Інститут української археографії та джерелознавства ім. М. С. Грушевського Національної Академії наук України
В. К. Піскорський
ВИБРАНІ ТВОРИ ТА ЕПІСТОЛЯРНА СПАДЩИНА
Київ 1997


В. К. Піскорський. Вибрані твори та епістолярна спадщина / Упор. О. О. Новикова, І. С. Пічугіна. — К.: фонд “Відродження”, 1997. - 352 с.
У книзі вміщено частину творчої і епістолярної спадщини видатного історика В. К. Піскорського, який був одним з найавторитетніших знавців історії європейських країн, зокрема Іспанії. Його відомий твір “Кастильські кортеси у перехідну епоху від середніх віків до нового часу” і досі не втратив свого наукового значення і двічі перевидавався іспанською мовою в Барселоні. Інші твори та епістолярна спадщина вченого, вміщені в книжці, дають уявлення про участь В. К. Піскорського у демократичних процесах кінця XIX — початку XX ст., його викладацько-просвітницьку діяльність, про українське культурне життя тих часів.
Для читачів, які цікавляться проблемами європейської історії та культури.
Відповідальний редактор чл.-кор. НАН України П. С. СОХАНЬ
Редколегія: В. М. ДАНИЛЕНКО, О. О. НОВИКОВА, І. С. ПІЧУГІНА
Упорядники: О. О. НОВИКОВА, 1. С. ПІЧУГІНА
ISBN 5-7702-0802-3
© О. О. Новикова,
І. С. Пічугіна, упор., 1997


Шановний читачу!
Це видання стало можливим за фінансової підтримки Міжнародного фонду “Відродження”.
Міжнародний Фонд “Відродження” — це міжнародний громадський благодійний фонд, що репрезентує в Україні всесвітню мережу фондів, заснованих відомим американським підприємцем та громадським діячем Джорджем Соросом.
Головною метою діяльності Фонду є сприяння розбудові інфраструктури відкритого суспільства, підтримка процесів відродження демократії та інтеграції України в світове співтовариство.
Серед багатьох благодійних програм Фонду значне місце посідає програма “Видавнича справа”, що дає змогу українським авторам у цей скрутний час знайти свій шлях до читача.
Більш докладно інформацію про діяльність Міжнародного фонду “Відродження” та, зокрема, його видавничої програми Ви зможете отримати за телефонами: в місті Києві (044) 216-25-96, а також в регіональних відділеннях Фонду в містах: Дніпропетровську (0562) 44-81-76, Донецьку (0622) 95-58-97, Сімферополі (0652) 48- 58-97, Львові (0322) 79-70-86, Одесі (0482) 24-63-37, Харкові (0572) 47-01-55.


В. К, Піскорський


УКРАЇНЕЦЬ, ЯКИЙ ТВОРИВ ДУХОВНУ СПАДЩИНУ ЄВРОПИ
Складна історія України, народ і землі якої протягом багатьох віків грабувались різними агресивними державами, трагічно позначилася на нашій країні. Та чи не найбільшим лихом для неї була імперська політика царизму і радянського тоталітаризму, спрямована на те, щоб витравити в українському народі національну свідомість, позбавити його історичної пам’яті, мови, культури, традицій і звичаїв і перетворити на складову частину “єдиної і неподільної” імперії або “єдиного радянського народу”. Мільйони героїв загинули у борні за свободу і незалежність України, імена тисяч видатних діячів науки, культури, мистецтва були вилучені з нашої історії лише за те, що вони були полум’яними патріотами своєї Батьківщини. Ця антигуманна політика російського царизму і радянського тоталітаризму дається взнаки ще й зараз. Однак в сучасних умовах духовного і національно-державного відродження України вже з’явилось чимало наукових праць, в яких заново переосмислюються сторінки нашої колись сфальсифікованої історії, відновлюється правда, віддається належне багатьом видатним діячам нашої історії, науки, культури, які в тяжкі роки царизму і радянського тоталітаризму боролись за українську національну справу, за що були затавровані як “зрадники” і свідомо вилучені з історичної пам’яті.
Проте є ще одна категорія наших співвітчизників, які зробили вагомий внесок в історію і духовну культуру інших народів, але з тих чи інших причин їхні імена залишились забутими в нашій вітчизняній історії. Тільки у сфері науки і культури таких можна назвати багато, починаючи від Юрія Дрогобича, що був ректором Болонського університету у 80-х роках XV ст., і плеяди освітніх діячів Києво-Моги- лянської академії XVII— XVIII ст., що зробили значний внесок в розвиток науки і освіти не лише в Росії (Феофан Прокопович, Єпифаній Славинецький, Семен Потоцький, Стефан Яворський та ін.), айв країнах Європи — Юрій Немирич, Михайло Козачинський та ін. Особ- 5


либо значним цей внесок був у XIX—XX ст. Серед видатних діячів науки і культури XIX ст. українського походження, яких не тільки русифікувала, а й привласнила Росія, знаходимо імена К. Ушинського, М. Лобачевського, М. Гоголя, О. Потебні, І. Лучицького, В. Вернадсь- кого, П. Чайковського, В. Короленка, В. Бузескула і багатьох інших. До них належить і ім’я видатного вченого-історика В. К. Піскорського. В російських енциклопедичних виданнях, зокрема в “Советской исторической энциклопедии”, написано, що він “русский историк-медиевист, ученик И. В. Лучицкого”1, причому останній нібито також є “русским историком”1 2. А вони обидва були справжніми українськими патріотами. І хоч віддали свій розум і серце служінню всесвітній, зокрема європейській, історії, а твори свої змушені були в тих умовах видавати російською мовою, але все життя були залюблені в Київ і Україну і з мріями про її кращу долю в майбутньому завершили свій життєвий шлях.
Володимир Костянтинович Піскорський (1867— 1910 рр.) народився і провів більшу частину свого життя в Україні. Тут народилися і проживали його батьки, діди і прадіди, тут написав він основні фундаментальні праці і зажив доброї слави видатного знавця середньовічних питань всесвітньої і, зокрема, європейської історії. Однак досі мало хто знає В. К. Піскорського як українського вченого.
Вихованець Київської першої чоловічої гімназії і Київського університету св. Володимира, професор всесвітньої історії, член- кореспондент Королівської Барселонської Академії наук і мистецтв В. К. Піскорський був одним з авторитетних для свого часу дослідників і знавців історії європейських країн в цілому, романських народів зокрема. За коротке життя вченим було надруковано багато монографічних досліджень та інших історичних праць, статей, рецензій, які й до цього часу не втратили своєї наукової значущості. Крім того, ще й досі неопублікованими лишилося чимало рукописних і літографованих курсів лекцій, навчальних посібників, статей. У своїх працях вчений охопив великий період історії країн Західної Європи — від середніх віків до новітнього часу.
Вся різнопланова творча спадщина талановитого вченого, педагога- просвітителя і громадського діяча прогресивних поглядів В. К. Піскорського, переконливо свідчить, по-перше, про його великий внесок у духовну скарбницю інших народів і країн, зокрема європейських, а по-друге, про його велику любов до своєї Вітчизни. Наукова творчість В. К. Піскорського підтверджує відомий вислів про те, що не може любити інші країни і народи той, хто не любить своєї Батьківщини.
1 Советская Историческая Энциклопедия. — М., 1968. — Т. 11. — С. 166.
2 Там же. — Т. 8. — С. 822.
6


Ще будучи студентом Київського університету В. К. Піскорський під керівництвом свого вчителя — видатного знавця західноєвропейської історії І. В. Лучицького — зацікавився питаннями соціально-економічного і духовного розвитку європейських народів та їхньої боротьби за політичні свободи в період середньовіччя, які, на його думку, багато в чому залишалися актуальними і для його Батьківщини. Саме такою була вже одна з перших його солідних праць, написаних ще в студентські роки, — “Франческо Ферруччі і його час: Нарис останньої боротьби Флоренції за політичну свободу (1527— 1530)”. Вона була надрукована в “Университетских известиях” Києва у 1891 р. і за неї молодий дослідник був нагороджений медаллю історико-філологічного факультету. В ній автор проводив думку, що основною причиною падіння Флорентійської республіки була соціальна нерівність і ворожість її верхівки до простого народу. Цей іїггерес вченого до проблем політичного пробудження народів, особливо в бурхливі перехідні епохи минулого, до історії виникнення і розвитку парламентаризму, що були актуальними як для тих часів, коли жив вчений, так і для сьогодення, В. К. Піскорський не втратив протягом усієї наукової і педагогічної діяльності.
За часів роботи викладачем у Київському університеті св. Володимира та професорства на кафедрі всесвітньої історії в Ніжинському історико-філологічному інституті кн. Безбородька (з 1891 до 1905 рр.) В. К. Піскорський був постійним автором “Университетских известий”, журналу “Киевская старина” та інших періодичних видань, в яких надрукував багато грунтовних праць з середньовічної історії Іспанії, Португалії, Італії та інших європейських країн. Його цікавили і проблеми української історії. Зокрема, в “Киевской старине” він друкує статті “Пам’ятники старовини в селі Суботові”, “3 минувшини Київського університету”1 та ін. Проте основні професійні іїггереси його зосереджувались на середньовічній, а пізніше і на новій історії європейських країн, особливо Іспанії. Його заслужено вважають фундатором російської й української іспаністики. Чимало з своїх праць В. К. Піскорський підписував псевдонімами “В. П.” та пі., а тому далеко не всі з них відомі не лише рядовим читачам, а й професіоналам-історикам. На це свого часу першим звернув увагу відомий воронізький історик-медієвіст і шанувальник В. К. Піскорсь- кого — проф. А. Москаленко1 2.
1 Киевская старина. — 1892, март. — С. 484— 486; 1894, апрель. — С. 49— 60.
2 Москаленко А. Владимир Константинович Пискорский (1867—1910).
Библиография // История и историки: Ежегодник, 1976 год. — М., 1976. — С. 388.
2*
7


Вчений був на той час автором багатьох статей з різних проблем країн Європи, що ввійшли до “Энциклопедического словаря” Брокгауза і Ефрона, та видав ряд узагальнюючих праць з історії західноєвропейських країн, а саме: “Нариси з історії Західної Європи”, “Кастильські кортеси в перехідну епоху від середніх віків до нового часу (1188—1520)”, “Кріпосне право в Каталонії у середні віки”, “Історія Іспанії й Португалії”, “Початок академічної свободи в Західній Європі” та ін. Вже самі тільки назви цих творів свідчать про ті питання, що його найбільше цікавили. Його приваблювали насамперед проблеми аграрної історії країн Європи, історія європейського парламентаризму, роль народних мас і видатних історичних осіб в прогресивному розвитку суспільства. А ще захоплювали його як історика пошуки нових архівних джерел, що без них він не мислив справжньої науки історії. Після повернення зі свого першого дворічного закордонного відрядження В. К. Піскорський вмістив в “Журнале министерства народного просвещения” звіт про свою роботу в іспанських архівах, в якому дав грунтовний аналіз стану роботи іспанських архівістів та істориків стосовно видання документальних джерел та їхнього значення для наукової праці автора1. Саме джерелознавча фундаментальність його праць зумовлює те, що вони й досьогодні мають важливу наукову цінність.
Протягом першого періоду своєї наукової діяльності, перебуваючи в Києві та Ніжині, В. К. Піскорський брав активну участь у просвітницькій роботі як член Історичного товариства Нестора-літо- писця і Товариства грамотності, спілкувався з багатьма видатними діячами українського відродження, такими як В. Б. Антонович, М. С. Грушевський, М. В. Лисенко, І. П. Житецький та ін., хоча і не в усьому був їхнім однодумцем. Але передовсім Піскорському була притаманна безмежна любов до історичної науки, яка захоплювала його все свідоме життя. Ще в студентські роки, 4 липня 1889 р., він писав своїй майбутній дружині 3. 3. Андрієнко: “Нема більш життєвої науки, ніж історія. Вона — саме життя минулого людства”2.
Захоплений історією європейських країн, в історичному досвіді яких він вбачав багато корисного і для своєї країни, В. К. Піскорський, навіть перебуваючи за її межами, зберігав до неї любов і повагу. Розмовляючи з французами і читаючи їхні газети, писав він у листі до своєї дружини “не раз я відчував уколи національного самолюбства,
1 Отчет о заграничной командировке приват доцента Университета св. Владимира В. Пискорского за 1896 и 1897 гг. // ЖМПН. — 1898, декабрь. — Отд. 4. — С. 19-47.
2
Лист зберігається в особистому архіві О. О. Новикове!
8


не раз мені було боляче за свою батьківщину, не раз обурювався я пихою французів, котрі вважають себе центром всього світу і ставляться з великою зарозумілістю до інших народів, а до нас — особливо. Прикро, що ми самі почасти винні в такому ставленні до нас, надто плазуючи перед французами і принижуючи перед ними свою Вітчизну, свою культуру, свій суспільний устрій тощо”1. А пізніше, перебуваючи в Казані він в листі до Є. О. Ківлицького 28 грудня 1907 р. з сумом зізнався: “Давно вже ми не бачили Києва — і дуже хотілося б побувати в ньому, немає кращого міста”1 2. Такі патріотичні почуття були характерні для В. К. Піскорського протягом всього життя.
Готуючи до видання творчу спадщину В. К. Піскорського, ми спочатку передбачали видати його твори у 3-х томах, що дало б можливість широкому колу істориків, культурологів, студентської молоді не лише дізнатися про наукову й епістолярну спадщину вченого, відкрити для себе видатного представника школи київських істориків, а й глибше ознайомитися з історією, економікою, політичним устроєм та культурою західноєвропейських країн. Проте через фінансові труднощі змушені були видати лише однотомник.
В. К. Піскорський жив і створював свої наукові праці в часи, коли було заборонено викладати і писати наукові праці українською мовою. Тому всі праці його, в тому числі й епістолярна спадщина, написані російською мовою. Мовою оригіналу вони і подаються у виданні, що пропонується читачам.
Збірка основних творів В. К. Піскорського відкривається його найзначнішою працею з історії Іспанії “Кастильські кортеси в перехідну епоху від середніх віків до нового часу (1188— 1520).
Ця праця і досі вважається однією з найкращих з історії європейського парламентаризму. Вона і зараз має наукову цінність.
“Кастильські кортеси” двічі видавалися іспанською мовою (Барселона, 1930; Барселона, 1977). Ця магістерська праця приват- доцента В. К. Піскорського є підсумком дворічного наукового відрядження до архівів Мадріда та інших міст Іспанії. Фактично В. К Піскорський першим із закордонних вчених одержав дозвіл працювати в Королевському архіві Арагону, тому праця його написана на величезному матеріалі оригінальних іспанських джерел.
Темою кастильських кортесів та історією Іспанії взагалі молодий вчений, судячи з його висловлювань, зацікавився тому, що Іспанія серед інших європейських країн вирізнялася своєрідною структурою і устроєм, вивчення яких давало оригінальний матеріал і дозволяло 1 В. К. Піскорський. Листи до 3. 3. Піскорської // Особистий архів О. О. Новикової.
2
Листи до Є. О. Ківлицького // Там же.
9


не тільки простежити закономірності історичного розвитку на терені однієї країни, а і доповнити панораму розвитку Європи в цілому, в тому числі Росії та України. До того ж, тоді історія Іспанії була майже не висвітленою. Особлива увага вченого до залежної від Іспанії Каталонії дозволяє припускати, що ним керував особливий інтерес. Адже в історичному розвитку Каталонії він убачав багато спільного з історією своєї вітчизни — України. Глибоке вивчення фактів історії дозволяло йому зробити історичні паралелі, встановити закономірності, які проектуються навіть і на сучасність України.
У вивченні історії кортесів в Кастилії Піскорський зробив такі успіхи, що його дослідження було визнано іспанською наукою визначним явищем, а сам він і досі заслужено вважається в Іспанії кращим зарубіжним знавцем цих проблем. Втім, детальнішу оцінку цієї праці іспанською історіографією подано далі (в статті відомого іспаніста І. С. Пічугіної). Тут лише зазначимо, що грунтовність праці, написаної на оригінальних матеріалах іспанських архівів, вдумливий аналіз і введення у науковий обіг невідомих тоді навіть іспанській науці джерел, глибокі наукові висновки зробили дослідження В. К. Піскорського непересічним досягненням, яке зберігає наукове значення й досі. Безперечно, ця праця буде корисною також сучасним українським історикам і широкому загалу читачів, а особливо нашим правникам і державотворцям. У цьому плані становить значний інтерес його ж цікава праця “Історія представницьких установ на Заході”, яка містить опис структури, розвитку, принципів діяльності парламентів різних країн. Вона була видана лише на гектографі у 1907 році1. На жаль, за браком коштів видання її довелося відкласти до кращих часів.
Увага до питань парламентаризму на початку сторіччя була зумовлена проблемами суспільного життя в тогочасній Росії. Коли дебату- валося питання про ставлення до Державної Думи, В. К. Піскорський відгукнувся на це рядом статей. Вчений вважав, що єдина можливість прогресу — шлях конституційної демократії. “Поділяючи думку земської прогресивної більшості і Академічного Союзу, — писав він, — я впевнений, що треба використати цю виборчу систему так, щоб до складу Державної Думи ввійшли прогресивні елементи російського суспільства... Коли у нас буде парламент, тоді ми станемо на шлях закономірного розвитку...”2.
Саме після соціальних потрясінь 1905 р. вчений, добре орієнтуючись в реаліях Західної Європи, розпочав цей курс з метою озна1 Пискорский В. К. История представительных учреждений на Западе: Лекции 1906— 1907 года. — Казань. — 150 с. (Гектограф з машинопису).
2
Архів О. О. Новикової.
10


йомлення з особливостями парламентів Західної Європи студентів, що прагнули демократичних змін у країні. Така потреба існує і нині.
У пропонований читачам однотомник включено також вступну лекцію “Про предмет, метод і завдання науки всесвітньої історії”. У ній автор викладає ідеї демократичного розвитку країни і завдання студентської молоді в царині науки. Стаття має методологічне значення, оскільки в ній розглянуто дефініції історичної науки і методи дослідження, питання співвідношення історії і соціальної психології, ролі особистості в історії розвитку суспільства тощо. В. К. Піскорський уважав, що у XX ст., як і раніше, громадська діяльність визначає свідомість людини. Визнаючи безперечну роль ідей в історії суспільства, він, проте, дотримувався позитивістських поглядів. Стаття безперечно має інтерес і для сучасного читача, особливо для дослідників-суспіль- ствознавців.
Крім Іспанії та Португалії, В. К. Піскорський велику увагу приділяв Італії. В архіві вченого зберігаються рукописи статей “Гарі- бальді”, “Савонарола”, літографований курс “Історія Італії” та ін., що не втратили й досі свого наукового значення.
В останні роки життя вчений мав намір написати велике дослідження про італійські міста середніх віків. Початком виконання цього наміру можна вважати рукопис про повстання італійських ткачів “Чіомпі”.
Надзвичайно важливим було його спілкування з видатними діячами науки і культури Західної Європи, особливо з відомим громадським і політичним діячем Іспанії, автором численних літературних та історичних праць Віктором Балагером, приятелем професора Київського університету І. В. Лучицького. 3. В. Балагером В. К. Піскорський познайомився під час закордонних відряджень. Іспанський вчений навіть узяв участь у виданні збірника на користь голодуючих, який вийшов за редакцією І. В. Лучицького 1892 р. у Києві. Цей факт був яскравим прикладом українсько-іспанських контактів в царині науки і культури, що існували ще у XIX ст. На запрошення редакції меморіального збірника в пам’ять В. Балагера В. К. Піскорський написав 1901 р. статтю, яка дає уявлення про цього славетного майстра науки і культури Іспанії. Ця стаття вперше перекладена українською мовою з іспанської і буде надрукована у наступному виданні творів В. К. Піскорського так само, як і лекція до 300-річчя з дня народження визначного чеського гуманіста Яна Амоса Коменського, з якою В. К. Піскорський виступив 28 березня 1892 р.
Однотомник включає також частину мемуарів і епістолярної спадщини вченого. Безперечний інтерес для українського читача матиме написана Піскорським у формі спогадів “Історія мого 11


професорства у Ніжині”. Вона дає уявлення про життя старовинного провінційного українського міста, діяльність деяких його установ та Ніжинського історико-філологічного інституту, про рівень академічної науки та її представників — викладачів інституту. Читач довідається про настрої студентів і події 1905 р., про реакцію населення на царський маніфест, протистояння демократичних і реакційних кіл, участь професури і студентів в революційних подіях, участь В. К. Піскорського в громадському житті міста, його викладацько- просвітницьку діяльність, участь в акціях Академічного союзу, який виступав за автономію навчальних закладів. До цього союзу входили такі відомі вчені як К. А. Тимирязев, М. М. Ковалевський, І. В. Лу- чицький та ін. В. К. Піскорський поділяв їхні погляди, про що свідчить, зокрема, його праця “Початок академічної свободи в Західній Європі”1 та ін.
Не менш важливе значення має його епістолярна спадщина — листування з багатьма відомими діячами українського національного відродження та вченими різних країн, що доповнюють наші знання про українське культурне життя кінця XIX — початку XX ст., про зв’язок України з загальноєвропейським історико-культурним процесом.
Значна частина листів стосується тих часів, коли Володимир Костянтинович був студентом, а згодом приват-доцентом Київського університету св. Володимира. Вони розкривають життя студентства, характер і зміст занять на історико-філологічному факультеті у 80-х рр., стосунки між студентством і професурою. Чимало цікавого є про гурток учнів проф. І. В. Лучицького, стосунки між професорами Лучицьким і Антоновичем, святкування ювілею педагогічної діяльності В. Б. Антоновича, взаємовідносини між І. В. Лучицьким і В. К Піскорським, про контакти В. К Піскорського з істориками Д. М. Петрушевським, В. О. М’якотиним, Є. О. Ківлицьким. Листи також доповнюють відомості про погляди Піскорського на науку, освіту, трудову діяльність, батьківщину, мету життя тощо.
Особливе місце займають листи В. К Піскорського до Є. О. Ків- лицького, вихованця університету св. Володимира, одного з редакторів “Киевской старины”. Вони написані в Ніжині і є чудовою ілюстрацією до праці “Історія мого професорства в Ніжині”.
Водночас це й новий матеріал про участь В. К. Піскорського в громадському і науковому житті не тільки Ніжина, а й Києва, тому що вчений продовжував свою діяльність в Історичному товаристві
Пискорский В. К. Начало академической свободы в Западной Европе: Речь, произнесенная на годичном акте института 30 августа 1899 г. // Известия Историко-филологического института князя Безбородко в Нежине. — Нежин, 1900. - Т. 18. - С. 1- 19.
12


Нестора-літописця, Товаристві грамотності і Педагогічному товаристві, а також як кореспондент “Киевской старины” та інших видань.
Дуже цінним є листування В. К. Піскорського з І. В. Лучицьким. Професор університету св. Володимира І. В. Лучицький — учитель Піскорського. Його листи не тільки дають інформацію про плідну працю професора за кордоном, а й розкривають його громадську діяльність в Україні (в Полтавському земстві), стосунки з громадськістю, що дає можливість яскравіше уявити тогочасну історію українського народу.
Цікаве листування Піскорського з В. О. М’якотиним. Також учень І. В. Лучицького, історик-публіцист В. О. М’якотин — співробітник “Киевской старины”, “Русского богатства”, один з лідерів Трудової народно-соціалістичної партії, автор “Нарисів соціальної історії України XVII— XVIII ст.” Його листи доповнюють біографічні відомості про цього громадського і політичного діяча, який пізніше, за наказом більшовиків був висланий з країни та помер в еміграції. В листах він відверто висловлював свої політичні погляди щодо самодержавного устрою, реакційних кіл, чиновництва.
Листи професора університету св. Володимира В. Б. Антоновича, містять схвальну оцінку особистості В. К. Піскорського.
Листування вченого з іспанськими та іншими зарубіжними істориками планується опублікувати в наступному виданні.
Вважаємо своїм обов’язком висловити щиру вдячність родині Піскорських і насамперед Олені Олександрівні Новиковій-Піскорсь- кій за збереження цінної спадщини видатного вченого і підготовку її до друку. Глибока вдячність також фонду “Відродження” за надання фінансової допомоги для цього видання.
П. С. Сохань, член-кореспондент НАНУ, директор Інституту української археографії та джерелознавства ім. М. С. Грушевського НАНУ.
13


ВИДАТНИМ ІСТОРИК-ІСПАНОЛОГ
Володимир Костянтинович Піскорський — один з найгалано- витіших представників вітчизняної науки кінця XIX — початку XX ст. Праці вченого з історії країн Західної Європи, особливо Іспанії, зробили його ім’я широко відомим не тільки в нашій країні, а й за кордоном. Сучасники адекватно оцінювали значущість величезного внеску вченого у вивчення європейської історії. Час лише підтвердив масштабність його непересічної особистості та ще ясніїпе висвітлив роль цього своєрідного дослідника, визначного викладача і лектора, невтомного просвітителя, активного громадського діяча.
Публікація наукової спадщини В. К Піскорського давно назріла. Його книжки і статті вже за життя стали бібліографічною рідкістю, глибокі університетські курси і блискучі публічні лекції були відомі лише слухачам ученого, а особистий архів — доступний тільки вузькому колу спеціалістів1 Тому читач, який хотів би ознайомитися з творчістю В. К. Піскорського, фактично був позбавлений цієї можливості і мав би вірити на слово тій високій оцінці, яку вона здобула в історіографії. І те, що саме сьогодні спадщина вченого є погрібною — ще одне свідчення духовного відродження країни.
Якби не трагічна загибель в розквіті сил, наукова доля В. К. Піскорського склалася б щасливо. Пік його творчості збігається з часом справжнього ренесансу в усіх галузях культури (література, музика, живопис, архітектура) і науки, особливо гуманітарної, філософії та історії. В країні на той час склалося кілька центрів, де інтенсивно досліджувалася європейська історія: Москва, де ще в 1840-х роках Т. М. Грановський1 2 поклав початок вивченню історії Європи, Петербург, Київ, а згодом — Казань. Протягом короткого часу (менше ніж за 40 років) вже наприкінці XIX — на початку XX ст. вітчизняні вчені не тільки засвоїли досягнення європейської історіографії, а й змогли зробити власний істотний внесок у неї.
Визначним явищем у медієвістиці Західної Європи стала праця В. К. Піскорського “Кастильські кортеси в перехідний період від середніх віків до нового часу”. Відомий іспанський історик Едуардо Інохоса-і-Новерос3, який прискіпливо стежив за європейською історіографією Іспанії, а до того ж особисто знав В. К. Піскорського і 1 Архів В. К. Піскорського зберігається в Російській національній бібліотеці, відділ рукописів (далі — РВРНБ).
2 Грановський Тимофій Миколайович (1813— 1855) — історик, громадський діяч, професор Московського університету, основоположник російської медієвістики.
3 Інохоса-і-Наверос Едуардо — губернатор Барселони, професор Дипломатичної школи, іспанський громадсько-політичний діяч.
14


листувався з ним, високо оцінив цю монографію в рецензії, опублікованій в одному з впливових іспанських часописів “Revista critica de Historia у de Literatura” (1898). Згодом багато хто з іспанських авторів посилався на дослідження київського вченого, хоча іноді знав його книгу лише за назвою і надрукованою рецензією.
У 1920-х рр. книга привернула увагу історика-медієвіста Клаудіо Санчеса-Альборноса — вченого зі світовим ім’ям, який, зокрема, займався дослідженням королівської курії Кастилії. Керуючись позитивною думкою Е. Інохоси і власного інтуїцією, він вирішив перекласти працю В. К. Піскорського іспанською мовою, зробивши її доступною іспанським спеціалістам. У 1927—1928 рр. К. Санчес- Альборнос був у Відні на семінарі з історії економіки і культури знаменитого німецького історика Допша, який рекомендував для перекладу знавця російської мови Леополвда Ебенхоха. Той зробив точний переклад дослідження В. К. Піскорського німецькою мовою. І вже цей текст Санчес-Альборнос сам переклав іспанською мовою. У 1930 р. книжку було надруковано під егідою факультету права Барселонського університету. В передмові К. Санчес-Альборнос підкреслив значущість теми кортесів для тогочасної Іспанії. Питання політичного правління і подальшої долі державних інститутів, їхня історична зумовленість і доцільність були одними з найгостріших проблем, що турбували громадськість країни. Тому появу перекладу дослідження Піскорського про коргеси саме в цей час можна вважати явищем невипадковим.
Як справжній історіограф К. Санчес-Альборнос розглянув монографію Піскорського, виходячи із сучасного автору стану науки і ступеня розробки проблеми, і дав найвищу оцінку твору “слов’янського ерудита” порівняно з тогочасними іспанськими дослідженнями, хоча і не вважав цю працю ідеальною. На думку авторитетного вченого, розділ про походження кортесів і аналіз історії періоду до 1188 р.* менш вдалий за інші, але в цілому книжка В. К. Піскорського й донині є найкращим дослідженням з історії кортесів Кастилії і своєю грунтовністю перевершує праці іспанських попередників. К. Санчес-Альборнос вважав також, що перевидання монографії київського вченого має стати дійовим стимулом для подальших розробок істориками Іспанії порушених у ній проблем, насамперед тих, що стосуються походження кастильських кортесів.
З того часу, сформувалася значна історіографічна традиція у вивченні кастильських кортесів, змінювалися погляди, підходи, методика і методологія досліджень, уведено до наукового обігу нові джерела. Проте книга вихованця Київського університету залишалась 1 Цей рік вважають роком виникнення кортесів.
15


актуальною. Внаслідок кардинальних змін у політичному житті Іспанії після смерті Франко стало можливим перевидання “Кастильських кортесів” 1977 р. у Барселоні в серії “Бібліотека іспанської історії”1. Велику роль у цьому відіграв іспанський історик-медієвіст професор Еміліо Сайєс, котрий з цікавістю ставився до надбань нашої вітчизняної іспаністики, особливо до особистості В. К. Піскорського. Він готував книгу про перебування вченого в Іспанії, наголошуючи на величезному значенні його праць з іспанської історії. На жаль, трагічна загибель не дозволила проф. Сайєсу здійснити свій намір.
Професор Вальядолідського університету Хуліо Валвдеон Баруке, автор великого історіоірафічного вступу до видання праці київського вченого 1977 р., зазначає, що на відміну від старих часів нині до вивчення кортесів — іспанського парламенту — звернулося більш широке коло спеціалістів, зокрема юристи, правники, політологи тощо. Це зв’язано з актуальністю проблеми, її тісним зв’язком з сучасним політичним життям країни (один з політичних діячів у 1976 р. казав, що “іспанська традиція іспанської демократії — це кортеси Леону”1 2).
Показово, що Валвдеон (як і В. К. Піскорський) зв’язував концепції авторів досліджень кортесів з їхньою політичною і суспільною орієнтацією. Хуліо Валвдеон Баруке звернувся до великої кількості надрукованих на той час праць про кортеси — “важливий і суперечливий інститут, котрий, — як він пише, — породив велику кількість різноманітних трактувань як в Іспанії, так і за її межами”. Слідом за Санчесом-Апьборносом автор вступу стверджує, що з трьох найвизначніших постатей XIX ст., причетних до вивчення кортесів, якими є Мартінес Маріна, Кольмейро і Піскорський — лише праці останнього зберегли до нашого часу справжнє наукове значення3. За його словами, монографія В. К. Піскорського перетворилася, з одного боку, на “незамінну”, з іншого — на “малодоступну”, оскільки стала бібліографічною рідкістю. Це зумовило її перевидання. Далі Санчес-Альборнос підкреслює, що твір В. К. Піскорського зберігає свою непересічну цінність і донині, а те, що дослідження кортесів Кастилії триває і досягло величезного прогресу, також є “даниною поваги до творчості й пам’яті вченого”4.
1 Wladimiro Piskorski. Las Cortes de Castilla. Traduccion de C. Stachez-Albomoz. Con un estudio sdbre las cortes mediavales castellano-leonesas en la nistoriografia reciente por Julio Valdeon Baroque, Barcelona, 1977.
2 Op. cit., p. VII. Леон у середні віки протягом тривалого часу входив до складу Кастильського королевства.
3 Piskorski W. Op. cit., p. VI.
4 Op. cit., p. XXXII.
16


Майже 100 років, що минули з моменту виходу у світ книги В. К. Піскорського, тільки підтвердили значущість цієї класичної .“clasico” — за визначенням іспанських істориків) праці і висновків, jo яких вона підводить. Цей твір є ще одним переконливим доказом значних досягнень вітчизняної філософської та історичної науки.
І. С. Пічугіна, ст. науковий співробітник Інституту всесвітньої історії РАН (Москва).
В. К. ПІСКОРСЬКИЙ Біографічний нарис
Володимир Костянтинович Піскорський (1867— 1910) належить до тієї когорти європейських вчених, які на початку XX ст. уособлювали славу вітчизняної науки. Випускник Київського університету св. Володимира, учень професорів Лучицького, Антоновича, Ікон- никова, Піскорський займався дослідженнями середньовічної історії країн Західної Європи, здобувши визнання як засновник іспаністики в українській і російській історичній науці. В Іспанії він відомий як дослідник історії кортесів і селянського права, працями якого багато сучасних істориків користуються і досі1. Вже тричі (1929, 1937 і 1977 р.) перевидавалися в цій країні твори Піскорського2. На міжнародних іспансько-російських історичних колоквіумах читали доповіді про нього. Багато матеріалів з’явилося в періодиці з нагоди 100-річчя з дня народження вченого3.
Життя і творчість В. К Піскорського, його величезна громадська діяльність, творчі зв’язки з вченими-просвітителями — помітне явище в історії вітчизняної культури. “Можна вважати загальноприйнятою думку, що праці Піскорського зумовили весь подальший розвиток іспаністики в нашій країні. Більше того, напрями, накреслені його працями, досі не можна вважати повністю висвітленими, а його наукову спадщину вичерпаною”, — підкреслюють дослідники4.
Майбутній доктор всесвітньої історії, професор Володимир Костянтинович Піскорський народився 3 серпня 1867 р. в Одесі. Його батько — Костянтин Карлович Піскорський — дворянин католицького віросповідання походив зі старовинного польського 1 Див. примітки в кінці статті.
17


роду. В родинному архіві є відомості з 1630 р. про їхнього далекого предка Антона Піскорського, з 1684 р. — про Якова, стольника сандомирського, з 1732 р. — про Івана, скарбника полоцького. 1763 року запис уривається, але з роду в рід передавалися відомості про славне походження пращурів — шляхти Польсько-Литовської держави. Доказом справедливості цих переказів є герб роду Піскорських, зображення якого родина вміщувала на поштовому папері до кінця XIX ст. Він описаний в одному з польських гербовників. На блакитному тлі срібна підкова і срібна стріла; хрест золотий; у нашоломнику крило яструба, пробите стрілою. Фіксується з 1430 р., згадується з 1402 р. Цей герб колись був дуже поширеним. Він належав багатьом польсько-українським родам, в тому числі Ходаковським (з Полісся), Сєраковським (з цього роду вийшов друг Т. Г. Шевченка), Грабовським (предкам поета Павла Грабовського) та ін.5.
Документи свідчать, що Піскорські тривалий час жили на Поділлі. Прапрадіда Володимира Костянтиновича, Яна Піскорського, поховано на цвинтарі в Кам’янці-Подільському. Про історію роду розповідав онуку дід Карл. Дід працював у Києві на пошті, батько був службовцем у правлінні газового заводу. Мати — Олена Степанівна Соханська — дворянка, православна, дочка надвірного радника, який мав невеличкий маєток у Мглинському повіті Чернігівської губернії6. Після його трагічної смерті маєток було відчужено. Один з братів матері, Микола Степанович, зробив чимало корисного для суспільства. Разом з відомим інженером А. Є. Струве він будував Литейний міст у Петербурзі, залізничний міст — у Кременчуці, під час російсько-турецької війни наводив понтонний міст через Дунай, брав участь у створенні Лозово-Севастопольської залізниці, трамваю і водогону в Києві, де був директором газового заводу і керуючим міською електричною залізницею.
Подружжя К. К та О. С. Піскорських мало двох синів і трьох дочок. Первісток Володимир деякий час виховувався у Миколи Степановича і розпочав свою освіту в Петербурзі в IV прогімназії в 1878/79 рр. Згодом Соханський з племінником повернулися до Києва, і Володимир поступив до І Олександрівської чоловічої гімназії. Через кілька років тут почав вчитися і його молодший брат, Микола, який з часом став кадровим військовим. Штаб-ротмістр 33 Ізюмського полку М. К. Піскорський брав участь у російсько-японській та першій світовій війнах. Був поранений під Мукденом. Його кореспонденції з театру воєнних дій друкувалися в київській пресі, а фронтові фотографії збереглися в архіві брата-історика. Щасливо врятувавшися від масового знищення більшовиками царських офіїїе- рів у Криму в 20-х роках, Микола змушений був з родиною емігрувати. Подальша його доля невідома7.
18


Навчався Володимир добре. Брав активну участь у культурно- громадському житті гімназії, зокрема грав у аматорських спектаклях за п’єсами М. В. Гоголя (Подкольосін в “Одруженні”). Писав пародійні вірші. Цікавився суспільними подіями, разом з товаришами видавав рукописний часопис з критичними статтями проти сваволі адміністрації і деяких викладачів.
У 1886 р. Володимир вступив на історико-філологічний факультет Київського університету св. Володимира8. Був учнем видатного українського історика В. Б. Антоновича та відомого знавця історії країн Західної Європи доби середньовіччя і нового часу — Івана Васильовича Лучицького, котрий одразу помітив і оцінив здібного студента.
Західноєвропейською історією в університеті В. К Піскорський захопився саме під впливом професора І. В. Лучицького, який вивчав історію Франції, Іспанії, Італії, Данії, Німеччини, Швеції. За словами вченого-етнографа Г. П. Житецького9, вже в молоді
роки В. К. Піскорський вирізнявся з-поміж інших як талановита, сумлінна, науково спрямована молода людина. Його хвилювали істо- рико-філософські проблеми. В далекому минулому він умів побачити народження тих суспільно-станових правових відносин, які згодом відіїрали провідну роль у долі людства. Він вивчив європейські мови, добре знав класичні, зі слов’янських — володів польською і чеською. Ще в студентські роки В. К. Піскорський написав і видав серйозне дослідження з історії Італії “Франческо Ферруччі і його час”10, у передмові до якого писав: “Нас цікавлять умови падіння демократичної республіки і ті політичні та соціальні чинники, за яких воно відбувалося...” Автор висунув концепціїо, згідно з якою Флорентійська республіка зазнала поразки через вороже ставлення її верхівки до простого народу, якого вона боялася більше за іїггер- вентів. За що працю 1889 р. його було нагороджено срібною медаллю історико-філологічного факультету університету св. Володимира11, а після заюнчення у 1890 р. навчання залишено стипендіатом для підготовки дисертаційної роботи. Володимир Костянтинович
дуже хвилювався, коли несправедливо поставилися до його однокурсника Михайла Грушевського: незважаючи на відмшні успіхи, відмовили у наданні стипендії. Він вважав (і небезпідставно), що М. Грушевського “обійшли” навмисно. Згодом проф. В. Б. Антонович взяв М. Грушевського так званим “професорським” стипендіатом. В. К. Піскорський глибоко поважав М. С. Грушевського, цікавився його науковою діяльністю, посилався на його рецензії12.
У студентські роки В. К. Піскорський викладав у гімназіях, оскільки мав допомагати батькам ставити молодших дітей на ноги. Вони жили тоді в Києві у невеликому дерев’яному одноповерховому будинку по вул. Кузнечній, 3513.
з*
19


З 1893 р. В. К. Піскорський як приват-доцент почав викладати в університеті. Щоб здобути право на це, В. К. Піскорський виступив зі спеціальними лекціями. 4 грудня 1893 р. він прочитав першу — “Філіпп II і падіння вільностей Арагону”, 7 грудня, — другу — “Архієпископ Лод”. 19 грудня 1893 р. він дістав посаду приват-доцента з правом читати лекції з нової історії. До семінару В. К. Піскорського записалися перші слухачі, серед яких був, наприклад, майбутній академік Є. В. Тарле.
Вступна лекція В. К. Піскорського, яка відбулася 29 січня 1894 р., мала назву “Головні моменти в історії представницького устрою Кастилії”14 і містила теоретичні положення та мотивацію теми магістерської дисертації про середньовічний іспанський парламент, над якою працював молодий вчений.
На матеріалі середньовічної історії Іспанії вчений дослідив насамперед історію народних мас. Він відобразив боротьбу кастильських кортесів проти королівської влади і підкреслив, яку важливу роль відігравало міське населення в посиленні кортесів. Всупереч відомим західноєвропейським історикам Гізо і Боклю Піскорський наголошував, що уважне вивчення іспанських органів влади дає змогу зрозуміти норми суспільних відносин і політичних принципів, які стали фундаментом історичного розвитку всієї Західної Європи. Але інституції, які вважалися найдавнішими, наприклад англійська Велика хартія вільностей, виявилися молодшими за деякі іспанські установи й акти (Ordamiento de las cortes de Leon, 1188). Це мало принципове значення. Ось чому до його досліджень і особистості була прикута увага іспанських науковців і преси під час стажування вченого в 1896— 1898 рр. за кордоном, зокрема в Іспанії.
Слухачам свого курсу В. К. Піскорський читав лекції про Яна Амоса Коменського (28 березня 1892 р.), Саванаролу, Леонардо да Вінчі з циклу “Доба Відродження” (1895), “Історію Північноамериканських Сполучених штатів” (по 2 години на тиждень).
На жаль, матеріальне становище завжди було скрутним, і молодий вчений мусив відволікатися від наукових занять для викладацької діяльності в середніх навчальних закладах. Він читав історію в Кадетському корпусі, з березня 1894 р. викладав у приватній гімназії В. М. Ващенко-Захарченко і і приватній гімназії О. Т. Дучинської. А з 20 січня 1898 р., після повернення з-за кордону, чигав історію і був наставником у III гімназії. З 1899 р. знову став викладачем гімназії О. Т. Дучинської, причому, як свідчать документи, платню він одержував не як приват-доцент, а як звичайний викладач15. Крім того, він давав приватні уроки. Учні любили свого вчителя. Так, колишні кадети згодом писали, що пам’ятають його уроки і гуманне ставлення до учнів.
20


1891 року В. К. Піскорський одружився з 3. 3. Андрієнко. Дочка адвоката 3. І. Андрієнка, вона отримала початкову освіту в Золотоноші, потім навчалася у Хорольській жіночій прогімназії, в Полтавському єпархіальному жіночому училищі та приватній гімназії В. Н. Ващенко-Захарченко в Києві.
По матері Зінаїда Захарівна була онукою кріїїака с. Межирічі Черкаського повіту Хоми Колішева (Куліша), який відкупився на волю і своїм дітям дав початкову освіту. Відомо, що з ним приятелював Т. Шевченко. Діти Колішева згадували, що під час приїзду в Україну Т. Шевченко відвідав їхню родину. Згодом вони не раз їздили до Канева на могилу поета.
По батьківській лінії Зінаїда Захарівна козацького роду. Її прадід у лавах війська Данила Апостола бився під Полтавою. За особисту хоробрість роду Андрієнків імператриця Катерина II надала дворянство1”
Дружина Піскарського допомагала йому в науковій праці, виховувала чотирьох дітей. Вона викладала в гімназії О. Т. Дучинської, працювала бібліографом у Київському університеті. Родина Піскор- ських мешкала спочатку на вулиці Кузнечній, 35, у дерев’яному будиночку батька, пізніше — в будинку газового заводу, на Фундук- леївській, 88, де у них бували родини відомих діячів науки і культури — Лучицьких, Житецьких, Євреїнових (обидва будинки не збереглися). На Фундуклеївській народився син Костянтин, майбутній юрист, філософ, оригінальний художник (1892— 1922).
Крім праці над дисертацією і викладацької роботи, В. К. Піскорський активно займався громадською і просвітницькою діяльністю17. З 1890 р. вчений став членом Історичного товариства Нестора-літо- писця при університеті св. Володимира, де виступав з доповідями краєзнавчого характеру (“3 історії Київського університету в 30-х роках та ін.), друкувався в ’’Киевской старине" (“Пам’ятки старовини в селі Суботові” та ін.). 1891 року за рекомендацією відомого історика М. І. Кареєва Піскорського обрали дійсним членом Історичного товариства при Санкт-Петербурзькому університеті. Вчений співробітничав у газеті “Киевское слово”, що виходила під редакцією І. В. Лучицького. Як член Товариства грамотності сприяв поширенню знань серед малоосвічених людей. Будинок, де працювало товариство, зберігся в Києві, на вулиці Воровського (майже на розі Гоголівської). Потребами бідних людей опікувалися демократично настроєні верстви київської інтелігенції. Членами товариства також були: О. Т. Дучинська, В. В. Іг- натович-Завілейський, В. А. Кордт, Є. О. Ківлицький, В. С. Кульжен- ко, М. В. Лучицький, І. В. Лучицький, 3. 3. Піскорська, Я. В. Тарновсь- кий, М. А. Терещенко, І. М. Терещенко, О. М. Терещенко, Є. М. Трубець- кий, М. М. Требінська, Ф. Я. Фортинський, Є. І. Челганов. Велику 4 - 6-4352
21


роль в організації діяльності товариства відіграли його голова, випускник Київського університету, учень І. В. Лучицького, В. П. Науменко і попечитель читальні, один з редакторів “Киевской старины”, Є. О. Ківлиць- кий.
Володимир Костянтинович брав активну участь у підготовці Київського збірника на користь голодуючих, який вийшов 1892 р. з ініціативи та за редакцією І. В. Лучицького і В. П. Науменка18. До цієї акції залучили істориків, письменників та громадських діячів з різних країн. Тут було надруковано статті 1. В. Лучицького, М. М. Ковалевсь- кого, М. О. Морозова, В. Г. Короленка, а також літераторів з Норвегії, Німеччини, Франції, зокрема, спогади письменниці А. К. Леффлер про зустрічі в Стокгольмі із С. Ковалевською. Відомий іспанський історик і літератор В. Балагер надіслав спеціально написаний для цього збірника вірш “Сумнів”.
У цей час (1897— 1902) В. К. Піскорський на пропозицію професора Санкг-Петербурзького університету М. І. Кареєва почав друкувати статті з іспанської, італійської, румунської історії в “Энциклопедическом словаре” Брокгауза і Ефрона19.
Навколо професора І. В. Лучицького згуртувалася талановита, демократично налаштована молодь. Вчений прищепив своїм учням не тільки інтерес до європейської історії, а й любов до Батьківщини, до України. Знавці Італії, Франції, Англії, Іспанії — Д. М. Петру- шевський, В. К Піскорський, В. О. М’якотин, Н. В. Молчановський, Є. О. Ківлицький, Є. В. Тарле — вивчали пам’ятки київської старовини, відвідували Качанівку, Суботів, Китаєве, їздили на могилу Т. Шевченка. Називали себе “бродниками”, запозичивши що назву, ймовірно у Максимовича, який козаків називав “бродниками молдавськими”. І. В. Лучицький написав майже ЗО статей про українську громаду, питання землеволодіння в Україні, розглядаючи українську історію в контексті європейської. Цей напрям діяльності продовжив В. О. М’якотин, який надрукував фундаментальну працю “Начерки соціальної історії України в XVII— XVIII ст.” (Прага, 1926). Українською історією також займалися учні проф. Лучицького М. П. Василенко і О. П. Стороженко.
Багато Іван Васильович зробив для видання “Рум’янцевського опису”, залучивши до цього Піскорського. Володимир Костянтинович збирав матеріали про Переяславську Раду в архівах цього міста, студіював відомості про події 1633, 1636— 1638, 1643, 1653— 1694 рр. у Переяславі, цікавився постатями гетьманів України П. Сагайдачного, Б. Хмельницького, Ю. Хмельницького, І. Мазепи, І. Брюхо- вецького20. Користувався особистими фондами професорів В. Б. Антоновича, О. М. Лазаревського, В. І. Семевського. В архіві Піскорського знаходяться матеріали з історії України, Росії, слов’янства, зокрема 22


про гетьманство Юрія Хмельницького, про російське дворянство, про добу Петра І, Олександра II, про державу і народну освіту в Росії XVIII ст., а також статті Костомарова, праця В. І. Семевського “Селяни за царювання імп. Катерини II” та ін. Він надрукував кілька рецензій на праці про лужицьких сербів, краків’ян, українських козаків з Кобеляк (праця німецького вченого “Die Kosaken von Kobeljaki. Ein Volks-Wirtschaftlicher Reisebericht. Von prof. dr. Gerhardt v. Schulze- Gaevemitz, ’’Die Zeit", № 164- 165, 1897)..
Професор 1. В. Лучицький цінував В. К. Піскорського, бачив у ньому спадкоємця на кафедрі. В одному з листів з-за кордону він писав: “Я маю надію, що Ви цілком заступите мене на кафедрі”.
Учні вченого часто приходили до нього (родина Лучицьких жила в Києві на Левашівській, згодом на Інститутській вулицях), товаришували з його дітьми Володимиром, Ольгою, Миколою. Душею родини була Марія Вікторівна, перекладачка зі скандинавських та інших європейських мов. Між іншим, вона навчала шведської Лесю Українку. У Лучицьких бували М. В. Лисенко, М. Л. Кролівницький, М. П. Сгариць- кий , К. М. Станюкович, Г. О. Мачтет та інші відомі діячі української культури.
З 1 січня 1896 по 1 січня 1898 рр. В. К. Піскорський перебував за кордоном. Наукове стажування в Європі він розпочав із Франції: побував у Сорбонні на курсах e’Ecole des Hautes Etudes*, прослухав лекції відомих вчених Ланглуа, Олера, Лакомба, Шательєна. Науковий авторитет молодого київського дослідника був значним. Його запрошували друкуватися в часописі “Synthese historique”, 1896 року обрали членом французького історичного товариства (Societe historique). Піскорський увійшов у паризьке середовище співвітчизників, спілкувався з Суворілим, Врангелем, Мілюковим, філософом Лютое- лавським та іншими. Він ознайомився з працями славіста, професора Сорбонни Луї Леже, який 1874 р. приїздив на Археологічний з’їзд у Київ. Леже порівнював поезію Т. Шевченка з творами Альфреда де Віньї, відчувши не тільки самобутній колорит творів геніального українського поета, а і його високу європейську культуру.
Під час стажування В. К. Піскорський найдовше прожив у Іспанії. До нього дуже люб’язно поставилися науковці й діячі культури країни, хоча за традицією іспанські історики упереджено і недоброзичливо ставилися до іноземних вчених і спочатку, як він писав у своїх листах, деякі з них навіть перешкоджали йому в ознайомленні з архівними матеріалами. Але згодом вони визнали вагомість наукових розвідок В. К. Піскорського і навіть рекомендували його до Барселонської Академії літератури і історії. В. К. Піскорський багато
Школа вищих наук (фр.) 4*
23


працював у бібліотеках і архівах Мадрида, Саламанки, Єскуріала, Вальядоліда, Барселони, ознайомився з Сіманкським архівом, де зберігалося 80 тис. пак документів, а також з документами відомої 150-томної колекції рукописів Мадридської національної бібліотеки. Він, до речі, був першим іноземним вченим, якому дозволили працювати в Королівському архіві Іспанії.
В. К. Піскорський зустрічався з такими видатними істориками і громадськими діячами, як Альтаміра-і-Кревеа, Едуардо Інохоса, Менендес Пелайо, Пі-і-Маргаль, Віктор Балагер; поетесою Софією Казановою . Коли В. К. Піскорський вперше приїхав до Іспанії, саме вона запропонувала представити його королеві-регентші. Проте вчений ухилився від цієї зустрічі, а багато вільного часу приділив спілкуванню з єпископом Колелем, який заснував на власні гроші археологічний музей у містечку Вік і був не тільки меценатом, а й другом робітників, котрих постійно захищав під час конфліктів з фабрикантами.
Перебування іноземного вченого в Іспанії широко висвітлювалося пресою. В червні 1897 р. в газеті “Gerona” писали: “Кажуть, що він дуже хвалив муніціпальний архів чи то за багатство матеріалу, чи то за добре зберігання. Нам важлива ця думка такого відомого сеньйора”. “Професор Піскорський зробив дуже цікаву роботу, вивчав катал енську мову, нашу політичну економію...” — газета “R. Rola у Auguet”. Ще одна з мадридських газет надрукувала допис “Ласкаво просимо”: “Багато хто буває в Іспанії. І хоча Іспанія — країна ввічливості, ми не завжди вітаємо гостей, працівників інтелігентної праці... Тому що багато хто з французьких видавців і псевдоісториків написали про Іспанію книжки, сповнені неправди... З серйозних вчених трапилась добра нагода познайомитися з проф. Піскорським. Я маю надію, що незабаром Іспанія завдяки таким людям спізнає власне значення”22.
В. К. Піскорський у дослідженнях приділив багато уваги Каталонії. Існує думка, що це не було випадковим. Національний регіон, залежний від центру, міг нагадувати становище України в Російській імперії.
Київський вчений побував у багатьох містах Іспанії. Найдовше жив у Мадриді та Барселоні. На той час у Барселоні був один з найкращих у Іспанії університетів, а також Королевська Академія красних мистецтв і природничих наук і Архів арагонської корони, який вважався одним з найвизначніших у Європі за багатством документів і зразковою організацією. В Іспанії помітну роль у розвитку * С. Казанова перекладала із слов’янських мов, написала цікаві спогади про життя в Росії. Згодом, після революційних подій 1917 р., Софія виїхала з Іспанії до Росії як кореспондент мадридської газети. Брала інтерв’ю у більшовицьких діячів, написала про Л. Троцького. Після розстрілу царської сім’ї С. Казанова, обурена діями більшовиків, одразу ж повернулася до Мадрида.
24


суспільства відігравало так зване Атенео — своєрідне об’єднання і місце зібрань каталонських вчених, літераторів і художників. У Барселоні вченого було обрано членом Атенео.
1897 року він був на поетичних змаганнях “Los Joch Floralis”. Вони відроджували традиції середньовічних провансальських і каталонських поетів23. Змагання поетів у каталонській громаді виховували повагу до минулого, дух вільності і почуття національної самоповаги.
Відрядження було надзвичайно плідним. В. К. Піскорський зібрав матеріали для серйозних досліджень про іспанські кортеси і кріпосне право в Каталонії. В іспанській пресі згодом писали: “Не так давно ми мали нагоду познайомитися з молодим викладачем Київського університету Володимиром Піскорським, працьовитість і любов якого до іспанських традицій, зокрема до іспанської історії, швидко завоювали симпатії не тільки корифеїв науки, а й кожної освіченої людини. Піскорський справді дуже швидко став другом усіх нас, тих, з ким він спілкувався, дискутував, і після від’їзду залишив по собі найкращі спогади і чудові сподівання. І вони швидко здійснилися. Його праці в галузі іспаністики складаються з чотирьох монографій, що збуджують великий інтерес. Ми завжди будемо вдячні таким людям, як викладач Піскорський, які могли присвятити всю свою любов і сили питанням внутрішнього життя іспанського народу”24.
Як бачимо, вчений був оточений доброзичливою увагою, проте тужив за Батьківщиною, про що пише у своїх листах: “Я тут зовсім самотній, і мені невимовно смутно...”; “Страшенно тяжко бути так далеко від Вітчизни, не маючи ніяких звісток від рідних...” У листах і щоденнику він згадує милу серцю Україну і Київ. “Тутешній клімат і природа нагадують Крим...”. “В Іспанії ще більше свят, ніж у Малоросії”. Кажучи про Лісабон: “Місто стоїть на горах, подібних до київських, перерізаних коліями трамваїв, фунікулера”. Своє перше перебування за кордоном В. К. Піскорський завершив ознайомленням з науковими закладами, архівами, бібліотеками Англії та Німеччини. Він прослухав історичні семінари відомих німецьких істориків Кнаппа, Бресслау. Вчений взагалі вважав німецьку історичну науку найсоліднішою в Європі25.
Повернувшись до Києва, Піскорський продовжив викладання в університеті, гімназіях, кадетському корпусі і готувався до захисту дисертації.
У неділю 8 лютого 1898 р. в урочистому залі університету св. Володимира приват-доцент В. К. Піскорський захистив дисертацію на здобуття ступеня магістра всесвітньої історії на тему “Кастильські кортеси в перехідну добу, від середніх віків до нового часу (1188— 1520 рр.)”. Як повідомлялося в газеті, магістрант підкреслив важливість 25


вивчення таких політичних форм, як кортеси, тому що їхній розвиток є однією з суттєвих сторін суспільного прогресу.
Офіційними опонентами виступили професори І. В. Лучицький і Ф. Я. Ферганський. Професор М. М. Бубнов назвав дисертацію “талановитою”, особливо відзначивши її чудову наукову мову. Після дебатів декан (професор Т. Д. Флоринський) повідомив про рішення факультету надати ступінь магістра всесвітньої історії В. К. Піскорському, а присутні привітали нового магістра гучними оплесками26. Цікаво, що рецензія на це дослідження з’явилася не тільки у вітчизняному збірнику, а і в Іспанії. Це пояснюється тим, що під час перебування в Іспанії київський вчений настільки привернув до себе увагу як дослідник іспанської історі ї, що іспанські науковці уважно слідкували за його подальшою науковою працею. “Результати його досліджень можуть бути використані з великою користю для нашої історії, тому що Піскорський дослідив неясні і темні періоди іспанської історії... “Кастильські кортеси” дали чимало нового в фактах і історичній оцінці... В додатках до праць сеньйора Піскорського є кілька важливих документів, які в іспанській історіографі ї до того часу не були опуб- ліїсовані. Особливої уваги серед них заслуговує один документ з Національного архіву Франції (1255 р.). На його засаді сеньйор Піскорський стверджує наявність виборчої системи в Іспанії не з 1305, як це вважали перед тим, а на 60 років раніїпе...” — писали в іспанському часопису27.
Після повернення з-за кордону Піскорський мав намір читати з січня 1898 р. курс “Нариси сучасної західноєвропейської історіографії” (7 годин на тиждень) і вести практичні заняття з вивчення історико-юридичних пам’яток середньовічної Іспанії.
Вчений почав активно працювати над темою докторської дисертації “Крпюсне право в Каталонії”. Тоді це був уже кваліфікований фахівець.
Реакційна університетська адміністрація прагнула позбутися демократично налаштованого науковця, впливового земського і громадського діяча професора І. В. Лучицького і запропонувала В. К. Піскорському зайняти його посаду. Вчений відмовився від цього, а І. В. Лучицький залишився працювати. За розпорядженням Міністерства народної освіти від 10 жовтня 1898 р. Піскорському запропонували перейти до Новоросійського університету в Одесі28. Виявилося, однак, що йдеться про ту саму посаду приват-доцента. Це не влаштовувало вченого, але раптом звільнилося місце екстраординарного професора неподалік від Києва, в Ніжинському історико-філологічному інституті кн. Безбородька. Ректор університету професор Ф. Я. Ферганський і декан історико-філологічного факультету Т. Д. Флоринський високо оцінили В. К. Піскорського, рекомендуючи його в Історико-філологічний інститут кн. Безбородь- 26


ка. Ф. Я. Фортинський писав ректорові інституту Ф. Ф. Гельбке: “В. К. Піскорський чудово читає свій предмет”79.
Переїзд у Ніжин дозволяв В. К. Піскорському залишатися неподалік від Києва, продовжувати свою громадську діяльність,підтримувати наукові зв’язки, спілкування з професором Лучицьким і колегами, працювати в київських гімназіях. До того ж, це давало можливість поліпшити матеріальний стан родини, де було вже троє дітей: син Костянтин (1892), дочки Ніна і Олена (1894, 1895).
В. К. Піскорський розпочав новий, ніжинський період свого життя, не підозрюючи, які драматичні події чекатимуть на нього.
В інституті він читав лекції з всесвітньої історії, керував науковою роботою студентів, вів практичні заняття. Після активного громадського життя в Києві вчений був неприємно вражений громадянською позицією викладачів інституту. Пізніше він згадував, що цей навчальний заклад на той час не пробуджував у місцевого населення інтересу до різних інтелектуальних і духовних питань. Засідання викладачів та існуючого при інституті Історико-філологічного товариства, акти після закінчення навчального року були закритими. Не випадково професуру і студентів називали “олімпійцями”. Істо- рико-філологічне товариство тоді було нежиттєздатним.
В. К. Піскорський одразу розгорнув активну громадську і викладацьку діяльність. До того ж, його двічі обирали присяжним засідателем та старшиною присяжних.
“У мене була думка зробити Історико-філологічне товариство центром вивчення Чернігівщини в історичних, економічних, побутових відносинах”, — писав згодом вчений. Він намагався відкрити для студентів бібліотечні фонди, зняти заборону з багатьох книг, почав складати систематичний каталог з історії середніх віків. Професор домігся, щоб до книгосховищ інституту прилучити архів грецького магістрату і міської думи аж до 1812 року. Разом з викладачем російської історії професором М. М. Бережковим майже рік вони складали опис цих документів30. Дружба з Михайлом Миколайовичем залишилася на все життя.
В. К. Піскорський товаришував також з головою окружного суду М. В. Шугуровим, з яким познайомився ще в Києві. В архіві вченого зберігаються фотографії Шугурових і листівки Н. О. Шугурової, яка виступила 1899 р. в часописі “Киевская старина” із нарисом “У могил П. Куліша і В. М. Білозерського”, де описала життя й творчість П. О. Куліша31. В листі до приятеля, випускника Київського університету Є. О. Ківлицького, Піскорський агітував його переїхати до Ніжина: “...Будемо разом розробляти в місцевому архіві пам’ятки міської старовини... культивувати ніжинське суспільство”, пропонував друкуватись у “Сборнике общества историко-филологического” при інституті32.
27


На засіданнях цього товариства В. К Піскорський прочитав реферати: “Шість “дурних” звичаїв у Каталонії”, “Змагання поетів у Каталонії” і “Стеббс та Балагер”.
Розглядаючи у першому рефераті середньовічні традиції іспанців, вчений виявив риси подібності до деяких традицій українського народу епохи феодалізму (наприклад, сеньйори брали плату з вассалів за дозвіл одружитися). Цей звичай існував і в Україні ще у XVIII ст. (так звані весільні куниці). У другому рефераті В. К. Піскорський розповів про відродження національної самосвідомості й мови каталонців. Вчений також привернув увагу слухачів до видатних громадських діячів і науковців Англії і Іспанії (“Стеббс та Балагер”)33.
У зв’язку із 50-річчям з дня смерті М. В. Гоголя в інституті було влаштовано гоголівську виставку і аматорські вистави: тоді вперше в інституті побувало багато місцевої публіки. Активізувалася діяльність “Народного дому”, де виступив з кількома лекціями В. К. Піскорський, а також Історико-філологічного товариства, яке ухвалило влаштувати серію публічних лекцій.
Лекції самого В. К. Піскорського користувалися великим успіхом, але, після кількох не досить вдалих лекцій інших професорів інституту публічні лекції в Ніжині, на жаль, припинились взимку 1905 р.34
Студенти любили свого викладача, який поважав їх, прищеплював смак до наукової праці, привозив багато літератури з-за кордону спеціально для семінарських занять. “Аудиторія на його лекціях завжди була переповнена, — писав, зокрема, відомий літературознавець В. В. Данилов, випускник Ніжинського інституту — ... Образ його стоїть переді мною і через 60 минулих років. Це був у повному розумінні цього слова джентльмен, голос якого був індивідуальним і запам’ятався добре. В пам’яті лишилася його публічна лекція про Бісмарка і промова на річних урочистих зборах про середньовічні університети. Розповідав він змістовно, гарно, літературно, дохідливо. Студенти-історики дуже цінували Володимира Костянтиновича, тому що він залучав їх до наукової праці”35.
Незважаючи на обставини, які хвилювали, прикро вражали вченого, він працював дуже плідно в ніжинський період. “Наукова діяльність була для мене єдиним засобом зробити хоч якось стерпним існування в тій тяжкій моральній ситуації...” Побувавши в європейських країнах з багатою цивілізацією, попрацювавши в архівах і бібліотеках світової слави, прослухавши історичні семінари славетних істориків Німеччини і Франції і опинившись у провінційному містечку з колегами, які (за невеликим винятком) не підтримали і не зрозуміли молодого професора, В. К Піскорський поринув з головою в написання лекцій, спецкурсів. У цей період він підготував спецкурс “Історія аграрних 28


відносин у Західній Європі” (1903— 1904, 312 с.), конспекти 2-х курсів з історії середніх віків (1901— 1902, 700 с.; 1903— 1904, — 300 с.) . Він надіслав багато статей до “Энциклопедического словаря” Брокгауза та Ефрона, керував на практичних заняттях перекладом студентами з латинської “Lex Salica”, який потім було надруковано. Незважаючи на велике педагогічне навантаження, В. К. Піскорський опрацював матеріали закордонного відрядження і опублікував 1901 року “Історію Іспанії і Португалії” (Спб, 1901). В той час під керівництвом професорів Кареєва і Лучицького було започатковано популярну серію видань про європейські країни. В. К. Піскорському як спеціалісту-іспанологу запропонували написати про країни Піренейського півострова і він чудово виконав завдання. “Історія Іспанії і Португалії” розійшлася блискавично і 1909 року її видали вдруге.
Праці професора В. К. Піскорського з історії Іспанії дуже швидко зажили слави. У далекій Іспанії на них публії<ували рецензії в газетах і спеціальних виданнях. Восени 1901 року В. К. Піскорський мав захищати в Київському університеті дослідження “Кріїїосне право в Каталонії” на здобуття ступеня доктора всесвітньої історії, а ще в квітні 1901 р. в Іспанії за заслуги перед іспанською наукою його було обрано членом-кореспондентом Барселонської Королівської Академії наук та мистецтв37.
В докторському дослідженні В. К. Піскорський показав виникнення кріпосного права в Каталонії, його форми в період розквіту і розклад кріпосництва під впливом селянських воєн, які вчений розглядав як соціальну і політичну революцію.
Захист докторської дисертації відбувся 22 жовтня 1901 р. в Києві в урочистому залі університету. На захист, який розпочався о першій годині дня, були запрошені члени вченої ради, до якої увійшли від історико-філологічного факультету професори І. В. Лучицький, В. Б. Антонович, В. С. Іконников, П. В. Голубовський, Г. І. Челпанов та інші, від юридичного — професори М. Ф. Володимирський-Буданов, В. А. Удінцов, М. М. Ясинський та ін., від фізико-математичного і медичного факультетів — професори В. П. Єрмаков, М. Г. Ващенко- Захарченко, К. Н. Пурієвич, П. І. Морозов, Б. Я. Букреев, В. П. Образцов, І. О. Сікорський та ін. Захист дисертації пройшов з успіхом, екстраординарний професор Ніжинського історико-філологічного інституту В. К. Піскорський отримав ступінь доктора всесвітньої історії (диплом № 227)38.
У ці роки Піскорський займався громадською діяльністю і в Києві. З 1903 р. віїі став членом Товариства матеріальної допомоги студентам університету і Ради загальноосвітніх жіночих курсів39.
У ніжинський період тривають контакти В. К. Піскорського з видатними іспанськими вченими Альтаміра-і-Кревеа, Бафарулем, 29


Едуардо Інохоса40. Він систематично листується з уславленим іспанським істориком, літератором, державним діячем Віктором Балаге- ром41. Вони познайомилися в Мадриді. На той час Балагер був автором 11-томної “Історії Каталонії”, 3-х томів “Каталонської поезії”, 3-х трагедій, 32-х томів літературних творів. Тоді Балагеру було 72 роки. Колишній міністр соціальної опіки вважав молодого іноземного історика (Піскорському тоді було 29 років. — Авт.) своїм другом, цінував його інтелект. Листування між ними тривало до смерті іспанця. В. К. Піскорський звертався не тільки до історичних праць Бала- гера. На той час літературні твори останнього були вже перекладені французькою, англійською, німецькою, італійською та угорською мовами. В. К. Піскорський виступив в новій для нього іпостасі перекладача42. В архіві вченого зберігається переклад фрагмента романтичної новели Балагера російською мовою. Отже, він намагався ввести твори цього письменника в коло читання своїх співвітчизників. Звістка про смерть В. Балагера боляче вразила Піскорського. Він надрукував у “Сборнике историко-филологического общества” статтю про двох великих істориків — англійця В. Стеббса і В. Балагера. Тоді ж він іспанською мовою написав “Слово про Віктора Балагера”, яке було надруковано 1901 року в збірнику, присвяченому пам’яті іспанського вченого43.
В. К. Піскорський регулярно виїздив за кордон у наукові відрядження (1900, 1902, 1907— 1908, 1910), де знайомився зі станом досліджень і викладання європейської історичної науки, формував колекції книг для праці студентів з медієвістики, збирав матеріали для власних наукових студій у галузі історії, економіки, права, господарства Європи. Брав участь у міжнародних історичних конгресах у Сарагосі, Берліні тощо, але де б він не був, думка вченого завжди зверталася до суспільно-правових відносин, що склалися в Росії. “Багато, мені здається, — писав він в одному із закордонних листів, — ми втрачаємо в очах іноземців через російських емігрантів, які здебільшого озлоблені проти своєї вітчизни і тому не соромляться в розмовах і в пресі малювати російське життя тільки чорними фарбами. Я зовсім не схиляюсь до ідеалізації російського життя і російських порядків, чимало серед них знаходжу саме таких явищ, проте, вважаю це своїм, домашнім злом, до котрого нікому, крім нас, немає діла. Справді, чим можуть допомогти нам іноземці, якщо ми самі не можемо допомогти собі? Багато у нас недоліків, багато чого треба виправити, багато що треба усунути, але це ми повинні зробити самі, кожний сумлінно виконуючи свій обов’язок, турбуючись про поширення освіти в народі, усвідомлюючи, що ніщо не робиться раптово, що тільки такий суспільний устрій може бути міцним, котрий створений не
зо


окремою групою осіб, хоч і натхнених тільки благочестивими намірами, а цілим народом, що розуміє власні інтереси”44.
Знаючи про тяжку атмосферу в Ніжинському інституті, друзі пропонували В. К. Піскорському перейти в інші навчальні заклади. Історик Д. М. Петрушевський пропонував йому Варшавський університет. Запрошували його і в Харків, і в Казань. Проте Піскорський не мав таких намірів. У листі до Є. Ківлицького від 12.VII. 1904 р. він писав: “...сидітиму в Ніжині і робитиму свою маленьку справу, доки вистачить сил, і для переходу до будь-якого університету сам не зроблю жодного кроку”45.
Проте незабаром професор І. В. Лучицький мав залишити кафедру. Ще раніше Іван Васильович писав Піскорському: “Не бійтеся. Сила розуму і духу, які б не були страждання, візьме своє. Візьмете верх і Ви! І я маю надію, що Ви повністю заміните мене на кафедрі...”46. І вчитель В. К. Піскорського, і ректор Фортинський, і професор Іконников запрошували вченого взяти участь у конкурсі на вакантне місце професора кафедри всесвітньої історії. Він на той час вже мав значний науковий авторитет, був заслуженим професором, автором солідних історичних праць, членом-коресповдентом Барселонської Королівської Академії наук та мистецтв. Але громадська діяльність В. К. Піскорського, його демократичні погляди викликали незадоволення реакційних викладачів і адміністрації університету, вченого не затвердили на цій посаді. Професор В. С. Іконников був вражений таким результатом, проте заспокоював Володимира Костянтиновича, а І. В. Лучицький надіслав телеграму: “Обурлива річ... Будемо боротися. Не відмовляйтеся”. А в листі писав: “Очевидно, прокляття, що лежало на мені, падає на Вас...”47.
Демократично настроєні вчені шанували колишнього свого учня. Професор П. В. Голубовський запросив В. К. Піскорського приєднатися до щойно створеного Педагогічного товариства і залучити до нього ніжинських вчителів. З повагою ставився до В. К. Піскорського і професор В. Б. Антонович. На ніжинський період (1900) припадають два листи Володимира Бонфатійовича до В. К. Піскорського, які зв’язані були з подіями десятирічної давності. 1890 року студенти університету святкували ювілей В. Б. Антоновича. Присутній на зустрічі професор І. В. Лучицький порадив молоді додати щось нове до принципів життя, якими вони керувались, і побажав, аби у розвитку російського життя не було тих зупинок і стрибків, що були властиві йому досі... Розчулений Антонович сказав студентам: “Ви люди майбутнього XX сторіччя. Хай сьогоднішнє 21 квітня буде пам’ятним для вас”. І запропонував зібратися через 10 років аби звітувати у “вірності нашим принципам життя. Якщо хтось не зможе приїхати, хай надішле телеграму”. На жаль, з часом майже всі, навіть ювіляр, зі


забули про цю домовленість. Тільки В. К. Піскорський 21 квітня 1900 р. надіслав з Ніжина В. Б. Антоновичу телеграму, отримавши згодом схвильовану відповідь професора48.
Наукова і педагогічна діяльність вченого відбувалась у бурхливий час.
Він виступив у підтримку 342 російських вчених, які об’єдналися в “Академічну спілку діячів вищих навчальних закладів”. У цьому ліберальному русі передової російської інтелігенції на захист академічних свобод проти системи репресій і поліцейської сваволі взяли участь К. А. Тимирязев, В. І. Вернадський, М. Д. Зелінський, М. М. Кова- левський, І. В. Лучицький, М. І. Кареєв та ін. В. К. Піскорський був делегатом II з’їзду спілки, в резолюції якого містилася різка критика політики царського уряду.
Напрям діяльности Академічної спілки відповідав демократичним поглядам професора, які він висловив у промові “Початок академічної свободи в Західній Європі” під час річного акту ще ЗО серпня 1899 р. Спочатку кілька професорів також приєдналися до спілки. Проте невдовзі (1905 р.) вийшов циркуляр Міністерства освіти, який заборонив викладачам і студентам приєднуватися до різних політичних і публічних виступів. В. К. Піскорський залишився на самоті.
Студенти Історико-філологічного інституту на знак солідарності з молоддю Петербурзького університету після подій 9 січня 1905 р. оголосили страйк.
Багато викладачів виступило проти намірів студентів. За підтримкою молодь звернулася до професора В. К. Піскорського, який став на її бік. Багато хто з керівників інституту вимагав репресій проти студентів. Але навіть консервативно настроєний ректор інституту Гельбке не погодився на таке49.
Після відновлення занять в інституті восени 1905 р. у своїй вступній промові В. К. Піскорський сказав: “... і тепер російське суспільство може святкувати велику моральну перемогу, отриману над темними силами... Треба, щоб у Державну Думу ввійшли прогресивні елементи російського суспільства і дружно працювали над проведенням свої кандидатів у Думу. Тоді в нас буде парламент, тоді ми вступимо на шлях закономірного розвитку, тоді тисячі пекучих питань економічних, соціальних, національних та ін. будуть розв’язані...”50
Під час подій 1905 р. вчений виступив за звільнення політв’язнів, проти єврейських погромів. Як член партії кадетів В. К. Піскорський бажав змін і прогресивного розвитку своєї держави, тому привітав маніфест царя.
32


Член-кореспондент АН СРСР, історик О. О. Добіаш-Рождес- твенська, дочка викладача класичних мов Інституту кн. Безбородька, пригадувала: “...в тім місті Ніжині, де я зустрічалася з професором у далекій юності, залишилися спогади, як 1905 р. професор Піскорський здивував усіх, діючи як марксист і ’’ліві" оратори зверталися до нього “товариш” Піскорський. Це чимало значило для провінційного міста і для 1905 р."51.
19 жовтня на площі перед інститутом відбувся мітинг, присвячений подіям 17 жовтня 1905 р. Зібралося майже 3 тис. людей. Майоріли прапори, виступало багато ораторів. В. К. Піскорський також виступив з промовою, закінчивши її словами: “Хай живе суспільна справедливість і наука!” Присутні відповіли на його заклик гучним “ура”, підхопили на руки і понесли. До рукопису спогадів про події 1905 р. в Ніжині Володимир Костянтинович вклав повідомлення опозиційних газет. У “Киевлянине” писали, що 18 жовтня “більш стриманими були промови професорів і офпіерів, які роз’яснювали загальний сенс конституційної форми правління. Професор Піскорський знову розвивав свою думку про конституцію”.
Але наступного дня почався наступ чорносотенців на демократично настроєних студентів і професорів. Натовп побив головуючого на мітингу 18 жовтня 1905 р. студента Шереметова, професорів М. Г. Мандеса, Є. І. Кашпровського та інших. Стан справ здавався В. К. Піскорському загрозливим. Студенти запропонували йому виїхати з Ніжина. Проте “рятуватися, залишивши студентів у такій скрутній ситуації, я не міг”, — згадував Володимир Костянтинович. Дружина з третьою 2-річною донькою вирішила залишитися із чоловіком, а старших дітей довірили студентові, який відвіз їх до бабусі у Київ. Найближчі учні не хотіли залишити вчителя на ніч і переночували в його домі. Подружжя Піскорських жалкувало, що не має зброї чи отрути, щоб накласти на себе руки, аби не стати жертвами насильства натовпу...
У “Киевских откликах” (що виходили під редакцією І. В. Лучиць- кого і Є. О. Ківлицького) писали про ці події так: “Ніжин. Потроху починах з’ясовуватися не дуже приваблива роль місцевого духівництва у дні відомих знущань і побоїв ніжинської інтелігенції (т. зв. тут демократів) і єврейських погромів.
Коли почалися погроми, багато громадян зверталося до духівництва з проханням посприяти припиненню биття і погромів, але священики... не тільки не підняли голосу, щоб припинити обурливу наругу над людською особистістю..., однак, як Пілат, умили руки." У цій же газет і за № 298 були повідомлення під назвою “Тривожні дні у Ніжині”, де писали, що 22 жовтня натовп побив професора, студентів, євреїв, пообіцявши 23 жовтня остаточно завершити розпра5 — 6-4352
33


ву. Спроби студентів і професорів заспокоїти натовп, щоб припинити насильство в місті, не дали бажаних результатів. “Студенти з кількома професорами і директором вночі 23 жовтня залишили інститут”. Разом з ними було подружжя Піскорських.
Після повернення до Києва Піскорські перебували у Є. О. Ківлиць- кого на Мадо-Володимирській вулиці, 69. Залишитися тепер у Ніжині професору було неможливо. Тоді В. К. Піскорський прийняв запрошення очолити кафедру всесвітньої історії в Казанському університеті, відомому демократичними прогресивними традиціями і солідною науковою школою.
27 жовтня 1905 р. він подав заяву на відпустку за родинними обставинами. А 1 січня 1906 р. його було зараховано до Казанського університету. До моменту офіційного оформлення переходу В. К. Піскорський продовжував свою громадську діяльність у Києві, викладав у гімназіях, влаштував сина в 1 чоловічу Олексавдрівську гімназію і відразу ж став активним членом батьківського комітету.
В січні 1906 р. розпочався третій, казанський, період життя вченого. У Казанському університеті В. К. Піскорський читав курс всесвітньої історії. Він переробив і доповнив матеріали лекцій, які читав у Ніжині, і кожного навчального року виступав з оновленими курсами. В архиві вченого зберіглися посібники “Курс середніх віків” (рукоп.), “Історія середній віків” (гекг.), “Нова історія” (І, II ч., гект.).
Для семінарських занять були надруковані “Документи, относящиеся к истории цехов” (1906). Може саме тоді вже почалася підготовка майбутньої праці “Паризькі ремісничі цехи в XIII— XIV ст.” улюбленого учня професора В. К. Піскорського М. Граціанського, який згодом став відомим вітчизняним вченим-медієвістом, доктором наук, професором, завідувачем кафедри Московського університету. Під керівництвом Піскорського студенти писали наукові розвідки про форми землеволодіння у франків (за “Lex Salica”) та з історії Італії тощо.
У казанський період вчений багато працював на теоретичними проблемами історії. Деякі положення він виклав у лекції “Про предмет, метод і завдання науки всесвітньої історії” (3 жовтня 1906 р.)53. В його архіві зберігаються рукописні матеріали “Начерк історичної методології (19 ст.)”, “Історіософські замітки” (рукопис лекцій від 15 вересня 1909 р.), “Методологія історії”, “Про науковий метод”, “Теорія еволюції і прогресу” тощо, які ще чекають своїх дослідників.
Залишаючись вірним своїм просвітницьким переконанням, В. К. Піскорський продовжував писати статті для “Энциклопедического словаря” Брокгауза та Ефрона, підготував і видав друге доповнене видання “Історія Іспанії і Португалії”. Цим країнам він 34


