (Сборник репей и статей Ху Хань-миня).
Шанхай, [б. г.].
10 Kennedy M. Ни Han-min: his Career and Thought.—Revolutionary
Leaders of Modern China. N. Y., 1971.
11 Levenson J. Confucian China and its Modern Fate. Vol. 3. Berke-
jpy —— Los Ancclcs 1965
12 Tan C. ChinesePolitical Thought in the Twentieth Century. N. Y., 1971.
13 Y и G. T. Party Politics in Republican China. The Kuomlntang. 1912—
1924. Berkeley — Los Angeles, 1966.
14 «Минь-бао». Т. 1—4, 195,7.
15 «Миньго жибао», 12.IV.1929.
19 «Чжунъян бань-юэ-кань». Т. 2, 1928, № 1.
17 «The China Weekly Review».
\

Г. Д. С уха рчук
ЦЮЙ ЦЮ-БО ОБ ОСОБЕННОСТЯХ РАЗВИТИЯ
КАПИТАЛИЗМА В КИТАЕ
В Советском Союзе и за рубежом Цюй Цю-бо довольно
широко известен как видный публицист, много писавший по
вопросам литературы и культуры. У нас имеются глубокие
исследования его литературно-публицистического творчества и
переводы отдельных произведений (см. 4]. Вместе с тем очень
мало известно о работах этого замечательного китайского
писателя-революционера, посвященных социально-экономическим
проблемам. Между тем еще в 1923 г. в первом номере
журнала китайских коммунистов «Цяньфэн» («Фронт») были
опубликованы три статьи, принадлежащие перу Цюй Цю-бо. Одна
из них, «Парламентская система и милитаристы в современном
Китае», подписана подлинным именем автора, две другие —
«Развитие китайской буржуазии» и «Различные формы
империалистической агрессии в Китае» — вышли в свет под его
псевдонимом Цюй Вэй-то. Эти три статьи составляют ровно
половину объема номера, причем есть основания полагать, что и
редакционная статья, открывавшая первый номер журнала и
носившая программный характер, также в значительной мере,
если не целиком, была написана Цюй Цю-бо. По этой причине
характеристику социально-экономической публицистики Цюй
Цю-бо целесообразно начать с редакционной статьи. Ее
введение фактически начинается с пересказа положения работы
В. И. Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма»,
с которой Цюй Цю-бо, очевидно, познакомился во время
поездки в Советскую Россию в качестве корреспондента пекинской
газеты «Чэньбао».
«Мы знаем, — говорилось в редакционной статье, — что в
настоящее время всемирный капитализм достиг пика в споем
развитии, после которого должен последовать спад. Мы знаем,
что капитализм в своем развитии уже принял свою наивысшую
форму — империализм и, следовательно, должен прийти к
самоубийству и краху. Нам также известно, что, чем больше
нависает над ним неминуемая гибель — самоубийство и крах, тем
более он становится жадным и свирепым в угнетении и ограб-
244
лении колоний и полуколоний, которые он готов принести
вместо себя в жертву, тем более жестокими и зверскими
становятся его методы... Мы знаем, что, если не покончить с
господством иностранных сил, которые, используя предательство
милитаристов, держат в своих руках таможенный контроль над
перевозками, китайская нация (гоминъ.—Г. С.) никогда не
сможет осуществить реформы по самоусилению. Мы знаем
также, что, кроме широкого и решительного национального
движения (гоминъ юньдун.—Г. С), нет иного способа
покончить с гнетом милитаристов и иностранных сил. Мы знаем, что
все китайцы, любящие родину, будь то рабочие, крестьяне,
студенты и учащиеся, за исключением предателей родины, уже
поднялись либо поднимутся и Присоединятся к национальному
движению, потому что они не могут терпеть гнета со стороны
внутренних и внешних сил. Нам известно, что иностранные
капиталисты, используя таможенные сборы и финансы,
постараются прибрать к рукам сырьевые ресурсы, (как, например,
сейчас они захватили экспорт хлопка) и сделают все
возможное, чтобы китайская промышленность и торговля не могли
свободно развиваться. А это неизбежно приведет к тому, что
здоровые силы из среды торговцев, промышленников и ученых
(интеллигенция. — Г. С), осознав положение, поднимутся и
примут участие в подлинно национальном движении. Мы
считаем, что в национальном движении заключается спасение
китайского государства, спасение для угнетенного китайского
народа с его тяжкой судьбой. Мы не смеем сказать, что мы
являемся вождями этого национального движения. Мы только
хотели бы быть его авангардом» [5, с. 1}.
Нетрудно понять программно-декларативный характер
этого документа, который можно, пожалуй, назвать своеобразным
манифестом единого фронта всех антиимпериалистических и
антимилитаристских сил, борющихся за национальное
освобождение Китая. Вместе с тем документ дает довольно ясное
представление об экономическом положении Китая в первые годы
новейшего периода всемирной истории. Эта характеристика во
многом непосредственно перекликается с той, которую дает
Цюй Цю-бо в упомянутых выше статьях, при
рассмотрении.особенностей развития капитализма в Китае.
Прежде всего для Цюй Цю-бо не было двух мнений
относительно того, что развитие капитализма в Китае началось
после вторжения в страну европейских держав. «.„Развитие
буржуазии" или, говоря иначе, „развитие капитализма" в Китае
в своем подлинном значении началось с того момента, когда
китайское патриархальное общество столкнулось с политическим
и экономическим проникновением в страну империализма,
вызвавшего его развал (курсив наш. — Г. С.)*1.
Как известно, в начале 50-х годов в научных кругах КНР
довольно широкое распространение получил взгляд о спонтан-
245

ном возникновении капиталистических отношений в Китае
задолго до вторжения иностранных держав. Много писалось о
«ростках капитализма» в XVIII столетии и даже в более
раннее время, причем приводился солидный фактический материал.
Для исследователей, отстаивавших такую точку зрения,
вторжение европейских капиталистических держав, по-видимому,
только ухудшило «нормально-прогрессивное» развитие
отечественного капитализма. Вслед за китайскими исследователями
попытки увидеть самостоятельное развитие капиталистических
отношений на китайской почве предпринимались и советскими
исследователями2. На наш взгляд, методологическая
несостоятельность этих попыток заключается в отождествлении
отдельных признаков, элементов, предпосылок с уже
складывающимся или даже сложившимся способом производства. В этой
связи можно вполне допустить, что даже возникший на каком-то
географически ограниченном пространстве отсталой страны
новый тип производственных отношений не обязательно должен
окончательно укрепиться. Он может быть снова поглощен
существующими, однако не утратившими своей жизнеспособности
формами. Иначе говоря, вовсе не обязательно, что новое и
прогрессивное, «слабое, как все вновь народившееся», должно
окрепнуть и непременно стать сильным.
С этой точки зрения даже такие «образования», как
Шанхай, долго выглядели на теле Китая чужеродными
вкраплениями, не пережившими еще «реакцию отторжения» от
материнской ткани огромной континентальной периферии. При этом
следует иметь в виду, что приморская полоса по своему
экономическому развитию долго отличалась от глубинных районов.
Однако, вторгаясь в отсталые в социально-экономическом
отношении страны и развивая колониальную эксплуатацию,
империалисты не могут не переносить туда элементы,
свойственные их общественной системе. И тем самым они сеют семена
окончательного крушения мировой капиталистической системы.
В то же время империализм, как отмечает Цюй Цю-бо, не
может допустить развития китайского капитализма в полном
объеме, деформирует и уродует его.
Набрасывая крупными мазками картину экономического
положения Китая, Цюй Цю-бо показывает, как вся эта
огромная феодальная империя под воздействием
империалистического вторжения «стронулась с места». Захваты
империалистическими державами китайской территории, ограбление богатств
страны, финансовые спекуляции и устройство фабрик в
широком масштабе «ведут к развалу китайского сельского
хозяйства», этой основы патриархальной экономики, «безземельные и
обнищавшие крестьяне бродят по стране и превращаются в
солдат и бандитов». Таким образом происходит классовое
расслоение крестьянства, в результате чего возникает праздная
пролетаризированная «резервная армия». Говоря о «располза-
246
\
I
1 нии» по стране «вытолкнутых» из деревни пауперов, Цюй Цю-
| бо употребляет довольно характерное выражение ши со — «те-
j ряют место», где, очевидно, они жили веками. Армия бродяг и
' пауперов успешно пополняется и за счет уже выделившихся из
орбиты домашней крестьянской промышленности
разоряющихся кустарей.
Наводнение страны иностранными товарами резко ускоряет
формирование отечественного «торгового капитала». Последний
в своей большей части берет на себя весьма выгодные
компрадорские функции. Но частично он же постепенно организует и
производство, благодаря его деятельности возникает
«домашняя промышленность» («domestic industry»). Владельцы
магазинов раздают по домам, например, пряжу для производства с
помощью женского труда чулочно-носочных товаров и других
изделий, организуют «ремесленные мастерские»
(«manufacture») под своим руководством. Как видим, складывание
мануфактурной стадии капиталистического производства в Китае
связано, по мнению Цюй Цю-бо, не с ремесленными гильдиями-
цехами средневековья и их «естественным развитием», а с их
распадом и возникновением мануфактур на другой основе.
Параллельно с указанным процессом происходит и другой,
специфический для Китая. Еще во второй половине XIX в.,
вскоре после крестьянской войны тай пинов и даже в ходе ее,
крупнейшие китайские сановники, в частности Цзэн Го-фаньн
Ли Хун-чжан, создают ряд казенных предприятий, связанных
I главным образом с военным производством. Строительство ар-
I сеналов, закладка горнодобывающих и металлургических
предприятий, суконной фабрики в Ланьчжоу для производства
амуниции, создание парового речного и военно-морского флота —
все эти мероприятия должны были создать материальную базу
, для организации новых воинских формирований (ляньцзюнь),
| вооруженных и обученных по европейскому образцу.
Разумеется, все это делалось на казенной основе и за
казенный счет. С укреплением позиций иностранного капитала в
Китае западные державы начинают вкладывать капиталы в
строительство государственных и полугосударственных
объектов, надеясь с течением времени прибрать их к своим рукам.
Однако решающая роль па данном этапе остается за китай-
|ским государством. Иностранные монополии всячески
навязывают китайской казне «займы развития», «займы стабилизации
и упорядочения валюты» и т. и. В результате создается такое
положение, когда под давлением иностранцев цннский двор иа-
I читает активно препятствовать частной инициативе китайского
капитала (например, в строительстве железных дорог Ухань —
Гуанчжоу или Ухань — пров. Сычуань) и стремится к
созданию государственного сектора экономики, своеобразного
«государственного капитализма». Тайна столь «прогрессивной»
тенденции весьма проста: под освоение казенных проектов цинское
247