постійно приділяв увагу і додатково написав розділи: “Нариси соціальної еволюції Іспанії в XIX ст.”, “Нариси соціальної еволюції Португалії в XIX ст.”, які ввійшли у 2-е видання названої праці.
Від історії країн Піренейського півострова В. К. Піскорський переходить до глобальних проблем розвитку країн Західної Європи. У спеціальній праці “Історія представницьких установ на Заході” (1907, гектограф) він охопив діяльність майже всіх західноєвропейських країн і навіть Сполучених Штатів. У цих лекціях є опис структури, принципів діяльності парламентів.
Він замислювався над проблемами класів і вважав, що економічні відносини впливатимуть насамперед на суспільство. Вчений цікавився умовами життя пролетаріату. В його архіві зберігаються нотатки стосовно статей Е. Бернштейна “Загальний політичний страйк і революційні романтики”, “Робітничі синдикати в Бельгії і і Франції”, “Міжнародний професійний рух”, прізвища соціологів і назви їхніх праць (серед них О. Конт, К. Маркс), записи щодо трактування терміну “соціологія” тощо.
Ще в студентські роки в праці “Франческо Ферруччі та його час” і пізніше в статті про повстання ткачів у Італії В. К. Піскорський аналізував роль демоса, звернувся до питань генезису пролетаріату.
В казанський період він продовжував дослідження ролі економічного фактора в розвитку суспільства. Спеціальну увагу цьому питанню В. К. Піскорський приділив у праці “Економічна історія Західної Європи в новий час (гект., 1908). Ідеться про шляхи зародження капіталістичних відносин, про боротьбу державної влади з новими економічними реаліями, про зародження банківської справи і кредиту, про різноманітні популярні економічні теорії і результати їхнього втілення в господарство країн Європи, розвиток аграрних відносин і промисловості. Аналогічні проблеми дослідник розглядає і в ’’Нових основах господарського життя Європи", що 1910 р. побачили світ у “Книзі для читання з історії нового часу”.
Вчений не раз повертався до італійської теми. 1910 р. він виступив зі статтею “Італійські університети”54, присвяченій 900-річчю Болонського університету, де знову повернувся до проблем академічної свободи і автономії начальних закладів. Якою б проблемою не займався вчений, він намагався зв’язати її з політичним життям Російської імперії. Адже питання про академічні свободи в російських навчальних закладах були одними з найгострпиих і злободенних. 1908 року В. К. Піскорський надрукував рецензію “Нові видання пам’яток італійської історії”55. Написав фундаментальний підручник “Історія Італії”56 (гектограф), який за життя не встиг надрукувати. В його архіві зберігаються також статті “Гарібалвді”, “Культ Гарібальді”57. Вчений мав намір написати велике дослідження про італійські 5*
35


середньовічні міста. Початком реалізації задуму можна вважати рукопис про повстання італійських ткачів “Чіомпі”58. На початку статті дослідник писав: “Хто слідкує за сучасними течіями в царині літератури і науки, мистецтва, філософії, релігії і політики, той не може не зауважити, що у всіх цих проявах духовної творчості відбивається домінуюча риса нашого часу — зростаюча протилежність між класовими інтересами буржуазії і робітничого пролетаріату, між капіталом і працею, між буржуазним і соціалістичним режимами. Боротьба між цими титанічними силами, що набувають різноманітних форм, являє собою головний зміст сучасного суспільного життя, і допитлива думка сучасної людини, охоплена цією боротьбою, не тільки поринає вперед, у туманну далечінь, щоб здогадатися про можливий результат її, але часом обертається назад, щоб зрозуміти, як виникли і розвинулися ті сили, котрі тепер виборюють право бути господарем світу”59. Вчений підкреслив, що, хоч історики вважають початком свідомої боротьби пролетаріату 1848 рік, проте початок капіталістичного виробництва і початок страйків мали місце ще в XIV ст. Хоча повністю написати дослідження В. К. Піскорський не встиг, стаття “Чіомпі” має самостійне значення і вагому наукову цінність.
Огляд наукових і науково-методичних досліджень професора, написаних під час праці в Казанському університеті, дозволяє дійти висновку, що він не тільки відшліфував попередні курси й розвинув основні напрями своєї наукової творчості, а і зробив новий крок в осмисленні та розробці історичних фактів. Від спеціалізації в царині історії однієї країни, він перейшов до узагальнення фактів і висновків стосовно деяких явищ, характерних для історії багатьох країн Західної Європи. Від поглибленого вивчення середніх віків він перейшов до нового часу. Таким чином, В. К. Піскорського можно вважати не тільки іспанологом, фундатором української і російської іспаністики, а, дійсно, знавцем всесвітньої історії.
Під час перебування в Казані вчений кілька разів виїздив у закордонні відрядження в Європу. Він збирав новий архівний матеріал, вивчав фонди бібліотек і архівів, купував літературу для практичних занять зі студентами.
В. К. Піскорський побував у Німеччині, Англії, Швейцарії, Італії. Дуже цікавою була його зустріч у Португалії з президентом Лісса- бонського географічного товариства, “...який, — за словами Володимира Костянтиновича, — добре розмовляє російською, знає всі європейські мови, володіє навіть японською (розмовляє). Всі мови вивчив самотужки. До Росії почуває особливу симпатію, має бібліотеку на 1000 т. (Тургенев, Гоголь, Купрін, Андреев та ін.). Зрадів, коли дізнався, що я — автор ’’Історії Іспанії та Португалії", котру він має і котру читав". Піскорський перебував у Італії під час святку36


вання 100-річчя від дня народження Гарібальді. Про це писала казанська газета: “В публічній лекції про святкування ювілею Гарі- балвді в Італії проф. Піскорський дав яскравий нарис діяльності італійського патріота, якого свого часу називали ’’некоронованим королем Італії". Зв’язавши італійський рух з європейським, лектор відобразив особливість і діяльність Гарібальді на тлі політично-суспільного становища країни... На закінчення лектор передав свої особисті враження від грандіозного святкування в Італії 100-річного ювілею Гарібальді (4 червня 1907 р.) і яскраво відтворив зміст виступу М. Горького про те, як він вперше почув ім’я Гарібальді. Лекція привернула увагу 300 присутніх”66.
Після пережитих потрясінь у Ніжині життя в Казані В. К. Піскорському спочатку дуже сподобалось. Він писав 2.ІІІ. 1907 р.: “Поки що задоволені Казанню і казанцями. Клімат усі ми переносимо добре, ніхто не хворіє, діти звикли до гімназії, де справи в них ідуть добре... І семестр пройшов у дуже інтенсивній роботі, при переповнених студентами і студентками аудиторіях. З ними в мене справа йде добре, працюють у мене з бажанням... ввечері по неділях у мене приймальні години для студентів”.
Зусиллями професора було створено кабінет всесвітньої історії для самостійних занять студентів. Міська газета повідомляла: “Днями професор Піскорський подарував бібліотеці при кабінеті для практичних занять із всесвітньої історії кілька десятків книжок... Проф. Піскорський віддається своїй справі так палко, що має намір всю свою бібліотеку пожертвувати на погреби студентів... Бажаю, щоб приклад викладача знайшов послідовників серед його колег та інших громадян міста Казані”61. Крім університету, вчений викладав на Вищих жіночих курсах, читав публічні лекції на користь бідних студентів.
Проте думками він весь час повертається в Україну. Цікавився у Є. О. Ківлицького, де було надруковано пісню Остапа Вересая “Нема у світі правди”: чи в “Университетских известиях” чи у Чужбинського. Писав до “Киевской старины” з проханням надіслати кілька примірників українського словника. Передплатив газету “Киевский голос”, яку за дорученням Є. О. Ківлицького надсилав йому М. П. Василенко62.
З Харкова постійно запрошували професора на роботу. Кілька разів надходили телеграми з Новоросійського університету в Одесі з пропозицією зайняти кафедру навіть без конкурсу. В. К. Піскорський усім відповідав, що чекатиме, поки діти не одержать освіту.
Реакція після 1905 р. відбилась і на казанському суспільстві. Вчений писав 1907 р. з Казані до Є. О. Ківлицького “Погано і тяжко бути тепер педагогом, тиск і зверху і знизу. [...] в якихось тисках, Що паралізують і думку, і волю”.
6 - 6-4352
37


Все більше охоплювала туга за Україною. Звертаючись до Є. О. Ків- лицького, вчений 1907 р. писав: “Ми постійно згадуємо... Київ. Давно вже не бачили ми Києва і дуже хотілося б побувати в ньому, нема кращого міста”.
Багато задумів було у вченого, але, на жаль, у 43-річному віці, в розквіті сил він загинув внаслідок нещасного випадку на залізниці під Казанню. Невдовзі після смерті професора Піскорського його вдова передала в дар бібліотеці Казанського університету для практичних занять 400 томів з бібліотеки вченого. Факультет висловив велику подяку, а також на вшанування визначного вченого і педагога прийняв постанову встановити в кабінеті для практичних занять портрет Володимира Костянтиновича. “Дух його постійно між нами”, — казав його колега відомий лінгвіст професор Є. Ф. Будде63.
Трагічна смерть Володимира Костянтиновича вразила науковий світ. У журналах і газетах Казані, Петербурга, Москви, Харкова, Києва з’явилися некрологи, автори яких підкреслювали, якої неоціненної втрати зазнала вітчизняна наука. Український літературознавець Г. П. Житецький, зокрема, писав: “Як вчитель, професор і людина В. К. Піскорський завжди виявляв себе із серйозного і симпатичного боку: вчитель — розумний, доброзичливий, професор — знаючий, розумний, який вперше поставив на європейський рівень практичні заняття в історичному семінарі. Він був людиною делікатною, м’якою, щирою і чутливою”64.
Важко перебільшити наукове і суспільне значення праць вченого. За проблематикою і актуальністю вони тісно зв’язані з демократичними засадами його суспільних і наукових поглядів. В. К. Піскорський своїми працями продовжив традиції своїх сучасників, блискучих вчених- медієвісгів XIX ст. П. Г. Виноградова, М. М. Ковалевського, І. В. Лучицького, М. І. Кареєва. Діапазон досліджень був великим: історія Іспанії, Португалії, Італії, Англії, Франції; аграрні відносини та господарство країн Західної Європи; проблеми методології історичної науки.
Вчений залишив після себе значну наукову спадщину. Його праці зберегли своє значення і актуальність і по праву займають поважне місце серед досліджень з історії Іспанії й інших країн Заходу. Але доля спадщини В. К. Піскорського також є нещасливою. В 20— 30-х роках відомі історики Д. М. Петрушевський та В. П. Бузескул домоглися рішення відповідних установ видати опубліковані і нео- публіковані твори вченого. Багато зусиль до цього доклали старші дочки Ніна і Олена Піскорські, бібліографи ВУАН. 6 липня 1937 р. учень В. К. Піскорського професор Граціанський писав з Москви до дочок вченого: “...Коли мені Дмитро Мойсеєвич (Петрушевський) повідомив про Ваше бажання перевидати ці праці, я зробив відповідні кроки на історичному факультеті університету, який поставив це питання в Соцекгізі. Соцекгіз постановив книги перевидати, але 38


написати передмови... Мені, як і Вам, дуже хотілось би і було б дуже приємно поновити пам’ять про Володимира Костянтиновича і зробити його праці доступними всім, хто займається історією”65. На жаль, за невідомих причин видання не здійснилося.
Після смерті вченого його твори, рукописи, великий архів зберігали в Києві дружина, дочки, невістка в не дуже сприятливих умовах в темних вологих кімнатах. Під час фашистської окупації дочки і невістка залишилися в Києві, щоб зберегти архів. Невдовзі після визволення міста у 1945 р. Олена Володимирівна запропонувала міністру освіти України спогади В. К. Піскорського про педагогічну діяльність в Ніжині і отримала листа з ухвалою друкувати їх, але знову щось стало на заваді.
Під час 100-річчя з дня народження вченого його молодша дочка Єлизавета Володимирівна з родиною знову нагадали про ювілейну дату відповідним установам в Ніжині, Казані і Москві. Урочисті збори були проведені лише в Інституті всесвітньої історії в Москві. В них взяли участь академіки Сказкін, Майський, професори Алпатов, Гутнова та інші, а також іспанські історики. Доповідачі відзначали непересічну цінність досліджень В. К Піскорського як основоположника вітчизняної іспаністики.
Але життя і діяльність В. К. Піскорського тісно зв’язані передовсім з Києвом. Він прославив Київський університет, ставши послом вітчизняної науки за кордоном. Відірваний від землі предків, він завжди серцем і думками був разом з нею, постійно мріяв повернутися до Києва. На жаль, Володимиру Костянтиновичу не судилося це здійснити за життя. Проте свій останній спочинок він знайшов на Аскольдовій могилі, де був похований у 1910 р. Коли у 1930-х роках цвинтар ліквідували, родина перенесла поховання на Звіри- нецьке кладовище. Щоб врятувати рукописи й інші матеріали, які зберігалися після смерті вченого, родина погодилася на пропозицію дирекції Бібліотеки ім. В. І. Леніна (нині Російська національна бібліотека) передати туди архів. Частина спадщини зберігається також у рідних, в Музеї історії міста Києва, де В. К. Піскорському присвячено фрагмент експозиції.
У 1992 р. в новоствореному Інституті української археографії Національної академії наук України було вирішено розпочати видання творів та архівних матеріалів В. К. Піскорського і таким чином повернути народові ім’я визначного українського вченого, педагога, громадянина. Сподіваємось, що ця книжка стане добрим початком.
О. О. Новікова, канд. філол. наук, науковий співробітник Інституту української археографії та джерелознавства ім. М. С. Грушевського НАН України (Київ)
6*
39


ПРИМІТКИ
1. Альтамира-и-Кревеа. История Испании. — М., 1951. — Т. 1. — С. XX.
2. Piskorski Ж El problema de la signification, у del origen de las seis “malos usos” en Kataluna. Traduction directa del ruso por Julia Rodrigyes Danilevsky. — Barcelona, 1929; Piskorski W. Las Cortes de Castilla en el periodo de transito de la Edad Media a la Modema. Traduction de Claudio Sanchez Albomoz. — Barcelona, 1930. Piskorski W Las Cortes de Castilla en el periodo de transito de la Edad Media a la Modema. Traduction de Claudio Sancher Albomoz.— Barcelona, 1977.
3. Беляева И. С. Владимир Константинович Пискорский // Новая и новейшая история. — № 3, 1968; Новикова О. О. Видатний вчений-іспа- ніст В. К. Піскорський // Український історичний журнал. — № 967, № 8; Михайлюк Д. Перший український іспаніст // Вечір. — Київ, 1967. — 19 серп.
4. Мильская Л. Т., Пичугина И. С. Русский историк-испанист — К. К. Пискорский (1867— 1910) // Проблемы истории Испании. — М., 1975.
5. Gorzynski S., Kochanowski J. Herby szlachty polskiej. — Warszawa, 1990. - C. 51-52.
6. РВРНБ, фонд В. К. Піскорського № 604, картон 1, од. 3; к. 14, од. 48, к. 16, од. 8.
7. Документи родинного архіву О. О. Новиковой
8. РВРНБ, ф. 604, к. 1, од. 2, 22.
9. Житецкий И. П. Памяти В. К. Пискорского // Киевские вести. — 1910. — 8 августа.
10. Пискорский В. К. Франческо Ферруччи и его время: Очерк псоледней борьбы Флоренции за политическую свободу (1527— 1530). — К 1891
11. РВРНБ, ф. 604, к. 1, од. 2.
12. Лист В. К. Піскорського до 3. 3. Андрієнко від 11.2.1991 р. // Архів О. О. Новиковой
13. Листа батьків В. К. Піскорського // Архів О. О. Новикової.
14. Пискорский В. К. Филипп II и падение вольностей Арагона // Университет, изв. — 1894. — № 2, ч. 2. — С. 1— 18; Пискорский В. К. Архиепископ Лед // Там же. — № 3, ч. 2. — С. 1— 20; Пискорский В. К. Главные моменты в истории представительного строя Касталии // Там же. - № 5, ч. 2. - С. 1- 16.
15. РВРНБ, ф. 604, к. 1, од. 8, 9.
16. Там же, к. 16, од. 1, од. 3; к. 17, од. 28.
17. Там же, к. 1, од. 8.
18. Киевский сборник в пользу пострадавших от неурожая / Под ред. И. В. Лучицкого и В. Е. Науменко. — К., 1892.
19. Див.: Список друкованих праць В. К. Піскорського у цьому збірнику.
20. РВРНБ, ф. 604, к. 7, од. 5.
21. Там же, к. 14, од. 16.
40


22. Там же, к. 12, од. 32.
23. Пискорский В. К. Состязание поэтов в Каталонии в середине века / Los Jochs Floralis // Сб. историко-филологического общества при Институте князя Безбородко в Нежине., 1900. — Т. 3, отд. 3; Пискорский В. К. Отчет о заграничной командировке приват-доцента Университета св. Владимира В. Пискорского за 1896 и 1897 гг // Журнал министерства народного просвещения, 1898. — Декабрь. — Отд. 4.
24. La servidumbre rural en Cataluna // Revista critica de Historia у Literatura Espanolas, Portuguesae Hispano-americanas, t. 7, № 11— 12, p. 423-431.
25. Піскорський В. К. Листи до Є. О. Ківлицького // РВ РНБ, ф. 604, к. 15, од. 1.
26. Дело приват-доцента университета св. Владимира В. К. Пискорского // Державний архів м. Києва // ф. 16, оп. 337, стр. 126.
27. Revista international de administracia derecho economic© nacional у politico, 1898, № 5, t. VI.
28. Формулярний список о службе бывшего ординарного профессора Императорского Казанского университета по кафедре всеобщей истории, доктора всеобщей истории статского советника Владимира Пискорского № 3820 от 23. XI. 1910 / (Архів О. О. Новиковой); Обласний архів (м. Ніжин), ф. 387, on. 1, спр. 930.
29. Документи з архіву О. О. Новиковой
30. Пискорский В. К. История моего профессорства в Нежине // История и историки. — М., 1979.
31. РВРНВ, ф. 604, к. 12, од. 29; к. 11, од. 28, 29.
32. Листи В. К. Піскорського до Є. О. Ківлицького // Там же, к. 15, од. 1.
33. Пискорский В. К. Вопрос о значении и происхождении шести “дурных” обычаев в Каталонии// Университет, известия. — К., 1899. — № 2, ч. 2; № 12; Пискорский В. К. Состязание поэтов в Каталонии в середине века (Los Joch Floralis) / Сб. историко-филологического общества при Институте князя Безбородко в Нежине. — 1990. — Т. 3, отд. 3; Пискорский В. К. В. Стеббс и В. Балагер // Там же. — 1903. — Т. 4, отд. 2.
34. Пискорский В. К. История моего профессорства в Нежине.
35. Лист В. В. Данилова до Є. В. Піскорської від 3.VI.1968 р.// Архів О. О. Новиковой
36. Оригінали зберігаються в РНБ — фонд № 604.
37. Диплом на звання члена-кореспондента Барселонської Королівської Академії наук та мистецтв 1901 р. // РВРНБ, ф. 604, к. 1, од. 5).
38. Дело ...В. К. Пискорского // Державний архів м. Києва, ф. 16, on. 340, 337, спр. 126.
39. РВРНБ, ф. 604, к. 1. од. 8, 9.
40. Там же, к. 12, од. 2; к. 13, од. 24; од. 66.
41. Там же, к. 13, од. 13.
42. Там же, к. 11, од. 7.
43. Piskorski РИ Victor Balaguer // Boletin de la Biblioteca Museo Bala- guer. Villanueva у geltra. Enero у Febrerodo MCMi №os 109 у 110. Revista Mensual u Epoca №os 13 у 14, 1901, s. 24.
41


44. Листи В. К. Піскорського дружині // Архів О. О. Новиковой
45. Листи Д. М. Петрушевського до В. К. Піскорського // РВРНБ, ф. 604, к. 14, од. 38; Лист В. К. Піскорського до Є. О. Ківлицького // Там же, к. 15, од. 1; Лист Корсакова Д. М. до В. К. Піскорського від 30.VIII.1904 р. Ц (Архів О. О. Новиковой).
46. Листи I. В. Лучицького до В. К. Піскорського // РВРНБ, ф. 604, к. 14, од. 16.
47. Там же.
48. Листи В. Б. Антоновича до В. К. Піскорського / РВРНБ, ф. 604, к. 13, од. 8.
49. Пискорский В. К. История моего профессорства в Нежине // История и историки. — М., 1979.
50. Піскорський В. К. Вступна лекція 1905— 1906 навч. р. / РВРНБ, ф. 604, к. 10, од. 3.
51. Добиаш-Рождественская О. А. Культура западноевропейского средневековья. — М., 1987. — С. 241.
52. Пискорский В. К. История моего профессорства в Нежине // История и историки.
53. Пискорский В. К. О предмете, методе и задачах науки всеобщей истории. Вступительная лекция. — Казань, 1906.
54. Пискорский В. К. Итальянские университеты // Учен. зап. Казанского университета., 1910. — Кн. 3.
55. Пискорский В. К. Новые издания памятников итальянской истории // Учен. зап. Казанского университета., 1908. — Кн. 4.
56. РВРНБ, ф. 604, к. 3, од. 12.
57. Там же, к. 5, од. 7.
58. Там же, од. 8.
59. Пискорский В. К. Заграничные воспоминания (из писем к жене) И Проблемы испанской истории. — М., 1992.
60. Архів О. О. Новиковой
61. Архів О. О. Новиковой
62. Листи В. К. Піскорського до Є. О. Ківлицького // РВРНБ, ф. 604, к. 15, од. 1.
63. Лист 3. 3. Піскорської до Є. О. Ківлицького // Архів О. О. Новиковой
64. Житецкий И. П. Вказ. праця.
65. Москаленко А. Е. Введение к статье В. К. Пискорского “Ян Амос Коменский” // Вопросы истории славян. — Воронеж, 1970.
42


І. ТВОРИ
В. К. ПІСКОРСЬКОГО


О ПРЕДМЕТЕ, МЕТОДЕ И ЗАДАЧАХ НАУКИ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
Вступительная лекция, произнесенная в Казанском университете 3 октября 1906 г.
Мм.Гг. и Мм.Гг.! Первую мою лекцию я посвящу разъяснению некоторых общих вопросов, связанных с современным положением той науки, одним из представителей которой я здесь являюсь.
Что разуметь под всеобщей историей, каковы ее задачи и методы, в каком отношении стоит она к другим наукам, особенно к социологии, — вот вопросы, которые в последнее время с необычайным жаром и усердием обсуждаются и разрабатываются учеными различных стран. А между тем недалеко еще от нас то время, когда историки с крайним предубеждением относились к сколько-нибудь широким историческим обобщениям и построениям, считая безразличным, что подлежит исследованию и полагая центр тяжести внимания на том, как ведется исследование.
Эта спокойная и, нередко, кропотливая работа над мелочами, развивавшаяся в ущерб синтезу, была нарушена в половине прошлого века новыми течениями мысли. Чрезвычайные успехи, достигнутые в области естествознания, оказали такое влияние на самое понятие “наука”, что историки вынуждены были задать себе вопрос: да точно ли наука — та область исследований, которая стоит так далеко от естествознания и по способу постановки вопросов, и по методам, и по свойству достигнутых результатов? И среди историков зародились сомнения на счет правильности и целесообразности того пути анализа, по которому они шли до тех пор. Тогда же и возникло движение, связанное с именами Конта и Спенсера, отвечавшее потребности времени создать из истории точную науку, науку об обществе, социологию, которая открыла бы возможность “savoir afm de prevoir et de pouvoir)1. И вот на новое поле исследований, в поисках новых истин устремились не только серьезные исследователи, но и масса дилетантов, подобно тому как авантюристы стекаются отовсюду к новооткрытым рудникам в поисках драгоценных камней и металлов. Появилось скоро множество работ по социологии, в которых часто тщеславие автора далеко не оправдывалось научной ценностью его произведений. Тем не менее разросшаяся до беско1 Знати, щоб передбачити і могти (фр.).
44


нечности социологическая литература не могла не свидетельствовать, что движение это не было искусственным, а вытекало из глубоких внутренних потребностей научного развития.
Рядом с ростом социологической литературы оспаривалось и органичивалось поле собственно исторических исследований. Напрасно протестовали историки, утверждая, что наука их так же стара, как и мысль человеческая, что она обладает испытанными методами, что история и социология, хотя и соприкасаются друг с другом по предмету своих исследований, но глубоко различаются между собой как по цели, которую преследуют, так и по характеру тех истин, которые стараются открыть.
С видим несомненного торжества социологи отвечали, что науки об индивидуальном не существует, что историческое изложение до сих пор представляло не более как группировку индивидуальных явлений, а это не может создать науки, ибо для существования ее необходима система общих понятий и законов, что история станет наукой только тогда, когда социология научит ее формулировать свои законы...
Однако в этой борьбе победу должна одержать история. По- видимому, уже теперь социологи готовы признать за историей самостоятельное значение, как науки об индивидуальном и конкретном, которое должно служить основанием для отвлеченных социологических построений. При этом одни из современных социологов смотрят на свою науку как на философию истории, другие — видят в ней лишь науку о нравах, социальную психологию, являющуюся одновременно отраслью и социальной истории, и психологии, и изучающую все явления, в основе которых лежит факт общности души человеческой.
Из этих споров становится все более ясным, что историк, отводящий в своих исследованиях главное место социальным явлениям, этим самым служит социологии, и наоборот, социология помогает историку в отыскании причин различных общественных явлений в их историческом развитии, что предметом исторической науки служат человеческое общество и индивидуум в их взаимодействии, что историческому изучению подлежит как жизнь и развитие народных масс, так и деятельность отдельных личностей, одаренных властной волей, сильным умом, творческим гением, как, например, Наполеон, Бисмарк, Колумб, Коперник, Гете и т. д. Будучи продуктами определенных условий исторического развития, великие люди служат в то же время и факторами дальнейшего развития, поскольку отвечают духовным и материальным потребностям своего времени.
45


Итак, для нашего исторического познания необходимо не только “общее”, но и “единичное”, но не в изолированном виде, а в своей причиной связи, ибо без установления причин, которые связывали бы исторические факты в одно стройное целое, невозможна научная история.
Но, признавая необходимость исторического изучения индивидуального, я далек от мысли, что историческая наука должна обнять необъятное, т. е. всю массу единичных конкретных фактов. Само собою разумеется, что это — невозможно, и историк, по необходимости, должен делать выбор из всей массы исторического материала того, что признает наиболее важным, существенным или типичным. Но что должно служить критерием для такого выбора, возможен ли какой либо абсолютный критерий оценки исторических фактов? Возможно ли признать правильной точку зрения тех ученых, которые, исходя в своих рассуждениях из идеи единства человеческого рода, требуют от историков одинакового внимания ко всему тому, что относится к истории всего человечества, и упрекают их за то, что они ограничивают область своих исследований временем и пространством, подразделив без научных оснований, человечество на народы исторические, доисторические и не исторические?
Стать на эту точку зрения значило бы подчинить историю этнографии, уничтожить демаркационную линию, отделяющую цивилизованные народы от нецивилизованных, отвергнуть значение культурных факторов развития, сообщать о действиях всех людей во все эпохи без исключения, не пренебрегать ни одним фактом, а это невозможно.
Таким образом, абсолютного критерия ценности исторических факторов нет. Выбор материала зависит от целого ряда субъективных причин, от нашего мировоззрения, от преобладающих интересов данной эпохи, соответственно которым за одними историческими фактами признается большее, за другими — меньшее значение. Смотря по тому, в какое время и в какой среде живет историк как познающий су&ьект, он, согласно формам своего сознания, предпочтительно перед другими изучает факты то военной, то религиозной, то политической, то экономической, то социальной сторон человеческого развития. Каждая эпоха предъявляет особые требования к историку, и в наше время, несомненно, социальная сторона человеческого развития стоит, так сказать, во главе научных интересов исторического изучения.
Несмотря на известную закономерность общественного развития, едва ли задачей исторического изучения может служить открытие исторических законов. Ведь, строго говоря, таких законов нет и быть не может, ибо в истории роль случайного элемента и не поддающиеся 46


учету влияния человеческой воли огромны. Попытки об’яснить все исторические явления общими законами развития, как “corsie recorsi” Вико, не могут быть признаны научными, ибо в них исторические явления отождествляются с естественными, допускающими, так сказать, автоматическую эволюцию, независимую от человеческой воли.
Закон есть обобщение целого рада тождественных явлений: он выражается в свойстве данного явления повторяться бесконечное число раз. Но в истории тождественных явлений не бывает, и в применении к историческим явлениям обобщения приводят к установлению не законов, а причинной зависимости и типичных форм общественного развития.
Ставя себе задачей установление причинной зависимости между одновременными или последовательными фактами, историк должен ответить не только на вопрос “Wie es gewesen ist”1, но и на вопрос “Wie es geworden ist”1 2. Иначе говоря, не только описание, но и выяснение генезиса исторических явлений служат задачами исторической науки. Генетическая история показывает нам, как возникло и развилось данное явление, в каком отношении стоят друг к другу прошлое и настоящее. Но точкой отправления исторического изучения является конкретный факт. Анализ должен предшествовать синтезу. Важно прежде всего установить факт в его настоящем виде при помощи исторической критики, описать его.
Теперь, после определения предмета исторического изучения, сам собою возникает вопрос о тех методах и приемах исследования, при помощи которых историк доходит до познания исторических фактов.
Самый совершенный метод научного исследования — это метод непосредственного наблюдения и опыта, но к историческим явлениям он не применим, так как мы не можем непосредственно наблюдать их и производить над ними опыты. Существует метод исторический, менее совершенный, чем натуралистические, но единственно возможный при изучении явлений прошлого.
Исторический факт изучается по тому следу, какой он оставил после себя в виде словесных, письменных и вещественных памятников. Отправляясь от них, историк доходит до познания интересующего его факта путем целого ряда логических операций, совокупность которых и составляет сущность так называемой исторической крити1 Як це було (нім)
2
Як це відбувалося (нім)
47


ки. Пользование документом, который служит так сказать, посредником между фактом и историком, обусловлено известными техническими правилами и предосторожностями, породившими целую теорию документа.
Чтобы составить полное и истинное представление о данном историческом событии или явлении, мы должны собрать и исследовать возможно более полно относящийся сюда документальный материал, нередко рассеянный по многим местам. Собрать и изучить документы надлежащим образом возможно лишь при условии основательной подготовки в области целого рада вспомогательных научных дисциплин. Но вот документ прочтен и понят. Раньше чем делать из него какие-либо выводы, надо определить его происхождение, подлинность, степень достоверности. Документу, как историческому свидетельству, историк ставит такие же вопросы, какие судебный следователь — при допросе свидетелей; приемы исследования того и другого представляют большое сходство.
Историческая критика определяет по внутренним и внешним признакам подлинность или подложность документа, отделяет беспристрастные свидетельства от пристрастных, современные от позднейших, показания очевидцев от рассказов по слухам и т. д. Если, например, о событии, приурочиваемом к данной эпохе и стране, современники молчат, хотя должны были бы знать и говорить о нем, а говорят потомки, то показания последних следует признать вымыслом. Таково, например, сказание о Вильгельме Телле, как об одном из основателей Швейцарского союза...
Сколько поэтических легенд безжалостно разрушено, сколько авторитетов, считавшихся незыблемыми, безпощадно ниспровергнуто исторической критикой! Первое блестящее применение она нашла еще в XV в., когда Лоренцо Валла доказал подложность Лжеисидо- ровых Декреталий (именно, документа о даре Константина Великого), на которых папы основывали свои притязания на всемирное господство.
Так как документы распределяются неравномерно по эпохам, и для древнейших времен их гораздо меньше, чем для позднейших, то исследователи нередко пользуются так называемым методом обратного заключения, состоящего в том, что, исходя из фактов позднейшего времени, как более известных, они постепенно восходят к древнейшим, как менее известным. Пробелы источников восполняются косвенным путем аналогий и наблюдений над так называемыми переживаниями.
Очередные методологические приемы исследования обязательны в равной мере для всех отделов исторической науки. Но всеобщая история, как синтетическая форма исторического построения, отож48


дествляемая иногда с философией истории, предъявляет историку еще и свои особые требования. С целью избежать нагромождения массы конкретных фактов или механического соединения ряда частных исторических процессов, всеобщий историк должен широко пользоваться сравнительным методом изучения, останавливаясь преимущественно на основных типах общественного развития, на тех началах его, которые общи для всех народов. Конечно, возможность более или менее широкого применения сравнительного метода стоит в тесной зависимости от степени научной разработки частных вопросов исторического знания, ибо приступить к сравнению явлений можно только тогда, когда каждое изучено в отдельности, во всей его индивидуальности, как продукт конкретных условий развития данного общества в данную эпоху. В противном случае, при недостаточности изучения сравниваемых явлений, легко переоценить значение одного фактора развития и недооценить значение другого, впасть в ту или другую крайность при освещении всего хода исторического процесса. Различные опыты об’яснения всемирной истории, принадлежащие представителям как исторического идеализма, так и экономического материализма, имевшие целью свести все разнообразие конкретного содержания всемирно-исторического процесса к известному философскому единству, объяснить ход истории постоянным действием определенных сил, могут служить живой иллюстрацией этой мысли. Но ни одна теория не оказала таких огромных услуг исторической науке, как учение о том, что не сознание людей определяет их бытие, а, напротив, их общественное бытие определяет их сознание, что во всякую эпоху господствующая форма производства и обмена служит основанием для социального, политического и умственного развития, учение, являющееся как бы философским развитием известного афоризма “der Mensch ist was er ist”1. Он заставило историков обратиться к изучению одной из важнейших сторон исторической эволюции, экономической, которою долго пренебрегали, но с которой, как с простейшей, и следует начинать изучение, чтобы дойти постепенно до познания более сложных явлений общественного и политического развития и духовной культуры. Но, признавая огромную важность за этой доктриной, едва ли нужно доказывать, что изменения в общественном строе совершаются не только под влиянием экономических сил и потребностей, но и под влиянием нравственных мотивов, что “homo economicus” есть абстракция, а не реальная действительность, что, кроме борьбы интересов, существует и борьба идей. Разве можно понять полную глубокого драматизма историю трудящихся классов, переход от рабства к крепостничеству, от крепостничества к вольнонаемному труду и 1 Людина є тим, чим вона є (нім.).
7 - 6-4352
49


стремление последнего в свою очередь превратиться в производительные ассоциации, не считаясь с влиянием нравственных идей? Ведь, как сказал поэт, “der Mensch soil inuner streben zum Bessem...”1
Каждое поколение ставит новые запросы жизни и науке и часто не удовлетворяется даными раньше ответами на поставленные вопросы или даже самой постановкой вопроса. Руководствуясь не только общими требованиями исторической науки, вытекающими из современного состояния обработки ее материалов, но также и тем, в каком направлении должно разрабатывать эти материалы в общих интересах прогресса, историк должен иметь широкий философский взгляд на общественные явления в их прошлом и настоящем. Он никогда не должен терять живой связи с современностью, и нет, Мм.Гг. и Мм.Гг., исторической эпохи более знаменательной, чем та, которую переживаем мы. Вся прошлая история человечества резюмирована в современных нам людях, идеях и учреждениях. Многие желания, мечты и стремления прежних поколений осуществлены лишь в наше время, но еще большего желаем мы, еще более широкие задачи ставим мы для будущего, еще менее, чем они, мы можем удовлетвориться настоящим...
Широко развернулась жизнь современного нам человечества. Уже нельзя говорить об европейской только цивилизации. Современная цивилизация не имеет уже ни географических, ни национальных ограничений. Старый Свет и Новый Свет живут общими идеями и интересами. Цвет кожи перестал быть необходимым признаком большей или меньшей культурности человека. Международный обмен идей и товаров сблизил народы противоположных полушарий...
Но при всей взаимной близости народов земного шара никогда еще не было большей разъединенности между отдельными общественными классами в пределах каждой национальности. Рознь между ими и идейная, и рознь материальных интересов, которая растет с ужасающей быстротой и делает поддержание равновесия между ними все труднее и труднее... Но, к счастью, сознательному творчеству в деле усовершенствования социальных форм жизни открывается постепенно все больше и больше простора.
Прогресс, по формуле новейших социологов, совершается в прямом отношении к воздействию человека на природу и в обратном отношении к принудительному воздействию человека на человека. А Бокль еще раньше доказал, что ход европейской цивилизации характеризуется все уменьшающимся влиянием физических законов и все увеличивающимся влиянием сознательной деятельности людей.
1 Людина має завжди прагнути кращого (нім.).
50


Таким образом, человечество не обречено вращаться вечно в заколдованном кругу традиционных общественных отношений, раз оно осознало их несправедливость. Под знаменем науки оно выйдет из этого заколдованного круга и получит широкую возможность удовлетворения своих законных потребностей. Тогда, может быть, исчезнет один из самых проклятых вопросов современности — “быть молотом или наковальней”.
Воодушевленный верой в конечном торжестве социальной справедливости в человеческих отношениях, я убежден, что оно обусловлено успехами научного знания и возможно более широким распространением его в народных массах.
КАСТИЛЬСКИЕ КОРТЕСЫ
В ПЕРЕХОДНУЮ ЭПОХУ ОТ СРЕДНИХ ВЕКОВ К НОВОМУ ВРЕМЕНИ
(1188—152О)1
З передмови* 2 до другого іспанського видання
... У 1930 році, дякуючи зусиллям найвидатнішого іспанського медієвіста наших днів Клаудіо Санчеса Альборноса, з’явилася на світ в перекладі іспанською мовою праця про кастильські кортеси російського історика Піскорського, вже давно надрукована на його Батьківщині, а саме в 1897 році. У заувагах до перекладу праці Піскорського Санчес Альборнос говорив про те, що хоч праця російського іспанофіла має кілька помилкових або просто уточнених історичними дослідженнями першої третини XX сторіччя тверджень, вона і через 33 роки після появи її першого видання залишається “найкращим твором, який можна прочитати, з історії кастильських кортесів”. Що ми можемо сказати сьогодні, коли минуло майже півстоліття від того дня, коли факультет права Барселонського університету взяв на себе турботи щодо публікації іспанською мовою праці Піскорського? Лише те, що оцінка Санчеса Альборноса від Друкується за виданням: Кастильские кортесы въ переходную эпоху отъ среднихъ В'Ьковъ кь новому времени (1188— 1520). Изьсл'Ьдованіе Владимира Пискорскаго, привать-доцента Университета Св. Владимира. Кіевь, 1897.
2
W. Piskorski. “Las Cortes de Castilla en el periodo de transit© de la Edad Media a la Modema”, Barcelona, 1977, c. 1-Х, XXII. Переклад з рос. Хуліо Вальдеона Баруке.
7*
51


1930 р. ще й досі лишається справедливою, оскільки праця Піскорського є, в найсуттєвішому, найкращим дослідженням з усіх, що торкалися середньовіччя кастильських кортесів. Чи можна знайти більшу похвалу для праці, перша публікація-якої мала місце аж 80років тому в українському місті Києві? Це зовсім не означає, що все, що стверджує Піскорський у своїй праці, є прийнятним. Зауваження, зроблені Санчесом Альборносом у 1930 році, треба було б примножити. Протягом останніх років сталися значні методологічні зміни в галузі історіографії, що торкнулися саме тих положень, від яких відштовхувалися дослідження кортесів. З’явилися нові матеріали, були проведені численні конкретні дослідження окремих аспектів, загалом збагатилися наші знання про середньовічні кастильсько- леонські кортеси. Також з’явилися глобальні інтерпретації цієї інституції ревізіоністського характеру, які намагалися зруйнувати ті стовпи, на яких трималися традиційні дослідження. Але праці Піскорського судилося пережити всі бурі і залишитися, навіть в наші дні, портом приписки для всіх тих, хто наважується плавати по морях кастильських кортесів середньовіччя. З трьох видатних постатей минулого, які вивчали проблематику цієї інституції (Мартінес Маріна, Кольмейро та Піскорський), без сумніву, лише останній пережив свій час. Творчість Мартінеса Маріїш цікавить сьогодні в основному як переконливий доказ ліберального напрямку думки цього автора. Праця Кольмейро про кортеси відома в основному тому, що її включено як вступний том до публікації протоколів кортесів Кастилії та Леону епохи середньовіччя. Лише праця Піскорського і досі має значення через об’єктивний зміст його досліджень. Його праця — це не простий бібліографічний перелік, що зроблений через повагу до інших, навпаки, безперечна солідність, що виявляється в його майстерних рядках, як мінімум перетворює цю працю у відправний пункт будь-якого дослідження середньовічних кортесів Кастилії та Леону. Звиси й це нове видання, адже монографія Піскорського перетворилася з одного боку на незаміниму книгу, а з іншого — на таку, що її дуже важко знайти.
...Без сумніву, ще не було проведено жодного систематичного дослідження середньовічних кастильсько-леонських кортесів, яке б перевершувало працю Піскорського...
...праця Піскорського продовжує зберігати незаперечну цінність. Але найкращим ушануванням пам’яті російського іспанофіла було б перетворення його книги в “класичну”, тобто нарешті доступну...
52


ВВЕДЕНИЕ
I
Предметом нашего труда служит исследование тех изменений в организации и компетенции кастильских кортесов, которые имели место на протяжении их истории от 1188 до 1520 гг., т. е. начиная с момента вступления среднего сословия в состав кортесов и кончая эпохой восстания комунеров. Этот период представляет вполне законченную страницу в истории кастильского парламентарного строя, имевшего приблизительно общую участь с представительными учреждениями большинства других стран Западной Европы: достигнув в XIV в, наивысшего развития, в течение следующего столетия он подвергся процессу медленного разложения по мере успехов стремлений королевской власти к централизации и абсолютизму. Но, представляя сходство с общей судьбой представительных учреждений Западной Европы в переходную эпоху от средних веков к новому времени, кастильские кортесы, в зависимости от национальных особенностей развития общества, выработали свою отличительную физиономию, которая вполне ясно обрисовалась в ту эпоху, когда учреждение, достигнув высшего могущества и значения, стало клониться к упадку. Они отличались резко выраженным демократическим характером, благодаря тому исключительному положению, которое занимали в них представители среднего сословия, пользовавшиеся преобладанием над представителями двух высших.
Поставленный нами вопрос, недостаточно разработанный в исторической литературе, представляет общий интерес с точки зрения сравнительного изучения западно-европейских* представительных учреждений, и для исследования его мы имели возможность, в известных случаях, дополнить изданный, но далеко еще не исчерпанный материал, новым, неизданным. Эти обстоятельства определили выбор этого вопроса предметом нашего специального исследования.
Изучение парламентарной истории Кастилии возникло в Испании под влиянием потребностей и злобы дня и совершалось, так сказать, в пылу политической борьбы нынешнего столетия. Большинство испанских ученых и публицистов обращались к изучению особенностей древней кастильской конституции, как к одному из средств доставить торжество исповедуемой доктрине, аргументируя ее историческими фактами. Собрание кортесов в Кадиксе й провозглашение ими конституции 1812 г., уничтожившей основы “старого порядка”
У тексті збережено деякі особливості орфографії та пунктуації видання 1897 р. (прим, упорядн.).
8 - 6-4352 53


и вводившей в стране либеральную политическую организацию, дало повод испанским публицистам и ученым заняться изучением вопроса, насколько новая конституция имеет за собой авторитет и основания исторического права, насколько она представляет органическое явление в истории конституционного развития Испании, а не продукт французской политической мысли, перенесенный на испанскую почву. Для разрешения этой проблемы они обратились к изучению средневековых представительных учреждений страны, и, как результат этого изучения, появился ряд сочинений по парламентарной истории Испании, написанных с противоположных точек зрения, наиболее типичными выразителями которых были"два выдающихся юриста — Марина1 и Семпере1 2.
Марина — восторженный патриот и поклонник средневековых вольностей Кастилии и кадикской конституции 1812 г., в которой видит возрождение начал, действовавших в средневековой Кастилии, тогда как Семпере, наоборот, — сторонник монархического абсолютизма, и провозглашение конституции 1812 г. рассматривает, как настоящую революцию. Каждый из них являлся членом известной политической группы, носителем известных политических идеалов и смотрел на прошлое глазами своей партии. Но если оба грешат а большей или меньшей степени отсутствием должного объективизма, то положительные качества труда Марины ставят его несравненно выше сочинений Семпере, имевших полемический характер и исключительно основанных на данных, впервые изданных и классифицированных трудолюбивым каноником церкви св. Исидора в Мадриде.
В последующее время изучение истории кастильских кортесов значительно было облегчено новыми изданиями их актов, предпринятыми Мадридской Академией истории. Первое издание, вышедшее в 1836 г. и обнимавшее период от 1012 до 1393 г.3, оказалось крайне неполным и неудовлетворительным в отношении критики текста. Академия решила предпринять новое, более научное, и позаботилась о собрании возможно большего количества рукописного материала из различных библиотек и архивов. Этим материалом, который предполагалось издать и который сосредоточен был в Библиотеке Академии истории, не замедлил воспользоваться академик Мануэль Кольмейро, для тех глав своей книги “De la constitution у del gobierno 1 Teona de las cortes 6 grandes nacionales de los reinos Leon у Castilla, 3 t. Madrid, 1813.
2 Histoire des cortes d’Espangne. Bordeaux, 1815; Lettres a Mm. F. G. et Jean Melberto sur 1’histoire des cortes d’Espagne et sur les refugies espanols, Bordeaux, 1817; Memories para la historia de las constituciones espanolas, Paris, 1820; resumcn de la historia de las antiguas cortes de Espana, Madrid, 1834; Historia del derecho espanol continuado hasta el enlace de Izabel II, Barcelona, 1847.
3 Collecion de cortes de los reinos de Leon у Castilla, 38 cuademos, Madrid, 1836.
54


de los reinos de Leon у Castilla”, “Madrid, 1855, 2 t.), которые трактуют о древних кортесах Кастилии (t. 1, cap. XXVII—XXVIII).
На основании этого материала новый исследователь конституционной истории Кастилии пришел к выводам, противоположным тем, которые около полу-века раньше так авторитетно были высказаны Мариной. Если с точки зрения последнего древние кортесы Кастилии являлись средоточием народного суверенитета, то Кольмей- ро видит в них не более, как совещательное собрание, всегда находившееся в подчиненном положении по отношению к королевской власти. Является ли воззрение Кольмейро на роль древних кортесов результатом беспристрастного и научного изучения фактов, представляемых историей этого учреждения, или, наоборот, оно образовалось у него так же, как и у его предшественников под влиянием посторонних обстоятельств? “Необходимо, — говорил он в предисловии к названому сочинению, — обращаться с вопросами к нашим предкам для распознания ошибок нынешнего поколения, и если история заслуживает названия наставницы жизни, то, читая со вниманием написанное на ее скрижалях, мы сумеем открыть причины нашего благополучия или несчастий”1.
Эти слова в устах испанского историка, никогда не забывающего настоящего при изучении прошлого, имеют особый смысл и значение и заставляют с известною осторожностью относиться к его заключениям, особенно, если принять во внимание те методологические приемы, которыми пользуется он при исследовании даного исторического вопроса. Не разделяя воззрений Марины на характер деятельности и на политическую роль кортесов, Кольмейро разделяет методологический недостаток своего предшественника, заключающийся в том, что он не указывает хронологических пределов и эпох в развитии кортесов, рассматривая отдельные стороны учреждения на протяжении всей его истории, как будто оно во все эпохи своего существования обладало одними и теми же отличительными свойствами и значением, а не подвергалось изменениям в зависимости от общих условий политического развития кастильского общества. В одни эпохи кастильские кортесы обладали большим значением, а другие — меньшим, и соединять в одну картину данные из различных эпох — значит лишать учреждение его истиной исторической физиономии, давать изображение такого политического строя, который никогда не существовал и не мог существовать, вследствие последовательности развития общественных явлений. Пользуясь подобным методом, Марина имел возможность более 1 Op. cit, t. і, р. їх.
8*
55


рельефно изобразить факты древнейшей истории кортесов, когда они действительно обладали огромным значением, а Кольмейро — сосредоточить главное внимание на позднейших эпохах, когда учреждение приходило в упадок. Вследствие этого, каждый из названных исследователей, пользуясь вполне достоверными источниками, мог прийти к противоположным заключениям и дать изображения одного и того же учреждения, совершенно отличные между собой.
Указанного методологического недостатка Кольмейро не избегает и в новом издании своего обзора истории кастильских кортесов, составляющем введение в 4-х томному собранию актов кортесов, опубликованному тою же Академией истории1. Введение разделяется на две части: в первой, с небольшими изменениями, воспроизведены указанные уже главы книги “De la constitution у del gobiemo”, a вторая — представляет длинный, но не имеющий особой цены обзор содержания названных актов1 2. Упомянутыми монографиями и исчерпывается специальная литература по истории кастильских кортесов. Считаем лишним обращаться к характеристике общих сочинений по истории Испании и по истории испанского права, так как оригинальных воззрений на вопросы парламентарной истории Кастилии там мы не находим. Результаты исследований Кольмейро не вытеснили и не могли вытеснить воззрений его предшественников на основные вопросы древней кастильской конституции. Эти вопросы и в настоящее время продолжают служить предметом споров3, но для научного разрешения их служит большим препятствием отсутствие должного объективизма среди представителей испанской историографии, на развитие которой политические бури нынешнего столетия наложили свою неизгладимую печать. Что касается вне- испанской исторической литературы, то специальных работ по истории кортесов Кастилии она почти не имеет, если не считать нескольких французских сочинений, написанных в первой половине теку1 Cortes de los antiwuos reinos de Leon у de Castilla. Introduccion por D. Manuel Colmeiro, Parte I— II. Madrid, 1883—84.
2
Мы не можем согласиться с оценкой работ Кольмейро, которую делает немецкий критик Haebler (Hist. Zeitschr., hgb. von H. v. Sybel, 55 В. Munchn und Leipzig, 1886, s. 166), отдавая им полное предпочтение перед трудами его предшественников, и особенно Марины; в дальнейшем изложении мы будем иметь случай дать фактические основания для такого несогласия.
3 ...no falta quien lo repita aun hoy dia las libertades que defendian no eran en modo alguno conquistas del Enciclopedismo у la revolution francesa sino restauracion feliz de las antigulas libertades espanolas, muertas a manos de las Asturias cuando al morir en Villalar Padilla
morir vio en el su libertad Castilla.
D. Antonio Sanchez Moguel, Naturaleza politica у literaria de la cortes peninsulares anteriores al sistema constitutional, Madrid, 1894, p. 23.
56


щего столетия под влиянием трудов Марины или Семпере и имеющих компилятивный характер1.
Таково в общих чертах современное состояние научной обработки материала, относящегося к интересующим нас вопросам, которую, по вышеизложенным причинам, нельзя признать законченной. Ограничив свою задачу определенным периодом в истории кастильских кортесов, мы исследовали отдельные стороны учреждения, следя за изменениями каждой из них в течение периода от конца XII до начала XVI в. В своем анализе парламентарного строя Кастилии мы старались не упускать из виду исторической точки зрения, помня, что учреждения, как и общественная жизнь, постоянно подвержены изменениям и что обобщения относительно свойств и значения данного института, верные для одного периода, могут оказаться ошибочными для другого. Главными источниками для нашего труда служили акты кортесов, изданные Мадридской Академией истории, коллекции документов, опубликованные Мариной и Бенавидесом, хроники от конца XII до начала XVI в. в изданиях Роселля и Академии, а также в древних компиляциях Суиньиги, Кольменареса, Саласара-и-Кастро и др., собрание древних законодательных памятников Кастилии в издании Алькубильи и наконец, рукописный материал, собранный нами частью в Парижской национальной библиотеке и, главным образом, в испанских архивах и библиотеках. 1 * * * * * * В
1 Такова, наприм., работа Laffon Saint Marc, Essai historique sur les cortes ou
assemblees nationales d’Espagne (Castelnaudary, 1834), представляющая скорее
изложение политической, чем парламентской истории Испании, и наполненная
рядом грубых фактических ошибок (так, по мнению Лаффон’а (п. 249), число городов с правом голоса в кортесах первоначально было ограничено и возрастало по мере развития кастильской монархии, между тем как на самом деле история представительства кастильских общин представляет совершенно обратное
явление; выступление среднего сословия в кортесах он датирует одинаково для
Арагона и Кастилии началом или половиной XII в. (п. I) и т. д.; Louis Viardot, Histoire des Assemblees nationales cn Espagne (Paris, 1935, Extrait de la Revue republicaine), в котором автор доводит до крайних пределов преувеличения Марины (так, он гораздо категоричнее Марины определяет права кортесов
собираться, в случае надобности, без королевского приглашения, издавать законы. (Il est presque superflu de dire que le pouvoir legislatif residait tout entier dans les cortes, p. 80). Таким же характером преувеличений и ошибок отличается книга Victor’a du Hamel, Histoire conctitutionelle de la monarchic espagnole depuis 1’invasion des hommes du Nord jusqu’a la mort de Ferdinand VII (2t., Paris, 1845).
В немецкой, английской и др. литературах, насколько нам известно, нет ни одного специального исследования по истории кастильских кортесов. Пользующаяся заслуженной известностью книга Hallam’a, View of the state of Europe during the middle ages заключает в себе целую главу, посвященную внутренней истории Испании в средние века (Chapter IV, The History of Spain to Spain to the conquest of Granada), причем автор в изложении особенностей кастильской конституции, по собственному признанию, во всем следует Марине.
57


Считаем долгом здесь же выразить свою глубокую и искреннюю благодарность всем лицам и учреждениям, содействовавшим так или иначе, в России или за пределами ее, выполнению поставленной нами задачи.
II
Прежде чем ввести читателя в круг изучения вопросов, относящихся к организации и компетенции кастильских кортесов в период их могущества и упадка, считаем не лишним бросить общий взгляд на ход истории этого учреждения и установить важнейшие эпохи ее.
Кастильские кортесы возникли и образовались из тех элементов политической и социальной организации Испании, которые частью сохранились, как наследство от Вестготской монархии, разрушенной арабами в 711 г., частью вновь народились под влиянием феодализации общества в последующее время. Толедские соборы Вестготской эпохи, отличавшиеся теократическим характером, астурийские и леонские соборы раннего периода “Reconquista”, в которых духовный элемент уравновешивался светским, и наконец, появление в конце XII в. представителей среднего сословия рядом с членами двух высших в национальном собрании Леонского королевства — таковы были три последовательные стадии в образовании представительного образа правления в средневековой Кастилии, существовавшей сперва, как вассальное по отношению к Леону графство, и получившей около половины X в. значение независимого королевства, в состав которого постепенно инкорпорированы были остальные части Пиренейского полуострова.
В Леоне и Кастилии среднее сословие получает доступ к участию в представительстве интересов страны значительно раньше, чем в других европейских государствах1, благодаря раннему развитию политической свободы леоно-кастильских общин, возникавших и усиливавшихся под влиянием потребностей беспрерывной борьбы с маврами.
В Леоне и Кастилии выступление среднего сословия датируется раньше, чем в представительных собраниях других государств Пиренейского полуострова: в Каталонии — 1218 г., Португалии — 1254, Арагоне — 1274, Валенсии -- 1283, Наварре — 1300 г. (Sanchez Moguel, op. cit., h. 19). Wentwort Webster высказал любопытную гипотезу об установлении в Англии парламентского представительства буржуазии в 1265 г. Симоном Монфором под влиянием пиренейских фуэросов, усвоенных им в период управления Гиэнью (1248—53), см. Influencio de los foeros pirenaicos en la constitution inglesa (Boletin de la Instit. Libre de ensenanza, t. VII, pp. 357, 360; t. VIII, pp. 10-15. Madrid, 1884-85).
58


В интересах успеха борьбы короли и сеньоры должны были привлекать к ведению ее все классы населения, уступать им известные льготы и привилегии, посредством которых возможно было удержать колонистов на опасных пунктах вновь завоеванной у мавров территории. Этим путем леоно-кастильские общины приобрели свои муниципальные фуэросы, служившие основанием широкой автономии, и усвоили военную организацию, служившую для них не только оплотом против арабов, но и средством защищать свои фуэросы против нарушения их королями или сеньорами. Дальнейшим шагом развития общин было образование между ними военных союзов или германдад, возникающих еще в XI и XII вв., но получающих особенное развитие в течение XIII в. Распространение организации германдад на все общины Кастилии в течение XIII в. сообщило им необыкновенное могущество и дало им перевес над остальными элементами общества. Благодаря этому, войдя в состав кортесов в 1188 г., представители общин могли постепенно монополизировать учреждение и отодвигать на второй план духовенство и дворянство. Члены кастильской аристократии обладали большим индивидуальным значением и силой, отличались буйным своеволием, но не имели корпоративной организации, сообщавшей такое могущество арагонскому дворянству и кастильским городам1.
Разъединение сил дворянства и сплочение общин в союзы — таковы два обстоятельства, определившие политическое преобладание последних в кортесах. Сила и крепость учреждения вследствие этого поставлена была в полную зависимость от той стойкости, которую могло проявить среднее сословие в защите своих прав и интересов против враждебных элементов. Пока сохраняли свое значение и силу устои муниципальной жизни, пока общины обладали широкой автономией и пока в состав их не вошли посторонние элементы, враждебные этой автономии, до тех пор кортесы, являвшиеся выражением могущества городов, оказывали широкое влияние на управление и законодательство страны и служили как бы осью, вокруг 1 Попытки Фердинанда IV установить мир и согласие среди враждовавшего между собою дворянства вызвали следующий характерный ответ Д. Диего Лопез де Гаро, одного из наиболее важных представителей кастильской знати, боровшегося с инфантом Д. Хуаном из-за обладания Бискайей; “Senor, j quien vos cuita a vos tanto, porque vos avengades a todos los omes buenos de la vuestra tierra? Ca cierto sed quesi nos todos somos avenidos, toda la avenencia sera sobre vos; lo uno en que no vos surfriremos que agades ninguna cosa de quantas vos facedes; lo otro en que querremos nos ser senores у poderoses de todos los reynos, у querremos que todos los hechos se Ubren рог nos, у asi se tomara toda esta avenencia en vuestro dano у desapoderamiento”. Mem. de D. Fem. IV, t. I, p. LXII.
59


которой вращалась вся политическая жизнь общества. XIII в. и значительная часть XIV-го были эпохой расцвета муниципальной жизни и высшего могущества кортесов, значение которых не уступало авторитету королевской власти. Но с половины XIV в. в относительном положении политических элементов страны равновесие нарушается в пользу королевской власти, усилению которой столько же способствовало удачное ведение борьбы против мавров, сколько и утверждение в сознании общества идей римского права, носителями которых были легисты. Благодаря их практической деятельности и преподаванию права в школах, идея о королевской власти, как источнике законодательства и права, приобретала все больше сторонников, и в 1348 г. в кортесах Алькала де Энарес уже возможно было объявлять законодательный сборник Альфонса X “Las Siete Partidas”, составленный под сильным влиянием римских юристов, кодексом действующего права. Одновременно с этим во внутренней организации общин происходили изменения, лишившие мало-помалу кастильские муниципии их прежней автономии и поставившие управление их под контроль назначаемых королем чиновников, т. наз. коррехидоров.
Результаты внутренних изменений и реформ, имевших место в царствование Альфонса XI, не замедлили сказаться при сыне его Петре Жестоком. Король этот реже своих предшественников созывал кортесы и управлял страной, как тиран. Но неумеренное пользование властью вызвало против него реакцию. Петр был низложен и убит своим незаконным братом Генрихом Трастамара, который и овладел престолом при помощи своих многочисленных сторонников (1369). Сословная монархия неожиданно получила новую силу с переходом престола во власть новой династии, которая, нуждаясь в поддержке сословий для защиты своих сомнительных прав на престол против притязаний герцога Ланкастерского, женатого на Констансе, дочери Петра Жестокого, должна была уважать сословные привилегии и фуэросы и управлять страной согласно с волей кортесов. Но в следующем столетии, когда действие этих случайных причин ослабления королевской власти прекратилось и положение новой династии было упрочено на кастильском престоле, процесс разложения начал сословной монархии возобновился с новой силой и вместе с тем, представительный образ правления все более лишался, если можно так выразиться, питательных соков в окружающей среде. В царствование Хуана II, несмотря на беспрестанные смуты, монархическая идея все более крепнет, благодаря образованию королевской партии, стоявшей независимо от сословных интересов, одним из замечатель60


нейших представителей которой был Альвара де Луна. Ограниченная монархия постепенно обращалась в абсолютную, и кортесы утрачивали свою силу и значение. Ничто не могло остановить процесса разложения средневековых учреждений и нарождения нового порядка вещей, и личные свойства королей, занимавших престол Кастилии в течение большей части XV в., именно ничтожность Хуана II и полная неспособность к правлению Генриха IV, нисколько не помешали королевской власти достигнуть полного торжества над оппозиционными элементами в царствование “католических коралей”, Изабеллы и Фердинанда.
Кроме общих причин, способствующих упадку парламентарного строя Кастилии в течение XV в., были и частные, заключавшиеся в недостатках регламентации прав и организации народного представительства, в отсутствии солидарности интересов не только между отдельными чинами, входившими в состав кортесов, но даже и в среде среднего сословия, которому принадлежало там преобладающее значение и которое сделало из права голоса в кортесах привилегию лишь 18 городов. Этими слабыми сторонами парламентарного строя Кастилии носители монархической идеи искусно пользовались для установления в стране королевского абсолютизма, следуя в этом отношении общему течению эпохи.
Но не всегда подобный процесс замены одного порядка вещей другим совершается безболезненно, редко защитники старых устоев жизни не вступают в борьбу с представителями новых идей и интересов. Борьба эта подчас принимает острый и опасный характер, если “новые люди” в своем стремлении ускорить падение старинных учреждений слишком круто обращаются с защитниками старины, не щадя их прав, чувств и интересов. Тогда личные свойства действующих лиц, особые условия и обстановка событий драматизируют эту борьбу, сильно действуют на воображение не только современников, но и потомков, которые в одном событии, как в фокусе, воплощают борьбу целого ряда поколений, и результаты продолжительного процесса изменений в общественных и политических отношениях сводят к последствиям определенного исторического момента. Такой характер имел тот драматический эпизод в истории разложения древнего парламентарного строя Кастилии, который известен под именем восстания комунеров и служит предельным хронологическим пунктом настоящего исследования. Событие это настолько замечательно и так тесно связано с изучаемыми нами вопросами, что мы считаем необходимым остановиться на общей его характеристике и оценке.
61


Ill
Восстание комунеров подготовлялось исподволь, во время тех смут, которые сопровождали переход престола из рук кастильской династии во власть австрийского дома. Еще до прибытия Карла V в Испанию в стране существовало известное раздражение против новой династии, и одним из выразителей этого раздражения был никто иной, как дед Карла, Фердинанд Католик. Дело в том, что после смерти Изабеллы Кастильской престол перешел во власть дочери ее Иоанны, муж которой, Филипп Красивый, стремился создать в стране партию, чтобы при помощи ее и под предлогом душевной болезни королевы получить самостоятельное управление государством. В этих честолюбивых стремлениях Филипп столкнулся с интересами Фердинанда, которому, по смыслу завещания Изабеллы, принадлежали известные права на управление Кастильской короной. В стране образовалось две партии, из которых одна поддерживала стремления Филиппа, а другая стояла на стороне прав и интересов Фердинанда. Но преждевременная смерть первого решила спор в пользу последнего, и Фердинанд был призван управлять страной по случаю болезни Иоанны. Однако, чувство неприязни Фердинанда к покойному зятю не прекратилось и было перенесено с последнего на его сына — инфанта Карла, воспитывавшегося тогда в Нидерландах. Старый король хотел лишить его наследования если не кастильской короны, что было вне его власти, то по крайней мере — арагонской, и с этой целью вступил во второй брак, выбрав женой Жермен де Фуа, но единственный сын, родившийся от этого брака, скоро умер, и желание Фердинанда устранить Карла от наследования арагонской короны вследствие этого не могло осуществиться1.
23 января 1516 г. Фердинанд умер и, согласно его предсмертной воле, управление страной перешло в руки кардинала Хименеса Сиснероса. Последний в течение своего кратковременного регентства старался установить добрые отношения между наследником престола, находившимся во Фландрии, и кастильским народом, но задача эта оказалась невыполнимою вследствие деспотических наклонностей инфанта: преждевременным принятием королевского титула (при жизни матери и без согласия на то кортесов) Карл ясно показал, что не намерен соблюдать национальных прав и обычаев Кастилии. Советам Сиснероса он предпочитал внушения своих фламандских
См. Konrad Haebler. Der. Streit Ferdinand’s des Katolishchen und Philipp’s I urn die Regierung von Castilien (1504— 1506), Dresden, 1892.
62


любимцев, бесцеремонно торговавших общественными и церковными должностями в интересах собственного обогащения. Когда, 19 сентября 1517 г., Карл прибыл в Астурию, против него уже существовало сильное неудовольствие. Вместе с тем со смертью Сиснероса (8 октября того же года) национальные интересы кастильского народа лишились последнего оплота. Фламандские пришельцы, пользовавшиеся покровительством Карла, хищнически стали хозяйничать в стране, на каждом шагу оскорбляли самолюбие кастильцев незнанием или неуважением их прав и обычаев. Последующие события должны были еще более усилить народное неудовольствие. Решение Карла отправиться в Германию для занятия императорского трона, освободившегося после смерти Максимилиана, и требование от нации денежной субсидии в размере 300 м. мараведи на связанные с этим путешествием расходы, хотя трехлетний срок предшествующий субсидии, разрешенной Вальядолидскими кортесами 1518 г., еще не истек, вызвало энергический протест со стороны депутатов кортесов, созванных в апреле 1520 г. в Сантиаго и вскоре перенесших свои заседания в Коруныо. Депутаты просили Карла отказаться от проектируемого путешествия, ссылаясь на законы, запрещающие королю оставлять управляемую им страну, и не желали разрешить субсидию раньше получения ответа на представленные петиции. Но королю и его министрам удалось сломить оппозицию путем подкупов, угроз и насилий (толедские и саламанкские депутаты насильственно были удалены из заседаний кортесов). Большинство, вопреки своим полномочиям, разрешило требуемую сумму, после чего король, не ответив на петиции, распустил кортесы и, поручив управление кардиналу Адриану и членам совета, в половине мая 1520 г. отправился в путь.
Поведение Карла резко отличалось от образа действий природных кастильских королей: он не только нарушал права и вольности народа, но и оскорблял его самолюбие, оказывая предпочтение иностранцам и не скрывая своего пренебрежения к национальным обычаям и языку. К злоупотреблениям королевскою властью кастильцы привыкли уже давно: предшествовавшие царствования представляли ряд примеров пассивного отношения народа к нарушению его вольностей, и в этом смысле Карла нельзя признать новатором; но они не привыкли к господству чужеземцев, к оскорблению своей национальной гордости, которая особенно велика была под свежим воспоминанием успехов, достигнутых в славное царствование Изабеллы. Приобретение Карлом императорского престола в Германии не предвещало ничего хорошего для кастильского общества, отлично понимавшего, что в этом случае кастильская корона должна была 63


служить не более, как одним из орудий честолюбивых стремлений Карла к мировому господству, и что национальные интересы Кастилии будут принесены в жертву антинациональной политике короля. Когда усилия представителей городов заставить Карла отказаться от задуманого предприятия не привели к желательным результатам, долго сдерживаемое негодование народа наконец вырвалось наружу и выразилось в восстании, девизом которого было “Viva el Rey у mueran los malos ministros”1.
Только в редких случаях раздавались голоса в пользу полной эмансипации от королевской власти и установления республиканского режима по образцу того, который существовал в итальянских республиках, Флоренции, Генуе, Венеции и т. д. В общем движение не имело анти-роялистического характера, так как вызвано было главным образом раздражением против фламандских министров Карла V, советам которых приписывались все беззакония короля. В половине июня 1520 г. движение охватывало уже большую часть кастильских городов и выражалось то в экзекуциях депутатов, превысивших свои полномочия в Сантиаго-Корунских кортесах, то в бунтах против непопулярных коррехидоров. Репрессалии, употребленные против восставших агентами королевской власти, только усилили восстание, дали повод отдельным городам соединиться в интересах взаимопомощи, выработать общую организацию и план движения. 29 июля 1520 г. в Авиле представители восставших городов, а также многие члены духовенства организовали хунту, названную ими “святой” в знак святости защищаемого дела, председателем которой обран был толедский депутат Педро Ласо де-ла Вега. Вскоре в распоряжении хунты оказалось войско, составленное из отрядов, присланных отдельными городами, и предводителем этого войска избран был другой толедский депутат Хуан де Падилья, одна из благороднейших личностей той эпохи. От королевы Иоанны, находившейся в Тордесильясе, комунеры добились принятия под ее покровительство защищаемого ими дела, воспользовавшись периодом прояснения ее сознания, и перенесли в Тордесильяс заседания своей хунты. Востаннє, получивши организацию, становилось грозным. Дворянство, однако, не пристало на сторону городов и занимало нейтральное положение, выжидая дальнейших событий, которые должны были определить его поведение. Положение императорского
D. Antonio Ferrer del Rio, Decadencia de Espana. Historia des levantamiento de las comunidades de Castilla. (Madrid, 1850), p. 69. Мы пользуемся этой прекрасной книгой для общей характеристики движения.
64


правительства, лишенного всякой поддержки в стране, становилось отчаянным, и кардинал Адриан в своих письмах к Карлу V сознавался в бессилии подавить революцию.
Обстоятельства, по-видимому, как нельзя более благоприятствовали осуществлению того “святого дела”, во имя которого возникло и окрепло восстание. “Святое дело” заключалось, во-первых, в ограждении народа от тех злоупотреблений, которые совершены были министрами Карла V и изложены в отвергнутых Карлом петициях Сантиаго-Корунских кортесов 1520 г.; по смыслу этих петиций, король не должен был раздавать иностранцам никаких должностей в Кастилии и грамот натурализации, уравнивавших иноземцев с природными жителями страны; во-вторых, в поправках тех сторон кастильской конституции, недостатки или неопределенность которых давали простор королевскому произволу в ущерб народным вольностям, иоен- но комунеры хотели, чтобы престолонаследие совершалось только по мужской линии с исключением от права наследования короны лиц, рожденных вне Кастилии, чтобы в парламентском представительстве непременно принимали участие представители всех трех сословий (ё que sin todos estos no se puedan hacer cortes), чтобы депутаты не пользовались никакими милостями и вознаграждениями со стороны королевской власти, и наконец, чтобы кортесы созывались каждые три года и не распускались раньше получения депутатами королевского ответа на свои петиции1.
Одни из этих desiderata комунеров продиктованы были воспоминанием о недавних обидах и злоупотреблениях королевских министров, другие — являлись результатом более глубокого анализа причин, обусловивших упадок народных вольностей, и сознательного желания устранить эти причины, поскольку они заключались в недостатках организации народного представительства. Таким образом комунеры не только защищали свои старинные вольности, но желали также внести известные поправки в парламентарный строй Кастилии в интересах сохранения этих вольностей в будущем. Но тот метод действия, которому следовала кастильская демократия для осуществления своих стремлений, ясно свидетельствовал, что она не в состоянии была справиться, сама по себе, с поставленными задачами. Вместо того, чтобы воспользоваться преимуществами положения и обеспечить будущность своего дела обладанием важнейшими стратегическими пунктами в стране, Хуан де Падилья в продолжение нескольких месяцев предавался пагубному бездействию, а “святая хунта”, как бы не доверяя своим силам и правоте своего дела, отправила в Германию к
Capitulus de lo que ordenaban de pedir de la junta. Colec. de dosumentos ineditos para la historia de Espana, t. I, pp. 271, 273.
9 - 6-4352 65


Карлу своих делегатов с просьбой удовлетворить те петиции, которые он уже отверг в кортесах 1520 г. Один из послов был посажен, по приказу Карла V, в Вормскую тюрьму, другой, не выполнив поручения, должен был бежать из опасения быть повешенным. Признавая движение серьезным и опасным для своей власти, Карл V счел необходимым привлечь на свою сторону дворянство, продолжавшее сохранять нейтралитет, и предложил двум влиятельнейшим представителям кастильской аристократии, коннетаблю Иньиго де Веласка и адмиралу Фадрике Энрикес, разделить с Адрианом заботы по управлению королевством и усмирению восстания. Предложение было принято, и вместе с тем дворянство вышло из нейтрального положения, решив следовать за своими вождями. Вся Кастилия тогда разделилась на две партии, народную и аристократическую, девизом одной было “Santiago у libertad”, девизом другой — “Santa Maria у Carlos”, каждая, по существу, стремилась спасти свои старинные вольности, но, не соединившись друг с другом, обе проиграли свое дело, одна раньше, другая позже. Первая очередь была за народной партией, которая имела много храбрых солдат, но ни одного выдающегося вождя. Решительная битва между комунерами и императорскими войсками произошла при Вильяларе 23 апреля 1521 г. и окончилась полным поражением первых. Хуан де Падилья, Хуан де Браво и Мальдонадо, стоявшие во главе комунеров и взятые в плен, были преданы казни, после чего все города постепенно приведены в прежнее подчинение коралю.
Только Толедо, благодаря героизму вдовы Хуана де Падильи, — Марии Пачека, в состоянии был оказывать сопротивление императорским войскам в течение 9 месяцев. После сдачи Толедо (25 октября 1521 г.) восстание комунеров окончательно было подавлено, а важнейшие руководители его были казнены после возвращения Карла в Испанию в июле 1522 г.
Так закончилось восстание 1520—1521 гг. Оно вызвано было случайными причинами, и последствия его стояли в полном противоречии с тем, к чему стремились комунеры: они хотели возродить вольности кастильского народа, но своей неудачей лишь ускорили их падение. Карл V не уничтожил кортесов, да и не было основательных причин для уничтожения их: после поражения комунеров при Вильяларе национальное собрание утратило способность сдерживать произвол королевской власти. Карл ограничился лишь одной мерой, лишившей кортесы навсегда характера сословно-представительного собрания, именно, издал в 1538 г. указ о том, чтобы впредь члены аристократии не появлялись на собраниях кортесов. С таким характером кортесы просуществовали до 1789 г., когда в последний раз созваны были в Мадриде в своей старинной форме.
66


Часть I ОРГАНИЗАЦИЯ КОРТЕСОВ
Глава I
СОСТАВ КОРТЕСОВ
I. Король и три государственных чина в кортесах. II. Король и его приближенные. III. Дворянство. IV. Духовенство. V. Общины.
I. Король и три государственных чина (estados)/ в кортесах
Слово “кортесы” заменяет слово “соборы” (consilia) для обозначения национальных собраний древних королевств Леона и Кастилии приблизительно с того времени, когда духовенство утрачивает в них свое преобладание, и окончательно входит в употребление, когда, кроме членов духовной и светской аристократии, короли стали приглашать к своему двору на совещания и представителей третьего сословия. Первое положительное известие об участии в национальном собрании представителей этого сословия относится к последней четверти XII в. Это собрание “cum omnibus episcopis, magnatibus et cum electis civibus regni sui” имело место в Леоне в 1188 г. и в отличие от многих предшествующих названо было латинским словом curia1 2. Со времени Бенавентских кортесов 1202 г.3 участие представителей третьего сословия становится постоянным, а вместе с тем и употребление слова curia в латинской или испанской транскрипции его (corte, или во множеств, числе: cortes) для обозначения этого рода собраний.
В 1230 г. два соседних и родственных королевства Леон и Кастилия приобретают общего главу в лице кастильского короля и 1 Ни в одном из памятников эпохи средневековых кортесов мы не встречали термина “brazos” для обозначения сословий, составляющих кастильские кортесы, и не понимаем, почему многие современные исследователи смешивают терминологию кастильского и арагонского права.
2 Cortes de los antigos reinos de Leon у de Castilla tip 39. Название это встречается еще раньше, например, в применении к Бургосскому собранию 1169 года, но неизвестно, кто участвовал в нем (см. Donation del Rey D. Alonso a la Ignesia de Burgos... Facta carta Burgis in Era 1207 (1169 r.) 13 kalendas Decemb tunc temporis quo serentisium Rex Aldephonsus ibi prime curiam celebravis Regnante in Toledo Castiella Maxara et Estrematura. Текст — в приложении к Relaciones genealogicas Suares de Alarcon’a, p. 10 escrit XIX). Сообщение “Cronica General” об участии в этом собрании и депутатов общин лишено основания, как это показал М. Colmiero (De la constitution у del gobiemo de Leon у Castilla, t. 1, p. 305 и след. n. 1).
3 C. de. L. у C., t. I. p. 43.
9*
67


навсегда сливаются друг с другом. Вместе с тем кортесы, независимо существовавшие в каждом из этих государств, становятся общими для соединенных королевств, начиная с 1250 г. Таким образом в 1-й половине XIII в. состав кортесов вполне определился. Это было собрание трех чинов двух, слившихся при Фердинанде св. III в одно государство, древних королевств Леона и Кастилии. По мере расширения границ кастильского государства состав кортесов изменялся лишь в количественном отношении, так как области, завоеванные у мавров, получали в них свое представительство. Тем не менее воспоминания об особом и самостоятельном историческом существовании составных частей касгжьской короны не скоро изгладились и были причиной того, что наряду с кортесами, общими для Леона и Кастилии, по временам созывались частные для каждой области, особенно в эпохи смут и борьбы между различными магнатами, оспаривавшими друг у друга честь руководить правлением страны в периоды малолетства королей. Такие частные кортесы имели место в эпоху несовершеннолетия Фердинанда IV и Альфонса XI, когда каждая область поддерживала своего кандидата на звание регента страны и королевского опекуна1.
Идея общенациональных интересов с большим трудом утверждалась в общественном сознании и брала перевес над областным сепаратизмом. В Бургосских кортесах 1301 г., куда были призваны лишь депутаты от кастильских общин, последние просили короля, чтобы впредь созывались только кортесы, с участием депутатов и от леон- ских и эстремадурских общин1 2. Но и после этой петиции еще долго созывались, наряду с общими кортесами, областные. Так, в 1313 г., во время спора между инфантами Д. Педро и Д. Хуаном из-за опеки над малолетним королем Альфонсом XI с одной стороны, а с другой — между Д. Марией де Молина — бабкой и Д. Констан- сой — матерью короля, кортесы созывались несколько раз, причем в большинстве случаев имели областной характер3.
В 1318 г. эстремадурские и леонские общины отказались участвовать в кортесах вместе с кастильскими, ввиду оскорблений, нанесенных им депутатами последних в Каррионских кортесах. Вследствие этого пришлось создать кортесы сперва в Вальядолиде для кастильских общин, а затем в Медина де Кампо — для леонских 1 Memories del rey D. Fernando IV, t. I, pp. 5, 99, 125; Cronica del rey D. Alfonso XI, pp. 177-178.
2 C. de L. у C., t. I, pp. 149- 150, § 23.
3 Cron, del rey D. Alf. XI, pp. 177— 178; Perez, Historia del RealMonesterrio de Sahagun, p. 166.
68


и эстремадурских1. Созыв частных кортесов, особенно в царствование Альфонса XI, обусловливался не только областным антагонизмом составных частей короны, но и стремлением королей разделить силы оппозиции для более легкого получения необходимых субсидий. Так, в 1342 г. Альфонс XI последовательно созывает кортесы в Бургосе, Леоне, Саморе и Авиле для получения средств на ведение войны с маврами1 2 3
3, Леоне4 и Алькала де Энарео5. Но уже со второй половины XTV в. (после 1351 г.) областные кортесы исчезают, созываются лишь общие кортесы (cortes generales) для всех частей королевства, представители третьего сословия получают в актах кортесов общее название “proceradores de las ciudades e villas e lugares de nuestros rregnos”, без практиковавшегося раньше обозначения тех областей, которые представлялись ими. С этой эпохи уже не бывает общих или частных кортесов, а только полные, в зависимости от того, все ли общины были представлены, или только некоторые из них. В зависимости от большей или меньшей полноты национальные собрания получают названия cortes или ayuntamiento (собрание); но иногда оба названия вместе употребляются для обозначения одного и того же собрания6, так что нельзя сказать, чтобы в употреблении этих терминов соблюдалась правильность, и чтобы всегда они означали одно и то же.
В XIII, XIV и первой половине XV в. большая или меньшая полнота кортесов зависела от чисто случайных причин: внутренние раздоры партий, войны, эпидемии, отсутствие безопасности, а иногда и желание избегнуть издержек, с которыми связано было путешествие и присутствие в кортесах, особенно в тех случаях, когда трактовавшиеся в кортесах вопросы не затрагивали непосредственно интересов известных сословий или известной части их, были причинами того, что далеко не все приглашаемые королем к участию в кортесах пользовались своим правом. К тому же не существовало карательных мер для неявлявшихся на королевский зов, и страх наказания потому не мог служить стимулом для тех, у кого не хватало доброй воли для исполнения долга и вместе с тем осущес1 Cron del rey D. Alf. X, p. 182.
2 Cron del rey D. Alf. XI, pp. 335-338.
3 C. de L. у C., t. I, p. 483.
4 Carta de D. Alfonso XI dada en Madrid &. 28 diciembre de Era 1383 (Ano 1345)
con rilacion a las Cortes de Leon. Ms. de la Biblioteca National de Madrid —
Coleccion del P. Burriel = Dd. 119, fol. 145— 146.
5 c. de L. у C, t. I, p. 477.
C. de L. у C., t. Ill, p. 835; en las cortes e ayunamento que yo agora hizeen esta
puebla...
10 - 6-4352
69


твления своего права, в смысле участия в кортесах по королевскому зову. Эта неправильность участия сословий в кортесах, вызывавшаяся в начале случайными причинами, постепенно увеличиваясь, образовала в половине XV века серьезную брешь в организации кортесов, так как, начиная с этой эпохи, кортесы являются уже почти исключительным собранием представителей третьего сословия и притом не от всех общин, а только некоторых привилегированных. Неправильность участия в кортесах двух высших сословий шла рядом с неправильностью участия общин; королевская политика пользовалась этим обстоятельством в собственных интересах и достигла того, что в начале XVI в. кортесы лишились самостоятельного политического значения. Выражение “неправильность участия” сословий в кортесах невольно вызывает вопрос, какие же правила существовали на этот счет? Особого кодекса постановлений относительно состава кортесов и правил об участии сословий в них нет. Сохранились лишь некоторые тексты в актах кортесов XIV и XV в. и свидетельства хроник той же эпохи, позволяющие судить о том, какова была существовавшая практика в кортесах, сложившаяся под влиянием обычая, и каких воззрений держалось общество относительно состава кортесов, как должного. В 1295 г. Толедский архиепископ торжественно протестовал от собственного имени и от имени некоторых прелатов и магнатов против постановлений Вальядолидских кортесов, сделанных без их участия. В своем протесте, для обозначения Вальядолидского собрания, из которого он вместе с прелатами и знатью был насильственно удален. Толедский архиепископ избегает слова кортесы и употребляет описательное выражение “в то время, когда собраны были там общины Кастилии и Леона”1. В одной из петиций Мадридских кортесов 1393 г. мы читаем, что король не должен назначать новых налогов “прежде чем не будут созваны и не соберутся три чина, которые должны являться в кортесы2. В 19-й петиции Мадридских кортесов 1419 г. депутаты, ссылаясь на обычай кастильских королей созывать кортесы с участием трех чинов во всех тех случаях, когда предстояло сделать постановления по вопросам общего интереса или особой важности, просили Хуана П-го не отступать от этого похвального обыкновения3.
Хроника Фердинанда IV (Mem. del Rey D. Fer. IV, 1.1, p. 9) ошибочно объясняет устранение Толед. архиепископа и прелатов из Вальядолидских кортесов как результат добровольного соглашения их с королевой Марией де Молина. Текст протеста напечатан в Mem. del. Rey D. Fer. IV, t. II, p. 40.
9
A menos de ser primeramente llamados e ayuntados lod tres estados que deben venie a las cortes. C. de L. у C., t. II, p. 527.
3 C. de L. у C., t. Ill, p. 21.
70


Замечательная ремонстрация бургосских депутатов в Авильских кортесах 1420 г., созванных для признания Тордесильского дворцового переворота, дает еще более ясное понятие о том, кто должен был принимать участие в кортесах для того, чтобы постановления их имели авторитет и общеобязательную силу. Представители г. Бургоса отказались признать Авильское собрание 1420 г. кортесами на том основании, что к участию в нем не были приглашены “главные члены кортесов, которые необходимо должны присутствовать в них”1. Этими главными членами, неприглашенными в кортесы, были, по словам депутатов, сеньор де Лара, имевший первый голос в кортесах, как представитель всего сословия гидальго, адмирал и большинство других великих должностных лиц (los oficiales mayores del Rey), как главный канцлер, главный судья, главный майордом, губернаторы Кастилии и Галисии (Adelantado Mayor), главный королевский знаменосец (Alferez), королевские маршалы, главный камергер (Repostero Mayor); большинство прелатов и много других лиц, достойных приглашения в кортесы* 2. Идея о кортесах, как о собрании трех государственных чинов (tres estados), созываемых королем к своему двору, продолжала жить в сознании общества и в ту эпоху, когда на практике они становились все чаще собранием представителей общин; и носителем этой идеи было не одно какое-нибудь сословие, а все три. Так, 28 сентября 1464 года, среди всеобщей анархии, в какую повергла страну неспособность к правлению Генриха IV, духовенство и дворянство обратилось к королю с требованием созвать на кортесы представителей и членов всех трех сословий для упорядочения дел государства3.
Таким образом, обычай и общественное мнение требовали, чтобы кортесы состояли из короля и трех чинов. Случаи нарушения этого обычая имели место, начиная еще с половины XIII в.; но, как вредное нововведение, оно стало рассматриваться не раньше первой половины XV в. В последний раз все три чина созваны были в Толедских кортесах 1538 г. С тех пор кортесы становятся исключительным собранием одного среднего сословия4.
1 Los miembros principals que en Cortes de necesidad conviene de estar.
Cron, del rey D. Juan IT, p. 386.
•••ё mande llamar los procuradores de las cibdades e villas de vuestrox reynos que sean por ellos elegodos en libertad... ё los perlados ё ricos — homes, ё quiera tener cortes generales con todos ellos. Representacion dirigida al rey don Enrique IV. Документ этот помешен у Taria, Historia de la civahzacion espanola, t. II, Apen.
3, p. 315.
D. Mannuel Fernandez Martin, Derecho parlamentario espanoi, t. I, pp. 77—80.
10*
71


II. Король и его приближенные
Присутствие короля в кортесах было необходимо. Он составлял настолько органический элемент их, что собрание это без его присутствия юридически считалось невозможным. Самая этимология слова “кортесы” указывала на то, что государственные чины, собиравшиеся на зов короля, составляли как бы двор его. Если болезнь мешала королю лично присутствовать в кортесах, его заменял, по его распоряжению, один из членов королевской фамилии1.
То же самое имело место и в случаях несовершеннолетия короля, когда его заменяли в кортесах опекуны. Собрания, созывавшиеся без предписания короля или лиц, замещавших его на законном основании, имели нелегальный характер, назывались хунтами или ayunta- mientos, и постановления их не могли иметь обязательной силы ни для кого. Такой характер имела хунта 1282 г., созванная инфантом Д. Санчо, сыном короля Альфонса X, с целью низложения последнего с престола, в которой принимали участие добровольно или по принуждению члены всех трех сословий. Бургосский и Паленский епископы, насильно привлеченные к участию в этой хунте, составили потом формальный протест против постановлений ее, объявив их нелегальными1 2. После смерти короля Санчо Храброго в 1295 г., завещавшего опеку над малолетним Фердинандом IV матери его Марии де Молина, инфант Генрих — дядя короля, претендовавший на опеку над ним, созывал в различных областях королевства хунты для привлечения на свою сторону населения. Однако, чувство лояльности заставило сословия покинуть эти хунты и явиться в кортесы, как только они были созваны Марией де Молина, на что она одна имела право, как законная опекунша короля3. На протяжении всей истории кастильских кортесов до начала XVI века короли неуклонно присутствуют в кортесах и председательствуют в них, за исключением приведенных выше случаев. Но в начале XVI века болезнь королевы Иоанны Безумной, малолетство короля Карла V и смерть регента королевства Фердинанда Католика дают начало новому порядку вещей, образуется особая магистратура президентства кортесов, которая поручается уже не членам королевской фамилии, а членам духовного сословия. Таким президентом являлся Бургосский епископ 1 Напр., когда в 1406 г. Генрих III заболел, его заменял в кортесах инф. Фердинанд, брат короля. Cron, del геу D. Enrique, p. 259.
2
Memorial Historico Epspanol, t. II, pp. 59—33.
3 Mem. del rey D. Fem. IV, t. I, pp. 5—6.
72


в Вальядолидских кортесах в 1515 г.1 и Бадахосский епископ в кортесах 1520 года в Сантияго-Корунье* 2.
Короля или лиц, заступавших его место, обыкновенно сопровождали королева, инфант-наследник и другие члены королевской фамилии. Присутствие последних было обыкновенным, но, за исключением тех случаев, когда им принадлежала опека над малолетним королем, оно не было необходимым, как это можно заключить из рада актов кортесов XIII, XIV, XV и начала XVI вв., где, кроме царствующих лиц, не упоминаются другие члены королевской фамилии. Кроме того, короля обыкновенно сопровождали в кортесах высшие придворные сановники и высшие должностные лица, составляющие как бы правительственный совет короля. В первой четверти XV века присутствие этой группы лиц, известных под общим названием “los oficiales mayores del Rey”, считалось необходимым, как видно уже из цитированной ремонстрации Бургосских депутатов 1420 года. Эта группа придворных и административных сановников, немногочисленная в XIII веке, постепенно увеличиваясь, по мере усложнения придворного этикета и государственного механизма, в половине XV века состояла уже из коннетабля Кастилии, великого канцлера, адмирала, верховного судьи, главного знаменосца, великих майордомов, камергеров, маршалов, начальников гвардии guards mayores, казначеев. Затем сюда же входили правители или губернаторы Adelantados mayores пограничных областей Кастилии, Леона, Андалузии и др.3
Почет и выгода, связанные с замещением этих должностей, заставляли домагаться их не только представителей духовной и светской знати, но и принцев крови. Быть при дворе, получившем ослепительный блеск еще при Хуане II, участвовать в делах правления и пользоваться милостями короля — такова была цель честолюбивых стремлений кастильской аристократии XV века, навстречу которым шла и сама королевская власть, понимая, что гордый и своевольный вассал, опасный для ее интересов пока остается на свободе, становится послушным ее орудием под влиянием расслабляющей атмосферы придворной жизни. В то же время прилив членов духовной и светской аристократии ко двору и утрата ею своей сословной независимости имели последствием то, что ряды двух высших чинов в кортесах постепенно редели, и значение национального собрания, вследствие этого, уменьшалось.
С. de. L. у С., t. IV, р. 246.
2 С. de L. у С., t. IV, р. 290.
3 С. de L. у С., tt. I—IV passim.
73


Начиная со второй половины 14 века, состав кортесов усложняется образованием в них нового элемента, тесно примыкающего к особе короля. Этим новым элементом были легисты. Впервые они появляются в кортесах Торо 1371 г. под названием “nuestros aydores”1, как члены Королевской Аудиенции, обязанные принимать петиции представляемые на имя короля различными лицами. Со времени же образования в 1385 г. постоянного королевского Совета2, они входят в состав его и получают название также “doctores” или “letrados del mi consejo”, или просто “los del condejo del Rey”3. Раз вступив в кортесы, они уже не оставляют их, напротив, значение их там постоянно увеличивается.
Эта группа разночинцев, обязанных своим возвышением милости короля и своим познаниям в области римского и канонического права, изучение которого было в то время очень распространено в испанских университетах, по характеру своих тенденций была враждебна принципам сословной монархии и представительных собраний. Легисты, составляли в кортесах нейтральный элемент и служили как бы посредником между королем и отдельными сословиями, интересы которых часто были противоположны. Сословный антагонизм давал им тысячи поводов для вмешательства в деятельность кортесов. Они старались соблюдать равновесие между борющимися сторонами, присоединяясь то к той, то к другой из них4, они повсюду распространяли свое нивелирующее влияние, работая в пользу установления государственной централизации, они, наконец, являлись самыми верными служителями монархической идеи.
Значение их особенно увеличивается в течение второй половины XV века. В начале XVI-ro, когда образуется целая система магистратуры кортесов, в виде президента, секретарей, делопроизводителей, юрисконсультов кортесов, — все эти должности переходят в руки легистов, которыми бывали одинаково, как светские, так и духовные лица5.
3 С. de L. у С., t. II, р. 189. Впрочем, еще раньше в актах кортесов 1338 и 1367 г. (ib., t. I, р. 444, t. II, р. 156) встречаются неопределенные выражения “Los otros del nuestro consejo”, под которыми, может быть, и разумеется зарождающееся сословие легистов.
2 Conde de Torreanax, Los consejos del rey durante la Edad Media, t. II, p. 136.
3 C. de L. у C., t. II, p. 286, t. Ill, p. 10, et passim.
4 _
Один из характерных примеров этой стороны деятельности легистов находим в Cron, del rey D. Juan I, р. 138.
5 С. de L. у С., t. IV, р. 222 (los escrivanos de Cortes, secretario de las dichas Cortes), pp. 246—290 (presidente de las Cortes, letrados asistentes de las dichas Cortes).
74


III. Дворянство (Estado militar)
В Кастилии дворянство, а не духовенство составляло первый чин в кортесах в отношении порядка подачи голосов. Присутствие членов этого сословия в кортесах вытекало из свойств феодальных отношений эпохи и составляло продолжение того участия, которое принимали они, в качестве придворных чинов или правителей областей, в соборах предшествующего периода. Из терминологии актов соборов XI и XII в.в. видно, что в них принимали участие только высшие члены светской аристократии1. По видимому, то же имело место и в кортесах 1188, 1202 и 1208 г.г.* 2. От 1217 до 1250 г. не сохранилось сведений о кортесах, созывающихся в этот период, если только действительно они созывались. В 1250 г. Дворяне, участвующие в Севильских кортесах, обозначаются испанскими терминами “ricos homes et caualleros”3, которые, повидимому, соответствуют латинским “barones et optimates nostrae curiae” Толедских кортесов 1255 г.4.
К этим двум обозначениям членов кастильской знати, принимавших участие в кортесах, в 1269 г. прибавляются “infanzones” и “fijosdaldo”5, а в 1317 — “escuderos”6. Есть-ли основание предполагать, что каждый из вышеприведенных терминов служил обозначением различных групп дворянства, последовательно завоевывавших себе место в кортесах? Акты последних не дают ответа на этот вопрос, и для разъяснения его приходится обращаться к другим законодательным памятникам эпохи. Законы “Siete partidas” определяют rico home, как человека знатного происхождения, обладающего нравственною доблестью. “Ricos omes, по этим законам, должны советовать королю в важных случаях и служить украшением его двора и королевства”. Далее: “В Испании ricos omes называются те, которых величают в других странах графами и баронами”7. Таким образом, в XIII в. под ricos homes, или ricos ombres разумелись высшие члены светской аристократии, которые в других странах известны Obtimates 1020 и 1050 гг. (С. de L. у С., t. I, pp. 1, 21); principes, 1115 г. (ib. р. 30); comites et principes et terrarum potestates, 1129 r. (ib., p. 36, п. I); regni sui illustrium ae nobilium virorum conventus, 1176 r. (Salazar у Castro, Historia genealogita de ca casa de Lara, t. Ill, p. 17).
2 Magnates, 1188 г. (C. de L., t. I, p. 39); vassali mei, 1202 (ib. p. 43); totius regni primatum et baronum gloriosum colegium, 1208 (ib. pp. 46—47).
Colmenares, Historia de Segovia, p. 205.
4 Рукопись Парижск. Национ. Библиотеки, Esp, 338, f° 50.
5 C. de L., у C., t. I, p. 85.
6 Ib., p. 300.
7 Ley 6, tit. 9, Part. 2; Ley 10, tit. 25, Part. 4.
75


были под именем графов или баронов. Исследователь испанских муниципальных фуэросов Munoz у Romero в своем труде о состоянии лиц в Астурии и Леоне в первые века “Reconquista”, различает для этой эпохи две категории знатных лиц: одну (principes, potestates terrae, magnamtes, richi homines) составляли крупные поземельные собственники, обладающие огромными богатствами, другую (primates, magnates togae palatii, optimates aulae regis, comites) — знатные лица, которым король поручал командование войском, отправление правосудия, сбор податей . Из приведенных терминов язык актов XIII в. сохранил лишь один — richi homines или ricos ombres. Сопоставляя объяснение этого слова у Munoz у Romero для эпохи первых веков “Reconquista” (IX, X и XI) со значением его в Siete Partidas, можно думать, что ricos hombres XIII в. соединили в себе признаки двух отмеченных групп высшей знати предшествующего периода. Значение других терминов, употребляемых в актах кортесов, узнаем из “Fuero Viejo de Castilla” этого знаменитого кодекса привилегий и вольностей кастильской знати, действовавшего от XI до XIV в.
“Если какой нибудь rico-ome, читаем в одном из постановлений этого фуэро: будучи вассалом короля, пожелает оставить его и не быть больше его вассалом, он может проститься с ним через посредство одного из своих вассалов — рыцаря или щитоносца, с тем, чтобы посланный был дворянского происхождения (гидальго1 2)”.
Из приведенного текста видно, во-первых, что “гидальго” (fijos dalgo) было общим обозначением для рыцарей (caballeros) и щитоносцев (escuderos), во вторых, что ricos ombres были непосредственные вассалы короля, a caballeros и escuderos — вассалы ricos hombres, и, наконец, что caballeros и escuderos, в сословном отношении, могли быть и не гидальго.
Из других текстов узнаем, что caballeros и escuderos, подобно ricos hombres, могли быть также и непосредственными вассалами короля.
Среднее место между ricos hombres и гидальго занимали infanzones. Законы Fuero Viejo за нападение на замок инфансона устанавливают такой же штраф, как и за нападение на наместника барона (Merino de Rico оте), в размере 500 солъдов3. Такое толкование слова “infanzones” подтверждается употреблением его еще в X в. для обозначения сыновей и потомков высшей знати, как это заключает 1 Munoz у Romera, Del estado de los personas, p. 108.
Esto es Fuero de Castilla: Que si algund Rico-ome, que es vasallo del Rey se quier espedir del e de non ser suo vasallo puedese espedir por un suo vasallo cavallero о escudero, que sean Fijosdalgo. Ley III, tit. Ill, libro I.
3 lb., ley I, tit. VI, lib. I.
76


Munoz у Romero на основании изучения грамот той эпохи1. Таким образом пять вышеприведенных терминов соответствовали трем главным группам дворянства — ricos hombers, infanzones и fijosdalgo, причем последняя группа подразделялась на 2: на Caballeros и escu- deros. Все эти группы дворянства были вполне представлены в кортесах лиш 4 раза: в 1351, 1369, 1371 и 1391 г.1 2.
После 1371 г. infanzones не появляются больше в кортесах, может быть потому, что одна часть их слилась с высшим дворянством, другая — с низшим. Но зато, среди высшей знати, ricos hombres, начиная с этой эпохи, мало помалу выделяются отдельные титулованные лица, обозначаемые в актах кортесов XIV и XV в. именами маркизов, графов, герцогов, виконтов3. Титулы эти, по всей вероятности, были заимствованы у французской феодальной аристократии, с которой кастильская входила в частые соприкосновения в эту эпоху, под влиянием событий Столетней войны. С конца же XIV в. для обозначения высшей, как светской, так и духовной, знати вводится новый термин “grandes”4.
В эту эпоху “caballeros” служит уже обозначением всего высшего дворянства, a “escuderos” — низшего5.
Таким образом из анализа текстов видно, что в кортесах принимало участие как высшее, так и низшее дворянство. Важно определить теперь, насколько равномерно были представлены обе части дворянства в различные эпохи и каков был способ участия этого сословия в кортесах. Насколько можно судить из актов XIV и XV вв., в кортесы приглашались лишь непосредственные вассалы, которыми были члены как высшего, так и той части низшего дворянства, которая владела землями realengo (королевского домена)6; те же члены низшего дворянства, которые владели землями senorio или abadengo, находясь в вассальной зависимости от светских или духов1 Del estado de las personas, p. 109.
2 C. de L. у C., t. П, pp. 75, 164, 202, 485.
3 C. de L. у C., t. II, pp. 132, 144, 202, 275, 361 et passim.
4 C. de L. у C., t. II, p. 485: los grandes del reino asi duques сото perlados (1391).
5 Los caualleros deuen ser mucho onrrados por tres rrazones: la una por la nobleza de su linage, la segunda por la su bondat, la tercera por le pro que dellos viene. Et por enge los rreyes los deuen mucho onrar... (В тождественных почти выражениях Siete Partidas определяют качества и “ricos hombres”). Et por quelos caualleros deuen ser esmerados entre los escuderos en sus traeres, por ende ordenamos e mandamos que ningun escudero non traya panno de ого... C. de L. у C. t. II, p. 284, § 1.
6 Это видно из того, что в актах кортесов для обозначения присутствовавших в них дворян к словам “caballeros, escuderos, fijosdalgo” — постоянно прибавляется: “mis vasallos”, или “de la mi tierra”, или “del nuestro senorio”. C. de L. у C., t. I, pp. 248, 372, t. II, p. 144 et passim.
77


ных сеньоров1, не принимали участия в кортесах, и интересы их представлялись там их сеньорами1 2.
Дворяне, так же, как и члены духовного сословия, участвовали в кортесах в силу личного права и, если не могли лично присутствовать в них, посылали туда своих заместителей (procuradores), как кажется, из какого угодно сословия3. Это обстоятельство указывает, что в кастильских кортесах имела значение не столько личность того или другого вассала, сколько представляемая им земля с принадлежащими ему правами на нее. Но вся ли часть низшего дворянства, стоявшего в непосредственной вассальной зависимости от короля, призывалась в кортесы? Есть основание предполагать, что все непосредственные вассалы короля имели личное право присутствовать в кортесах. Так, в 1391 г. Генрих III отправил свои призывные грамоты ко всем грандам и гидальго королевства, разумея под последними как рыцарей, так и щитоносцев4. Однако многочисленность этой группы дворянства, вероятно служила поводом к тому, что короли призывали в кортесы не всех, а только некоторых из его членов5. Не безполезно отметить тут также и то, что “рыцари и щитоносцы” или “гидальго” довольно часто выступают в кортесах, в качестве депутатов от общин6. Последнее обстоятельство свидетельствует о том, что известная часть низшего дворянства слилась с населением общин и получила общее с ними представительство в кортесах. Самостоятельного же представительства низшее дворянство в Кастилии не выработало. Участие высшего дворянства в кортесах было древнее, продолжительнее и постояннее, чем участие низшего. Низшее дворянство впервые выступает в кортесах в 1250 г., но участвует далеко не во всех кортесах, созывавшихся в течение XIII и XIV в.7.
1 Etodos los ome sbuenos e los rricos omes caualleros nuestros vasallos e caualleros vasallos de los otros. C. de L. у C., t. I, p. 453, § 30 См. также C. de L. у C., t. II, p. 266, § 18.
2 Don Diego de Haro, senor de Vizcaya nuestro vasallo ё nuestro alferez, pedionos merced que los privillegios ё las cartas, ё las franquezas... que los sus vasallos de la villa de Bermeo tienen de los reyes... que les fuesen guardades. Mem. del rey D. Fer. IV, t. II, p. 567. E todo este ordenamiento que se entienda en los nuestros vasalos e en todos los vasallos de todos los otros. C. de L. у C. t. I, p. 452, § 27.
3 C. de L. у C., t. I, pp. 293-294.
4 C. de L. у C., t. II, p. 485.
5 ...que у heran comigo e que yo mande llamar a los dichas cortes. ib. p. 133.
6 Et agora los caualleros ffijos dalgo e los fijos dalgo e caualleros e los omes buenos procuradores de las cibdades e villas de todo el ssennorio del dicho sennor..., ib, t. I, p. 271 et passim.
7 C. de L. у C. t. I, pp. 55, 64, 135, 137, 140 и др.
78


В начале XV в. один из элементов низшего дворянства, “escu- deros”, навсегда исчезает из кортесов1, а другой — Caballeros сливается с высшим дворянством, судя по тому, что в памятниках этой эпохи слово “caballeros” часто заменяет слово “ricos ombres”1 2, или стоит впереди его, или же употребляется в соединении со словами “del mi consejo”3.
Вторая половина XIV и весь XV в. для светской, как и для духовной, аристократий были временем постепенного упадка сословного представительства. В целом ряде кортесов, созывающихся в течение второй половины XIV и в XV в. дворянство или вовсе не присутствует4, или присутствуют только “некоторые” из его членов, случайно находившиеся при королевском дворе5, или “известные”, именно те немногие, к которым адресованы были королевские призывные грамоты6.
В конце XV в. в кортесах обыкновенно присутствуют лишь несколько грандов, скорее в качестве придворных и должностных лиц, чем представителей своего сословия. В начале XVI в. сословное представительство дворянства совершенно исчезает. Причинами этого явления были те же обстоятельства, которые вызывали падение духовенства, как особого чина кортесов.
IV. Духовенство (Estado eclesiastico)
Духовенство составляло следующий за дворянством чин в кортесах. Участие его в кортесах было естественным продолжением участия его в соборах Вестготской эпохи и первых веков “Reconquista”. После того, как национальные собрания с их сильной теократической 1 Последнее упоминание о присутствии escuderos в кортесах относится к 1402 г. Акты кортесов 1402 г. мало известны, хотя и были изданы в XVII в “Истории Генриха III”, написанной Davila (рр. 160—173). Текст актов этих кортесов, опубликованных им, вполне отвечает оригиналу, хранящемуся в Симанкском архиве (Patronato Real = Juramentos у pleitos homenages: 1) juramento quel reyno presto en toledo a la Infanta dona maria hija delrey don enrrique ano 1402, Leg.” I, fol. 2°; 2) El juramento que presto borgos a la Infanta dona maria hija del rey don enrrique 3’. Ley.” I.” fol. 3”.
2 ...ayuntamiento de los grandes de sus Reynos, asi perlados сото caballeros. Cronica del rey D. Enr, III, Приложение, p. 259, cap. I.
3 Davila, Historia de la vida у hechos del rey D. Henrique III, p. 144; C. de L. у C., t. Ill, pp. 10, 51 et passim.
4 C. de L. у C., t. II, pp. 185, 538, t. Ill, pp. 4, 79- 80, 98.
5 ...algunos... rricos omes de la nuestra tiena que eran у conuseo. C. de L. у C., t. I, pp. 483, 593, 637; t. Ill, pp. 701, 813.
6 Ciertos condes, ...rricos omes. C. de L. у C. t. Ill, pp. 116, 161, 251, 312, 368, 393, 496.
79


окраской подверглись секуляризации и в состав их вошло третье сословие, духовенство утратило свое преобладающее значение, каким пользовалось раньше1. Призвание духовенства к участию в национальных собраниях первоначально обусловливалось исключительно их нравственным авторитетом; но с течением времени, когда, под влиянием феодализации общественных отношений, члены духовенства приобрели известную юрисдикцию над своими вассалами и сами обратились в королевских вассалов, участие их в curia regis или кортесах являлось одною из их вассальных обязанностей1 2.
Участвуя в кортесах в качестве королевских вассалов, духовенство в то же время сохранило за собою право собираться на свои синоды для обсуждения вопросов исключительно церковного характера. Духовенство разделялось на высшее и низшее. В половине XIII в. первое составляли архиепископы Сантиагский и Севильский, епископы, аббаты и приоры монастырей. Сюда же относились магистры орденов Сантиаго, Алькантары, Калатравы, Уклеса, Тамплиеров и приор Иоаннитов. К низшему относились клирики капитулов, члены различных духовных конгрегаций и приходское духовенство. Члены высшего духовенства и магистры орденов участвовали в кортесах в силу личного права, тогда как низшее, по своей многочисленности, должно было посылать туда своих выборных представителей. Впрочем первые могли освобождаться от личного присутствия в кортесах, посылая туда своих заместителей. Не все элементы духовенства одинаково полно представлены были в кортесах в различные эпохи их истории и не все они одновременно получают доступ в кортесы.
В Лео неких кортесах 1188 г., которые мы берем исходным пунктом нашего исследования, присутствуют Сантиагский архиепископ и все епископы3. С 1250 г. в состав второго чина кортесов входят магистры орденов Калатравы, Уклеса и Тамплиеров и великий Командор Госпиталя св. Иоанна4. С 1255 г. число архиепископов, участвующих в корге- 1 Еще на Паленсийском соборе 1129 г. духовенство пользуется тем же преобладающим значением, какое имело в эпоху Толедских соборов. А актах этого собора имя Толедского архиепископа и других епископов поставлено впереди имени короля (ego Raymundus Toletanae sedis archiepiscopus et primas ac S. R. E. legatus, una cum Pontificibus, quorum inferius nomina scripta esse videntur, et imperatore nostro Adelfonso praesente atque fovente, ... duximus) и постановления, касающиеся церкви, предшествуют постановлениям по вопросам общегосударственным. С. de L. у С., t. I, р. 36 и след.
2 Протест Толедского архиепископа 1285 г. (Mem. del. rey D. Fem. IV, t. II, p. 40): otrossi porque entendimos que semeiables privilegios fueron otorgados a los nuestros vasallos et a los conceios de los nuestras villas et de la Eglesia de Toledo protestamos que non fuemos a esto llamados піп presentes nin presentes nin consentiemos en ello nin consentimos.
3 C. de L. у C., t. I, p. 39.
4 Colmenares, Historia de la Insigna ciudad de Segovia, p. 204.
80


сах, возрастает, так как, кроме раньше существовавших Сантиагского и Толедского архиепископов, прибавляется третий — Севильский1. Аббаты и приоры, непременные члены предшествующей эпохи, появляются в кортесах лишь в 1271 г.1 2. В 1295 г. — представители капитулов и низшего клира3. Разновременное появление в кортесах различных элементов духовенства объясняется с одной стороны тем, что церковные кафедры и духовно-рыцарские ордена образовывались неодновременно, а с другой тем, что одни члены этого сословия имели возможность начать присутствовать в кортесах раньше, другие — позже. Полнее всего духовное сословие было представлено в Вальядолидских кортесах 1325 г. Здесь были архиепископы, епископы, аббаты и приоры монастырей, магистры духовно-рыцарских орденов, приор иоаннитов, депутаты от церквей и монастырей всего королевства и представители тех прелатов и магистров орденов, которые лично не могли присутствовать в кортесах4.
Участие высшего духовенства вообще было гораздо постояннее низшего. Последнее представлено было лишь в кортесах 1295,1325, 1366 и 1371 г.5. Таким образом, получив доступ в конце XIII в., оно в течение XIV-го в. участвует в кортесах лишь четыре раза и затем навсегда исчезает из состава их, предоставив высшему духовенству представительство своих сословных интересов. Среди высшего духовенства участие одной его группы в кортесах было постояннее другой. Первые сведения о присутствии в них членов монастырского духовенства относятся к 1271 г.6 Затем они участвуют в кортесах 12747, 1295 г.8 и шесть раз в кортесах XIV в.9. В XV в. 1 Toleti fiatres nostros, episcopos, et archiepiscopos, barones et optimates nostrae Curiae, ciuitatum, castrorum et villarum procuratores ad hoc a suis communitatibus destinatos convenire fecimus. Ms. de la Biblotheque National de Paris, Esp. 338: Serment faict par les subjects du Roy Alphonse de Castille de recevoir Madame Berengaire sa fille au Royaume au cas qu’il n’y eust enfans masles (1255 r.), f. 50. Этот документ, до сих пор остававшийся неизвестным, помещаем в приложении.
2 Cronica del rey D. Alf. X, p. 23.
3 C. de L. у C., t. I, p. 133.
4 C. de L. у C., t. I, p. 389: ordenamiento otorgado a peticion de los prelados, § 35.
5 1295: los procuradores de los cabildos e de la clerizia de todos mios rregnos ib., p. 133. Духовенство участвовало не во всех сессиях этих кортесов, как видно из цитир. протеста Толед. архиеп. 1315: clerigos, С. de L. у С., t. I, р. 239; 1325: procuradores... рог todas las eglesias е ordenes е monesterios de todos los mios rregnos (loco cit.); 1367: procuradores... de cabildos. C. de L. у C., t. II, p. 145; 1371: procuradores de las eglesias e monesterios de nuestros rregnos, ib. p. 241.
6 Cronica del rey D. Alfonso X, p. 23.
7 c. de L. у C., t. I, p. 87.
8 Ib., p. 133.
9 1305, 1315, 1322, 1325, 1371, 1393, ib., t. I, p. 173; pp. 293-294; p. 370; p. 389; t. II, p. 241; p. 530.
11 - 6-4352
81


они присутствуют только один раз: в кортесах 1480 г.1 Во всех названных случаях члены монастырского духовенства, лично-ли участвовали они там, или замещались своими представителями — обозначаются в актах кортесов и хрониках именем аббатов, приоров или просто монахов (religiosos).
Что касается архиепископов, епископов и магистров духовнорыцарских орденов, то участие их в кортесах XIII, XIV и первой половины XV в. более или менее постоянно, но число присутствовавших в них подвергалось большим колебаниям. Так, в одних кортесах (1339, 1420, 1447 гг.) присутствует только примас Испанской церкви — Толедский архиепископ1 2, в других (1269, 1298, 1338, 1451, 14553 — отдельные епископы или только магистры орденов, в остальных случаях духовенство присутствовало в более или менее многочисленном составе.
Со второй же половины XV в. обыкновенно присутствуют в кортесах лишь те прелаты и магистры орденов, которые случайно или в силу занимаемых должностей находились при королевском дворе, и выражения “некоторые из прелатов, находившихся с нами” или “известные прелаты и магистры” становятся обычными формулами актов кортесов этого периода4. В то же время число случаев полного отсутствия членов этого сословия постепенно возрастает по мере приближения к концу XV в.5 В XV веке полнее всего духовенство было представлено в Толедских кортесах 1480 г., но в них участвовали только “главные прелаты” и “некоторые монахи”6. В начале XVI в. представительство духовного сословия окончательно приходит в упадок. Если некоторые духовные лица и присутствуют в кортесах, то не в качестве сословных представителей, а в качестве королевских делегатов или членов королевского совета7. В то же время магистры духовно-рыцарских орденов также исчезают из 1 Ib., t. IV, р. 168, § 86. М. Colmeiro (Introduction, I, pp. 15—19) ошибается, утверждая, что аббаты и приоры присутствовали лишь в кортесах 1315 г. и то в виде исключения.
2 Присутствие Толедского архиепископа было самым обычным, так как он исполнял обыкновенно должность Великого Канцлера. С. de L. у С., t. I, р. 456. Cron, del rey D. Juan II, p. 337. C. de L. у C., t. Ill, p. 496.
3 C. de L. у C., t. I, p. 85; p. 444; p. 137; t. Ill, p. 576, p. 675.
4 C. de L. у C., t. Ill, p. 116, p. 185, p. 251, p. 701, p. 813 et passim.
5 C. de L. у C., t. II, pp. 256-257, 538, t. ІП, p. 4, pp. 79-80, 98, 766. Сюда же можно отнести все случаи, где присутствует один только Толедский архиепископ, в качестве канцлера.
6 С. de L. у С, t. IV, р. 168, § 86.
7 С. de L. у С., t. Izv, р. 245, р. 260, р. 290.
82


кортесов, после того как звание их принял на себя Фердинанд Католик1. Главными причинами упадка представительства духовенства в кортесах было, во-первых, отсутствие какой бы то ни было регламентации как относительно того, кто именно из духовенства должен быть приглашаем в кортесы, так и того, каким карательным мерам должны подлежать лица, не явившиеся на зов короля; во вторых, свойство королевских грамот, призывавших в кортесы лишь тех или иных лиц; в третьих, свойство вопросов, трактовавшихся в кортесах и часто не затрагивавших непосредственно интересов духовенства, и, наконец, переход центра тяжести политического значения с кортесов на королевскую власть, вследствие чего духовенство стало искать влияния на управление скорее в качестве приближенных короля, чем членов кортесов, где преобладание общин, получивших в Кастилии беспримерное развитие, заставило два высших чина играть второстепенную роль.
V. Общины (Estado llano)
Выступление общин в качестве особого чина в кортесах датируется для Леона 1188 годом, а для Кастилии — началом XIII в. Оно было подготовлено предшествующим ростом среднего сословия, приобревшего огромное политическое значение благодаря своим фуэ- росам, которые служили основанием широкой муниципальной автономии, и благодаря германдадам, этим могущественным союзам городов, служившим прочным оплотом для слабых социальных элементов против сильных. Ни одно из сословий в Кастилии не выработало такой могущественной социальной организации, как общины, и этим единственно объясняется тот перевес, который имело среднее сословие в кортесах над двумя высшими. Королевская власть сама помогла общинам возвыситься до такого значения, видя в них союзников против сильной и беспокойной знати. Но этот союз короля с общинами продолжался лишь до тех пор, пока светская и духовная аристократия не были достаточно ослаблены, и, как только королевская власть почувствовала себя безопасной с этой стороны, она оставляет прежних союзников и старается при помощи собственной партии сломить могущество и городов, чтобы установить должное равновесие между различными элементами общества. Этот перелом в королевской политике вполне ясно обозначается уже в 1 М. Colmeiro, De la constitution у del gobiemo de Leon у Castilla, t. II, p. 139.
11*
83


начале XV в., и с этой эпохи городские общины, а вместе и значение их в кортесах постепенно приходят в упадок.
В XII в. в королевстве Леоне, до соединения его с Кастилией, участвовали в кортесах все городские общины1.
В XIII в., после соединения Леона с Кастилией, кроме городских общи, в состар кортесов входят и депутаты от бургов и сельских общин1 2. Таким образом размеры участия среднего сословия в кортесах постепенно расширялись, и самое учреждение демократизовалось. В XIII и XIV вв. все города, местечки и села, имевшие самостоятельную муниципальную организацию и юрисдикцию над известной территорией — понятие, выражаемое в памятниках эпохи словом concejos — пользовались правом голоса в кортесах3. Лишь в этом смысле можно понимать выражения, употребляемые нашими источниками: “все местечки”, участвовавшие в кортесах 1260 г.4; “все города и местечки королевства”, в 1285 г.5; “депутаты от каждого селения”, в 12956; “все общины всех королевств”, в 1298 г.7; “депутаты от всех городов, местечек и сел нашего государства”, в 1348 и 1351 гг.8. В других случаях акты не дают таких определенных указаний на то, все или не все общины были представлены в различных собраниях кортесов, ограничиваясь простым констатированием присутствия в них депутатов от общин всего королевства или отдельных его частей9.
Но ничто не дает основания заключать, что в ХІП и XIV вв. одни общины (concejos) имели право участвовать в кортесах, а другие — нет. Напротив, все свидетельствует о том, что все или не 1 ... et cum electis civibus ex singulis civitatibus, 1188 (C. de L. у C., t. I, p. 39); et cum electis civibus regni sui, 1189 (ib., p. 52); et multis de qualibet villa regni mei in plena curia, 1202 (ib., p. 43); civium multitudine destinatorum a singulis civitatibus considente, 1208 (ib., p. 47).
2 ... eivitatum castrorum et villarum procuratores ad hoc a suis communitatibus destinatis, 1255 (Ms. Париж. Нац. Библ., Esp. 338, Г 50); omes bonos delas villas et delos lugares del rreyno de Leon que у fueron comigo, 1299 (C. de L. у C., t. I, p. 142).
3 Этого же мнения держится и авторитетный исследователь истории кастильских городов Saeristan у Martinez (Minicipalidades de Castilla у Leon, p. 306).
4 ... muchos omes buenos de todas las villas de nuestros regnos. Memorial Historico Espanol, t. I, p. 154.
5 ... todas las ciudades у villas de los Reynos. Salazar у Castro, Hist, de la casa de Lara, t. Ill, p. 127.
6 ... personeros de cada lugar. Memorias del rey D. Fem. IV, t. I, p. 5.
7 Memorias del rey D. Fem. IV, t. I, p. 63.
8 ... procuradores de todas las cibdades e villas e lugares de nuestro Sennorio. C. de L. у C., t. I, p. 593; t. II, p. 1.
9 C. de L. у C., t. II, pp. 164, 185, 202 et passim (los procuradores delas cibdades e villas e lugares).
84


все общины были представлены в различных заседаниях кортесов, право участия в них было общим для всех тех, которые имели организацию concejos. Раз город или селение не имели этой организации, или же община утрачивала свой concejo, подчиняясь юрисдикции другой общины или сеньора, этим самым они лишались права на самостоятельный голос в кортесах. Так, известно, что один из важнейших городов королевства — Толедо получил голос в кортесах не раньше 1348 г., именно после того как приобрел общинную организацию1. Далее известно, что г. Мойа пользовался правом голоса лишь до 1375 г., т. е. до ого времени, пока не утратил своей муниципальной автономии, сделавшись собственностью графов этого имени1 2.
Общую численность общин, участвовавших в кортесах XIII, XIV вв. и в первую половину XV-ro, невозможно определить, так как акты кортесов не называют тех общин, которые представляемы были в тех или иных собраниях их. Только Бургоские кортесы 1315 г., в которых присутствовало 192 депутата от 101 общины и Мадридские 1391 г., в которых принимали участие 125 депутатов от 49 общин, представляют исключения в этом отношении3. Но, очевидно, это не было полное число всех общин, участвовавших обыкновенно в кортесах, так как среди них не были названы Сантиаго, Оренсе, Паленсуэла и другие города, посылавшие своих депутатов в предшествующие или последующие кортесы. Акты кортесов этого периода, избегая длинного перечисления всех общин, участвовавших в них, обыкновенно лишь обозначают те области, общины которых принимали участие в тех или других собраниях. Этими областями были Кастилия, Леон, Галисия, Астурия, Толедо (нынешняя новая Кастилия), Эстремадура, Андалузия и Мурсия. В одних ’ кортесах были представлены общины всех этих областей, в других лишь общины некоторых из них4.
Но со второй половины XIV в. язык актов становится еще менее определенным: не только не обозначаются общины, участво1 Alcoier, Historia de Toledo, lib. I, F" LXXJ, Cap. LXXXIX.
E eso mesmo los que en la guarda de la cibdad fincaban quando enviaba sus cartas el Rey no se llamaba, consejo ca lo non eran, ca los Moros eran concejo e tenian la cibdad. Cron, del rey D. Pedro, p. 420. Но в призывной грамоте 1394 г., адресованной Генрихом III городу Толедо, уже читаем: al conceyo, е Alcalles ete. dela moy noble cibdat de Toledo. Рукопись Мадридской Национальной Библиотеки: Coleccion del P. Burriel, Dd. 124, f.° 195.
2 Pinal у Monroy, Retrato del buen vasallo, p. 218.
3 c. de L. у C., t. I, pp. 263-269, t II, pp. 483-485.
4 C. de L. у C., t. I, pp. 161, 233, 372; t. II, p. 48 и др.
12 - 6-4352
85


вавшие в кортесах, но и те области, которые были представляемы в них. После 1351 г. для обозначения представительства среднего сословия в кортесах устанавливается общее выражение: “депутаты от городов и местечек (а иногда и ’’сел") наших королевств". Можно предположить, что эта неопределенность терминологии соответствовала неправильности, существовавшей в самой системе представительства среднего сословия, так как уже в XV в. оказываются целые области, как Галисия и Астурия, лишенными самостоятельного голоса в кортесах1, и право участия в них становится привилегией ограниченного числа городов.
Первые указания на ограничение представительства среднего сословия в кортесах относятся к концу XIV в.1 2. В Бургосских кортесах 1377 г. участвуют только “депутаты от городов”3; в кортесы S. Estevan 1394 г. были приглашены “известные депутаты от некоторых городов и местечек”4. Случаи ограничения количества общин, принимавших участие в кортесах, и присвоения права некоторыми общинами представлять интересы всех постепенно увеличиваются в течение первой половины XV в. Селения (Lugares) все реже посылают своих депутатов в кортесы и в последний раз о них встречается упоминание в Вальядолидских кортесах 1440 г.5. Выражение “депутаты от некоторых городов и местечек”6 или равнозначащее ему: “депутаты от городов и местечек, явившиеся сюда по моему приказу” становятся обычными для обозначения тех общин, которые представлены были в ряде кортесов от 1420 до 1465 г.7. В Вальядолидские кортесы 1425 г. Хуан II пригласил депутатов лишь от 12 городов: Бургоса, Толедо, 1 В последний раз упоминание об участии Астурии в кортесах относится к 1391 г., а Галисии — к 1432 г. (С. de L. у С., t. II, р. 485) Cron, del rey D. Juan II, p. 503-504.
2 Выражение “procuradores de algunas cibdades ё villas e lugares” в применении к кортесам 1345 и 1369 гг. (С. de L. у С., t. I, р. 483; t. II, р. 164) не может служить указанием на сокращение представительства среднего сословия в ту эпоху, так как в 1345 г. последовательно созваны были частные кортесы в Алькала де Энарес, Бургосе и Леоне по одному и тому же поводу и “algunas” означает только то, что общины представлены были не все за раз, а по частям; в 1369 г. не все общины приняли участие в кортесах, потому только, что не все они признали тогда королем Генриха, графа Трастамара.
3 С. de L. у С., t. И, р. 275.
4 ... fue mi merced a mandar llamar ciertos procuradores de algunas cibdades e villas delos mis Regnos. Рукопись Мадрид. Нац. Библ. e Colecion del Р. Burriel, Dd. 124, f. 194.
5 C. de L. у C., t. Ill, p. 368.
6 Sepades que ciertos procuradores de algunas de las cibdades ё villas que vinieron d
mi al ayuntamiento que yo mande facer este ano me dieron una peticion en nombre
de todos vosotros. C. de L. у C., t. Ill, p. 23.
7 C. de L. у C., t. Ill, pp. 51, 80, 98, 185, 393, 496, 576, 642, 675, 749.
86


Леона, Севильи, Кордовы, Мурсии, Хаэна, Саморы, Сеговии, Авилы, Саламанки и Куэнки1. В Мадридских кортесах 1435 г. присутствовали депутаты от 17 городов: Бургоса, Леона, Саморы, Торо, Саламанки. Сеговии, Авилы, Вальядолида, Сории, Толедо, Кордовы, Мурии, Хаэна, Куэнки, Мадрида, Гвадалахары и Севильи1 2. В Толедских кортесах 1462 г. участвовали депутаты от тех же 17 городов3. В 1464 г. Генрих IV призывает к участию в кортесах все те города и местечки, которые обыкновенно посылают своих депутатов в кортесы4. В 29 петиции кортесов 1469 г. в Оканье уже заключается ссылка на какие-то законы, в силу которых король не должен предпринимать ничего важного без совещания с главными городами и местечками королевства"5. Только эти главные города и местечки, привыкшие посылать депутатов в кортесы, были представлены в Толедских кортесах 1480 г. В предисловии к актам последних “католические короли” заявляют, что они отправили свои призывные грамоты “ко всем тем городам и местечкам, которые имеют обыкновение посылать своих депутатов в кортесы от имени всех наших королевств”6.
Современный хроникер Пульгар, говоря об этих кортесах, перечисляет 17 выше названных городов, представленных в них, и заявляет при этом, что лишь эти 17 городов привыкли посылать постоянно своих депутатов в кортесы”7.
В 1492 г. число городов, с голосом в кортесах, увеличивается одним, Гранадой, так как она после присоединения к Кастилии получила это право. Впервые депутаты от этого города появляются в кортесах 1498 и 1499 гг., как это можно заключить на основании депутатских полномочий, оригиналы которых хранятся в Симанском 1 Cronica del rey D. Juan II, p. 429.
2 Рукопись Симанк. Архива (Cortes de Castilla, leg0 I: Condiciones con que losprocuradores concedieron 55 cuentos de servicio), из которой черпаем эти данные, дополняет акты кортесов 1435 г., опубликованные Мадридской Академией Истории в неполном виде. Неопределенное выражение “los procuradores delas cibdades c villas de mis reynos que yo mande llamar” актов этих кортесов получает вполне точное значение, так как становится ясным, какие именно города призывались королем в кортесы.
3 Рукопись Симанк. Архива (Cortes de Castilla, leg" I: Esto es traslado del repartimiento
que los procuradores deputados ficieron por donde les ftieron librados los salarios). Todas las cibdades e villas de los dichos mis reinos et senorios de que suelen venir procuradores. Marina, Teoria de las cortes, t. Ill, p. 11, p. 50.
5 C. de L. у C., t. Ill, p. 809.
6 ... acordamos de enviar mandar a las sibdades t villas de nuestros reinos que suelen enviar procuradores de cortes en nombre de todos nuestros reinos, que enviasen los dichos procuradores de Cortes C. de L. у C., t. IV, p. 111.
7 Cronica de los senores Reyes catolicos, parte II, cap. XCV, p. 352.
12*
87


архиве1. В Вальядолидских кортесах 1506 г. и в Бургосских 1515 г. присутствуют депутаты от всех названных 18 городов, и эго число остается постоянным до конца первой четверти XVII в., когда в нем произошли некоторые изменения, но вопрос о них выходит за хронологические пределы этого исследования* 2.
Таким образом в истории представительства среднего сословия в Кастильских кортесах можно установить два периода: время до конца XIV в. было эпохой постепенного возрастания и расцвета представительства общин, а время от начала XV — эпохой постепенного сокращения числа общин с правом участия в кортесах. Уже в 1435 г. определилось 17 городов, которые присвоили себе исключительное право голоса в кортесах; в конце XV в. к ним присоединяется 18-й — Гранада, и с тех пор надолго представительство всего среднего сословия в кортесах кристаллизуется в 18 привилегированных городах. Параллельно сокращению представительства среднего сословия в кортесах, в сознании общества устанавливалось воззрение на право участия в кортесах, как на почетную привилегию, и чем меньше было городов с голосом в кортесах, тем более ценилась эта привилегия. Характерным памятником в этом отношении служит петиция, представленная в 1476 г. астурийскими депутатами брату Генриха IV — Альфонсу, провозглашенному его сторонниками королем. В этой петиции они просили Альфонса уступить Астурийскому княжеству право голоса в кортесах, указывая, что в этом случае королевское патримониальное владение Астурии будет поставлено на Muy altos е muy poderosos scnores. Vuestros umilldes vasallos у servidores el concejo, coregidor e ayuntamiento dela su muy nonbrada e grand cibdad de Granada con muy umill rreverencia besamos las reales manos de Vuestas Altestas alas quales plega saber que obedeciendo e cunpliendo la carta e mandamiento de Vuestras Reales Magestades por la qual nos fue enbiado a mandar que enbiasemos procuradores conpoder bostante para las cortes que por mandado de Vuestras Altezas se an de hazer en la villa de ocana, nosotros en concordia elegimos e nonbramos por procuradores desta dicha cibdad e su tierra e Reyno de Granada a Pedro de Rojas e a Diego de Padilla anbos Regidores desta dicha cibdad. Рукопись Симанк. Архива: Patronato Real Juramentos у pecitos homenages. Leg’. Г. Ano de 1498.
2
Это число 18 городов с правом голоса в кортесах оставалось неизменным до 1616 г., как можно судить на основании неизданной рукописи Парижской Национальной Библиотеки под заглавием “Relation de las cosas mas notables de la corte de Espana hecha en el de 1616". (Esp. 384). В одной из глав этого трактата — ’’Cortes generales de Castilla" (ff. 160 — 179) перечисляются 18 известных уже нам городов с правом голоса в кортесах. Из этого числа 8 городов являлись столицами бывших королевств (Бургос, Леон, Гранада, Севилья, Кордова, Мурсия, Хаэн и Толедо), а 10 — столицами отдельных провинций (Самора, Торо, Сория, Вальядолид, Саламанка, Сеговия, Мадрид, Авила, Гвадалахара и Куэнка). Весьма любопытным в той рукописи является детальное перечисление трех городов и местечек, голоса которых в кортесах присвоены были 18 привилегированным городам и которые раньше, быть может, имели самостоятельный голос в кортесах.
88


должную высоту и приобретет больший почет1. Но согласие на эту петицию, как и все распоряжения этого эфемерного короля, не могло иметь никаких последствии^.
Главная причина сокращения числа общин с правом голоса в кортесах заключалась в том, что со второй половины XIV в., со времени вступления на престол династии Трастамара, корона стала отчуждать без всякой меры свои домены в пользу церкви и дворянства. Вместе с тем много общин, находящихся раньше в непосредственной зависимости от короны и составлявших часть т. наз. геа- lengo, обратилось во владения т. наз. abadengo и senorio и подпало под юрисдикцию духовных и светских сеньоров, которые одни после этого могли представлять интересы их в кортесах1 2 3. Напрасно в ряде петиций депутаты от общин жаловались на отчуждение коронных земель в пользу церкви и дворянства, находя последствия такой политики одинаково вредными как для короны, так и для народа; напрасно они требовали, чтобы города, местечки и села, принадлежавшие короне, сохранялись за нею4: королевская власть не знала пределов своей щедрости, и в конце XV в. сама оказалась в крайне затруднительном положении, не имея даже необходимых средств для содержания собственного двора5. Только при помощи своего гения и брака с Фердинандом Арагонским Изабелла Католическая могла выйти из того отчаянного положения, в которое поставлена была нерасчетливостью своих предшественников.
Все 17, а затем 18 городов, пользовавшихся в XV и XVI вв. исключительным правом голоса в кортесах, были realengo, т. е. находились в непосредственной зависимости от королевской власти, как это видно из одной петиции Бургосских кортесов 1512 г.6 Наоборот, все общины, входящие в состав сеньориальных или церковных владений не имели права голоса в кортесах. Но нельзя думать, чтобы семнадцатью или восемнадцатью городами исчерпы1 ... porque la dicha tierra e principado de Asturias de aqui adelante sea mas honrada e estimada, сото principado e patrimonio mio. Provision del principe D. Alfonso sobre diferentes peticiones del principado de Asturias. Marina, Teoria de las Cortes, t. III. Apendices, parte II, p. 77.
2 Странным является утверждение M. Colmeiro, что с этой эпохи Астурия приобретает самостоятельное представительство в кортесах, утраченное ею раньше. В эту эпоху существует лишь 17 привилегированных городов, в числе которых нет ни одного астурийского.
3 М. Colmeiro (Introduction, I, р. 27) совершенно упускает из виду это обстоятельство, объясняя сокращение представительства городов исключительно их антагонизмом и пренебрежением к собственному праву.
4 С. de L. у С., t. И, р. 262, § 13; р. 288, § 7 et passim.
5 Pulgar, Cronica de los s-res Reyes Catolieos, p. 352.
6 c. de L. у C., t. I, pp. 151, 173,234, 273; t. II, pp. 102, 484.
89


валось все число городов realengo. Из вышеприведенной петиции астурийских депутатов в 1467 г. видно, что астурийские города составляли патримониальное владение короны, и тем не менее не пользовались в эту эпоху правом голоса в кортесах. Так как раньше они несомненно обладали этим правом и посылали своих депутатов в кортесы 1301, 1305, 1313, 1315, 1351 и 1391 гг.1, то очевидно, что право это было утрачено ими в течение времени после 1391 г. То же, вероятно, произошло и с другими городами участвовавшими в кортесах XIII и XIV вв. и утратившими самостоятельное представительство в них в XV в.1 2.
Возникает вопрос, почему среди городов realengo не все участвовали в кортесах, хотя обладали всеми необходимыми условиями для этого, вытекающими из непосредственной зависимости от короны? Причины этого явления заключаются во-первых, в том, что правом посылать депутатов в кортесы многие общины стали тяготиться, считая его слишком дорогим для себя в виду связанных с ним расходов и незначительности извлекаемых из него практических результатов в ту эпоху, когда кортесы стали утрачивать свое политическое значение3; во-вторых, в том, что королевские призывные грамоты были адресуемы не ко всем городам, а только к некоторым, в зависимости от случайных обстоятельств или по расчету; в-третьих, в том, что некоторые города, осознав выгоды участия в кортесах, особенно после того, как депутаты стали получать жалованье от правительства, старались монополизировать это право и сделать его недоступным для всех остальных. Последняя тенденция была вполне ясно выражена в одной из петиций Вальядолидских кортесов 1506 г., где укоренившемуся злоупотреблению преувеличенно хотели придать санкцию стародавнего обычая и даже закона. “Некоторыми законами, читаем в этой петиции, и древним обычаем установлено, что только 18 городов и местечек этих королевств имеют право голоса в кортесах через своих представителей, но не больше; и так как теперь слышно, что некоторые города и местечки хлопочут о предоставлении им этой милости участия в кортесах, то просим Ваши Величества не допускать возрастания числа городов с правом голоса 1 ... que no manden aposentar en todas las cibdades e villas que tienen vato de Cortes, pues todas son realengas у exentas de libertades. C. de L. у C., t. IV, p. 239, § 10.
2 Так, известно, что галисийские города еще были представлены в кортесах 1432 г., но затем не участвуют больше в кортесах, и сделанная ими в 1520 г. попытка возвратить утраченное право голоса не привела ни к каким результатам. Sempere, Historia del derecho espanol, p. 411.
3 C. de L. у C., t. II, p. 305, § 10.
90


в кортесах, ибо от этого произошел бы великий вред для тех, которые уже обладают им, и к тому же это запрещено законами”. На эту петицию последовало согласие1. Та же петиция с не меньшею настойчивостью была повторена и в Бургосских кортесах 1512 г., на что последовал ответ: “древний обычай, установленный в этом отношении, очень хорош, и Е. В. не намерено нарушать его”1 2.
Рядом с количественными изменениями в представительстве общин происходили и качественные. С половины XIV в., отчасти благодаря реформам, произведенным Альфонсом XI в муниципальной организации общин, отчасти благодаря внутренним переменам в составе населения их, депутаты избирались уже не всем народом, как раньше, а лишь членами городских советов, и при том не из всего населения, а из их собственной среды. Народ, вследствие этого, мог оказывать лишь посредственное влияние на выборы своих представителей в кортесах, постолько, посколько избирал членов городского совета, являвшихся непосредственными избирателями депутатов в кортесы. Но изменения в муниципальном строе на этом не остановились. Общины все более утрачивали свою старинную демократическую форму, и муниципальные должности мало-помалу становились исключительным достоянием дворянства или известных привилегированных фамилий3. Внутренние смуты, происходившие в жизни отдельных общин, благодаря сословному антагонизму и различию интересов буржуазии и поселившегося рядом с нею дворянства, давали королевской власти повод вмешиваться во внутренние дела общин и постепенно подчинять их своему непосредственному влиянию. Это вмешательство короля во внутреннюю жизнь общин выразилось прежде всего в том, что радом с выборными или наследственными членами общинного самоуправления появляются назначаемые королем правители, так наз. corregidores, присвоившие себе судебные и административные аттрибугы муниципальных властей4. При помощи своих делегатов королевская власть могла влиять на выборы депутатов в кортесы, указывая на определенные личности, присутствие которых в кортесах было для нее желательным и для избрания которых corregidores обращались по мере надобности к подкупу и к тем средствам давления, которыми обладали в силу занимаемой 1 С. de L. у С., t. IV, р. 233, § 33.
2 С. de L. у С., t. IV, р. 242, § 19.
3 М. Fernandez Martin, Derecho parlamentario espanol, 1.1, p. 13. Eduardo de Hinojosa, El origen del Regimen municipal en Leon у Castilla, p. 23.
E. de Hinojosa, ib., p. 24.
91


должности. Против этих злоупотреблений, получивших особенно сильное развитие в царствование Хуана II, благодаря деятельности великого коннетабля Альваро де Луна, стремившегося создать в Кастилии абсолютную королевскую власть и уничтожить оппозиционные элементы1, нередко раздавались протесты в кортесах, депутаты требовали предоставления общинам права свободно избрать своих представителей1 2, но напрасно: зло укоренилось, и королевская власть дошла до того, что по именам стала указывать тех лиц, которые должны были быть избраны в кортесы. В половине XV в. депутаты начинают получать жалованье от правительства, и благодаря этому обстоятельству, так же как и условиям избрания, совершенно утрачивают свой независимый характер, являясь скорее в роли чиновников, чем истинных представителей нации, заботящихся об ее интересах.
Таким образом, в течении XV в. представительство среднего сословия, так же как и других двух сословий, постепенно приходило в упадок, хотя и в силу других причин и не в одинаковой степени. В то время, как духовенство и дворянство все более устраняются от участия в кортесах, в качестве самостоятельного чина, общины, хотя и в ограниченном числе, неуклонно продолжают участвовать в кортесах при посредстве своих представителей. Начиная со второй половины XIV в. нередко кортесы состоят из одних лишь представителей среднего сословия, при полном отсутствии членов двух других чинов. Так, в кортесах 1370, 1373, 1407, 1411, 1420, 1425, 1430, 1431, 1469, 1505 и 1512 гг., кроме короля, его ближайших советников и городских депутатов мы не находим членов других сословий3. Ряд подобных прецедентов, вероятно, и был основанием для заявления депутатов кортесов 1469 г., что “согласно законам королевства, короли не должны предпринимать ничего важного без совета главных городов и местечек государства”, заявления, в котором очень характерным является отсутствие упоминания двух высших чинов кортесов4.
1 Rizzo у Ramirez, Juicio eritico у significacion politica de D. Alvaro de Luna, pp. 238-239.
2 C. de L. у C, t. Ill, p. 85, § 13; p. 683, § 9.
3 C. de L. у C., t. II, pp. 185, 256-257; t. Ill, pp. 1, 4, 23, 79, 80, 98, 765-766; t. IV, pp. 217, 235.
4 C. de L. у C., t. Ill, p. 809, § 29.
92


ГЛАВА II
ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО ОБЩИН В КОРТЕСАХ
I. Избрание депутатов в кортесы. II. Депутатские полномочия. III. Вознаграждение и привилегии депутатов
Каждая община (concejo) представляла известную политическую единицу, обнимавшую главный город (ciudad, villa) и принадлежавшие ему селения и хутора (aldeas, lugares), обладала муниципальною автономией, т. е. избирала собственных правителей и судей, содержала милицию и управлялась своими фуэросами. До половины XIV века влияние короля на внутреннее управление общин было незначительно: обыкновенно ему принадлежала там лишь верховная судебная власть, заключавшаяся в праве принимать апелляции на решения муниципальных судей и право на известные повинности (moneda forera, fonsadera, yantar)1, размеры которых определялись местными фуэросами. Без согласия общин король не имел права требовать от них большего, чем полагалось по фуэросам. Если король нуждался в чрезвычайных субсидиях или предстояло разрешить вопросы общенационального интереса, король созывал кортесы посредством пригласительных писем (cartas convocatorias), адресуемых отдельным лицам и общинам.
Всякий раз как община получала от короля приглашение послать депутатов в кортесы, члены общинного управления созывали народное собрание или совет для сообщения о королевском приглашении и для избрания своих представителей. Эти собрания созывались посредством трубы глашатая или колокольного звона на главной площади, или в церкви, или в здании общинного управления. Способ избрания и количество депутатов от каждой общины, насколько можно судить по тем скудным сведениям, которые сохранились по этому вопросу, варьировались в различных местностях и в различные эпохи. Раз депутаты были избраны, им давались известные полномочия, в виде доверительных грамот за подписью секретаря общинного управления и печатью общинного совета, предоставлявших им право от имени всей общины вступать в соглашения с королем и другими членами кортесов по тем или другим вопросам, на тех или иных условиях. Характер депутатских полномочий также изменялся Estas quatro cosas son naturales al senorio del Rey, que non las deve dar a ningund omne, nin las partir de si, ca pertenescen a el por razon del senorio natural: Justicia, Moneda, Fonsodera, ё suos yantares. Fuero Viejo de Castiella, libro I, tit. 1, ley I.
93


в зависимости от политических условий эпохи, съуживавших или расширявших свободу действий представителей общин. Пока известное лицо было снабжено этими полномочиями, оно пользовалось известными привилегиями и большими или меньшими гарантиями неприкосновенности. На путевые издержки и на расходы по содержанию во время сессии кортесов депутаты получали вознаграждение от общин, но в XV веке стали получать также и субсидии из королевского казначейства, что служило красноречивым свидетельством вырождения независимого представительства общин.
1. Избрание депутатов в кортесы
Депутаты от среднего сословия впервые появляются в кортесах под именем “clecti cives ex singulis civitatibus” (1188 г.). Другими обозначениями для них служили термины “homes bonos” (1250 г.), “omes buenos” (1252 г.), “alcaldes” (1274 г.), “mercadores” (1266 г.), “caual- leros” (1293, 1298 г.), “los de la tiena” (1300 г.) и т. д. В 1255 г. вводится новый термин “procuratores”, и со второй четверти XIV в. он становится обычным для обозначения представителей общин, хотя рядом с ним встречаются иногда и другие, равнозначащие термины: personeros (1301, 1302), mensageros (1370), mandaderos (1371), “Procu- rotores” или “procuradores” значит “депутаты”; этот общий термин указывает на выборное начало представительства общин в кортесах; другие термины, без присоединения слова “electi”, не указывая на это начало, указывают только на те элементы населения общин, которые представляли их в кортесах: горожане, алькальды (мэры), рыцари, купцы. Los de la tierra указывает одинаково, как на городское, так и сельское население, члены которого также могли участвовать в кортесах. Так, в 1268 г. в Хересских кортесах участвовали рыцари гор. Бургоса и крестьяне селений, находившихся в его юрисдикции1. Постоянное употребление в актах кортесов XIII и XIV вв. выражений “omes buenos” или “procuradores delas cibdades, ё villas, ё lugares” свидетельствует и о постоянном участии в кортесах представителей крестьянского населения, рядом с представителями городского. То же, вероятно, имело место и в первую половину XV в., как это можно заключить из петиции депутатов Паленсийских кортесов 1431 г. Они просили короля не допускать к избранию в кортесы крестьян (labradores е seysmeros) и вообще лиц, принадлежащих к тяглому сословия (pecheros), на том основании, что последние не
Caualleros de nuestra villa, omes bonos delos pueblos. Ms. de la Biblioteca Santa Cruz en Valladolid, № 35, t. IV: Peticiones dadas por los procuradores de Burgos у respondidas por el Rey en Xerez. 1268.
94


могут поддерживать чести и достоинства своих избирателей, ни вести надлежащим образом переговоры с другими депутатами во время заседаний кортесов1. Однако, петиция эта не имела последствий, так как в следующем году в Саморских кортесах депутаты жаловались, что “несмотря на запрещение, некоторые крестьяне и другие люди ’’depequenna manera", против желания городов и местечек, алькальдов, альгвазилов и правителей их (rregidores) добиваются избрания в кортесы. Ввиду этого, говорили они: просим Ваше Величество отправить свои грамоты с предписанием, которое имело бы силу закона, о том, чтобы депутатами могли быть лишь те, которых изберут города и местечки, правители и должностные лица их, но отнюдь не лица низшего сословия (de pequenna manera)". Король отвечал согласием на эту петицию1 2 и с этой поры можно считать участие крестьянского сословия в кортесах прекратившимся, так как нигде не встречается больше жалоб на их стремление вернуть себе то, что принадлежало раньше им по праву и что отняла у них аристократизация муниципальной жизни. Круг лиц, имевших право на избрание в кортесы, сузился таким образом до известной привилегированной части населения общин, и виной этого ограничения является столько же эгоизм высшей части населения, сколько и интересы королевской политики.
Способы избрания депутатов в кортесы, вероятно, различались в разных общинах, в зависимости от той конституции и тех фуэросов, которые управляли ими. Самые ранние сведения, которыми мы располагаем для разъяснения этого вопроса, относятся к началу XV в. Так из доверительной грамоты, данной депутатами города С. Себастьяна в 1401 г., видно, что избирателями были городской совет, алькальды, превот, гласные и обыватели (omes buenos), что избирательное собрание имело место на площади, перед домом de Fayet, согласно древнему обычаю, и избранным оказался Domeujon Daguaga, превот пригорода С. Себастьяна — Гетарии3. Из доверительной грамоты общины С. Саагуна, видно, что там избирателями были советы и население общины, что избирательное собрание имело место в церкви св. Петра, и избраны были два жителя С. Саагуна4. Из подобной же грамоты г. Картахены видно, что избирателями были городской совет, должностные лица и горожане, что избирательное 1 с. de L. у С., t. Ill, р. 101, § 9.
2 lb. р. 135, § 19.
Ms. del Arch, de Sim. = Patrinato Real = Juramentos у pleitos homenages = Leg. I. = Poderes para jurar por heredera de los Reynos de Castilla a la Infante D-a Maria primogenita del Senor Rey Don Enrique 3 °. Anos de 1401 у 1402.
4 Ms. del Arch, de Sim. = Patr.0 R-l. = lur. у pl. homenages = Leg0. 1: Poder de Sahagun = ano de 1402.
95


собрание имело место у входа в церковь св. Марии и что избраны были два картахенских обывателя1.
Приведенные примеры свидетельствуют о том, что в начале XV в. в некоторых городах сохранились еще старинные демократические порядки относительно способа избрания депутатов. Но в более значительных центрах муниципальной жизни уже с половины XIV в. круг избирателей, как и лиц, подлежащих избранию, постепенно сужался, благодаря захвату общинного управления привилегированными фамилиями и вмешательству королевских агентов в муниципальные выборы1 2. В половине XV в. ясно обнаруживаются два противоположные течения по вопросу относительно свободы муниципальных выборов. Король и аристократические элементы населения общин стараются предоставить право избрания в депутаты лишь членам муниципального управления. Так, депутаты от Севильи в Вальядолидских кортесах 1451 г. просили, чтобы один из депутатов этого города непременно избирался из числа гласных его , указывая на подобный порядок, как на стародавний обычай3. Этот обычай упрочился в последующее время, так как в кортесах 1948, 1504 и 1511 гг., по свидетельству Суньиги одним из депутатов от Севильи бывал гласный, а другим член “Совета 24" этого города4. Но и демократическая часть населения общин настаивала на соблюдении старинных обычаев, требуя свободы выборов в кортесы. Так, в Вальядолидских кортесах 1442 г. депутаты указывали на весь вред для интересов общин, происходящий оттого, что король, королева, инфант-наследник и другие лица вмешиваются в муниципальные выборы, и просили на будущее время воздержаться от подобного образа действий5. Подобные же жалобы раздавались и в кортесах 1447, 1455 и 1462 гг.6, но они не приводили ни к каким результатам, так как король продолжал посредством рекомендательных 1 Sepan quantos esta carta vieren сото nos el concejo e escuderos e oficiales e omes buenos dela cibdat de Cartagena seyendo juntados a concejo general ala puerta dela yglesia de Santa Maria desta dicha cibdat por pregon fecho por Anton Llorencio pregonero publico desta cibdat endo abemos de vso e costunbre delo tener por rason que el rey nuestro senor... enbia mandar a nos el dicho concejo en mediado este mes de deciembre dela fecha desta carta enbiemos ala cibdat de Toledo dos omes buenos de entre nos con nuestro poder bastante para ellos en uno con los otros procuradores de lodas las cibdades e villas e Lugares delos rregnos del dicho senor Rey puedan faecr pleito e omenage por esta cibdat ala infante dona Maria. Poder de Cartagena = Ano de 1402 = Ms. del Arch, de Sim. = Patr.° R-l. = Jur. у pl. homenages = Leg.’ 1.
2 Marina, Teoria de las Cortes, t. I, p. 197.
3 C. de L. у C., t. Ill, p. 608, § 23.
4 Zuniga, An. de Sevilla, pp. 415, 419, 426.
5 C. de L. у C., t. Ill, p. 407 (§ 12).
6 Ib., pp. 569 (§ 60), 683 § 9), 720 (§ 37).
96


писем или своих агентов влиять на избрание депутатов в желательном для себя смысле, находя поддержку и сочувствие в известной части самого населения общин. Как далеко простиралось вмешательство короля в выборы депутатов, видно из следующего письма, адресованого в 1457 г. к Севилье: “Для совещания и переговоров по вопросам весьма угодным Богу, служащим в пользу нам и к добру всего государства, я велел созвать депутатов от общин, в числе их и от Севильи, как увидите из грамоты, которая будет представлена вам. И так как алькальды Гонсало де Сааведра, мой советник и ’’член 24", и Альваро Гомес — мой секретарь и экзекутор этого города — лица, которым я вполне доверяю, то угодно мне, чтобы депутатами от этого города вы избрали и назначили их, а не других"1. Отсутствие определенных правил относительно способа избрания депутатов в кортесы было причиной безпорядков и смут, сопровождавших выборы представителей общин в XV в. В Толедских кортесах 1480 г., насколько можно судить на основании рукописей Симанского архива, издан был особый закон относительно способа избрания депутатов, но в чем состоял этот закон неизвестно, так как сохранилась лишь неопределенная ссылка на него1 2. Можно предполагать, что он только закрепил выработавшиеся на этот счет обычаи в каждой общине, не установив однообразия в избирательной системе, так как из данных, которыми мы располагаем для 1498 и 1499 гт. относительно четырех городов, Гранады, Гвадалахары, Хаэна и Куэнки, оказывается, что каждый из них имел особую избирательную систему. В Гранаде избирателями являлись городской совет, коррехидор и обрание гласных (ayuntamiento); избранными оказались двое старшин города (regidores)3. В Гвадалахаре избирателями были городской совет, альгвазил, старшины, рыцари, щитоносцы и горожане; местом собрания была зала городского управления, а избраны были два рыцаря, из которых один принадлежал к числу городских старшин4.
1 Этот документ напечатан у Zuniga, An. de Sevilla, р. 347.
2 Ronquillo alcalde de Segovia dioauto de remision a S. A. por haber habido diferencia entre los regidores para el nombramiento, conformandose con la ley hecha en las Cortes de Toledo sobre la eleccion de procuradores. Ms. del Arch, de Sim. = Cortes de Castilla = Leg". 2.
з
Ms. del Arch, de Sim. = Patronato Real = Juramentos у pleitos homenages = Leg0. 1, ano de 1498.
4 Sepan quantos esta carta de poder vieren сото nos el concejo allcaldes alguasil regidores e caualleros e escuderos oficiales e omes buenos dela cibdad de Guadalajara estando ayuntados en la camara de nuestro ayuntamiento ... segund guelo avemos de vso e de costunbre ... por razon que el Rey e la Reyna nuestros senores enbiaron a esta dicha cibdad una su carta .. damos e otorgamos todo nuestro poder conplido a vos ... los caualleros Gomes de Cibdad Real e Diego de Gusman regidor dela dicha cibdad de Guadalajara. Poder de Guadalajara para jurar al principe D. Miguel. = Ms. del Arch, de Sim. = Patr0. R-l. = Jur. у pleitos homenages = Leg. Г = Ano de 1499.
13 - 6-4352
97


В Хаэне существовала система постоянного чередования (tumo perpetuo) среди членов городского управления для участия в кортесах в качестве депутатов1. В Куэнке депутаты избирались по жребию1 2. Относительно системы выборов или назначения депутатов, существовавшей в остальных 14 городах с правом голоса в кортесах, не сохранилось сведений, но можно думать, что система избрания по жребию пользовалась преобладанием уже в конце XV и начале XVI веков3, являясь естественным последствием замкнутости общественных должностей для массы населения и средством избегнуть борьбы страстей и волнений, неразлучных с системой избрания путем голосования. Что касается числа депутатов, которых посылала каждая община в кортесы, то до половины XV в. в этом отношении не соблюдалось никакой правильности. В 1250 г. в привилегии, данной г. Сеговии, Фердинанд III предписал, чтобы этот город не посылал в кортесы больше 3 или 4 депутатов, если сам он не потребует присылки их в большем количестве4; в Хересских кортесах 1268 г. участвовало от г. Бургоса 4 депутата5; в Вальядолидских 1295 г. участвовало от каждого селения большее количество лиц, чем обыкновенно6; в 1305 г. в кортесах Медина дель Кампо от г. Авилеса — 27; в Валья- 1 Ordenanza hecha en Jaen para el nombramiento delos procuradores a Cortes, cuya confirmation se habia de pedir en las de Salamanca. Establecese en ellas un tumo perpetuo. Ms. de Arch, de Sim. = Cortes de Castilla = Leg.0 2. Indice.
2 Testimonio de la election de un procurador por Cuenca para jurar a la Reina de Portugal у a su marido el Rey por principes herederos de estos Reinos. La election, segun dicho testimonio, se hacia por suerte. Refierese el modo de hacerlo: Ano de 1498, ib.
3 Сохранились сведения относительно способа избрания депутатов в кортесы в 1611 г. Так как организация городского представительства в своих существенных чертах уже вполне выработалась в конце XV в., подвергаясь лишь незначительным изменениям в последующее время, то данные 1611 года могут служить указание©, хотя и приблизительным, на то, какие способы избрания существовали в 18 привилегированных городах в конце XV и начале XVI в. По цитир. уже рукописи Париж. Нац. Библ. (Esp. 384, ff. 161-174: Relation de las cosas mas notables de la corte de Espana) оказывается, что в 1611 г. 13 из 18 городов с правом голоса избирали депутатов в кортесы по жребию.
4 Colmenares, Hist, de Segovia, p. 206.
5 Sabedes de сото vos (el concejo de Burgos) embie decir que enbiasedes cavalleros de vuestra villa omes bonos delos pueblos que viniesen ami, e que fuesen do quier que yo fuese por esta Navidad. E vos imbiasteme a Pedro Bonifat e a Femant Garcia mios Alcalles, e a Rodrigo Jbanez mio оте, e a Ramon Laynes, Fecesteslo muy bien en imbiarmelo e gradescovoslo mucho. Peticiones dadas por los procuradores de Burgos у respondidadas por el Rey en Xerez, 1268. Ms. de la Bibi. Santa Cruz в Вальядолиде № 35, t. IV.
6 Mem. del rey D. Fem. IV, t. I, p. 6.
7 Vinieron ante nos Juhan Nicolas e Alfonsi Janez personeros del concejo de Avilles a estas cortes que agora fecimos en Media del Campo. Ms. de la Ac. de la Hist. Est. 21, gr. 6-а, n°. Ill, f. 174.
98


долиджих 1308 г. от г. Севильи — З1; В Бургосских 1367 г. от г. Толедо — 41 2; в Мадридских 1391 г. от Бургоса и Саламанки по 8, — от Толедо — 6, от Леона — 5, от Вальядолида, Саморы, Сории, Торо — по 4; из остальных 41 общины, представленных в этих кортесах, одни имели по 3, другие по 1 и большинство по 2 депутата3; в кортесах, 1401— 1402 гг. от г. Себастьяна — 1 депутат, а от Картахены и Саагуна — по 24. Большее или меньшее количество депутатов от отдельных общин не зависело от количества населения или относительной важности их, а от свойств призывных королевских грамот5 или от усмотрения самих общин. Но начиная с половины XV в., замечается стремление как со стороны городов, так и со стороны королевской власти урегулировать число депутатов, которых должна была посылать каждая община в кортесы. Так, в Бургосских кортесах 1430 г. королю представлена была петиция о том, чтобы от каждой общины отправлялось в кортесы 2 депутата, но не больше6.
Очевидно, петиция эта обусловливалась дороговизной содержания большого количества депутатов, падавшей на население и тяготившей его. Около того же времени депутаты стали получать субсидии от короля, который и сам, вероятно, счел нужным установить известный порядок в числе депутатов от каждого из 17 (позже 18) “привилегированных городов”. Начиная с первой половины XV в., каждая община посылает в кортесы обыкновенно не более друх депутатов. Так, в Мадридских кортесах 1435 г. присутствуют 33 депутата от 17 городов, причем каждый из них, за исключением Севильи, пославшей одного депутата, представлен был двумя депутатами7; в Толедские кортесы 1480 г. от каждого из 17 городов послано было по два депутата8; в Вальядолидских кортесах 1506 г. из 18 представленных в них городов, 4 послали по одному, а остальные по 2 депутата9.
1 Mem. del rey D. Fem. IV, t. И, р. 197, п. 7.
2 С. de L. у С. t. II. р. 156, § 1.
3 Ib., t. II, pp. 483- 485.
4 См. цит. выше Mss. del Arch, de Sim.
5 Так, в призыв, грамоте к Мурсии 1379 г. (Cascales, Disc. VIII, cap. I: Adiciones к хронике Хуана I, pp. 145— 146) сказано неопределенно: os mando que envieis vuestros procuradores, без обозначения числа. Но в грамоте 1385 г., адресов, к тому же городу, велено уже выслать двух депутатов (Cascales, Disc. VIII, cap. 15; Adiciones, pp. 151— 152); в грамоте 1394 гг г. Толедо велено выслать одного депутата. (Marina, Teoria de las cortes, t. I, p. 173).
6 C. de L. у C t. Ill, p. 85, § 13.
7 Ms. del Arch de Sim. = Cortes de Castilla = Leg. I, ano de 1435
8 Pulgar, Cron, de los S-res Reyes Cat, p. 352.
9 C. de L. у C., t. IV, p. 220.
13*
99


II. Депутатские полномочия
Полномочия депутатов так же, как и условия избрания их, подвергались различным изменениям в течение времени и могли быть ограниченными или безусловными; депутатам предоставлялось право давать полное или неполное согласие на все или некоторые требования короля, с известными условиями или без всяких условий. Кроме того, избиратели давали депутатам известные инструкции относительно того, какого поведения они должны были держаться в кортесах, каких уступок должны были они требовать от короля в форме петиции и в виде вознаграждения за оказанные услуги. Эти петиции иногда редактировались самими советами общин, как это, например, имело место в 1391 г. в г. Ecija1, большею же частью общим собранием депутатов в кортесах, согласно полученным инструкциям. Если со стороны короля предъявлялись непредвиденные избирателями требования, не означенные в призывных грамотах, депутаты могли отказываться от подачи голоса до того времени, пока не узнают мнения своих избирателей или не получать новых полномочий, как это имело место, напр., в кортесах 1425 г., когда рождение принца Генриха сделало необходимым для депутатов просить своих избирателей дать им новые полномочия, ибо в силу прежних они должны были принести присягу в верности инфанте Леоноре, как наследнице престола1 2.
Важно было, чтобы избиратели заранее могли знать, какого рода вопросы будут обсуждаться в кортесах, чтобы соответственно этому дать своим депутатам те или иные полномочия. Королевские призывные грамоты обыкновенно заключали в себе указания на цель и повод собрания, но не всегда указания эти отличались одинаково определенным характером, и к тому же в конце XV и начале XVI вв., рядом с призывными грамотами, в города стали посылаться и особые инструкции относительно размера тех полномочий, которыми должны быть снабжены депутаты; против этого протестовали депутаты кортесов 1520 г. в Коруне и комунеры Тордесильской хунты того же года3. Интерес общин требовал, чтобы депутаты, прежде чем отправиться в кортесы, клятвенно обязывались не отступать от полученных инструкций и не переходить пределов принятых полномочий. Когда в 1390 г., в кортесах, созванных в Гвадалахаре, Хуан I пригласил к себе на секретное совещание некоторых депутатов, к которым питал особенное доверие, и просил их склонить 1 Текст этой петиции у Marina, Teoria de las Cortes, t. I, p. 224.
2 Cron, del rey D. Juan II, p. 429.
3 Marina, ib., pp. 201—202.
100