правительство получало солидные займы от иностранных
банков или просто продавало право их реализации. Так
формировался «специфически китайский» «бюрократический капитал»»
который, по выражению Цюй Цю-бо, являлся силой,
принадлежавшей «иностранной буржуазии» [5, с. 24]3.
Цюй Цю-бо подчеркивает, что бюрократический капитал —
это альтернатива отечественному частнокапиталистическому
предпринимательству, усиленно насаждаемая и используемая
иностранным империализмом в целях преграждения
последнему путей его развития. Если, пользуясь трактовкой Цюй Цю-
бо, дать бюрократическому капиталу политическое определение,
то оно будет примерно следующим: бюрократический капитал—
это продукт союза иностранного империализма и реакционного
полуфеодального китайского государства. Этот союз
складывался как орудие колониального закабаления Китая в
последние годы господства маньчжурской династии Цнн и приобрел
законченные черты в условиях милитаристской системы,
сложившейся после Синьхайской революции.
Тем не менее, пусть в необычных, порой парадоксальных
для отсталой страны формах, отечественный капитализм в
Китае пробивает себе дорогу. Возможности весьма прибыльной
традиционной торговой эксплуатации суживаются, и,
«поскольку машины уже ввезены» в Китай, у китайского капитала
возникают «естественные потребности своего развития и
необходимость конкурировать с иностранным капиталом» [5, с. 25].
Однако последний, уже в большой мере монополизированный, i
весьма силен. И в среде китайского капитала неизбежно
возникает тенденция к ускоренной концентрации вплоть до
непосредственного перехода в стадию производственных комплексов
типа синдикатов, подобно тому как углекислота из твердого !
состояния непосредственно переходит в газообразное, минуя
жидкую стадию состояния вещества. В качестве типичного
примера такого синдиката (и здесь не обошлось без английского
термина «sindicat») Цюй Цю-бо указывает на ассоциацию
китайских текстильных предприятий «Хуашан шачан лянхэхуэй»
в Шанхае. Ибо только такие мощные объединения и могли в
какой-то мере соперничать с иностранными компаниями.
Последние, как известно, пользовались в Китае в своей
деятельности весьма внушительной, активной и оперативной поддерж- '
кой правительств своих с гран. Эта поддержка,
демонстрирующая непосредственную связь иностранных империалистических
правительств с капиталом их стран, конечно, была хорошо
известна китайской общественности. Это, с одной стороны, спо- '
собствовало усвоению широкими слоями в Китае марксистского
вывода о том, что государство в капиталистических странах
Европы, Америки и Японии является государством
капиталистов. С другой стороны, показывало антинациональную
сущность государственной машины полуколониального, полуфео-
248
дальнего Китая. Китайское государство не только не
поддерживало своих «предпринимателей-патриотов», но, наоборот,
блокировалось с империализмом, за счет подачек которого в
виде займов отчасти и существовало. До известной степени
функцию поддержки отечественного предпринимательства в
Китае взяли на себя довольно широкие слои общественности.
Наглядной демонстрацией такой национальной поддержки
отечественного предпринимательства может служить, на наш
взгляд, история создания капитала для строительства железной
дороги Ухань — пров. Сычуань. В то же время облигации и
квитанции в счет железнодорожного обложения,
осуществлявшегося провинциальными властями и совещательными
комитетами провинций, в известной мере и в определенных условиях
выступали как железнодорожные акции. А значит, уже на
ранней стадии капиталистического промышленного строительства
в Китае оно выступало в форме акционерных предприятий,
появлялся акционерный капитал, который в «нормальных»
капиталистических странах возник лишь после долгих десятилетий
развития и служил свидетельством возрастания концентрации
капитала, обусловливающей переход к его империалистической
стадии. Таким образом, поддержка отечественного
промышленного капитала выступала как форма национальной борьбы,
объединяющая на антиимпериалистической платформе весьма
широкие слон городского населения.
Выделяя при анализе китайской буржуазии две крупные
группировки, представляющие интересы бюрократического и
соответственно национального капитала, Цюй Цю-бо давал
понять, что национальный капитал противостоял не только
империализму, но и полуфеодальному государству, которое было не
способно защищать его интересы, интересы отечественной
буржуазии.
Продолжая свой анализ социальной структуры имущих:
классов Китая, Цюй Цю-бо указывает на то, чго империализм
кроме бюрократического капитала «может вскармливать класс
китайских торговцев, специализирующихся на сбыте
иностранных товаров или посреднической скупке сырья». Наряду с
социальным симбиозом империализм и паразитический торгово-
компрадорский капитал, возникает, вероятно, менее богатый,,
но многочисленный купеческий слой в Китае, который занят
торговлей продуктами кустарно-ремесленного производства.
Последние находят сбыт в основном на периферийных рынках.
Более того, на таких рынках относительно дорогие заморские
товары фабричного производства имеют затрудненный сбыт как
по экономическим, так и но национально-этническим мотивам.
В известном смысле этот купеческий класс, как его называет
Цюй Цю-бо, противостоит иностранным капиталистам на
китайском рынке.
Довольно успешно выдерживают это противостояние китай-
249

скне купцы-эмигранты. Эмигрантская буржуазия тесно связана
с рынками Китая и, пройдя стадию «первоначального
капиталистического накопления», способна по размерам своих
прибылей «далеко превзойти внутренних купцов». Очевидно,
эмигрантская буржуазия, предполагает Цюй Цю-бо, вскоре будет в
состоянии конкурировать с иностранцами по части
капиталовложений в Китае.
Пресекая в зародыше конкуренцию китайской буржуазии,
иностранный финансовый капитал, действуя рука об руку со
своими империалистическими правительствами, идет на
политическое закабаление Китая. «И вложения в рудники и в
железные дороги — все носит на себе привкус политического
расчета заставить развитие китайского капитализма служить
империализму» [5, с. 27]. Так, банк Хуэйфэн (Гонконг-Шанхайский
банк), замечает Цюй Цю-бо, уже держит в своих руках
денежное обращение в Китае, а новый банковский консорциум имеет
в виду вообще монополизировать и финансы, и средства
сообщения и связи в масштабе всей страны. И хотя отечественные
банки в известной мере расширяют свою деловую активность,
поддерживают финансирование промышленною развития, они,
однако, предпочитают заниматься политическими спекуляциями
(например, субсидируют милитаристов и т. п.). «Этот
капитал, — отмечает Цюй Цю-бо, — чувствуя соперничество с
иностранцами, превращает политику в бизнес» [5, с. 31]. - •
Но такое соперничество происходит в довольно
ограниченных рамках ввиду иностранного контроля над таможнями и
соляными доходами казны и т. д. Ограниченность возможностей
китайского банковского капитала предопределяется еще и тем,
что он действует в основном в «освоенных империализмом»
приморских провинциях и по берегам р. Янцзы. Во внутренних
же районах страны не только удерживаются, но и продолжают
развиваться старые формы кредита (в виде ссудных и
меняльных контор) с их ростовщическими феодальными
особенностями, что является еще одним свидетельством патриархального
застоя периферийной экономики Китая.
И тем не менее, несмотря на мощные тормоза, давящие и
«снизу» — со стороны традиционно-патриархальной экономики,
и «сверху» — со стороны империалистически-бюрократического
блока, «новые буржуазные формы ремесленно-кустарного
производства, промышленности, торговли и кредита день ото дня
развиваются»,— подводит итог Цюй Цю-бо. И тут же ставит
вопрос: может ли молодая китайская буржуазия противостоять
империализму? И отвечает: не может! Действительно, если
вспомним, что английский промышленный капитал сначала, не
встречая конкуренции, развился на собственной основе и лишь
затем пустился на освоение всемирных рынков, если капитал
восточноевропейских стран и Японии в период своего
становления благодаря мощи этих государств и широко применяемым
250
протекционистским мерам сумел выдержать давление со
стороны передовых капиталистических государств и стать
самостоятельной силой, то ничего подобного у китайской буржуазии,
судя по всему, не было4. Дело в том, что в своем развитии
китайская буржуазия лишена простора для свободной
деятельности, для выхода на арену промышленно-коммерческой
активности как равноправный партнер в системе международного
разделения труда. Она несамостоятельна, и в этом следует
видеть отражение деятельности проникшего в Китай иностранного
капитала. Следует также учесть, что и внешнеторговый путь
накоплений для китайского капитала также закрыт:
правительство отдало таможни в руки иностранцев в качестве залога под
иностранные займы; машины и другие современные средства
производства монополизированы крупными капиталистическими
странами; внутрифинансовые рычаги также находятся в чужих
руках и т. д.
Таким образом, знакомясь с работами Цюй Цю-бо, мы
встречаемся с одним из наиболее четких ранних анализов в
мировой литературе того, почему слаборазвитые колониальные
и полуколониальные страны в силу экономических и
политических причин, порожденных всемирным империализмом, не
имеют перспективы для своего успешного развития на путях
капитализма, не могут идти по капиталистическому пути, даже
если бы они того захотели (разумеется, такая постановка
вопроса не исключает возможности капиталистического развития
в единичных случаях в силу особых обстоятельств). Этот путь
уже тогда, в первые десятилетия XX в., был закрыт для Китая
всемирным империализмом 5.
Таковы вкратце те проблемы, на которых Цюй Цю-бо
стремился акцентировать внимание своих читателей при
рассмотрении сложных социально-экономических явлении современного
ему Китая. Для метода его анализа характерно то, что он
абстрагируется от сложных зигзагов действительности. Это
нужно для более выпуклого выявления тенденции
бесперспективности самостоятельного противостояния китайской
буржуазии вторгшемуся в Китай иностранному капиталу. Такой
подход к рассмотрению проблемы в теоретическом плане,
разумеется, и допустим и необходим для того, чтобы ясно
представить судьбу Китая, обреченного на империалистический гнет,
оказавшегося в то время в порочном круге хронической
промышленной отсталости.
I
1 Интересно, что такие понятия, как «развитие класса буржуазии»,
«.развитие капитализма», автор помещает <в кавычки и для большей ясности в
скобках дает их английские эквиваленты: «burgcois development», «capitalist
development». Это, несомненно, свидетельствует о том, что в то время в Китае
эти .понятия сами по себе являлись новыми, а в языке — неологизмами.
Иначе говоря, наука о капитализме, капиталистическом обществе в Китае того
251