своих коллег путем ловких увещаний на разрешение необходимой субсидии, приглашенные с достоинством отвечали королю: “Сеньор, мы присутствуем здесь в качестве представителей некоторых общин и присягали им в том, что будем верно служить Вам и соблюдать интересы королевства и избравших нас общин. Если нам придется вести переговоры с другими депутатами, то мы будем вести их так, чтобы им ясно было, что мы не отступаем от присяги, принесенной всеми нами”1. Что касается проверки полномочий депутатов, по прибытии последних в кортесы, то на этот счет не сохранилось сведений для времени до второй половины XV в. В 1475 г. для этой цели назначались секретарь королевской канцелярии и другие лица, вероятно, из числа членов королевского совета , а в начале XVI в. проверка депутатских полномочий поручалась президентом кортесов секретарям их1 * 3. Также не сохранилось известий о форме сдачи депутатами своих полномочий, по возвращении домой, ни о том отчете, который обязаны были они отдавать перед избирателями в исполнении принятых полномочий, хотя необходимость такого отчета вытекала сама собой из сущности полномочий, как это можно заключить из случая, имевшего место в г. Сеговии в 1520 г. Жители этого города, протащив по улицам своего депутата Антонио де Тордесильяс при криках негодования, повесили его за то, что в Корунских кортесах этого года он предложил Карлу V требуемые суммы в виде добровольного дара, не имея на это никаких полномочий4. Доверенности и полномочия давались депутатам в виде особых грамот за подписью секретаря и печатью общинного совета (poderes, cartas de procuration, cartas de personerios). В XIV в., от которого сохранились наиболее ранние сведения по этому вопросу, акты полномочий имели вполне определенный характер: они ограничены были правом давать ответы лишь на вопросы, указанные в призывных королевских грамотах, причем воля избирателей при выдаче полномочий депутатам не испытывала давления со стороны 1 Cron, del rey D. Juan I, p. 132. э
“ ... en presencia de mi Alfonso de Avila secretario delos dichos Senores Rey e Reyno e notario publico por las abtoridades apostolical у real e delos testigos de yuso escriptos parescieron у presentaron ante la dicha senora princesa los honrrados e discretos varones Garcia Nunez de Lezma alcalde mayor enla muy noble e muy leal cibdad de Burgos Cabeza de Castilla camara delos dichos senores Rey e Reyna, e el comendador Juan Nunez de Burgos regidor dela dicha cibdad у procuradores de cortes dela dicha cibdad de Burgos segund parece por el ynstrumento publico de procuration fecho у otorgado por la dicha cibdad alos dichos procuradores en calorze dias del nes de marzo, ano del nacimiento de nuestro senor. I. X. de 1475 anos. Ms. del Arch, de Sim. = Patr°. R-l. = Pleitos у omenages = Leg’. I, Ano de 1476.
3 c. de L. у C., t. IV, pp. 246, 260.
4 M. Colmeiro, De la constitution, t. I, p. 336.
14 - 6-4352
101


правительственной власти. Так, в Паленеийские кортесы 1313 г. явились депутаты “с полномочиями избрать опекуна” для несовершеннолетнего короля Альфонса XIі. В кортесы 1386 г. призваны были депутаты, “которые выражали бы волю своих общин” (арег- cibidos delas voluntades) по вопросу о способе и средствах ведения предстоявшей войны2 3; в кортесы 1387 г. депутаты отправлены были с “известными полномочиями” (con poderes ciertos) для решения вопросов, объявленных в королевских призывных грамотах2; то же имело место и в кортесах 1394 г., куда приглашены были депутаты с “известными и достаточными полномочиями” для решения поставленных вопросов4.
В первую половину XV в., несмотря на изменения в способах избрания депутатов и вмешательство королевской власти во внутренние дела общин, характер депутатских полномочий, повидимому, не подвергся существенным изменениям. Так, в 1402 г. С. Себастьян отправляет депутатов в кортесы с определенным полномочием принести присягу в верности принцессе Марии, как наследнице трона. Но избиратели С. Саагуна в том же году, кроме этих полномочий, дают им еще и другие, менее определенные, именно предоставляют им право дать свое согласие “на все то, что служит в пользу королю, к чести и добру всей страны и их самих, и на все то, что будет решено и постановлено другими депутатами в кортесах”5. Однако, последний пример стоит одиноко и не может служить доказательством изменения характера депутатских полномочий вообще, так как в кортесы позднейшего времени, именно 1453 и 1465 гг., депутаты являются с вполне определенными и ограниченными полномочиями для разрешения лишь тех вопросов, которые поставлены были в призывных грамотах6. Сведений о депутатских полномочиях для периода от 1465 до 1502 г. не сохранилось, но можно думать, что в течение этого времени они подвергались серьезным изменениям, так как в призывной грамоте к г. Толедо 1502 г. уже требовалось, чтобы депутатам его даны были “безусловные полномочия для переговоров и соглашения в кортесах от имени королевства на все то, что мы сочтем нужным”7. Такой же характер носят и депутатские полномо- 1 ib, t. I, р. 234.
2 С. de L. у С, t. II, р.357.
3 Ib, t. И, pp. 390-400.
4 Marina, Teoria de las cortes, t. I, p. 173.
5 См. выше цит. Ms del Arch, de Sim. 1401— 1402 u.
6 C. de L. у C, t. Ill, pp. 642, 749.
7 Ms. de la Bib. Nac = Col. del. P. Burriel = Dd. 13 f, f. 17. 102


чия 1506 г. и последующих годов1 в зависимости от требований призывных королевских грамот и прилагаемых при них инструкций для городских правителей.
Ясно, что чем менее определенные полномочия давали общины своим представителям, тем неограниченнее становился круг действий, в котором свободно могли вращаться депутаты, тем легче могли они ускользать от воли избирателей и подчиняться желаниям короля, тем меньше было гарантии для соблюдения интересов общин. Однако, до 1520 г. незаметно было серьезной оппозиции против этих, как и других злоупотреблений королевской власти. Только в период всеобщего раздражения, вызванного антинациональной политикой Карла V и его министров, накануне восстания комунеров, некоторые города выступали со смелым протестом против нарушения их прав. В 1520 г. Карл V решил отправиться в Германию для соискания императорской короны. Предприятие это требовало огромных денежных средств, собрать которые он мог лишь с согласия кортесов. В намерении испросить у них субсидию в размере 100 миллионов мара- веди , король разослал призывные грамоты по городам, требуя, чтобы они прислали своих депутатов в Сантиаго на кортесы с неограниченными полномочиями. Несмотря на упадок независимости общин, в некоторых из них сохранился еще дух древней свободы и не все они повиновались этому деспотическому предписанию. Город Толедо, где избранными в депутаты оказались старшина Хуан де Сильва и гласный Алонсо де Агирре, слывшие за ревностных приверженцев правительства и потому не пользовавшиеся доверием общины, решил дать им настолько ограниченные полномочия, что ни на одно королевское предложение они не могли отвечать согласием или отказом, не узнавши предварительно по каждому данному вопросу мнения своих избирателей. На этих условиях названные лица не согласились принять на себя звания депутатов. Тогда избрали других лиц, двух старшин и двух гласных, которым даны были инструкции следующего рода: просить короля не уезжать, ибо страна не может оставаться без короля и не привыкла управляться губернаторами, — не раздавать должностей иностранцам, — принять меры против отлива монеты за границу, — не требовать от этих кортесов субсидии в случае твердого намерения уехать в Германию, — продлить и перенести заседания кортесов из Галисии в Кастилию; прекратить продажу должностей и упорядочить ведение дел в инквизиционном трибунале.
Ms. de la Bib. Nac. = Col. del. P. Burriel = Dd. 134, f. 41; C. de L. у C., t. IV, pp. 288, 289.
По вычислению Torreanaz’a (Los concejos del rey durante la Edad Media, t. I, p. 206) 100,000 мараведи 1497 г. равняются 2,080 современных (1897 р. — Прим, упор.) песет.
14*
103


Явившись в кортесы и выслушав предложения короля, толедский депутат Педро Ласо де ла Вега представил королю на рассмотрение эти инструкции в форме мемориала, с просьбой удовлетворить желания его вассалов. Министры Карла V употребляли все усилия, чтобы склонить депутатов на уступку требуемой субсидии, но саламанкские депутаты и Ласо де ла Вега упорно отказывались, ссылаясь на недостаток полномочий, причем последний заявил, что он скорее согласился бы на то, чтобы ему отрубили голову, чем переступить пределы данных ему полномочий1.
Ш. Вознаграждение и привилегии депутатов
Первоначально путевые издержки и расходы по содержанию депутатов покрывались общинами, избиравшими их. Размеры содержания зависели от степени состоятельности общин, равно как и от тех законов, которыми управлялись они. Первая известная попытка регламентировать вопрос о содержании депутатов относится к 1250 г., когда Фердинанд III пожаловал г. Сеговии привилегию с предписанием платить каждому депутату по пол-мараведи в сутки, если собрание кортесов назначалось в местностях на север от Толедо, и по одному мараведи, если кортесы созывались в один из пунктов между Толедо и арабской границею1 2. Но, очевидно, общины не особенно аккуратно исполняли эту статью своего бюджета, так как уже в 1351 г. в Вальядолидских кортесах депутаты обращаются к королю с просьбой распорядиться о том, чтобы сделанные ими расходы на путешествие и пребывание в кортесах покрыты были избравшими их общинами, и кроме того, дать им что-нибудь на дорогу3. Осуществление права представительства в кортесах тяготило некоторые общины, ввиду связанных с ним расходов. В 1367 году г. Толедо просил короля через своих представителей расширить владения его, ссылаясь на бедность населения и на трудность содержать депутатов в кортесах, равно как и выполнять другие королевские повинности4. В 1371 г. депутаты указывали королю на неудобство продолжительного пребывания их при дворе ввиду связанных с этим расходов5.
Последствием дороговизны содержания и объединения многих общин было то, что в XV в. многие из них перестали посылать своих 1 Marina, Teoria de las Cortes, t. I, pp. 231—233.
2 Comenares, Hist, de Seg., p. 206.
3 C. de L. у C., t. II, p. 140, § 22.
4 Ib, p. 159, § 10.
5 Ib., p. 211, § 21.
104


представителей в кортесы, а представители других, не удовлетворяясь получаемым содержанием, стали обращаться к содействию королевской власти для удовлетворения своих нужд. Так, депутаты Мадридских кортесов 1435 г. уже получали свое содержание от королевских казначейств из тех сумм, которые они же вотировали по требованию короля1. Во второй половине XV в. уплата содержания депутатам из средств королевского казначейства была уже обычным явлением* 2. Положение депутатов сделалось столько же выгодным, сколько зависимым, но на это не обращала внимания кастильская демократия XV в., и многие общины, воздержавшиеся от посылки депутатов в кортесы для избежания непосильных расходов и утратившие потом право голоса, вследствие продолжительного использования им, теперь находили желательным восстановление утраченного права, как это видно, напр., из петиции астурийских городов, представленной в 1467 г. дон Альфонсу3.
Звание депутатов стало цениться по проистекавшим из него выгодам; лица, желавшие быть избранными, должны были покупать голоса в свою пользу у избирателей, которыми обыкновенно были представители муниципального управления. Этот торг голосами велся настолько бесцеремонно, что депутаты в Толедских кортесах 1436 г. нашли нужным просить короля положить предел подобным злоупотреблениям4. Но несмотря на благородные протесты, раздавOtrosi que v. s. mande que fagan juramento en forma deuyda los vuestros contadores mayores e sus lugares tenyentes que non libren maravedis algunos del dicho pedido e monedas en las personas que los recabdaren et touyeren et touyeren en deposito salvo en quanto montare los derechos quelos oficiales ovieren de aver delo suso dicho et los maravedis que ganaren los arendadores quelos dichas monedas arendaren et los maravedis que v. s. mandate librar d nos los dichos procuradores por nos facer merced para nuestros montenymientos ё ayuda de nuestras costas salvo en la dicha necesidad por la via e formas suso dichas. Ms. del Arch, de Sim. = Cortes de Castilla = Leg.0 I. Ano de 1435.
2
Senores contadores mayores del Rey e de la Reyna nuestros senores: Andres de Ribera alayde procurador dela muy noble cibdad de Burgos cabeca de Castilla у Giacinto Sunigo Velasques procurador dela noble villa de Valladolid e Pedro Nunnys de Godoy procurador dela noble cibdad de Cordoua у Luis Daliala procurador dela vila de Madrid nos encomendamos en vuestra merced у vos hacemos saber que en el ayuntamiento de los procuradores de Reyno que aqui estamos ayuntados en la corte de Rey e Reyna nuestros senores por mandado de sus Altezas ... nos fue dado у otorgado poder conplido para repartit los quatro euentos de maravedis que los dichos sennores Reyes mandaron dar para su costa e mantenimiento delos dichos procuradores. Далее следует перечисление долей, причитающихся на депутатов от каждого из 17 городов из ассигнованной им суммы в 4 миллиона мараведи. Ms. del Arch, de Simancas = Cortes de Castilla = Leg’. 1 = Libranzas de los procuradores. Ano de 1480.
3 Marina, Teoria de las Cortes, t. Ill, Apendices.
4 c. de L. у C., t. Ill, p. 270, § 13.
105


шиеся по временам в кортесах, представительство общин вырождалось и звание депутата становилось предметом выгодных спекуляций и коммерческих сделок. Еще в 1447 г. королю сделано было донесение, что в некоторых городах одни лица перепродают другим приобретенное ими право быть депутатом в кортесах. Находя, что подобная торговля служит вредным примером для других, король постановил, что покупающий это право должен навсегда лишиться его, а продающий — занимаемой должности1. Однако, постановление это осталось мертвой буквой. Торговля правом быть депутатом не прекращалась, и сохранился ряд свидетельств, что в начале XVI в. она получила огромное развитие. Избиратели обыкновенно заключали формальные условия с избираемыми, обязывая последних предоставить им определенную часть тех выгод и доходов, которыми они будут пользоваться в качестве депутатов, и эти обязательства были настолько стеснительны для депутатов, что в 15001 2, 15033 и 1506 гт.4 издан был ряд королевских декретов, признававших эти сделки недействительными и предписывавших выдавать депутатам полностью их содержание, без вычета в пользу лиц, с которыми заключены были контракты. Получая субсидии от двора, депутаты в то же время не хотели упускать из рук и того, что могли получить от избиравших их городов, в качестве вознаграждения. В этом смысле, по крайней мере, представлены были ими петиции в кортесах 1515 и 1518 гг.5 и в этом смысле Фердинанд Католик в 1515 г. адресовал г. Толедо указ, предписывая уплатить двум его представителям за каждый день, проведенный в кортесах и в дороге туда и обратно, суммы из городских средств6.
Сознание вреда, происходящего от получения депутатами субсидий и милостей со стороны двора, так же как и желание произвести в представительстве общин реформы, сделать положение представителей нации более независимым, пробуждается только в первой четверти XVI в. под влиянием обид и оскорблений национального самолюбия со стороны фламандских министров Карла V, бесцере- 1 Ib., t. Ill, р. 569, § 60.
2 Tres cedulas originales dando рог nulos los contratos que hayan hecho los procuradores con los ciudades у particulares para que los nombrasen, у mandado que las justicias no entiendan en los pleitos que se movieren sobre ellos. Ms. del Arch, de Sim. = Cortes de Castilla = Leg.’ 2. Ano de 1500. Indice.
3 Ms. del Archivo de Simancas = Patronato Real = luramentos у Pleitos homenages = Leg.’ I. Ano de 1503.
4 Ms. de la Biblioteca Nacional de Madrid. = Collection del padre Burriel = Dd. 139, f. 41. Ano de 1506.
5 C. de L. у C., t. IV, pp. 259 (§ 34), 280 (§ 76), 283 (§ 80).
6 Текст указа у Marina, Teoria de las Cortes, t. I, pp. 211—212.
106


ионно захвативших в свои руки все управление страны. В кортесах, созванных в Корунье в 1520 г., представлена была петиция о том, чтобы депутаты, пока продолжаются их полномочия, не получали никаких милостей со стороны короля или его приближенных, ни для себя лично, ни для своих родственников. Та же петиция, с некоторыми добавлениями относительно размеров содержания депутатов, повторена была и в знаменитой Тордесильской хунте комунеров того же года1.
Вопреки закону “Siete Partidas”, гарантировавшему безопасность для всех лиц, являвшихся ко двору1 2, пребывание в кортесах для депутатов не всегда являлось безопасным, точно так же как и путешествие туда и возвращение домой. Просьба о предоставлении им безопасности в течение всего этого времени повторяется в ряде петиций кортесов, начиная с 1302 г.3. В 1313 г., когда предстояло избрать опекуна для Альфонса XI, в Паленисийских кортесах явились претенденты на это звание с вооруженной силой. При таких условиях голосование депутатов общин не могло совершиться свободно, и по их настоянию королева распорядилась об удалении вооруженных отрядов из города для предоставления вотирующим безпасности и свободы от всякого давления4. В 1328 г. Альфонс XI издает закон, обеспечивающий безопасность лиц, явившихся в кортесы5.
Однако, частое повторение петиций депутатов о предоставлении им безопасности в кортесах свидетельствует о том, что гарантии неприкосновенности не соблюдались. В Вальядолидских кортесах 1351 г. представители общин жалуются на то, что в течение сессии кортесов многие злоумышляют против них, возбуждая процессы и стараясь лишить их свободы. Ввиду этого они просили короля сделать распоряжение о том, чтобы дворцовые алькальды не принимали исков, предъявляемых против них, не заключали их в тюрьмы и вообще не стесняли их свободы до тех пор, пока каждый из них не водворится на месте жительства. На эту петицию король отвечал согласием с оговоркой, что исключению из общего правила подлежат лица, обвиняемые в неисправном платеже королевских повинностей или в присвоении королевских рент, в преступлениях, совершенных во время пребывания при дворе, или вообще обвиняемые в уголовном порядке6. В кортесах 1401 г. представлена была ими петиция о 1 lb., t. I, р. 208- 209.
2 Leyes II, IV, tit 16, Part. II.
3 C. de L. у C., t. I, pp. 163 (§ 7), 171 (§ 6), 175 (§ 5), 180 (§ 2).
4 Cron, del rey D. Alf. XI. pp. 175- 176.
5 Marina, Teoria de las Cortes, t. , pp. 252—253.
6 C. de L. у C., t. II, pp. 62 (§ 26), 20 (§ 34).
107


соблюдении неприкосновенности личности и имущества депутата до тех пор, пока он, вернувшись домой, не освободится от лежащих на нем полномочий. На эту просьбу король отвечал согласием, делая исключение лишь для тех депутатов, которые являются неисправными должниками, и рекомендовал избирать в депутаты тех лиц, у которых не было долгов, за долги же избирателей депутаты признаны были неответственными1. Но, несмотря на ряд постановлений, охранявших, хотя и с известными ограничениями, неприкосновенность личности и собственности депутатов, последние в Толед. кортесах 1462 г. указывали на то, что отсутствие безопасности побуждает депутатов иногда воздерживаться от появления при дворе1 2. В 1442 г. в Вальядолидских кортесах депутаты просили короля о том, чтобы в случае споров между ними, разборы несогласий принадлежали бы депутатам, но не королю, и не его судьям; но король не согласился на эту петицию, сохранив за собою право разрешать эти споры3.
Приглашая депутатов в кортесы посредством призывных грамот, король сам должен был позаботиться о приискании им подходящих помещений в месте, назначенном для собрания. Так, созвавши кортесы в 1260 г. в г. Толедо, король обратился к жителям его с просьбой предоставить в распоряжение депутатов и других членов кортесов возможно лучшие помещения4. В 1379 г. в Бургосских кортесах установлено было, по просьбе депутатов, что каждый раз, когда должны быть созваны кортесы, король будет отводить для них подходящие квартиры в особом квартале, распределение которых между всеми депутатами должно быть поручено тому из них, кто раньше явится в кортесы, все равно будет ли он из Кастилии, Леона, Эстремадуры или Андалузии5. Очевидно, эта петиция обуславливалась желанием депутатов находиться вблизи друг от друга для более удобного ведения переговоров. С течением времени, когда общины утратили свой прежний демократический характер, депутаты их уже не довольствовались этими помещениями вдали от королевского двора и старались быть ближе к особе короля. В Вальядолидских кортесах 1518 г. королю представлена была ими петиция о том, чтобы он пригласил их во дворец в качестве придворных кавалеров, но просьба была отклонена на том основании, что еще не была установлена королевская резиденция в Кастилии.
1 Ib., р. 541 (§ 8).
2 С. de L. у С., t. Ill, р. 710 (§ 12).
3 Ib., р. 408 (§ 12).
4 Memorial Hist Esp., t. I., pp. 154—155: Carta del Rey D. Alfonso.
5 C. de L. у C, t. II, pp. 287-288 (§ 5).
108


Глава III.
СОЗВАНИЕ КОРТЕСОВ
I. Пригласительные письма. II. Время собрания. III. Место собрания
I. Пригласительные письма
Созвание кортесов было прерогативой королевской власти. Кортесы созывались посредством призывных королевских грамот (cartas convocatorias), которые адресовывались отдельным лицам и общинам и в которых указывалось на цель, место и время каждого данного собрания. Вопрос о необходимости созвания кортесов в каждом данном случае решался королем в зависимости или от установившегося обычая, или от личного усмотрения. Иногда король созывал кортесы по совету своих приближенных или по просьбе отдельных сословий1. В случае же несовершеннолетия короля, право созывать кортесы принадлежало его опекунам и регентам государства* 2. Иногда последним вменялось даже в обязанность созывать кортесы периодически в течение всего времени малолетства короля. Так, согласно постановлению Паленсийских кортесов 1313 г., опекуны обязаны были созывать кортесы через каждые два года; в случае несоблюдения этого постановления им грозило лишение звания и прав регентов, а кортесы должны были быть созваны прелатами и советниками короля для избрания новых опекунов3. В 1506 г., когда умер король Филипп I, королева Хуана была больна, а отец ее Фердинанд Католик был в отсутствии, члены королевского совета сочли нужным созвать кортесы для предотвращения возможных смут и междоусобий и разослали призывные грамоты, приглашая города отправить своих депутатов в Бургос. Но лишь немногие последовали этому приглашению, так как пригласительные письма были разосланы без королевской подписи4. Но это — единственные случаи, где Так, в 1307 г. Фердинанд IV созвал кортесы по совету матери своей Марии де Молина, дяди — инфанта Д. Хуана и некоторых членов знати. Mem. de D. Fer. IV, t. I, hh. 93—95. В 1271 г., когда Альфонс X сделал известные постановления, касавшиеся дворянства,члены последнего просили его созвать кортесы и в них обнародовать сделанные постановления для придания им большего авторитета.
2 Так, в 1298 г. кортесы созваны были по решению опекунов Фердинанда IV (Mem. de D. Fer. IV, t. I, pp. 63). To же имело место и в 1313 г., когда кортесы созваны были опекунами Альфонса XI (Escalona, р. 166), и во многих других случаях, в период несовершеннолетия королей Генриха III и Хуана II.
3 С. deL. у С., t. I, рр. 236—237, § 11.
4 Colmeiro, Introduction, I, рр.45 и след.
109


встречаем указания на то, что кортесы могли быть созваны не королем и не регентами, и объясняются исключительными обстоятельствами эпохи.
При созыве тех или других лиц и общин король руководствовался личным усмотрением, подчиняясь однако в большей или меньшей степени сложившемуся обычаю насчет того, какие лица и какие общины должны непременно быть приглашены в кортесы. Являться на зов короля было общей обязанностью всех, к кому он обращался, но не всегда обязанность эта строго исполнялась, так как не существовало штрафов и наказаний для тех, кто не пожелал бы явиться на королевское приглашение1.
Так, в 1302 году Фердинанд IV созвал кортесы в Медина дель Кампо; общины Галисии, Леона и Эстремадуры, недовольные дружбой короля с непопулярным инфантом Д. Хуаном и Д. Хуаном Нуньес, хотели выразить свой протест отказом явиться на королевское приглашение, а г. Медина дель Кампо-недопущением короля с его спутниками в пределы своих стен. Только увещания матери короля Марии де Молина, пользовавшейся общей любовью, помешали непокорным общинам привести в исполнение свою угрозу. В 1394 г. Генрих III, отправляя в г. Толедо второе пригласительное письмо, так как по первому зову оттуда не были посланы депутаты в кортесы, созданные в S. Estevan de Gormaz, ограничивается лишь заявлением, что он этим крайне удивлен* 2. Призывая дворян на кортесы в 1389 г., Хуан I ограничивается заявлением, что если к указанному сроку они не явятся, то поставленные вопросы не могут быть решены так хорошо, как это было бы при их участии3. Обращаясь с предложением к прелатам и грандам, король просил их или лично явиться в кортесы, или, если не могут, сообщить свои замечания (votos) по вопросам предстоящего совещания4. В пригласительном письме, адресованном г. Толедо в 1499 г., Фердинанд и Изабелла заявляют, что если город не вышлет своих представителей к назначенному сроку, или же, пославши их, не даст им необходимых полномочий, то дела будут решены и без их участия, а необходимые Наказания, установленные в памятнике законодательного творчества Альфонса X “Especulo” (lib. Ill, tit I, “Que репа deve aver ei que Ila e el Rey para corte e para consejo si non quisiere venir”), не применялись на практике, так как названный кодекс никогда не пользовался значением действующего законодательства.
2 ... dello qual sd mucho maravillado. — Segunda convocatoria 4 Cortes para S. Estevan de Gormaz. Marina, Teoria de Cortes, t. I, p. 173.
3 La Convocatoria de Ricos hombres. Приложение к Cron, del Rey D. Juan I.
4 C. de L. у C., t. IV, p. 168.
110


субсидии будут вотированы другими депутатами в том количестве, в котором они будут присутствовать в кортесах1.
В таком же духе разосланы были по городам, обладавшим правом голоса, призывные грамоты Карла V в 1520 г.1 2 Магнаты, приглашаемые в кортесы, обыкновенно являлись в сопровождении своей свиты, более или менее многочисленной, что делало заседания кортесов далеко не безопасными. Ввиду этого, в своих призывных письмах, как, напр., в 1389 г., короли просят дворян не приводить с собой большой свиты, на том основании, что для последних это связано с непроизводительными расходами, для населения же является лишним бременем и не служит к пользе короля3.
П. Время собраний
Созвание кортесов, как выше было сказано, зависело от усмотрения короля и от обстоятельств, требовавших участия представителей нации в обсуждении известных вопросов, разрешить которые самолично король не мог. Определенных постановлений относительно того, когда и где должны были собираться кортесы, не существовало. Постановление Паленсийских кортесов 1313 г. о том, что кортесы должны созываться через каждые два года, между праздниками св. Михаила и Всех Святых, относилось лишь к периоду несовершеннолетия Альфонса XI и не было постоянным законом4.
Ввиду отсутствия определенных постановлений о времени созва- ния кортесов, в одни эпохи они созывались чаще, в другие — реже, в зависимости от большей или меньшей необходимости обращаться за помощью к представителям нации для разрешения текущих вопросов государственной жизни. Неизвестно, насколько часто созывались кортесы до половины XIII в., так как от этого времени сохранились скудные сведения для истории кортесов, но в период от царствования Альфонса X до восстания комунеров в 1520 г., кортесы созывались более или менее часто, хотя случаи созвания распределяются крайне неравномерно между отдельными годами: так, в одни годы кортесы созываются по несколько раз, по различным поводам; в другие — вовсе не созываются. Самыми большими промежутками времени, в течение которых не созывались кортесы, было 9 лет в царствование Альфонса XI (1329— 1338), 7 лет в царствование Петра Жестокого (1355— 1362) и 18 лет в царствование “католических королей” (1480— 1 Marina, Teoria de las Cortes, t. Ill, p. I, Apend., pp. 176— 177.
2 C. de L у C., t. IV, p. 287.
3 La Convocatoria de Ricos hombres. Прилож. к Cron, del Rey D. Juan I.
4 C. de L. у C., t. I, p. 236, § 11, p. 234, § 1.
Ill


1798); характерно, что эти промежутки выпадают на царствование королей с сильным характером, стремившихся к созданию в стране абсолютной монархии. В остальных случаях кортесы созывались или через год, или через два, или через три. Случаи четырех и большего количества лет без созвания кортесов встречаются сравнительно реже. Насколько можно судить по сохранившимся данным, случаи созвания кортесов распределяются по отдельным царствованиям следующим образом. В 32-летнее царствование Альфонса X (1252—1284) кортесы созывались около 16 раз; в 11-летнее царствование Санчо IV (1284— 1295) — пять раз; в 17-летнее царствование Фердинанда IV (1295— 1312) — 16 раз; в 38-летнее царствование Альфонса XI (1312— 1350) — 19 раз; в 19-летнее царствование Петра I (1350— 1369) — всего лишь раз; в 10-летнее царствование Генриха II (1369— 1379) — 8 раз; в 11-летнее царств. Хуана I (1379—1390) — 10 раз; в 16-летнее царств. Генриха III (1390— 1406) — 11 раз; в 48-летнее царств. Хуана II (1406— 1454) — 38 раз; в 20-летнее царств. Изабеллы I (1471— 1504) — всего лишь 10 раз; и 10 раз в период от 1504 до восстания комунеров в 1520 г.1.
Весьма возможно, что число случаев созвания кортесов в отдельные царствования было несколько больше упомянутых, но не о всех сохранились сведения. Можно также думать, что в некоторые царствования обстоятельства делали необходимым созывать кортесы почти ежегодно, как это имело место в царствование Фердинанда IV. Есть, кроме того, данные, дающие некоторое основания предполагать, что в конце XIV в. кортесы созывались с известной периодичностью. Так, в Паленсийских кортесах 1388 г. депутаты разрешили королю субсидии на два года с условием, чтобы по истечении этого срока кортесы созывались и впредь, согласно обычаю* 2. В 1394 г. чины разрешили королю субсидию на два года, мотивируя это решение тем, что являться ежегодно для этой цели на кортесы для них обременительно ввиду связанных с этим расходов3. Из этого можно заключить, что в некоторые эпохи существовала тенденция к установлению известной периодичности в сроках созвания кортесов, но 3 Известия о перечисленных собраниях кортесов частью находятся в актах их, опубликованных Мадр. Академией Истории, частью в Catalago de Cortes, изд. тою же Академией и заключающем указания и на те кортесы, акты которых не сохранились, но упоминания о которых встречаются в других источниках.
2 Et esto vos otorguen рог dos annos ... so protestacion que dende en adelante Ila edes d vuestras Cortes ... segund costubre de vuestros rregnos. C. de L. у C., t. II, pp. 410-411.
3 ... e porque se segnian grandes costas у danox alos dichos perlados у senores у caualleros e alas dichas ciudades e villas delos dichos is rregnos en venyr e enbiar e seys onedas por dos anos. s. del Arch, de Si. = Estado de Castilla = Leg. ° I, f. ° 142.
112


чины не сумели воспользоваться этой тенденцией для обращения ее в положительный закон. Напротив, сословия даже тяготились обязанностью ежегодно являться в кортесы и не сознавали всей важности установления известной правильности в сроках созвания кортесов в законодательной регламентации этого серьезного вопроса парламентской организации. В своем конституционном развитии до периода восстания комунеров, кастильское общество не пошло дальше требования созывать кортесы во всех важных случаях, освященных практикой предшествующих веков.
Это требование ясно было выражено депутатами кортесов 1419 г. в Мадриде, просившими Хуана II не отступать от обычая его предков “созывать кортесы с участием в них трех чинов всякий раз, когда намеревались сделать какие-нибудь общие и важные нововведения”1, и депутатами 1469 года, в Оканье, когда, протестуя по поводу заключения королем союза с Англией против Франции, без предварительного созвания кортесов для решения этого важного вопроса, они заявили: “согласно законам королевства, всякий раз, когда король намерен предпринять какое-нибудь дело великой важности, он не должен этого делать без совета и ведома главнейших общин королевства, чего не соблюдает Ваше Величество”* 2. Но требования эти отличались слишком общим и неопределенным характером; королю самому приходилось решать вопрос в каждом данном случае, настолько ли важны были предполагаемые мероприятия или нововведения, чтобы была необходимость созывать кортесы, и потому он произвольно мог расширять круг своих действий и власти, иногда в ущерб интересам нации, представляемой в кортесах.
В пригласительных письмах указывался срок, к которому должны были собраться в назначенном месте представители нации; между датой призывных грамот и сроком собрания обыкновенно был промежуток времени от одного до двух месяцев, промежуток вполне достаточный для того, чтобы приглашаемые лица из различных частей королевства могли вовремя явиться в назначенный пункт. Так, 29 августа 1385 г. кортесы созывались в Вальядолиде на 1-е октября этого года; 10 ноября 1406 г. кортесы созывались в Толедо на 30-е декабря; грамоты 1498 г. с приглашением явиться на кортесы в Толедо к 14 апреля разосланы были 16 марта; 12 января 1520 г. Карл V разослал приглашения явиться на кортесы С. de L. у С., t. Ill, р. 21, § 19.
2
lb., рр. 809—810, § 29. Эти петиции, решенные королем в положительном смысле, приобрели значение закона и вошли впоследствии в состав “Nueva Recopilacion” — кодификационного труда времени Филиппа II (lib. IV, tit. VII, ley II).
15 - 6-4352 113


в Сантиаго к 20 марта и т. д.1 Что касается дней, в которые могли происходить заседания, то в этом отношении,кажется, не существовало определенных правил, и собрания кортесов одинаково могли иметь место как в будние, так и в праздничных дни. Так, одно из заседаний Толедских кортесов 1402 г. назначено было на праздник Крещения, другое, в 1406 г., на праздник Рождества Христова1 2.
III. Место собраний
Кроме срока, в призывных грамотах указывалось и место, где должны были собраться кортесы. Указания эти обыкновенно были определенными. Но если сам король заранее не мог решить, где в назначенный срок он будет находиться, то в призывных грамотах требовалось, чтобы чины явились в то место, где будет находиться король в указанное время. Так, в 1268 г., призывая бургосских депутатов на кортесы, Альфонс X требовал от них явиться в то место, где он будет на рождественских праздниках3. Такою же неопределенностью в указании места собрания отличается пригласительное письмо Генриха III, адресованное в 1394 г. к г. Толедо4, и пригласительная грамота Хуана II: в 1431 г. он приглашал чины собраться на кортесы в Медина дель Кампо или в то место, іде он будет находиться в октябре этого года5. В этих случаях, вероятно, необходимы были и вторые пригласительные письма с точным обозначением мзстонахождения кораля, когда оно уже определялось к данному времени.
Иногда обстоятельность призывных грамот доходила до того, что король не только указывал место, где должны собраться кортесы, но и мотивировал, почему он избрал тот, а не другой город для собрания чинов. 16 декабря 1389 г., например, разосланы были пригласительные письма с предписанием собраться в половине февраля следующего года на кортесы в Гвадалахаре, на том основании, что город этот находится в центральной части королевства и одинаково близок как для тех, кто живет на севере от толедских гор, так и для тех, 1 Cron, del R. D. Alf. XI, pp. 175, 191; Cron, del Rey D. Enr. Ill, p. 212; Zuniga, An. de Sevilla, p. 415; Cascales, Disc. VIII, cap. 15 (прилож. к Cron, del Rey D. Juan I, pp. 151— 152); Marina, Teoria de las Cortes, t. Ill, parte I, p. 171 (Apendices); C. de L. у C., t. IV, p. 415; Davila, Hist, de Enr. Ill, p. 198.
2 Cronica del Rey D. Enr. Ill, pp. 262— 163; Davila, Hist, de Enr. Ill, p. 170.
3 ... e que fuesen do quier yo fiiese por esta Navidad. = Peticiones dadas por los proc, de Burgos. 1268. = Ms. de la Bib. Santa Cruz en Valladolid, № 35, t. IV.
4 Marina, Teoria de las Cortes, t. I, p. 173.
5 Так, 26 июня 1379 г. отправлено было второе пригласительное письмо городу Мурсии с обозначением г. Бургоса, как места собрания. Cascales, Disc. VIII, cap. I (прилож. к Cron, del Rey D. Juan I, p. 146).
114


кто живет на юге от них, и что, кроме того, там не так холодно зимой, как в других частях Кастилии1. Кортесы непременно должны были собираться в том месте, где находится король, даже в случае его несовершеннолетия, когда государством управляли регенты1 2; и так как до времени Филиппа II король не имел определенной резиденции и постоянно переменял местожительство, то и кортесы собирались в различных частях полуострова, начиная от южной его части и кончая крайним севером. Они созывались в Хересе, Севилье и Кордове так же, как и в Сантияго и Корунье. Но предпочтение обыкновенно отдавалось городам, расположенным в центральной части полуострова. Чаще всего собрания кортесов назначалось в Вальядолиде и Бургосе. Затем, относительно большее число случаев собрания кортесов выпадает на города Толедо, Мадрид, Сеговию, Медина дель Кампо, Паленсию и Самору. Кроме этих городов, акты кортесов упоминают и о 23 других городах, где созывались в различных случаях кортесы.
Иногда, заседания кортесов, начавшись в одном городе, переносились в другой, если по каким-либо причинам король находил нужным переехать из одного места в другое. Так, напр., в 1308 г. заседания кортесов были перенесены из Вальядолида в Бургос3; в 1406 — из Толедо в Сеговию; в 1440 г.— из Банильи в Вальядолид; в 1462 г. — из Мадрида в Толедо; в 1476 г. — из Мадригала в Сеговию; в 1498— 1499 г. — из Оканьи в Мадрид4; в 1520 г. — из Сантиаго в Корунью. Заседания кортесов происходили или в королевском дворце, если таковой имелся в городе, куца призывались представители нации, или в наиболее обширных помещениях, какие можно было найти в данном городе или селении, и которыми обыкновенно были церкви, монастыри и церковные галереи и дворцы. Так, заседания Вальядолидских кортесов 1307 г. происходили в королевском дворце5, Паленсийских кортесов 1313 г. происходили в церкви св. Франциска, Бургосских 1367 г. — в галерее соборной церкви св. Марии, Паленсийских 1388 года — в монастыре св. Павла, Мадридских 1391 г. — в здании, принадлежащем церкви Спасителя, Мадридских 1393 г. и 1419 г.6, Толедских 1402 и 14067 г. и Валья- 1 La convocatoria de Ricos hombres у Caballeros. Прилож. к Cron, del Rey D. Juan I.
2 C. de L. у C., t. I, p. 330, § 1.
3 Mem. de D. Fem. IV, t. I, p. 206.
Zuniga, An. de Sev., p. 415; Garibay, p. 1397.
5 Mem. de D. Fer. IV, t. I, p. 181.
6 Cr. del Rey D. Juan II, p. 377.
7 Ib., p. 259.
15*
115


долвдских 1506 года — в залах королевского дворца1; Сеговийских 1407 г. — в церкви св. Марии1 2; Севильских 1499 г. — в церкви nuestra Senora de la Antigua3; Бургосских 1515 г. — в доме коннетабля, где останавливался король; Сантиягских 1520 г. — в монастыре св. Франциска и т. д.
Таким образом, для собраний кастильских кортесов не существовало ни определенных сроков, ни определенного места заседания. Созвать или не созвать кортесы в каждом данном случае вполне зависело от усмотрения короля.
ГЛАВА IV
ПОРЯДОК ЗАСЕДАНИЙ КОРТЕСОВ
I. Открытие и церемониал заседаний. II. Совещания чинов. III. Петиции. IV. Закрытие заседаний.
L Открытие и церемониал заседаний
Открытие кортесов, руководство ходом заседаний и закрытие их — были такою же прерогативой королевской власти, как и созвание чинов, и составляли рад актов, общим обозначением для которых служил термин “celebrar las cortes”4.
Кортесы открывались тронною речью (proposicion, razonamiento), в которой указывались мотивы, побудившие короля в данном случае созвать кортесы, и которая обыкновенно заключала рад вопросов, предлагавшихся на обсуждение или окончательное решение чинов. Речь произносилась лично королем, если случаи несовершеннолетия или болезни его не делали необходимым чтения королевских “предложений” регентами или уполномоченными королем лицами. Так, в 1295 г., по случаю несовершеннолетия Фердинанда IV, кортесы были открыты речью королевы-регентши, просившей чины защитить права ее сына от различных претендентов на престол5. В 1391 г. в кортесах, созванных в Мадриде, речь к чинам от лица несовершеннолетнего Генриха III держал канцлер Хуан Мартинес6. В 1406 г. Генрих III, будучи болен, поручил открытие и руководство делами 1 С. de L. у С, t. IV, р. 223.
2 Сг. del Rey D. Епт. Ill, р. 263.
3 Zuniga, р. 416.
4 Иногда встречаются другие равнозначные выражения: “tener” или “racer las cortes”. См. предисловия к различным актам кортесов и Cron, del Rey D. Alf. XI, p. 199.
5 Mem. de D. Fem. IV, t. I, pp. 9—11.
6 C. de L. у C., t. II, p. 507.
116


кортесов в Толедо брату своему Фердинанду1. Но, начиная с XV в., встречаются случаи, когда короли или вовсе не произносят речи в кортесах, возлагая это на обязанность своих приближенных, или же, что бывало еще чаще, ограничиваются лишь кратким объяснением причин, побудивших их созвать кортесы в том или другом случае, поручая более подробное изложение требований и вопросов, подлежащих рассмотрению чинов, одному из своих приближенных.
Так, в 1402 г. Генрих III открыл заседания кортесов в Толедо кратким заявлением о том, что он созвал их с троякою целью: для принесения присяги в верности дочери его Марии, как наследнице престола, для организации ее двора и бюджета и для решения вопросов, относящихся к войне с Португалией; а более обстоятельное изложение вопросов, подлежавших обсуждению чинов, поручил Толедскому архиепископу1 2. Подобным же образом, Хуан II, открывая сессию кортесов в Авиле в 1420 г., произнес лишь следующие слова: “Прелаты, рыцари и депутаты, присутствующие здесь, я призвал вас сюда по причинам,которые подробно изложил вам от моего имени Гвадалахарский архидиакон, и повелеваю ему сообщить вам в моем присутствии то, что он скажет”. Вслед за тем на кафедру (pulpito) взошел архидиакон, известный знаток законов, и произнес витиеватую речь на латинском языке, стараясь доказать при помощи различных авторитетов и ссылок на отцов церкви, на каноническое и гражданское право, что дворцовый переворот в Тордесильяс произведен был согласно королевским интересам и должен быть признан чинами3. В кортесах 1425 г. Хуан II поручил Фернандо Алонсо де Робрес изложить перед чинами существовавшие в то время недоразумения между Кастилией и Арагоном, чтобы узнать мнение сословий относительно того, какого образа действий должен держаться он в отношениях с Арагонским королем. В другом заседании тех же кортесов от имени короля говорил епископ Альваро де Осорно4.
Устранение от непосредственного общения с представителями нации и поручение другим лицам говорить с ними от королевского имени, вызывавшееся сначала случайными причинами, постепенно становится намеренным и систематическим и, хотя не исключало необходимости личного присутствия короля в национальных собраниях, однако свидетельствовало, вместе с другими обстоятельствами, об общем стремлении королей XV в. окружить себя известным орео1 Cron, del Rey D. Enr. Ill, p. 259.
2 Davila, Hist, del Rey D. Eenr III, p. 170.
3 Cron, del Rey D. Juan II, p. 387.
4 Cron, del Rey D. Juan II, pp. 429- 430.
16 - 6-4352
117


лом величия и недосягаемости и вместе с тем лишить кортесы того значения, каким пользовались они раньше.
Стремление это вполне завершилось в начале XVI в. созданием новых обычаев, освобождавших почти совершенно королей от активного участия в кортесах, так как проверка депутатских полномочий, произнесение речи от королевского имени, рассмотрение петиций,словом, не только делопроизводство кортесов, но и руководство ими, принадлежат уже президентам кортесов и особой комиссии, состоявшей из юрисконсультов, назначаемых, как и президенты, королевскою властью. Так, в кортесах 1506 г., созванных в Вальядолиде, председательствовал Д. Гарсия Ласо де ла Вега, великий командор Леона; в Мадридских кортесах 1510 г. — Д. Фернандо де ла Вега, великий командор Кастилии; в Бургосских 1512 и 1515 гт. президентами были Бургосский епископ Хуан де Фонсека и Д. Фернандо де ла Вега; в Вальядолидских 1518 г. и Сантиагских 1520 г. — Бадахосский епископ. В каждом из перечисленных случаев делопроизводство заседаний поручалось лисенсиатам, ассистентам и секретарям кортесов, составлявшим вместе с президентами особую группу лиц, служивших посредниками между королем и представителями нации1.
Каждая сессия кортесов обыкновенно состояла из нескольких заседаний чинов (asentamienos), и кроме речи, произносимой на открытии кортесов, королевские “предложения” могли иметь место и в других заседаниях1 2. Так, в 1390 г. в сессию кортесов, созванных в Гвадалахаре, Хуан I произнес несколько речей в различных заседаниях и по различным поводам3.
Содержание тронной речи или королевских предложений было так же разнообразно, как и мотивы созвания кортесов, как и те вопросы, которые подлежали их компетенции. Особенною обстоятельностью отличались речи, которые произносил Хуан I. Памятниками парламентского красноречия последнего служат речи, произнесенные им в различных заседаниях кортесов 1385, 1386, 1387 и 1390 гт.; в одной из них он объяснял мотивы, побудившие его дать новую организацию королевскому совету, в другой защищал свои права на престол от притязаний герцога Ланкастерского и жены его Констан- 1 С. de L. у С., t. I, р. 223 и Msd. del Arch, de Sim. = Cortes de Cast. = Leg’ .
2 = ind, ano de 1510.
2 ... el otro dia del segundo asentamiento que fecimos en las nuestras cortes vos dejimos que nos habiamos otra vegada asentar en ellas para fablas con vusco algunas cosas. C. de L. у C., t. П, p. 329. Asentamiento — собственно технический термин, указывающий на занятие королем трона при начале каждого заседания; Luego otro dia el Rey fizo asentamiento en las cortes. Cron, del Rey D. Juan I, p. 132.
3 Cron, del Rey D. Juan I, pp. 129, 130.
118


сы, дочери Петра Жестокого; в третьей — указывал на необходимость военных приготовлений для борьбы с герцогом Ланкастерским и просил чины разрешить необходимые субсидии; в четвертой — опровергал циркулировавшие в народе слухи о том, будто он подозревает некоторых из своих подданных в тайных сношениях с герцогом Ланкастерским и т. д.1
Начиная с последней четверти XTV в., редакция тронной речи и королевских предложений подвергается сильному влиянию легистов или членов Королевского Совета, с которыми король совещается относительно вопросов, подлежащих вниманию кортесов. Так, перед открытием Гвадалахарских кортесов 1390 г. Хуан I секретно совещался с членами Совета по вопросу относительно раздела королевства между ними и сыном его Генрихом, как средстве удержать за собой Португалию, не желавшую соединяться с Кастилией иначе, как на началах полного равенства. Но Совет нашел подобную комбинацию несовместимой с интересами государства и король отказался от дальнейшего движения сочиненного им проекта1 2.
Обычай и этикет требовали, чтобы на тронную речь или королевские предложения сословия давали свой ответ непосредственно вслед за нею, в тот же день; но в зависимости от свойства королевских предложений, чины выражали свои мнения или в окончательной форме или же, если предложения требовали зрелого обсуждения, просили короля или лиц, представлявших его особу в кортесах, дать им время для совещания между собой и для составления обстоятельного ответа на поставленные вопросы3.
Право первого голоса в кортесах еще с конца XII в. принадлежало графам из рода де Лара, говорившим от имени всего дворянского сословия. Гарибай, ученый XVI в., в своем своде древних хроник, объясняет происхождение этого обычая следующим образом. В 1177 г. король Альфонс VIII занят был осадой г. Куэнки, находившейся во власти мавров, и испытывал сильный недостаток в денежных средствах для уплаты жалованья войскам. Для удовлетворения текущих нужд и желая иметь наготове средства для будущих военных расходов, король решил, по совету Д. Диего Лопеса де Гаро, сеньора Бискайи, взимать налоги не только с лиц среднего сословия, но и гидальго. Для этой цели он созвал кортесы в Бургосе и предложил, чтобы каждый гидальго платил королю по 5 золотых мараведи в год. Предложение это встретило энергичную оппозицию со стороны 1 с. de L. у С., t. II, рр. 329, 336, 350, 357; Cron, del Rey D. Juan I, pp. 132- 133.
2 Cron, del Rey D. Juan I, p. 125.
3 Такая просьба, напр., была представлена в Мадридских кортесах 1393 г. Cron, del Rey D. Enr. Ill, p. 214.
16*
119


гидальго и они, с графом Д. Педро де Лара во главе, решили силой оружия защитить свои права. Король принужден был отказаться от своего намерения, а гидальго, благодарные своему вождю, сеньору де Лара, мужественно защищавшему их интересы, решили давать ему и его потомкам по одному янтару в год. С этих пор, по словам Гарибая, за родом де Лара упрочилось право первого голоса в кортесах1.
В этом рассказе два обстоятельства заставляют сомневаться в его полной достоверности: выступление Д. Диего Лопеса де Гаро против интересов своего сословия и приписываемое сословию гидальго право распоряжаться янтаром, составлявшим одну из важнейших королевских рент и служившим признаком королевского суверенитета. Если некоторые гидальго и пользовались иногда янтаром, то лишь в виде временной узурпации. Однако, других данных для объяснения этого преимущества рода де Лара не сохранилось. Своим преимуществом представители этого рода пользовались каждый раз, когда присутствовали в кортесах. Но в случае их отсутствия за дворянство говорил один из других членов знати: в 1407 г., напр., в кортесах, созванных в Сеговии, от имени дворянства отвечал на королевское предложение граф де Трастамара1 2, в 1515 г. в Бургосских кортесах — герцог де Альба3 и т. д.
Следующий голос в кортесах принадлежал духовенству, от имени которого говорил Толедский архиепископ, примас испанской церкви, или тот из епископов, который временно управлял Толедской кафедрой, если она была вакантной. В Гвадалахарских кортесах 1408 г. первым отвечал на королевское предложение сеньор де Лара, а вслед за ним Толедский архиепископ4. Но иногда случалось, что прелат, управлявший Толедской кафедрой, давал общий ответ за все три сословия, а затем каждое из них особо отвечало на тронную речь через своих представителей.
Так, в 1406 г., когда от имени Генриха III брат его — Фернандо сообщил чинам о намерении короля объявить войну гранадским маврам и спрашивал их мнения на этот счет, Сигуэнский епископ, временно замещавший Толедскую кафедру, заявил, что сословия, прежде чем дать ответ на этот вопрос, должны иметь совещания между собой, и просил инфанта Фернандо высказать раньше свое мнение, ибо ему, как сеньору де Лара, принадлежало право первого 1 Garibay, Comp. Hist., р. 706. Этот рассказ повторяет позже и Zalazar de Mendosa, Monarquia de Espana, p. 145.
2 Cron, del Rey D. Enr. Ill, p. 282.
3 Cron, del Rey D. Enr. Ill, p. 282.
4 Cron, del Rey D. Juan II, p. 304
120


голоса в кортесах. Тогда инфант за себя и за сословие гидальго подал голос в пользу войны; вслед за тем подал голос Сигуэнский епископ, но уже только за Толедскую церковь и за всех прелатов, и наконец после всех отвечали депутаты общин1. После смерти Генриха III, в 1407 г., в Сеговийских кортесах, тог же Сигуэнский епископ от лица всех сословий просил королеву-мать и инфанта Д. Фернандо принять регенство и опеку над малолетним Хуаном II согласно завещанию покойного короля, которое перед тем прочтено было канцлером Хуаном Мартинесом, и принести присягу в соблюдении вольное- тей"страны1 2.
В 1419 г., в кортесах, созванных в Мадриде для вручения управления государством Хуану II по случаю наступившего совершеннолетия его, речь примаса испанской церкви не только предшествовала речи представителей других сословий, но даже как бы заменяла собою тронную речь. В то время, как король торжественно восседал на троне, а чины занимали свои обычные места, Толедский архиепископ поднялся со своего кресла и от имени всех сословий заявил, что по случаю достижения королем 14-летнего возраста, признаваемого законами сроком совершеннолетия, чины вручают ему бразды правления, и указав в пространной речи на важнейшие события в государстве в течение всего периода малолетства Хуана II, напомнил ему о главных обязанностях короля по отношению к подданным — “быть милостивым и соблюдать правосудие”. Вслед за архиепископом говорил от имени дворянства и общин адмирал Алонсо Энрикес; он выразил удовольствие страны по поводу наступления совершеннолетия короля, заявил, что чины вручают ему бразды правления и просил следовать советам предшествующего оратора. По выслушании приветствий со стороны представителей сословий, Хуан П сухо и кратко отвечал, что он благодарит Бога за данную ему возможность самостоятельно царствовать и обещал управлять страной угодным Богу образом.3
После двух высших сословий на королевские предложения отвечало среднее. Среди представителей общин правом первого голоса пользовались депутаты от Бургоса, как главного города старой Кастилии. Депутаты других городов обыкновенно поручали им отвечать от общего имени на тронную речь, и этим преимуществом г. Бургос спокойно пользовался до 1348 г., когда в кортесах, созванных в Алькала де Энарес, впервые приняли участие депутаты от г. Толедо. Гордость последних, помнивших, что Толедо древнее Бургоса и 1 Cron, del Rey D. Juan ПІ, pp. 259—260.
2 Cron, del Rey D. Enr. Ill, pp. 264-270.
3 Cron, del Rey D. Juan II, pp. 377—378.
121


некогда был столицей Вестготской монархии, не позволяла им примириться со второстепенной ролью в кортесах, и они вступили в спор из-за первенства с бургосскими депутатами, не желавшими со своей стороны отказываться от преимуществ, освященных временем и связанных с первенствующим значением их города в Кастилии.
Спор принял огромные размеры, так как в нем приняли участие также и все члены знати, присутствовавшей в названных кортесах, причем одни, как Д. Хуан Нуньес де Лара, сеньор Бискайи, поддерживали права Бургоса, а другие, как Д. Хуан, сын инфанта Д. Мануэля, стояли на стороне Толедо. Альфонс XI счел нужным лично вмешаться в поднявшийся спор и заявил: “Толедские депутаты сделают то, что я прикажу им. Итак, я говорю за них. Теперь пусть говорит Бургос”. Решение короля удовлетворило всех и должный порядок был водворен. Такой же спор из-за права первого голоса имел место в Вальядолидских кортесах 1351 г., где несогласия происходили не только между Толедо и Бургосом, но и другими городами, оспаривавшими друг у друга честь старшинства. Спор этот Петр I разрешил таким же способом, как и отец его в 1348 г.1 Однако решения как Альфонса XI, так и Петра I имели лишь временную силу и не привели к установлению определенных правил относительно того порядка, в котором должны были заседать и говорить в кортесах депутаты отдельных общин.
Споры из-за преимуществ голоса и места возобновлялись почти в каждом собрании кортесов. В 1391 г. в заседании Мадридских кортесов депутаты просили короля сохранить в неизменном виде за каждым городом те преимущества в отношении представительства, какие установлены были практикой предшествующего времени1 2. Но сама практика отличалась слишком неопределенным характером и, основываясь на ней, невозможно было установить известного порядка, не нарушая действительных или воображаемых прав каждого города. Споры из-за первенства голоса между депутатами общин устранялись иногда путем подачи мнений их в письменной форме, как эго имело место в Мадридских кортесах 1393 г. и в других случаях3; но споры из-за мест было еще труднее улаживать, иногда они принимали крайне резкую форму. Составленный нотариальным порядком акт о спорах, имевших место в Толедских кортесах 1402 г. между бургосскими и толедскими депутатами, и о королевском решении в пользу первых, дает живое представление о парламентских обычаях Кастилии в начале XV в. Окруженный свидетелями и нота1 Cron, del Rey D. Pedro, p. 419.
2 C. de L. у C., t. II, p. 511.
3 Cron, del Rey D. Enr. Ill, p. 215.
122


риусами, Генрих III восседал на троне, принимая от чинов присягу в верности дочери его, инфанте Марии.
Бургосские депутаты, алькальд Перо Гарсия и рехидор Мартинес де Игрисалена, заявили королю, что, согласно обычаю, они должны занимать места по правую сторону от короля, иметь первый голос и раньше других присягать инфанте; что следующие за ними места, согласно обычаю, должны занимать по правую сторону леонские, а по левую толедские депутаты, и что, вопреки обычаю, толедские депутаты, Хуан Рамирес де Гусан, Гарсия Фернандес де Кордова, Хуан Альфонс Корсеа и Альвар Родригес, уже заняли места, принадлежащие бургосским депутатам. Ввиду этого последние просили короля сделать распоряжение о том, чтобы толедские депутаты уступили им занятые места, угрожая в противном случае оставить залу заседания и не соглашаться ни на одно из королевских предложений, а наоборот всячески противиться им. Выслушавши заявление бургосских депутатов, король поручил своему коннетаблю Д. Руи Лопесу де Довалос примирить спорящие стороны. Но на предложенную коннетаблем комбинацию, чтобы первое место занял один из бургосских депутатов, следующее — один из толедских, затем снова бургосский и т. д., Перо Гарсия отвечал, что ни за что не согласится сидеть отдельно от своих товарищей.
Король попробовал убедить толедских депутатов уступить занимаемые ими места бургосским, но те возразили, что ни за что не сделают этого на том основании, что Толедо — древнейший город и бывшая столица империи. Тогда король велел призвать старейших членов своего совета и спросил их,какова была практика на этот счет в прежние времена. Те отвечали, что первый голос и место в кортесах всегда принадлежали Бургосу, как столице Кастилии. Показание членов совета, кроме того, клятвенно подтвердил и канцлер Хуан Мартинес. Убежденный в правоте притязаний представителей г. Бургоса, король сошел с трона и собственноручно заставил толедских депутатов очистить занимаемые ими места. Тот же спор повторился и во время принесения присяги, причем победа снова оказалась на стороне Бургоса, представители которого, по окончании церемоний, потребовали у нотариусов составления акта о всем происшедшем, в надежде этим путем закрепить свои преимущества1.
Особенно бурным характером отличались споры эти в 1406 г., когда ходом заседаний кортесов, созванных в Толедо, руководил инфант Д. Фернандо, по случаю болезни брата его — короля Генриха ІП. Оспаривали друг у друга первенство голоса депутаты Бургоса Акт этот опубликовал Davila в своей Hist, de la vida у hechos del Rey D. Henr. III.
123


и Толедо, Леона и Севильи и др. городов. Каждый из депутатов не хотел уронить чести родного города и говорили все одновременно, заглушая друг друга. Не зная,как поступить в данном случае, чтобы водворить порядок заседания без ущерба для прав каждой из спорящих сторон, инфант обратился к канцлеру за справкой насчет сложившейся практики в предшествующих собраниях кортесов царствования Хуана I и Генриха III. Ответ канцлера был подтвержден присутствовавшими членами Королевского Совета, но вызвал протест со стороны недовольных им депутатов. Тогда инфант заявил, что не считает себя в праве решать то, что оставили нерешенным его отец и брат, и предложил избрать комиссию из депутатов от 4 главных городов для составления письменного ответа,прочтение которого поручено было севильскому депутату доктору Педро Сангесу от имени всех представителей среднего сословия1. В Сеговийских кортесах 1407 г. спор из-за местничества происходил между"депутатами гг. Леона и Толедо1 2. В Гвадалахарских кортесах 1408 ^депутаты избегли пререканий между собой, поручив отвечать на речь регентов Петру Суаресу — брату Картахенского епископа3. В кортесах 1419 г., созванных в Мадриде, также не было споров между депутатами, так как ответную речь за них, как и за дворянское сословие, держал адмирал Алонсо Энрикес4. Но в 1425 г. споры эти возобновляются.
При открытии сессии кортесов этого года в Вальядолиде, по выслушании тронной речи, одновременно встали со своих мест и начали говорить три депутата, от Бургоса, Толедо и Леона, оспаривая друг у друга первенство, пока порядок не был водворен заявлением короля: “я говорю за Толедо, а затем пусть говорит Бургос”5. Споры эти продолжались и в последующее время. Так, когда в 1515 г. президенты кортесов,созванных в Бургосе, известили чины о присоединении Наварры в Кастилии и герцог Альба от имени дворянства признал законным это приобретение, между бургосскими и толедскими депутатами начались обычные споры из-за вопроса,кто первый должен отвечать на королевское предложение. Президенты прекратили спор заявлением, что Толедо должен сделать то, что прикажет Его Величество, и от королевского имени пригласили бургосских депутатов говорить раньше толедских6. Но по мере упадка муниципальной независимости и политического значения кортесов, сопер1 Cron, del Rey D. Епт. Ill, р. 260.
2 Ib., рр. 280-281; С. de L. у С., t. Ill, р. 2.
3 Cron, del Rey D. Juan II, p. 304.
4 Ib., pp. 377- 378.
5 Ib., p. 430.
6 C. de L. у C., t. IV, p. 249.
124


ничество между городами, честолюбие и “местничество” их представителей утрачивало свой жизненный смысл и обращалось в одну из бессмысленных принадлежностей церемониала парламентских собраний.
Не сохранилось сведений о церемониале заседаний кортесов для периода, предшествующего царствованию Хуана II. Что касается национальных собраний, имевших место в это царствование, то некоторые из них, именно те, в которых признавалось совершеннолетие короля или приносилась присяга в верности наследнику или наследнице престола, отличались большой торжественностью. Так,в 1419 г., в одной из зал королевского дворца чины расположились в установленном обычаем порядке. В конце залы возвышался королевский трон, покрытый парчой, на котором восседал король, и чины приносили ему поздравления с наступлением совершеннолетия, заявляя, что вручают ему бразды правления.1.
В 1425 г. собрание имело место в одной из зал монастыря св. Павла в Вальядолиде, где чины должны были признать наследником престола инфанта Генриха. Великолепно украшенный трон возвышался в глубине залы, а возле трона помещалась колыбель инфанта,которую окружали знатные дамы. Король вошел в залу в сопровождении инфанта Д. Хуана, коннетабля Альваро де Луна, прелатов и рыцарей. Впереди короля шли сеньор Оропеса и губернатор Кастилии; первый нес королевскую шпагу, второй — золотой скипетр. Приблизившись к колыбели новорожденного, Хуан II взял этот скипетр, положил его в руки инфанта, признавая этим его своим наследником, и затем сел на трон. Остальные члены королевской свиты также заняли указанные им места. Инфант Д. Хуан первый подошел к колыбели, поцеловал руку Генриха и принес ему присягу в верности. Его примеру последовали прочие члены дворянства и духовенства. Но когда наступила очередь депутатов общин приносить присягу, между ними поднялись обычные споры из-за вопроса, кто должен раньше присягать, а затем, кто должен занять наиболее почетное место. Вопрос этот, по словам хроники, на этот раз не был решен и каждый сел на то место, какое удалось раньше занять. По окончании церемонии, поднялся со своего места епископ Альваро де Осорно, чтобы произнести речь, приличную случаю, на тему “риег natus et nobis”, но инфант Д. Хуан, как сеньор де Лара, заявил, что ему принадлежит первый голос в кортесах. Однако, король прекратил начавшийся спор, заметив, что епископ будет говорить не от имени своего сословия, а по королевскому поручению2.
1 Cron, del Rey D. Juan II, pp. 377, 422. 7
Cron, del Rey D. Juan II, pp. 429—430.
125


Каков был порядок размещения сословий в зале заседаний — неизвестно, но ученый начала нынешнего столетия Марина предполагает, что в этом отношении в Кастилии установилась практика, аналогичная той, какая существовала в Арагоне, т. е. по обе стороны трона размещались члены королевской фамилии, у подножия трона — члены Королевского Совета и канцелярии, по правую сторону залы — прелаты, по левую — дворяне, а в центре — депутаты общин1. Однако, как известно, многие заседания кортесов в течение XV в. происходили с участием одного среднего сословия, а начиная с первой половины XVI в., кортесы становятся исключительным собранием представителей городов. В виду этого план размещения депутатов на заседаниях кортесов, составленный анонимным писателем XVII в., может до некоторой степени заполнить отсутствие данных для предшествующего времени, и потому считаем не лишним воспроизвести его здесь1 2.
II. Совещания чинов
Каждое сословие образовывало особый голос в кортесах и совещалось отдельно от других для составления ответов на королевские предложения, для обсуждения и редакций своих петиций, а представители общин, кроме того, и для вотировки субсидий. Совещания сословий происходили в помещении, отдельном от места общего собрания кортесов: так, в 1307 г., в сессию кортесов в Вальядолиде, общие заседания сословий имели место в королевском дворце, а
1 Marina, Teoria de las Cortes, t. I, p. 261.
2
Описание это издал Marina, ib, t. I, p. 268.
126


совещания представителей общин в часовне св. Магдалины1. Обыкновенно руководство совещаниями в среде дворянства принадлежало сеньору де Лара, в среде духовенства — Толедскому архиепископу, и в среде среднего сословия — одному из лиц, избранных депутатами общин. В кортесах 1408 г., в ответе на королевское “предложение”, сеньор де Лара заявил: “я буду иметь совещание с ними (с членами своего сословия); мы рассмотрим способы для решения поставленных вопросов, угодные Богу и согласные королевским интересам, и когда придем к соглашению, дадим вам свой ответ”. Вслед за сеньором де Лара, приблизительно в тех же выражениях, отвечали по очереди Толедский архиепископ от лица духовенства и брат Картахенского епископа Педро Суарес — от лица представителей общин1 2.
Чтобы не было сомнений при толковании королевских предложений, чины обыкновенно просили короля или регентов выдавать им копии этих предложений. Такая просьба имела место, напр., в кортесах 1393, 1406, 1420 и др. годов. Образцом того, как велись совещания отдельными сословиями по вопросам, предложенным королем на их обсуждение, могут служить переговоры, которые, согласно хронике Генриха III, вели между собой представители общин в сессию Толедских кортесов 1406 г. Депутаты должны были ответить на два главные вопроса королевского “предложения”: надо ли предпринимать войну с Гранадой, и если надо, то в каком количестве должно быть собрано войско. Первый вопрос единогласно решен был в утвердительном смысле, по второму же обнаружилось разногласие: одни считали вопрос о количестве войска, необходимого для ведения этой войны, стоящим вне их компетенции, и предлагали представить решение его инфанту Фердинанду и дворянам, как более компетентным лицам, другие, напротив, предпочитали самостоятельно решать этот вопрос. После продолжительных споров согласились, наконец, предоставить королю и инфанту определение количества необходимого войска, артиллерии и военных припасов, , обещая с своей стороны оказать королю возможное содействие в этом предприятии. Узнавши об этом решении, король поручил инфанту составить список всего того, что нужно для войны и, когда список был готов, представил его на рассмотрение депутатов. Депутаты в новом своем заседании вычислили стоимость предлагаемого вооружения, достигавшую 100.200.000 мараведи и, находя эту цифру чрезмерной, просили короля употребить на военные приготовления часть королевских доходов,соглашаясь покрыть недостающую сумму из средств страны3.
1 Mem. de D. Fem. IV, t. I, p. 181.
2 Cron, del Rey D. Juan II, p. 304.
3 Cron, del Rey D. Enr. Ill, p. 262.
127


В каждое из подобных частных совещательных собраний допускались члены лишь данного сословия. Когда фламандцы, находившиеся при дворе Карла V, дерзнули проникнуть в залу совещаний депутатов Вальядолидских кортесов 1518 г., бургосский депутат — доктор Сумель потребовал удаления их, заявляя, что присутствие иностранцев при совещаниях представителей нации несовместимо с вольностями страны, и протест был настолько энергичен, что Хеврес со своими сторонниками принуждены был удалиться оттуда1. Совещания сословий продолжались иногда несколько дней, как это можно заключить на основании примера, имевшего место в 1408 г.: между депутатами происходили сильные споры по вопросу о субсидии, потребованной регентами в размере 60 миллионов мараведи для войны с Гранадой; кроме несогласий по вопросу о размере субсидии, которую многие находили чрезмерной в виду недавно вотированных с той же целью 45 миллионов, был поднят и принципиальный вопрос: должны ли совещания оставаться в секрете, или же в ход прений могут быть посвящены и регенты королевства; одни доказывали, что, согласно принесенной присяге, совещания должны оставаться в безусловной тайне, другие, напротив, советовали посвятить в них и регентов, надеясь этим путем прийти к скорейшему решению; и так как споры уже продолжались в течении 8 дней и ни одна сторона не хотела уступить другой, то регенты, недовольные замедлением, предложили депутатам письменно изложить свои мнения, не подписывая под ним своих имен, и предоставить им право согласовать противоположные мнения. Но депутаты не согласились на это предложение и сами согласовали свои мнения, ответивши письменно, что находят требуемую сумму чрезмерной и просят регентов употребить на военные расходы средства из королевских доходов1 2.
В вышеприведенных случаях, как и во многих других, является в высшей степени неясным вопрос о том, каким образом постановлялись решения отдельными сословиями, если среди членов каждого или какого-нибудь из них обнаруживались разногласия в мнениях. В 1420 г. депутаты Вальядолидских кортесов заявили Хуану II, что по поводу некоторых общих вопросов, касавшихся столь же королевских интересов, сколько и благосостояния страны, они должны иметь совещания между собою, чтобы согласовать желания всех общин, приславших их в кортесы, и выработать одно общее решение, и просили короля дать им время, необходимое для этих совещаний3.
1 Colmeiro. De la constitution, t. I, p. 353.
2 Cron, del Rey D. Juan II, p. 304.
3 ...nos conviene haber nuestro acuerdo 6 deliberation por conformar en uno las intenciones de todas las cibdades e villas que nos аса enviaron. Ib., pp. 388—389.
128


В 1425 г. Хуан II спрашивал мнения сословий по поводу политики, которой он должен был держаться в отношениях к своему дяде — Арагонскому королю Фердинанду, с которым у него происходили недоразумения. В собрании депутатов высказано было 3 различных мнения и после дебатов принято было то из них, в силу которого король должен был не начинать войны раньше, чем не даст повода к ней сам Фердинанд1. Но каким образом приходили к тому или другому решению в том или другом случае, остается неизвестным. Имело ли решающее значение при разногласиях абсолютное или относительное большинство голосов,или же влиятельное меньшинство могло в некоторых случаях подчинять своей воле большинство, имела ли каждая община один только голос в кортесах или же столько голосов, сколько депутатов высылала туда, а количество это постоянно варьировалось до половины XV в. — все это вопросы, которые можно только ставить, но не разрешать, в виду отсутствия необходимых для этого данных в источниках. Но ничто не дает основания думать, что отдельные члены кастильских кортесов, в случае несогласия с остальными, могли налагать свое veto на решения остальных, как это имело место в представительных учреждениях некоторых других стран1 2.
Сословия пользовались большею или меньшею независимостью и свободой от королевского вмешательства в своих частных совещаниях при вотировании королевских предложений в зависимости от чисто случайных обстоятельств, как напр. от личных свойств характера короля, который мог с большей или меньшей силой импонировать на волю чинов. В XIII в., напр., в царствование Санчо IV парламентарная свобода чинов настолько мало ценилась, что в 1288 г. мог иметь место следующий случай, сообщаемый хроникой этого короля. В этом году созваны были кортесы в Гаро, куда явились между прочим и непокорные вассалы Д. Лопе и Д. Диего Лопес, Король предложил чинам разрешить вопрос о союзе между Кастилией с одной стороны, Арагоном и Францией — с другой. Выходя из залы заседания, король, сказал: “оставайтесь вы здесь и совещайтесь, а я вернусь после и вы сообщите мне то,что порешите”. Пройдя затем по селению, он убедился, что свита его гораздо сильнее отря1 Cron, del Rey D. Juan II, p. 304.
2
Вопреки утверждению Glasson’a, основывавшегося на примерах Англии и Франции: “ Се serait ignorer completement 1’esprit des assemblees parlamentaries du moyen age que de croire a 1’existence de resolution prises a la majorite des voix” (Hist, du droit et de inst. politiaues, t. Ill, p. 136),думаем, что в кастильских кортесах решения отдельных сословий постановлялись большинством голосов. То же имело место и в представительных собраниях некоторых германских княжеств, согласно мнению Unger’a в его “Gedchichte, der deutshen Landstande” (в конце 4-й книги: Die Zusammensetzung des Landstandsischen Versammlungen).
17 - 6-4352 129


дов, приведенных знатью из кортесы, вернулся в залу заседания и, остановившись у дверей спросил: “что же, вы уже порешили?” Граф Лопе отвечал: “Да, войдите, сеньор, мы сообщим вам свое решение”. Но король возразил: “На этот раз вы быстро приняли решение, но я имею свое: вы оба (Д. Диего Лопас и Лопе) не выйдете отсюда, пока не возвратите мне моих замков”. Тогда граф Лопе вскочил со своего места и с криком: “Как, мы арестованы? Предательство! Эй, люди!” обнажил кинжал и бросился на короля, но последний, защищаемый своими сторонниками, отсек шпагой руку графа, которая упала с кинжалом к ногам его, после чего граф был убит королевской свитой. Но, не довольствуясь этим, Санчо отрубил голову и другому непокорному вассалу Д. Диего Лопесу1. Впрочем, подобные кровавые сцены были исключительным явлением и возможны были лишь в царствование такого короля, как Санчо, который в бытность свою инфантом не задумался созвать чины для низложения отца своего Альфонса X и провозглашения себя королем.
Но свобода совещаний, равно как и безопауносгь членов кортесов, часто нарушались в Кастилии в зависимости от общих смут, наполнявших историю этой страны; и сохранился ряд свидетельств, указывающих, что от XIII до начала )О/1 в. безопасность лиц, являвшихся в кортесы, иногда подвергалась большому риску. В 1271 г. на приглашение Альфонса X явиться в Бургос на кортесы, гранды отвечали, что ввиду отсутствия безопасности они не пойдут на это приглашение до тех пор, пока не будет объявлено всеобщее перемирие, и если явятся, то не иначе, как в сопровождении вооруженной свиты1 2. В 1312 г. в кортесы, созванные в С. Саагуне, инфант Д. Педро отправился в сопровождении 500 всадников и 300 пехотинцев. Его примеру следовали и другие гранды3. Тот же инфант Д. Педро, собираясь в 1313 г. в кортесы, созванные в Паленсии, предварительно отправился в Астурию, чтобы навербовать там возможно больше людей в свою свиту4. Беспорядки в кортесах были настолько обычным явлением, что хроника Альфонса XI, говоря о Мадридских кортесах 1329 г., отличавшихся особенною многолюдностью, отмечает царивший в них порядок, как замечательное явление5. В 1391 г. на королевский призыв явиться в кортесы, созванные в Мадриде, Толедский архиепископ отвечал, что он готов повино1 Cron, del Rey D. Sancho IV, pp. 78—79.
2 Cron del. Rey D. Alf. X, p. 21.
3 Cron, del Rey D. Alf. XI, p. 174.
4 lb., p. 175.
5 Cron, del Rey D. Alf. XI, pp. 222-223.
130


ваться лишь при условии обеспечения ему со стороны кораля полной безопасности и свободы выражения мнений1. В 1506 г. герцог Альба в письме к великому канцлеру — Толедскому архиепископу просит его принять меры к тому, чтобы чины,приглашенные к участию в кортесах в Вальядолиде, пользовались там полной безопасностью, ибо “всем известно, что сеньоры, находящиеся при дворе, имеют вооруженную свиту, и образ действий их таков, что скорее может вызвать смуты при дворе, чем содействовать умиротворению страны”1 2.
III. Петиции
После вотировки королевского предложения, а иногда и раньше, сословия представляли на королевское рассмотрение петиции, в которых указывалось или на общегосударственные нужды или на интересы отдельных сословий или общин. Согласно этому петиции разделялись на общие (peticiones generales) и частные (especiales, particulares)3. Петиции, касавшиеся интересов только данного сословия, обсуждались и редактировались в частном собрании его членов; те же, которые касались общих интересов, обсуждались в общем собрании всех чинов. В течение XIII и XIV вв. каждое сословие пользовалось в большей или меньшей степени своим правом петиций. Так, в 1269, 1307, 1315, 1322, 1325, 1348, 1351, 1371, 1390 и др. годах духовенство составляло петиции о своих нуждах в каждом из перечисленных случаев созвания кортесов; также имеются сведения о петициях, представленных дворянским сословием на королевское рассмотрение в кортесах 1256, 1295, 1307, 1315, 1348, 1351, 1367 и др. гг.4. Что касается петиций среднего сословия, то они имели место почти в каждом собрании чинов. Но в течение XV и последующих веков, по мере добровольного устранения двух высших сословий от деятельного участия в представительных собраниях страны, петиции составляются исключительно депутатами общин. Рядом с частносословными петициями в XIII и XIV вв. встречаются и общесословные; так, в Паленсийских кортесах 1388 г. петиции по вопросу об урегулировании ценности монет, одинаково затрагивавшие интересы всех 1 Cron, del Rey D. Enr. Ill, Adis., P. 252.
Ms. del Arch, de Sim. = Patr. ° R-I = Pleitos у hom. = Leg. ’ I. Requirimiento sobre las cortes.
3 C. de L. у C., t. I, pp. 150, 170, 611 (§ 52); t. II, p. 22 (§ 41); t. Ill, p. 89 (§ 23), p. 103 (§ 17) et passim.
4 Ib., t. I, pp. 85—86, 133, 248, 293, 369, 593; t. I, p. 124, 132.
17*
131


сословий, составлены были совместно всеми чинами1, а по вопросам, касавшимся исключительно интересов среднего сословия, лишь представителями последнего. Но в период чрезмерного усиления общин представители их проявляли иногда стремление присвоить себе исключительное право составления и редакцию даже такого рода петиций, которые касались интересов не одного их сословия.
Так, в 1295 г. депутаты кортесов в Вальядолиде, заявляя королеве Марии де Молина о составлении ими известных петиций, просили ее устранить от рассмотрения их Толедского архиепископа и других членов духовной и светской аристократии, “ибо, если они будут присутствовать, мы не придем ни к какому решению”. Нуждаясь в поддержке общин, королева удовлетворила желание их представителей, несмотря на протест высших сословий1 2. Случалось, что в течение одной и той же сессии кортесов различными чинами представлялись королю петиции противоположного характера. Примиряющим элементом в этих случаях являлся или король,или легисты, члены Королевского Совета. Так, в Вальядолидских кортесах 1351 г., гидальго заявили королю, что по представлении на его рассмотрение общих петиций, прелаты, магистры орденов и представители общин собираются ежедневно для составления новых, причем каждое сословие имеет свои особые совещания, и так как некоторые из этих петиций направлены против интересов гидальго и стоят в противоречии с раньше представленными общими петициями, то просят короля не давать своей резолюции на новые петиции, не пригласивши предварительно гидальго и не посоветовавшись на этот счет с ними. На эту просьбу дворянского сословия король отвечал согласием3. В 1390 г. в кортесах, созванных в Гвадалахаре, дворянство вступило в соглашение с представителями общин по вопросу о распределении церковных бенефиций и оба сословия вместе просили короля хлопотать перед папой о том, чтобы бенефиции в Кастилии не раздавались иностранцам и чтобы иностранным священникам не оказывалось преимущество перед туземными4. В тех же кортесах духовенство представило королю специальные петиции об обидах, испытываемых им со стороны дворянства, особенно Басского, захватившего в свои руки церковные десятины. Раньше чем дать ответ на эти петиции, 1 ... a pedimiento de perlados е caualleros е procuradores de las cibdades e villas. C., de L. у C., t. II, p. 420. To же имело место в 1351, 1367 и др. гг. (ib., t. II, pp- 1, 144-145).
2 Mem. de D. Fem. IV, t. II, p. 40, t. I, p. 9.
3 C. de L. у C., t. II, pp. 140- 141, § 23.
4 Cron, del Rey D. Juan I, pp. 133— 134.
132


король пожелал услышать оправдания со стороны дворянства. Члены же последнего, чтобы лучше обосновать свои права, обратились за советом к докторам права. Легисты стали на сторону гидальго и снабдили их целым арсеналом аргументации исторического и канонического права, и когда дворяне призваны были к ответу, они доказали королю, что церковные десятины принадлежат им по праву еще с эпохи завоевания Испании маврами, что не духовенству, а другим сословиям следует жаловаться на захваты, так как прелаты присвоили себе светскую юрисдикцию и права, несовместимые с духовным званием. Доводы дворянства убедили короля и жалобы прелатов остались без удовлетворения1.
Петиции представлялись королю в форме письменного прошения и рассматривались или лично королем,или королем вместе с его советниками, или только членами Королевского Совета, причем в последнем случае решения Совета подлежали королевской санкции. Между подачей сословиями петиций и ответом на них, естественно, должен был быть известный промежуток времени; этот промежуток, незначительный в течение XIII и XIV вв., постепенно увеличивался в течение XV в., так как короли не спешили с ответом на парламентские петиции, проявляя в этом отношении, как и во многих других, недостаточное внимание к интересам представителей нации. Ответ на каждую петицию давался особо, в письменной форме; он отмечался или на полях листа петиций, или же в конце каждой из них1 2. Затем, назначалось заседание кортесов, в котором вниманию чинов предлагалось чтение петиций и ответов на каждую из них, а чтение поручалось канцлеру или другому из приближенных королю лиц3. В способе обсуждения и составления ответов на петиции, равно как и в тоне этих ответов выражались различные эпохи в истории кортесов. XIII в. и большая часть XIV были лучшею порой в истории этого учреждения. Петиции обсуждались королем совместно с сословными представителями, составлявшими Королевский Совет; требования представителей нации отличались независимым характером, а характер ответов свидетельствовал об уважении к ним короля. Такой характер имели, напр., акты кортесов 1303, 1307, 1315, 1322 и др. гг. Трудно представить себе более лестную для чинов форму 1 Ib., р. 138.
2
... nos rrespondimos disponiendo е ordenando al pie de cada yna peticion lo quie la nuestra merced fine de estatuyr рог ley. C. de L. у C., t. IV, p. 2 (1476). См. также Marina, Teoria de las Cortes, t. I, p. 294.
3 Mem. de D. Fem. IV, t. I, p. 181 (1307 h.); C. de L. у C, t. II, p. 524 (1393 h.).
18 - 6-4352 133


королевского ответа, как та, в которой отвечал на петицию их в 1387 г. в кортесах, созванных в Брабиэске, самый конституционный из всех королей, каких знала когда либо Кастилия, Хуан I. Обращаясь к сословиям, он говорил: “Прежде всего благодарим вас за многочисленные услуги, добрые советы и справедливые петиции, которые вы представили нам, и за обстоятельный ответ на наши предложения, изложенный вами в письменной форме... Просим вас помнить, что если наш ответ на предложенные вами петиции и не отличается такою же обстоятельностью, как ваш, то это объясняется краткостью времени, которым мы располагали для ответа и слабостью нашего разумения1, не позволяющего нам ответить так же совершенно, как это сделали вы, обладая такими хорошими головами. Однако будьте уверены, что если речь наша и не так хороша, как следовало бы, то проникнута добрыми намерениями”1 2. Но с конца XTV в. и главным образом в течение XV и последующих веков в обсуждении ответов на петиции принимают все большее участие легисты. Войдя в состав Королевского Совета, они стараются согласовать ответы на сословные петиции с представителями “Siete Partidas”, получившими значение общих законов королевства еще со времени кортесов 1348 г. в Алькала де Энарес. Но влияние легистов на решение петиций становится особенно значительным с последней четверти XTV в., когда Королевский Совет и Аудиенция получили свою окончательную организацию. В 1389 г. Хуан I предписывает докторам Гонсало Гомесу и Ф. Гарсиа принимать всякого рода петиции, распределять и направлять их согласно содержанию для окончательного ответа или к королевскому канцлеру, или в Королевский Совет,или в Аудиенцию, или к алькальдам3 и т. д. Непосредственное участие короля в рассмотрении петиций становится все реже и в XV в. сводится лишь к утверждению резолюций членов Совета. — “Я велел рассмотреть петиции в моем Совете”, становится обычной формулой акта кортесов второй половины XV в.4 ВМесте с тем тон петиций становится столь же приниженным, сколько повелительным язык ответов на них. В начале XVI в. петиции принимаются уже президентами и секретарями кортесов, и от этих же лиц представители нации узнавали о королевских резолюциях, отличавшихся большим лаконизмом: 1 ... рог la flagueza de nuestro entendimiento.
2 C. de L. у C., t. II. p. 379.
3 Ms. de la Bib. Provincial de Murcia = Coetes у ordenamientos, t. V: ordenamiento de Segovia, ano de 1389, f. 106.
4 ... las quales (peticiones) yo mande ver enel mi consejo. C. de L. у C., t. Ill, pp. 642, 749, 415 (§ 19).
134


вопреки практике предшествующего времени, короли даже не считали нужным мотивировать принятие тех решений, которые не соответствовали выраженным в петициях желаниям нации1.
Каждая петиция, получивши положительный ответ, приобретала значение и силу закона1 2, и так как петиции разделялись на общие и частные, касавшиеся или всей страны, или отдельных сословий, или только отдельных общин и лиц, то и законы, являвшиеся последствием этих петиций, разделялись на общие и частные, или привилегии3. Акты кортесов заготовлялись в конце каждой сессии и раздавались бесплатно представителям нации. Те из актов, которые заключали в себе петиции с королевскими ответами на каждую из них, известны под именем “cuademos” (= свертков тетрадей); чины заботились, чтобы “cuademos” заключали в себе точную передачу представленных ими петиций, и когда, напр., в 1351 г. в текст петиций о подтверждении привилегий, хартий, фуэросов и обычаев, по рассеянности писцов, вкралось слово “donaciones”, депутаты протестовали, прося короля распорядиться об уничтожении этой вставки4. Те же постановления, которые издавались в кортесах в форме королевского указа по определенному вопросу и согласно выраженному желанию нации, назывались “ordenamientos” или “leyes”. Соблюдение и исполнение постановлений, изданных в кортесах по инициативе сословий или королевской власти,вменялось в обязанность всем вообще и представителям исполнительной власти в частности5. Для большей гарантии депутаты требовали от короля или регентов клятвенного обещания соблюдать постановления, сделанные на основании предложенных королю петиций; и сохранился целый ряд свидетельств о том, что подобная присяга приносилась королями, начиная с XIII до половины XV в.6. Но в 1435 году, когда депутаты просили Хуана II принести обычную присягу в 1 С. de L. у С., t. IV, рр. 223, 234, 235.
2 ... respondemos a las peticiones que nos pedistres, sobre las cyales nos habemos fecho algunas leyes gue entendemos que seran servicio de Dios e provecho de los nuestros regnos (1385h.). C. de L. у C., t. II, p. 330.
3 Примерами частных петиций, получивших с положительным ответом на них характер привилегий, служат представленные в 1307 г. Д. Диего де Гаро, сеньором Бискайи (Zuniga, An. de Sev., п. I, 1308); в 1308 г. епископом Мондоньедо (Mem. de D. Fem. IV, t. I, p. 205,n. 114); в 1371 г. депутатами Севильи (С. de L. у С., t. II, р. 249); в 1367 г. депутатами Толедо (С. de L. у С., t. II, р. 156).
4 с. de L. у С., t. II,р. 49, § 1.
5 Ib., Т. I, р. 196 (§§ 35-36), р. 436 (§ 89); t. Ill, pp. 310-311, 391-392 et passim.
6 1315, 1317, 1322, 1325, 1393 hh. (см. C. de L. у C.).
18*
135


соблюдении постановлений кортесов,, король отвечал, что он без клятвы намерен соблюдать их и считает лишним принесение какой бы то ни было присяги1. Порядок, в котором происходили парламентские занятия кортесов, варьировался в различных сессиях. Ответ на петиции сословий и вотировка королевских предложений — составляли наиболее существенную часть деятельности кортесов. Вотировка королевских предложений обыкновенно предшествовала королевскому ответу на петиции, как это было, напр., в 1305 г. и во многих других случаях1 2. Но иногда, в виде исключения, король давал ответ на петиции раньше, чем сословия вотировали его предложения, как это имело место в 1307 г. Еще с половины XV в. нередко встречаются жалобы депутатов на замедление королевских ответов на на их петиции, и только в 1525 г. законом было постановлено, что кортесы не должны быть распущены раньше ответа на представленные королю петиции3.
IV. Закрытие заседаний
Большая или меньшая продолжительность, сессий кортесов зависела от количества вопросов, подлежавших обсуждению чинов, и от большей ли меньшей трудности разрешения их. В интересах сословий,конечно, было сделать заседания менее продолжительными, так как в этом случае они освобождались от лишних расходов, связанных с продолжительным пребыванием их в кортесах. Чем чаще созывались кортесы, тем менее продолжительными были заседания их. В течение второй половины XIII, XIV и первой половины XV в. в период наивысшего развития кортесов, короли проявляли большую предупредительность к интересам представителей нации и, часто созывая кортесы, старались сделать сессии возможно менее продолжительными; последние обыкновенно продолжались от нескольких недель до 2 месяцев4. Большая же продолжительность сессий являлась исключением и вызывалась особой важностью и трудностью вопросов, подлежавших обсуждению5. Но со второй 1 lb., t ПІ, р. 184, § 42.
2 Mem. de D. Fem. IV, t. I, p. 146.
3 Mem. de D. Fem. IV, t. I, p. 182; Marina, Teoria de las cortes, t. I, pp. 300—301.
4 Так, сессия кортесов 1256 г. продолжалась около 2 месяцев (Colmenares, р. 215), 1299 г. — от 3 аир. до 15-го; 1300 и 1305 гг. около 2 месяцев. Mem. de D. Fer. IV, t. I, p. 64, 95, n. 9, pp. 138, 146.
5 Так, Вальядолидские кортесы 1351 г. продолжались 4 месяца (Boletin de la R. Ac. de la Hist. t. XXX, p. 462, 1896); Мадридские корт. 1391 г. — около З месяцев (С. de L. у С., t. II, pp. 483—523).
136


половины XV и в начале XVI в., по мере усиления королевской власти и освобождения ее от конституционных ограничений, заседания кортесов затягиваются без достаточных оснований. По окончании парламентских занятий кортесы распускались. Распущение чинов, как и созвание их, составляло прерогативу королевской власти, хотя неизвестно, насколько самовольное оставление отдельными членами заседаний кортесов до закрытия их встречало противодействие с ее стороны. После закрытия сессии, раньше чем возвратиться домой, депутаты получали иногда аудиенцию у короля, во время которой имели еще лишний случай хлопотать перед ним об интересах своих общин. Так, королева Мария де Молина, закрывши заседания Вальядолидских кортесов 1295 г., на другой день дала аудиенцию представителям общин, принимая их от утра до 9 часов вечера1. Возвратившись домой, представители среднего сословия сообщали своим избирателям не только постановления кортесов, но и различные подробности относительно происходивших там совещаний. Кортесы назывались “публичными”1 2, заседания их были гласными и вопросы, обсуждавшиеся в них, могли составлять и предмет частных бесед. Но в начале XVI в. в этом отношении устанавливается важное нововведение. В 1515 г., в кортесах, созванных в Бургосе, депутаты, по представлении своих полномочий, обязаны были принести присягу в соблюдении строгой тайны в отношении всего того, что будет составлять предмет совещаний в кортесах, причем в актах этого года подобная присяга признается обычной3. Это нововведение, объясняемое испанскими историками, как результат немецкого влияний4, стояло в полном противоречии с истинным характером представительного собрания нации: раз уничтожался принцип гласности совещаний, и от представителей нации требовалось соблюдение тайны, между ними и нацией прекращалась живая связь и они ускользали из-под контроля своих избирателей.
1 Mem. de D. Fem. IV, t. II, pp. 9—11.
2 C. de L. у C., t. II, pp. 494, 495, 524: “cortes publicas”.
3 Ib., t. IV, p. 247.
4 Marina, Teoria de las Cortes, t. I, p. 273, n. 2.
137


Часть II
КОМПЕТЕНЦИЯ КОРТЕСОВ
Из предшествующего изложения уже известно, что кортесы созывались не периодически, а лишь в тех случаях, могда одного авторитета королевской власти было недостаточно для разрешения вопросов государственной жизни и являлась необходимость обращаться к представителям нации за нравственной и материальной поддержкой. Круг вопросов, подлежавших ведению кортесов, и сфера политического влияния их отличались большой неопределенностью, расширяясь в одних случаях и суживаясь в других, вследствие недостаточности законодательной регламентации прав и компетенции изучаемого учреждения. Постановление Мадридских кортесов 1419 г., вошедшее впоследствии в состав “Nueva Recopilacion”, обязывало королей созывать кортесы во всех особенно важных случаях государственной жизни, но не определяло, каковы именно эти случаи1.
Сопоставляя это постановление с другими данными, мы можем с приблизительною точностью восстановить те случаи, когда созвание кортесов рассматривалось, как безусловно необходимое. В Леон- ских кортесах 1188 г. Альфонс IX принял на себя следующее обязательство: “Кроме того, я пообещал не объявлять войны, не заключать мира или договора, без согласия епископов, дворян и горожан, советами которых я должен руководствоваться в делах управления”. В XIII в., именно между 1250 и 1265 гт., редактирован был кодекс Альфонса X “Las Siete Partidas”, согласно законам которого “чины, по получении известия о смерти короля, должны были собираться для провозглашения королем того, кто по праву и происхождению должен был наследовать трон”* 2. Наконец, в течение XIV и XV вв. издан был ряд постановлений, обязывавших королей не взимать С. de L. у С., t. Ill, р. 21, § 19; Nueva Recop., lib. VI, tit. VII, ley II: Porque en los hechos arduos de nuestros Reinos, es necesario consejo de nuetros subditos і naturales, especialmente de los procuradores de las nuestras ciudades, villas і lugares de los nuestros se hayan de ayuntar cortes, і se faga con consejo de los tres estados de nuestros Reinos, segun que lo ficieron los Reyes nuestros progenitores.
2
Promissi etiam, quod non faciam guerram vel placitum, nisi cum concilio episcoporum, nobilium et bonorum hominum, per auorum consilium debeo regi. C. de L. у C., t. I, p. 40, § 3. Вникая в смысл приведенного текста и особенно слов: per quorum consilium debeo regi, мы никоим образом не можем согласиться с замечанием Colmeiro: “Король обещал испрашивать совета, но не обязывался следовать ему, и власть его оставалась свободной от всякого ограничения при определении и выборе мер, относящихся к отправлению правосудия и управления подданными” (Introduceion, parte I, р. 57). Такое заключение не соответствует ни истинному смыслу обещания Альфонса IX, ни фактам истории кортесов последующего времени.
138


никаких налогов без предварительного созвания и согласия кортесов, и вошедших потом в состав “Nueva Recopilacion” в такой формулировке: “Que no se echen pechos, ni monedas, пі otros tributes en todo el Reyno, sin se llamar a Cortes, і ser otorgados por los procuradores”1.
Однако число случаев, определявших необходимость созвания кортесов, и вместе с тем круг вопросов, подлежавших ведению или разрешению представителей нации придется значительно увеличить, если к положительным предписаниям закона присоединить сложившуюся на этот счет парламентарную практику и обычаи, посколько они отражаются в актах кортесов и других памятниках Кастильской истории. Все эти вопросы и случаи вмешательства кортесов в государственную жизнь королевства можно свести к четырем главным группам, которые и будут рассмотрены в четырех соответствующих главах этой части исследования, под названием: 1) роль кортесов при разрешении вопросов престолонаследия и регенства; 2) законодательство; 3) вотирование налогов; 4) влияние на внутреннее управление и внешнюю политику.
Глава I
РОЛЬ КОРТЕСОВ ПРИ РАЗРЕШЕНИИ ВОПРОСОВ ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЯ И РЕГЕНТСТВА
I. Следы избирательного начала в порядке престолонаследия до и после “Siete Partidas”. II. Частные случаи вмешательства кортесов в вопросы престолонаследия. III. Роль кортесов в периоды несовершеннолетия королей.
L Следы избирательного начала в порядке престолонаследия до и после издания “Siete Partidas”.
Как известно, в Вестготскую эпоху короли избирались среди членов определенного рода Толедскими соборами, представлявшими во многих отношениях дальнейшее развитие германских народных собраний, описанных Тацитом. Кодекс Вестготского права — Forum Judicum или Fuero Juzgo, заключавший в себе принципы избиратель- Е
Е рог ende deuen venir luego que lo sopieren al logar do el su cuerpo fuere, los omes honrrados: assi сото los perlados e los otros ricos omes, e los maestres de las ordenes e los otros omes buenos de las cibdades e de las villas grandes de su senorio ... para affirmar su lugas, tomando luego por su Rey a aquel que dene eudar el Reyno por derecho: e que viene de su linage Part. 2, tit XIII, ley XIX.
139


ной монархии1, с большими или меньшими изменениями, действовал, как фуэро многих общин Кастильского королевства, до XIII в включительно. Но по разрушении Вестготской монархии маврами, когда все усилия остатков древней нации, нашедших убежище в северных горах Испании, сосредоточены были на охране своей независимости и восстановлении под своей властью завоеванной арабами территории, избирательное начало королевской власти, давшее место внутренним смутам и отвлекавшее внимание нации от борьбы с внешним врагом, не соответствовало новым условиям жизни и на практике постепенно заменялось порядком наследственного преемства власти от отца к сыну или к ближайшим родственникам обоего пола. Первая попытка дать законодательное основание и санкцию выработавшейся практике относится к царствованию Альфонса X. В составленном им кодексе “Especulo” находим первое положительное указание на наследственный характер Кастильской монархии1 2. Но названный кодекс никогда не приобретал значения действующего права, а законы “Siete Partidas” для которых “Especulo” послужил образцом, получили обязательную силу лишь в кортесах Алькала де Энарес 1348 г.
Таким образом до половины XIV в. порядок престолонаследия основывался на обычае, и истолкователем этого обычая были представители нации всякий раз, когда возникал вопрос о назначении царствующему королю преемника или о признании последнего королем по смерти предшественника. При отсутствии положительного закона о порядке престолонаследия, каждый новый король, вступая на престол своих предков в силу обычая, нуждался для большего обеспечения своих прав в признании их со стороны представителей нации; с другой стороны, для обеспечения преемства власти за своим потомством, короли считали необходимым обращаться к кортесам за признанием своих сыновей, дочерей или ближайших родственников, при отсутствии первых, — законными наследниками престола. Существование подобной практики, несомненно отражавшей на себе следы древнего избирательного начала, подтверждается следующими примерами. В 1188 г. созваны были кортесы в Кариа- не для признания условного права на наследование кастильского престола за старшей дочерью Альфонса VIII, Беренгуэлой, права, которое она должна была уступить своему брату в случае, если бы 1 Tit. I, ley II. — De la election de los principes, et de lo que ganan.
2
El otro que si matara al heredero seria tanto сото si matare al Rey, pues que Dios e su derecho lo escogieron para Rey. Lib. II, tit IV, ley V.
140


у Альфонса VIII родился сын. Последнее предположение осуществилось: у Альфонса VIII родился сын, Генрих, который, по смерти отца, был провозглашен королем Бургосскими кортесами 1215 г. По случаю малолетства Генриха, и смерти матери его Элеоноры, кортесы поручили опеку над ним и управление государством сестре его Беренгуэле, вышедшей замуж за Леонского короля и имевшей от этого брака сына Фердинанда. В 1217 г. Генрих I умер, и созванные Беренгуэлой кортесы в Вальядолиде признали ее королевой, но она отказалась от короны в пользу сына своего Фердинанда, и кортесы утвердили этот акт отречения1. Альфонс X, вступив на престол, созвал кортесы в Толедо, в 1252 г. для принятия от чинов вассальной присяги в верности1 2. В 1255 г. в том же городе созваны были кортесы для признания наследницей престола, при отсутствии детей мужского пола, дочери Альфонса X — Беренгарии, вышедшей замуж за французского короля Людовика Св[ятого]. В предисловии к акту присяги, принесенной Беренгарии кортесами, Альфонс X ссылается на установившийся в Испании обычай нераздельно передавать королевство в наследство старшему сыну или, при отсутствии сыновей, старшей из дочерей3. Когда у Альфонса X родился сын Санчо, кортесы, созванные в 1276 г. в Сеговии, признали его наследником престола4. С такими же мотивами признания нового короля в его сане или же утверждения инфантов в правах наследства созывались кортесы в 1285, 1295, 1313 гг.5, в царствования Санчо IV, Фердинанда IV и Альфонса XI. Последний в кортесах Алькала де Энарес 1348 г. издал ордонанс, вводивший в действие законы Siete Partidas (ordenamiento de Alcala), после чего принцип наследственного преемства власти получил законодательную санкцию.
Однако, практика предшествующей эпохи удержалась и после 1348 г. Признание нового короля в его сане (“vos reciben рог su rei е рог su sennor natural”— говорили чины кортесов 1391 г., обращаясь к Генриху III после занятия им отцовского престола)6, так же, как и утверждение инфантов в правах наследства служили одним из 1 Colmenares, Hist, de Segovia, p. 179; Zuniga. An de Sevilla, p. 38.
2 Marina, op. cit., t. II, pp. 8, 27.
3 Regni succesio indivisa et Integra, considerate sexus dualitate, ad ilium, qui primo nascitur, pertiner, juxta generalem totius Hispaniae consuetudinem aprobatam. Ms. de la Bib. Nat. de Paris. Esp. 338.
4 Mem. de D. Ferd. IV, t. I, p. VLs
5 Salazar у Castro, Hist, de la casa de Lara, t. Ill, p. 127; Mem. de D. Ferd IV, t. I, pp. 2—6; Cron, del Rey D. Alf. XI, p. 198
6 C. de L. у C., t. II, p. 511
141


наиболее постоянных мотивов созвания кортесов во все последующие царствования изучаемого периода1. Наследственная королевская власть, получив санкцию закона, не пренебрегала старинными формами и обычаями, поскольку они могли содействовать еще большему упрочению ее. Но королевская клятва соблюдать законы страны и права вассалов, являвшаяся естественным ответом на присягу в верности, приносимую чинами в начале каждого царствования, утрачивала свое значение, как одной из гарантий народных прав, по мере усиления королевской власти, так как нарушение ею принятых обязательств по отношению к нации не освобождало последнюю от повиновения своим королям, наследующим власть от предков “милостью Божьей”, рог la gracia de Dios, но не волей народа.
Для нас стоит вне всякого сомнения тот факт, что присяга чинов в верности королю предшествовала королевской присяге, и если бургосский депутат Сумель в Вальядолидских кортесах 1518 г. настаивал на принесении Карлом V клятвы соблюдать вольности и законы страны раньше принесения ему присяги в верности чинами, ссылаясь на древние обычаи Кастилии, то этим он обнаружил лишь недостаточное знакомство с отечественной историей. Парламентарная история Кастилии не представляет примеров, которые свидетельствовали бы о том, что в кортесах королевская присяга предшествовала присяге чинов. Наоборот, все доказывает, что раньше присягали чины, а затем король. При наследственном преемстве власти иначе и быть не могло. Противоположный порядок присяги свидетельствовал бы о том, что нация ставила своему королю известные условия, нарушение которых было бы связано для него с потерей трона, другими словами доказывал бы сохранение в Кастилии начала избирательной монархии, после обращения ее в наследственную. Отказавшись удов1 Так, кортесы 1402 г. признали наследницей престола дочь Генриха III Марию; 1405 г. — наследником престола — сына его Хуана; 1406 — коралем Хуана II; 1425 — наследником престола сына его Генриха; 1454 — королем Генриха IV; 1480 — наследниками престола сына “католических королей” Хуана; 1498, по смерти последнего, наследниками пр. дочь их Изабеллу совместно с мужем ее португ. королем Мануэлем; 1499 г. — сына последних Мигуэля; 1502 г., несколько времени спустя по смерти последнего и матери его, — другую дочь католических королей, Иоанну, совместно с мужем ее Филиппом; 1505 г. — королями Иоанну и Филиппа; 1506 — наследником престола Карла — сына их; 1518 — королем Карла I (V) (Davila, Hist, del Rey D. Enr. Ill, pp. 165—166; Cron, del Rey D. Juan II, p. 429; Garibay, pp. 1154, 1155, 1397; Zuniga, p. 415; Ms. del Arch. Gen. de Simancas = Patr. Real = lyr. у pl. homen = Leg. Г = Ano de 1499 = Poder de Guadalajara para jurar al principe D. Carlos por Principe heridro de los Reynos de Castilla). О других аналогических случаях упоминаем в других отделах этой главы.
142


летворить требование Сумели, Карл V имел на своей стороне установившуюся традицию относительно порядка присяги1.
II. Частные случаи вмешательства кортесов в вопросы престолонаследия
Чрезвычайные случаи вмешательства кортесов в разрешение вопросов престолонаследия имели место в царствование Фердинанда Г/, Педро I, Генриха II, Хуана I и Генриха IV, когда нормальный порядок преемства власти, в силу исключительных обстоятельств, нарушался или подвергался известным колебаниям. В этих случаях кортесы являлись как бы высшей инстанцией, которой принадлежало право регулировать спорные вопросы в том или другом смысле и давать санкцию тем или другим притязаниям на престол.
В царствование Фердинанда IV на престол претендовали инфанты де ла Серда, сыновья старшего сына Альфонса X — Фердинанда, умершего при жизни отца и потому не наследовавшего трона. Свои притязания на трон они основывали на праве старшинства, на предсмертном завещании Альфонса X, проклявшего второго своего сына Санчо и лишившего его наследства за восстание, и, наконец, на незаконности потомства Санчо IV, женившегося на родственнице 1 Марина держится противоположного мнения по этому вопросу, доказывая, что короли всегда “antes de alzarlos рог reyes у de prestarles el acostumbrado juramento de fldeladcd у obediencia, debian jurar у juraron en tan respetable у augusta asamblea desempenar sus deberes, respetar las costumbres patrias” и т. д. (Teoria de las Cortes, t. II, p. 47,см. также p. 37). В подтверждение своего мнения он ссылается лишь на заявление Сумеля и на факт клятвенного подтверждения Фердинандом IV в 1295 г. фуэросов, раньше принесения ему присяги в верности кортесами (ib., рр. 48, 51). Проблематическое заявление Сумеля, само по себе, является довольно странным аргументом, а присяга Фердинанда IV принесена была не в кортесах, а жителям г. Толедо, раньше других провозгласившим его королем (Mem. de D. Fem. IV, t. I, pp. 2— 3); кроме того, это была присяга десятилетнего ребенка. По другим поводам Марина, незаметно ля самого себя, цитирует такого рода факты, которые совершенно разрушают его теорию. В бургосских кортесах 1379 г., говорит Марина, Хуан I “despues de haber sido solemnemente coronado у armado caballero prometio a las cindades у pueblos guardarles sus derechos у libertades у las leyes del Reyno (p. 50); в Мадридских кортесах 1391 г. ’’luego que los procuradores de las ciudades у pueblos recibieron por rei a Don Enrique tercero у le prestaron el acostumbrado homenage ... los representantes de la nacion le pidieron inmeditamente: anerades luego en estas cortes otorgar e juramos ... nuestros previlegios e cartas e franqueza” etc. (p. 50). К этим фактам можно присоединить другие, неизвестные Марине, но также опровергающие его мнение о порядке присяги: кортесы принесли присягу в верности королю Филиппу и королеве Иоанне в 1505 г. и лишь в 1506 г. чины получили ответную клятву соблюдать законы королевства (Ms. del Arch, gen de Sim. = Patr. Real = Juram. у pl~. homenages = Leg. 0 Г = Ano de 1506: Copia del juramento hecho por el rey D. Felipe у Reyna D-а loana para no enagenar el patrimonio real).
143


своей Марии без особого на то разрешения папы1. При отсутствии положительных законов о престолонаследии в рассматриваемую эпоху, притязания инфантов де ла Серда, поддерживаемые французским, арагонским и португальским королями, могли иметь тем больший успех, что власть находилась в руках малолетнего короля и слабой женщины — его матери. Однако, авторитет кортесов 1276 г., признавших Санчо наследником престола, в глазах нации имел большее значение, чем предсмертное распоряжение Альфонса X, не получившее санкции национального собрания. Кортесы 1295 г. признали малолетнего сына Санчо королем, а кортесы 1301 г., отпустивши ему значительную сумму (10.000 marcos de plata), с помощью которой он в состоянии был приобрести папскую разрешительную буллу1 2, способствовали устранению всяких сомнений относительно законности прав Фердинанда IV.
В царствование Педро I, в 1362 г. созваны были кортесы в Севилье для признания наследником престола сына его Альфонса, родившегося от любовной связи короля с Марией де Падилья. Деспотический король не мог потребовать от чинов присяги своему сыну, не доказавши раньше его законнорожденности. С этой целью он произнес речь, в которой доказывал незаконность своего брака с незадолго перед тем скончавшейся королевой Бланкой де Бурбон, на том основании, что союз этот был заключен им при существовании другого, именно тайного брака с Марией де Падилья, который он принужден был скрывать, из опасения вызвать восстание со стороны грандов, враждовавших с родственниками Падильи. Как ни абсурдны были эти доказательства, кортесы подчинились воле короля, признали брак с Марией де Падилья и все потомство, происшедшее от него, законными и провозгласили инфанта Альфонса наследником престола3. В следующем году Альфонс умер и король созвал в Бубиэрке новые кортесы для принесения присяги в верности его дочерям Беатрис, Констансе и Изабелле, из которых каждая являлась возможной наследницей престола, в случае если бы у кораля не оказалось больше сыновей4. Сыновей у Педро больше не было, а право наследования престола, по смыслу присяги, принесенной дочерям Педро I кортесами 1363 г., должно было принадлежать Констансе, как старшей из оставшихся в живых дочерей короля. Но ей не удалось осуществить это право, так как тира1 Mem. de D. Fem. IV, t. I, pp. V-X, XLII.
2 lb. p. XLII.
3 Cron, del Rey D. Pedro; pp. 519—520.
4 lb., p. 525.
144


ническое правление ее отца вызвало против него восстание: он был низложен, а затем собственноручно убит своим побочным братом Генрихом графом де Трастамара (сыном Альфонса XI и его фаворитки Элеоноры де Гусман). Бургосские кортесы 1366—1367 г. признали совершившийся переворот, принесши присягу в верности Генриху, как королю, и сыну его Хуану, как наследному принцу1. Однако, Констанса и муж ее, герцог Ланкастерский, опираясь на свою партию в Кастилии, признававшую Генриха узурпатором, не оставляли своих притязаний на трон и силой оружия пытались дать им торжество. При Хуане I партия Констансы настолько усилилась, что король счел нужным созвать в 1386 г. кортесы в Сеговии для представления им доказательств своих прав на престол и незаконности притязаний Констансы, в расчете этим путем увеличить число своих сторонников и упрочить свое положение. Аргументация короля отличалась такою же шаткостью, как и те доказательства, которые приводил Педро 1 в защиту законности своего брака с Марией де Падилья. В произнесенной перед чинами речи Хуан I пытался доказать прежде всего, что весь род Констансы, ведущей свое начало от Санчо IV, незаконно владел престолом, в ущерб правам потомства инфантов де ла Серда, — внуков Альфонса X по прямой линии, и потому единственно законных наследников трона; обращаясь затем к фактам недавнего прошлого, он отметил два обстоятельства, как вполне уничтожающие основательность притязаний Констансы: происхождение Педро от первой жены Альфонса XI, брошенной им, и низложение Педро с трона, являвшееся, по словам короля, вполне заслуженной им карой (рог no haber el enelregno et рог sus merescimientos)1 2.
Доказательства эти не были убедительны, так как притязания Констансы основывались на присяге, принесенной ей кортесами 1363 г., имевшими не меньший авторитет, чем кортесы 1366— 1367 г., признавшие королем Генриха II и наследником сына его Хуана. Вопрос остался спорным до тех пор, пока его не разрешили окончательно кортесы 1388 г. в Паленсии, утвердив брачный контракт между Каталиной, дочерью Констансы, и Генрихом, — сыном Хуана I, и признав обоих наследниками кастильского трона. В этих же кортесах впервые введен был в употребление титул “принцев Астурийских”, равнозначащий английскому “принц Уэльский” и французскому “дофин”3.
1 С. de L. у С., t. II, рр. 144 и след.
2 С. de L. у С., t. II, рр. 350-359.
3 Colmeiro, De la Costitucion, t. I, p. 242.
19 - 6-4352
145


Последний случай более или менее действительного вмешательства кортесов в разрешение вопроса престолонаследия имел место в царствование Генриха IV. Когда жена его, Иоанна, родила дочь, названную тем же именем, общественное мнение приписывало рождение ее незаконной связи королевы с Бельтраном де Куэва. Несмотря на это, Мадридские кортесы 1462 г., по требованию короля, признали новорожденную наследницей престола. Скандализованные этим решением гранды Кастилии вооружились и заставили Генриха IV признать наследником престола брата его Альфонса, а по смерти последнего в 1468 г. — сестру его Изабеллу, которая и признана была наследницей престола в кортесах 1468—1469 гг., созванных в Оканье1. Вступление ее в брак с Фердинандом Арагонским, как известно, было противно желаниям Генриха IV, и он объявил сестру лишенной наследства, а наследницей престола снова провозгласил Иоанну “Бельтранеху”. Однако, распоряжение короля не имело значения, а поставление кортесов 1468 г., признавших право наследования за Изабеллой, осталось в силе: по смерти Генриха, кортесы, созванные в 1475 г. в Сеговии, принесли присягу в верности Фердинанду, как королю, Изабелле, как королеве, и дочери их — Изабелле, как наследнице престола, установивши, вместе с тем, форму и порядок совместного управления в Кастилии венценосных супругов, известных под общим названием католических королей"1 2.
Ш. Роль кортесов в случаях несовершеннолетия королей
Из предшествующего образа можно заключить, что в вопросах престолонаследия кортесы пользовались исключительно нравственным авторитетом, признавая законность за лицами, вступившими на трон, или предназначенными к занятию его, в силу действительных или фиктивных прав.
1 Marina, Teoria de las cortes, t. II, p. 89; Colmeiro, De la constitution, t. I, p. 240.
2
En las cortes elebrades en Segovia en el ano de 1475 donde file jurado por Rey D. Fernando el Catholico, у se forma et el podo gue se havia de tener en el goviemo de estos Reynos entre el Rey, у Reina, uno de los capitulos rue, que quando se halassen juntois administrasen justicia de todo el Reyno, у quando en diversas partes, cada gual administrase en su nombre eu el lugar en que se hallase; pero los pleytos de las demas ciudades у provincias havian de ser determinados por elque tuviese cerca de si a los consejo, у que este mismo orden se guardase en la elecion delos corregidores. — Consulta de el consejo sobre su origen у authoridad. — Ms. de la Bibl. Nat. de Paris. = Esp. 434, f 16.
146


Гораздо действительнее была роль кортесов, когда на престол вступал несовершеннолетний король и являлась необходимость организовать регентство или опеку над малолетним королем. В этих случаях вся совокупность власти, обыкновенно разделявшейся между королем и чинами, временно сосредоточивалась в кортесах, являвшихся верховными распорядителями судеб королевства до момента наступления совершеннолетия короля. При малолетстве короля, права на опеку над сыном, естественно, принадлежали матери: таков был обычай Кастилии, подтвержденный впоследствии законами Siete Partidas1, но, давая ответ на вопрос об опеке, законы эти оставляли открытым вопрос о регентстве, который и разрешался кортесами, или по собственному усмотрению чинов, или в большем или меньшем согласии с завещанием покойного короля, если таковое существовало.
Моментами чрезвычайного усиления кортесов были периоды несовершеннолетия королей Генриха I, Фердинанда IV, Альфонса XI, Генриха III и, отчасти, Хуана II. В 1215 г. Бургосские кортесы признавали опеку над малолетним Генрихом I за сестрой его Д. Беренгуэлой, заменявшей ему мать, но, по просьбе последней, согласились поручить опеку и регентство сеньору Альфонсо де Лара, под условием клятвенного обещания с его стороны не лишать дворян их земельных владений без приговора суда, соблюдать фуэросы каждой общины, не объявлять войны соседним народам, не взимать новых налогов и во всех важных случаях следовать советам Д. Берен- гуэлы1 2. Таким образом, в данном случае влияние кортесов на политическую жизнь страны выразилось в назначении опекуна малолетнему коралю и в установлении условий регентства.
После смерти Санчо IV престол достался малолетнему сыну его Фердинанду IV. Бургосские кортесы 1295 г. подтвердили права Фердинанда и избрали опекунами и регентами мать его, Д. Марию де Молина, и дядю, инфанта Д. Генриха, первую, согласно воле покойного короля, второго — согласно желаниям его многочисленных сторонников3. В течение всего периода несовершеннолетия короля, продолжавшегося до 1302 г., когда королю исполнилось 16 лет, кортесы созывались почти ежегодно и оказывали огромное влияние на все стороны государственной жизни Кастилии, как это можно видеть из других глав нашего труда.
1 Ley III, tit. XV, part. II.
2 Colmeiro, Introd., parte II, p. 149.
3 Mem. de D. Fem. IV, t. I, pp. 2—6.
19*
147


В 1312 г. Фердинанду IV наследовал малолетний сын его Альфонс XI. Король не оставил завещания относительно того, кому должна принадлежать опека над его сыном и регенством королевства. Явилось несколько претендентов на власть, из которых каждый стремился завладеть особой короля, в рассчете получить этим путем опеку и регентство. Важнейшими претендентами были дядя короля — инфант Д. Педро, инфант Д. Хуан и Д. Хуан Нуньес де Лара. Но ни одному из них не удалось принять под свое покровительство Альфонса XI, так как жители г. Авилы, где находился он, оберегали его особу и заявили претендентам, что не выдадут короля никому, пока не соберутся кортесы и не решат, кому должна принад лежать опека1. Кортесы собрались в Валенсии в 1313 г. для избрания опекуна (para ffazer tutor).
Среди членов кортесов образовались две партии: представители Кастилии и Леона поддерживали права матери кораля Констансы (впрочем скоро скончавшейся) и кандидатуру инфанта Д. Хуана, тогда как депутаты других частей королевства настаивали на избрании инфанта Д. Педро и королевы Д. Марии де Молина. Так как ни одна сторона не хотела уступить другой, то решено было, что каждый из названных кандидатов будет управлять той частью королевства, которая избрала его регентом1 2. Последствия такого решения оказались крайне пагубными, так как страна разделилась на два враждебных лагеря, поддерживавших ее в состоянии смуты и анархии. После продолжительных споров регенты пришли, наконец, к соглашению обратиться к посредничеству кортесов для установления единства управления и опеки. Кортесы созваны были в Бургосе в 1315 г., и чины постановили организовать регентство и опеку на следующих началах: опека над королем должна была принадлежать трем опекунам сообща; каждому из них поручено было отправлять правосудие лишь в тех местностях, которые раньше избрали их опекунами; государственные печати, находившиеся в распоряжении каждого из них, постановлено было уничтожить, за исключением одной, которая, вместе с канцелярией, должна была находиться в исключительном ведении короля и его бабки; каждому опекуну запрещено было распоряжаться королевскими доменами и рентами иначе, как по общему соглашению с прочими; в случае смерти одного или двух опекунов, регентство должно было оставаться за оставшимися или оставшимся в живых3. Регенты дали клятвенное обязательство следо1 Que non diesen al Rey d ninguno fasta que se ayuntasen todos los de la tierra, et acordasen quien toviese al Rey. Cron, del Rey D. Alf. XI, p. 174.
2 Que fiiesen tutores cada uno dellos de aquellas villas que tomaron por tutores. Cron, del Rey D. Alf. XI, p. 177.
3 Cron, del Rey D. Alf. XI, p. 179.
148


вать этим условиям, и в случае нарушения их, согласно постановлению кортесов, должны были лишиться своего звания и связанных с ним прав, а на место их должны были быть избраны другие лица1.
После нескольких лет совместного управления, смерть инфантов Д. Педро и Д. Хуана освободила Марию от товарищей, и она, в силу постановления Бургосских кортесов 1315 г., могла одна оставаться регентшей королевства. Но наличность новых претендентов на регентство усложнила положение дел. Одни общины (Куэнка, Мадрид, Куэльяр и Сепульведа) признали опекуном инфанта Д. Хуана, сына инфанта Д. Мануэля, другие (в Эстремадуре, Андалузии и Леоне) — инфанта Д. Филиппа, третьи, наконец, кроме названных двух инфантов, и королеву Марию. Каждая из общин, вне кортесов, заключала особые договоры с избираемым ею регентом* 2; и в стране снова подымалась анархия, для прекращения которой Д. Мария де Молина решила в 1321 г. созвать кортесы в Пален- сии. Но не дождавшись собрания их, королева скончалась, поручив перед смертью г. Вальядолиду охрану и опеку своего внука Альфонса XI3. Вопрос об опеке разрешен был в следующем году кортесами, созванными от королевского имени в Вальядолиде и признавшими опекуном и регентом инфанта Филиппа под известными условиями. Регентство должно было принадлежать ему в течение 4 лет до времени наступления совершеннолетия Альфонса XI; власть нового регента ограничена была советом из 8 членов, которые должны были сменяться каждые четыре месяца другими 8 членами из общего числа 24 депутатов, избранных для этой цели отдельными частями королевства; именно Кастилией, Леоном, Эстремадурой и Андалузией, по шести от каждой из них4. В 1325 г., когда Альфонсу XI исполнилось 14 лет, в Вильядолиде были созваны кортесы для признания наступившего совершеннолетия и прекращения опеки5.
Et si todos tres non vos lo guardasemos сото dicho es, que jamas non seamos tutores del rei nin nos acoyades en las villas nin nos recidades con las rentas del rei nin nos obedezcades сото a tutores, e que podades tomar otro tutor cualquisierdes que evtendierdes que cumplira mas para este fecho. C. de L. у C., t. I, p. 292.
2 Примером подобных договоров могут служить условия, заключенные между г. Талаверой, с одной стороны, и королевой Марией и инфантами Хуаном и Филиппом — с другой. Признавая названных лиц регентами, совет г. Талаверы потребовал от них обещания соблюдать фуэросы этой общины, оберегать собственность и безопасность населения, угрожая в противном случае, лишением их звания и прав регентов (quel non hayamos mas por tutor б tutores nin les obedescamos mas por tutores nin ellos non usen mas de la tutoria). = Quademo de las conditiones con quie el conseio de Talavera recibio por tutores del Rey a la Reina D-а Maria, inf. D. Felipe у a D. Juan hijo del inf. D. Manuel. = Ms. de la Bibl. Nac. de Madrid. = Col. del. p. Burriel. = Dd. 118, ff. 85—89.
3 Cron, del Rey D. Alf. XI, pp. 183- 184, 191.
4 C., de L. у C., t. I, p. 337, § 1, p. 338, § 4.
5 Cron, del Rey D. Alf. XI, pp. 198.
20 - 6-4352 149


Вопрос об организации опеки и регентства возник снова после смерти Хуана I, оставившего наследником престола одиннадцатилетнего сына Генриха; для разрешения этого вопроса (para ordenar que manera deregimiento se avia de tener en regno) члены королевского совета, от имени короля, созвали в 1391 г. кортесы в Мадриде1; как только собрались чины, Толедский архиепископ возбудил вопрос, оставил ли покойный король какое-нибудь распоряжение относительно опеки над сыном. По наведенным справкам оказалось, что король оставил завещание, которое вскоре и было найдено среди его бумаг. Но смысл завещания, предоставлявшего опеку шести определенным лицам, не соответствовал честолюбивым стремлениям грандов, не включенных в это завещание, и, по требованию недовольных, оно было объявлено недействительным и должно было быть уничтожено под тем предлогом, что не соответствовало истинным намерениям кораля, успевшего перед смертью изменить свою волю. Завещание, однако, не было уничтожено: его удержал Толедский архиепископ1 2, а кортесы решили организовать совет регентства на том основании, что этим путем могут быть предупреждены те смуты, которые, как показал опыт предшествующих царствований, всегда неразлучны с управлением отдельными лицами3. Толедский архиепископ и его партия не признали постановлений кортесов законными, как несоответствовавшими королевскому завещанию, утвержденному Гвадалахарскими кортесами, и отказались повиноваться совету регентства4. Страна снова разделилась на две партии: одна настаивала на исполь- нении завещания Хуана I, а друга — на постановлении Мадридских кортесов. Споры эти делали невозможным сколько-нибудь удовлетворительное управление королевством, и для разрешения их, вскоре после распущения одних кортесов, созваны были другие, в Бургосе. Члены Бургосских кортесов расходились между собой по вопросу, должно ли было быть только 6 регентов, согласно завещанию, или же число их следовало увеличить5. Представители общин высказались в пользу буквального испольнения завещания, и мнения их получило перевес над другими6. Организованный на новых началах совет регентства получил полномочия действовать до наступления совершенно1 Cron, del Rey D. Enrique III, p. 161.
2 Cron, del Rey D. Enrique III, p. 164—166.
3 Que you e los mis regnos fuesemos redigos por via de Consejo 6 non por tutores, porque se fallo que esto era mas provechoso segunt los engemplos delos tiempos pasados. C. de L. у C., t. II, p. 509.
4 Cron, del Rey D. Enrique III, p. 169.
5 lb., pp. 180- 183.
6 Todos los procuradores del Reyno que eran en Burgos tomaron d un acuerdo de tener por el testamento del Rey D. Juan, que se guardasellanamente, ib., p. 185.
150


летия короля, которое определялось в одних списках “Siete Partidas” 16-летним возрастом, в других — 20-летним. Ввиду неопределенности закона, решено было, что члены совета соберут кортесы по достижении королем 16-летнего возраста для решения вопроса, должна ли опека продолжаться дольше или нет1. Однако, через два года, имея всего лишь 14 лет от роду, Генрих III созвал в 1292 г. кортесы в Мадриде и объявил себя совершеннолетним1 2. Хотя он и имел за собой прецеденты предшествующих царствований, когда 14-летний возраст признавался достаточным для вступления в самостоятельное управление государством, — постановление кортесов 1391 г., равно как и предписания “Siete Partidas” обязывали его ожидать наступления 16-летнего возраста для освобождения от опеки. Нарушение этих предписаний можно рассматривать, как один из признаков начавшейся эмансипации королевской власти от сдерживающих ее ограничений.
Роль кортесов, созванных в 1407 г. в Сеговии по вопросу об опеке и регентстве, сводилась лишь к утверждению завещания Генриха III, назначившего, по случаю несовершеннолетия сына своего Хуана, правителями государства королеву-мать Каталину и дядю Хуана — инфанта Д. Фернандо. Утвердивши завещание, чины требовали от регентов клятвенного обещания неизменно соблюдать волю покойного короля и фуэросы страны. Требуемая присяга принесена была согласно формуле, установленной кодексом “Siete Partidas”3. Регентство продолжалось до наступления 14-летнего возраста Хуана II, именно до 1419 г., когда созваны были в Вальядолиде кортесы, вручившие молодому королю бразды управления королевством (todos con aquella que debemos vos entregamos el regimiento ё govemacion dellos)4.
Это был последний случай королевского несовершеннолетия в изучаемый период кастильской истории. В последующее время вопрос об организации опеки и регентства больше не возбуждался, и вместе с тем кортесы лишились одного из поводов для непосредственного вмешательства в дела государственного управления. Но усиление политического значения кортесов в период малолетства королей не избавляло страну от внутренних смут, и воспоминание о них побуждало представителей нации принимать известные предупредительные меры для устранения в будущем случаев несовершеннолетия королей: они заботились о том, чтобы короли и наследники возможно раньше вступали в брак для обеспечения прямого преем1 Cron, del Rey D. Enrique III, p. 212.
2 C. de L. у C., t. II, p. 524.
3 Cron, del Rey D. Enrique III, pp. 259, 264, 270.
4 Cron, del Rey D. Juan. II, p. 378.
20*
151


ства власти в потомстве и избавления страны от междоусобий, обычных в периоды регентства. Так, депутаты Вальядолидских кортесов 1440 г. убедительно просили Хуана II поспешить с женитьбой сына его Генриха в интересах общественного блага, на что король охотно отвечал согласием1; но в данном случае удовлетворение этой просьбы не привело к желательным результатам в виду полной неспособности инфанта к самовоспроизведению, что и обусловило переход престола по смерти Генриха IV к сестре его Изабелле. В 1518 г. депутаты кортесов, созванных в Вальядолиде, просили Карла V жениться возможно скорее и не отпускать своего брата Фердинанда за границу раньше приобретения королем потомства1 2.
Глава II
ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО
I. Обзор основных воззрений на законодательную роль кортесов.
II. Принципы совместной законодательной деятельности чинов и короля. III. Развитие личного королевского законодательства и упадок законодательного значения кортесов.
I. Обзор основных воззрений на законодательную роль кортесов
Одним из наиболее спорных вопросов конституционного строя Кастилии в средние века является степень участия кортесов в законодательстве страны. В противоположность теории Марины, доказывавшего, что законодательная власть принадлежала кортесам, а король являлся преимущественно органом исполнительной власти3, другой исследователь кастильского государственного права, Кольмейро, думает, что вся полнота законодательной власти принадлежала королю и что кортесы являлись не более, как совещательным собранием. “Ученый юрист, — говорит он о Марине, — напрягает все силы своего 1 С. de L. у С., t. Ill, р. 382, 383.
2 С. de L. у С., у С., t. IV, рр. 262-264.
3 Los fiindadores de la monorquia que por razones de sonveniencia у utilidad publica depositaron en una sola persona el egercicio de la soberana autoridad у el suficinte podero para mover la fuerza publica, у confiaron a sus prinsipes el poder egecutivo, no tuvieron por cosa ventajosa a la sociedad darles el poder legislative ni otorgarles facultades absoluas e ili, mitadas para hacer nuevas leyes, mudar о modificar, derogar о anular las antiguas. Teoria de las cortes, t. II, p. 199. Несколько ниже (p. 200): desde el origen de la monarquia hasta el tiempo de la dominicion austruaca todas las leyes se hacian en has grandes juntas del reino о por los brazos del estado, о por el rey con acuerdo, consentimiento у consejo de la nacion.
152


ума, чтобы доказать невозможное, т. е. что в средние века и в наше время, законодательная власть принадлежала кортесам вместе с королем”1. “Доктор Марина, — говорит Кольмейро в другом своем сочинении, — склонный покровительствовать делу наших древних вольностей, хотя бы для этого необходимо было переходить пределы здравой критики, выводит законодательные права кортесов из власти древних соборов”1 2.
Преемник Кольмейро по кафедре в Мадридском университете, академик Санчес Могель недавно опубликовал брошюру — “Natu- raleza politica у literaria de las cortes peninsulares anteriores al sistenia constitucional”, в которой развивает положения своего предшественника до крайних логических последствий и, распространяя их на все государства Пиренейского полуострова, приходит к совершенно абсурдным заключениям. Он, не колеблясь, заявляет, что в древней Кастильской монархии суверенитет и законодательная власть были исключительным достоянием короны, и что власть древних испанских королей была такой же, как и власть римских императоров, с тем только различием, что цезари считали источником своей власти волю народа, а испанские короли — волю Божью (pp. I— II). Наконец, по его мнению, в эпоху Австрийской династии значение кортесов, по существу, оставалось тем же, что и в предшествующие времена.
Таким образом, ученые, специально занимавшиеся изучением свойств кастильских кортесов, приходят к совершенно различным заключениям относительно законодательного значения их3. Разногласие это обусловливается с одной стороны неудовлетворительностью метода, избранного ими для решения этого сложного вопроса, с другой — разноречивым характером источников, из которых одни — древнего происхождения — более благоприятствуют воззрению Марины, другие — составленные под влиянием идей римского права — служат подтверждением выводов Кольмейро и отчасти С. Могеля. Так, например, законы “Siete Partidas” представляют странную смесь идей и положений готского и римского права. Опираясь на отдельные положения этого кодекса, можно прийти к 1 Introduction, I, см. главу “Las Facultades de las cortes”, pp. 57 и след.
2
Del gobiemo e de la constitution, t. I, p. 375.
3 К двум охарактеризованным воззрениям на законодательную роль кортесов могут быть сведены воззрения других представителей испанской историографии на этот вопрос. Так, для Tapia (Hist, de la civil esp., t. I, p. 96) стоит вне всякого сомнения значение кортесов, как законодательного собрания, тогда как Capmani (Practica у estilo de celebrar las cortes, p. 233), Torrean’a (Los concejos del rey durante la Edad Media, t. I, pp. 121—122) и др. думают, что вся полнота законодательной власти принадлежала королю.
153


различным заключениям, или в духе Марины, или в духе Кольмейро. Так, XII закон 1-го титула 1-й партиды гласит следующее: “император или король имеет власть издавать законы над своими подцаными в светском отношении, и никто другой”. (Empeador 6 Rey puede fazer leues sobre las gentes de su senorio, e otro ninguno na ha poder de las fazer en lo temporal). Но XVIII закон того же титула и той же партиды выражает следующее положение: “и так как издание законов — дело очень трудное, а отмена их — очень легкое, то поэтому изменять или совершенно отменять их можно не иначе, как под условием великого совещания со всеми, наиболее почетными и сведущими жителями страны” (е porque el fazer (las leyes) es muy frave cosa, u el desfazer muy ligera, por ende el desatar de las leyes e toller las del todo que non valan, no se debe fazer sino con gran condejo de todos los omes buenos de la tierra, los mas honrrados ё mds sabidores). Прямой вывод из двух приведенных законов тот, что издание законов составляло прерогативу королевской власти, ничем не ограниченную, тогда как изменение или отмена их не могли состояться иначе, как по совещании с представителями нации. Прийти к выводу об абсолютной законодательной власти короля можно только на основании первого при условии игнорирования второго из приведенных законов. Замечательно то, что ученые, расходящиеся с Мариной по вопросу о законодательном значении кортесов, придерживаются именно такого метода.
Между составлением “Siete Partidas” и опубликованием их прошло около столетия. Попытки Альфонса X дать торжество идеям этого кодекса были неудачны. Должно было пройти еще около столетия фактического усиления королевской власти, прежде чем возможно было ввести в употребление законы “Siete Partidas”. Надо было расчистить и подготовить почву в стране, раньше чем насадить на ней новое растение. Но даже и после 1348 г. действия “Siete Partidas” во многих случаях парализовалось действием древних кодексов, из которых ни один не был отменен формальным образом: древнее законодательство продолжало существовать, вступая по временам в борьбу с новым. Ввиду этого, авторитет “Siete Partidas” мы считаем ненадежным для определения законодательного значения кортесов в различные эпохи их существования. Кольмейро вступает в противоречие с самим собой, когда, после установления преемственной связи между древними соборами и кортесами Кастилии, отказывается признать связь между законодательными правами первых и последних. Нам кажется, что образование законов “Fuero Luzgo” на Толедских соборах было вполне аналогично образованию позднейшего законодательства в кортесах, с тою лишь разницей, что в первых, кроме короля, участвовали епископы и магнаты, а во вторых — и 154


представители общин, и справедливость замечания Figueroa, что Толедские соборы являются первой страницей в истории представительной системы в Испании1, для нас не подлежит сомнению. Соборы эпохи “Reconquista” продолжали традицию Толедских соборов. В первых так же, как и в последних, участвовали прелаты и магнаты, составляющие постановления сперва по церковным, а затем по гражданским вопросам* 2, совокупность которых образовывала т. наз. constitutiones3, соответствующие позднейшим cuaderos или ordenamie- nos кортесов. Не имея ввиду останавливаться на генезисе законодательных прав кортесов, мы имеем возможность определить степень участия последних в законодательстве страны в период от 1188 до 1520 г. на основании самого надежного материала, именно актов кортесов. Изучение этого материала, без всяких предвзятых идей, привело нас к убеждению, что воззрения как Марины, так и Кольмейро могут быть справедливы лишь в применении к определенному периоду парламентарной истории Кастилии и каждое безусловно неверно при распространении его на все эпохи ее. Здесь, как и в других главах нашего труда, мы настаиваем на необходимости не упускать из виду исторической точки зрения, чтобы составить верное суждение о роли и значении этого сложного учреждения, постоянно подвергавшегося изменениям как со стороны форм, так и в отношении функционируемых им прав. Между тем эта точка зрения упускается названными последователями, предполагающими неизменные права и значения кортесов на всем протяжении их истории, по крайней мере, до эпохи австрийской династии, за исключением С. Могеля, не видящего большой разницы между кортесами до и после указанной эпохи.
От выступления общин в кортесах в 1188 г. до падения начал сословной монархии в 1520 г. в истории законодательных прав кортесов замечается два периода: 1-й период продолжался до начала XV в. и представлял большее или меньшее согласие между принципами законодательной власти кортесов и осуществлением их на практике; 2-й период, начинающийся с конца царствования Генриха III, представлял постоянное уклонение законодательной практики от Los consilios de Toledo son la primera hoja de la historia de nuestro sistema representative. D. Jose Figueroa, Estudios sobre la historia del sistema representative en Espana (Revista espanola de ambos mundos, t. Ill, p. 6).
2
In primis igitur censuimus ut in omnibus conciliis que deinceps celebrabuntur, cause ecclesie prius judicentur, indiciumque rectum absque falsitate consequantur. ludicato ergo ecclesie indicio adeptaque iusticia, agatur causa regis, deinde populorum. C. de L. у C., t. I, pp. 2—3, §§ 1, 3. (Concilio de Leon, 1020).
3 Quisquis ... hans nostram constitutionem sciens frangere temptaverit. ib., p. 11, § 48. Constitutio haec... audita placuit omnibus hominibus... ib., p. 34 (concilio de Oviedo 1115).
155


первоначальных принципов и постепенное образование новых начал законодательства. Изменения в области законодательных прав кортесов совершались параллельно изменениям как в самой организации учреждения, так и в отправлении им других функций политической власти, и обусловливались действием общих причин, определяющих разложение основ сословной монархии.
I. Принципы совместной законодательной деятельности чинов и короля в кортесах
Памятниками законодательной деятельности кортесов служат их “cuademos”, или “ordenamientos”, составлявшиеся, как это было показано в одной из предшествующих глав, из сословных петиций и королевских ответов на них, или представлявшие королевские распоряжения, издаваемые по просьбе или с согласия чинов.
Непосредственное участие чинов в законодательстве подтверждается актами кортесов конца XII, XIII и отчасти XIV в. Постановления знаменитых Леонеких кортесов 1188 г. названы “Decreta que Dominus Adelfonsus Rex Legionis et Galletie cinstuiu in curia apud Legionem cum archiepiscopo Campostelano, et cum omnibus episcopis, magnatibus et cum electis civibus regni sui”1, т. e. “Постановления, которые составил Д. Альфонс, король Леона и Галисии, в кортесах в Леоне, вместе с архиепископом Кампостелянским, со всеми епископами, магнатами и с выборными гражданами королевства”. Выражение “cum archiepiscopo” etc. мы относим не к слову “curia”, а к слову “constituit”, и думаем, что все выражение можно перефразировать в такую форму, в какой употреблено название актов Койян- ского собора 1015 г.: “Decreta Fredenandi Regis et Sanctiae Reginae et omnium episccoporum in diebus eorum in Hispania degentium et eiusdem rigni optimatium”1 2. Из такого толкования текста выводим заключение, что в составлении декретов 1188 г. принимали равное участие король и чины. В предисловии к актам Леонских кортесов 1208 г. король говорит: “После предварительного и обстоятельного обсуждения и с общего согласия, я издал этот закон, который должны соблюдать я и все мои потомки”3. Выражение “я издал этот закон” никоим образом не может свидетельствовать о том, что чины имели лишь совещательное значение, рекомендуя королю те или другие мероприятия и предоставляя ему полную свободу действий в выборе их. Напротив, 1 С. de L. у С., t. I, р. 39.
2 С. de L. у С., t. I, р. 21.
3 Multa deluberatione prehabite de universorum consensu hanc legem edidi mihi et a meis posteris omnibus obserandam. C. de L. у C., t. I, p. 47.
156


чины принимали не только участие в обсуждении предложенного закона (deliberatione prehabita), но и дали согласие на издание его (de universorum consensu) и обязали короля и потомство его соблюдать изданный закон (mihi et a meis posteris omnibus observandam). Ввиду этих ограничений, выражение “hans legem edidi” не может служить доказательством того, что издание закона было актом единоличной воли короля. Решение Вальядолидских кортесов 1258 года принять известные меры к устранению бедствий и установлению порядка в стране также было актом коллективной воли короля и чинов, обязавшихся друг перед другом соблюдать принятое решение1. Постановление кортесов 1297, 1299, 1301, 1307 и др. годов являлись равным образом результатом соглашения между королем и чинами и изданы были королем с согласия и одобрения последних (con conseio е con otoigamiento)* 2.
При слабой связи между составными частями Кастильской монархии в период ее образования, при сильно развитом духе местной и сословной независимости, кортесы являлись единственным выражением национального единства, а совещания между членами их — единственным средством согласовать противоположные интересы и стремления отдельных элементов формирующегося организма. Законы, издаваемые в кортесах, являлись актом известного соглашения между чинами и короной, в котором до второй половины XIV в. не принимали участия элементы, чуждые сословному представительству.
Обнародование “Siete Partidas”, как общего кодекса для всего королевства, который всесторонне нормировал гражданские и политические отношения Кастильского общества XIV в., открывало собой эпоху установления внутреннего единства в стране и известного сплочения составных ее частей на началах общности права. Это было началом ассимиляции разнородных элементов Кастильской монархии и разрушения феодального режима, или господства фуэросов, поддерживавших самостоятельное существование отдельных областей и общественных групп. Но до полного претворения их в один общий организм было еще далеко. Для успешного проведения в жизнь начал нового законодательства королевская власть нуждалась в таких сотрудниках, которые стояли бы вне сословных интересов и представляли бы нейтральный общественный элемент, и нашли их в лице легистов. Получив во второй половине XIV в. доступ в Королевский Acordaron de lo toller e de poner cosas senaladas e ciertas por que vivades. E lo que ellos posieron otorgue yo de lo tener e de lo facer tener e guardar por todos los mis regnos... Et ellos todos juraron e promerieron delo guardar e delo tener. C. de L у C., t. I, p. 55.
2 C. de L. у C., t. I, pp. 135, 140- 141, 146, 151- 152, 185.
157


Совет и Аудиенцию, они успешно принялись за выполнение своей миссии и мало-помалу лишили кортесы непосредственного участия в законодательной деятельности. Постановления кортесов 1371, 1379, 1380, 1383, 1385, 1387, 1390 гг.1 издаются уже не только с согласия чинов, но и членов Аудиенции или докторов Королевского Совета, и так как среди этих постановлений было много таких, которые являлись не ответами на сословные петиции, а законами, составленными вне кортесов и по королевской инициативе, то роль представителей нации в данных случаях сводились лишь к выслушанию и одобрению законов, составленных без их непосредственного участия.
В XV в. законы, являвшиеся ответом на сословные петиции или стоявшие независимо от них, только обнародывались в кортесах, а составлялись обыкновенно королем по соглашению (con acuerdo) с членами Совета1 2, из состава которого в начале этого столетия вышли представители общин.
Таким образом фактически степень участия сословных представителей в составлении законов уменьшалась, но, несмотря на это, за ними сохранялось право законодательной инициативы, выражавшееся в праве подачи петиций, и право известного контроля над законодательной деятельностью короля. Законы не должны были издаваться или отменяться иначе, как в кортесах. На этот принцип ссылаются депутаты Вальядолидских кортесов 1506 г., как на положительный закон, прося королеву Иоанну I и мужа ее Филиппа не отступать от него3. Принцип этот, очевидно, был древнего происхождения, так как кодекс Альфонса Мудрого, составленный вне кортесов, не мог иметь законодательной силы, пока не был опубликован с согласия чинов, в кортесах Алькала де Энарес 1348 г.4 Многие законы последующей эпохи, как мы видели, получили силу после обнародования в кортесах. Постановления, составленные в Саламанкских кортесах 1465 г., оставались без действия до тех пор, пока, по настоянию депутатов, не были опубликованы в 1469 году, в кортесах Оканьи5; законы, составленные в Толедских кортесах
1 С. de L. у С., t. II, рр. 189, 283-4, 286, 310, 314, 359- 361, 379- 398, 449, 424. Напр., законы Генриха II, установившие организацию высших судебных трибуналов, изданы были в кортесах Торо 1371 г. “con consejo de los parlados e ricos homes e de las ordenes e caballeros e fijos dalgo e procyradores de las cibdades, villas e lugares de los nuestros reinos que son con nusco ayuntados en estax cortes que mandados facer en Toro e con los nuestros e alcaldes de la nuestra corte (ib., t. II, p. 189).
2 C. de L. у C., t. Ill, pp. 10, 36, 51, 161, 185, 251, 312, 369, 393, 454, 496, 642,749, 835-836, t. IV, p. Ill (от 1419 до 1480 г.).
3 E por esto se establecio ley que no se ticiesn ni rrebocasen leys sino en Cortes. C. de L. у C., t. I*, p. 225, § 6.
4 Codigos antiguos de Espana, t. I, pp. 194, 6876.
5 C. de L. у C., t. Ill, pp.810-811, § 30.
158


1502 г., не раньше приведены были в действие, как после обнародования их в кортесах Торо 1505 г.1 Обнародование законов, посредством чтения их в кортесах и вьщачи копий с них (cuademos) депутатам1 2, являлось необходимым не только для приведения их в известность лицам, которым они вменялись в обязанность, но и для предоставления возможности депутатам, особенно после прекращения участия их в редакции законов, проверить, насколько изданные постановления стояли в соответствии с интересами и желаниями нации, выраженными в депутатских петициях. Так, депутаты Самор- ских кортесов 1432 г. протестовали против включения в cuademo одного постановления, которое стояло в противоречии с представленными петициями3. Раз законы были изданы и обнародованы в кортесах, они могли быть отменены только в. кортесах, по крайней мере принцип этого требовал.
На одну из петиций депутатов кортесов 1305 г. в Медина дель Кампо Фердинанд IV отвечал: “Что касается Вашей просьбы о том, чтобы постановления и пожалования, данные вам в этих кортесах, я отменял не иначе, как созвав снова кортесы, то на это я согласен”4. Подобная же петиция была повторена и удовлетворена в Толедских кортесах 1313 г.5 6, Бургосских 1379 , в Брабиэскских 1387 г.7 и Вальядолидских 1442 г. Согласно постановлению последних “действующих законы, фуэросы и права могут отменяться лишь посредством кортесов”8.
Принципы эти, как увидим ниже, часто нарушались, благодаря развитию личного королевского законодательства, стремившегося к установлению правового однообразия в стране, тогда как сословное представительство кортесов стремилось поддержать до известной степени разнообразие форального законодательства. Право сословных петиций являлось одним из наиболее действительных средств поддерживать равновесие между этими двумя законодательствами в ту эпоху, когда законодательная власть ускользала из представительного собрания и когда за последним, в действительности, сохранялось совещательное значение. Мы уже говорили о том, как составлялись петиции.
1 С. de L. у С., t. Г/, рр. 195, 217 (no ovo lugar de se publicar сото estaua рог ellos acordado).
2 C. de L. у C, t. II, pp. 459, 413.
3 C. de L. у C., t. Ill, pp. 158- 159, § 55.
4 C. de L. у C., t. I, p. 172.
5 C. de L. у C., t. I, p. 238, § 16.
6 C. de L. у C., t. II, p. 299, § 37.
7 C. de L. у C., t. II, p. 371.
8 "Las leyes ё fueros ё derechos valederos non puedan ser derogalos salvo por Cortes". Marina, Teoria de las Cortes, t. Ill, Apend., parte II, p. 40.
159


Что касается содержания их, то оно было так же разнообразно, как и те потребности общественной жизни, которые вызывали их. Все изменения в социальной, экономической и политической жизни Кастильского народа находят в них свое живое отражение по крайней мере до того времени, когда учреждение это перестало служить выражением народных нужд и обратилось в одно из орудий фискальных интересов короны. Петиции, вследствие этого, представляют драгоценный материал для изучения внутренней истории Кастильского общества в течение всего того времени, когда учреждение это пользовалось действительным значением и жило самостоятельной жизнью.
Депутаты Вальядолидских кортесов 1440 г. прекрасно определяют свойство и характер сословных петиций в следующем заявлении, обращенном к Хуану II:
“Светлейший король и сеньор, со времени наступления Вашего совершеннолетия и начала самостоятельного управления королевством много петиций представлено было Вам представителями общин в различных случаях. Все они направлены на служение Вам и на пользу общественную (las quales todas acatan a vuestro servicio e al provecho e bien comun de vuestros reynos). Различие, существующее между этими петициями, заключается в том, что в одних из них, именно в тех, которые касаются улучшения администрации и отправления правосудия, соблюдения фуэросов и вольностей общин, больше внимания обращено на общественное благо, тогда как в других, именно в тех, которые касаются ведения Вашего хозяйства, расширения пределов Вашего королевства, порядка в управлении им и в отправлении правосудия при Вашем дворе и канцелярии, организации королевского Совета и Двора — главное внимание сосредоточено на служении Вашим интересам. И если относительно тех и других вопросов, Великий Государь, депутатам общин принадлежит право обращаться с почтительными просьбами к Вашему Высочеству (Vuestra Alteza), то еще в большей степени относительно всего того, что непосредственно касается хорошей администрации и порядка в отправлении правосудия в городах и местечках, сохранения привилегий и вольностей за населением их и вообще интересов общественного блага. Ввиду этого, почтительно умоляем Ваше Высочество рассмотреть как те петиции, которые представлены были депутатами со времени наступления Вашего совершеннолетия и которые, вместе с ответами на них, хранятся у члена Вашего Совета, доктора Фернана Диас де Толедо, так и те, которые теперь представляем мы, явившись сюда по Вашему приглашению”1.
1 С. de L. у С„ Т. II, р. 389, § 14.
160


В начале XVI в., когда государственная централизация достигла больших успехов, дух областной независимости еще не исчез, и лучшими законами считались те, которые основывались на знакомстве с бытовыми и юридическими особенностями каждой составной части Кастильской монархии. Только законы, стоявшие в соответствии с областными особенностями, могли удовлетворить, по воззрениям той эпохи, требованиям общественного блага и справедливости, но отнюдь не те, которые устанавливали правовое однообразие по всему королевству. Чтобы законы отвечали своему назначению, они должны были составляться по совещанию с депутатами, как единственными лицами, знакомыми с местными условиями. Такие заключения можно вывести из следующей замечательной петиции, представленной депутатами Вальядолидских кортесов 1506 г. Иоанне I и мужу ее Филиппу: “Древние мудрецы и писатели говорят, что каждая провинция представляет свои отличительные особенности, и потому законы и ордонансы должны сообразоваться с ними и не быть одинаковыми для всех областей. Ввиду этого короли, желая сделать законы полезными как для всего королевства, так и для отдельных провинций, установили практику созвания кортесов и совещания с депутатами в случаях необходимости издания законов. Ввиду этого же издано было постановление о том, что законы не могут ни издаваться, ни отменяться иначе как в кортесах”. Дальше депутаты просили царствующую чету не отступать от древней практики и законов и созывать кортесы всякий раз, когда представится потребность издать новые законы, жалуясь, в заключение, на частое уклонение королей от этого порядка и на издание прагматических санкций, нарушающих интересы страны1. Приведенная петиция свидетельствует о том, что в начале XVI в. принцип совместной деятельности короля и чинов в кортесах нарушался, но идея о законодательных правах кортесов продолжала жить в сознании общества.
III. Развитие личного королевского законодательства и упадок законодательного значения кортесов
В интересах возможно более точного соблюдения законов, издаваемых кортесами, короли, в промежутках между распущенней одних и созванием других кортесов, должны были следить за деятельностью судебных трибуналов и органов исполнительной власти, давать судьям различных инстанций, равно как губернаторам и мэрйнам отдельных областей, алькальдам и альгвасилам отдельных общин Е
Е porque fuera desta horden se an fecho muchas prematicas, deque estos vuestros rreynos se syenten рог agrabiados. C. de L. у C., t. 10, p. 225, § 6.
21 - 6-4352
161


инструкции и указы относительно способов применения этих законов на практике. В принципе эти инструкции и указы имели значение служебное, так как целью их было приведение в исполнение законов, издаваемых в кортесах. Но с конца XIV в., и особенно в XV в., благодаря теоретической и практической деятельности легистов, принцип этот нарушается: личное королевское законодательство постепенно утрачивает свое служебное значение, и преследуя свои собственные задачи, парализует и делает бесплодной коллективную законодательную деятельность кортесов, поскольку последняя направлена была к сохранению древних фуэросов и служила препятствием для централизационных стремлений королевской власти1.
“Указав нам и на то, — читаем в § 37 актов кортесов 1379 г., — что некоторые из наших под данных приобретают королевские грамоты, в силу которых нарушаются постановления, составленные нами в кортесах в угоду Божию и на служение нам, они (депутаты) просят нас издать распоряжение о том, чтобы подобные грамоты почтительно выслушивались, но не приводились в исполнение (que seen obdecidas е non cunplydas), и о том, чтобы постановления, изданные в кортесах, могли быть лишаемы силы закона только путем решения самих же кортесов” (е lo que se fecho рог Cortes о рог ayuntamiento que no se pueda des fazer рог las tales cartas salvo por Cortes* 2). Подобная же просьба представлена депутатами кортесов 1425 г. и др. годов3. Короли отвечали согласием на эти просьбы. Но это согласие, как и клятвенное обещание соблюдать постановления кортесов, которое, по желанию депутатов, приносили в различных случаях короли, оставались без последствий. “Клянусь моею королевскою честью, — говорил Хуан II в Вальядолидских кортесах 1442 г., — обещаю, приводя во свидетельство имя Божие, крестное знамение и слова св. Евангелия, к которому телесно прикасаюсь руками, в присутствии членов Совета, депутатов общин и нижепоименованного секретаря, — что буду сохранять и соблюдать законы должным образом, не идти против них и не позволять другим идти против них в какое бы то ни было время и каким бы то ни было образом4". Однако, вся последующая теория этого царствования представляла ряд нарушений присяги, принесенной в такой торжеДепутаты Вальядолидских кортесов 1442 г. жаловались Хуану II на то, что “еп las cartas que emanen de Vuestra Alteza se ponen muchas exorbitancias de derecho, en las quartes se dize non obsrantes leyes e ordenamientos e otros derechos, que se cunpla e faga lo que Vuestra Sennoria manda e quelo manda de cierta sciencia e sabiduria e poderio rreal absolute e que rrenoca e cassa e anulla las deichas leyes que contra aquello fazer pueden. C. de L. у C., t. Ill, p. 406, § 11.
2 C. de L. у C., t. II, p. 288.
3 C. de L. у C., t. Ill, p. 55, § 8.
4 Marina, Teoria de las Cortes, t. III., Apen., p. II, pp. 37—40.
162


ственной форме1. Король не соблюдал своего слова, и едва ли мог оставаться верным ему даже если бы хотел этого; сила обстоятельств была могущественнее воли и усилий отдельных лиц: иными словами король следовал течению эпохи, а свободолюбивые депутаты не могли остановить его. Издавая ’’propio motu” указы, под именем cedulas, prematicas, ordenanzas и т. д., которые нередко стояли в противоречии с сословными привилегиями, фуэросами отдельных областей и с постановлениями кортесов, короли, чтобы устранить сомнения у лиц, обязанных приводить в исполнение эти указы, делали обычную оговорку о том, что последние должны иметь предпочтение перед всякими другими законами и предписаниями. В виду все большего усиления и распространения личного законодательства короля с подобными оговорками, коллективное законодательство кортесов ео ipso утрачивало должный авторитет, и потому депутаты считали необходимым обращаться к королям с просьбой издавать, помимо общих решений или ответов на петиции, специальные указы о соблюдении и исполнении этих решений1 2. Кроме вышеупомянутой оговорки, в интересах придания большей силы и авторитета своим указам, короли присоединяли к ним еще другую, весьма характерную оговорку: “Этот указ должен иметь силу и значение закона такие же, какие имел бы он в случае составления, установления и обнародования в кортесах” (aya fueiza е vigor de ley assi сото si fuese fecha e ordenada e establecida e publicada en Cortes3). Эта оговорка служит косвенным признанием королей в совершенной ими узурпации законодательных прав кортесов и свидетельствует в то же время о том, что в принципе высший законодательный авторитет еще принадлежал коллективной деятельности кораля и сословий, хотя на практике королевская власть успешно могла обходиться без их сотрудничества.
Причины упадка законодательного значения кортесов и перехода центра тяжести законодательной власти на короля отчасти были рассмотрены выше и заключались, главным образом, в развитии централизации и усложнения задач государственного управления. Непосредственное сотрудничество чинов в законодательных предприятиях королей становилось все труднее, так как сословные представи1 Значительная часть памятников законодательной деятельности Хуана II заключают в себе характерное выражение: “Et рог esta mi carta mando e ordeno la qual ordenanca mando que aya fuerca de ley asi сото si fuese fecha en cortes” (Ms. de la Bibl. Nac de Madrid = Cod. Ff. 77, f. 36, id. f. 50, 96 и т. д.), хотя бы издаваемый указ стоял в противоречии с постановлениями кортесов.
2
Такая просьба, напр., представлена была Хуану II депутатами Бургосских кортесов 1430 г., Паленсийских 1431 г. и др. С. de L. у С., t. Ill, pp. 83, 89, 104.
3 Ibidem. См. также С. de L. у С., t. Ill, р. 31, § 1.
21* 163


тели, участвовавшие в кортесах, не обладали достаточными для этого познаниями и, кроме того, стремления их к сословной и местной независимости препятствовали установлению однообразия законов в стране, что составляло одну из важнейших задач королевской политики. Разумеется, личное королевское законодательство было таковым лишь в том смысле, что осуществлялось вне кортесов, но это не значило, чтобы король не обходился без сотрудников; такими сотрудниками являлись профессиональные знатоки римского права — легисты, которые, в качестве членов королевского Совета и Аудиенции, истолковывали законы, хаотическое состояние которых давало им возможность закрепить узурпации королевской власти в области законодательства при помощи теорий римского и канонического права. Вмешательство легистов в Кастильское законодательство являлось неизбежным последствием потребностей эпохи и необходимости установить известный порядок и систему в том хаосе законов, фуэросов и привилегий, какой представляло действующее право Кастилии в XIV и особенно в XV в. Кроме статусов кортесов (cuademos и ordenamientos) и личных королевских ордонансов (premitacas, cedulas, ordenanzas), одновременно действовали кодексы и фуэросы самого разнообразного происхождения, содержания и направления.
Достаточно одного беглого обзора этих фуэросов и кодексов, чтобы составить понятие о тех трудностях, которые представляло изучение и практическое применение такого разнообразного и часто противоречивого в себе законодательного материала.
Фуэро Судей (Fuero Juzgo или Forum Judicum), редактированный впервые на XVI Толедском Соборе, в XIII в. переведен был на кастильский язык и пожалован в 1241 г. Фернаццом Святым в Кордове всей Андалузии, в качестве муниципального фуэро. После издания Siete Partidas фуэро этот утратил свое значение, но формально не был отменен.
Муниципальные фуэросы (Fueros municipales) представляли хартии вольностей и привилегий отдельных общин, начиная с IX в.1.
Древнее фуэро Кастилии или фуэро Кастильских гидальго (Fuero Viejo de Castilla или Fuero de los Fijosdalgos de Castilla) представлял 1 Эта в высшей степени важная и любопытная группа историко-юридических памятников испанской истории никогда не была объединена в один кодекс и до сих пор мало изучена вследствие отсутствия сколько-нибудь полных и удовлетворительных изданий их. Попытка Munoz у Romero издать собрание этих фуэросов не может быть признана удачною вследствие отсутствия какой бы то ни было системы в распределении их и желательной полноты. Некоторые фуэросы остаются неизданными, как об этом можно судить из “Каталога” их, опубликованного Мадридской Академией истории. Серия критических изданий отдельных фуэросов, начатая с “Elfuero de Avies” изданного D. Aureliano Fernandez Guerra у Orde (Madrid, 1861), к сожалению не имеет продолжения.
164


свод привилегий и обычаев Кастильской знати, составленный в начале XIII в., в царствование Альфонса IX. В царствования Альфонса XI и Педро I этот кодекс подвергся значительным изменениям, в силу которых гидальго лишился некоторых из своих анархических привилегий, как, напр., права отказываться от вассального подчинения королю (desnaturalizarse) и права объявлять ему войну1. Рядом с этим примитивным законодательством сословной монархии с половины XIII в. развивается новое, под влиянием идей римского права, носителем которых был знаменитый Альфонс X. Стремясь установить законодательное однообразие в стране и поставить королевскую власть на должную высоту, он составил ряд кодексов, из которых “Fuero Real de Espana” вводился постепенно в жизнь в качестве фуэро отдельных общин; Fuero de la Corte del Rey (фуэро королевской курии) служил настольным руководством для высших трибуналов Кастилии в XIV и XV вв.; Leyes del Estilo, El Especulo и, наконец, Las Siete Partidas представляли переработку декреталий, пандект, юстинианова кодекса и Fuero Juzgo. Из названных кодексов только Siete Partidas получил легальную санкцию в кортесах, но несмотря на это, в судебной практике пользовались авторитетом и другие творения ученого короля1 2.
При таком состоянии действующего права, самые противоположные интересы и стремления могли находить известное законное оправдание, каждая из спорящих сторон, как бы противоположны ни были их притязания, могла в подтверждение своих прав ссылаться на те или другие обычаи и законы, из которых одни постановляли то, что запрещали другие. В этих случаях, когда два законодательства, древнее и новое, борются друг с другом, огромный авторитет приобретают юристы, истолковывающие противоречивые или несогласные между собой законы в пользу того начала, которому служат. Таким началом для кастильских легистов XV в. являлись нормы римского права и безграничный авторитет королевской власти. Но деятельность легистов, вращавшаяся главным образом в сфере высших трибуналов, не могла удовлетворить будничным интересам общества и не представляла надежных гарантий для ограждения правовых интересов последнего от нарушений и злоупотреблений. Единственным выходом из этого хаоса законов и судебного произвола была кодификация права, потребность в которой ясно сознавались обществом, как это можно заключить из петиции, представленной Хуану II депутатами Мадридских кортесов 1433 г., следующего содержания:
1 Jordan de Asso у del Rio, El Fuero Viejo de Castilla, pp. XXXVI—XXXVIII.
2
Codigos antiguos de Espana (Coleccidn publ. por D. Marc. Mart. Alcubilla), t. I, pp. 5-6, 75-76, 104, 148, 191-194.
22 - 6-4352
165