времени находилась в стадии установления важнейших, основных понятий.
Вполне возможно, что не Цюй Цю-бо был первым в этом деле, по од, во
всяком случае, принадлежит к плеяде пионеров китайской науки о
капитализме, или науки о капитализме на китайской почве.
2 До известной степени это характерно, например, для монографии
О. Е. Непомнина «Генезис капитализма в китайской деревней [3].
Правда, автор исследует вторую половину XIX в., что весьма существенно
корректирует его выводы.
^'Здесь мы встречаемся с одним из наиболее ранних определений в
китайской литературе «бюрократического капитала». Это определение
выделяется законченностью, не допускающей других толкований данной категории.
Кстати, в работах «более позднего периода (например, в книге Чэнь Бо-да
«Четыре семейства Китая») «бюрократический капитал» — это скорее клеймо, а не
научно определенная категория. Дело в том, что в них отсутствует указание
на генезис этого явления. Бюрократический капитал у них связан с
управляемым «четырьмя семействами» лишь формально государственным имуществом.
Цюй Цю-бо же четко отмечает, что это капитал, составившийся из
иностранных (главным образом железнодорожных) займов, которым распоряжаются
бюрократия и слой шэиьши под иностранным контролем.
4 В этом тезисе та же постановка проблемы, что и у Сунь Ят-сена в его
«Плане строительства государства», перевод которого на китайский язык был
опубликован в 1922 г.
5 Это (положение было всесторонне рассмотрено и подтверждено три
подготовке проекта Конституции КНР 1954 г. [2, с. 15, 22—25].
1. Ме л иксет о в А. Бюрократический капитал в Китае. М., 1972.
2. Лю Шао-цп. Доклад о "проекте Конституции Китайской Народной
республики. Пекин, 1954.
3. II епо-м ни п О. Е. Генезис капитализма ,в китайской деревне. М., 1966.
4. Цюй Цю-бо. Очерки и статьи. М., 1959.
5. «Цяиьфэи». 1923, № 1.
7. //. Акатова
ЦЮЙ ЦЮ-БО В РАБОЧЕМ ДВИЖЕНИИ КИТАЯ
Цюй Цю-бо был на редкость разносторонне одаренным
человеком. Его талант, егб пламенная революционность,
образованность нашли свое проявление в самых разнообразных
сферах деятельности. Он был профессиональным революционером,
выдающимся деятелем Коммунистической партии Китая и в то
же время блестящим публицистом, ученым-литературоведом,
историком, переводчиком.
Везде и во всем, чем бы он ни занимался — подпольной
революционной работой или поисками путей упрощения
китайской письменности, — Цюй Цю-бо был прежде всего
революционером, убежденным марксистом, последовательным
интернационалистом. И поэтому вся его кипучая революционная
деятельность, столь многообразная и разносторонняя, всегда
была подчинена великому делу пролетарского освобождения.
Цюй Цю-бо но праву считается выдающимся деятелем не
только китайского, но и международного рабочего и
коммунистического движения. В любом деле, на любом посту Цюй Цю-бо
являлся борцом за освобождение рабочего класса, за его
просвещение, за то, чтобы все достижения культуры стали
достоянием народа.
Проблема рабочего класса Китая, его роли в революции
стала центральной проблемой всего творчества и всей
революционной деятельности Цюй Цю-бо.
Знаменательно, что с его именем неразрывно связано такое
выдающееся событие из истории героической борьбы
китайского пролетариата, как знаменитая шанхайская забастовка 30 мая
1925 г., положившая начало революции 1925—1927 гг.
Убежденность во всемирной освободительной роли.рабочего класса
органически слилась для него с верой в революционную силу
китайских рабочих.
Цюй Цю-бо первому из китайских революционеров довелось
посетить Советский Союз, где рабочий класс, добившийся
освобождения, поднимал страну из руин и уверенно строил свое
будущее. В январе 1921 г. он приехал в Москву как
корреспондент либеральной пекинской газеты «Чэньбао» и пробыл в Со-
25а

встской России до конца 1922 г. До конца своих дней Цюй Цю-
бо оставался искренним другом советского народа и с его
победами связывал надежды на освобождение родного Китая.
В 1921 г. он писал: «Пролетариат Китая надеется только на
вас, смелые русские рабочие, храбро сражающиеся за счастье
всего человечества... Мы знаем, что вы боретесь не только ради
своего личного счастья, но ради счастья рабочего класса всею
мира» [10, с. 155].
Цюй Цю-бо стал страстным и убежденным проповедником
ленинских ицей интернационализма. Его публицистический и
организационный талант сыграл огромную роль в утверждении
в китайском народе чувства признательности и дружбы к
ленинской партии и советскому народу.
На III конгрессе Коминтерна в Москве летом 1921 г. Цюй
Цю-бо лично встречался с В. И. Лениным. Он посвятил
великому вождю свои лучшие очерки, написанные взволнованно и
вдохновенно.
Неустанный пропагандист идей международной
пролетарской солидарности и дружбы с советским народом, Цюй Цю-бо
был одним из выдающихся, активнейших деятелей штаба
мировой революции — Коммунистического Интернационала.
В 1928 г. VI конгресс Коминтерна избрал его членом
Президиума и Исполнительного комитета.
В январе 1923 г. Цюй Цю-бо вернулся из Советского Союза
"в Китай.
В Китае назревали бурные события, неотвратимо
нарастала национальная революция. Ее могущественные противники —
объединенные силы международного империализма и
внутренней феодально-компрадорской реакции. Сама жизнь диктовала
китайским революционерам ленинский принцип единения всех
социальных сил,' способных бороться за национальное
освобождение и демократизацию страны.
При самой активной помощи Коммунистического
Интернационала молодая Коммунистическая партия Китая развернула
деятельность по организации единого фронта с суньятсеновским
гоминьданом. Цюй Цю-бо со всей страстностью и энергией
включился в эту работу. Ему принадлежит выдающаяся роль в
деле создания впервые в мировой истории единого
антиимпериалистического фронта в Китае.
В июле 111 съезд КПК принял историческое решение об
организации единого антиимпериалистического фронта путем
вступления каждого коммуниста в члены гоминьдана
(организационная целостноегь и самостоятельность КПК при этом
полностью сохранялись). Цюй Цю-бо становится редактором
печатных органов КПК — журналов «Синь циньнянь» и «Цян-
фьш».
На страницах этих журналов помещались статьи и
исследования первых китайских марксистов: Ли Да-чжао, Цай Хэ-сэ-
251
ня, Цюй Цю-бо, Чэнь Ду-сю, Дэн Чжун-ся и многих других.
Публиковались переводы ленинских работ, политические
обозрения; большое внимание уделялось революционным
событиям в мире, жизни Советской России, движению международной
пролетарской солидарности. Эти издания сыграли огромную
роль в деле развития национально-революционного подъема, а-
также рабочего движения тех лет.
Непосредственное ознакомление с практикой
социалистического строительства в Советском Союзе, с трудовыми
подвигами русского рабочего класса и опытом его революционной
борьбы нашло прямое отражение в деятельности Цюй Цю-бо
по руководству организацией и просвещением китайского
рабочего класса, укрепило его веру в историческую миссию
китайского пролетариата.
Далеко не все из первых марксистов в Китае смогли
преодолеть интеллигентскую отчужденность от простого рабочего
люда, по-настоящему понять его горести и нужды, поверить в
его революционные силы.
Цюй Цю-бо же от начала до конца со всей искренностью
патриота и убежденностью марксиста стремился поднять на
борьбу рабочий класс, именно в нем видя будущее Китая.
В этой статье мы рассмотрим лишь одно событие из
революционной практики Цюй Цю-бо — его участие в руководстве
знаменитой всеобщей забастовкой рабочих Шанхая в 1925 г., а
также и его специальное исследование |см. 9, с. 28—63] проблем
борьбы и организации китайского рабочего класса, сделанное
им после поражения революции 1925—1927 гг.
Всеобщая забастовка шанхайских рабочих, положившая
начало известному движению «30 мая» 1925 г., — одна из самых
ярких страниц в истории борьбы китайского рабочего класса.
Впервые в истории молодом рабочий класс страны проявил
себя как застрельщик, как самоотверженный и решительный
борец за национальное освобождение всего китайского народа.
Политическая стачка шанхайских рабочих стала мощным
оружием в борьбе против гнета иностранного империализма.
В. И. Ленин указывал, что в политической стачке пролетариат
выступает как передовой класс всего общества [1, с. 319].
Шанхай, крупнейший промышленный город страны \
являлся в то же время цитаделью иностранного империализма. Сам
ход исторического развития сделал Шанхай центром острейших
столкновений наиболее полярных сил: иностранного
империализма и молодого рабочего класса Китая для которого
иностранные поработители были носителями и национального и
социального угнетения.
В Шанхае была сосредоточена также значительная часть
китайской интеллигенции, мелкой буржуазии, учащейся
молодежи, национальной буржуазии. По мере нарастания
революционно-патриотических настроений среди этих слоев возраста-