“Указывая на то, что в статутах, изданных моими предками и мною со времени наступления совершеннолетия, существуют некоторые законы, имевшие обязательную силу лишь для определенного периода времени и для определенной местности, а другие — находятся во взаимном противоречии друг с другом, что делает необходимым объяснение и истолкование их для устранения порождаемых сомнений, — вы просите меня назначить некоторых лиц из моего Совета, которые пересмотрели бы названные законы и статуты, изданные как моими предшественниками, так и мною, уничтожили бы то, что представляется лишним и объединили бы названные законы в сжатом и точном изложении с теми толкованиями и объяснениями, которые признают необходимыми. На это отвечаю вам, что говорите хорошо, и я намерен распорядиться так”1.
Просьба эта, однако, удовлетворена была значительно позже; между тем затруднения, вытекавшие из хаотического состояния законодательства, не только не ослабевали, но возрастали. В 1447 г. депутаты Вальядолидских кортесов обратились к Хуану II с следующей “нетактичной”, по выражению Семпере1 2, петицией: “Так как, Могущественный Государь, в Siete Partidas в фуэросах и статутах, на основании которых отправляется правосудие в вашем королевстве, существуют неясные и сомнительные законы, вследствие чего возникают великие споры и несогласия и чрезмерно затягивается решение дел, то почтительно просим Вашу Сеньорию дать приказ прелату и аудиторам, присутствующим в Вашей Аудиенции, истолковать и разъяснить возможно лучшим способом те законы, которые они найдут сомнительными"3.
Обе приведенные петиции — крайне неосторожны: депутаты как бы признавали себя неспособными к законодательной деятельности и, доверчиво вручая свои права в руки легистов, усиливали их значение и подрывали сами основы кастильского представительного образа правления.
Желание депутатов относительно объединения законодательства осуществлено было лишь в царствование Изабеллы I, поручившей труд кодификации права члену своего Совета, доктору Алонсо Диас де Монтальво, который и исполнил в 1484 г. возложенное на него поручение, составив кодекс законов под названием “Oidenanzas Reales de Castilla”, действовавший до времени Филиппа П, когда издан был новый кодификационный труд “Nueva Recopilacion”. Труд Монтальво отражал на себе характерные для всех легистов тенденции 1 С. de L. у С., t. Ill, pp. 181- 182.
2
Historia del derecho, pp. 355—356.
3 C. de L. у C., t. Ill, p. 523, § 22.
166


в пользу установления абсолютизма королевской власти. В его кодексе, напр., опущены были постановления Вальядолидских кортесов 1351 г. о депутатских иммунитетах, как несовместимые с принципами неограниченной монархии1.
Параллельно утрате кортесами законодательного значения ослабевала и чуткость представителей нации к нарушению их прав. По временам депутаты представляли королю такого рода петиции, которые как бы санкционировали узурпации, совершенные королевской властью в области законодательства. Одна из петиций, представленных Генриху IV в Кордовских кортесах 1455 г., составлена была в следующих выражениях:
“Ваша Сеньория, говорили депутаты, обращаясь к коралю: должны сделать предписание о том, чтобы соблюдались и исполнялись все законы, ордонансы, прагматические санкции, изданные Вашими предшественниками и особенно отцом Вашим, королем Д. Хуаном, как в кортесах, так и иным образом” (ansi delas que se hizieron e ordenaron en cortes commo en otra manera)1 2.
Таким образом, сами же депутаты ставили на одну доску как то, что постановлено было в кортесах, так и то, что предписано было королем вне их, причем особенное предпочтение отдавалось указам Хуана II, большинство которых представляло ряд нарушений прав кортесов! Подобная петиция являлась одним из наиболее ярких признаков упадка законодательного значения кортесов.
Глава Ш
ВОТИРОВАНИЕ НАЛОГОВ
I. Право сословий вотировать налоги и случаи нарушения его.
II. Право контроля над взиманием и расходованием вотируемых сумм. III. Влияние сословий на управление государственным хозяйством, как одно из последствий названных прав.
L Право сословий вотировать налоги и случаи нарушения его
Одной из наиболее существенных сторон деятельности Кастильских кортесов было вотирование налогов для удовлетворения нужд государства и королевского двора, установление таких способов 1 D. Martin Fernandez, Derecho Parlamentario, p. 65.
2 C. de L. у C., t. Ill, pp. 676, 677, § 2.
22*
167


раскладки и взимания разрешенных субсидий, при которых обложение являлось бы возможно менее обременительным для страны, и, наконец, контроль над расходованием этих сумм и проверка королевского бюджета.
Происхождение права сословий вотировать субсидии теряется в глубине средних веков и, по мнению Марины, Альфонс VIII, обращаясь в Бургосских кортесах 1177 г. к гидальго с просьбою разрешить ему субсидии на расходы по ведению осады г. Куэнки, следовал в этом отношении незапамятному обычаю предков1. Договорное начало сословной монархии, поскольку оно выражалось в привилегиях и фуэросах, связывавших отдельные сословия с короной взаимными и определенными обязанностями, ограничивало свободу действий королевской власти и делало для нее необходимым обращаться за согласием к подданным всякий раз, когда требования ее превышали обычные обязанности их. Духовенство и дворянство пользовались изъятием от несения денежных повинностей: первое — в силу своих иммунитетов, последнее — благодаря своим привилегиям, являвшимся вознаграждением за военные услуги, которые оказывало оно королю1 2. Низшие классы населения, жители городов и деревень, обязаны были нести т. наз. формальные повинности, которые устанавливались фуэросами отдельных общин при их основании или заселении. Одни общины платили больше, другие — меньше, третьи, наконец, вовсе были^избавлены от платежа некоторых повинностей, в зависимости от свойства тех фуэросов, которые управляли жизнью данной общины3. Эти форальные повинности составляли ординарные доходы короны, т. наз. rentas foreras. Если, в силу известных причин, обыкновенных доходов короля не хватало для удовлетворения государ1 Teoria de las Cortes, t. II, p. 387.
2 Fuero Viejo de Castilla, Lib. I, tit., I, ley III: El Monesterio Real de Burgos, e los otros Monesterios del Reyno, e de otras Ordenes о de Fijosdalgo, e de donaciones, quel Rey aya fecho a ome, que non aya de facer al Rey pecho, nin otra cosa ninguna. Освобождение дворянства от несения налогов было одновременно образованию этого сословия в Кастилии, как можно заключить из следующего документа, находящегося у Berganza (Antiguedades de Espana, parte I, capit. XVI, p. 307): “Heredado, e ensonorado el nuestro senor Conde D. Sancho del condado de Castiella, junto gran gente de Castiella, e Leones, que le dio el Rey Bermudo e comenzo a facer franquezas e a comencar a facer la Nobleza de Castiella... e fizo por ley e fuero, que todo ome, que quisiere partir con el a la guerra, a vengar la puerte de su padre en pelea, que todos facia Libres, que no pechasen el pecho e tribudo, que fasta alii pagahan; e que non fuessen ala guerra de alii adelante sin soldada”.
3 Так, согласно фуэро Логроньо, управлявшему областью Риоха и Баскскими провинциями, каждый житель обязан был платить по два солида в год; согласно фуэро Миранда, кроме moneda forera жители обязаны были нести в пользу короля т. наз. yantar, т. е. содержать короля и его свиту во время путешествий по стране и т. д. См. Mynoz у Romero, Col. de fueros municipales, p. 334, F. Martin, Derecho pari., pp. 12—13.
168


ственных или придворных нужд, или являлась необходимость привлечь привилегированные классы населения к уплате субсидий, король не мог требовать от подданных того, чего они не должны были по праву, без их согласия. Можно предполагать, что выступление в кортесах представителей общин в конце XII в., являвшееся последствием политического усиления их, непосредственно вызвано было необходимостью получать согласие их на установление новых налогов, хотя первое известие, дошедшее до нас о вотированнии кортесами, по вступлении в состав их депутатов, налогов, относится к 1269 г., когда в Бургосе созваны были кортесы, разрешившие королю субсидию в размере шести “monedas foreras” , т. е. в шесть раз более того, что мог собрать король со страны, не обращаясь за согласием к плательщикам. Подобным же образом, в 1288 г. созваны были кортесы в Реал Собре Гаро, разрешившие королю определенную субсидию на 10 лет, по 1 “servicio” ежегодно1 2. В период несовершеннолетия Фердинанда IV, Мария де Молина, как регентша, созвала весной 1301 г. кортесы в Бургосе, изложила перед чинами состояние королевства, указала на то, что король благополучно приближается к совершеннолетию, что главные опасности устранены, благодаря возвращению в верность королю инф. Д. Хуана и Д. Хуана Нуньеса, но тем не менее, по словам королевы, положение дел продолжает быть трудным, вследствие войны с Арагонским королем, с инфантом Д. Альфонсом де ла Серда, претендовавшим на престол, и с Гранадским королем. Ввиду этого она просила у кортесов разрешить ей субсидию для выдачи жалованья рыцарям и для покупки папской буллы, которая легитимизировала бы рождение короля и других сыновей ее. Соглашаясь с доводами королевы и одобряя ее действия, депутаты охотно разрешили ей четыре субсидии на ведение войны и одну на узаконение короля3. В Бургосских кортесах присутствовали лишь чины Кастилии. Для получения согласия на субсидию со стороны представителей Леона и Галисии были созваны кортесы летом того же года в Саморе, составлявшие как бы продолжение первых. Разделение одних и тех же кортесов на две секции, по смыслу сообщения хроники Фердинанда IV, обусловливались желанием королевы избежать столкновения между двумя могущественными грандами, инфантом Д. Хуаном и Д. Диего Лопесом де Гаро, оспаривавшими друг у друга обладание Бискайей и являвшимися на кортесы в сопровождении вооруженной и многочисленной свиты 1 С. de L. у С., t. I, р. 85.
2 С. de L. у С., t. I, р. 101.
э
...Е los de la tierra, veyendo сото la reyna obrava muy bien,tovieron todos por muy grand derecho de faser guanto ella mandava сото era aguisado e con razon. Mem. del Rey D. Fer. IV, t. I, p. 81.
169


своих сторонников. Д. Диего приглашен был на кортесы в Бургосе, а Д. Хуан — в Самору. Д. Мария, указав представителям Леона и Галисии, собравшимся в Саморе на решение Бургосских кортесов, обратилась к ним с предложением помочь ей, которое так же охотно было принято, как и в Бургосе. После этого кортесы были распущены.
Право кортесов вотировать налоги основывалось на обычае и приобрело значение положительного закона не раньше начала XIV в.
В случае, если король будет нуждаться в налогах, он не должен требовать их без предварительного согласия на то кортесов, — таков был основной принцип, впервые сформулированный в Вальядолидских кортесах 1307 г. и последовательно подтверждавшийся в кортесах 1315, 1329, 1388, 1393 и 1420 гг.1 Этот же принцип поставлен был в числе условий компромисса, состоявшегося в 1465 г. в Медина дель Кампо между представителями Генриха IV и чинами королевства и подтвержден Изабеллой Католической в ее завещании1 2. В 1518 г., при вступлении на Кастильский престол, Карл V принес клятвенное обещание не взимать никаких налогов без согласия представителей нации3, а Филипп II включил закон, запрещавший королю произвольное взимание налогов, в составе кодекса “Nueva Recopilacion”4.
Однако, в применении на практике принцип этот не всегда соблюдался, и самый факт повторения одной и той же петиции в различных случаях свидетельствовал о том, что короли часто нарушали его. Примеры нарушения этого важного права нации встречаются еще в XIII в., именно в царствование Альфонса X и Санчо IV, причем первый высказал даже мысль, что в некоторых случаях обычай и крайняя необходимость могут делать для короля лишним обращаться к чинам за разрешением на взимание тех или иных налогов5. Но осуществление этой доктрины на практике имело последствием частые восстания в царствование “ученого” короля. Население городов и деревень, особенно страдавшее от незаконных поборов, воспользовалось временным ослаблением королевской власти в эпоху малолетства Фердинанда IV для упрочения своих прав и организации сопротивления против незаконных действий королевской власти.
Городские союзы, или германдады, получившие в конце XIII в. сильное развитие и широкое распространение, служили самым действительным средством заставить короля уважать права народа. 1 С. de L. у С., t. I, рр. 187 (§ 6), 274 (§ 4), 428 (§ 68), t. II, р. 527.
2 Marina, op, cit. t. II, pp. 391.
3 C. de L. у C., t. IV, p. 262 (§ 4).
4 Ley I, tit. VII, lib. VI.
5 Siete Partidas, ley VIII, tit. I, part. II.
170


1295-й год был особенно плодовит в отношении образования городских союзов в различных частях Кастильской монархии. Так, в этом году образованы были гермавдады среди общин Кастилии, Леона, Галисии, Мурсии, а в следующем 1296 г., кроме того, такие же гермавдады образовали жители г. Куэнки и Баскских общин — Сантандера, С. Себастьяна, Витории и др. Главною задачей этих союзов была защита фуэросов общин от нарушения их со стороны кораля или магнатов и сопротивление против незаконного взимания податей. В статусе Кастильской гермавдады, после перечисления тех повинностей, которые должны нести жители Кастильских общин в пользу короля (marzadga, moneda fbrera, yantar, fonsadera), читаем следующее: “Мы всегда должны охранять наши фуэросы, обычаи, привилегии, хартии и вольности таким образом: в случае, если король Фердинанд, наш сеньор, или другие короли, которые будут следовать после него, или алькальды или мэрины пожелали бы итти против наших вольностей, всех или известной части их, каким бы то ни было образом или в какое бы то ни было время, мы должны единодушно указать королю на обиду и потребовать удовлетворения ее; если же удовлетворения не последует, мы все вместе должны защищаться и сопротивляться против нарушения вольностей, согласно привилегии, данной нам королем Санчо”. “Если какой-нибудь человек, — читаем дальше, — принадлежащий к союзу, представит королевскую грамоту, предписывающую взимание какого бы то ни было налога, вопреки фуэросам, он должен быть убит жителями той общины, куда явится, или другими членами гермавдады”1. В том же духе составлены были статуты гермавдад, образованных общинами Леона, Галисии, Мурсии и других составных частей Кастильского королевства1 2. В 1298 г. отдельные гермавдады, существовавшие независимо друг от друга, сливаются в один общий союз, и этот союз всех общин королевства возобновляется в эпоху малолетства Альфонса XI, в 1315 и 1317 гг., предоставляя среднему сословию могущественную охрану его вольностей и интересов3. Но могущество гермавдад продолжалось не долго: во второй четверти XIV в., именно начиная с 1329 г., Альфонс XI нанес им ряд ударов, после которых городские союзы стали приходить в упадок. Вместе с тем право кортесов вотировать налоги и охранять хозяйственные интересы нации лишилось одной из существенных опор, и злоупотребления королевской власти в 1 Carta de hermandad de los Consejos de Castilla. Mem. de D. Fem. IV, t. II, pp 3, 6.
2 lb., pp. 8, 46, 75, 81.
э
Campomanes, Cartas politico - economicas, p. 3; Capmany, Practica у el estilo, p. 229, n. 2.
171


вопросах обложения страны налогами стали заметно учащаться, как это можно видеть на примере т. наз. “алькабалы”, налога, установленого тем же Альфонсом XI. Собираясь в 1342 г. завоевать у мавров Алхесирас и нуждаясь для этой цели в огромных денежных средствах, которые не могли быть добыты из обыкновенных ресурсов короны, король решил установить налог на акты купли и продажи всякого рода движимости и недвижимости в размере 5% стоимости товара1. Налог этот, известный под именем “алькабалы”, был заимствован у арабов и, как исключение, взимался, еще раньше в некоторых местностях Кастилии, но при распространении по всему королевству являлся такого рода нововведением, которое должно было оказать пагубное влияние на все стороны народного хозяйства. Не имея возможности установить “алькабалу” повсеместно без согласия кортесов и основательно опасаясь встретить сильное сопротивление со стороны последних, Альфонс XI разделил силы оппозиции, последовательно созвавши кортесы в четырех городах: Бургосе, Леоне, Саморе и Авиле, с участием в каждом случае чинов только данной области. Труднее всего было добиться согласия в Бургосских кортесах, но раз последние дали согласие на новый налог, под условием взимать его лишь в течение времени осдцы г. Алхесирас, король уже без особого затруднения достиг своей цели и в кортесах, созванных в других городах1 2. Однако, хотя налог был разрешен лишь на время осады Алхесирас, “алькабала” взималась и после завоевания этой крепости, так как всегда находились предлоги возобновлять налог, особенно в царствование такого популярного короля, как Альфонс XI, победы которого снискали ему всеобщее уважение.
По взятии Алхесирас, в 1345 г. прелаты, магнаты и депутаты общин разрешили королю алькабалу еще на 6 лет на содержание пограничных крепостей, с условием прекратить в течение этого времени взимание других налогов, за исключением “moneda forera” и “fonsadera”, составлявших постоянную ренту короны3. Размеры “алькабалы” постепенно возрастали, и из временного налога она обращалась в такую же постоянную королевскую ренту, как и вышеприведенные две повинности. Но если в течение XIV в. короли постоянно обращались к кортесам за согласием для возобновления этого налога4, то в актах кортесов XV в. при перечислении субсидий, которые вотировали сословия королю, название алькабалы исчезает, 1 Cron, del Rey D. Alf. XI, p. 21.
2 Cron, del Rey D. Alf. XI, pp. 335- 338.
3 C. de L. у C, t. I, pp. 482-483 (§ 15), 488 (§ 11).
4 См. акты кортесов 1386, 1387, 1390, 1391, 1393 и 1394 гг.
172


и не потому, чтобы налог этот прекратил свое существование, а потому, что обратился в постоянную королевскую ренту, для пользования которой уже не считалось необходимым согласие представителей нации.
Присяга, которую приносили короли или регенты, соблюдать условия, на которых им разрешалась субсидия, так же как и клятвенное обещание их не взимать налогов без согласия кортесов, представляли, сами по себе, весьма ненадежные гарантии соблюдения прав народа и не раз нарушались. С другой стороны, образование среди членов кортесов враждебных партий, из которых все большее значение приобретала партия, стоявшая на стороне королевских интересов и заглушавшая голоса оппозиции, имело своим последствием уступчивость сословий в отношении требований короля.
В Толедских кортесах 1406 г., после продолжительных переговоров с королем, депутаты разрешили ему 45 миллионов мараведи, вместо потребованой им субсидии в размере 100.200.000 мар., но за то предоставили ему право, в случае необходимости собрать и большую сумму, без специального на то разрешения кортесов, созывать которые лишний раз, по словам инфанта Д. Фернандо, значило бы увеличивать без нужды издержки общин на содержание их депутатов. Этой уступкой хотя и временной, кортесы подвергали большому риску основной принцип кастильской конституции, в силу которого ни один налог не должен быть взимаем без согласия чинов.
В Гвадалахарских кортесах 1408 г. регенты и опекуны несовершеннолетнего Хуана II потребовали субсидию в 60 миллионов на войну с Гранадой. Требуемая субсидия была разрешена с большой неохотой. Но в сессию тех же кортесов прибыли гранадские послы, предложившие заключить восьмимесячное перемирие, и предложение было принято. Казалось бы, что с заключением перемирия устранялся и самый повод к взиманию обременительной субсидии, и в этом смысле депутаты сделали указания регентам; но последние заявили, что деньги должны быть приготовлены заранее на случай возобновления войны, и депутаты снова уступили1.
В апреле 1412 г. истекало новое перемирие с Гренадой, заключенное на 17 месяцев. Предполагая возобновить борьбу и нуждаясь для ведения ее в денежных средствах, регенты созвали кортесы в Вальядолиде и потребовали субсидию в размере 48 миллионов. Как и всегда, депутаты жаловались на бедственное положение страны и находили контрибуцию слишком обременительной, но уступили требованиям регентов, потребовав с них клятвенное обещание обра1 Ibid., р. 304.
173


тить разрешаемую субсидию только на военные нужды и ни на какие другие. Требуемая присяга была принесена королевой Каталиной и инфантом Д. Фернандо, управлявшими государством по случаю несовершеннолетия Хуана II. Инфант, между тем, претендовал на Арагонскую корону на основании родственных уз с пресекшейся династией в соседнем государстве и для осуществления своих притязаний нуждался в деньгах. Так как перемирие с маврами не было нарушено и субсидия, разрешенная кортесами, вследствие этого, оставалась нетронутой, то явилась сама собой соблазнительная мысль употребить эти деньги на соискание Арагонской короны. Члены Королевского Совета одобряли план инфанта на том основании, что приобретение им Арагонской короны будет служить к вящей славе Кастилии. Папа, перед которым ходатайствовали инфант и разделявшая его интересы королева об освобождении их от присяги, охотно удовлетворил их желание. Но несмотря на это, они не решились обратить субсидию, предназначенную для войны с маврами, на личные нужды инфанта раньше, чем на это не дано было согласие кортесов1.
Хуан I проявил гораздо меньше совестливости в отношении соблюдения обязательств не взимать налогов без согласия кортесов и, в случае согласия, следовать условиям, установленным ими. В 1420 г. он, без разрешения представителей нации, велел собрать с населения налог в размере шести “monedas foreras”, что вызвало следующий замечательный протест со стороны депутатов, собравшихся в том же году в Вальядолиде на кортесы:
“Величайший и могущественный Государь! Мы, депутаты, явившись сюда по призыву и приглашению Вашей Сеньории, с величайшим почтением заявляем, что в понедельник 20 мая, в Вашем Королевском присутствии, Толедский архиепископ изложил нам мотивы этого приглашения, заключавшиеся в следующем: Ваша Сеньория постановили и предписали снарядить великую армаду и флот для оказания помощи французскому королю, Вашему любезнейшему брату и союзнику... против англичан, о чем Ваша Сеньория совершались с депутатами 1419 г. Так как в прошлом году не могло быть сделано то, что надлежало, то В. С. предписали завершить военные приготовления в этом году. 18 миллионов мараведи субсидии, разверстанной на семь monedas foreras и известные налоги и разрешенной В. Сеньории депутатами прошлого года в кортесах, открытых в Медина дель Кампо, оказалось недостаточно. Понадобилось еще восемь monedas, которые В. С. и велели собрать в этом году, не спросивши раньше согласия на это городов, местечек и деревень Вашего королевства и депутатов от их имени, вопреки старинному обычаю. В. С. 1 Cron, del Rey D. Juan. II, pp. 335, 336, 344.
174


рассчитывали на их лояльность и на то, что, поняв причины такого распоряжения, они одобрят его. Причины эти заключались в том, что с военными приготовлениями надо было спешить, а на созвание депутатов пришлось бы потратить много времени, между тем как замедление представляло большую опасность. Итак, Ваша Сеньория повелели созвать нас с целью ознакомить нас с причинами, побудившими В. С. дать приказ о собрании 8 monedas без разрешения депутатов, но не имевший в виду нарушения хорошего обычая, основанного на началах разума и справедливости, в силу которого города и местечки Вашего королевства не должны подлежать обложению какими бы то ни было новыми податями, раньше чем В. С. не заручитесь согласием на это со стороны городов и местечек Вашего королевства или депутатов от их имени. Все это гораздо подробнее и обстоятельнее изложил по Вашему поручению Толедский архие- писком.
В ответ на сказанное, могущественный Государь, мы от себя и от имени городов и местечек Вашего королевства высказали известные соображения. Действительно, первая забота городов и местечек Вашего королевства и наша от их имени заключается в сохранении и исполнении всего того, что прямо касается служения Вашей Величайшей Сеньории и является истинным выражением Вашей воли. Это мы повторяем и заявляем теперь. Далее, в виде протеста, но с сохранением величайшего и нижайшего почтения, какое только возможно, заявляем, что город и местечки Вашего королевства испытывали и испытывают теперь невыразимую обиду, смущение и страх в своих сердцах, опасаясь за будущее, раз поколеблены столь древние обычаи и вольности, уважаемые государями всего мира, как католической, так и другой веры. Если авторитет и существование этого обычая будут нарушены или унижены, то не останется ни одной привилегии или вольности, из которой подданные могли бы извлекать пользу и выгоду (la cuai toda su autoridad e estado seria menguado e abajado, no queda otro previllejo ni libertad de que pos suibditos puedan gozar ni aprovechar quebrantado el sobredicho).
Продолжая протест и соблюдая почтение, заявляем также, что ни нужда, ни опасение за будущее, побудившие действовать Вашу Сеньорию таким образом, не могут служить оправданием для подобных правонарушений, в силу причин, которые изложены были нами Вашей Сеньории более обстоятельно и которые считаем лишним повторять теперь".
Указав королю на всю незаконность его поступка и на всю важность для нации соблюдения существеннейшего из прав ее, энергичные депутаты потребовали от Хуана II отмены сделанного распо175


ряжения и письменное обязательство не взимать впредь никаких налогов без согласия представителей нации1.
Несмотря на это обязательство, король продолжал взимать налоги в большем количестве, чем полагалось, что давало повод к жалобам депутатов кортесов последующего времени. Субсидиями, разрешенными ему в кортесах 1444 и 1445 гг., он распорядился вопреки условиям, на которых они были вотированы ему и в соблюдении которых он клялся. Депутаты кортесов 1447 г., жалуясь на эти злоупотребления, заявили ему, что при дальнейшем увеличении податей, подданные его, не будучи в состоянии нести их, вынуждены будут оставлять свои жилища и переходить в другие страны, где живется легче. Эти жалобы и упреки депутатов 1447 г., однако, не помешали им разрешить королю новую субсидию в размере 20 миллионов мара- веди1 2.
Большая или меньшая уступчивость депутатов при вотировании налогов, снисходительное отношение к злоупотреблениям королевской власти или, наоборот, протесты против нарушения народных прав и интересов зависели первоначально от случайных причин, именно, от того или другого состава депутатов кортесов; но усиление в течение XV в. правительственного влияния на муниципальные выборы делало неизбежным и упадок независимости кортесов, и то, что раньше являлось делом случая, постепенно становилось делом расчета и системы. Ничто не свидетельствует так красноречиво об упадке самостоятельности кортесов, как раболепное поведение депутатов Саламанкских кортесов 1430 г. Соглашаясь на предложение кораля вотировать ему новые субсидии, они заявляли при этом, что “будет сделано все, что угодно его милости”, и что “предоставляют в его распоряжение те города и местечки, которые избрали их своими депутатами, и все, что они имеют”3.
Еще более нарушались права кортесов в царствовании Генриха IV. Субсидии, которые вотировали кортесы для определенных государственных нужд, получали совсем неподходящее назначение, становясь добычей придворной “Камарильи”. Когда Генрих IV в кортесах 1469 г., созванных в Одонье, просил депутатов помочь ему субсидией, последние отвечали:
“Несомненно, Могущественный Государь, Ваши подданые понимают, в какой упадок пришла Ваша Королевская Корона и в какой нужде и даже бедности обретаетесь Вы. Движимые чувством верности и лояльности, они желают помочь Вам выйти из затруднительного 1 С. de L. у С., t. Ill, рр. 23-28.
2 С. de- L. у С., t. Ill, рр. 496-499.
3 Cron, del Rey D. Juan II, ~a. 1430, cap. XVI.
176


положения, но мы опасаемся, что в случае разрешения Вам известной суммы, она не будет собрана и израсходована должным образом и что, несмотря на жертвы королевства, Вы по прежнему будете пребывать в нужде, так как одни лица захватят в свою пользу те суммы, которые, при раскладке, должны быть собраны с принадлежащей им земли, а другие ловким способом воспользуются Вашими грамотами, чтобы на основании их присвоить себе то, что должно поступить в Ваши руки. Таким образом, может произойти то, что королевство вместо того, чтобы услужить Вам, лишь удовлетворит корыстолюбие отдельных лиц и что последние, усилившись при помощи этих сумм, будут еще менее покорны воле В. В. В виду этого, просим В. В. немедленно же издать регламент относительно способа взимания сумм, разрешенных королевством в форме ’’pedido" и “monedas”, и потребовать присягу от прелатов и рыцарей, как от пребывающих при Вашем Королевском дворе, так и от тех, прибытие которых ожидается, в том, что никто из них не захватит в свою пользу налогов, которые будут взимаемы с принадлежащих им земель, раньше чем не получат Вашего распоряжения, разрешающего им воспользоваться известной частью собранных сумм на уплату жалованья их вассалам"1.
В царствование Изабеллы Католической кортесы не созывались в течение 8 лет (1480—1498 г.). Грандиозные предприятия и реформы этого царствования требовали огромных денежных средств, и средства эти добывались из страны без всякого согласия и посредничества представителей нации. Но Изабелла I сознавала незаконность увеличения раньше существовавших или установления новых налогов без согласия кортесов, и в своем завещании рекомендовала своим преемникам исследовать происхождение и свойство различных королевских рент, определить, какие из них взимались на законном основании, т. е. с согласия кортесов, какие — нет и попросить у кортесов дозволения продолжать сбор тех налогов, которые ими еще не были разрешены1 2. Подобным распоряжением добродетельная королева, очевидно, хотела успокоить свою совесть, укоры которой не особенно давали себя чувствовать при жизни, Однако, память этой королевы настолько высоко чтилась в Кастилии,что в последующие времена эпоха Изабеллы представлялась, как одна из счастливейших, а управление ее ставилось в образец для подражания ее преемникам. Карл V не взимал налогов иначе, как с согласия кортесов, но за то пользовался всеми средствами, законными и незаконными, чтобы сломить сопротивление депутатов, когда требуемая 1 С. de L. у С., t. Ill, р. 789, § 10.
2
Colmeiro, Del Gobiemo, I, p. 369.
23 - 6-4352
177


субсидия являлась чересчур обременительной для страны. Депутаты Вальядолидских кортесов 1518 г. разрешили ему субсидию на 3 года, допуская возможность возобновления ее по истечении этого срока не иначе, как в случае крайней необходимости1. Но в 1520 г. король потребовал у кортесов новых и еще более тяжелых жертв, раньше еще истечения срока субсидии, вотированной предшествующими кортесами, и, главное, на предприятие, которое стояло в полном противоречии с традициями, интересами и желаниями кастильского народа, именно на путешествие в Германию и на соискание императорской короны. Лишь депутаты от Саламанки, Торо, Мадрида, Мурсии, Кордовы, Толедо и один депутат Леона до конца остались верны своим полномочиям, не уступая королевским требованиям, между тем, как большинство поддались действию запугивания, обещания милостей, подкупа и других средств, употребленных фламандскими министрами молодого кораля, и разрешило коралю требуемую субсидию к великому негодованию нации1 2. Это событие послужило одной из главных причин начавшегося вслед за тем восстания комунеров, обратившихся к силе оружия для защиты тех прав народа, которые невозможно было охранять мирными средствами.
До первой четверти XV в. в вотировании налогов и субсидий принимали участие не только представители общин, но и члены двух высших сословий. Участие последних имело место в тех случаях, когда налоги, вотируемые в кортесах, распространялись на вассалов церкви и знати, или когда к уплате субсидий призывались и приве- легированные классы кастильского общества. Доказательством того, что не одни только представители общин вотировали налоги, но и члены дворянства и духовенства, вопреки распространенному в литературе мнению3, служат следующие факты. В Бургосских кортесах 1269 г. гидальго разрешили королю субсидию на охрану границ королевства4. В 1302 г. Толедский архиепископ обратился к Фердинанду IV с протестом от своего имени и от имени епископов Толедской провинции претив взимания налогов с их вассалов и подчиненных им капитулов, заявляя, что на это ни один из названных прелатов не давал своего согласия и что все они будут всячески противодействовать королевским мерам, имеющим целью взимание неразрешенных ими налогов5. В 1322 г., по словам хроники Альфонса XI, все прелаты, магнаты, гидальго и представители общин разрешили коро1 С. de L. у С., t. IV, р. 284.
2 Ferrer del Rio, Decadencia de Espana, p. 44.
3 Colmeiro, Introd., I, pp. 86 и сл; Gourdon-Loubens, Essai sur 1’administration de la Castille, pp. 1 и след. Другие ученые, как Марина, оставляют вопрос этот без внимания.
4 С. de L. у С., t. I, р. 85.
5 Mem. de Fem. IV, t. II, р. 316.
178


лю субсидию в размере пяти “servicios” и одной “moneda forera”1. В Вальядолидских кортесах 1325 г. члены духовенства просили короля, чтобы сбор податей с церковных земель поручался не рыцарям, а королевским сборщикам1 2 3. В 1339 г. в кортесах, созванных в Мадриде, Альфонс XI, указав на недостаточность средств, находившихся в его распоряжении, д ля ведения войны с Португалией, просил у духовенства поддержки. По словам той же хроники, все архиепископы, епископы и аббаты Кастилии согласились уступить ему часть доходов, и, кроме того, установили налог на все духовенство, что дало королю возможность осуществить свое предприятие. В 1342 г., как известно уже, чины разрешили королю алькабалу — налог, который, будучи взимаем при каждой сделке с покупщиков и продавцов всякого рода движимости и недвижимости, по своему свойству, должен был распространиться на членов всех сословий. Но, начиная с царствования Педро I, короли стали освобождать от этого налога членов высших сословий, нередко даже отчуждая в их пользу сбор этого доходного налога в известных местностях королевства . В кортесах 1387 г. гидальго согласились уступить королю субсидию, нормируя платежи шестью “doblas” с каждых 20 000 мараведи состояния4. Кортесы 1388 г. постановили, что в уплате долга герцогу Ланкастерскому в размере 640 000 франков примет участие все королевство, не исключая прелатов и гидальго5. Наконец, в кортесах 1393 г. постановлено было, что король не должен установлять новых налогов без участия в вотировании их всех трех сословий, и это постановление подтверждено было королевской присягой6.
Но уже с начала XV в. духовенство и дворянство все же появляется в кортесах, и вместе с тем участие членов этих сословий в вотировании и уплате налогов и субсидий прекращается7. Экономические выгоды представителей церкви и знати возрастали по мере упадка их политического значения, но зато для среднего сословия, сделавшегося почти исключительным представителем нации в кортесах, преимущества политического положения окупались слишком 1 Cron, del Rey D. Alf. XI, p. 199.
2 C. de L. у C., t. I, p. 391.
3 Campomanes, op. cit., p. 34.
4 C. de L. у C, t. II, pp. 399- 402.
5 Cron, del Rey D. Juan. I, p. 118.
6 C. de L. у C., t. II, p. 527.
7 Депутаты Вальядолидских кортесов 1447 г. жаловались королю на упорное нежелание духовенства являться в кортесы по королевскому призыву и платить субсидии: “Otrosy Seimor, muchas vezes acahesce que puchas poersonas eclesiasticas son algunas vezes llamados por carta de vuestra alteza por algunas cosas conplideras avuestro servicio, e non han querido venir por priumero nin segundo nin tercero llamamiento segund que son obbigados de venir allamamiento de su rrey e sennor natural. C. de L. у C., t. Ill, p. 522, § 29.
23*
179


дорого, так как бремя налогов и субсидий с тех пор стало исключительно падать на низшие и средние классы общества. Представители общин прощали дворянскому сословию изъятие его от уплаты субсидий на том основании, что гидальго служили королю и нации лично, отправляя военную службу, но не прощали духовенству его иммунитетов. Депутаты Толедских кортесов 1406 г. настоятельно просили короля принудить прелатов к участию в расходах на ведение войны с гранадскими маврами, указывая на священный характер борьбы с врагами католической церкви и на нравственную обязанность духовенства принять в ней участие, если не лично, с копьем в руках, как в былые времена, то, по крайней мере, путем материальных жертв в виде денежных субсидий и организаций на свой счет военных отрядов1. Кажется, что Генрих III разделял мнение депутатов и последовал их совету, так как депутаты Вальядолидских кортесов 1411 г. просили регентов соблюдать сделанное покойным королем распоряжение, обязывавшее духовенство оказывать денежную помощь королю в борьбе с маврами. Старания представителей общин на этот раз увенчались полным успехом, так как не только прелаты, но и гидальго согласились принять участие в уплате субсидии, разрешенной всеми тремя сословиями в размере 45 миллионов мараведи1 2. Но в последующую эпоху мы уже не встречаем больше указаний на участие высших сословий в вотировании субсидий, которое становится исключительным уделом депутатов общин.
II. Право контроля над взиманием и расходованием разрешаемых субсидий
Субсидии, в виде различных податей и налогов, означаемых в актах кортесов названием servisio, moneda forera, ayuda, alcabala, pedi- do и t. д.3, каждый раз разрешались королю на известных условиях, 1 Cron, del Rey D. Enr. Ill, pp. 261—262.
2 C. de L. у C., t. Ill, pp. 5-9.
3 Обыкновенно король указывал ту сумму, в которой нуждался, а депутаты соответственно увеличивали размеры существовавших налогов, или же, в редких случаях, устанавливали по желанию короля новый тип или форму обложения, как это, напр., было с алькабалой. Иногда же король подробно перечислял те нужды, которые заставляли его обращаться за субсидией, предоставляя депутатам самим определить размеры ее, как это имело место в 1406 г. Из приведенных терминов только moneda forera (налог, взимавшийся сперва через каждые 7, а потом через каждые 5 лет в знак признания королевского суверенитета) и алькабала представляли более или менее определенные типы обложения; стальные же имели общее значение субсидий, размеры которых вариировались. По расчету депутатов 1317 г. пять servicios могли бы составить 8 миллионов мараведи, но в виду ослабления платежной способности крестьян (percheros) нельзя было надеяться собрать более пяти миллионов (С. de L. у С., t. I, р. 316, § 45).
180


в соблюдении которых он, или регенты, как и члены королевской фамилии, обыкновенно должны были приносить присягу. Условия эти выражались в требовании, во-первых, чтобы сумма, собранная королевскими сборщиками в известные сроки и поступавшая затем на хранение к королевским казначеям, получала назначение на те именно нужды, для удовлетворения которых была потребована и вотирована; во-вторых, чтобы налоги не взимались в большем количестве, чем то, которое разрешено было в кортесах, и, наконец, чтобы сбор разрешенных налогов продолжался лишь столько времени, сколько и нужды, вызвавшие их установление.
Хотя названные условия и не всегда соблюдались, особенно в конце изучаемого периода, можно думать, что они ставились при каждом случае вотирования налогов. Так, Мадридские кортесы 1329 г. разрешили королю взимание десятой части стоимости товаров, ввозимых в города, в течение трех лет, с условием прекратить этот сбор по истечении указанного срока1; кортесы 1338 г. потребовали от Хуана I обязательства в том, что разрешенную ему субсидию он употребит на уплату долга герцогу Ланкастерскому и ни на какие другие нужды1 2; кортесы 1407 г. приняли от регентов присягу в том, что разрешенная им субсидия в 45 миллионов мар. будет издержана только на военные нужды3 4; по ЯЕланию депутатов Паленсийских кортесов 1425 г., Хуан II и члены совета присягнули в том, что не будут расходовать разрешенную субсидию в 38 миллионов на иные нужды, кроме войны с Гранадой, и, в случае намерения обратить эту сумму на другие нужды, не сделают этого без особого на то разрешения кортесов . На подобных же условиях вотированы были субсидии кортесами 14355 и 1515 гт.6
Ревниво охраняя интересы нации, депутаты понимали, что ограничение разрешаемых королю субсидий известной цифрой не могло обеспечить плательщиков от лишних поборов, если бы в то же время не установлен был известный порядок и контроль в самом взимании податей. Ввиду этого, согласно петициям депутатов кортесов 1286 г. и целого ряда последующих в XIV и XV вв., было запрещено поручать или отдавать на откуп сбор податей евреям, маврам, членам дворянства или духовенства, алькальдам и другим должностным лицам, которые 1 С. de L. у С., t. I, р. 435, § 86.
2 С. de L. у С, t. II, рр. 408-410.
3 Cron, del Rey D. Enr. Ill, p. 282.
4 Cron, del Rey D. Juan. II, p. 433.
5 Condiciones eon que los procuradores concedieron ciniuenta у cinco cuentos de servicio juradas por el Rey etc. - MS. del Arch, gen de Simancas = Patr. Real, Leg. ’Г, ano de 1435.
6 C. de L. у C., t. IV, p. 249: que sicesaba la guerra, cesase tambien el servicio у no se hiciese renta ordinaria.
24 - 6-4352
181


могли бы обременять народ незаконными поборами или злоупотреблять своей властью, и постановлено назначать сборщиками податей исключительно обывателей общин, постоянных и состоятельных (omes buenos)1. Стремление депутатов сделать взимание налогов возможно менее обременительным для тяглого населения не останавливалось на этих мероприятиях. В Каррионских кортесах 1317 г. и Вальядолидских 1322 г. постановлено было, кроме того, что сбор податей в каждом случае будет поручаться не одному лицу, а двум или нескольким, в интересах коллегиального контроля, что сборщики податей будут представлять отчет в собранных ими суммах при королевском дворе или в главных городах епископств; и что, наконец, в случае смерти какого-нибудь из сборщиков ответственность в правильности счетов его должна падать на его наследников1 2. В Сеговийских кортесах 1386 г. предписано было выдавать сборщикам вознаграждение в размере 15 мараведи с каждой собранной тысячи и т. д.
Из права кортесов ставить королю условия для расходования разрешенных субсидий вытекало другое, именно право контроля над их употреблением и над общим состоянием королевского казначейства. Право это, как и первое, основывалось на обычае и осуществлялось, поввдимому, чаще в ХП1 и XIV вв., чем в XV, когда действия королевской власти все более ускользали из под парламентарного контроля. По вступлении на престол Фердинанда IV в 1295 г., депутаты, созванные в Вальядолиде на кортесы, потребовали у регентов отчет о расходовании сумм, которые вотировались кортесами в течение царствования Санчо IV. В 1315 г. депутаты Бургосских кортесов, раньше чем разрешить потребованную регентами субсидию, пожелали узнать цифру королевских доходов3. В 1317 г. прелаты, дворяне и депутаты, собравшись в Каррионе на кортесы, немедленно же принялись за проверку отчета по управлению королевскими финансами, представленного опекунами малолетнего Альфонса XI, и посвятили на это занятие четыре месяца4. Депутаты Мадридских кортесов 1329 г., по проверке счетов королевского казначейства, указали Альфонсу XI на ряд злоупотреблений, совершенных главным казначеем, евреем Юсафом, вследствие чего последний лишен был занимаемой должности и издано было постановление, чтобы впредь евреи не были королевскими казначеями5. Депутаты 1340 г. в Арене охотно разрешили королю новую 1 С. de L. у С., t. I, рр. 97 (§ 10), 149 (§ 16), 163 (§ 5), 175 (§ 9), 176 (§ 10), 182 (§§ 8, 9), 224 (§ 7), 239 (§ 20), 275 (§ 6), 307 (§ 20), 330 (§ 31), 342-343 (§ 18), 361 (§ 82), 383 (§ 24) etc.
2 С. de L. у С., t. I, рр. 306 (§ 13), 344 (§ 23).
3 Cron, del Rey D. Alf. XI, p. 179.
4 Cron, del Rey D. Alf. XI, pp. 180- 181.
5 Cron, del Rey D. Alf. XI, pp. 223-224.
182


субсидию, “видя, как хорошо распорядился он суммами, вотированными ему раньше”1. В царствование Хуана I кортесы осуществляли право контроля над расходованием собранных с населения налогов строже, чем когда бы то ни было, хотя добросовестность этого короля делала это излишним до известной степени. В одном из заседаний Вальядолидских кортесов 1385 г., в ответ на распространившиеся в стране слухи о произвольном взимании налогов, король заявил следующее: “Так как говорят, что с населения взимают больше налогов, чем нужно, то, желая убедить всех, насколько неприятно нам увеличивать налоги и взимать их в большем количестве, чем необходимо, а также и в том, что собранные суммы расходуются как должно, мы постановляем , что в наше личное распоряжение не поступит ни одна часть из вотированных королевством сумм, и что последние будут расходоваться не иначе, как с согласия членов совета”1 2. Тот же король с большой готовностью удовлетворил желание депутатов 1386 г. представить им отчет о расходовании сумм, вотированных кортесами предыдущего года.
“Делаем мы это (т. е. предписание казначеям представить в кортесы требуемый отчет), — говорил Хуан I, — по двум причинам: потому, во-первых, что сознаем свою обязанность всегда соблюдать предписания закона; во-вторых, потому что желаем избавить себя от напрасных нареканий в том, будто деньги расходуются не так, как должно... Поэтому повелеваем нашим казначеям представить вам отчет в такой форме, чтобы вы могли проверить расходы до мелочей; и если найдете, что в самом деле деньги издержаны не так, как должно, то укажите нам это, чтобы, следуя вашему доброму совету, мы могли исправить свои ошибки возможно лучшим образом”3. Такой же отчет в расходовании вотированных субсидий представлен был Хуаном I в кортесах 1387 и 1388 гг.4
Честность короля и заботливость кортесов о соблюдении прав и хозяйственных интересов нации шли рука об руку в этот счастливейший период парламентарной истории Кастилии. Самый язык речей, с которыми обращались депутаты к королю, свидетельствовал о силе и значении учреждения. Уступая Хуану I в 1390 г. ежегодную субсидию в 35 миллионов мар. на шесть лет для образования фонда на расходы по предстоявшей войне с Португалией, депутаты Гвадалахарских кортесов заявили, что “не зная, как будет израсходована столь великая сумма, было бы весьма нечестно и убыточно обещать 1 Cron, del Rey D. Alf. XI, p. 331.
2 C. de L. у C., t. II, p. 334.
3 C. de L. у C., t. II, pp. 358-359.
4 C. de L. у C., t. II, p. 409.
24* 183


больше” (muy grand veigunza ё dano prometer mas)1. Иногда, в интересах большего обеспечения правильного расходования извлекаемых из страны средств, короли, по желанию депутатов, назначали из среды городского сословия особые комиссии для приема, хранения и выдачи этих сумм на расходы. Такие комиссии организовались в 1388 и 1425 гг.1 2
III. Влияние сословий на управление государственным хозяйством
Государственное и лично-королевское хозяйство в изучаемый период были тесно связаны между собой, и потому нужды государственные и нужды королевского двора легко отождествлялись друг с другом. Для народа важно было, чтобы в управлении королевским хозяйством соблюдались порядок и бережливость. При соблюдении этого условия король находил в своих рентах необходимые ресурсы для удовлетворения обычных нужд государства и двора и не обременял народа частыми и тяжелыми поборами. Влияние, которое оказывали кортесы на управление государственным хозяйством и на регулирование королевского бюджета, основывалось на праве вотирования налогов, на праве контроля над расходованием разрешаемых субсидий и на праве петиции.
Проверка состояния королевского хозяйства обыкновенно приводила представителей нации к сознанию, что обычных королевских доходов было недостаточно не только для удовлетворения чрезвычайных нужд, но и для покрытия текущих расходов по содержанию королевского двора и администрации. Причины отсутствия равновесия в королевском бюджете заключались, главным образом, в беспрерывном отчуждении короной ее доменов и рент в пользу церкви и дворянства и в отсутствии бережливости в ведении дворцового хозяйства.
Один из основных законов королевства требовал, чтобы король сохранял целостность его и не отчуждал своих “вотчин” (eredamien- tos) в пользу частных лиц. Fuero Viejo3 и Siete Partidas4 устанавливали этот закон положительным образом, а депутаты общин постоянно заботились о том, чтобы король не нарушал его. Петиции этого рода мы встречаем еще в XIII в., но факт частого повторения их в XIV и особенно в XV в. свидетельствует о том, что процесс перемещения 1 Cron, del Rey D. Juan. I, p. 131.
2 C. de L. у C., t. II, pp. 409- 410; Cron, del Rey D. Juan. II, p. 433.
3 Lib. I, tit. I, ley. I.
4 Part. II, tit. XV, ley II.
184


поземельной собственности “realengo” в руки дворянства и церкви, постепенно усиливался, особенно со времени перехода престола во власть династии Трастамара. С переходом поземельной собственности “realengo” в руки дворянства или церкви посредством куплей, завещаний и королевских пожалований на пожизненном или наследственном праве, изменялся и юридический характер ее, а вместе с тем изменялись социальные и экономические отношения общества в смысле неблагоприятном для интересов народной массы и самого фиска. Депутаты старались остановить разорительный для страны процесс и, если это не всегда удава, юсь, то, по крайней мере, сделать последствия его менее чувствительными для интересов народного хозяйства. Акты кортесов наполнены петициями, целью которых было восстановление под властью короля отчужденных владений и прав или принуждение новых владельцев королевских доменов предоставить фиску раньше принадлежавшие ему права1. Отчуждение коронных владений имело естественным последствием уменьшение обычных доходов короля и соответственное увеличение бремени податей, которые несли непривилегированные классы населения, как это высказали депутаты Саламанских кортесов 1465 г. в следующей петиции:
“Кроме того, могущественнейший король и сеньор, умоляем Ваше Высочество о том, чтобы угодно было Вам не дарить, не уменьшать и не отчуждать своих ординарных доходов, особенно на праве наследственного владения, так как в этом случае невозможно надеяться на восстановление их под Вашей властью. Последствием этого (т. е. отчуждения) является то, что В. С. оказываетесь в необходимости требовать субсидии и налоги, разоряющие и удручающие Ваших подданных”1 2.
Такие же последствия имели и щедрая раздача королями XV в. различным лицам грамот на звание гидальго, освобождавших их от уплаты налогов3, и изъятие многочисленного класса королевских должностных лиц с потомством их от несения всех или некоторых только повинностей. “Если дело будет продолжаться таким же образом и впредь, — говорили Хуану II депутаты Саморских кортесов 1432 г., — то это причинит великий вред королевству, ибо все плательщики в скором времени окажутся свободными и изъятыми, некому будет платить налогов, некому будет помогать Вам в случае 1 С. de L. у С., t. I, рр. 119, § 3 (1293), 141 (1209), 274, § 2 (1315), 291 (и д.);
t. II. рр 126, § 6 (1351), 153, § 17 (1367), 204, § 3, 208, § 12 (1371); t. Ill, pp.
58, § 13 (1425), 536, § 33 (1447), 670, § 26 (1453) etc.
2 C. de L. у C., t. Ill, p. 758 (§ 19).
3 C. de L. у C., t. Ill, p. 863 (§ 14).
185


нужды, или, по меньшей мере, их будет так мало, что они не в состоянии будут оказывать Вам каких бы то ни было услуг”1.
Процесс сокращения королевских владений и доходов быстрыми шагами подвигался вперед, со времени вступления на престол Генриха II. Дело дошло до того, что внук его, Генрих III, “возвращаясь однажды домой с охоты, не имел бы возможности пообедать, если бы не заложил плаща, который носил на своих плечах”1 2. Но этот король, благодаря расчетливости и бережливости, привел свое хозяйство сравнительно в блестящее состояние, по крайней мере депутаты Вальядолидских кортесов 1447 г. ставили в пример подражания разумное ведение хозяйства Генрихом III сыну его Хуану II3 4, при котором, так же как и ітои сыне его Генрихе IV, дела снова пришли в отчаянное положение . Только Изабелла Католическая, при деятельном содействии депутатов Толедских кортесов 1480 г., была в состоянии установить известное равновесие в королевском хозяйстве, путем восстановления под своей властью значительной части владений, отчужденных ее предшественниками5.
Расходы на содержание королевского двора также обращали много внимания депутатов, старавшихся и в этом отношении водворить возможную экономию с целью избавить страну от лишних налогов. Согласно петиции депутатов Вальядолидских кортесов 1258 г., постановлено было, что король и его супруга должны расходовать ежедневно на стол (“проедать”) не более 150 мараведи, не тратить денег на угощение посторонних лиц, следить за тем, чтобы члены королевской свиты соблюдали умеренность в еде, и вообще издерживать меньше, чем издерживается теперь6. Представители нации пользовались каждым удобным случаем, чтобы рекомендовать королям умеренность в расходах на содержание двора, как это видно из петиций кортесов 1325, 1388, 1393, 1442, 1469 и др. гг.7 В царствование Карла V депутаты ставили ему в упрек его непроизводительные 1 С. de L. у С., t. Ill, р. 147 (§ 38).
2 Campomanes, Cartas politico-economicas, p. 39.
3 E plega a vuestra Alteza querer tornar enxemplo del Rey don Enrique vuestra padre... que con muy gran parte avia tantas rrentas commo vuestra merced oy ha, e segund su bueba horden e regia e moderada medida que tenia enlas despender e destribuit, et tercio el quarto de sus rrentras le sobrauan e de aquellas propias rrentas suyas tenia allegado grandes thesoros commo a Vuestra merced es bien potorio. C. de L. у C., t. Ill, p. 505, § 4.
4 Su Alteza no tiene al presente renta con que pueda sostener su Real Estado ni proveer, en las cosas compUderas a su Servicio e esecucion de su justicia, 6 a la buena gobemacion de sus reinos. Col. de documentos ineditod para la historia de Espana, t. XIII, p. 567.
5 C. de L. у C., t. IV, p. 108.
6 C. de L. у C, t. I, pp. 55-56, §§ 1-6.
7 C. de L. у C., t. I, p. 373, § 1; t. II, pp. 413, 527, t. Ill, pp. 422, 783.
186


расходы на содержание двора в размере ежедневных 150 000 мараведи и, как на образец подражания, указывали на умеренность “католических” Изабеллы и Фердинанда, которые не отказывали себе ни в чем необходимом и, тем не менее, не тратили на содержание двора более 12—15 000 мараведи в день1.
Разумеется, указанные вопросы не исчерпывают всего круга влияния кортесов на управление государственным и народным хозяйством: мы указали лишь на те стороны последнего, регулирование которых стояло в более или менее непосредственной связи с правом кортесов вотировать налоги. Но можно утверждать, что не было ни одного вопроса в экономической истории Кастилии изучаемого периода, на разрешение которого так или иначе не влияли бы представители нации. Регламентация цен на продукты (см. акты кортесов 1252, 1256, 1268 и др. гг.) и заработной платы, особенно в эпохи великих хозяйственных кризисов, как, напр., после опустошений, произведенных в Кастилии Черной смертью 1348 г. (см. акты 1351 г.), установление сумпгуарных законов, регулирование ценности монетных знаков, принятие мер к восстановлению истинного веса и качества монеты, когда она подвергалась порче под влиянием фискальных стремлений королевской власти, введение однообразия в монетном обращении по всему королевству (см. акты 1303, 1387, 1388, 1451, 1471, 1480 и др. гг.) и т. д.* 2, все это входило в сферу компетенции кортесов, но стояло более в связи с законодательными правами их, или с правом петиций, чем с правом вотировать налоги. Право кортесов вотировать налоги, несмотря на случаи нарушения его в течение XV в., являлось, по своим последствиям, самым существенным и давало возможность нации оказывать влияние не только на хозяйственное управление, но, как увидим в следующей главе, и на другие стороны государственной жизни. Однако они не сумели удержать за собой и закрепить навсегда тех уступок королевской власти в области парламентарного режима, которые достигнуты были ими на почве осуществления этого права; они не умели пользоваться денежными затруднениями короны для расширения своих прав и упрочения политической свободы Кастильского народа, не проявляли достаточного отпора против королевских злоупотреблений и, наоборот, обнаруживали часто удивительную уступчивость по отношению к королевским требованиям. Кастильцы никогда не отличались практической деловитостью английского народа, придерживавшегося иной тактики в своих отношениях к королевской власти. Борьба с Marina, op. cit., t. II, p. 426.
2
Большая часть цит. актов издана в собрании “С. de L. у С.”, за исключением актов кортесов (или сведений о них) 1252 г. (см. Mem. de la Real Ac. de la Hist., t. VIII, p. 29), 1256 r. (Colmenares, Hist, de Seg., p. 215) и 1480 г. (Mem. de la Real Ac. de la Hist., t. VI, p. 395), помещенных в других изданиях.
187


маврами, продолжавшаяся более семи столетий и стоившая огромных денежных жертв Кастильскому народу, приучила его легко удовлетворять денежные требования своих королей, руководивших этой популярной борьбой. С другой стороны, отсутствие солидарности между сословиями делало сомнительными шансы борьбы против злоупотреблений королевской власти, велась ли эта борьба при помощи парламентарных средств, или вооруженной силы, как это было в эпоху восстания комунеров.
Глава IV ВЛИЯНИЕ КОРТЕСОВ НА ВНУТРЕННЕЕ УПРАВЛЕНИЕ И ВНЕШНЮЮ ПОЛИТИКУ
I. Взаимные отношения между кортесами и королевским советом. II. Влияние кортесов на организацию и деятельность судов.
III. Объявление войны, заключение мира и союзов, как акты народной воли, выражаемой в кортесах.
I. Взаимные отношения между кортесами и Королевским Советом
Исполнительная власть принадлежала королю; функции ее были постоянны и непрерывны. Вырабатывая законы, совместно с королем и согласно потребностям и условиям каждого данного момента, кортесы ставили известные задачи для государственного управления, а путем вотирования налогов давали исполнительной власти материальные средства, необходимые для осуществления этих задач. Так как кортесы не были постоянным собранием, созывались не периодически, а лишь в известных или чрезвычайных случаях, то, в случае нарушения коралем или его министрами законов или в случае нежелательного употребления средств, выданных с определенной целью, представители нации могли лишь жаловаться, указывая на совершенные злоупотребления и требовать, с большим или меньшим успехом, их исправления1, но не могли, сами по себе, предупреждать их. Для предупреждения этих злоупотреблений необходима была такая организация контроля над деятельностью исполнительной власти, при которой на каждое мероприятие короля или его подчиненных, несогласное с законами королевства или противоречащее интересам нации, возможно было бы налагать veto.
1 Акты кортесов представляют массу примеров жалоб депутатов на злоупотребления органов исполнительной власти, особенно в течение XV века. См. С. de L. у С., t. Ill, рр. 445, 521, 770, 807 и т.д.
188


Потребность подобного контроля ясно сознавалась представителями сословий в течение всего изучаемого периода парламентарной истории Кастилии, но не всегда обстоятельства благоприятствовали удовлетворению этой потребности, самым действительным средством для которого было проникновение сословных представителей в Королевский Совет и превращение последнего в постоянную депутацию кортесов.
Королевский Совет, по выражению гр. Торреаноса, был главным колесом правительственной машины1. Первоначально в состав его входили лишь члены высшего духовенства и дворянства, занимавшие придворные и административные должности, а затем, со времени получения средним сословием представительства в кортесах, депутаты общин получают также доступ и в Королевский Совет. До конца XIII в. Королевский Совет не обладал определенной организацией и имел характер случайного собрания; короли созывали по мере надобности на свой совет тех или других лиц и распускали их по своему усмотрению1 2. Но в эпоху несовершеннолетия непосредственно следовавших друг за другом королей Фзрдинанда IV и Альфонса XI, учреждение получает определенный состав и права и приобретает значение постоянной депутации кортесов. В Куэльярских кортесах 1297 г. организован был Совет из 12 горожан, по избранию депутатов от общин королевства; члены Совета, согласно постановлению этих кортесов, должны были неотлучно находиться при особе короля, помогать его опекунам, разрешать вопросы, относящиеся к отправлению правосудия, сбору и расходованию разрешенных кортесами налогов, и следить за тем, чтобы распоряжения регентов стояли в соответствии с правами и интересами нации.
Такой же характер имел Королевский Совет, организованный в Паленсийских кортесах 1313 г., в период малолетства Альфонса XI; в состав Совета входили 4 прелата и 16 рыцарей и горожан (последние — по избранию отдельными провинциями королевства); без согласия этих лиц, опекунам Альфонса XI запрещено было издавать какие бы то ни было распоряжения: необходимость санкционирования последних членами Совета объяснялась желанием кортесов, согласно выражению их актов, столько же увеличить авторитет регентов, сколько и обеспечить короля и королевство от вреда, который могли бы причинять последние при единоличном управлении3. В Бургосских кортесах 1315 г. число членов Совета ограничено было 1 Torreanoz, Los consejos del Rey, t. I, p. 132.
2 Ib., p. 128.
3 Porque nos ffuessetnos poderosos... e non pudiessemos ffazer danno del Rey nin delos rregnos. C. de L. у C., t. I, p. 235, § 44.
189


12 лицами, из которых половина должна была избираться среди гидальго, а другая — среди горожан.
Но в каждом из приведенных случаев влияние кортесов на организацию и деятельность Королевского Совета продолжалось лишь до тех пор, пока продолжалось несовершеннолетие королей. С наступлением совершеннолетия и с установлением нормального порядка вещей, короли свободно избирали своих советников из какого угодно сословия и в каком угодно числе1.
Смутами, сопровождавшими переход престола во власть Генриха де Трастамара, кортесы хотели воспользоваться для увеличения своего влияния на дела управления, путем подчинения Королевского Совета своему авторитету. Согласно 6-й петиции Бургосских кортесов 1367 г., Совет должен был состоять из 12 представителей общин, по два от каждой из составных частей королевства: Кастилии, Леона, Галисии, Толедо, Эстремадуры и Андалузии, причем каждому из членов Совета положено было выдать по 8 тысяч мараведи жалованья в год1 2.
Распоряжение Бургосских кортесов подтверждено было в 1369 г., в кортесах, созванных в Торо, после окончательного утверждения Генриха II на престоле. Свою петицию относительно данной организации Совета депутаты мотивировали желанием обеспечить этим путем возможно более точное исполнение обычаев и фуэросов общин3. Однако законы 1367 и 1369 гг. не соблюдались строго, так как в 1371 г. депутаты кортесов, созванных в Торо, снова просят короля о том, чтобы выборные горожане сопровождали его вместе с членами других сословий (con los otros del nuestro sennorio) и давали ему советы по всем вопросам государственного управления (para nos consejaren todos los nuestros consejos)4.
В царствование Хуана I Королевский Совет получает, наконец, организацию постоянного собрания, в котором сословное представительство нашло свое полное выражение. В силу закона, изданного в Вальядолидских кортесах 1385 г., Совет должен был находиться всегда возможно ближе к особе короля, состоять из 12 членов, по 4 от каждого сословия, и решать все дела, за исключением тех, которые подлежали специальному ведению королевской Аудиенции и самого короля. Назначение должностных лиц при королевском дворе, членов Аудиенции, правителей областей (adelantados, merinos), алькальдов, альгвасилов и судей в тех местностях, где избрание их не принадлежало, согласно фуэросам, населению, право помилования
1 Torreanoz, op. cit, t. I, p. 134.
2 C. de L у C., t. II, p. 148.
3 Ib., p. 183, § 74.
4 Ib., p. 208, § 13.
190


и т.д. — все это составляло прерогативу королевской власти. Однако Хуан I проявил удивительную умеренность, предоставивши членам Совета право разделять с ним эту прерогативу. Мало того: в актах, издаваемых Советом по вопросам, составлявшим его компетенцию, король отказался ставить свое имя. Причины, побудившие Хуана I сделать такие уступки в пользу Совета, заключались, по его словам, в желании избавиться от большей части забот по государственному управлению, чтобы посвятить себя всецело ведению войны, лишить основания ходившие в народе слухи о том, будто король решает все дела самостоятельно, без участия Совета, и, наконец, в желании следовать достойному подражания примеру Моисея и некоторых современных Хуану I королей, разделявших бремя правления с членами своего совета1.
Значение либерального закона 1385 г. было уменьшено, когда в силу королевского предложения в кортесах Брибиэски 1387 г. в состав Королевского Совета введены были легисты, члены Аудиенции, и вместо прежних 4 прелатов, 4 рыцарей и 4 горожан король обязался принимать в свой Совет лишь “грандов — прелатов и дворян”, юристов и других “благонамеренных лиц” (е otres е omnes de buenos entendimientos)1 2. Другими словами, в силу закона 1387 г., состав Совета определялся назначением королем таких лиц, которые могли принадлежать к какому угодно сословию, но для которых служение королю стояло выше сословных интересов. Таким образом, принцип сословного представительства, лежавший в основании предшествующего законодательства, определявшего состав и права Совета, уже утрачивает свою силу в конце царствования Хуана I. Впрочем, действие закона 1387 г. прервано было смертью Хуана I в 1390 г.; кортесы следующего года организовали Совет регентства из представителей трех сословий и поручили ему, на время несовершеннолетия Генриха III, всю сумму функций исполнительной власти, с теми ограничениями, которым обыкновенно подвергалась власть короля, не имевшего права отчуждать домены, взимать налоги и объявлять войну, без согласия кортесов3.
В царствование Генриха III Королевский Совет навсегда и окончательно утратил значение депутации кортесов и усвоил организацию, независимую от сословного представительства. В 1406 г. установлено было определенное число членов Совета, среди которых уже не участвуют члены городского сословия и, наоборот, преобладают легисты4.
1 С. de L. у С., Т. II, рр. 333-334.
2 Ib. р. 382.
3 С. de L. у С., t. II, рр. 487- 489.
4 TorrSanoz, op. cit., t. I, p. 149.
191


Депутаты общин, вполне сознававшие всю важность их участия в Королевском Совете, старались вернуть своему сословию утраченное право, но напрасно: королевская власть не могла и не желала добровольно отказаться от сделанных ею завоеваний в интересах усиления своего авторитета, и жалобы и протесты депутатов оставались, поэтому, без последствий. О том, какое значение придавали депутаты общин участию членов своего сословия в Королевском Совете, можно составить понятие на основании одной из петиций кортесов 1419 г. Настаивая на необходимости принятия участия в Королевском Совете и представителями городского сословия, согласно обычаю, установившемуся в царствование предков Хуана II, депутаты говорили: “Ваши королевства, как и все другие христианские государства, разделяются на три чина: духовный, военный и городской, и хотя все они, в деле служения королю, составляют одно целое, однако, характер деятельности, образ жизни и свойство юрисдикции, которой подчиняется каждый из них, различны между собой, и если справедливо и подобает, чтобы в Королевском Совете постоянно принимали участие члены духовного и военного сословия, то справедливость же требует участия в нем и членов городского сословия: ибо только в этом случае король может быть всесторонне осведомлен о нуждах своих подданных”1. Но эта петиция, так же как и аналогичные ей, представленные Хуану II в кортесах 1425 и 1432 гг., остались без последствий: представителям среднего сословия не удалось возратить принадлежавшее им раньше место в Королевском Совете1 2.
Лишившись права представительства в Королевском Совете, депутаты общин старались, по крайней мере, упорядочить состав и деятельность этого важного учреждения, от которого должно было зависеть общее направление государственной жизни, но которое при Хуане II пришло в полный упадок: число членов совета увеличено было до огромных размеров, звание члена совета являлось почетным титулом, давалось в виде милости не только взрослым лицам, но и детям, и ценилось по материальным выгодам, связанным с обладанием им. Фактически вся власть перешла к королевским фаворитам и временщикам, образовывавшим при особе короля род тайного совета, душой которого в царствование Хуана II был Альваро де Луна, стремившийся освободить королевскую власть от последних сдерживавших ее узд3. Благодаря настойчивости депутатов, им удалось упорядочить известным образом состав совета. Согласно петициям их, в 1440 г. издан был регламент, ограничивший состав совета 1 С de L е С, t. Ill, р. 20, § 18.
2 Ib., t. Ill, pp. 56, 120, § 10, 5.
з Torreanoz, op. cit., t. I, p. 152.
192


3 рыцарями, 2 прелатами и 8 докторами права; в 1476 г. — 2 рыцарями, 1 прелатом и 6 докторами права. Но ни один из этих регламентов не соблюдался строго, пока Изабеллой Католической не издан был закон в кортесах 1480 г., определявший состав совета 3 рыцарями, 1 прелатом и 8 или 9 докторами права, и строго регламентировавший права и деятельность этого учреждения1. При “католических королях” совет пользовался таким значением, что они в состоянии были управлять государством в течение 18 лет, ни разу не созывая кортесов.
В начале XVI в. Совет почти исключительно состоит из легистов, пользуется широкой правительственной, судебной и законодательной властью, многие вопросы решает в силу собственного права, по вопросам же, разрешение которых исключительно принадлежало королю, подает свое авторитетное мнение. В то же время из среды членов Совета выделяется особая должность “президента”, авторитет которого постепенно увеличивался и уступал только королевскому1 2.
Из этого общего обзора фактов, относящихся к истории взаимных отношений между кортесами и Королевским Советом, можно видеть, что со времени издания закона 1406 г., лишившего Королевский Совет значения депутации кортесов, последний перестает служить целям и интересам сословного представительства и обращается в одно из самых могущественных средств государственной централизации, особенно после издания закона 1480 г. Усиление авторитета Королевского Совета совершалось паралельно утрате кортесами их политического значения: каждое из этих учреждений служило выражением двух противоположных политических систем — сословной и абсолютной монархии, и одной из демаркационных линий поворота в пользу установления последней может служить 1406 г.
II. Влияние кортесов на деятельность и организацию судов
Хотя верховная судебная власть принадлежала королю3, и в отправлении ее функций кортесы не принимали участия, кастильская демократия, пользуясь преобладанием в кортесах, внимательно следила за деятельностью и организацией судебных трибуналов, стараясь при помощи их дать торжество своим интересам и обеспечить свои права. Началу произвола и насилия кастильские общины всегда 1 с. de L у с., t. IV, р. 111, § 1.
2 Torreanoz, op. cit, t. I, pp. 152-219; C. de L. у C, t. ІП, pp. 759, § 21, 789, § 16.
3 В числе неотъемлемых оттрибутов королевской власти “Fuero viejo” на первом месте ставит отправление правосудия — justicia (Lib. I, tit. I, ley I). В 1388 г. Хуан I говорит: “la justicia nos es per Dios nuestro sennor encomandada”. C. de L. у C., t. II, p. 144.
25 _ 6-4352 193


противопоставляли великие принципы права, которые торжественно были провозглашены еще в Леонских кортесах 1188 г., т.е. в момент получения представителями народа доступа в национальное собрание страны. Согласно постановлению этих кортесов, ни король, ни кто другой не мог лишать свободы и собственности ни одного из королевских подданых без судебного приговора, и ни один житель королевства не мог быть призван к другому суду, как к суду той общины, к которой он принадлежал, за исключением особых случаев, предусмотренных местными фуэросами и определявших подсудность его суду королевской курии1. Еще определеннее выражены были эти принципы в Вальядолидских кортесах 1299 г. Согласно просьбе депутатов, опекуны несовершеннолетнего Фердинанда IV обязались, от его имени, отправлять правосудие по отношению ко всем подданым на равных началах, согласно фуэросам и законам; никого не подвергать тюремному заключению, казни, конфискации имущества, раньше чем обвиняемый не будет выслушан судьей и присужден им к наказанию, согласно фуэросам той местности, где совершено было преступление1 2. Эти основные гарантии гражданской свободы народа неоднократно подтверждались королями в последующих собраниях кортесов. Последние ж, пользуясь всеми средствами принадлежавшего им влияния, стремились создать такую систему судебной организации, при помощи которой гарантии эти имели бы действительное практическое значение.
Постоянной заботой кортесов было удержать за населением общин право избирать из их среды судей, которые судили бы жителей, согласно местным обычаям и находились бы под непосредственным контролем населения; когда же это право стало ускользать из рук кастильских общин, и короли все более присваивали себе право назначения муниципальных судей, депутаты кортесов старались, с большим или меньшим успехом, ограничить произвол короля, обязывая его назначать судей из среды и согласия местного населения3. Предоставление судебных прав членам высших сословий депутаты общин считали опасным, как для интересов народа, так и самого короля, и потому в ряде петиций настаивали на том, чтобы короли поручали отправление правосудия не лицам, принадлежавшим к могущественным классам общества и “лучше умевшим владеть оружием, чем читать книги фуэросов и законов, а природным жите1 С. de L. у С., t. I, рр. 40- 42, §§ 4, 7, 15.
2 С. de L. у С., t. I, рр. 140, § 1, 143, § 3.
3 С. de L. у С., t. I, рр. 190, § 13; 216, § 81; 240, § 23; 351, § 51; 376-377; t.
IV, р. 207, § 8, et passim.
194


лям общин” (omes buenos llanos e abonados)1. Несмотря на подобные увещания, короли назначали судьями лиц из дворянского сословия и, как можно судить на основании жалоб депутатов, факт отчуждения королевской юрисдикции в пользу церкви и светской аристократии становился общим явлением, начиная со второй половины XIV в.1 2. Приобревши судебные права над своими вассалами, члены высших сословий не позволяли им аппелировать на решения сеньориальных судов в королевскую курию, нарушая этим одинаково, как права подчиненного им населения, так и интересы королевской власти. Против этих злоупотреблений представители общин энергично протестовали всякий раз, как для этого представлялся удобный повод3. Суд королевской курии является высшим аппеляционным трибуналом и, кроме того, ему подсудны были некоторые дела в первой инстанции. Чтобы обеспечить согласие между решениями королевского суда и предписания фуэросов отдельных общин, последние старались ввести своих представителей в королевский суд. Члены духовного сословия были подсудны церковному суду, а дворяне не могли быть судимы судьями, принадлежащими к другому сословию, как дворянскому, и потому, по требованию гидальго, в Бургосских кортесах 1271 г. постановлено было учредить при королевском дворе должность двух алькальдов — гидальго, которые ведали бы дела этого сословия4. Равным образом, в Саморских кортесах 1274 г., по желанию общин, постановлено было, чтобы при королевском дворе постоянно присутствовали 9 алькальдов от кастильских общин, 6 — от эстремадурских и 8 — от леонских; каждой из этих групп алькальдов должны были быть подсудны дела соответственных областей5. В последующее время число областных алькальдов изменялось, но общим стремлением депутатов кортесов было уравнять число алькальдов от отдельных областей, что иногда и удавалось6.
Роль провинциальных сословных алькальдов приходит в упадок со времени введения в действие законов “Siete Partidas” и, особенно, со времени установления, в кортесах Торо 1371 г., нового судебного трибунала “Королевской Аудиенции”, на решения которого не допус1 С. de L. у С., t. I, рр. 223- 224; 274; t. II, рр. 57 (§ 16), 206 (§ 6).
2 С. de L. у С., t. Ill, р. 69, § 29.
3 С. de L. у С., t. II, рр. 282, § 14; 430, § 9; t. Ill, рр. 49, 428, § 27.
4 Cron, del Rey D. Alf. X, p. 22, cap. XXV.
5 C. de L. у C., t. I, pp. 88, 90, 92.
6 C. de L. у C., t. I, pp. 198, 340-341.
25*
195


кались аппеляции. Трибунал этот состоял из 7 членов — oydores, в числе которых было 4 легиста и 3 прелата; дела решались в нем большинством голосов1. Дворцовые алькальды являлись истолкователями и защитниками фуэросов, тогда как задачей членов Аудиенции было дать торжество идеям римского права, лежавшим в основе кодекса Альфонса Мудрого. Круг действий Аудиенции расширялся по мере сокращения сферы деятельности дворцовых алькальдов, и в начале XV в. oydores представляли уже такую могущественную силу, и круг компетенции их был так велик, что дворцовые алькальды были обречены почти на полное бездействие. На это жаловались депутаты кортесов 1419 и др. годов1 2. Из ряда петиций их можно заключить, что члены Аудиенции пользовались своей властью нередко в ущерб народным интересам и правам, вчиняя произвольные процессы против отдельных лиц и торгуя правосудием за деньги3.
Упадок представительства общин в королевском суде совершался одновременно с упадком его в Королевском Совете. Учреждение Королевской Аудиенции так же, как и реформа, произведенная в Королевском Совете в 1406 г., одинаково способствовали превращению сословной монархии в абсолютную и лишению кортесов их политического значения.
Ш. Объявление войны, заключение мира и союзов, как акты народной воли, выражаемой в кортесах
Одним из самых важных прав кортесов, было право давать или не давать согласие на объявление войны, заключение мира или союзов с соседними государствами. Со времени Леонеких кортесов 1188 г. право представителей нации принимать непосредственное участие в разрешении основных вопросов международной политики получило значение положительного закона. Практическим основанием для осуществления кортесами этого важного права было то, что распорядителем материальных средств, необходимых для ведения войны, был не кораль, а нация. Постоянного войска, которое стояло бы в непосредственной зависимости от короля, не существовало, постоянных королевских доходов было недостаточно для организации военных сил и предприятий. Законы и фуэросы страны определяли размеры доходов, которые король вправе был взимать с отдельных местностей, не обращаясь за согласием к плательщикам, и случаи, когда он мог требовать от своих подданых отправления военной службы. В силу закона Fuero 1 Ib, t. II, р. 189, § 1.
2 Ib, t. II, p. 190, § 2.
3 Ib, t. Ill, pp. 300, 304, 445.
196


Viejo (1. I, tit. Ill, ley I), каждый гидальго обязан был нести военную службу в пользу короля ежегодно в течение трех месяцев везде, где окажется необходимость, под непременным условием получения за эту службу жалованья (soldada); не получая жалованья, гидальго вправе был отказаться служить королю; средства же, необходимые для уплаты жалованья гидальго, при недостаточности обычных доходов короны, могла дать лишь нация, представляемая в кортесах. Главные военные силы нации формировались из отрядов милиции, существовавшей в отдельных общинах и подчиненной муниципальным властям. Эти отряды содержались на счет местного населения и не находились в непосредственной зависимости от короля; выступать на войну по королевскому зову они обязаны были лишь в случаях, предусмотренных муниципальными фуэросами1.
При такой зависимости от нации в распоряжении ее военными и материальными силами, король не мог начинать войну, не получивши одобрения на задуманное предприятие и не заручившись обещанием поддержки со стороны представителей сословий. Раз последние решали вопрос о целесообразности или необходимости объявления войны тому или другому государству, то, естественно, им же принадлежало право решать вопросы и о прекращении или предотвращении войн путем заключения мирных или союзных трактатов на условиях, согласных с национальными интересами и достоинством.
Наши источники не представляют данных, настолько полных и обстоятельных, чтобы возможно было утверждать, что каждому случаю объявления войны или заключения мирных и союзных договоров предшествовало согласие кортесов, нарочно созываемых для решения этого рода вопросов. Согласно актам кортесов и сообщениям хроники, в большинстве случаев, кортесы разрешали вопросы о войне в связи с вотированием вопросов, которые требовались на военные предприятия: разрешая субсидии на военные цели, кортесы ео ipso давали свое согласие и на объявление или продолжение войны. В других случаях, чины прямо подавали голос в пользу того или другого разрешения вопросов международной политики, и это право кортесов было еще раз подтверждено в Мадриде, в 1391 году.
Из многочисленных примеров непосредственного участия чинов в разрешении этого рода вопросов мы приведем наиболее характерные. В 1195 г. объявлена была война маврам по решению кортесов, созванных в Каррионе1 2; в 1288 г. на обсуждение чинов, созванных в Naro, предложен был вопрос о том с кем предпочтительнее заклю1 С. de L. у С., t. I, р. 96, § 5.
2 Garibay, op. cit., 1. XII, cap. XXV, p. 721.
26 - 6-4352 197


чение договора, с арагонским или французским королем1; Вальядолидские кортесы 1299 г. постановили заключить союз с португальским королем1 2 3 4; в 1380 г. Сорийские кортесы ратификовали брачный контракт между дочерью португальского короля — Беатрисой и сыном кастильского короля — Генрихом, предполагавшей установление союзных отношений между этими двумя государствами , кортесы 1385 и 1386 гг. занимались изысканием способов для восстановления военной чести Кастилии после нанесенного ее войскам поражения при Альхубарроте соединенными силами Португалии и герцога Ланкастерского , в Гвадалахарских кортесах 1390 г. заключено было перемирие с гранадским калифом, приславшим туда своих послов5; в 1393 г. созваны были кортесы в Мадриде для ратификации мирного договора с герцогом Ланкастерским, брачного договора между дочерью последнего и кастильским королем, 15-летнего перемирия с Португалией и союзного договора с Францией6; в 1399 г. созваны были кортесы для решения вопроса о войне с Португалией, нарушившей незадолго перед тем перемирие, заключенное с нею на 15 лет7; в 1406 г. созваны были кортесы в Толедо для решения вопроса о войне с Гранадой8; в 1418 г. английский король объявил Кастилии войну; Хуан II решил созвать представителей нации, чтобы с их согласия принять соответственные меры для сопротивления неприятелю и, в то же время, чтобы условиться с ними на счет отношений, которых должен был он держаться с Гранадой ввиду истекавшего срока перемирия9; в Вальядолидских кортесах 1425 г. король совещался с чинами насчет той политики, которой должен был придерживаться в отношениях с своим дядей, арагонским королем, проявлявшим желание нарушить мир с Кастилией; депутаты высказались в пользу выжидательной политики и рекомендовали королю приготовиться к возможному вторжению, но не начинать войны первым10, и Т.Д.
1 Cron. del. Rey D. Sancho IV, p. 79.
2 Mem. de D. Fem. IV, t. I, p. 64.
3 Cron, del Rey D. Juan I, p. 68.
4 ... ca pues esto toca a todo el regno, ha menester que nos consejdes en ello si se dara batalla 6 se alongara algunos dias. C. de L. у C., t. II, p. 358.
5 Cron, del Rey de D. Juan I, p. 142.
6 Cron, del Rey D. Enr. Ill, p. 212.
7 Davila, op. cit., cap. LX, pp. 143— 145.
8 ...porque con acuerdo e consejo de todos la guerra se comenzase. Cron, del Rey D. Enr. Ill, p. 259.
9 ...para en ello proveer fue acordado de llamar procuradores porque con su acuerdo diesen el orden que convenia para resistir a los ingleses, e para ver lo que se debia hacer con el Rey de Granada. Cron, del Rey D. Juan II, p. 375.
10 Cron, del Rey D. Juan II, pp. 430—431.
198


До второй половины XV в. короли не давали поводов для жалоб на разрешение вопросов о войне и мире без согласия и ведома кортесов. Но усиление в XV в. королевской власти, выражавшееся в безнаказанном нарушении ею фуэросов, д самовольном взимании податей, в требовании военной службы от подданых даже в тех случаях, когда по смыслу их привилегий, они были свободны от нее, — имело последствием то, что короли, не имея постоянного войска1, могли располагать вооруженной силой нации иногда по собственному усмотрению и вопреки интересам народа. 28 сентября 1464 г. сословия представили Генриху IV письменную жалобу на нарушение им законов; в этой жалобе ему ставилось в упрек, между прочим, то, что он начал войну с Арагоном и Наваррой без согласия и совета чинов королевства2. Депутаты кортесов 1469 г. жаловались тому же коралю на то, что он без ведома их изменил традиционную дружбу с Францией на союз с Англией и настаивали на восстановлении прежней системы отношений. “Мы, заявляли депутаты, от имени Ваших королевств, протестуем против этого”, т.е. против изменения
Кортесы всегда являлись противниками содержания крупной вооруженной силы и, особенно, постоянного войска. Так, по заключении перемирия с Гранадой, гвадалахарские кортесы 1390 г. указали королю на необходимость сократить вооруженные силы королевства и, по желанию депутатов, число рыцарской конницы сокращено было до 5,500 lanzas и ginetes (= 4,000 lanzas, из которых каждая состояла из рыцаря и оруженосца, 1,500 андалузских ginetes), а число стрелков (ballesteros) до 1,000; содержание каждого всадника определялось земельным участком в 1,500 марав, годичного дохода, и в 600 марав. — содержание каждого стрелка; тем и другим, в интересах исправного отправления ими военной службы, в случае надобности, запрещено было получать земли от сеньоров и становиться в вассальную зависимость от них (Cron, del Rey D. Juan I, p. 142). В царствование Хуана II впервые является мысль об организации постоянного войска, и выразителем этой мысли был Альваро де Луна (Ramires, op. cit., р. 20). По его инициативе организовано было войско, состоявшее из 1000 lanzas, на содержание которого требовалось ежегодно 8 миллионов мараведи. Постоянное войско, даже в таком ограниченном числе, стояло в полном противоречии с интересами и идеями кастильской демократии, видевшей в нем дорогое и опасное для ее будущности учреждение. Депутаты кортесов 1426 г., созванных в Отро, с редкой энергией противились установлению постоянного войска, находя его лишним, дорого стоящим и весьма вредным для королевства: “de aquella gente de armas que traia se seguia gran dano en el Reyno e a el muy gran costa sin provecho alguno”. После упорного сопротивления, король должен был уступить настойчивости депутатов, сокративши число войска до 100 lanzas, имевших значение дворцовой гвардии (Cron, del Rey D. Juan II, p. 436). Другая попытка установить постоянное войско в Кастилии, предпринятая в начале XVI в. кардиналом Сиснерос, имела ту же участь. До времени вступления на кастильский престол династии Бурбон страна не имела постоянного войска в истинном смысле этого слова.
2
... “Е otrosi Vuestra Senoria movio guerra con los regnos de Aragon e Navarra sin acuerdo e consejo de vuestros regnos”. Representation dingida al rey D. Епт. II, Taria, Hist, de la civilization espanola, t. II, Apend. Ill, p. 321. 26*
199


дружбы с Францией на дружбу с Англией. Король в ответ на этот протест пообещал вновь рассмотреть данный вопрос с членами своего Совета1.
Но подобные жалобы и протесты становились все более бесполезными. Изабелла и Фердинанд “Католические”, предпринявшие великое дело объединения Испании и покорение Гранады, разрешали большую часть вопросов международной политики или самолично, или с согласия членов своего совета. В промежуток времени от 1480 до 1498 г. они, как известно, ни разу не созывали кортесов, между тем, как в это самое время ими была предпринята война с Гранадой, закончившаяся покорением последнего арабского владения на полуострове. Популярность этой борьбы и вместе с тем упадок политического значения кортесов делали для “Католических королей” излишним обращаться за согласием представителей нации на дело, составлявшее многовековую задачу национальной истории Кастилии. Однако, нарушение принципа, в силу которого война не могла объявляться без согласия представителей нации, создавало пагубные для ее интересов прецеденты. Итальянские войны Фердинанда Католика, являвшиеся прологом общеевропейских войн Карла V и Филиппа II, разрушивших благосостояние Испании, были предприняты также без согласия кортесов. Лишь в 1515 г. в кортесах, созванных в Бургосе, Фердинанд счел нужным познакомить депутатов с ходом военный действий в Италии, которые предпринял он в защиту интересов папы против французского кораля “после предварительного совещания с членами своего Совета и главными юрисконсультами королевства”1 2. Война, таким образом, была предпринята без согласия кортесов; к последним король обратился лишь с целью получить от них разрешение на субсидию в размере 130 млн. марав., для продолжения этой войны. Требуемая субсидия была разрешена кортесами с полной готовностью. О протестах каких бы то ни было против нарушения прав кортесов не было и речи.
Заключение
Подводя итоги всему сказанному в обеих частях этого труда, мы можем утверждать, что изменения в правах и компетенции Кастильских кортесов совершались параллельно изменениям в составе и организации их. Связь между теми и другими изменениями была 1 С. de L. у С., t. Ill, рр. 809-810, § 29.
2 С. de L. у С., t. IV, р. 247.
200


тесная и неразрывная. Недостатки организации кортесов влияли на упадок их политического значения; отсутствие регламентации состава их, времени и места собраний было одной из важных причин неустойчивости и шаткости прав. Только прочная и определенная организация представительного учреждения могла бы обеспечить за ним на более продолжительное время сохранение его прав и влияние на государственную жизнь в интересах всего общества. Но, как мы видели, из трех сословий, входивших в состав кортесов, только городское выработало систему парламентарного представительства, которая достигла полного развития в течение XIV в. В следующем столетии высшие сословия постепенно исчезают из состава кортесов, а в организации представительства среднего сословия происходят изменения, ограничившие число общин с правом голоса в кортесах до 18 и обусловившие упадок избирательного начала в пределах каждой общины в отдельности. Вследствие этого кортесы утратили способность всесторонне выражать интересы и нужды нации и все более подчинялись королевскому влиянию, которое было тем сильнее, что от короля же зависело назначение времени и места собрания, так же, как и приглашение на собрание тех или других лиц. Права сословий в области законодательства, вотирования налогов, решения вопросов внутренней и внешней политики все чаще нарушались королевской властью, по мере приближения к концу XV в.; короли присваивали себе постепенно те функции власти, которые раньше должны были разделять с представителями нации. Кроме внутренних причин упадка кастильского парламентарного строя, заключавшихся в свойствах организации кортесов, были и другие, которые стояли в связи с общим ходом кастильской истории и на которые мы указали в введении к этой книге. Но даже и в период своего упадка, по крайней мере до эпохи Карла V, кортесы служили известным выражением народных интересов и, если утратили способность сдерживать произвол королевской власти, давали тем не менее правящей власти возможность прислушиваться к голосу нации и сообразовать свои действия с ее желаниями. Даже и в таких ограниченных пределах значение кортесов было велико и полезно.
Париж, 10 августа 1897 г.
201


Приложения'
I
Serment faict par les subjects du Roy Alphonse de Castille de recevoir Madam Berengaire sa fille an Royaume an cas qu ’ll n У eust enfans masles. 1255. Toleti fratres nostros Archiepiscopos, et Episcopos, barones et optimates nostrae Curiae, cinitatum, castroram et villarum procuratores ad hoc a suis communitatibus destinates convenire fecimus* 2...
MS. des Archives Nationales de Paris = J. 601. N 25
II
Segunda convocatoria d Cortes para San Estevan de Gormaz, dirigida a la ciudad de Toledo (por D. Henrique III). En Valladolid 25 de Noviember, ano de 1394.
MS de la Biblioteca National de Madrid = Coleccion del P. Buriel = Dd. 124 = ff. 194- 195.
Ill
Don Enrriqne, por la gratia de Dios Rey de Castilla, de Leon, de Toledo, de Gallifia, de Sevilla, de Cordoba, de Murqia, de Jachen, de Algarbe, de Algesira e sehor de Biscaya e de Molina. A todos los consejos e alcaldes, jurados, jueces e justicias, merinos, alguasiles e otros ofidales...
Dada en Medina del Campo, treynto, dias del mes deciembre, ano de 1395.
MS. del Archivo General de Simancas = Estado Castilla = Leg. 10 = a 142.
У додатках до видання 1897 р. вміщено витяги з найважливіших історичних документів, що стосуються Кастильських кортесів. У нашому виданні додатки подаються у скороченому вигляді: назва документа, місце його знаходження і примітки В. К. Піскорського, якщо такі є (прим. упор.).
2
Термин “procuratores”, свидетельствующий о существовании выработанной системы представительства общин, впервые встречается в издаваемом нами акте. Дату, которую устанавливает Кольмейро для введения в употребление этого термина, именно 1305 г. (Introd., parte I, р. 28) можно, на основании этого акта отодвинуть на полстолетия назад (1255). Документ этот мы печатаем по оригиналу, хранящемуся в Парижском Национальном Архиве и представляющему отдельный лист пергамента, к которому прикреплены посредством шелковых шнурков оранжевого цвета девять печатей из желтого воска, очень Хорошо сохранившихся. Но в своем изложении мы ссылаемся на копию издаваемого акта, хранящуюся в Парижской Национальной Библиотеке (Esp. 338, ff. 50—51) и близко стоящую к оригиналу, который найден был нами уже после того, как была напечатана большая часть нашей работы (прим. В. К. Пискорского).
202


IV
Poderes para jurar por heredera de los Reynos de Castilla a la Infanta D-а Maria primogenita del senor Rey Don Enrique 3°.
MS. del Archivo general de Simancas = Patronato Real = Juramentos у pleitos homenages = Leg. ° I = Anos de 1401— 1402.
V
Condiciones con que los procuradores concedieron cincuenta у cinco cuentos de cervisio juradas por el Rey, Reyna у los del Consejo.
MS. del Archivo Gen. de Simancas = Cortes de Castilla = Leg. 0 1° = ano de 1435.
VI
Sobrecarta de una gedula, para que a los procuradores por Toledo en las Cortes de Toledo 1498, pues no salieron de sus casas, no se les paguen los treinta mill maravedis, ya asignados.
MS. de la Bib. Nac. de Madrid = Col. del P. Burriel = Dd. 133, ff. 157- 159. Ano de 1499.
VII
Este es traslado bien e fielmente sacado de una gedula del Rey e dela Reyna nuestros senores escrita en papel e firmada de sus reales nombres, su thenor dela qual es este que se sygne.
MS. del Archivo Gen. de Simancas. = Patronato Real. = Juramentos у pleitos homenages. Leg. ° I. Ano de 1503.
VIII
Carta de D. Philipe I para que a Pero Lopez de Padilla e Miguel de Pita, Procuradores de Cortes se les de ayuda de costa.
MS. de la Biblioteca National de Madrid = Collection del Padre Burriel = Dd. 134, ff. 41-42. Ano de 1506.
IX
Requirimiento sobre las Cortes.
MS. del Archivo General de Simancas = Patronato Real = Juramentos у pleitos homenages = Leg. ’Г. Ano de 1506.
203


X
Orden que se suele tener en el hazer de las Cortes de Castilla1.
Рукоп. кодекс Британского музея ‘Tapers relating to the cortes of Castilla”, Add. 28.434, ff. 93-95.
1 Под этим названием мы нашли рукопись в Брит. Муз., составленную повидимому в конце XVI или начале XVII века и представляющую описание modus’a tenendi parlamentum в Кастилии. По сличении этой рукописи с текстом аналогичного содержания, изданным Мариной, который вопреки обыкновению, не указывает происхождения и местонахождения рукописи, послужившей основанием для издаваемого им документа, мы могли заметить, что рукопись Брит. Музея и текст, изданный Мариной, представляют варианты одного и того же описания, но первая длиннее последнего и заключает интересные подробности относительно порядка закрытия кортесов и размера вознаграждения, выдаваемого различным лицам, принимавшим участие в заседаниях их, подробности, которых не находим в описании, изданном Мариной (Teoria de las cortes, t. Ill, parte II, pp. 202-206). Желая восполнить этот пробел, мы помещаем здесь только ту часть описания, которой не находим у Марины и которая оставалась неизвестной и после Марины (прим. В. К. Пискорского).
204


II. МЕМУАРИ ТА ЕПІСТОЛЯРНА СПАДЩИНА В. К. ПІСКОРСЬКОГО


ИСТОРИЯ МОЕГО ПРОФЕССОРСТВА В НЕЖИНЕ*
1. Причина, почему я попал в Нежин
В конце 1897 года я возратился из заграничной командировки в Киев, а в феврале 1898 года защитил магистерскую диссертацию. И. В. Лучицкий, желавший видеть меня преемником своим в Киевском университете, желал в то же время остаться в университете еще на пятилетие, а мне посоветовал проситься на это время в Одесский университет, где кафедра всеобщей истории была свободна. В октябре того же года я был назначен приват-доцентом в Одесский университет, чем был очень удивлен и огорчен, ибо приват-доцентом я мог оставаться и в Киеве; обида была тем чувствительнее, что одновременно со мной профессором всеобщей истории в Одессу был назначен Щепкин, не имевший ученой степени. Одесские профессора разделяли мое удивление и объясняли мне назначение Щепкина профессором, а меня — приват-доцентом, министерским произволом. В Одессу я решил не ехать. С назначением Щепкина в Одессу освободилась кафедра всеобщей истории в Нежинском институте, где раньше он был профессором (правда, всего несколько месяцев). И вот у меня явилась мысль, не выставить ли свою кандидатуру в Нежин? Нежин — своего рода пригород Киева, в институте — выборное начало профессорской коллегии; магистр, я мог сразу же сделаться экстраординарным профессором (Щепкин там был исполняющим должность экстраординарного профессора); наконец, материальные условия, сильно стеснявшие меня и мою семью по возращении из-за границы, могли там измениться к лучшему, а вместе с тем, я мог бы написать и докторскую диссертацию и разработать собранные мною за границей материалы для других работ. Мои киевские друзья, как Кивлицкий и Лучицкий, поддержали меня в этом решении, и я выставил свою кандидатуру. Меня избрали единогласно, а конкурента моего Ардашева провалили. Так, на свою беду, я стал профессором! Попытки мои уйти оттуда оказывались безрезультатными, и мне казалось, что над воротами института, как над воротами Дантова Ада, следовало бы написать: “Lasciate ogni speranza ch’entrate...” (Оставь каждый надежду выйти отсюда).
Оригінал зберігається у РВ РНБ (ф. 604). Текст частково був опублікований за ред. А. Москаленка в кн.: “История и историки”. — М., 1979. — С. 369—383.
206


2. Первые впечатления новой среды
Скоро мне пришлось сильно пожалеть о своем решении, но вполне осознал я свою ошибку лишь года через 2—3 после своего переезда в Нежин. Первое время я весь ушел в свою работу, а работы было страшно много: надо было читать общие курсы и по средней и по новой истории, надо было вести практические занятия, а чтобы эти курсы не были элементарными, надо было много читать и изучать. К. тому же я не хотел забрасывать своих специальных исследований по испанской истории — и потому работал как вол, даже по ночам. И даже впоследствии, когда в преподавании я приобрел известную опытность и выработал общие курсы, коїда я напечатал и защитил докторскую диссертацию, я не переставал интенсивно работать, каждый год объявлял новый специальный курс или новые практические занятия. Научная деятельность была для меня единственным средством сделать сколько-нибудь сносным существование в той тяжелой нравственной обстановке, в какой я очутился, сделавшись нежинским профессором. Но мои усилия приподнять научные интересы в институте часто парализовались недоброжелательностью и косностью профессорской коллегии и полным равнодушием к делу студентов.
На первых же порах я убедился, что с новыми коллегами у меня мало общего, что чиновничий элемент и чиновничьи интересы среди них преобладают над научными. Первое, что бросалось в глаза, это то, что во главе учебного заведения стоял не профессор, а чиновник по министерскому назначению — Гельбке. Он оказался мягким, даже по-своему добрым и умным человеком, но эти симпатичные личные свойства характера парализовались чиновничьим складом всего мировоззрения его, отсутствием самостоятельности и слабоволием. Наиболее влиятельными членами коллегии оказались профессора Добиаш (он же инспектор) и Сперанский. При весьма относительных научных заслугах их, каждый из них хотел играть первую скрипку. Они ненавидели друг друга, между ними происходила борьба за власть. Добиаш явно стремился к директуре; Гельбке, чтобы удержать позицию, опирался на Сперанского. Впрочем, борьба эта не выражалась в резких формах и скорее представляла целую сеть интриг, в которую вовлекались и другие члены конференции — Брок, Покровский, Малеван- ский, Турцевич, Качановский. Впрочем, в этих отношениях я разобрался нескоро, а пока конференция внушала мне к себе доверие, благодаря корректному ведению дел ее секретарем Броком и вдумчивому отношению к ним коллег. Из ближайших по специальности товарищей я почувствовал наибольшую симпатию к Бережкову, благодаря его честности и бесконечной доброте. Воззрения его клерикально-абсолю207


тистские не отталкивали меня от него, так как они были и остаются совершенно искренними убеждениями. М. Н. Бережков — славянофил в лучшем смысле этого слова и в житейских отношениях бескорыстнейший идеалист. Другой собрат по оружию — Покровский, человек умный, но безвольный и с огромным самомнением, больше чиновник, чем ученый, с весьма неопределенными общественными воззрениями, так что не разберешь, кто он — либерал, или консерватор; к этому присоединяется и известная примесь ханжества: как будто и libre- penseur1, а обедни не пропустит. Софист в житейских отношениях и в разговорах, в научном отношении он — библиограф с философскими претензиями, не способный к самостоятельной творческой работе. С внешней корректностью он соединяет фатовство и свойство импонировать окружающим. Судя по экзаменам его, на которых мне постоянно приходилось быть ассистентом, студентам он мало приносил пользы, как преподаватель: они молчали, обыкновенно за них отвечал сам профессор; из года в год он читал им одно и то же: римскую и греческую историю в конспективном, очень неполном объеме; незнание студентами этого предмета он объяснял не недостаточностью преподавания, а недоступностью его для понимания малоподготовленных слушателей, и это объяснение некоторые из них склонны были принимать, к выгоде профессора и к собственной невыгоде.
Качановский и Малеванский представлялись мне просто “темными личностями”. Первый из них скоро умер, а второй сделался инспектором вместо Добиаша. Наконец Турцевич — “человек в футляре”, казавшийся мне “божьей коровкой”, незлобивым и преданным науке человеком, оказался бессердечным эгоистом, ретроградом с иезуитскими замашками, как и Малеванский, и решительнейшим буквоедом.
Приглядевшись к этой публике, я скоро почувствовал, что я им чужой, и только с Бережковым поддерживал дружеские отношения. Монотонная жизнь в уездном городе, отсутствие живых общественных интересов, внешняя непривлекательность улиц и домов грязного города, жалкая природа его окрестностей, — все это вызывало тоску и уныние и заставляло меня, по природе человека живого и общительного, уединяться и замыкаться в себе и в своем милом тесном семейном кругу. Из городских жителей я поддерживал завязавшееся еще в Киеве знакомство с председателем окружного суда — Шугу- ровым, лично мне бывшим очень симпатичным человеком. Кроме того, я поддерживал свои старые дружеские связи с Киевом: и сам туда ездил, и ко мне приезжали.
1 Вольнодумец (фр.).
208


Студенты меня приняли в Нежине очень сердечно и приветливо. Многие из них обнаружили самый живой интерес к моему предмету. Первыми моими учениками сделались Солнцев и Бородулин, писавшие сочинения под моим руководством. Солнцеву я дал тему о великом курфюрсте Фридрихе-Вильгельме и борьбе его с земскими чинами по акцизному вопросу. Сочинение это напечатано. Из следующего выпуска наиболее близки мне были Юзефов, Красин и Кукаркин, особенно первые два, люди способные и идейные, своею последующей деятельностью приобретшие горячие симпатии учеников. Юзефов написал мне отличную кандидатскую работу о земледельческих классах во Франции в эпоху Каролингов. Но большинство студентов относилось к работе казенным образом, заботясь о дипломах и местах; многие пьянствовали и дебоширили. Пользуясь даровым содержанием, книгами, заранее уверенные в получении места, они небрежно относились к лекциям и практическим занятиям. Последующие два выпуска были очень бледные. Были, правда, там работящие люди (Молчанов, Мечников), но малоспособные и малоразвитые.
3. Тяжелые годы моего пребывания в Нежине (1902— 1903)
Через год с небольшим после моего переезда в Нежин я получил предложение занять кафедру всеобщей истории в Дерптском университете. К этому предложению я отнесся скептически, так как оно исходило от профессоров противоположного мне образа мыслей — Будиловича и Ясинского. К тому же общее направление деятельности профессорской коллегии этого университета, его враждебное отношение к интересам Остзейского края, боевое тяготение тамошней науки заставляло меня думать, что как ни скверно в Нежине, но все-таки лучше в нем, чем в Дерпте, и я туда не поехал. Потом об этом я жалел, так как и в Дерпте были люди симпатичных мне взглядов, и, во всяком случае, там не был бы я в таком одиночестве, как в Нежине.
А в Нежине мне приходилось все более замыкаться в себе. Единственные поводы общения с коллегами были заседания конференции, Историко-филологического общества и Библиотечной комиссии. Общество историко-филологов, в котором участвовали, главным образом, те же члены, что и члены конференции, было малолюдно и безжизненно: обмена мнений, сколько-нибудь оживленного между членами общества, из коих каждый был представителем особой какой-нибудь специальности, быть не могло; три реферата, прочтенные мною в этом обществе (“Шесть “дурных” обычаев в Каталонии”, 27 - 6-4352
209


“Состязание поэтов в Каталонии”, “Сгеббс и Балагер”) при очень немноголюдном собрании, — ибо даже студентам распорядители его не всегда давали знать о дне и предмете заседания, — меня не удовлетворяли, и я отказался от чтения дальнейших рефератов в этом обществе. С тем большим усердием я принялся за деятельность в Библиотечной комиссии. Книги, при отсутствии людей, неизбежно должны были сделаться моими первыми друзьями, не говоря уже о том, что самое преподавание и вся моя научная деятельность всецело были поставлены в зависимость от развития библиотечного дела по моей специальности. Я внимательно следил по всем получавшимся в институте заграничным и русским периодическим изданиям за всеми новинками по всеобщей истории и смежными с ней отраслями знания и выписывал их, нередко вступая в стычки с коллегами, старавшимися ограничить мою выписку книг. Дефектов в библиотеке было много, приходилось по мере возможности заполнять наиболее существенные пробелы выпиской таких изданий, как Recueil des histories des Gaules et de la France1, Monumenta Germania historica1 2 и т.д. И все-таки, этого было слишком мало, чтобы для специальных работ своих и студентов не обращаться за помощью к более богатой книгами Киевской университетской библиотеке. Неудовлетворительное состояние каталога институтской библиотеки побудило меня составить систематический каталог по своей специальности. Этот большой труд и был исполнен мною при помощи студентов. При составлении каталога приходилось переживать немало дрязг и неприятностей, главным образом, со стороны Сперанского, недоброжелательно относившегося к моей деятельности в библиотеке, желая, чтобы всякий почин шел с его стороны. Результаты моей работы не замедлили сказаться: приведенные в известность сокровища библиотеки, долгое время представлявшие мертвый капитал, вошли в обращение студентов. Путем неустанной борьбы мне удалось далее добиться уничтожения различных ограничительных правил, стеснявших пользование студентами различных книг, даже беллетристического содержания. По моему предложению уничтожен был index librorum prehibitorum3, составленный еще до моего поступления в институт, выписаны были сочинения Михайловского, Миртова и др. У меня была мысль сделать историко-филологическое общество центром изучения Черниговщины в историческом, экономическом и бытовом отношениях. При обществе находился архив греческого магистрата. От городской думы в конференцию было внесено предло1 Збірник творів істориків Галлії і Франції. 7
Пам’ятки історії Німеччини.
З
Список заборонених книг (лат.).
210


жение принять в институт на хранение бумаги городской думы до 1872-го года. Оно не было принято сочувственно конференцией: находили, что в институте и без того тесно, а тут еще хлопоты с каким-то никому не интересным хламом. Я возражал против этого и доказывал, что бумаги эти, хотя бы то были и конторские книги с цифрами, представляют интерес для местной истории, в частности, для истории торговых сношений Нежина с другими городами России и Европы и для характеристики быта и нравов нежинского общества. Конференция согласилась со мной, и к архиву греческого магистрата был присоединен и архив городской думы. Затем я предложил Бережкову вместе приняться за приведение в порядок эти двух архивов и составление описи. Работали мы около года, глотая пыль архивную, расположили материал в хронологическом порядке и рассортировали бумаги по отдельным папкам, специально закупленным для этой цели. Но описи составить не успели. Пришлось ограничиться старым реестром дел. Я предполагал воспользоваться разобранными бумагами для составления на основании их статьи о нежинском обществе в эпоху Гоголя и поместить ее в “Киевской старине”, но до сих пор не имел времени осуществить эту мысль. “Благими намерениями вымощено дно ала”.
Работа над докторской диссертацией поглотила меня всецело, и я оставил архивную работу в Нежине, отложив ее на неопределенное время. В ноябре 1902 года я ее защитил. Лучицкий мой главный оппонент, признал ее ценным вкладом в науку, напечатав потом в “Киевских университетских известиях” рецензию, которая меня не удовлетворяла. Я не имел предшественников в своем исследовании “Крепостное право в Каталонии” относительно большей части затронутых там мной вопросов, которые приходилось ставить впервые и разрешать на основании неизданных материалов. И этого обстоятельства он в оценке моего труда не отметил.
Сейчас же по окончании диссертации я принялся за другую большую работу: “История Испании и Португалии” для коллекции Брокгауза и Ефрона. В свет она вышла в сентябре 1902 года, а сдал я ее в печать в мае. Чувствуя себя крайне утомленным, я решил воспользоваться летними каникулами для заграничной поездки. Был в Вене, Венеции, Падуе, Люцерне, Мюнхене и Дрездене, осматривал музеи и библиотеки тех стран, где раньше не был, наслаждался природой и произведениями искусства их, но не отдыхал, а еще более утомился.
Настроение у меня было мрачное под влиянием тяжелой обстановки институтской жизни, постоянных интриг со стороны некоторых коллег, намеренно портивших мои отношения к студентам и распускавших среди них самые нелепые обо мне слухи. Приходилось 27*
211


постоянно быть настороже, как в лагере неприятеля, быть готовым ко всякого рода мерзостям. Эти условия жизни развивали во мне такие неприятные свойства характера, как излишнее недоверие к людям и подозрительность, заставлявшую обращать внимание на мелочи и преувеличивать их значение. Сознавая это, я хотел вырваться из Нежина как можно скорее. Вскоре после защиты мною докторской диссертации Фортинский заявил мне, что я могу получить кафедру всеобщей истории в Киеве, так как она вакантна, а Лучиц- кий не считается штатным преподавателем. Я отказался от этого предложения, которое еще раньше сделал мне и Флоринский, ибо считал некорректным занимать кафедру своего учителя, пока сам он от нее не отказался и не заявил о своем желании уступить мне место. Наконец факультет вынудил Лучицкого признать кафедру вакантной и объявил 1 мая 1902 года конкурс, срок которого истекал в августе. Через Кивлицкого Лучицкий мне настойчиво советовал принять участие в конкурсе. Я, несмотря на все желание быть профессором в Киеве, сильно колебался, принять ли мне участие в конкурсе? Дело в том, что по некоторым признакам я замечал, что отношения мои к киевскому факультету систематически портятся Сперанским, чуть ли не еженедельно ездившим в Киев к Флоринскому, где сплетничал ex amore1 о нежинских делах и обо мне в частности. То обстоятельство, что я не изменил своих дружеских отношений к Лучицкому, заклятому врагу факультета, и не согласился занять его “живое место” также должно было мне повредить. Наконец, неудача в конкурсе для меня, ординарного профессора в Нежине, согласившегося на экстраординатуру в Киеве, должна была бы сделать мое пребывание в Нежине окончательно невыносимым. И вот поэтому-то я и не спешил с решением вопроса об участии в конкурсе, а поехал за границу, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями. Фортинский одобрительно отнесся к проекту моего участия в конкурсе и сказал, что заявление об этом я могу сделать еще и в августе. По возращении из заграницы в августе я отправился к Флоринскому с заявлением о своей кандидатуре. Раньше, чем его подать, я спросил его, можно ли быть уверенным в успехе? На это он ответил мне, что никаких сомнений быть не может: “Вас, — сказал он, — изберут единогласно”. Тогда я подал ему прошение, вернулся домой и с понятным нетерпением стал ждать результата. Прошло несколько месяцев ожидания. Кто-то из киевских сотрудников “Нового времени” опубликовал тот факт, что я подал заявление об участии в конкурсе; это стало известным всему городу Нежину и дало пищу для бесконечных толков и сплетен. Началась выборная агитация, в которой принимали
' Вовсю (лат.). 212


участие и нежинцы, а особенно Сперанский. Потом мне говорили, что некоторые киевские профессора получали обо мне анонимные письма, что под сурдинку говорилось, что на мои лекции неохотно ходят студенты (это сообщил мне Бубнов) и т.д. В результате оказалось, что меня забаллотировали, а избрали Ардашева, несмотря на то, что он магистр. Участь мою разделил и другой доктор — Иванов. За меня подали голоса Лучицкий, Иконников и Бубнов. Иконников потом мне писал, что моя ученая репутация не была затронута с дурной стороны, а что мотивом предпочтения Ардашева передо мной было то, что кафедра Лучицкого — новая история, а я — специалист по средней истории, а Ардашев — по новой истории. Я же убежден, что действительным мотивом было опасение, что в моем лице факультет приобретет такого же независимого профессора, каким был Лучицкий.
Эта неудача глубоко потрясла меня. Но я не пал духом. Лето провел в Крыму и оправился. С удвоенной энергией принялся я за лекции. Мой курс “Истории аграрных отношений в Европе” имел большой успех среди студентов. Основанный ими кружок самообразования возбудил в них большую любознательность.
Один из моих слушателей, Лещенко, составил реферат “О современных рабочих синдикатах во Франции”, который и был прочтен на заседании кружка и вызвал оживленный обмен мыслей между студентами и профессорами, под моим председательством. К сожалению, кружок этим не обнаружил жизнеспособности: после двух заседаний он замер.
С конференцией скоро у меня начались нелады. После назначения Брока директором училища св. Анны в Санкт-Петербурге кафедра римской словесности стала вакантной. Директор, опираясь на поддержку Сперанского и Мавдеса, пытался провести на нее Шнука, преподавателя древних языков в Институте, не имевшего ни степени, ни печатных трудов. Я протестовал против этого, указывая, что таким избранием создается в Институте прецедент, допускающий к профессуре лиц, не имеющих ученой степени и ученых трудов, чем понизится уровень профессорской коллегии. Но мой протест не имел последствий. Шнук был избран. Затем состоялись выборы на ординатуру, причем кандидатами директор, а за ним и вся Конференция, за исключением меня, признала и лиц, исполняющих должность экстраординарного профессора, то-есть, не имеющих степени. Было две ординатуры вакантных, и справедливость требовала, чтобы они достались двум профессорам с ученой степенью: Мавдесу — доктору и Бурзи — магистру. Но выбран был вместо Бурзи, к сожалению, не имеющий степени Турцевич; хотя лично мне последний был приятней первого, я положил белый шар Бурзи, а черный Турцевичу; Мандесу, как доктору, я положил белый шар.
28 - 6-4352
213


Затем мне представил студент Кибальчич кандидатское сочинение на тему, заданную мною о представительных учреждениях в Германии в средние века. Работа оказалась совсем плохой; автор показал в ней не только полное невежество, но и возмутительную недобросовестность; как заметил я в своей рецензии, та часть работы, которая может быть признана более или менее самостоятельной, обнаруживает бестолковость и совершенное непонимание самых элементарных фактов истории, а другая часть — плагиат.Я настаивал на признании этой работы неудовлетворительной и на оставлении автора на 2-й год на 4-м курсе. Однако устный мягкий отзыв Покровского об этой работе был принят конференцией в противовес моему, и Кибальчич выпущен был из института кандидатом с признанием кандидатского сочинения удовлетворительным: под этот протокол конференции я решительно отказался дать свою подпись. Отсюда — нелады!
4. Бурный период институтской жизни (1904— 1905)
Вскоре нежинское болото всколыхнулось, подняв страшное зловоние.
Институт до недавнего времени жил совершенно обособленной от города жизнью. Высшее учебное заведение ничего не давало местному населению, не возбуждало в нем интереса к высшим умственным и нравственным вопросам, благодаря своей замкнутости и отчужденности от всего живого. Все, что делалось в институте, облекалось таинственностью и давало пишу для всевозможных сплетен. Протоколы конференции не печатались, публичный годичный акт, благодаря своему черезчур официальному и сухому характеру1, привлекал мало народа и давал слабое и очень неполное представление о внутренней жизни и деятельности институтской коллегии. Даже заседания историко-филологического общества были закрыты для городской публики, так как о них никто не знал вследствие отсутствия объявлений и гласности в Нежине. Неудивительно после этого, что наше учреждение пользуется крайней непопулярностью в городе. Профессоров и студентов прозвали в городе “олимпийцами”. Земство Черниговщины постоянно хлопочет о преобразовании института в сельскохозяйственное высшее учебное заведение. Связи института с городом чисто случайные.
В первые же годы моего пребывания в институте мне поручено было прочесть актовую речь. Я читал о “Начале академической свободы в Западной Европе”, и мне пришлось убедиться в том, как мало интереса в обществе Нежина к институту.
214


Мне, например, пришлось войти в более тесное соприкосновение с горожанами лишь в то время, когда бывал присяжным заседателем (дважды), причем меня каждый раз избирали старшиною. Стена, отделявшая институт от города, стала рушиться с того момента, когда отмечался 50-летний со дня смерти Гоголя юбилей, ознаменованный в институте устройством гоголевской выставки и спектакля (поставлены были “Ревизор” и “Записки сумасшедшего”), впервые привлекшие в стены института большую публику. В устройстве гоголевских торжеств в Нежине Сперанскому принадлежит немало заслуг. Затем сближению с городом содействовал Мавдес, прочитавший публичную лекцию о Гейне, и много читавший лекций в “Народном доме”. Привлекли и меня к участию в чтениях в “Народном доме”; там я рассказывал, как изобретено было книгопечатание и какое значение имеет оно для народа. Наконец, весной 1904 года Историко-филологическое общество проявило большую жизненность, чем когда-либо, решив организовать целую серию публичных лекций. Решили с осени принять участие в чтениях 5 человек: Резанов, Сперанский, Мандее, Кашпровский и я, первые три — по литературе, а последние два — по истории, по 4—5 двухчасовых лекций каждый. Распорядительную часть взяли на себя Сперанский и Резанов, позаботившиеся о напечатании программ и билетов. К сожалению, они, не знаю чем руководствуясь, решили обусловить продажу билетов не по отдельным курсам или лекциям, а на весь цикл курсов, причем подписка должна быть именная. Эго было мне крайне неприятно: как будто устанавливался контроль над посещением лекций и обязывали всех слушать то, что интересно и что не интересно, не давая в то же время возможности интересующимся данной лекцией занимать места отсутствующих. Но это было сделано без меня и переделать уже нельзя было. Пришлось взяться за работу совершенно новую и для института, и для всего Нежина — за публичные лекции в здании института. Я не знал состава своей многочисленной аудитории, мне этого и не нужно было знать: все слушатели интересовались моими лекциями, и этого было достаточно, чтобы я вложил в них всю душу. Впервые я почувствовал всю разницу так называемых казенных лекций, читаемых для обязательных слушателей — студентов, и публичных, на которые с боя берутся билеты и где каждый действительно желает взять от лекции возможно больше. Настроение мое как лектора, благодаря такому интересу слушателей, все время было приподнятое. Читал я с жаром, без всяких тетрадок и конспектов и замечал, что моя свободная речь увлекает слушателей. Это было самое счастливое время моего пребы28*
215


вания в Нежине. Прочитал я четыре лекции: о Меттернихе, Гарибальди, Бисмарке и Гамбетга и те шумные овации, которые мне в заключение устроила публика, были выражением ее благодарности.
Но, увы! Этот опыт публичных лекций в Нежине не увенчался успехом. Я читал лекции в первом полугодии 1904 года, а во втором полугодии зимой 1905 г. должны были читать лекции Мандее и Сперанский. Они прочли только по одной лекции, на второй лекции Мандеса публика устроила ему скандал, произведши химическую обструкцию. Так и прервались публичные лекции в Нежине и больше не возобновлялись.
Но еще до этого были прерваны лекции в институте из-за всеобщей академической забастовки под влиянием событий 9 января в Петербурге. 23 января у меня было 2 часа подряд лекций по новой истории. Первая лекция была прочитана при обычном составе слушателей. Когда я пришел на 2-ю лекцию, я не нашел в аудитории ни одного слушателя. Это как громом поразило меня. Я отправился домой. Проходя через сборную студенческую залу, я увидел там массу студентов, чем-то возбужденных. Не отдавая себе отчета в том, что происходит, я пришел домой и рассказал о происшедшем инциденте жене. Через час я отправился снова в институт, в библиотеку. Ко мне подошел один студент — Корачковский, мой слушатель, и заявил, что я не должен принимать как личную обиду отсутствие студентов на 2-й лекции, что все студенты страшно возбуждены только что полученным известием об ужасах, происходивших в С.-Петербурге 9 января, и решили прекратить слушание лекций, так как не в состоянии спокойно заниматься делом. “А, ну, теперь я понимаю, — сказал я, — почему у меня на 2-й лекции не было слушателей; меня отсутствие их сильно озадачило; жаль только, что вы меня не предупредили об этом.” “Мы тоже, — сказал он, — жалеем об этом и извиняемся, но все были так возбуждены, что не пришло никому в голову предупредить вас.” На этом мы и расстались.
Через несколько минут в библиотеку пришли директор, Мавдес и др. Оказалось, что и у других профессоров не состоялись лекции, и директор собрал всех на экстренное совещание и прочитал заявление одного студента первого курса, который просил уволить его из состава студентов, ибо он не желает участвовать в забастовке и намерен поступить вольноопределяющимся в ряды действующей армии. Затем предложен был вопрос, как быть дальше. Выяснилось, что всеобщая академическая забастовка захватила и Петербург, и Нежинский институт. Я предложил ввиду этого закрыть институт впредь до восстановления нормальной академической жизни в 216


России. Малеванский и др., наоборот, предложили директору немедленно переговорить со студентами и убедить их приступить к занятиям. Вечером решено было собраться на заседании конференции, на которой директор обещал сообщить результаты своих переговоров со студентами.
На конференции мы узнали, что переговоры со студентами ни к чему не привели, что директора даже не хотели слушать, а предложили ему петиции для представления конференции, от чего он отказался.
Коллегия находилась в затруднении, что предпринять. Я повторил свое первое предложение, но со мной не согласились и решили: во избежание осложнений временно приостановить занятия. Срок не был установлен для начала занятий, думали, что забастовка продолжится всего несколько дней, не больше недели.
На другой день я пришел в библиотеку. Там я встретил кое-кого из коллег, Бурзи и др. Через несколько времени ко мне подошли три студента-историка 4-го курса: Плышевский, Пожарский и Таро- ветов. Они начали с того, что извинились передо мной от лица товарищей за то, что не предупредили меня о начавшейся с моей 2-й лекции забастовке, заявив, что заходили ко мне на квартиру, но что там им сказали о моем нахождении в библиотеке. Затем спросили, как конференция отнеслась к их петициям и забастовке. Я ответил, что петиции их неизвестны конференции, а что касается забастовки, то раз студенты бастуют, то профессорам некому тогда и лекции читать, они поневоле бастуют. “Но как вы к этому относитесь?” — спросили меня. “Вы мне говорили, — ответил я, — что события 9 января в С.-Петербурге до того всех потрясли, что вы ничем не можете заняться, потому и бастуете. Будь я студент, я так же поступил бы”. Студенты остались не очень довольны моим ответом. “Спасибо вам и за это”, — сказали они, и мы расстались.
Слух о забастовке в институте и других учебных заведениях Нежина достиг Киева. Помощник попечителя Адрианов, заступивший место попечителя, счел своим долгом приехать в Нежин — водворять порядок. На другой день я получил от секретаря Бурзи повестку, в которой члены конференции, по предложению директора, приглашались для совещания с помощником попечителя. Прочитав эту повестку, я возмутился и быстро отправился в библиотеку, этот наш профессорский клуб. Там я застал Сперанского, Мандеса, Бурзи и стал им доказывать, что повестка эта не имеет силы, и заседание конференции не может происходить в присутствии постороннего лица, каковым в данном случае является Адрианов. Мандее не соглашался со мной, говоря, что “присутствие помощника попечителя в конференции расширяет права ее”. “Не расширяет, — сказал я, а — унижает”. Сперанский ссылался на университетскую практику, іде заседания совета могли проходить 217


под председательством попечителя. На это я возразил, что университетский устав 1884 г. и институтский устав — сколок университетского устава 1863 г., сильно различаются между собой. Бурзи по обыкновению безмолвствовал. Я настаивал на том, чтобы предварительно хотя бы сговориться с коллегами о том, считать ли предстоящее собрание конференцией или нет. В 12 ч. дня все должны были собраться в помещении канцелярии. Туда явился директор с Адриановым.
Я со Сперанским и Бурзи вызвали директора в соседнюю комнату и попросили его порвать повестку, как доказательство того, что предстоящее собрание не может быть признано заседанием конференции. Он охотно исполнил наше желание. Затем, когда все расселись по местам, Адрианов занял председательское место и произнес речь, в которой выражал свое сожаление по поводу забастовки в институте и предлагал членам конференции высказаться относительно тех мер, которые могут положить ей предел. Тогда директор заявил ему, что профессора не могут признать сегодняшнее собрание заседанием конференции и отказываются от обсуждения этого вопроса. Адрианов вскипел: “Так зачем я тогда сюда приходил? Отчего вы раньше меня об этом не предупредили? Господа, — сказал он, обращаясь к нам, — вы действительно отказываетесь от совещания со мной? Здесь все собрались или кого-нибудь нет из профессоров?” “Отсутствует, — сказал директор, — только профессор Покровский, по болезни”. “Так нельзя ли узнать, кто признает и кто не признает сегодняшнее собрание заседанием конференции?” — продолжал Адрианов. Произошла открытая баллотировка, и оказалось, что только Малеванский и Турцевич признали собрание конференцией. Но такой результат баллотировки не обескуражил Адрианова, продолжавшего кипятиться, но не оставлявшего место заседания. “Господа, но я обязан узнать, что вы намерены предпринять для возобновления занятий, нельзя же сидеть сложа руки!” Тогда Сперанский произнес энергичную речь, в которой доказал всю бестактность господина помощника попечителя, вмешивающегося в дела института, ему чуждые. “Торопиться, — говорил он, — с принятием мер нечего, иначе можно все испортить”.
Затем Адрианов по очереди спрашивал членов конференции, как думают они относительно времени возможного возобновления занятий. Я ответил, что вполне примыкаю к мнению Сперанского и что не располагаю никакими данными, чтобы судить о возможном сроке возобновления занятий. На предложенный Адриановым вопрос Мавдес заявил: “К прискорбию, печальное событие, каким является забастовка, коснулось и нас”. Относительно же времени возобновления занятий не дал прямого ответа. Турцевич рекомендовал домашним образом заниматься со студентами, не сочувствующими забастовке. Заявлений прочих моих коллег не помню.
218


Все это заседание продолжалось около получаса и было безрезультатно.
Вскоре после этого зашел ко мне студент Прялухин, который год тому назад сделал мне визит, очень продолжительный, причем беседа касалась общих вопросов науки и литературы. Теперь он завел речь на злобу дня, заявив, что мое отношение, терпимое к забастовке, вызвало радость в студентах. Я заявил ему, что я понимаю забастовку как известный протест против событий 9 января, но что такая забастовка не может быть продолжительной. Он сказал мне, что студенты решили забастовать до 1 марта. Я спросил его, что значит такая дата. Он заявил, что скоро масленица и до начала поста (1 марта) нет смысла начинать занятия. Впрочем, сказал он, срок этот — компромисс между студентами: одни желали бы немедленно начать занятия, другие желали бы прекратить их до 1 сентября. На мое изумление по поводу такого продолжительного срока забастовки он не дал удовлетворительного объяснения. Я заметил, что забастовка наших студентов, очевидно, подражание университетским, которые, по- видимому, желают перемены устава, наш же устав сравнительно с университетским достаточно либерален, допуская избирательное начало профессоров и известную автономию; далее указал я и на различие в положении университетских и институтских студентов. Первые, живя на своих квартирах, не так связаны с университетом, как вторые, пользующиеся интернатами. “И я не понимаю, — сказал я, — как можно бастовать и жить в то же время в институте.” Он сказал мне, что все студенты разъедутся по домам, и продолжал развивать свои мысли относительно современного политического положения России. Но было уже поздно, пора было обедать, и я, ссылаясь на усталость, прервал беседу.
Одновременно с описываемыми событиями у меня с коллегами завязалось дело о присоединении к подписи к записке 342 ученых. Еще в начале января я завел речь с коллегами о посылке приветственной телеграммы Московскому университету в Татьянин день. Сперанский был в Москве, а из оставшихся в Нежине изъявил на это согласие Мандее. Он зашел ко мне с собственной редакцией телеграммы, которая мне и жене моей, присутствующей при нашем совещании, не понравилась. Я предложил свою редакцию, но он нашел ее чересчур академической. Тоща сообща составили новый текст, с удержанием отдельных выражений мандесовской телеграммы, на чем он особенно настаивал. Приблизительно телеграмма была составлена в таких выражениях: “Шлем древнейшему и славнейшему из русских университетов привет в 150-летнюю годовщину его. Да светит он во свете вовеки. Профессора Пискорский, Мандее”. Последняя фраза принадлежала Мандесу. Телеграмму отправил
219


Мандее на имя своего знакомого, приват-доцента Московского университета, получив от меня причитающуюся на мою долю сумму.
Вскоре после этого я познакомился с запиской 342. Либеральное движение, охватившее лучшую часть русских профессоров и ученых, было мне симпатично и соответствовало моим убеждениям. Я предложил моим коллегам подписаться под этой запиской и стал собирать подписи. 8 человек моих товарищей, хотя и с рядом оговорок, подписалось. Но давшие подписи ставили условие, чтобы предложено было подписаться всем преподавателям института, даже таким заведомо консервативным, как Лилеев. Сбор подписей затягивался, время шло, я торопил Сперанского и Мандеса, взявших на себя в силу разделения труда собрание подписей от лиц, с коими они стояли в более близких отношениях (Лилеев, Малеванский, Турцевич, Резанов). Между тем получено было известие об убийстве в Москве великого князя Сергея Михайловича, а потом министерский циркуляр в институте, запрещавший профессорам составлять коллективные записки и обсуждать политические вопросы. Результатами этого было то, что все, подписавшиеся под запиской, хранившейся у меня, поспешили взять обратно свои подписи. Послал свое заявление о присоединении к записке 342-х в редакции “Русских ведомостей” и “Киевских откликов” только я один. Это было началом раскола между мной и коллегами, но об этом поступке коллег я никому не сообщал. Несмотря на неоднократные вопросы студентов, почему только один я подписался под этой запиской, я не давал им ответа.
После этого наступило затишье. Лекций не читалось. Студенты продолжали жить в институте. Так прошла большая часть февраля. Появился Манифест 18 февраля. Во мне он возбудил надежды, что мы скоро получим конституцию и что мир скоро будет заключен. Это — два моих наибольших тогда желания, которым, однако, не суждено было скоро сбыться. Я с напряжением следил за ходом военных событий. Мой брат был на войне. Подготовлялась ужасная мукденская драма, мой брат был как раз тогда в Мукдене, и это меня страшно беспокоило. Несмотря на мрачное настроение, я продолжал ходить в библиотеку и заниматься, насколько это было возможно. Однажды перед полуднем 22 февраля я зашел в библиотеку, и там меня встретил директор и секретарь с извещением, что в 12 ч. дня состоится экстренное заседание конференции. Кроме профессоров, были приглашены и несколько студентов — Кошаров, Резонов и Мартынов. Заседание открылось чтением циркуляра: высочайше утверждена междуведомственная комиссия министров с предписанием немедленно принять самые энергичные меры для возобновления занятий.
220


Затем директор высказал мнение, что так как среди студентов большинство, как ему известно, стоит за начало занятий и только небольшая группа забастовщиков человек в восемь приняла диктаторскую власть над остальными, то надо их немедленно исключить. Началось голосование. С директором согласилась вся конференция, кроме меня. Я заявил, что так как студенческая забастовка вызвана общими условиями современной русской действительности, то восстановить нормальный ход занятий никакими репрессивными мерами нельзя и конференция не должна их принимать. Затем, не желая создавать среди студентов раскол, я предложил отложить начало занятий до 1 сентября с оставлением студентов на тех же курсах. Мое мнение вызвало сильное недовольство в коллегии. Директор сказал мне: “Владимир Константинович, вы большой идеалист, наш студент не заслуживает по своим нравственным качествам такого отношения к себе”. Я продолжал настаивать на своем и потребовал занесения в протокол своего особого мнения. Несмотря на это, конференция издала постановление, которое немедленно было опубликовано студентам, приблизительно такого содержания: занятия в институте возобновляются 1 марта, студенты, не приступившие к занятиям, считаются уволенными, но с правом вновь поступить в другие учебные заведения и даже в институт. При этом не упоминалось, что решение конференции принято не единогласно, а большинством голосов против одного. Об этом, впрочем, я узнал позже.
Вскоре после этого ко мне пришел студент Пожарский и стал жаловаться на крайне бессердечное отношение к ним конференции. “Многим из нас, — сказал он, — с увольнением грозит военная служба и отправление на Дальний Восток”. Я сказал: “Что же делать, во избежание этого ничего больше не остается вам, как покориться и приступить к занятиям”. “Это невозможно, — ответил он, — пожалуйста, отстаивайте нас”. “Я делал все, что в моих силах”, — сказал я на прощание, но ни слова ни ему, ни кому другому не говорил о бурном заседании конференции 22 февраля и моем особом мнении в тайной надежде, что конференция не решится на исполнение этого постановления; публично же протестовать против умолчания в обнародованном постановлении конференции о моем особом мнении пока я не счел своевременным из нежелания возбуждать студентов против коллег.
Моя надежда сбылась: 2 марта состоялось новое заседание конференции. Сперанский и Покровский заявили, что они поступили опрометчиво, не согласившись со мной относительно бесполезности и даже вреда репрессий. Остальные члены конференции также решили не препятствовать студентам оставаться в институте, 221


но все, вопреки мне, настаивали на необходимости начать занятия 1 марта, а не в сентябре, на чем настаивал я. Постановление 2 марта обрадовало студентов, и на другой же день ко мне явились с благодарностью студенты Пожарский и Компанеец. Хотя в действительности я был виновником такой перемены постановления конференции, но товарищеское чувство заставило меня сказать студентам, что туг они должны благодарить не только меня, а всю конференцию, ибо она издает постановления. Когда речь зашла о начале занятий, то оказалось, что большинство (какое — не было сказано) студентов настаивает на отсрочке занятий до 1 сентября. “Но ведь вы согласились начать занятия с первых чисел марта? Почему же такая перемена?” — “Солидарность с университетскими студентами, — ответил мне Пожарский, — которые еще не приступили к занятиям”. — “Но ведь вы будущие педагоги, для вас особые условия и ведь женские педагогические курсы в С.-Петербурге приступили к работе?”. Пожарский не дал мне определенного ответа, а Компанеец, видимо, стоял ближе к моей точке зрения. Побеседовав еще о манифесте 18 февраля, к которому обнаружилось скептическое отношение студентов, мы расстались. При прощании Пожарский громко сказал мне: “Так, значит, в понедельник увидимся на Вашей лекции”. Я из этого заключил, что студенты склонны возобновить занятия. Но на другой день получил по почте резолюцию, которая мне показалась очень странной и неожиданной в свете последней беседы с Пожарским.
Резолюция, выработанная студентами Нежинского историко-филологического института на сходке 4-го марта 1905 года.
Мьі, студенты Нежинского историко-филологического института, на сходке 4 -го марта, обсудив предложение конференции от 22-го февраля с поправкой к нему от 2-го марта, постановили:
1) имея в виду, что условия современной русской жизни, вызвавшие общестуденческое движение, не изменились, — продолжить забастовку до 1-го сентября с.г.;
2) незначительному меньшинству, желающему продолжать академическую работу, предоставить полную свободу действий;
3) предложить гг. профессорам и преподавателям института не читать этому меньшинству лекций в текущем академическом году;
4) решение это и положение дел в институте — огласить.
Несмотря на эту резолюцию, я пошел на лекцию, но, к удивлению своему, увидел в аудитории только 4 человека, искренне мне симпатичных студентов. Вопреки обещанию Пожарский не был. Студенты мои были в крайне нервном настроении. Мысли их, очевидно, были далеки от того, что им читается. Это нервное настроение
222


сообщалось мне, и я убедился, что при таких условиях чтение лекций бесполезно, обращаясь в какую-то недостойную комедию. Оказалось, что только 16 из 100 студентов изъявили согласие слушать лекции и за это подверглись бойкоту со стороны прочих. Даже более того — бойкотировали и профессоров, читавших им лекции, устраивая in corpora1 им при проходе на коридор что-то вроде кошачьего концерта после 12 часов дня. Так как мои лекции проводились до 12 часов дня, то бойкоту я не подвергался. После первой же лекции в библиотеке я обратился к директору и коллегам с предложением отказаться от чтения лекций, ибо они только усиливают раскол. Сперанский возражал мне и предложил, чтобы тот, кто хочет, пусть читает, кто не хочет, пусть не читает. С этим согласились и остальные. Лекций больше я не читал, но, бывая в библиотеке, давал желавшим студентам указания относительно своих курсов применительно к своим экзаменационным требованиям.
Водворилась нездоровая какая-то атмосфера в институте. В начале мая я произвел экзамены своим слушателям 4-го курса. Они много готовились, письменную работу исполнили неважно, но отвечали достаточно удовлетворительно, я хотел им поставить по тройке, но комиссия, состоявшая из директора и Покровского, настояла на четверке. Из других событий весеннего семестра наиболее важным являются выборы профессора русской истории и римской словесности — по римской словесности было 2 кандидата — Рождественский и Семенов, оба мне не известные, отзывы специалистов об их работе дали мне основание положить обоим белые шары. Зато относительно кандидатов на кафедру русской истории — Саввы и Писаревского мне пришлось предпринять целую кампанию. Отзыв проф. М. Н. Бережкова был достаточно благоприятным для Писаревского. Его поддерживали очень энергично Сперанский и др. Савву, видимо, не хотели. Варшавский проф. Цветаев и его брат из Москвы прислали директору хвалебные отзывы о Писаревском, с которыми он нас познакомил. Но отзывы эти, где Писаревский рекомендуется как “полезный работник и в центре, и на окраине”, показались мне сомнительными, и я списался с Петрушевским, который сообщил мне, что Варшавский историко-филологический факультет отказался удовлетворить просьбу директора и Цветаева рекомендовать его в Нежин. Этот факт, в связи с неблагоприятным впечатлением, полученным мной от его работ, заставил меня с энергией взяться за это дело. Конференция поручила мне составить свой отзыв о работах Писаревского. Этот отзыв я прочитал конференции и сообщил ей, с разрешения Петрушевского, отношение к Писаревскому Варшав1 У повному складі (лат.).
223


ского историко-филологического факультета. В результате Писарев- ский был забаллотирован, а избран Савва. Вскоре Петрушевский предложил мне вступить в состав членов Академического союза, на что я согласился. С июня я уже был членом союза, и если я раньше действовал в духе его, не будучи знаком с его организацией и задачами, то теперь деятельность моя в институте стала в тесную зависимость от резолюции Академического союза.
Но еще до вступления в состав Союза я уехал из Нежина в деревню в середине мая, будучи крайне утомлен всеми предшествующими событиями институтской жизни.
Митинг 18 октября [1905 г.]
Часов в 11 утра в моей квартире раздался звонок. Я вышел открыть дверь и увидел 3-х студентов. “Влад. Конст., — сказал мне один из них, — пожалуйте в институт на митинг: объявлена конституция”. У них были радостно-возбужденные лица, они торопи- лись;мне, удивленному внезапным известием, нельзя было даже расспросить толком, в чем дело, и я сказал: “хорошо”. Я быстро оделся и направился к институту, возле здания которого уже толпилось много народа. Распоряжавшиеся устройством митинга студенты решили, ввиду хорошей погоды, устроить собрание под открытым небом.
Митинг происходил под открытым небом в ограде института. Был лучезарный день. В сияньи солнца развевался красный флаг с балкона института. Перед колоннадой его на возвышении выступали ораторы и говорили речи. Полиция, казаки и войско не препятствовали мирному торжеству почти трехтысячного собрания. Порядок царил образцовый благодаря такту и авторитетности председательствовавшего в собрании студента второго курса Шереметова. Собравшиеся обнажили головы и пропели вечную память мученикам и борцам за свободу России. Восторженные речи лились без умолку. Каждый спешил высказать то, что наполняло его ум и серце, пользуясь высшим благом — свободою слова. Я не мог оставаться в пассивной роли слушателя и сам выступил на трибуну, охваченный энтузиазмом собрания. “Граждане, — сказал я, — с нами ликует сама природа, подарившая нам чудесный солнечный день; над русской землей взошло, наконец, солнце свободы. В радостном волнении я могу только приветствовать эту свободу. Да здравствует Конституция, да здравствует общественная справедливость и наука!” Собрание ответило на мое приветствие громовым “ура”, и ставшие возле меня подняли меня на руки и стали качать. После этого я 224


пошел домой поделиться с женой радостною вестью. Ко мне пришел и студент Пожарский. Через некоторое время раздался звонок. Явилось еще два студента с известием, что собранием избрана депутация к прокурору для освобождения политических узников и что в число депутатов избрали и меня. Я согласился быть депутатом. Но прежде чем выйти из дому, я предложил присутствовавшим выпить бокал вина в честь русской свободы и конституции. Тост мой с радостью был принят всеми. Посланные от митинга ушли раньше сообщить собранию о моем согласии быть депутатом. Через несколько минут после этого за мною явилась избранная депутация митинга (из шести человек — туг были представители разных профессий и также один рабочий). Мы отправились к прокурору. Он и жена его приняли нас очень любезно. Коротко изложили сущность нашей миссии. “Объявление Конституции, — сказал один из нас, — равносильно дарованию политической свободы, стало быть этим самым упраздняется наличность политических преступлений, и борцы за свободу должны быть освобождены”. Прокурор согласился с этим, сказав, что рад объявлению Конституции, что должна быть объявлена амнистия, но что он никак не уведомлен о даровании Конституции. Тогда Коробиенко вынул из кармана телеграмму, полученную угром того же дня от своего коллеги приблизительно такого содержания: “Конституция подписана, поздравляю и целую всех”. “Есть только один заключенный, который на основании этого акта может быть освобожден, гр. Гаврилей, — так как у других политических заключенных к политическому делу присоединяется и уголовное, а такие заключенные должны подлежать суду”. “Но, — возразил кто-то прокурору, — ведь уголовное преступление их состоит в вооруженном сопротивлении полиции, нарушившей неприкосновенность жилища и личности”. “Все равно, — сказал прокурор, — даже во Французской Республике такие лица подлежат судебной ответственности; их, впрочем, у нас только двое. Один гимназист, выстреливший в полицейского, хотя тот хотел только арестовать у него принадлежности для печатания прокламаций, а другой — анархист [...]”. Выслушавши доводы прокурора, мы выразили уверенность, что и прочие политические заключенные, хотя бы и обвиненные в уголовном преступлении, будут освобождены, но согласились повременить с их освобождением, пока прокурор не получит официального уведомления об их амнистии, которое, по нашим предположениям, должно быть получено в этот же день. Решено было, что прокурор лично, вместе с г. Синицким, журналистом и в то же время одним из членов нашей депутации, поедет в тюрьму и распорядится об освобождении Гаврилея.
29 _ 6-4352
225


Считая миссию свою исполненной, мы вернулись на митинг отдать отчет в выполнении поручения. Собрание устроило нам почетную встречу и криками одобрения выразило нам благодарность за исполнение поручения; выслушав отчет Коробиенко, заявившего, что через несколько минут сюда прибудет Гаврилей, многие из публики хотели итги к тюрьме, но их отговорил от этого председатель, указавши на возможность столкновения с полицией и казаками. В ожидании Гаврилея стали петь марсельезу и варшавянку. Затем снова говорили речи. Я предложил собранию назвать в честь праздничного события площадь, находящуюся перед институтом, площадью Конституции. Предложение мое встречено было общим энтузиазмом. У всех развязались языки после долгого вынужденного молчания, и дня не хватило, чтобы высказать все то, что наполняло сердца ораторов. Уже стемнело, и на трибуне была поставлена лампа, когда явился, наконец, Гаврилей, которому была оказана самая восторженная встреча. Он вышел на трибуну и от избытка чувств с трудом мог выразить свою радость по поводу освобождения. Раздались голоса, чтобы он говорил на родном украинском языке. Гаврилей последовал совету и изложил [...] историю своего заключения и причины его. Это был для него поистине счастливейший день жизни, когда народ освободил его из тюрьмы и устроил ему чествование.
Уже было поздно. Новый митинг назначен был в том же месте на следующий день в 11 ч. утра, и, чтобы дать возможность всем желающим участвовать в нем, объявлена была всеобщая забастовка. Исключение, кажется, было сделано лишь для торговцев съестными припасами. Для обсуждения же вопросов, связанных с организацией митинга, предложено было членам депутации, освободившим Гаври- лея, и представителям местных организаций, а также всем желающим из публики, собраться в институте в 8 часов вечера. В заключение председатель предложил публике расходиться небольшими группами, не петь и не стрелять, дабы не вступать в столкновения с полицией. Предложение это было в точности исполнено, и все мирно разошлись. Я пошел домой. В веселом настроении пили мы с женой и детьми вечерний чай. Скоро пришел Прямухин, и через несколько минут мы пошли с ним в институт на заседание комитета. В рекреационном студенческом зале на 3-м этаже оказалось народу вероятно свыше 100 человек. Согласились, что решающим голосом будет пользоваться лишь члены депутации и организации, а остальные — совещательным, и что первые, составляя организационный комитет, прежде всего должны избрать председателя. Назвали двух кандидатов [...] и Бахарева, последний и избран был председателем.
226


Члены комитета сели за отдельный столик и в первых радах стульев; остальная публика разместилась позади. Начались совещания и прения по вопросу, зачем и для чего заседает комитет. Эти прения носили бестолковый характер. Долго не могли сговориться относительно состава и компетенции этого комитета, смешивая в одну кучу вопросы разного порядка и беспрестанно возвращаясь к тому, что казалось уже решенным. Председатель собрания не оказался на высоте задачи. В конце концов согласились установить, какие цели должен преследовать комитет. По этому вопросу я высказал следующее мнение: “Митинг уполномочил нас выработать правила относительно устройства последующих митингов. Правила эти мы можем выработать лишь тогда, когда условимся относительно задач митинга. На мой взгляд, задачи митинга определяются самым понятием митинга как [...] выражения и в то же время фактора общественного мнения. Митинг должен служить средством политического воспитания народа. Митингом надо пользоваться для разъяснения народу совершенно новых для него понятий, как конституция, свобода слова, печати, союзов, собраний, гарантии неприкосновенности личности и жилища. Эти разъяснения можно давать в форме публичных лекций, докладов, речей и т. д. Но этим, конечно, не ограничиваются задачи митинга. Когда произойдет дифференциация партий и приступлено будет к выборам в будущий российский парламент, митинг будет служить средством политической агитации, будет платформой, на которой станут состязаться и излагать свои взгляды кандидаты на депутатов той или другой партии”. Таково было мое мнение. Возражений по существу не было, и собрание, согласившись с ним, перешло к обсуждению вопроса о составе организационного комитета. Мне представлялся комитет в том виде, в каком он заседал, чересчур громоздким, и я высказался в том смысле, что следует из его состава вьщелить бюро, которое и взяло бы на себя организацию народных митингов и лекций. Поднялись разговоры о том, сколько должно быть членов бюро и кто должен войти в его состав. Мне казалось, что бюро должно состоять из 5-ти человек, но большинство установило состав его по крайней мере в 12 чел., и выяснилось, что в числе этих 12-ти будут представлять большинство собравшихся тогда в институте евреи — члены различных организаций (соц. сионисты, соц. демократы и еще каких-то три организации, но соц. рев. среди них не было). Уже хотели приступить к избранию членов этого бюро, и уже несколько членов комитета заявили мне о своем желании предложить меня в члены бюро, от чего я отказался ввиду того, что бюро неизбежно приобрело бы чересчур партийный харак- 29*
227


тер, а я желал оставаться вне партий, как поднят был новый вопрос об организации самообороны. Для меня было совершенно непонятно, зачем понадобилась самооборона и какое отношение имеет она к митингу. Крайне хаотическое ведение заседания, поздний час и усталость заставили меня уйти до окончания заседания, тем более, что оно обещало затянуться надолго.
Уже был двенадцатый час ночи, когда я отправился домой.
Еврейский погром 19-го октября
Следующий день был хмурый. Мне сообщили, что перед институтом выставлена черная доска с надписью: “Сегодня в 11 час. утра митинг”, но затем мне сообщили, что доска убрана и над институтом развевается национальный трехцветный флаг. Публика, собравшаяся на институтском дворе на митинг, была охвачена тревогой. Разнесся слух, что на базаре громят еврейские лавки и что громилы идут на институт. Публика тотчас же избрала депутацию к военным властям города для принятия мер к ограждению населения от погрома и насилий. Я сидел дома и, чувствуя себя не совсем здоровым, решил не выходить. Но вот раздался звонок. Ко мне впопыхах, встревоженный приходит студент Плышевский и рассказывает, что бьют евреев и что меня просит публика быть депутатом вместе с проф. Сперанским, Мандесом и студентом Остроградским для защиты евреев. Я немедленно стал одеваться. Плышевский попросил у меня мое пальто, так как своего он не успел захватить, и мы вышли. Подойдя к публике и встретив среди нее коллег, я расспросил, в чем дело. Мне рассказали и стали торопить нас ехать к властям за помощью. Я был в недоумении, к каким властям и за какой помощью. “К начальнику гарнизона [...] за военной помощью”. Не отдавая себе отчета и не имея сколько-нибудь обстоятельных сведений о том, насколько серьезна опасность, угрожающая евреям, я высказал сомнение относительно целесообразности такой миссии, которая, по моему мнению, должна была привести к объявлению столь ненавистного всей России военного положения в Нежине. Кроме того, применение военной силы может одинаково пагубно отразиться на всех, не только на громилах, но и на разграбляемых, могут быть убиты совершенно невинные люди, женщины и дети. Наконец мне казалось, что ведь существуют зачем-то власти в Нежине, которые и без нас должны знать, какие меры должны быть приняты к тому, чтобы остановить погром, а своим вмешательством мы можем только повредить и дать повод для объявления военного положения, но публика 228


настаивала на своем, пришлось подчиниться... Не успели мы выйти из институтской ограды, как раздались крики: “Хулиганы вдут на институт”, к мосту линейскому побежало несколько человек из самообороны и началась перестрелка. Итти там было опасно, мы пошли вдоль берега до другого моста, возле Народного дома, чтобы нанять там извозчика и ехать к начальнику гарнизона Арбузову, адреса которого мы не знали. Пришлось объехать чуть ли не весь город,прежде чем мы его нашли, а нашли мы его в управлении артиллерийской бригады (за детской больницей). На убедительную просьбу оградить евреев и их имущество от погрома, он обещал нам свое содействие. Поверив ему, мы возвратились, но застали собрание уже не в институтском дворе, а на лицейском мосту. Смятение было сильное, оказалось, что погром усиливается, а войска и полиция не останавливают громил. Туг были очевидцы погрома, и публика настаивала, чтобы мы, взяв с собою очевидцев, еще раз энергичнее требовали помощи. Мы вторично отправились к Арбузову, нас ехало 6 человек депутатов (3 профессора, 2 студента и 1 горожанин) и один очевидец погрома. Разместились на 3-х извозчиках, их трудно было достать ввиду забастовки. Поехали через базар и видели там страшную картину разгрома: поломанные лавки, массу материи и посуды в грязи, все это старались увезти на возах какие-то люди, у которых старались отнять разграбленное имущество его владельцы. Переехали через мост на Московскую улицу и увидели перед собою улицу, запруженную запасными солдатами, которые кого-то били, падая с избиваемыми в грязь. Проехать было нельзя, так как улица была буквально запружена солдатами, и по нашему адресу раздавались угрозы; впереди всех ехали на фаэтоне Сперанский, Мандее и Остроградский, дальше — на одноколках — я с Плышевским, сзади — горожанин и очевидец. Когда повернул назад фаэтон, мы и следующий извозчик тоже повернули. В этот момент к нам со стороны солдат подбежало несколько окровавленных и испачканных в ірязи людей. Одного из них, у которого все лицо было черное от грязи, и из разбитой головы лилась кровь, я с Плышевским усадили на своего извозчика и велели последнему ехать за нами к аптеке, а сами разместились в фаэтоне. Пришлось ехать прежней дорогой к институту (“очевидца” и “горожанина” по дороге потеряли из виду). По пути мы оставили в аптеке [...], проходившие мимо барышни при виде окровавленных людей стали истерически рыдать. Проезжая мимо института, я видел у ворот группу людей, среди которых были институтские сторожа и повара, которые грозили нам кулаками. Мы поехали по Черниговской улице. По пути Мандее предложил оставить 30 — 6-4352
229


извозчика и итти пешком. Не спрашивая, зачем это понадобилось, мы машинально последовали его совету. Явившись к Арбузову, который предложил нам сесть, мы изложили ему положение дел. Здесь стояло несколько офицеров, взгляды которых на нас, как мне казалось, были недружелюбны. Мы сказали, что погром принимает все большие размеры, а защиты нет ни со стороны полиции, ни со стороны войска. Указали мы и на то, что совершенно напрасно он распорядился о посылке батареи в ограду института (нам об этом кто-то сообщил по дороге), что мы об этом не просили его, что институту не угрожает никакая опасность, что нужно оградить население от погрома. Арбузов сейчас же сказал дежурному офицеру, чтобы войска были выведены из институтской ограды. “Что же касается помощи евреям от погромщиков, то, — сказал Арбузов, — в его распоряжении имеется артиллерия, которая, по своему вооружению, мало пригодна для подавления беспорядков, а пехоты в городе мало, и та занята охраной казначейства, почты и других казенных учреждений”. Однако полковник снова пообещал употребить все зависящие от него меры для прекращения погрома, причем студент Остроградский указал на Васильевскую улицу, на Матерки и на Авдиевку, как места, наиболее угрожаемые погромщиками. С этим мы и ушли. На мосту мы сообщили об этом публике, она требовала, чтобы мы еще раз отправились к Арбузову, так как погром продолжается, но мы сказали, что это бесполезно. Когда мы вернулись в институт, то во дворе его заметили батарею, которая скоро удалилась. У ворот мы встретили секретаря [...], который сказал, что два студента убиты толпой. Это меня страшно потрясло. Настроение всех становилось крайне тревожным.
Студентами овладела паника, они пришли поговорить о средствах защиты.
Известия стали приходить все более и более тревожные. Говорили, что к громилам присоединились окрестные крестьяне, приехавшие в Нежин по случаю праздничных дней; толпа росла и надвигалась, как грозная туча на институт. Утром ко мне пришел Пожарский за советом: не пойти ли ему к соборному протоиерею и не предложить ли ему для успокоения населения и отвлечения громил от погрома устроить крестный ход. Я отсоветовал, сказал, что это не только не успокоит, но еще более разожжет религиозный фанатизм толпы, ожесточенной против евреев. Я не выходил из дому и наблюдал из окна, как в фаэтонах во весь карьер убегали евреи, а за ними гнались крестьяне, как увозили они в телегах награбленное добро, а на телегах сверху лежали пьяные солдаты. Прислуга то и 230


дело сообщала сенсационные новости погрома. Вся моя семья была крайне нервирована. [...] сообщил мне, что был в думе, где предводитель дворянства обсуждал меры безопасности населения. Скоро ко мне стали приходить один за другим студенты с предложением переселиться с семьей в здание института, заявляя, что уже на это согласились и другие профессора и преподаватели института. Я к этому предложению отнесся шутливо, не предполагая, что нам угрожает серьезная опасность, и отклонил его от себя. Но предложения эти становились настойчивыми, и жена решила воспользоваться ими... В то время, как мы собирались, раздался звонок: пришла какая-то неизвестная мне дама — еврейка — в сопровождении 2-х студентов; она просила позволения у меня переночевать, так как в городе не безопасно. Но студенты, собиравшие мои вещи, сказали ей, что квартира моя “опасна”. Со своей стороны, я сказал, что рад бы ее приютить на ночь, но сам с семейством перебираюсь в институт. Она вполне удовлетворилась таким объяснением, и студенты, приведшие ее ко мне, стали искать ей другое убежище.
Мы перешли в институт. Когда я шел через двор в институт, я встретил семью Котляревских, тоже переселявшуюся в институт. Котляревский остановил меня и конфиденциально сказал: “Владимир Константинович, вы завтра и послезавтра не выходите во двор и на улицу. Я слышал, что Вам угрожает опасность”. Об этом же меня предупредил и студент Остроградский. В институте нам отвели для ночлега ту аудиторию, где я обыкновенно читал лекции. Там мы расположились, благодаря любезности студентов, с полным удобством. В то же время в студенческом рекреационном зале происходило совещание студентов, профессоров и преподавателей относительно способов обороны и очередных дежурств. Когда я устроил свою семью, я явился на совещание, но оно уже приходило к концу. Я заявил о своем желании принимать участие в обороне, но Пожарский мне сказал, что уже назначены дежурные, а что мне следует отдохнуть. Но мне не хотелось отказываться от общей работы, и я принял со студентами участие в баррикадировании входа в институт партами. Уже поздно ночью я попрощался со студентами и пошел спать. Ночь прошла совсем спокойно, и я уже пожалел, что смалодушничал, ради безопасности переселившись в институт. Хотя в этом случае мною руководило главным образом коллегиальное чувство — все переселяются, переселяюсь и я... Часов в 9 вечера мы все возвратились домой. Студент [...] заявил, что он идет в город, и предложил мне сделать покупки. Он скоро вернулся, исполнив поручение, и сказал, что толпа в городе растет, погром продолжается, 30* 231


что он был свален казаками и что через него проехала лошадь, не причинив, впрочем, ему вреда. Затем он ушел, показав мне где-то полученный листок воззвания городской думы и протоиерея с приглашением успокоиться впредь до нового высочайшего повеления. Этот листок произвел на меня впечатление чего-то весьма странного и двусмысленного. Я решил, под влиянием предупреждения Котляревского, никуда не выходить. Скоро после этого до нас стали доноситься гул колоколов и крики многочисленной толпы. Оказалось, что после молебна в соборе толпа с портретом царя и оркестром военной музыки направилась к институту и здесь требовала выдачи оружия, список “демократов”, председателя митинга, а также желала удостовериться, цел ли потрет царя. Крики становились все более громкими и грозными. Что собственно происходило, — я не знал. Наша жизнь шла томительной колеей. Пришла учительница музыки. Начался урок, но скоро был прерван. Шум со двора доносился все сильнее. Взглянув в окно, выходящее во двор, мы увидели там толпу человек из тридцати, мечущуюся во все стороны, осматривающую флигель, где живет профессор Бурзи, со всех сторон. Толпа это, состоящая из оборванцев, имела грозный, разъяренный вид. Она кого-то искала, и нам казалось, что вот-вот она ворвется к нам. С наступлением сумерек шум стал утихать, толпа стала расходиться. Нам сообщили, что толпа избила Шереметова (председателя митинга 18 окт.), Мандеса, Кашпровского и других. Положение дел представлялось нам отчаянным. Навязчиво являлась мысль бежать из Нежина, но спасаться, оставив студентов в таком трудном положении, я не мог. И вот мы решили как-нибудь спасти детей. Ко мне явился студент Компанец и предложил отвести детей к своим хорошим знакомым, которые могли бы отвезти их немедленно в Киев, к бабушке. Жена с маленькой Лизочкой решила остаться со мною и делить нашу судьбу. Старших же трех детей мы вверили Компанцу. Потом пришли ко мне Пожарский и Прямухин. Они сказали мне, что дело чрезвычайно серьезно, явились депутаты от толпы и требуют от всех студентов, чтобы они явились завтра в собор принести присягу, в противном случае угрожают разрушением института и всего города с его населением. Принесение присяги (вторично) по требованию толпы унизительно, но этому унижению необходимо подвергнуться для спасения других... В семь часов вечера назначена сходка, на которой будут все студенты, директор, приглашаются и профессора. Просили прийти и меня. Как ни больно было мне это предложение, пришлось подчиниться ради студентов, их я люблю, с ними решил делить судьбу. Присяга царю в верности была лишней 232


по существу, но необходимой, ввиду смертельной опасности, грозившей студентам. В 7 часов я пришел в институт, в рекреационную залу. Там собрались студенты и профессора. Не хватало директора и еще нескольких студентов: в квартире директора происходило совещание их с депутацией толпы — двумя полковниками, представившими известные требования. Все мы собрались в одной из аудиторий на совещание; пришел директор с несколькими студентами, участвовавшими в совещании, и сообщил о требованиях толпы хулиганов, представителями которых были Горячев и Юрак. Требования эти заключались в выдаче оружия, в принесении присяги в верности в соборе, в отправлении телеграммы царю. Оказалось, что оружие, какое было, выдано на сторону, и в институте его не было вовсе. Все присутствовавшие единогласно согласились исполнить требование толпы — итги в собор и поручить составить телеграмму в выражениях, которые не оскорбляли бы чувств и убеждений институтских студентов и профессоров. С этим мы и расстались.
В подавленном настроении я вернулся домой. Посоветовавшись с женою, я решил итги со студентами в собор, хотя толпа требовала этого только от студентов. Но не хотелось быть одним только из числа профессорской коллегии, участником этой унизительной церемонии. Я зашел к соседу своему Сперанскому, и мы согласились с ним, что нельзя студентов оставлять одних в эти тяжелые минуты, что мы, живущие в институтском дворе, должны разделить их участь. Мы условились на другой день встретиться и идти вместе в собор.
Затем я вернулся к себе. Скоро ко мне пришли Прямухин и Пожарский, в подавленном состоянии духа. Они вполне сознавали весь ужас предстоявшего нам унижения, но в то же время выразили решимость подвергнуться ему, ибо дело идет о жизни и смерти, и не одних только нас, а, может быть, всех горожан. Студенты не хотели меня оставлять одного на ночь, и Пожарский остался ночевать у нас. Я оставил его у себя в кабинете, а сам отправился к жене, находившейся возле Лизочки. Она и я были убиты горем и рисовали в воображении всевозможные ужасы. Мы жалеЯи, что у нас нет никакого оружия и яда, чтобы покончить с собою, лишь бы не подвергнуться насилиям толпы. Жена убедила меня лечь спать, а сама всю ночь дежурила. Сон у меня был тяжелый, непродолжительный. Только начало светать, — я разбудил Пожарского: чтобы не обращать внимания толпы он должен был пораньше вернуться в институт. Был дождливый день, и мы под дождем, по грязной улице двинулись печальной процессией на казнь... А это был день именин моей маленькой дочурки Лизы...
233


Улицы были пусты. На соборной площади было всего несколько групп человек. Один из них — по виду извозчик — подошел к директору и сказал ему приблизительно так: “Я здесь — главный вождь и требую, чтобы вы службу царскую несли правильно”. Затем мы вошли в собор. Там было уже достаточно народа. Среди них выделялись два полковника, городской голова, один адвокат, фамилии которого не знаю, купец Соколов. Туг же был и прокурор. Мы выслушали обедню, молебен и принесли присягу. Народу все больше прибывало в церковь. Со стороны площади, которая тем временем заполнялась народом, стали доноситься крики, все более громкие, заглушавшие голос священника. Наконец, мы вышли в церковную ограду. Здесь мы были окружены толпой хулиганов с самыми зверскими лицами и крестьян, настроенных более миролюбиво. За оградой собора волновалось море голов многотысячной толпы, потрясавшей воздух криками, сливавшимися с гулом колоколов. Мы стояли без цели, не зная, что нас ожидает. Сперанский и Резанов о чем-то говорили с окружавшими их крестьянами. Директор стоял с женой и Марковичем. Бурзи и Мандее не выходили из церкви. Я стоял одиноко и время от времени разговаривал с женой священника Лобачевского. Никто из хулиганов ко мне подходил, но напряженное ожидание чего-то страшно давило меня. Толпа, окружавшая нас, все увеличивалась и становилась возбужденнее. Раздавались угрожающие речи. Вдруг появилась внутри церковной ограды процессия, в которой участвовали и евреи, с царскими портретами. Один из портретов был разорван. Поднялся невообразимый рев толпы. Казалось, что она растерзает нас на части. “Всіх треба казнить!” — раздался крик, и жизнь наша была уже на волоске, как вдруг оркестр военной музыки заиграл гимн, и все мы, инстинктивно, за царским портретом с пением “Коль славен” двинулись к выходу и направились, сопровождаемые толпой, в институт. Там толпа до вечера бушевала, побила еще раз Мандеса, избила эконома института, продолжая требовать выдачи оружия и “демократов”... Ночью все мы бежали из Нежина; я с семьей, сопровождаемый группой студентов, приехал в Киев.
234


ЛИСТУВАННЯ В. К. ПІСКОРСЬКОГО
Увазі читачів пропонується перша публікація епістолярної спадщини вченого, відібрана з фонду В. К. Піскорського у рукописному відділі Російської національної бібліотеки (Москва) та архіву його нащадків (Київ). Добір листів здійснювався так, щоб охарактеризувати грунтовніше В. К. Піскорського як дослідника, педагога, просвітителя, його місце у вітчизняній та європейській історіографії. Кореспонденція дає можливість краще зрозуміти його історико-філо- софські, етичні погляди, громадянську позицію, політичні симпатії та антипатії. Листування яскраво відбиває також тогочасне наукове й громадське життя, середовище, побут, нрави, взаємовідносини інтелігенції, її місце в суспільстві тощо.
Деякі з листів подаються у скороченому вигляді, оскільки з них вилучено фрагменти суто приватного характеру. При публікації текстів використано такі позначення:
... — пропуск частини тексту;
(...) — пропуск нерозбірливо написаного слова;
(...) (...) — пропуск кількох нерозбірливо написаних слів.
Стислі відомості про деяких осіб, згаданих у текстах листів, подані в іменному покажчику.
Примітки та іменний покажчик О. О. Позикової.