ли возможности объединения их с рабочим классом в их общей
борьбе. Коммунистическая партия Китая, ЦК которой
находился в Шанхае, поставила своей целью сплотить вокруг рабочего
к пасса разные социальные силы, способные на борьбу против
иностранного порабощения. Единый антиимпериалистический
фронт нашел свое выражение в охватившей после расстрела
30 мая 1925 г. Шанхай всеобщей забастовке рабочих,
торговцев, студентов. При этом именно бастующие рабочие были
главной силой борьбы и именно рабочая забастовка нанесла
империалистам наиболее ощутимый удар.
Для руководства борьбой в Шанхае Коммунистическая
партия Китая сосредоточила здесь свои главные силы. Среди ее
руководителей, таких, как Цай Хэ-сэнь, Лю Шао-ци, Ли Ли-
сань, Лю Хуа, был и Цюй Цю-бо.
Накануне движения «30 мая» Цюй Цю-бо работал в
Шанхае как член отдела пропаганды ЦК КПК и декан факультета
общественных наук Шанхайского университета, на базе
которого Китайская коммунистическая партия организовала
подготовку революционных кадров [18, с. 24]. Шанхайский
университет развернул также деятельность по созданию рабочих школ,
различных курсов и кружков для просвещения и организации
рабочих.
Полиция международного сеттльмента, на территории
которого находился Шанхайский университет, пыталась еще осенью
1924 г. арестовать Цюй Цю-бо, и он вынужден был скрываться
в подполье (18, с. 31].
Среди шанхайских рабочих вела революционную работу и
жена Цюй Цю-бо — член КПК Ян Чжи-хуа [18, с. 35].
В феврале 1925 г. в Шанхае вспыхнула забастовка более
40 тыс. рабочих японских текстильных фабрик, вызванная
увольнениями и ухудшением условий труда. Шанхайская
организация Коммунистической партии Китая приложила все
усилия, чтобы возглавить и расширить антиимпериалистическую
борьбу, организовать рабочих в революционные профсоюзы
[подробно см. 4, с. 159—173].
В период февральской аптияпонской забастовки шанхайских
рабочих Цюй Цю-бо опубликовал в «Сяидао» статью, в
которой писал о справедливости требований, предъявленных
бастующими японским предпринимателям и о необходимости
всемерной поцдержкн этой антиимпериалистической забастовки
рабочими других фабрик и всеми патриотами. Определяя
взаимосвязь задач социального и национального освобождения
китайского рабочего класса, Цюй Цю-бо утверждал, что, для
того чтобы покончить с таким положением, когда иностранцы
эксплуатируют труд китайцев, превратив их в рабов и рабочий
скот, необходимо добиваться не только улучшения
экономического положения рабочих (установления обязательною
минимума заработной платы и ограничения максимальной продол -
•356
жительности рабочего времени), но и предоставления рабочим
избирательных прав, а главное — уничтожения иностранных
концессий и различных привилегий иностранцев в Китае,
ограничения их прав на создание в Китае своих предприятий [17,
с. 849—850].
Забастовочная борьба рабочих японских фабрик Шанхая в
феврале 1925 г. имела ярко антиимпериалистический характер,
что придало ей политическую остроту, вызвав, с одной стороны,
поддержку бастующих рабочих студенчеством, различными
кругами шанхайской буржуазии, а с другой — активное
военное и дипломатическое вмешательство японских империалистов.
Как член ЦК КПК, Цюй Цю-бо принимал непосредственное
участие в руководстве борьбой шанхайских рабочих в эти дни
[18, с. 35—361.
Февральская забастовка окончилась поражением, но она
стала прелюдией бурного подъема борьбы, развернувшейся в
Шанхае после кровавых событий «30 мая» 1925 г.
Центральной задачей Коммунистической партии Китая в
период движения «30 мая» было всемерное расширение
фронта антиимпериалистической борьбы и в то же время сплочение
под своим руководством ядра этого фронта — шанхайского
пролетариата. На следующий день после расстрела, 31 мая 1925 г.,
под руководством КПК был создан Генсовет шанхайских
профсоюзов. Председателем его стал Ли Лн-сань, заведующим
Общим отделом—Лю Шао-ци [подробно см. 5, с. 93]. Чтобы
укрепить свое руководство развернувшейся забастовкой,
коммунисты организовали в Шанхае издание ежедневной газеты
бастующих «Жэсюэ жибао» («Горячая кровь»). Ее редактором
стал Цюй Цю-бо [18, с. 134]. Первый номер «Жэсюэ жибао»
вышел 4 июня. Всего было выпущено 24 номера. В конце
июня 1925 г. городские власти, начав репрессии против бастующих
рабочих, закрыли их революционную газету.
В 1960 г. в Шанхае автор ознакомился с содержанием
сохранившихся номеров «Жэсюэ жибао»2. Эти пожелтевшие
газетные листки с впечатляющей силой доносят до нас весь
накал, всю удивительную силу единого патриотического порыва,
охватившего в те бурные дни рабочих Шанхая и весь
китайский народ.
Публицистический и организаторский талант Цюй Цю-бо в
полной мере проявился в его руководстве борьбой шанхайских
рабочих. «Жэсюэ жибао» стала настоящей рабочей газетой.
В этом отношении она — подлинный образец подобных изданий.
Среди китайских рабочих почти не было грамотных,
культурный уровень их был низок. Поэтому и по форме и по
содержанию газета была чрезвычайно доступной, ее материалы,
зачитывавшиеся агитаторами, легко воспринимались рабочими на
слух. Краткие, очень конкретные заметки и сообщения, броские
заголовки, простой и в то же время образный язык — все это
17 Зак. 282 257

способствовало тому, что «Жэсюэ жибао» стала чрезвычайно
популярной среди шанхайских рабочих.
Самим ходом исторических событий шанхайский рабочий
класс был в те дни поставлен в авангарде
национально-освободительной борьбы всего китайского народа.
Содержание «Жэсюэ жибао» Цюй Цю-бо подчинил главной
цели—помочь рабочему классу осознать и осуществить свою
историческую миссию, почувствовать свою социальную
значимость, могучую силу всенародного национального единства и в
то же время необходимость и силу классового единения.
Борющийся Шанхай был в те дни не только надеждой
всего Китая, но и гордостью трудящихся мира, и прежде всего
советских людей, неизменно верных пролетарскому
интернационализму. Из номера в номер «Жэсюэ жибао» помещала
подробные сообщения о материальной помощи, сочувствии, поддержке
советских людей, о движении в поддержку Шанхая в Японии,
США, Англии и других странах3. Широко публиковались
материалы о движении солидарности с бастующими Шанхая в Тянь-
цзйне, Цзинанн, Ханькоу, Чанша и других городах страны.
Газета помогала рабочим разобраться в чрезвычайно
бурной, насыщенной острейшей борьбой политической обстановке
тех дней, в сложнейших отношениях единого фронта с
буржуазией, в непрерывных атаках империалистов, использовавших в
борьбе против китайского народа как прямую агрессию, так и
бесчисленные провокации и обходные маневры. «Жэсюэ жибао»
стремилась разъяснить рабочим, что их врагами являются не
иностранцы вообще, а иностранные империалисты, что, в то
время как трудящиеся империалистических стран сочувствуют
их борьбе, империалисты всех мастей — заклятые враги Китая.
В Шанхае, где преобладали японские и английские
предприятия, борьба, естественно, направлялась в основном против
японских и английских империалистов. Это обстоятельство широко
использовали в своих демагогических маневрах американские
резиденты, которых пугали решительные требования
бастующих Шанхая об уничтожении всех неравноправных договоров,
отмене всех привилегий империалистов в Китае.
Стремясь воспитать национальное самосознание рабочих,
«Жэсюэ жибао» опубликовала ряд статей, подробно объясняя,
что американские империалисты в сущности своей ничем не
отличаются от английских и японских, разоблачая их демагогию
и их провокации против поднявшегося на борьбу китайского
народа [см., например, 13, 17.VI; 13, 18.VI]. В каждом номере
«Жэсюэ жибао» помещались обращения Генсовета шанхайских
профсоюзов ко всем соотечественникам с призывом крепить
единый фронт борьбы против империалистов. С целью расширения
и укрепления единого фронта во всех статьях и сообщениях
подчеркивалась общенациональная роль борьбы шанхайских
рабочих, разъяснялось, что эта борьба ведется ими не за част-
258
ные требования, а за освобождение всего народа от
иностранного порабощения, что она решает судьбу всей страны
[13, 5.V11.
Опубликованные в газете обширные агитационные
материалы антиимпериалистического содержания чрезвычайно
доходчивы, эмоционально насыщены.
Газета клеймила позором предателей и соглашателей,
предающих общенародное дело в момент острой борьбы. «Всякий,
кто продолжает сотрудничать с иностранцами, недостоин
называться китайским гражданином, это — просто раб. Но и тот,
кто уклоняется от помощи патриотам, поднявшимся на
борьбу, тоже, по сути дела, раб. Середины нет, либо ты — патриот,
либо ты — раб» [13, 27.V1]. Газета выдвигала лозунг
вооружения трудящихся масс, доказывая, что для сокрушения мощных
сил империализма необходимо развернуть против него
вооруженную народную борьбу.
Большое сочувствие, доверие, уважение к рабочему
человеку чувствуется во всех статьях в «Жэсюэ жибао». В каждом
номере публиковались подробные отчеты о деятельности
возглавляемого коммунистами Генсовета шанхайских профсоюзов: его
заседаниях, решениях, о ходе забастовки на отдельных
предприятиях города. Очень подробными были отчеты о финансовой
деятельности Генсовета: о поступлении денежной помощи и
распределении ее среди бастующих.
Газета в огромной мере способствовала укреплению в
рабочих массах авторитета Генсовета шанхайских профсоюзов,
руководимого коммунистами, помогала низовым профсоюзным
организациям на предприятиях в их конкретной деятельности
и вовлекала рабочих в профсоюзы. Для Цюй Цю-бо всегда
были характерны вера в революционные силы рабочего
класса, стремление к превращению КПК в подлинную партию
китайского пролетариата. Его жена Ян Чжи-хуа вспоминает, как
в период движения «30 мая» Цюй Цю-бо говорил ей о
настоятельной необходимости всемерно вовлекать в компартию
настоящих кадровых рабочих: «Ты находишься среди рабочих н
должна научиться всесторонне и глубоко понимать их,
определять среди них людей, которые смогут работать в партии. Ведь
партии нужны не только такие люди, которые могут хорошо
говорить и овладевать аудиторией. Главное внимание надо
уделять внутренней сущности людей, их способности к
решительной борьбе за общее дело, а не проявлению внешних качеств.
Особенное значение имеют кадровые квалифицированные
рабочие, они являются стержнем всего предприятия, им надо
уделить наибольшее внимание» [18, с. 35—36].
Несомненно, «Жэсюэ жибао» повлияла на ход шанхайской
забастовки, расширяя ее размах, способствуя ее
продолжительности и радикальности требований, выдвигаемых рабочими
массами.
17* 259

«Жэскъ жнбао» разъясняла и популяризировала в рабочих
массах установки и конкретную политику Коммунистической
партии Китая, ее позиции в руководстве забастовкой. Очень
острым и насущным вопросом развития
национально-освободительной борьбы в те дни было определение требований
бастующих к империалистическим державам [подробно см. 3,
с. 108—111; 5, с. 98—100].
Выражая позицию КПК, «Жэсюэ жибао» всемерно
пропагандировала наиболее полную и радикальную программу:
17 требований, выдвинутых Объединенным комитетом рабочих,
торговцев и студентов 4.
В статье «Кризис переговоров по поводу событий 30 мая»
Цюй Цю-бо разоблачал прояпонскую позицию представителей
пекинского правительства в переговорах с державами: «Они
прибыли в Шанхай совсем не с намерением повести
результативные переговоры, а с единственной целью — услужить своим
японским хозяевам и сорвать всеобщую забастовку рабочих н
торговцев. Они уподобились прямым японским шпионам» [13,
10.VI]. На страницах «Жэсюэ жнбао» Объединенный комитет
рабочих, торговцев и студентов выступил с призывом не
признавать соглашательскую программу 13 требований,
выдвинутых Главной торговой палатой Шанхая [13, И.VI]. В
критический момент, когда шанхайская буржуазия отошла от борьбы
и прекратила забастовку китайских предприятий, на страницах
«Жэсюэ жибао» было напечатано воззвание Генсовета
шанхайских профсоюзов с призывом продолжать борьбу [13, 20.VI].
Имя Цюй Цю-бо неразрывно связано с героизмом и
самоотверженной борьбой рабочих Шанхая, являвшихся в те
бурные дни авангардом китайской революции. Недаром в первые
же дни шанхайской забастовки империалисты отдали приказ
об аресте Цюй Цю-бо [5, с. 96].
Непосредственное руководство борьбой шанхайского
пролетариата — самого многочисленного, самого передового отряда
китайского рабочего класса — много дало и самому Цюй Цю-
бо как революционеру-практику и марксисту. В связи с этим
следует отметить, что теоретические и практические вопросы
борьбы китайского рабочего класса в произведениях Цюй Цю-
бо были поставлены с гораздо большей марксистской глубиной,
чем в работах современных нам китайских авторов КНР или в
произведениях Мао Цзэ-дуна. Среди обширного теоретического
наследия Цюй Цю-бо по кардинальным проблемам китайской
революции и роли в ней рабочего класса выделяется его
работа, посвященная чисто практическим вопросам о руководстве
КПК рабочим движением. Специальная работа Цюй Цю-бо,
посвященная конкретным проблемам борьбы и организации
рабочего класса, — «Проблемы профсоюзного движения в Китае»,—
так же как и работы его современников Дэн Чжун-ся и брата
Цюй Цю-бо — Цюй Цзин-бо Ц4], и по сей день является цен-
260
неншмм источником по истории борьбы рабочего класса Китая.
Работа Цюй Цю-бо «Проблемы профсоюзного движения в
Китае» не могла быть издана в Китае в условиях жестокого
гоминьдановского террора, установившегося после поражения
революции 1925—1927 гг. Так же как и упомянутые работы Дэн
Чжун-ся и Цюй Цзин-бо, она была издана в Советском Союзе
на китайском языке Центриздатом народов СССР. Это был
акт интернациональной помощи, в результате были сохранены
и дошли до наших дней ценнейшие произведения
непосредственных руководителей китайского рабочего движения.
Эта первая значительная марксистская работа о рабочем
классе Китая очень интересна по своему содержанию. Она
написана Цюй Цю-бо вскоре после VI съезда КПК, созванного в
Москве в июле 1928 г. Съезд имел большое историческое
значение в деле выправления' левооппортунистических ошибок
руководства КПК, проявившихся в обстановке поражения
революции. Генеральной линией Коммунистической партии Китая
он провозгласил борьбу за массы, единственно правильную в
тот период — период спада революции и глубокой депрессии
масс. В этой работе Цюй Цю-бо концентрирует внимание на
объективных трудностях и слабых сторонах рабочего движения
в Китае, особенно сказавшихся после поражения революции в
1927 г.
В коммунистической китайской литературе того времени нет
другой работы, в которой бы так трезво, вдумчиво,
по-марксистски прямо и откровенно оценивались роль рабочего класса
в революции и истинные позиции Коммунистической партии
Китая в руководстве рабочим движением после ее поражения.
Горячая вера в рабочий класс своей страны, в его
революционный энтузиазм, в его способность на самоотверженную
борьбу за свое национальное и социальное освобождение
сочетается у Цюй Цю-бо с глубоким анализом специфических
слабых сторон китайского пролетариата, обусловленных всем
комплексом социально-экономических условий его формирования и
существования.
Цюй Цю-бо страстно выступает против того явления,
которое называет «комчванством»,— против преувеличения успехов
компартии в руководстве организацией и борьбой рабочего
класса, против замазывания реальных трудностей и
недостатков этой работы [9, с. 32].
В обстановке спада рабочего движения после поражения
революции 1925—1927 гг., чтобы реально определить и причины
поражения революции, и перспективы дальнейшей борьбы, Цюй
Цю-бо глубоко анализирует именно трудности и недостатки
работы Коммунистической партии Китая в рабочем движении.
Совершенно справедливо он высоко оценивает результаты
большой самоотверженной работы, проведенной коммунистами в
период предреволюционного подъема и революции 1925—1927 гг.
261

Отмечая бурный рост и действительно огромные успехи
развития профсоюзного движения о годы революции, он п то же
время показывает, что быстрые темпы развития профдвижения не
сопровождались созданием по-иасгоящему крепких, тесно
связанных с массами низовых профсоюзных организаций на
предприятиях (9, с. 33]. Создание боевых пролетарских профсоюзов,
которые связали бы КПК с рабочими массами, стали бы
подлинно классовыми, массовыми организациями, было самой
трудной проблемой в китайском рабочем дннженнн.
Организации рабочего класса при всех ее успехах, при всей активности
коммунистов в этом направлении все время отставала от
размаха его борьбы.
Цюй Цю-бо показывает главные объективные причины этих
трудностей. Рабочий класс Китая очень молот., в большинстве
своем рабочие — это вчерашние крестьяне и в меньшей
степени разорившиеся кустарн и ремесленники. Цюй Цю-бо
подчеркивает трудности превращения паупера в промышленного
рабочего, порожденные социально-экономической отсталостью
Китая» неразвитостью современной промышленности [9, с. 28—
29]. Отсюда —чрезвычайная конкуренция на рынке труда,
колоссальная безработица, смертельный страх потерять работу,
жестокая борьба между рабочими 3d место. Это способствовало
сохранению среди рабочих старых форм организации:
землячеств, цехов, тайных обществ.
Цюй Цю-бо характеризует землячеава как отсталые,
неклассовые организации [9, с. 30]. Отмечая, что в нопых
условиях обострения классовой борьбы буржуазия умело использует
эти старые организации для усиления своего влияния на
рабочих. Цюй Цю-бо замечает: «Все указанные выше организации
являются препятствием на пути недавно вышедшего на сцену
китайского пролетариата, они являются тяжелым наследием,
оставленным профсоюзному "шижсиию старым китайским
общественным порядком» [9, с. 31).
Совершенно справедливо подметил ЦюЙ Цю-бо особую
опасность идеологического порабощения рабочего класса
национальной буржуазией, использовавшей пережитки цеховщины,
опасность для китайского рабочего класса националистических
настроений, умело разжигаемых пришедшим к власти
гоминьданом. Он с горечью отмечал, что росту насаждаемого
гоминьданом реформистского профдвижения способствует не только
белый террор гоминьдана и «монополия на легальность» го-
мнньпаиовскнх профсоюзов, но и иеуметая, неправильная
тактика коммунистов, отказывающихся от экономической борьбы
за повседневные жизненные нужды трудящихся, уступающих
руководство этой борьбой гоминьдану (9, с. 51, 59—С2].
Действительно, в то время левацки настроенное
руководство КПК безуспешно пыталось поднимать рабочий класс на
политическую борьбу, преувеличивая его классовую и политнче-
2Ю
скую .фсчость. Гоминьдан же умело использовал чрезвычайно
трудную обстановку, сложившуюся для рабочего класса после
поражения революции, копа предприниматели развернули
широкое экономическое наступление. В определенной мере
сдерживая jto наступление к иностранной и национальной
буржуазии, гоминьдан активно посредничал в конфликтах между
трудом и капиталом. В результате некоторых реальных акции
гоминьдана в пользу рабочего класса гомниьдановская
социальная демагогия, носившая националистический характер,
оказывала на китайский пролетариат довочьно серьезное влияние.
Коммунистический Интерпаинонал указывал в период VI
съезда КПК па опасность этой деятельности гоминьдана р, е. 295).
Позднее, и 1У30 г.. Исполком Коминтерна специально
подчеркнул: «Пренебрежение повседневными нуждами,
повседневными требованиями рабочих, а также крестьян является
объективной ус 1> той империализму и юмнньдану» [8. с. 288],
Цюй Цю-бо разоблачает националистическую сущность
социальной демагогии юмнпьтана, на все латы чоказыиаюшего,
что «нация выше класса», что «для интереса папин начо
жертвовать интересами класса», что для Китая естественны
«сотрудничество классов и гармония между трудом и капиталом» и т. п.
[9, с. 56]. Цюй Цю-бо решительно призывает китайских
коммунистов идти в рабочие массы, отвоевывать их у гомпньдапов-
ских профсоюзов, с тем чтобы готовить новый ревотюнпоннын
подъем.
Это произведение характеризует Цюй Цю-бо как
принципиального марксиста, прямо и честно покончившего с
собственными ошибками левого толка, допущенными им как
руководителем ЦК КПК в критические лип после поражения
революции в 1927 1.
Характерно, что в работе Мао Цзз-дуиа «Китайская
революция и Коммунистическая партия Китая», написанной через
10 лиг после упоминаемой работы Цюй Цю-бо, нет и стеда
объективности и глубины исследования, характерных чля Цюй
Цю-бо. Чрезвычайно примитивно и поверхностно рассматривая
вопросы положения н борьбы рабочего класса Китая, игнорируя
значение поддержки международного пролетариата, Мао Цзэ-
дуп лаже не упоминает об опасности национал няма и и
теологического порабощения китайского рабочего класса буржуазией.
Более того, Мао Шэ-дун подходит к оценке социальных
потенций китайского пролетариата с националистических позиции.
Так он пишет: «Китайский пролетариат, пдмимо того чго он
обладает основными преимуществами, присущими пролетариату
вообше... имеет еще много своих особых преимуществ* [6, с. 169].
По мнению Мао Цзэ-дуна. «особые преимущества»,
возвышающие китайский рабочий класс над всеми остальными отрядами
мирового пролетариата,— это его тяжелое положение и связи с
деревней. На самом же деле тяжелое положение и связи с де-
263

ревней обусловливали как раз слабые стороны китайского
пролетариата [подробно см. 2, с. 106—107, <115—117].
Следует подчеркнуть, что утверждение об «особых
преимуществах» китайского пролетариата, видимо, было связано с
нараставшим уже в те годы стремлением Мао Цзэ-дуна к
отождествлению гегемонии рабочего класса с руководящей ролью
КПК и в конечном счете его самого. Не случайно имя
коммуниста-интернационалиста Цюй Цю-бо было предано анафеме в
маоистском Китае.
Один из первых китайских марксистов, выдающийся
деятель Коммунистической партии Китая Цюй Цю-бо, отдал свою
жизнь великому делу освобождения и просвещения китайского
рабочего класса, его единения с международным
пролетариатом, с советским народом, неизменно верным своему
интернациональному долгу.
1 В тот период в Шанхае общее число рабочих всех категорий равнялось
примерно 800 тыс. человек [см., например, 16, с. 2]. Из них около 500 тысяч
были заняты в современном тиром ыш ленном производстве [10, с. 7]. Эти
цифры приводит и созетский историк А. И. Картунова [5, с. 93].
2 Сохранились 2—20-й номера.
3 Так, -например, 8 июля 1925 г. в «Жэсгоэ жи-бао» была помещена
большая статья «Сочувствие к нам рабочих СССР», ib том же номере еще статья
на ту же тему: «Русская газета о кровавых событиях 30 мая в Шанхае»;
в номерах от 12 и 20 июня — публикации о сочувствии японских рабочих, их
митингах и демонстрациях шротеста против действии японского
правительства в Китае.
4 Объединенный комитет рабочих, торговцев и студентов, являвшийся
высшим руководящим органом всей антиимпериалистической борьбы в
Шанхае, .был создан как организация единого фронта по инициативе КПК.
1. Ленин В. И. Политическая и экономическая стачка. Полное собрание
сочинений.— Т. 21.
2. Акатова Т. Н. Особенности формирования рабочего класса в Китае.—
Движение «4 мая» '1919 года в Китае. Сборник статей.
3. Г л у и и и В. И., Юрьев М. Ф. К вопросу о китайской революции 1925—
1927 гг.— «Проблемы Дальнего Востока». 1975, № 2.
4. Дэн Чжун-ся. Краткая история профсоюзного движения в Китае. Мм
1952.
5. Картунова Л. И. Деятельность Шанхайского совета профсоюзов в
нюне—августе 1925 года.— «Проблемы востоковедения». I960, № 2.
6. Мао Цзэ-дун. Китайская революция и Коммунистическая партия
Китая.— Избранные произведения. Т. 3. Мм 1953.
7. Стенографический отчет VI съезда КПК. Кн. 2. М,, 19Q0.
8. Стратегия и тактика Коминтерна в национально-колониальной революции
на примере Китая. Сборник документов. М., 1934.
9. С т р а х о в (Цюй Цю-бо). Вопросы китайского профессионального
движения.— «Проблемы Китая».
10. Цюй Цю-бо. Положение китайских рабочих и их надежды на
Россию.— «Народы Азии и Африки». 1970, № 5.
11. Ван Ши и др. Чжунго гунчапьдаи лиши цзянь бянь (Краткий очерк
истории КПК).
264
12. Дэн Чжун-ся. Чжунго чжнгун юиьдун цлань ши (Краткая история
профсоюзного движения в Китае), M.f 1930.
13. «Жэсюэ жибао». Шанхай, 1925.
14. Цюй Цзин-бо. Чжунго чжигун юньдун цанляо хуйлу, 1927—'1926
(Материалы по профсоюзному движению в Китае. 1927—1928 гг.). М., 1931.
15. Цюй Цю-iGo. Чжунго чжигун юньчун вэньти (Проблемы профсоюзного
движения в Китае). Мм 1930.
16. Цю 111 и. Шанхай гунжэнь цзай цзигэ лиши шицянь чжунды гэминь доу-
чжэн (Борьба шанхайских рабочих в отдельные периоды истории).
Шанхай, '1956.
17. Ш у а н Л и и ь (Ц ю й Цю-бо). Шанхай Сяошаду- жибэнь шачан чжи
дабатун (Крупная забастовка на японских текстильных фабриках
Сяошаду в Шанхае).— «Сяндао». 1925, т. 3, № 102.
18. Ян Чжи-ху а. Цюй Цю-бо.— «Хунци пяопяо». 1958, № 8,
ч

Л. Я. Делю с ни
ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ЦЮЙ ЦЮ-БО
Во время «культурной революции» хунвэнбины в числе
других революционеров подвергли проклятию и видного
коммуниста-интернационалиста Цюй Цю-бо. Они заклеймили как
предательское последнее письмо Цюй Цю-бо. Однако
внимательное ознакомление с этим документом не дает никаких
оснований для обвинения Цюй Цю-бо в ренегатстве и предательстве.
Замечательный китайский коммунист Цюй Цю-бо прожил
недолгую, но до предела насыщенную жизнь. Ему не
исполнилось и сорока лет, когда с пением «Интернационала» он пал,
сраженный пулями гоминьдановских палачей. Память о нем,
стойком революционере, честном патриоте, искреннем друге
Советского Союза, будет жить в веках, несмотря на все
старания приспешников Мао очернить его имя.
Каждого, кто знакомится с жизнью и деятельностью этого
коммуниста-революционера, поражает и восхищает
многогранность его блестящего таланта, его колоссальная
работоспособность. Если собрать воедино все, что успел написать Цюй Цю-
бо,— стихи, поэтические и прозаические переводы,
литературно-критические статьи, политическая публицистика, — это
составило бы многотомное сочинение. По его трудам с одинаковым
успехом можно изучать и развитие революционных событий в
Китае в первой трети нашего века, и историю становления
новой китайской литературы и искусства, и процесс влияния
советской культуры на формирование антифеодальной,
антиимпериалистической культуры Китая. Кажется, нет такой области
социально-политических наук, нет такой сферы литературы и
искусства, где не вложил бы своего теоретического вклада этот
неутомимый, энергичный человек.
Судьба немилостиво обошлась с Цюй Цю-бо. Сын бедного
китайского интеллигента, он с малых лет познал нужду,
страдания и лишения. Неукротимая тяга к знаниям привела его в
1917 г. в Пекин, где он поступает в Институт русского языка, и
это определило его дальнейший путь революционера и
писателя. Молодого Цюй Цю-бо влечет к себе литература, искусство.
Книголюб, он мечтает о преподавательской работе, о тихой,
266
спокойной жизни, отданной поэзии и искусству. Но вот
вспышка всеобщего патриотического гнева в Китае в 1919 г., когда
империалистические державы пытались на Версальской
конференции навязать Китаю унизительные и оскорбительные
условия мирного договора. 4 мая 1919 г. студенческая молодежь
Пекина высыпала на улицы, и демонстрация протеста
пекинских студентов всколыхнула, вывела из дремотного состояния
китайское общество. Цюй Цю-бо, будучи по натуре честным и
отзывчивым, не мог стоять в стороне от этих событий. Он в
первых рядах этого патриотического движения. И отныне он
становится политиком, профессиональным революционером. В нем
пробуждается и растет интерес к социальным проблемам.
Вместе со своими друзьями-патриотами он активно участвует в
работе общества по изучению марксизма, организованного в
Пекине Ли Да-чжао, одним из основателей Коммунистической
партии Китая. А в 1921 г. Цюй Цю-бо уже ходит по
московским улицам, часами сидит на многолюдных митингах и
собраниях, жадно следит за событиями революционной России.
В Москве он работает как корреспондент пекинской газеты, на
страницах которой появляются его заметки, проникнутые живой
симпатией к русским большевикам, к рабочим и крестьянам,
вставшим на путь строительства новой жизни. Одновременно он
учится. С одинаковой страстью поглощает он и книги по
истории русской литературы и статьи, объясняющие смысл и
значение революционных событий в России. Он слушает В. И.
Ленина, который навсегда стал для него высочайшим идеалом
революционного борца за счастье трудового народа. С
необыкновенной теплотой и любовью пишет Цюй Цю-бо о вожде
мирового пролетариата. У него он учится основам революционной
науки. В Москве Цюй Цю-бо становится убежденным
марксистом, интернационалистом. Он не просто приехавший издалека
наблюдатель, он активный участник происходящих событий.
И хотя впоследствии, перед смертью, в «Излишних словах»
Цюй Цю-бо будет горько упрекать себя за то, что он
занимался не своим делом, что судьба предназначала ему другое —
литературу, а не политику, в действительности же Цюй Цю-бо не
мог оставаться безучастным и равнодушным свидетелем
свершавшихся перемен, его страстная натура увлекла его в самую
гущу событий. И когда в 1923 г. Цюй Цю-бо, уже будучи членом
коммунистической партии, возвращается па родину, он не
случайно с головой погружается в кипучую революционную работу.
Цюй Цю-бо — редактор и плодовитый автор журналов и газет,
издаваемых китайскими коммунистами. Неоценим его вклад в
разработку теоретических проблем китайской революции. В его
статьях можно найти немало интересных мыслей и
соображений о необходимости единого национально-демократического
фронта, без которого невозможно было одержать победу в
революции. Его перу принадлежат статьи и об особенностях фор-
267

мнрованпя китайской буржуазии, о крестьянском вопросе, о
профсоюзном движении. Много времени отдает Цюй Цю-бо
воспитанию в марксистском духе революционных кадров. Он —
один из любимых преподавателей в созданном коммунистами
Шанхайском институте. Те, кому довелось слушать его лекции,
долго не могли забыть Цюй Цю-бо — темпераментного
оратора, восхищавшего своих слушателей богатой эрудицией.
В Шанхае Цюй Цю-бо ведет большую, напряженную работу
среди рабочих масс. Под его руководством издается газета
«Жэсюэ жибао» («Горячая кровь»), со страниц которой
пламенный революционер учит шанхайский пролетариат глубже
распознавать классового врага, призывает к сплочению и
организации во имя успешной борьбы с империалистами.
Одним из первых выступает Цюй Цю-бо против
реакционных, националистически настроенных идеологов правого крыла
гоминьдана. В обстоятельной статье, критикующей
антикоммунистические взгляды Дай Цзи-тао, Цюй Цю-бо убедительно
показывает, что национализм враждебен делу народной
революции, что он бьет но коренным интересам трудящихся масс
Китая.
Плодотворным было участие Цюй Цю-бо в обсуждении
сложных и трудных проблем развития китайской революции.
В 1927 г., когда национально-демократическая революция в
Китае вступила в критический этап, когда в революционном
лагере обострилась внутренняя борьба, китайские коммунисты
отчаянно сопротивлялись усилиям правых гомнньдановцев
присвоить себе плоды достигнутых побед над милитаристами, ноу
них не хватало ни реальных сил, ни политического опыта, и
естественно, что среди руководителей Коммунистической партии
Кнтая возникли споры о путях дальнейшего развития
революции. В это время Цюй Цю-бо публикует важную брошюру
«Спорные проблемы китайской революции». В ней он разбирает
роль и значение аграрного вопроса, всесторонне анализирует
расстановку классовых сил в стране, пытается найти
правильный выход из того политического тупика, в который зашла
Коммунистическая партия Китая. Наряду с правильными
положениями в ней имеется ряд суждений и выводов, ошибочность
которых показала позднее конкретная практика революционных
битв. Но ошибки Цюй Цю-бо — это заблуждения честного и
искреннего политического деятеля, пытавшегося оценить
чрезвычайно сложную и запутанную ситуацию. При этом нельзя не
отметить, что тогда, когда жизнь показывала ошибочность его
выводов и оценок, Цюй Цю-бо всегда находил в себе смелость
и мужество прямо взглянуть в лицо правде. Он был не из тех
вождей, которые пытаются уверить всех и вся, что они никогда
ни в чем не ошибаются. Цюй Цю-бо отличала скромность и
взыскательность к самому себе. После распада единого фронта
весной — летом 1927 г., когда гомнньдановцы во главе с Чан
268
Кай-ши развернули бешеную кампанию травли и
преследований коммунистов, Цюй Цю-бо выдвигается на пост
руководителя ЦК КПК. Тяжелое бремя ложится на его плечи. Больной
человек, жестоко страдавший от туберкулеза, он не
уклоняется от ответственности. Вместе со своими товарищами он
делает все, чтобы сохранить завоевания компартии, продолжить
революцию, создать ее новые опорные базы. Восстания в Наиь-
чане, Гуанчжоу, крестьянские выступления в Цзянси, Хунани,
Гуандуне — с их помощью китайские коммунисты стремятся
остановить наступление черной реакции и вновь раздуть пламя
революции. Цюй Цю-бо не сразу оценил глубинные причины
поражения, своих неудач в борьбе за сохранение
революционных позиций. Жизнь, развитие событий не давали времени на
спокойное и трезвое обдумывание происходящего, надо было
действовать, спасать революцию. Энергия Цюй Цю-бо была
подчинена этой задаче.
На VI съезде КПК, состоявшемся в 1928 г. в Москве, Цюй
Цю-бо делает доклад, в котором стремится обобщить уроки
революции 1925—1927 гг. Этот доклад содержит немало ценного
и интересного для понимания особенностей политической
борьбы в Китае в 20-х годах нашего столетия. С содержательными
докладами и речами выступает в это время Цюй Цю-бо ила
VI конгрессе Коминтерна, и на пленумах Исполкома
Коминтерна
В 30-х годах Цюй Цю-бо снова в Китае. В тесном
содружестве с Лу Синем он много и плодотворно работает над
переводами теоретических трудов по марксистской эстетике.
Благодаря ему китайскому читателю стали доступны прекрасные стихи
А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Ф. И. Тютчева,
произведения советских поэтов. Ему не дает покоя вопрос об
упрощении китайской письменности, и он разрабатывает проект ее
латинизации. Когда в Китае развернулось движение за создание
советских районов и было образовано Центральное советское
правительство, Цюй Цю-бо избирается наркомом просвещения.
И на этом посту самоотверженно в суровых условиях
непрекращающейся войны с гоминьдановскимн войсками он стремится
организовать сеть школ для сельских детей, возглавляет
кампанию по ликвидации неграмотности. И здесь его деятельность
отличается неистребимой бодростью, боевым духом оптимизма,
стремлением использовать все для блага родного народа.
В 1934 г. основные части Красной Армии оставляют свои
базы в Цзянси и начинают долгий поход тв районы
Северо-Западного Китая. Тяжело больной, Цюй Цю-бо попадает в плен
к врагу. Гомнньдановские заправилы ликовали, узнав о
пленении известного коммуниста. Они пытались поставить его на
колени, заставить его отказаться от своих убеждений. Но Цюй
Цю-бо героически перенес выпавшие на его долю испытания и
встретил смерть мужественно, не дрогнув. Его последние слова
269

были: «Нет большей славы, чем погибнуть во имя китайской
революции».
Находясь в гомииьдановской тюрьме, больной и усталый, в
мае 1935 г. Цюй Цю-бо в последний раз берется за перо. Он
сознает, что впереди его ждет смерть. На милосердие палачей
он не надеется и его не просит. За свою недолгую, до предела
насыщенную жизнь он привык думать и рассуждать, обращаясь
к бумаге. И в тюрьме, в ожидании неминуемой казни, он хочет
снова мысленно проделать и критически рассмотреть весь свой
жизненный путь. Так на свет появляется его последнее
произведение— «Излишние слова», в котором он пытался оценить
пройденный путь. Ему казалось, что он уходит из жизни, сделав
так мало, не достигнув того, к чему стремился. Беспощадно
казнит он себя в этом трогательном и искреннем человеческом
документе, который нельзя читать без волнения. Добрый к
людям, он непримирим к себе, он судит себя без всякого
снисхождения. Ему кажется, что жизнь прожита напрасно. Но история
устами Лу Синя сказала об этом замечательном революционере
свое искреннее слово: «Он убит, но его творения уничтожить
невозможно. Они — бессмертны». И это так. Вся его жизнь
была без остатка отдана благородному делу — борьбе за
освобождение, за счастье своего народа. «Излишние слова» — это
не слово перед казнью, это слово — сама казнь. Безжалостно
перебирает годы своей жизни Цюй Цю-бо, и ему кажется, что
вся его политическая деятельность — всего-навсего
«историческое недоразумение» и что он, как щепка, попавшая в бурный
водоворот событий, не мог свободно избрать дорогу так, как
ему подсказывало сердце, а, вынужденный обстоятельствами,
был вовлечен в такую деятельность, которая не дала ему
возможности полностью и до конца проявить свое «я».
Вся жизнь представляется ему цепью роковых случайностей,
начиная с того дня, как он, вместо того чтобы изучать
китайскую литературу в Пекинском университете, попал в Институт
русского языка при министерстве иностранных дел Китая
только потому, что обучение там было бесплатное.
Случайно, по его словам, он оказывается и среди активных
деятелей студенческого движения «4 мая» и поневоле
становится политическим вожаком. Случайно едет он и
корреспондентом в Москву. Не по своей воле он с головой погружается
в политическую деятельность, лишая себя и времени и
возможности заниматься литературой. В Москве он вступает в
компартию, хотя раньше об этом и не думал. Обстоятельства
складываются так, что он должен изучать марксистскую литературу,
отдавать свое время политической работе.
Когда в августе 1927 г. Чэнь Ду-сю снимают с поста
генерального секретаря ЦК КПК, Цюй Цю-бо занимает его место,
хотя в душе сознавал, что не подходит для такой роли. «Но
другого выхода не было», — пишет он. И он тянул свою лямку,
270
совершая ошибки, признать которые, по его словам, ему часто
не хватало мужества, так же как недоставало ему смелости
отстаивать до конца свои взгляды.
На VI съезде КПК в 1928 г. его не переизбирали
генеральным секретарем, а в 1931 г. вывели из состава Политбюро ЦК
КПК, и на этом, как он считает, его политическая жизнь
кончилась. «Я напрасно истратил свои жизненные силы ради
политики, к которой я не чувствовал интереса», — корит он себя.
Он почувствовал, что с его плеч свалилась большая тяжесть.
В своей исповеди Цюй Цю-бо называет себя трусом,
примиренцем, оппортунистом, книжником, который даже и крысу
не посмел бы убить. Он всегда стремился избежать споров,
хотя и участвовал в партийных и литературных дискуссиях. Не
в его характере было обострять отношения; ему хотелось,
чтобы все дела совершались»спокойно, тихо, по-доброму, и в то же
время он должен был вести борьбу с идейными и
политическими противниками. Но, как ему кажется, сейчас, перед смертью,
все это не было его собственной жизнью. Он был лишь актер,
который добросовестно играл порученную ему роль, будь то
профессор в институте или политический руководитель, мечтая
при этом скорее смыть с себя грим и вернуться домой. В
молодые годы он чувствовал интерес к этой игре, он обладал
тогда достаточной энергией, и игра эта доставляла ему
определенное удовлетворение. Но силы его иссякли. Как
истощенный конь, взбирающийся в гору с тяжелым грузом, он
смертельно устал и хочет лишь одного — отдыха и покоя.
Жалуясь на свою неудачную, как ему кажется, судьбу,
изображая себя слепой жертвой «исторической случайности»,
заявляя о том, что в жизни он так ничего и не совершил, Цюй
Цю-бо пишет и о том, что он не сожалеет о прошлом и не
раскаивается в том, что им сделано. Он никого не упрекает,
никого не винит за будто бы напрасно прожитую им жизнь. Во всем
виноват он сам. Он не сумел побороть в себе сознания
книжника и стать твердым пролетарским борцом, а потому он
заслуживает того, чтобы его исключили из партии, ибо так или
иначе, будет ли он свободен или нет, дальнейшую борьбу он
продолжать не в силах. Он опасается, что после смерти его
будут славить как героя, тогда как на самом деле он уже сложил
свое оружие. «Жизненная энергия иссякла, — пишет он с
горечью,— осталась одна скорлупа». Он потерял интерес ко
всему, и единственное, чего он хочет, — это «вечного покоя».
18 июня 1935 г. гоминьдановские палачи повели Цюй Цю-бо
на расстрел. Мужественно встретил он свою смерть. Известно,
что на казнь он шел с «Интернационалом» на устах.
Чем объяснить, что, подводя печальный итог своей жизни,
Цюй Цю-бо подверг ее столь беспощадному осуждению?
«Излишние слова» — это не просто критический самоанализ, акт
самопознания, который делается человеком для того, чтобы,
271

тщательно взвесив и оценив пройденный путь, утвердиться в его
правильности, чтобы с большей уверенностью идти дальше или
же, признав свою прошлую деятельность ошибочной, изменить
ее. Но у Цюй Цю-бо уже не было возможности выбора. Он
знал, какая участь его ожидает, и оп не страшился ее. Что же
заставило его взяться за перо и подвергнуть себя
самобичеванию?
Сам он с некоторой иронией замечает, что проделанный им
самоанализ характерен для мелкобуржуазных интеллигентов,
книжников и что настоящие большевики должны с
отвращением относиться к подобным исповедям. Конечно, на содержании,
на тоне «Излишних слов» сказалась усталость человека, жизнь
которого была сплошным горением. Еще в молодости он
заболел туберкулезом, от которого так и не излечился. А работать
ему приходилось колоссально много. В течение десяти лет,
замечает он, «мой мозг не знал ни дня отдыха». И он вовсе не
был покорным рабом обстоятельств, жертвой «исторического
недоразумения». Он действительно любил и хороню знал
литературу и искусство, но в то же время, будучи активной
фигурой, чутко и болезненно воспринимал все те проявления
социальной несправедливости и национального угнетения, с
которыми он, как и его сверстники, столкнулся уже в дни
детства и юности. И хотя в своей предсмертной исповеди он
утверждает, что у него не было никакого стремления навести
порядок в государстве и умиротворить Поднебесную, на самом
деле желание активно воздействовать на ход дел в
Поднебесной появилось у него уже в студенческом возрасте. Еще до
поступления в Институт русского языка он стал чувствовать
недовольство существующим миром и осознал необходимость
его исправления. Его потянуло сперва к анархизму; его ищущей
душе оказались на время близки социальные взгляды Льва
Толстого, а затем он начинает со всевозрастающим интересом
изучать социалистические теории, заниматься марксизмом.
И это отнюдь не было случайностью. Тяга к изучению и
пониманию социализма была характерной в тс годы для передовой
части китайского студенчества и интеллигенции.
Нельзя считать «историческим недоразумением» и его
поездку в Советскую Россию. В «Излишних словах» он сам пишет о
своем желании «собственными глазами увидеть новое
государство». Не случайно и то, что, работая в Москве
корреспондентом, он не удовлетворяется ролью простого наблюдателя и
регистратора происходящих событий, а становится их участником,
стремится понять их исторический смысл и социальное
содержание. Благодаря глубокому изучению теоретической
литературы по марксизму Цюй Цю-бо становится одним из видных
теоретиков Коммунистической партии Китая, редактором журнала
«Синь циннянь» и преподавателем социальных наук в
Шанхайском институте, партийной школе КПК.
272
Сам он считает, что знания марксизма у него были
поверхностные, что он не занимался систематическим изучением
теории, но мы знаем, что Цюй Цю-бо — один из первых китайских
коммунистов, который не только изучал труды классиков
марксизма, но и пытался применить марксистско-ленинскую теорию
в изучении истории Китая, современного положения в стране,
классового характера китайского общества и т. д. Вместе с
Чэнь Ду-сю он активно выступал против националистических,
антикоммунистических концепций Дай Цзи-тао.
Будучи выдвинут на пост генерального секретаря ЦК КПК
в самые критические дни китайской революции, Цюй Цю-бо
горячо взялся за дело, надеясь спасти, возродить силы
революции. Это выдвижение не было случайным. Его статьи и
выступления по спорным проблемам китайской революции, его
энергичная деятельность, его Убежденность в возможности изменить
ход событий предопределили выбор его в качестве
руководителя КПК. Ошибки, которые он допустил на этом посту, не были
результатом лишь его «слабых знаний» и «мелкобуржуазного
оппортунизма». Эти ошибки и заблуждения были характерны
для многих руководителей КПК, они вытекали из неверной
оценки положения, сложившегося после распада единого
национально-демократического фронта. Эти ошибки скорее
можно назвать закономерными для того времени, чем
случайными.
В своем последнем слове Цюй Цю-бо признает, что он занял
промежуточную позицию по отношению к лилнеаневской
линии. Более того, он берет на себя ответственность за линию Ли
Ли-саня, поскольку она явилась «логическим развитием многих
моих ошибочных концепций». Критически оценивает Цюй Цю-
бо и свою работу в советских районах, где, по его мнению, он
также допускал политические ошибки. И опять-таки мы хорошо
знаем, какую неутомимую деятельность развивал Цюй Цю-бо,
работая на посту наркома просвещения центрального
правительства советского Китая.
Он характеризует себя как никчемного книжника, лишнего
человека, «образованного бродягу высшего ранга», ни на что
не способного, не обладающего настоящими знаниями. Но в
памяти китайских революционеров Цюй Цю-бо остался как
образец неутомимого, не показного, а истинного служения общему
делу. До конца своих дней он оставался стойким борцом за
освобождение своего многострадального народа. Таким он и
вошел в историю революционного движения Китая.
Нервное перенапряжение, чрезмерная усталость, отчаяние,
порожденное горьким ощущением того, что дело, за которое он
боролся всю свою сознательную жизнь, так и не завершилось
успехом, — все это наложило свой отпечаток на «Излишние
слова». Но эту исповедь нельзя назвать отступничеством от
марксизма, изменой по отношению к компартии, как это квали-
18 Зак. 282
273

фицировали хунвэйбины. Это документ честного и
благородного человека.
И как ни старается саморазоблачить и казнить себя Цюй
Цю-бо в своем последнем слове, со страниц его исповеди перед
нами предстает не жалкий раб обстоятельств, а человек,
сознательно избравший путь революцибнера-борца, человек,
прошедший этот путь до конца и мучительно страдавший от того, что
он сделал не все, что, как ему казалось, мог сделать для
победы того дела, которому он отдал свою жизнь.
Светлый образ Цюй Цю-бо не могут затмить ни низкая
клевета, ни злобная хула маонстов. Пройдет время, и благодарный
китайский народ снова будет открыто, с любовью чтить его
память — память борца-патриота, искреннего друга Советского
Союза, убежденного сторонника советско-китайской дружбы.
4.
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 3
Л- . Деопик. Гегемония и гегемоны но данным «сЧуиыцо» . . .И
/О. Л. Кроль. Пространственные •представления спорящих - сторон в
«Рассуждениях о соли и железе» Хуань Куаня (I в. до н. э.) .21
В. В. Малявин. Даосизм как философия и .поэзия в раннесредневековом
Китае 40
3. Л Лапина. Проблемы наказания и закона в воззрениях Ли Гоу
(1009—1059) 53
Л. //- Воскресенский. К вопросу о взаимосвязи истории н литературы
о Китае 72
А. Н. Хохлов. Внешняя торговля Китая с 90-х годов XVIII в. до 40-х
годов XIX в. ... 86
/'. А. Празаускене. Система управления в Восточном Тибете (XVIII —
тюрвая половина XX в.) 121
О. Е. Иепомнин. Кризис китайского общества начала XX в.: истоки и
особенности 139
А. В. Меликсетов. К вопросу о генезисе капитализма в Китае . . 15R
О. Е. Иепомнин. Китайская буржуазия накануне Синьханекой
революции (ифоблема социальной общности) 190
//. И. Тяпкина. О традиционной социальной организации китайской
деревни в первой половине XX в 207
Р. Я. Русинова. Ху Ханьчминь и китайская традиционная мысль . . 229
Г. Д. Сухарчук. Цюй Цю-бо об особенностях развитая капитализма в
Китае 244
Т. Н. Акатова. Цюй ЦкМ5о в рабочем движении Китая .... 253
Л. /7. Делюсин. Последнее слово Цюй Цю-бо 266
\
17*

*
ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО
В КИТАЕ
Утверждено к печати
Институтом востоковедения
Академии наук СССР
Редакторы В. Б. Меньшиков,
И. А. Праэаускене
Младший редактор Р. Г. Селиванова
Художник А. И. Жданов
Художественный редактор Э. Л. Эрман
Технический редактор Л. £. Синенко
Корректор Л. М. Кольцина
ИБ № 13331
Сдано в набор 6/IV 1978 г. Подписано к
печати 13/XI 1978 г. A-I5054. Формат 60X907,*.
Печ. л. 17,25. Уч.-пзд. л. 19,09. Тираж 5000 экз.
Изд, 9Ь 4071. Зак. 282. Цена 1 р. 90 к.
Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука»
Москва К-45, ул. Жданова, 12/1
3-я типография изд-ва «Наука»
Москва Б-143, Открытое шоссе, 28
СПИСОК ОПЕЧАТОК И ИСПРАВЛЕНИЙ
Стр.
18
59
68
72
96
123
265
265
Строка
3 си.
20—21 сн.
14 св.
5 св.
15 св.
в легенде
схемы
1 св.
8 св.
*
Напечатано
по преимуществу
против П;
положениям
концепций
форма
фуз или торговых
лавок
до реформ 1925—
1929 гг.
цзань
гэмипь
Следует читать
по преимуществу
против—Ч; всего против—П;
с положениями
воззрений
формы
фуз, или торговых
лавок
до реформ 1725—
1729 гг.
цзяиь
гэмин
Зак. €
*