В. К. Піскорський — 3. 3. Піскорській1
Людвипольский лес.
Воскресенье, 9 июля 1889 г.
Дорогая моя Зиночка!
... Живу я главным образом внутренней жизнью, где на первом плане стоят моя ненаглядная Зиночка и история. С ними мне не скучно, с ними я все остальное забываю. Обе они — одинаково прекрасны. Нет жизненнее науки, чем история. Она сама — жизнь прошлого человечества. И историк, более чем какой другой ученый, должен понимать задачи жизни, и те требования времени к известному обществу, которые налагаются на него развитием идей. Историк следит за явлениями в жизни человеческой прогресса, следит за осуществлением главнейших его признаков — свободы, равенства и братства — во все моменты всемирной истории. Историк, наконец, должен всегда находиться в сфере тех высоких человеческих интересов, без которых занятия исторические не могут быть ни плодотворны, ни целесообразны. Торжество истины и правды, сопутствовавшее важнейшим переворотам в человеческой жизни, в борьбе с предрассудком, ложью, невежеством и насилием, могут быть понимаемы и оцениваться лишь лицами, которым действительно дороги интересы человечности, которые осуществляют их в своей частной, личной жизни.
Впрочем, моя Зиночка, об этом мы с тобой еще много будем говорить. ...
Пиши. Не забывай своего В., который всегда думает о тебе.
Весь твой Владимир. Пиши чаще!
1 3. 3. Піскорська — дружина В. К. Піскорського
236


18 VnT 89
Дорогая моя Зиночка!
Да не удивит тебя внешний вид этого послания. Пишу тебе на исторической бумаге, полученной мною из Парижа, на которой изображена Бастилия — эта таинственная и романтическая тюрьма французских королей, разрушенная 100 лет тому назад волнами возмутившегося народа. В память этого события, чествуемого в нынешнем году французами, в Париже выстроено подобие древней Бастилии, с которой народ проделывает теперь то же самое,что делали его предки на столетие раньше, только при иных условиях и в ином настроении духа...
Милая моя, хорошая Зиночка, я люблю тебя так горячо, как только способно любить человеческое сердце. Я знаю, что лучшего друга, как ты, у меня никогда не было и не будет. Ты меня полюбила не сразу, но исподволь, и я верю, что твоя любовь — глубокая и в ней столько мягкости, женственности, прелести, что жизнь моя будет всегда согрета ею и я буду счастливейшим человеком в мире. Ты меня одарила великим счастьем, и я глубоко убежден, что со мною ты будешь не менее счастлива, моя радость, моя жизнь, моя любовь! ...
Сегодня был у своего деда. Ему осталось жить только несколько дней. Он испытывает адские страдания... Он долго говорил со мною, рассказывал мне о древних преданиях своего рода и завещал мне заботиться о поддержании его достоинства и славы, о чем он так любил мечтать. Вчера был в канцелярии университетского совета, где прочел полную рецензию на мое сочинение, оказавшуюся для меня лестнее, нежели те, которые были напечатаны в “Университетских известиях” и “Киевлянине”, будучи сокращены по произволу канцелярских чиновников. Я сделал из рецензии несколько выписок, и вот одна из них: “[...] это, думаю, дает мне право ходатайствовать перед факультетом о награждении автора золотой медалью, как лица, обещающего сделаться полезным работником в избранной им специальности [...]”. [...] с нетерпением жду твоего письма. Обнимаю тебя крепко и горячо целую тебя, моя ненаглядная невеста, любящий тебя
твой Владимир.
237


[Без даты]
Дорогая Зиночка!
... Сегодня среда — 3-й день разлуки; я пришел несколько в себя. С утра до 2 часов дня я читал с товарищем у себя историю Востока, затем отправился к Лучицкому. Он прочитал мои 2 главы в “Университетских]”1 и очень остался ими доволен: “Вы, очевидно,
много потрудились над обработкой сочинения, и оно теперь вышло у Вас прекрасно, по окончании печатания непременно пошлите
отдельные экземпляры в редакцию ”Рус[ской] мысли",“Рус[ских] ведомостей”, “Исторического] вест(ника)”, “Северного вестника”, “Вестника Евр[опы]”. Рецензии, которые будут помещены там, послужат основанием для вашей учено-литератур[ной] известности". С такими словами встретил он меня. Затем преподнес мне свою новую работу — критическую] статью на книгу Лазаревского,. Зашла речь об экзаменах, об университетских] делах; он, между прочим, заявил мне следующее: “В сентябре кончаете экзамены и делаетесь
стипендиатом, — за год, к сентябрю] следующего года, держите
магистерский] экзамен, и мы вас шлем в Испанию. Теперь же, на
каникулах, между делом, совершите такого рода работу: я дам вам том Румянцевской описи5, на основании к[ото]рой вы должны соста¬
вить статистические] очерки таких-то малорусских земель и угодий". На это я ему заметил, что сам имел в виду в начале лета написать статейку по ист[ории] Малороссии, на основании неизданных документов, хранящихся в Переяславе, в монастырском] архиве. При этом он чуть не вспрыгнул со стула: “Как! Там есть архив! И вы имеете возможность туда пробраться! Какая прелесть! Кто же у вас там знакомый?” — Я назвал Ивана Ивановича]1 2 3. — “Когда вы будете там?” — В конце мая, начале июня. — “Так знаете, что: вы извлеките оттуда елико возможно больше документов, особенно каса¬
тельно поземельных отношений и прямо из Переяслава махайте ко мне. Смотрите ж, накрадите документов как можно больше, для науки! Я ответил, что если невозможно будет украсть, то сделаю опись. Он мне дал сейчас же адрес и взял с меня обещание приехать к нему. Затем зашла речь о драматической] труппе московских] артистов, на каждое пред-став[ление] к[ото]рых он исправно ходит: ему они очень нравятся.
1 Ідеться про публікацію наукової праці В. К. Піскорського “Франческо Ферруччі та його час”.
2
Рум’янцевський опис — генеральний опис міст, містечок, державних і монастирських маєтків, козацьких володінь лівобережної України, що здійснювався під керівництвом генерал-губернатора Малоросії П. Я. Рум’янцева-Задунайського за наказом Катерини II (1765— 17о9 рр.).
3 Іван Іванович Пахалович
238


Итак, моя дорогая Зина, по окончании] майских экзаменов мы с тобой отправимся к тебе, и я пороюсь в архиве. Я премного был бы тебе обязан, если бы ты заблаговременно разведала там почву для разысканий; узнала бы, от кого непосредственно зависит разрешение доступа в архив, и, что думаешь? Не дурно было бы, если бы ты сама пробралась туда и своими маленькими, хорошенькими ручками порылась в пыли объеденных крысами актов, заметила, что где лежит! Впрочем, может быть сие тебе будет невозможно. Но никому не сообщай о моем намерении специально рыться в Переясл[авском] архиве, дабы лица, заведывающие им, не возмечта- лись и не затруднили доступа, а главное — не пронюхали о моем намерении похитить оттуда наиболее драгоценное [...].
Целую крепко, крепко тебя. Поклон маме и остальным.
Твой Владимир.
Киев 18 89
Моя хорошая девочка!
... Вчера, благодаря чистой случайности, я узнал что в нынешнем году исполнилось 400 лет со дня рождения Ф. Ферруччи, который родился 14 августа 1489 г. Как раз в этот день я был в дороге из Городка в Киев и удивляюсь, как это совпадение не пришло мне раньше в голову. Я бы по этому случаю приготовил какую-нибудь статейку и поместил бы ее в одной из флорентийских газет. Это было бы очень интересно для итальянского общества, по всей вероятности, об этом никто, кроме меня, не знает, так как и в Италии имя Ферруччи почти не известно; если будет время, я еще напишу статью, а во всяком случае мы должны с тобой отпраздновать вдвоем 400-летний юбилей Ферруччи в этом году, и потому ты должна приехать в Киев до Нового года. Через года два, я думаю, нам придется съездить с тобою в Испанию для окончания и отделки по архивным документам той работы по исп[анской] истории, которую, как ты знаешь, я уже начал писать. Надеюсь, что к тому времени мы успеем что-н[ибудь] скопить для этой поездки, а главные средства получим от университета. Смотри же, моя родная, пиши исправно, не забывай меня, поцелуй от меня маму, скажи ей, что я жалею, что мне не удалось с ней проститься перед Вашим отъездом, кланяйся всем остальным, целую тебя крепко, крепко, будь весела и здорова.
Твой любящий Владимир.
239


11 ноября. Суббота 89 г. Киев.
Милая моя Зиночка!
Пишу тебе письмо после вечерней лекции Лучицкого, под свежим впечатлением моей беседы с ним. После лекции выхожу я из университета на улицу, вижу Л[учицкий] меня ожидает. Он шел к Антоновичу и желал, чтобы я сопутствовал ему. “Через полгода Вы оканчиваете университет, — сказал он мне, — и Вас я не отпущу от себя, я Вас оставлю в университете для приготовления] к профессорскому] званию, если Вы ничего не будете иметь против этого. Не обещаю Вам, что Ваше стипендиатство будет сопровождаться жалованием, так как это зависит не от университета, а от министерства, но во всяком случае Вы можете рассчитывать на командировку в Италию или Францию, или куда сами пожелаете для приготовления магистерской диссертации; эта командировка не идет в счет той, которая Вас ожидает по получении степени магистра. В день окончания Вами университета я немедленно заявляю в Совете об оставлении Вас при себе. Не знаю, ассигнуют ли Вам стипен- диатскую сумму или нет, но Вы всегда можете найти частные уроки, которые Вам вполне заменят стипенд[иатское] жалованье. Прошу Вас безотлагательно начать печатание сочинения, это необходимо Вам для оставления при университете”. Я выразил за все это свою теплую благодарность и сказал, что во вторник занесу ему рукопись, спросивши наперед, будет ли он дома в этот день. “Для Вас я всегда дома”, — отвечал он весьма любезно.
Итак, со следующей недели я начинаю печатание, которое будет продолжаться, вероятно, до марта месяца. После напечатания нужно готовиться к окончательным] экзаменам, к[ото]рые разделены на 2 половины: 1) часть (классическая) до каникул, 2) часть (историческая) после каникул. Окончу, значит, университет к началу октября 1890 года. Через год буду держать магистер[ский] экзамен (осенью 1891 г.), после к[оторо]го, вероятно, сейчас же получу командировку за границу; вероятно, на месяца 4. В октябре же 1890 г. я надеюсь, что ты будешь моею женою. До осени 1891 г. мы будем готовиться с тобой к магистерскому экзамену и постараемся заработать столько денег, чтобы они вместе с казенными хватили нам на поездку за границу.
... Я себя чувствую удовлетворительно, занимаюсь, думаю о своей невесте, мечтаю о нашем следующем свидании...
Привет маме и остальным.
Владимир.
240


22 апреля [1890 г.[
Дорогая Зиночка!
Вчера был для меня один из торжественнейших дней жизни. В нынешнем году, в апреле, исполняется 25-летний юбилей ученой деятельности В. Б. Антоновича. Студенты нашего факультета решили достойным образом отпраздновать это событие. На днях ему был преподнесен адрес, а вчера (суббота, 21 апреля) устроено было катанье на лодке, с участием 28 студ[енгов] и 2 профессоров. Условлено было между студентами к 6 часам вечера собраться на пристани у Прикола, куда я должен был, по поручению товарищей, привести Антоновича и Лучицкого. В 6 часов вечера на 3 больших лодках при звуках хорового пения мы отплыли по направлению к Выдуб[ицкому] монастырю. Там, на горе, в саду для нас был приготовлен огромный стол с самоваром и чайными приборами. Большой запас закусок всевозможного рода и выпивок был привезен нами. Все уселись за стол, в ожидании чая. Солнце заходило. Красноватый месяц вступал в свои права и отражался в водах Днепра. Картина была чудная. За чаем шли оживленные разговоры, все чувствовали себя вольно и свободно, профессора сделались нашими товарищами. После чая стаканы у всех наполнились вином, и я, как самый старший из студентов, по желанию товарищей, первый провозгласил тост в честь юбиляра и произнес маленький спич, который был заключен громкими криками “ура” и поднятием на “ура” юбиляра. Последний,когда все успокоилось, произнес прочувствованную ответную речь, в к[ото]рой благодарил нас за нашу искренность и сочувствие, радовался, что среди нас царит такое единодушие и отзывчивость, и пожелал, чтобы чувства, двигающие нами теперь, остались навсегда. Затем следовала очередь за Лучицким. Один студент провозгласил простой тост за его здоровье, но я прибавил пожелание, чтоб “зап[адно]европ[ейская] наука и русская шли всегда так же рука об руку, как идут их представители у нас — Владимир] Б[онифатьевич] и И[ван] Васильевич]”. Его также подняли на “ура”, после чего он произнес речь, в которой приветствовал в лице нашем новое поколение, идущее на смену старому, и пожелал, чтобы к тем принципам, которыми жили они, мы прибавили нечто свое, отвечающее вполне требованиям прогресса, пожелал, чтобы в развитии русской жизни не было тех остановок и скачков, к[ото]рые характеризуют ее до сих пор. Чем дольше говорили, тем все непринужденнее и оживленнее шла наша беседа. Тостам не было конца. Всеми овладела жажда говорить все, что накопилось в груди в течение долгого времени,
31 - 6-4352
241


что было прочувствовано и передумано, но не разделено в беседе с другими. Самые тихие, самые слабые и, по-видимому, безжизненные воодушевились и сделались неузнаваемыми. Речи лились без умолку, и как они были хороши, возвышенны и искренни! Сколько в них было благородного пыла и благих намерений и желаний, сколько высоких мыслей было высказано! Время бежало незаметно, уже наступила ночь. Лица и стол, за к[оторы]м мы сидели, были освещены мягким светом луны, глядевшей на нас из-за зеленых ветвей деревьев, соловей пел свою весеннюю песенку, которая необыкновенно гармонировала нашим речам. Во всей картине было что-то величественное и торжественное. Я вспомнил о тебе,посмотрел на часы, еще не было одиннадцати, но я приготовился к нашему таинственному незримому свиданию. Между тем Антонович, растроганный нашими речами, произнес следующее: “Много светлого и хорошего было высказано нами. Дай Бог, чтобы в жизни своей каждый из вас остался верен тому, что говорил теперь. Вы — люди будущего XX века. Пусть сегодняшнее 21 апреля будет памятно для вас на всю жизнь. И хотите ли, я вам сделаю такое предложение: 10 лет остается до 1900 года; за эти 10 лет вам прийдется много испытать, и если вы в течение этого времени обнаружите стойкость тем принципам, которые высказаны были теперь, то можно быть уверенным, что и во всю следующую жизнь, какого бы рода деятельность ни избрали, вы останетесь верны им. Поэтому, хотели ли, ровно 21 апреля 1900 г., все, кто будет жив, соберемся в этом же месте, под этим же деревом и отдадим отчет друг перед другом в верности нашим принципам жизни. У кого совесть окажется ’’нечиста", тот не явится, без сомнения, а тот, у кого чиста, хотя бы и не мог явиться, пришлет телеграмму, которая покажет, что он не забыл сегодняшнего 21 апреля". Эта речь произвела глубокое впечатление на слушателей, все с восторгом приняли предложение, с криками: “Клянитесь, все клянитесь, что не забудете 21 апреля и живые явитесь сюда 21 апреля 1900 г., или же, если это совершенно будет невозможно, пришлете телеграмму”. Каждый по очереди дал клятву. Ну-с, пора закончить свою эпопею; после этого пелись песни, продолжались разговоры, всем было весело и отрадно-бесконечно, а мне — особенно, т. к. я чувствовал все вдвойне: и за себя, и за тебя. Домой вернулись после 3 часов ночи.
Через неделю экзамен. После первого экзамена ожидай следующего письма. Теперь же шлю тебе свой поцелуй тысячекратный.
Твой жених В.
242


Понедельник 11 февраля 1891
Радость моя Зина!
Не сердись, дорогая, что я заставил тебя так долго ожидать с письмом. Твое я получил на прошлой неделе и горячо целую за него твои милые ручки. Причина, почему я не соблюдаю своего обещания писать чаще, заключается в том, что я — не господин своего времени и вечно занят. В настоящем письме я тебе дам самый полный отчет во всех своих делах. Начну с самого главного. Я утвержден стипендиатом. Меня поздравил Лучицкий с этим утверждением. Представь себе какие странности. Окончивший со мной Грушевский с дипломом] I степ[ени] и с зол[отой] мед[алью] получил отказ в стипендиатстве, тогда как я, обладающий меньшим формальным цензом, прошел. Эго — одно. Другое: 6 глава прошла всю 1-ю корректуру, равно как и добавочные вещи, вроде “оглавления”, “от автора”, “обзора источников” и даже “опечаток”. Словом, работа окончена. Сегодня и завтра пойдут на 2-ю и 3-ю корректуру. В субботу получу отдельные оттиски. Третье: вчера с вояшком1 был на заседании Нестора1 2 ... Лучицкий мне объявляет, что после заседания “компания” собирается ко мне. Я этим был крайне обрадован, но был застигнут врасплох. В квартире у меня царит невозможный, не поэтический, а ученый беспорядок, никаких приготовлений для встречи дорогого гостя не было сделано... После заседания ко мне явились: Лучицкий, Молчановский, Петрушевский и Мякотин. Начались разговоры, шум и споры, пьянство и объедение, сопровождаемые веселым остроумием. Время было посвящено, главным образом, на сочинение общими силами одного сатирического стихотворения по поводу новейшего исследования Влад[имирского-] Буданова “Население Ю[го-]3ап[адной] России от 2-й пол. XV в. до Люблинской] Унии 1569 г.”, напечатанного в виде пространного предисловия к недавно вышедшему в свет 2 тому “Архива Юго- Зап[адной] России”. Стихотворение вышло длинное, законченное и остроумное. У меня осталась черновая его. Я сделаю тебе несколько выдержек, чтоб ты могла судить о его характере:
1 Вояшек (польск. — дядько) — Леонард Карлович Піскорський.
2
Історичне товариство Нестора Літописця у Києві (1873— 1917 рр.). З 1874 р. — при університеті. У завдання товариства входило вивчення пам’яток старовини, збирання відомостей з місцевих архівів і бібліотек, поширення історичних знань.
31
243


I
“Муж ученый В.-Буданов Стал историю слагать Написал он тьму туманов Как бы нам их разобрать?
2
Из Соловок шли толпою, Шли бродяги-казаки И неведомой тропою До Москвы дошли реки.
3
Много люду здесь собралось Грозный царь того и ждал. Их рукою мощной царской Вольнолюбие обучал.
4
И прослышал царь могучий, Что на юге дело дрянь, — Там татар разбойных тучи Разоряют христиан.
5
Не ляхам и не литвинам Православье защищать И не справиться русинам: Надо нам дьяка послать.
6
Из Посольского приказа, За печатню большой Получивши два указа, Дьяк явился пред толпой.
7
Вкруг того дьяка младого Удальцы все собрались.
По волнам Днепра седого Вниз на чайках понеслись.
244


8
Остров Хортица пред ними, Атамана два стоит В ожиданьи же за ними Бродников толпа гудит.
9
Болоховцы с рыбой, с медом Из Самары клобуки, Все кипит вокруг народом, Все стремятся в козаки.
10
Митом дьяк распорядился — Сечь козакам основал.
Малость он с ордой побился, Вишневецкого призвал.
11
Вишневецкий, малый теплый, У султана он служил.
Тип козака-болоховца Он в себе осуществил.
12
Что же делали козаки В черноморских во степях? Рыб ловили забияки!
Мед святили на бортах.
13
Но не рыб одно ловленье И не с бортов только мед Увлекли в одно стремленье Этот доблестный народ.
14
К Черному морю, к заветным брегам Шли лугари, надвигаясь толпою.
Славная цель впереди козакам Светлой горела звездою.
245


15
На Козаков этих шли козаки, Шли с козаками сражаться. Только другие то были полки — Как бы нам в них разобраться?
16
Но все наши затрудненья Юный критик устранил: В нашем авторе поэта Неожиданно открыл.
17
На страницах “Русской мысли” Наш украинец Зоил Расписался в здравом смысле, Антоновича убил.
18 апреля
Дорогая моя Зиночка!
... Получил из университета] уведомление об оставлении меня стипендиатом еще на год. Позавчера все наши и я были на вокзале — встречали Анелю. В одном с нею поезде приехал Иоанн Кроншт[дцтский] и Кареев, к[оторо]го встречал туг же на вокзале и Лучицкий. По случаю приезда Кареева вчера у Лучицкого со брались бродники* 1, был и я. Кареев мне очень понравился. Он меня узнал и на вокзале по бродницкой группе Мякотина; он вспоминал, как останавливался на нашей квартире, к[ото]рую затем занимал Мякотин, спрашивал, іде теперь мы живем, и узнал, что ты теперь в Переяславе. Просил, чтобы бродники приезжали на рождество в Петербург с женами, что только надо позаботиться о путевых издержках, а помещение для всех — обеспечено...
1 “Бродниками” називали себе учні, представники наукової школи проф.
І. В Лучицького, — Є. О. Ківлицький, В. О. М’якотин, В. К. Піскорський, Д. М. Петрушевський, Н. В. Молчановський та інші, які об’єдналися у товариський гурток. Займалися історичними та краєзнавчими розвідками, проблемами історії України, суспільного життя Києва. Мандрували околицями Києва та історичними місцями України. Сповідували передові демократичні погляди на суспільне життя і загальну історію. Назву “бродники” запозичили, можливо, у Максимовича, який використовував таке визначення українських козаків. До створення цієї назви могла прислужитися також семантика спорідненого слова “бродити”: 1) мандрувати, 2) шумувати як молоде вино. Близькими до гуртка бродників були М. П. Василенко, В. П. Науменко.
246


Иоанн Кроншт[адтский] приехал в Киев излечить какую-то Давыдову-Орлову, живущую рядом с Лучицким. Огромная толпа вчера окружала дом Лучиц[кого] с угра до поздней ночи. Лучицкий с Кареевым лазили на крышу, чтобы увидать Иоанна Кроншт[адтско- го]. Сегодня в 2 ч. дня Иоан[н] Крон[штадтский] будет в корпусе, и все учителя получили приглашение явиться...
Любящий тебя В. П.
27 июня 94 Понедельник.
Киев.
Дорогая моя Зиночка!
... Утром сегодня, значит на другой день приезда, я отправился в университет, навел нужные для себя справки по Каталонии и увиделся с КивлицГким] и Мякот[иным]. Они меня очень просили приехать в Китаєво , что я и сделаю в четверг после обеда...
... Встретился с Иконниковым, и уже уговорился на счет реферата своего в Несторе. В сентябре буду читать “Новый труд по истории итальянского] гуманизма”. Получил в университете] письмо от Лучицкого через Кивлия2. Какое сердечное! Не правда ли? Я посылаю тебе его. В Киеве — все по-старому...
Любящей неизменно тебя
Твой В. К.
Вторник 12 сент. 95.
Дорогая моя Зиночка!
Сегодня — вторник, значит, 3-й день по приезде моем из Переяслава, но до сих пор никак не имел времени написать тебе письмецо. С утра до вечера крепко занят, а вечером разбитый ложусь
1 Китаєво — історична місцевість на околиці Києва (нині у складі Московського району).
2
Є. О. Ківлицький
247
32*


спать. На пристани пришлось мне ожидать пароход до 5 ч. угра.
На пароходе “Ратмир” в общей каюте застал спящего Науменко с сыном и сейчас же последовал их примеру. Но спал недолго — до 8 1/2 ч. Проснувшись, я вышел в коридор, іде встретился с Лучиц- -ким, ехавшим с матерью в отдельной каюте. С ним произошло приключение. Когда он [...] подвигался по ступеням на пароход, то споткнулся и со своими рукописями, к[отор]ые нес под мышкой, полетел в воду и т. обр. принял неожиданную ванну, но, к счастью, место было неглубокое; он, выйдя на пароход, сейчас же принялся осушать себя. Ехали, т. обр., мы в компании, у моих спутников оказались вино и напитки, и целую дорогу мы пили, ели, по моей рекомендации, “шницель по-венски” и беседовали. В Киев приехали в 4 ч. пополудни.
Утром... отправился в Университет, к Флоринскому, от к[оторо]го узнал, что уже на мой курс подписалось 3 человека: Тарле, Фаворов и Волк-Кирачевский. Но подписка еще продолжается, т[ак] что слушателей может еще прибавиться. Во всяком случае успех — и потому надо спешить с открытием лекций. К тому же меня торопит и Флоринский, принявший меня очень любезно. В субботу начну курс, а завтра оповещу об этом студентов.
Вернувшись из университета на Кузнечную, я пообедал, а после обеда, от 4 часов до 1 ч. ночи, занят был подготовкой к лекции, т. к. на следующий день, т. е. сегодня, мне предстояло прочесть ее ученицам 8 класса. Утром в 9 ч. сегодня я попал в гимназию. В 8 классе оказалось 15 учениц — и все специалисты по истории! Я им изложил введение к курсу и историю первых попыток колонизации Сев[ерной] Америки. Они внимательно слушали и записывали. Очевидно, я их заинтересовал. В 8 классе, между прочим, и [дочь] Афанасьева. Затем было еще 2 урока подряд в 6-м классе, где ученицами, между прочим, оказались и дочери Фортинского, Алексеева-директора и Лазаревского...
Во время моего пребывания в Переяславе педагогический персонал гимназии совещался относительно того, как быть с финансами? И решено было отправить к Ващенко депутацию с требованием выдать жалованье. Депутация эта еще не была у него, но будет на днях. Это тем необходимее, что получено им уже 2000 за нравоучение, а он собирается на днях уехать в Питер. Тогда пиши — пропало... Вот, кажется, и все, что есть сообщить тебе...
Будьте здоровы, мои дорогие, целую тебя и деток несчетно...
Твой весь в. п.
248


Киев.
Воскресенье, 8 окт. 95.
Утро
Дорогая моя Зиночка!
... После лекции (с почты я опять попал в университет]) отправился, по уговору с Лучицким, в редакцию “Киев[скоір] слова”1 и изучал с ним свои обязанности, просидел там около 2 ч. и в 5 ч. был дома, усталый и голодный.
После обеда малость уснул, а вставши, отправился на заседание к Лучицкому; у него собралась большая компания:
1) Лучицкий; 2) Лучицкая; 3) М[ария] Николаевна1 2; Личков, Личкова, Василенко, Павлуцкий, Голубовский, Молчановский, Кордг, Синицкий, Мукачов, Оболонский, Аничков, Мачтет, Науменко и я.
Обсуждались различные вопросы касательно “Киев[ского] слова” и выборов секретаря в общ[естве] Нестора. Самым интересным лицом был, конечно, Мачтет. До чего он увлекательно и художественно рассказывает! Он обладает редким даром приковывать внимание слушателей. Я с огромным удовольствием прослушал его рассказ о пребывании его в Сибири, о знакомстве его с американским исследователем Сибири Дж. Кеннаном, о его московских] наблюдениях и т. д. Оболонский — профессор] судеб[ной] медицины, Аничков — лектор англ[ийского] языка в университете [...] Ты не знала никого из них — потому и пишу. Мария Николаевна уже окончательно водворилась в Киеве — живет там, где жили Мишины. Сегодня днем надо сделать визит Критскому. Вечером — заседание общества Нестора, а потом — редакционные] собрания “Киев[ского] слова” у Кульженко. Надо быть там и там. В пятницу у меня был только 1 урок в корпусе вместо 5, благодаря состоявшейся исторической экскурсии с кадетами по старому городу, чему они были очень рады. Твои советы относительно лекарства в точности исполнены, и уже нет кашля.
Вог и все видимые события моей жизни в этот период времени...
Что касается моего душевного настроения, то мне, вследствие беспрерывности моих трудов, оставляющих очень мало времени для пищи и даже сна, трудно отдать отчет в нем. Словом, я до известной степени напоминаю собой машину, работающую по данному шаблону. Но в те редкие минуты, когда я освобождаюсь от дела и остаюсь 1 “Киевское слово” — щоденна газета, виходила у 1886— 1905 рр.
2 М. М. Требінська
249


сам с собой, то меня одолевает тоска и грусть... Нет со мной моей дорогой Зиночки, нет и деток моих хороших, моего милого Котика и моей бедненькой девочки... Бедные и вы — нет у вас тех удобств, в которых вы нуждаетесь и которых заслуживаете!
Целую тебя и детей крепко и шлю свой искренний привет твоим.
Твой В. П.
Москва 18 95
Понедельник вечером
Дорогая моя Зиночка!
Доехал я благополучно, и вот уже 3-й день как обретаюсь в белокаменной Москве. Я настолько подавлен впечатлениями, впрочем довольно внешнего характера, что не могу еще отдать в них себе полный отчет... На этом месте письмо было прервано до сегодняшнего утра (вторник) приходом ко мне в гостиницу Петруши1, Мякотина, Смирнова и Милюкова; сидели до 2 часов ночи и рассуждали о всяких материях. Все они, а кроме них [...] и Моравский, к[ото]рые почему-то не были у меня вчера, но вообще проявляют большое ко мне внимание, принимают меня с большим сердечием, что делает мое одиночество в Москве не так чувствительным, хотя я уже стремлюсь к тебе, моя дорогая Зиночка, и к вам, мои милые детки, Костя и Ниночка.
Остановился я в гостинице “Кремль”. Плачу за убийственный [номер] — 1 р. 25 к. Огромный съезд в Москве теперь, и все гостиницы переполнены, оттого и дороговизна. Но моих капиталов хватит. Я очень рассчетливо и бережливо веду финансы. Приехал я поездом в 730 вечера в субботу, а в 9 ч. уже был у Моравского, к[ото]рого не застал. У него собрались Смирнов и 2 студента, с двумя первыми мы отправились к Петруше, у к[оторо]го просидели до 2 ч. ночи. О Мякотине не было слуха и помину. Думали, что он не прийдет, я пришел в огорчение. На другой день был в Картинной галерее Третьякова, где осматривал картины в теч[ение] 4 часов. Здесь я, к великому изумлению, встретил Мякотина, к[ото]рый, как оказалось, приехал в этот же день утром из Питера и от Петруши узнал о моем приезде и пребывании в карт[инной] галерее, куда сейчас же он и 1 Д. М. Петрушевський.
250


направился для встречи со мной. Сейчас же мы отправились к Гее- рову в один из ресторанов, где позавтракали при звуках музыки (машина), а оттуда — к Морав[скому], где пообедали, а оттуда — к Мякотину в гостиницу, іде собралась вся компания и пила чай, и, наконец, от Мякотина — в ресторан “Прага”, где ужинали до 2 часов. Вчера с утра до вечера рассматривал Москву, Кремль, Исго- рич[еский] Музей, а вечером принимал у себя гостей. Сегодня рассматривал остальные достопримечательности, обедаю у Петруши, вечер провожу у Смирнова, между Петруш[евским] и Смирновым посещу Виноградова, а завтра утром с курьер[ским] выезжаю в Киев. Обо всем расскажу подробнее по приезде, а пока целую тебя крепко, моя дорогая, и наших деток милых.
Весь твой В. П.
Париж. 19/7 февраля 96 г.
В Париже сижу уже ровно неделю, дорогая Зиночка, но к занятиям еще не приступал. В этот веселый город я приехал как раз в момент сильного оживления накануне карнавала, а затем наступил и самый карнавал, когда большая часть магазинов, учебных и ученых учреждений были закрыты и все почти население, начиная от детей, кончая стариками, предалось бесшабашному веселью. Ввиду этого мне пришлось отказаться от мысли сейчас же приступить к своим занятиям, и я стал бродить по улицам и бульварам Парижа, стараясь сделать как можно больше наблюдений над незнакомой мне жизнью. Наблюдения эти представляют большой интерес и потому я хочу поделиться ими с тобой.
Читая французские газеты, разговаривая с французами на конке или в ресторане, не раз я испытывал уколы национального самолюбия, не раз мне было больно за свое отечество, не раз возмущался я тщеславию французов, которые считают себя центром всего мира и относятся с большим или меньшим высокомерием к другим нациям, а к нам — в особенности. Досадно было, что мы сами отчасти виноваты в таком отношении к нам, чересчур уж раболепствуя перед французами и унижая перед ними свое отечество, свою культуру, свой общественный строй и т. д. Увлечение французов Россией, о которой так много пишут в наших газетах, всякие демонстрации по поводу установления дружественных отношений между Францией и Россией — все это чистейшая иллюзия; на самом деле французы очень низкого мнения о нас и, если проявляют подобные демонстрации, то потому только, что этого требуют политические интересы данной минуты. Много, мне кажется, мы теряем в глазах иностранцев также благодаря большому числу русских эмигрантов, 251


большей частью озлобленных против своего отечества и потому не стесняющихся в. разговоре и в печати рисовать русскую жизнь в самых черных красках. Я далеко не склонен идеализировать русскую жизнь и русские порядки, много нахожу в них таких сторон, но считаю это своим домашним злом, до которого никому, кроме нас, нет дела. В самом деле, чем могут помочь нам иностранцы, если мы сами не можем помочь себе? Много у нас недостатков, многое нужно исправить, многое надо устранить, но это мы должны сделать сами, каждый добросовестно исполняя свой долг, заботясь о большем распространении просвещения в народе, в сознании, что ничто не делается вдруг и что только такой общественный строй может быть прочен, который создан не отдельною группою лиц, хотя бы и воодушевленных самыми благими намерениями, а целым народом, понимающим свои интересы.
Французы, как и всякий народ, имеют много отрицательных и много положительных сторон, которые, в общем, и составляют их национально-историческую физиономию и которые надо изучить, чтобы понимать их. Конечно, я успел уловить только отдельные черты французского национального характера и, не будучи в состоянии теперь высказать определенное суждение о нем, ограничусь передачей отдельных впечатлений. Более всего меня поразило во французах их жизнерадостное настроение, безграничная веселость, игривость и видимая беспечность. Однако эти черты не мешают французу оставаться очень положительным, практическим человеком, никогда и нигде не забывающим своего интереса. Надуть, обсчитать, например, — французы большие мастера, но они сохраняют при этом необыкновенную галантность обращения. Петь, смеяться,кричать и танцевать даже на улицах — это их врожденная, естественная потребность, однако француз не только смеется и шалит, но и дело делает, и хорошо делает — об этом свидетельствует роскошь домов, дворцов и памятников Парижа, богатство и разнообразие промышленных изделий, выставленных в окнах чудных магазинов, обилие всевозможнейших жизненных удобств, высокое состояние науки, искусства и литературы. Под сенью республиканской свободы, которая здесь чувствуется на каждом шагу, француз делает все, что ему нравится, делает часто много такого, что оскорбляет нравственное чувство, но он никогда не забывает своих обязанностей и, несмотря на внешнюю беспечность, веселится лишь столько, сколько позволяют ему его обязанности. В этом, как и во многом другом, сказывается культурность француза, выработанная продолжительной исторической школой.
В последние три дня (воскресенье, понедельник и вторник...) в Париже происходил карнавал, соответствующий нашим маслянич- ным празднествам. Предшествующие три дня были прелюдией к 252


этому карнавалу, и оживление этого грандиозного города с 3-х миллионным населением постепенно возрастало и вчера достигло своего зенита. Как мне говорили, на этот раз карнавал должен был представлять интерес, так как к обычным развлечениям присоединяется шествие по главным бульварам кавалькады военных, которого не было с 1871-го года. Я, разумеется, не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на это интересное зрелище. Все улицы были запружены народом, много людей, чтобы лучше видать процессию, влезло на крыши [семиэтажных домов, на деревья, растущие вдоль улицы, не говоря уже о том, что все окна домов и балконы были наполнены народом. Когда стала приближаться процессия, из окон, с крыш посыпался целый дождь confetti и разноцветные бумажные ленты — serpantins, — как паутина покрыли все деревья и дома от верха до низу. Описывать самую процессию было бы долго. Она состояла из 14 колесниц, из которых каждая представляла какую-либо отрасль французской промышленности (земледелие, скотоводство, виноделие и т. д.). На каждой колеснице помещались оживленные группы мужчин и женщин, одетых в соответствующие костюмы и окруженных предметами той или другой промышленности. За каждой колесницей следовала группа всадников и пеших в самых фантастических костюмах (персидских, римских средневековых) с особым оркестром музыки. В центре находился колоссальный живой бык, представляющий масляницу, весом в 1100 килограммов. Из колесниц особенно красива была представлявшая цветоводство: в ней помещалась группа женщин, из коих каждая изображала розу, а голова каждой из них находилась посредине лепестков как стебель. Для детей особенно интересное зрелище представляли группы огромных кочанов капусты, моркови, тыкв, танцующих и подпрыгивающих (так были наряжены люди, участвующие в процессии), процессия свиней, индюков, петухов, коз, баранов в рост человека. Confetti рассыпались целыми мешками, каждый из публики норовил засыпать своему соседу глаза этими confetti. По окончании официальной процессии по всему Парижу ходили отдельные группы замаскированных и закостюмированных лиц с оркестрами музыки. Почти всегда французы и француженки если не были замаскированы, то прицепляли или длинный нос, или усы. Массу можно было видеть дорогих и красивых костюмов по всему городу. Все три дня происходило какое-то безумное веселье и гам. Улицы, как снегом, были покрыты этими конфетти, образец которых прилагаю при письме.
На днях, узнавши адрес Шеминона, я известил его о своем прибытии в Париж. На другой же день явился он ко мне, но не застал дома и оставил записку с приглашением непременно явиться 253


к нему через день в S. Denis (20 минут езды от Парижа по жел. дороге). Во вторник в 1 ч. дня я поехал к нему и провел у него целый день до 10-ти вечера, когда вернулся в Париж. Он был необыкновенно рад видеть меня. Жена его — молодая особа, прелестнейшая дама, угощала меня, как на убой. Просила меня, если не могу чаще, то, по крайней мере, приезжать к ним по воскресеньям на целый день. Шеминон довольно хорошо говорит по-русски и просил передать тебе свой поклон. Я сказал им, что ты приедешь с Котиком1 в Париж летом. Они рекомендуют нам поселиться на лето не в Париже, где душно и жарко, а в Венсенне, где можно за 50 фр. в месяц иметь 2 комнаты возле леса, где можно достать недорого все продукты и самим готовить обед, а сообщение с Парижем очень удобное посредством трамвая в 20 минут за 20 сантимов.
Будьте здоровы, мои дорогие.
Целую вас крепко, крепко.
Любящий вас В. П.
Париж, 20 февра[ля] — 3 марта 1896 г.
Дорогая Зиночка!
Уже 3 недели живу я в Париже, но до сих пор не умею как следует ориентироваться даже в той части города, в которой живу, т. е. в Латинском квартале. Сегодня, возвращаясь из Национальной библиотеки домой, я блуждал целый час, пока не нашел истинной дороги. Бульвар С. Жермен — одна из сторон этого квартала, a Rue Monge, начинающаяся от этого бульвара, — одна из главных улиц квартала, состоящего из массы узких улиц, неправильно пересекающихся друг с другом в самых неожиданных направлениях. Дома высокие и старинные, улицы настолько узкие, что едва один экипаж может проехать в одном направлении. Целый лабиринт! Средние века здесь остались нетронутыми. Готическая архитектура и башня церкви св. Женевьевы, возвышающаяся над Латинским кварталом, еще более напоминает средние века...
Ходьба по парижским улицам доставляет большое удовольствие. Везде увидишь что-нибудь новое, неожиданное, то какой-нибудь дворец, то памятник, то роскошный магазин, то роскошная картина
1 Син Костянтин
254


или гравюра в окнах магазина, перед которым невольно останавливаешься и любуешься. Любая улица Парижа представляет много интересного. Везде слышишь веселый говор, смех, пение, стук о мостовую экипажей, звуки рожков омнибусов, выкрикивание разносчиков газет, брошюр, реклам, овощей, старьевщиков и т. д. Шум стоит невообразимый. Картина представляется самая пестрая. Видишь перед собой элегантного парижанина в цилиндре, в безукоризненно сшитом pardessus1 с бархатным воротником, в лайковых перчатках и с тросточкой в руках, видишь изящную парижанку в шелках и бархатах, в черной шляпе с широкими полями и высокими черными перьями, драгуна в каске с конским хвостом на шпице, в красных панталонах, в синем мундире с красными эполетами с бахромой на них, в широких ботфортах, или пехотинца в высокой кепи и в костюме тех же цветов, [...] рабочего в синей блузе, городового в черном кепи с черной епанчой на плечах [...] и т. д. Национальности тут [...] всевозможные. Можешь видеть и негра-студента в костюме изящного парижанина с пенсне на носу, и китайца с длинной косой на спине, и араба, и алжирского солдата французской службе в фески и красной юбке, в синем мундире, и румына, и турок, и греков, и больше всего — англичан. Раз даже я видел русского студента в форменной студенческой фуражке с синим околышем и в форменном пальто с барашковым воротником. Встречаешь нередко группу французов и француженок, большей частью студентов и их подруг, обнявшихся друг с другом, на всю улицу поющих какую-нибудь веселую песню, большей частью национальный марш, и расталкивающих прохожих, причем никто не обижается, наоборот, на всех лицах написано сочувствие веселящейся молодежи. Полиция предоставляет каждому делать что угодно. Насчет реклам французы необыкновенно изобретательны: помимо массы афиш всевозможных размеров и цветов радуги, помимо летучих объявлений, которых каждый раз приносишь домой полные карманы, видишь иногда какую-то замысловатую машину с движущимися фигурами, рекламирующими тот или другой товар...
Я писал уже тебе, в чем состоят мои занятия. Кроме уже известных тебе лекций, я слушал Monod в fEcole des Chartes, Levasseu ги Leroy [...] в College de France. На этих, как и на предшествующих лекциях, мое внимание обращено было на удивительную серьезность и интерес, с какими французские студенты слушают своих профессоров, и на то, как ясно, просто и в то же время элегантно читают лекции свои французские профессора. College de France — любопытное учреждение, у нас о таких учреждениях ничего неизвестно. Здесь читают 1 Пальто (фр.)
255


лекции (целые [...] курсов по всем отраслям знания) лучшие французские ученые, слушать их может кто угодно без различия национальности, полов и возрастов, никаких документов, дипломов здесь не существует. College de France проникнут задачей распространять высшие знания во всем обществе, служить только одной науке и для нее одной. Поэтому на лекциях в College de France бросается [в глаза] следующая удивительная картина: ты видишь перед собой только пожилых и старых, седых и лысых, мужчин или женщин — все равно. Молодых студентов здесь нет, потому что они заняты посещением обязательных для них лекций либо в Сорбонне, либо в одной из высших школ, где существуют экзамены и дипломы. Из слышанных мною лекций особенно мне понравилась лекция Левассера о современном положении рабочего класса в Сев[еро]-Амер[иканских] Соед[иненных] Штатов. Имя Левассера хорошо известно во всей Европе благодаря его прекрасным работам по истории рабочего класса во Франции. Внешность его очень привлекательна: добродушное и умное лицо, окаймленное густыми седыми волосами, причесанными назад, усы и подбородок — бритые, поэтому лицо имеет вид актерский, пенсне, черный сюртук и черный галстук; речь живая, исполненная воодушевления, выразительная мимика, жесты и интонация приковывают внимание слушателей.
Вообще я получил впечатление, что народное просвещение здесь организовано превосходно. Достаточно, например, сказать, что ежедневно в различных концах Парижа, по инициативе Парижского муниципалитета (городск[ой] думы), для народа устроены вечерние даровые курсы по различным отраслям знания, которые читаются профессорами. Словом, здесь много поучительного, но не все сразу можно уловить...
Будьте здоровы, мои милые, и не забывайте любящего вас В. Пискорского
[Париж, 1896]
Дорогая Зиночка!
... По вторникам бываю на журфиксах у Щукина, живет он по-царски, и иногда обедаю у него. Там сбираются у него разные русские ученые и писатели. Прошлый раз, среди прочих, я имел случай познакомиться с Сувориным (издателем “Нового времени”), Гайдебуровым (издателем] “Недели”), Скальковским (автор “Писем об Испании”) и т. д. Могу с удовольствием сказать, что меня почти 256


все там знают по моим печатным трудам, и все ко мне относятся с большим почтением. Вижусь также с Аничковым (прив[ат]-доц[ент] Киевск[ого] университета] и Милюковым, который также работает в Национальной библиотеке. Бываю и у Пирлинга, который мне преподнес новый свой труд с просьбой написать о нем рецензию. Но зато с французами вовсе не встречаюсь. Я их не посещаю потому, что для поддержания с ними знакомства надо,если не быть богатым,то, по крайней мере, жить в лучшем квартале. Да, впрочем, мне с них, как с козла молока: Испании они вовсе не знают, а в области исторической науки они повторяют немецкие зады. ...
Будьте же здоровы и терпеливо ожидайте свидания.
Твой В. И.
Париж, 9 марта 1896 г.
Дорогая Зиночка!
Спасибо тебе, что ты пишешь мне часто, без твоих писем мне было бы здесь невыносимо тяжко. Несмотря на то, что здесь столько интересного и поучительного, несмотря на то, что у меня здесь времени свободного почти совсем нет, тоска по родине и моим дорогим дает себя чувствовать довольно сильно. Посещая музеи, осматривая памятники искусства и истории Франции, я каждый раз испытываю какое-то чувство неудовлетворенности и думаю, что все виденное мною здесь произвело бы на меня гораздо больше впечатлений и самая жизнь здесь была бы бесконечно приятнее, если бы ты, моя голубка, была со мною, если бы все мы могли бы вместе осматривать и делиться впечатлениями.
... Посетил заседание сената, где был свидетелем парламентского красноречия и борьбы парламентских партий. Был в музеях: Люксембургском, где собраны картины и скульптуры — произведения лучших современных французских художников, и в [...], где находится богатое собрание памятников французского искусства и культуры, начиная от XIV века. Был в музее Grevin, где много всяких исторических и современных полотен и бытовых картин представлено в виде восковых фигур. Особенно интересны картины из времен французской революции.
Был в опере на “Фаусте”, чтобы посмотреть знаменитый театр, которым гордятся французы. Театр действительно великолепный и грандиозный, декорации чудные, но голоса и музыка не лучше нашей киевской. Был и у Шеминона в S. Denis. Он просил передать тебе 33 - 6-4352
257


свой поклон и вместе со своей супругой выражает желание видеть тебя у них, когда ты будешь в Париже...
Целую тебя и наших милых деток крепко, крепко.
Твой В. Пискорский
Париж, 12 марта 1896. Четверг.
Дорогая моя Зиночка!
Против ожидания я еще в Париже! Остался еще на 3 дня здесь, чтобы видеть празднества в mi-careme; вместо того, чтобы уехать во вторник, я уеду завтра, в пятницу. В Мадриде надеюсь застать твои письма; вчера вечером получил еще твое письмо и письмо с газетами от папы, а сегодня утром пространное письмо от Вояшка. Французы — народ необыкновенно веселый и любящий разнообразие впечатлений. У нас теперь Великий пост, развлечений очень мало, спектакли допускаются только иностранные, везде пахнет постным маслом и рыбой, по улицам раздаются звуки великопостных колоколов. У нас хватит терпения постить и воздерживаться от всяких удовольствий в течение целых 7 недель. Не то французы. У них Великий пост продолжается 40 дней (1а сагете), но от карнавала до Пасхи соблюдать серьезность французы не в силах, и вот они сочинили себе передышку, перерыв Великого поста — празднество 1а mi-careme (середина поста), когда, по словам лиц, знакомых с французскими обычаями, весь Париж бесится, когда вместо кавалькады “Boeuf-gras”1 по улицам и бульварам Парижа происходит шествие “La vache enragee” (“бешеной коровы”), являющейся олицетворением всего ученого,литературного и журнального пролетариата и богемы. Вместе с этой кавалькадой, состоящей из массы аллегорических колесниц, движется и другая — кавалькада парижских студентов и прачек, причем красивейшая из них, по присуждению жюри, получает от города премию в несколько тысяч франков.
Я еще ничего не видел этого, но только слышал от многих лиц, что зрелище исключительное, заслуживающее того, чтобы остаться здесь лишний день. Празднество это имеет официальный характер, и вся кавалькада торжественно направляется, судя по афишам, которые я уже читал, к дому президента республики, которому и представляется.
1 Товстий бик (фр.).
258


Оставшись в Париже еще лишних 3 дня, я воспользовался вчерашним днем, чтобы осмотреть внимательно Лувр (особенно египетский отдел, где я видел мумии, массу предметов жизненного обихода египтян, сохранившихся великолепно, несмотря на прошествие 4000 лет. Съездил с Ел[изаветой] Николаевной]1 еще раз к Шеми- нонам в S.-Denis, где осмотрели знаменитый собор (великолепная готика вроде Кельнского собора и собора Парижской Богоматери) и гробницы (мраморные, с роскошными статуями) всех французских королей, начиная от Меровингов, кончая Людовиком XVIII. Какое там царит торжественное спокойствие и какая величественная тишина! И представь себе, до чего ужасна была французская революция 89 года даже по отношению к мертвым. Большая часть прахов французских королей из гробов в S. Denis была выброшена на двор! Вообще говоря, психология французов какая-то чудовищная и непонятная. Сегодняшний день посвящу наблюдению празднеств “la mi- careme”. Завтра угром намерен посетить суд присяжных и вечером уеду в Мадрид...
В Париже я часто вижусь с Елизаветой Николаевной и с Шеми- нонами, и мне много приходится говорить по-русски. Не то предстоит в Мадриде. Там — ни души знакомых, русский язык так же отсутствует там, как и у нас испанский. Будет там несравненно тяжелее еще разлука, чем в Париже. Но зато там я напишу свою диссертацию и буду работать как вол, так как в Париже много времени потратил даром на ознакомление с условиями чуждой мне жизни. В Испании жизнь так же спокойна и монотонна, как и у нас, и это более благоприятствует научным занятиям. Здесь же, кроме того, я ужасно недоволен своей квартирой, очень высоко, неуютно, обстановка, не располагающая к занятиям. В Лондон придется съездить, но уже после Испании. ...
Твой любящий
В. П.
[Париж. 1896]
Дорогая Зиночка!
... Перейдем теперь к моему образу жизни и к моим визитам. Встаю в 8 ч. утра, выхожу из дому в 9 ч. и возвращаюсь большей частью не позже 6—7 ч. вечера. Целый день хожу, если не сижу в Национальной Библиотеке на лекции какого-нибудь профессора или 1 Є. М. Євреїнова
33*
259


в Cercle-Simon (Историческое общество), где я состою уже членом. 3 раза в неделю (понедельник, среда и суббота) в 10 ч. утра беру уроки испанского языка у испанца Sefior Planas, которому плачу по 5 франков в час. Мы с ним разговариваем по-испански, и он очень доволен моими успехами.
Из достопримечательностей Парижа видел пока только Лувр и Эйфелеву башню. На Эйфелеву башню пускают только на 3-й этаж — это 1/3 часть высоты всей башни. Высота головокружительная. Весь Париж представляется оттуда городом лилипутов, а люди — мухами. На 3-м этаже башни расположен ресторан. Впрочем, об Эйфелевой башне я, кажется, уже писал. Лувр — древний дворец французских королей — построен Франциском I в стиле Renaissance. Радом с ним другой дворец, построенный Катериной Медичи, — Тюильри. Теперь Лувр обращен в музей, где собрана масса произведений живописи и скульптуры. Раз видеть Лувр очень мало, надо изучать его. Это такое богатство и великолепие, что нет возможности сразу объять все, надо постепенно рассматривать. Я видел [...] скульптуры и знаменитую Венеру Милосскую. Выше этой статуи, кажется, искусство не может ццти. Такая красота, такое благородство, какого не создавал больше ни один резец. Вообще говоря, в Париже имеется такое множество достопримечательностей, что год надо посвятить, чтобы все рассмотреть и изучить как следует. Но самое интересное, что я видел, это заседание палаты депутатов. Благодаря любезности русского посольства, куда я представлялся, я получил билет в палату депутатов и в сенат, причем меня спросили, не желаю ли я получить несколько билетов, но я попросил только один. Если бы ты была со мною, то вместе могли бы посетить французский парламент. Это — огромный дворец (Palais Buibon), внутренность которого имеет вид амфитеатра или даже театра: боковые и задняя стены образуют полукруг... огромная трибуна, на которой сидит президент палаты, а возле него секретари; ниже — немного меньшая трибуна, на которую входят ораторы. Затем идут скамьи, расположенные амфитеатром и обитые красным сукном, в первых радах сидят министры, а за ними депутаты (около 600). За амфитеатром в два яруса идут ложи,где помещается публика. При мне дебатировался какой-то закон. Поочередно выходили на трибуну ораторы и заявляли свои мнения; их встречали то криками одобрения, то порицания. Шум невообразимый. Голоса собирались посредством поднятия рук. Решали отложить дальнейшее обсуждение закона на понедельник. Я купил себе план палаты депутатов и покажу тебе его. В сенате еще не был, но буду на этой неделе. Был на лекциях Леже в College de 260


France, Giry — в Ecole de Chartes, Рише — в Ecole de Medicine, из профессоров посетил Леже, Giry, Monod, Bemont, Morel-Tatio. Кроме того, был у Loangier, Dimont, Debisle. Два раза ездил в S. Denis к Шеминону. ... В Национальной библиотеке я нешел немало материалов и скоро кончу их собирать. Морель Tatio, специалист по испанской истории, уверяет меня, что в Париже я ничего не найду ценного по испанской истории, что для этого я должен ехать в Испанию, где масса нетронутого богатства материалов, что работать так предстоит много, что я напрасно хочу делать перерыв в своих занятиях, намереваясь на лето приехать в Париж; в Испании уж не так жарко, чтобы нельзя было заниматься летом, что в Испании мне предстоит встретить немало затруднений для своих занятий, так как испанцы крайне недружелюбно относятся к иностранцам, их надо приглашать к себе и угощать, чтобы приобрести их расположение. Советует он мне не терять даром времени в Париже и ехать в Испанию. Я хочу последовать его совету и через дней 8—10 поеду в Мадрид. ... Хотя я буквально целый день занят, но по временам мне так грустно, что я далеко от своих... Сидя в своей мансарде, я мысленно переношусь к вам, мои дорогие, в Переяслав, представляю себе гостинную пристань, Ниночку на ковре с игрушками, возле нее Котика и тебя, сидящую на кресле и кормящую Ниночку! И так мне больно, что я не с вами, мои хорошие! Будьте здоровы, мои дорогие, и знайте, что ни на минутку я не забываю о вас, которых люблю больше жизни. Целую тебя и деток крепко, крепко.
Твой любящий
В. Пискорский
Париж 18 96
... Мне пришлось убедиться, что теплые дни, бывшие здесь во время моего приезда, далеко не настоящая весна. Вчера и сегодня так холодно, что мне приходится кутаться в свою шубу. Особенно холодно в моей комнате; несмотря на холод, французы щеголяют в одних сюртуках, а француженки — в одних платьях. Уличная жизнь здесь сильно развита. Движение повсюду огромное и не прекращается даже ночью. Кафе-рестораны — в огромном количестве, перед ними на улице расставлены столики и стулья, где французы пьют всякие напитки. Нравы отличаются большей распущенностью. В кафе-ресторане ежедневно происходят концерты, в которых принимают участие певцы и певицы — по преимуществу проститутки. Песни первых 34 - 6-4352
261


имеют политический характер, песни вторых — фривольный. Публика также участвует в этих концертах, подтягивая песню. Теперь в Париже масляная и поэтому на улицах особое оживление, карнавал — национальный праздник французов, как и других романских народов. Сегодня — начало настоящего карнавала. Предшествующие два дня были только прелюдией к карнавалу. На улицах попадались толпы замаскированных мужчин и женщин, арлекинов, шутов, рыцарей и гидальго, которых публика восторженно приветствовала. Confetti и serpentins — необходимая принадлежность карнавала, которыми теперь переполнены все магазины и которые нарасхват покупаются публикой. Confetti — разноцветная бумага, разрезанная на маленькие кусочки в виде маленьких кружочков; они продаются в больших коробках, и парижане ими обсыпают друг друга. Получается в результате целый дождь разноцветных хлопьев бумаги, которыми осыпаются с ног до головы. Serpentins — разноцветные бумажные ленты, которыми парижане друг друга перевязывают. По улицам нагромождены целые горы всевозможных масок, которые также раскупаются нарасхват. Из окон домов на прохожих выбрасываются всякие оригинальные вещицы из бумаги или картона. Так, позавчера, когда мы с Елизаветой Николаевной пошли делать покупки для меня, то сверху на нас бросили два изящных журавля из папье-маше, японский зонтик (поломанный, правда) и соломенную шляпу. Журавлей мы с собой захватили, одного Евреинова подарила сыну своего консьержа, а другого — получше — оставила у себя, чтобы отвезти его Котику.
Сегодня в 11 часов дня — начало настоящего карнавала, в устройстве которого принимает участие и правительство Французской Республики. Из печатной программы карнавала видно, что празднества будут продолжаться 3 дня и будут состоять в шествии кавалькады и различных колесниц по разным улицам. На первом плане фигурирует колесница, роскошно убранная, на которой возвышается “Boeuf gras” (толстый бык), наибольший во всей Франции, предварительно организуется целое jury1, которое выбирает из представленных купцами быков самого большого. Вокруг этого быка группируются другие колесницы с различными аллегорическими фигурами. Программа обещает, кроме этого, и музыку военную, и пушечную стрельбу. Вчера мне пришлось наблюдать масленичное времяпрепровождение французских студентов на Boulevard S.-Michel — центре Латинского квартала. Все они большие франты, в цилиндрах, но 1 Журі (фр.).
262


многие из них были замаскированы и костюмированы. На улице трудно было пройти, так их было много. Все они галдели, пели бравурные песни, пили, целовали и обнимали расфранченных парижанок, очевидно, легкого поведения.
Вот, пока немногие, наблюдения мои над французскими нравами. Признаться, мне больше нравятся теперь немцы, чем французы; в них замечается больше собственного достоинства и уважения к чужой личности, чем у легкомысленных французов. Немцы грубее французов, у которых очень много учтивости и светского лоска, но немцы мне кажутся прямодушнее, искреннее французов, у которых замечается много фальши и эгоизма. Я еще не посетил ни одного из тех французов, к которым имею рекомендательные письма. Это потому, что мне хочется немного приучить свое ухо к французской речи и самому приобрести навык свободнее изъясняться на их языке. Иначе боюсь произвести на них впечатление глупого человека. Хочется мне брать уроки испанского языка. Из объявления я узнал, что за 25 франков в месяц профессора иностранных языков, каждый по своей национальности, берутся выучить разговорной речи. Я думаю, мне, прежде чем ехать в Испанию, следовало бы выучиться хоть немного говорить на этом языке. Иначе трудно будет в Испании, где ни один язык, кроме испанского, не пользуется правами гражданства. По опыту уже узнал, как много приходится переплачивать за все из-за недостаточного знания языка. Но, в общем, все-таки я нахожу, что я устроился в Париже очень дешево. Здесь, как и повсюду, можно жить скромно и раскошно. В Париже не все богачи, много здесь и бедняков. Я же за небольшие деньги могу иметь все необходимое. Евреинова мне рассказывает об Ив[ане] Васильевиче]1 баснословные вещи. Позапрошлый свой приезд он остановился у ней, имел стол и квартиру. Несмотря на это, он издержал массу денег, так как, например, иначе не ездил, как в карете, одного белья накупил на 1500 руб.! Так что я пришел к тому заключению, что и ты могла бы с Котиком со мною жить здесь на те средства, которыми я располагаю. Поэтому, голубушка, обдумай дело и приезжай ко мне...
Горячо любящий
В. П.
1 I. В. Лучицький
34*
263


Эскуриал J* июля 1896 г. 24 июня
Дорогая Зиночка!
Сегодня угром я приехал в Эскуриал с целью ознакомиться с этим 8-м чудом мира, как говорят испанцы, весь день посвятил осмотру и теперь вечером спешу поделиться с тобой вынесенными впечатлениями. Эскуриал, как тебе известно, представляет монастырь, построенный Филиппом II в честь победы, одержанной им над французами в С. Кент в 1565 году. Местность совершенно дикая и суровая, соответствующая мрачному характеру [...]. Монастырь расположен в долине, окруженной с 3 сторон скалистыми горами Гвадаррамы. Возле монастыря, представляющего колоссальное четырехугольное здание, возник маленький городок, с 1000 населением, куда на лето приезжают мадридцы подышать чистым воздухом. Я остановился в гостинице Nueva Fonda, плачу за все 7 песет в день. Утром был в монастыре, в королевском дворце, в апартаментах Филиппа II [...] и в библиотеке. Все это в одном и том же здании, а в 4 часа дня верхом на осле, в сопровождении гида,отправился на сиерру, где в скале высечено кресло Филиппа II и его семьи. Это возвышенная местность, откуда Филипп II любовался своим созданием. Ослы — противные существа, но после изгнания евреев и мавров — самый трудолюбивый элемент испанского населения! Завтра целый день буду работать в знаменитой Эскуриальной библиотеке и, если не найду ничего замечательного, завтра же вечером вернусь в Мадрид, где пробуду еще не более 2-х недель, а может быть, всего лишь одну. Деньги из Министерства за 3[-ю] четверть уже получил. Задержки никакой нет. Еду в Симанкский архив, где думаю поработать недели две, оттуда — в Лиссабон, а из Лиссабона — в Лондон; к сентябрю месяцу буду в Париже, где встретимся. В Мадрид уже не пиши...
Целую тебя и деток крепко.
Твой В. П.
264


Париж, Rue Monde, 54
28 авг.
9 сент.
1896
Дорогая Зиночка!
Уже 6 дней, как я в Париже, и за исключением двух писем твоих, пересланных из Мурсии и полученных мною в день моего приезда сюда, я не получил ни одного, несмотря на то, что ежедневно хожу на почту справиться насчет писем. Такое молчание с твоей стороны меня очень беспокоит, и я не могу ничего делать. Получил из Мадрида два письма от моих испанских друзей, которые меня не забывают, и очень сердечно относятся ко мне, получил также вчера письмо от Кивлия, который сообщает мне, что по случаю смерти Курбанова ему уступлены 12 уроков географии, а уроки русского языка в младших классах получил Бебель1, по словам директора, временно, до моего возвращения. ...находясь в Париже, я чувствую, что испанцы гораздо симпатичнее французов, а в Мадриде мне куда лучше жилось, чем в Париже. В Испании я очень быстро овладел испанским языком, между тем, живя в Париже, очень трудно усвоить французский язык. И вот почему: живу ли я в Париже особняком, как теперь, или в пансионе, как в первые два дня моего пребывания вторичного в Париже, результат один и тот же — приходится молчать; в том пансионе, где я остановился, живет много французов под одной и той же кровлей, вместе завтракают и обедают, но совсем не разговаривают между собой, если не считать отрывочных фраз, которыми обмениваются они, передавая друг другу блюдо. Не то в Испании, где каждый приятель является в то же время и учителем языка. Достаточно сказать тебе, что до вчерашнего дня, когда я посетил Шеминона в S. Denis, я в течение всего времени буквально не имел случая разговаривать ни с кем, если не считать деловых объяснений, когда приходится что-нибудь покупать. Мне кажется, что нет нации более расчетливой, скупой и эгоистичной, как французы, и я не верю в искренность французских манифестаций в пользу России — все обусловливается расчетом извлечь из России известную пользу для себя. Впрочем, может быть, это только в Париже, а в провинциях французы проще и отзывчивее. ... В Париже я сделал крупную затрату, купив себе сюртук и брюки — очень солидные и элегантные — в магазине Jardiniere, уплатив за это удовольствие 90 франков. Я совершенно износил свой костюм, и эта покупка вызвана прямой необходимостью. Кроме того, отдал обновить свой 1 Жартівливе прізвисько М. П. Василенка.
265


цилиндр, с которым путешествовал по всем испанским городам и который служил мне и коробкой, в которой прятал фрукты. Теперь за 4 франка имею цилиндр совсем почти новый. Вообще говоря, денег издержал много, и сбережений до следующего получения жалованья не будет никаких...
Париж в настоящее время совсем не похож на тот, каким я его видел зимой. Как будто два различных города: насколько много оживления было тогда, настолько пустынным кажется он теперь. Движения и народа на улицах очень мало. Все больше иностранцы. Англичан — как собак: на каждом шагу только и слышишь английский разговор. Выходит, Париж без парижан, которые еще пользуются летним сезоном на дачах и морских купаньях. Квартирой доволен, но чувствую свое одиночество, как никогда, и нетерпение мое увидеть моих дорогих Зиночку и Котика все больше возрастает. Я испытываю сильную боль, что девочек наших милых придется оставить на некоторое время. Целую тебя и деток крепко. Твой В. П.
Посылаю тебе листок испанской папиросной бумаги и розу из Мурсии. ...
Paris, Rue Monde, 54.
Дорогая Зиночка!
Ты себе представить не можешь, до чего мне тяжело и тоскливо в Париже. Уже 15 дней сижу я здесь и за все это время говорил лишь 2 раза: раз с Шеминоном в S. Denis, а другой раз с профессором Леже в Societe historique1, мимоходом. За исключением этих двух мимолетных бесед, я буквально обречен на молчание, т. к. ни души знакомой не вижу, а французы, чему Шеминон может служить доказательством, — свиньи, эгоисты и необщительны. Словом, — абсолютное одиночество, и я с величайшим нетерпением ожидаю твоего приезда. Мое тоскливое состояние духа очень неблагоприятно влияет на ход моих занятий: до сих пор еще не окончил своей статьи, т. е. вчерне окончил, теперь переписываю, но работа вдет очень вяло, несмотря на то, что я почти все время сижу за работой. Выхожу только на почту да пообедать, все же остальное время сижу дома.
1 Історичному товаристві (фр.)
266


Был в Societe historique, где выбран членом еще в первый мой приезд в Париж, думал получить испанские журналы, которые должны высылать мне туда, но не получил, зато встретил Леже, который мне напомнил, что я еще не внес членского взноса. Пришлось уплатить 24 франка, чтобы их черт побрал с их историческим обществом, где нет ни одной души человеческой, а только можно читать газеты и журналы. Единственный мой собеседник теперь в Париже — это газеты, которые я читаю запоем. Только и пишут теперь что о путешествии государя и государыни и о приготовлении к приему августейших гостей.
На днях, чтобы немного развлечься, совершил путешествие в Булонский лес и Сен-Клу, где теперь нечто вроде ярмарки и масса всевозможных развлечений для детей. Карусель, качели, зверинцы, ученые животные, русские горки, водяные карусели (вместо лошадок — лодочки), всевозможные игрушки и лакомства. Ужасно мне хотелось бы повести туда Котика! Эти празднества продолжатся еще шесть недель, а к тому времени ты приедешь, и мы отправимся туда вместе. ... Нет тебя возле меня, моя дорогая... Только ты можешь меня успокоить и ободрить. Целую тебя и деточек бесконечное число раз. Любящий тебя крепко
твой В. П.
Перпиньян, 6 авг. 1897
Дорогая Зиночка!
Сегодня вечером или завтра утром уезжаю в Париж. Получил телеграмму от Евреиновой, что Лучицкий там. Здесь я нашел все, что нужно, и сегодня окончу свои работы. Прием мне оказали здесь удивительный. Все перпиньянские и тулузские газеты оповестили мир о пребывании моем в Южной Франции для моих архивных изысканий. В архиве Перпиньяна с апреля месяца ожидали Лучицкого, оповещенные из французского министерства народного просвещения о его прибытии, но Лучицкий не прибыл, а вместо него — я, и архивариусы встретили меня с большим почетом... На этом месте письмо было прервано визитом г. префекта: префект Перпиньяна удостоил меня чести своим посещением. Городская библиотека, где хранятся интересующие меня манускрипты, была закрыта, а библиотекарь на даче в Banyals. Мэр г. Перпиньяна, узнав, что я не могу работать по этому случаю, телеграммой вызвал библиотекаря из Banyals, и я мог благодаря этой любезности, извлечь все необходимое...
Целую тебя и деток бесконечно.
Твой В. П.
267


Октябрь 1898
Мое солнышко ясное...
Решивши, что министерство не шлет мне денег потому, что я не присылал отчетов, я принялся за писание отчета, и в 2 часа половина отчета была готова. Затем пришел ко мне Ваггеаи, вернувшийся из Бордо, тот симпатичный француз, с которым я слушал лекции вместе в Ecole des hautes Studies1 и с кем в Барселоне поддерживал переписку. Он, по моей просьбе, принес составленные им записки по курсу проф. Ланглуа, читавшего в прошлом семестре лекции в Сорбонне о современном состоянии французской историографии. Эти лекции — неизданные и тем более для меня представляют интерес, что я с января 1898 года буду читать один курс под названием “Очерки современной западноевропейской историографии”, и лекции Ланглуа аналогичного содержания будут служить для меня важным пособием. Забыл сказать тебе, что на днях послал прошение Флоринскому как декану о допущении меня в начале следующего семестра к защите магистерской диссертации и об объявлении студентам двух моих курсов: 1) Очерк современной западноевропейской историографии — 1 час и 2) Практические занятия над изучением историко-юридических памятников средневековой Испании — 1 час в неделю.
Аничков, живший в Лондоне целый год, снабдил меня всякими практическими сведениями. Из Лондона возвращусь на несколько часов в Париж, а из Парижа в Страсбург, іде пробуду месяц, а затем... Боже, как приятна мысль, что уже недолго остается мне жить в одиночестве, беспрестанно странствуя по Европе, как приятно, что скоро, уже скоро обниму свою жену и деток...
Твой В. П.
Лондон, 15 октября 1897 (England, London, Montague Street, № 5)
Дорогая Зиночка!
Вчера вечером написал тебе письмо из Гавра — столицы Нормандии, а теперь пишу из Лондона. Из Гавра я выехал в 12 ч. в Лондон, в 6 ч. уже приехал в Саутгемптон, проспавши целую ночь на пароходе, а в 6 ч. сел в поезд и проехал всю Южную Англию в 5 ч. Погода стояла 1 Школа вищих наук (фр.)
268


отличная, солнце ярко светило, и зелень английских лугов и полей, среди которых пестрели небольшие красивые домики причудливой архитектуры, ласкали глаз. Лондон — какой грандиозный город. Каким крошечным кажется в сравнении с ним Париж! Но все очень здесь тяжело и [...] очень своеобразно. Целый день проблуждали сегодня с Лопесом по городу, катались по Темзе, видели собор св. Павла, Вестминстерское аббатство, парламент и т. д. Устал как собака, и подавлен впечатлениями. Завтра напишу больше. Начну работать завтра в Британском музее. Пробуду недолго, а затем — в Страсбург. Целую тебя и деток, и твоих всех крепко. В. П.
25. 13. VI. 1907
Дорогая Зиночка!
[...] Эти два дня я посвятил ознакомлению с Берлином; то пешком, то на конке я осмотрел различные его части, но он таки большой город, я до сих пор не могу в нем ориентироваться. Берлин поражает своим великолепием не меньше Парижа.
Сюда стекаются богатства со всех концов мира. Если Петербург хорош, то Берлин еще лучше.
Знакомясь с внешней стороной Берлина, я в то же время приближаюсь к своей задаче усовершенствования в немецком языке. Уже одни вывески и афиши, которые я читаю на улице, дают мне много материала.
Вчера вечером я был в Westers-Theater1 на представлении комической пьесы “Die lustige Witwe” (“Веселая вдова”): роскошная обстановка, прелестная игра, веселая музыка доставили мне большое удовольствие. Я предварительно познакомился с либретто, так что понимал большую часть того, что говорили на сцене при представлении этой пьесы, сюжетом которой служит жизнь черногорских дипломатов в Париже.
Вчера же подымался на “Колонну победы” (Liegessaule), построенную в самой красивой части Берлина в честь победы над французами в 1870-е г. Оттуда, как и с Эйфелевой башни, виден весь город с птичьего полета. Эта колонна возвышается против здания рейхстага и за нею следует огромный парк, с чудесными аллеями, из них особенно интересна Siegesee allee2, которая представляет в скульптурных мраморных изваяниях, расположенных по обеим ее сторонам, всю военную, политическую и культурную историю Пруссии.
1 Східному театрі (нім.) 7 Алея перемоги (нім).
269


Новостью в способах передвижения, известных мне по прежнему пребыванию за границей, теперь служит широкое распространение автомобилей: это уже не только роскошь, доступная немногим богачам, а широко распространенный обычай: масса извощиков предлагает свои автомобили проходящим, которые и пользуются ими очень широко. Даже омнибусы представляют из себя автомобили. Насколько это дело получило здесь развитие, можно судить по следующему факту, о котором я узнал из газет. Были гонки автомобилей где-то возле Берлина. Первую премию получил тот, кто сделал в течение 5 часов 470 километров, т. е. почти 100 верст в один час! Таким образом автомобили побили рекорд самых скорых поездов.
В Берлине пробуду еще дня 2— 3, а затем в Лейпциг. Пиши до востребования в Мюнхен, ибо там я пробуду, вероятно, неделю, а затем во Флоренцию, где пробуду недели 1 j — 2.
[...] Будь же здорова, моя дорогая, и пиши почаще. Будьте здоровы, мои милые детки и не забывайте папу. Всех Вас целую крепко.
Любящий Вас
В. Пискорский.
Понедельник.
Флоренция.
(Firenze Lung’ Amo Acciainolli 4 Pensione della S. ra Jazzola)
Дорогая Зиночка!
Первый город итальянский, где я остановился, как ты уже знаешь из моих открыток, Верона. Там я пробыл 1 только день, как раз день столетия со дня рождения Гарибальди, который здесь очень торжественно отпраздновали. Из Вероны я выехал в 10 ч. утра в пятницу, а во Флоренцию приехал в 5 часов вечера того же дня и остановился в Hotel’e “Венеция”. Насколько я могу судить, по примеру этого и Веронского отеля, итальянцы безбожно грабят иностранцев, ставя за все очень высокие цены. Ввиду этого на другой же день по приезде во Флоренцию я стал искать себе пансион и вчера после долгих поисков остановился на одном, куда вчера же и переселился. Живу на берегу Арно возле моста Ponte Vechio против палаццо Пигги, недалеко от площади Синьории и Uffizzi; имею кофе, завтрак, обед и комнату за 5 фр. в день, тогда как все это в отеле 270


обходилось мне втрое дороже. Предполагаю пробыть здесь не менее двух недель. Хозяйка пансиона — очень почтенная старушка. Живет вместе с сыном, дочерью и ее мужем. Кроме того, здесь живут и другие пансионеры: один американец с женой, англичанин, немка и несколько итальянцев. За общим столом мы все собираемся дважды в день и беседуем по-итальянски. Тон этого общества очень изысканный. Вчера у моей хозяйки был в гостях один итальянский граф с женой — и мы познакомились с этими представителями флорентийской аристократии. Ко мне все относятся с большим почтением и не иначе обращаются ко мне, как “piofessore”. Большую часть вчерашнего дня я провел на улицах и площадях Флоренции, следуя за грандиозным шествием в честь Гарибальди. Все дома разукрашены национальными флагами, портретами и бюстами Гарибальди, противоположные стороны улиц соединены между собою арками из [...] и украшены разноцветными фонарями. Масса народа, у каждого на руках маленький бумажный красный флаг или [...] с изображением Гарибальди. По главной улице устроено было торжественное шествие, в котором приняли участие все ассоциации, общества, профессиональные союзы, кружки, масонские ложи, клубы, партии, существующие во Флоренции, и все имели свое особое знамя, свой оркестр музыки. Улицы были оглашаемы беспрерывными звуками гимна в честь Гарибальди. Публика [...], смотря по тому, кто шел — социал [исты] или реакционеры], аплодировала или шикала. Очень заметно было антиклерикальное] настроение публики. У многих на шляпах я читал такую надпись: “Vaticano ё cortillo nel cuore d’Italia”. Это — слова Гарибальди: “Ватикан — это нож в сердце Италии”. Свистели [...] при прохождении процессии представителей масонских лож (maestri secreti) с черными знаменами. Но любопытнее всего был тот энтузиазм, то единодушие, с которым приветствовали флорентийцы все связанное с памятью их героя Гарибальди, этого Ферруччи новейшего времени. Кстати, я искал себе пансиона на улице Ферруччи, но это мне не удалось. Днем здесь страшно жарко. Вечером — прохладно. Местность очень живописная. Флоренция расположена в долине, окруженной Апеннинами. Я осмотрел пока только дворец и сад Пигги, церковь S. Spiritu и S. Maria dei bieri. Сейчас иду на почту и осмотрю галерею Uffizzi, рядом с почтой... Пиши чаще. Здоровы ли вы все, мои дорогие?
Твой В. Пискорский
271


Париж 1910 г.
1 июля
Дорогие мои Зиночка и детки!
Сегодня 4-й день моего пребывания в Париже, завтра в 10 ч. 22 м. вечера уезжаю в Лиссабон. Вчера не успел написать вам, пишу сегодня вечером. Заходил дважды на почту справиться, нет ли писем от вас, но не получил ничего. Я очень много сделал за эти дни моего пребывания в Париже и доволен им. Barrau оказался истым другом: каждый день мы вместе с ним. Он познакомил меня в совершенстве с Сорбонной, с организацией Парижского университета и Библиотеки. Он познакомил меня с Chatelain’oM, известным профессором и палеографом, и это знакомство окажется полезным не только для меня, а и для Казанского университета: он обещал прислать для находящейся в моем заведовании библиотеки для практических занятий ряд очень ценных и редких изданий по истории, принадлежащих Парижскому университету.
Позавчера вечер весь у меня просидел Barrau, и мы до 1 часа ночи беседовали о разных сюжетах, касающихся главным образом, современной науки и жизни Франции, а также и Испании (он ведь тоже специально занимается испанской историей). Вчера я был у него в Сорбонне [...] а оттуда мы пошли вместе с ним в редакцию журнала “Synthese historique”. Там я познакомился с редактором его Веег’ом, известным социологом Лакомбом и другими сотрудниками журнала. Меня просили принять участие в этом журнале, и я пообещал две статьи — одну по методологии истории, другую — по испанской истории.
Сегодня мы обедали вместе с Barrau — я его пригласил, а после обеда — вечером — мы пошли с ним в Camps Elysees в кафе — Concert des ambascaders. Это роскошный открытый театр, где самые дешевые места — 4 франка [...] Чрезвычайно все шикарно и изящно, весело, остроумно и пикантно.
Оттуда, вернувшись в свой отель, я и пишу вам это письмо. На завтра мы условились с Barrau опять обедать вместе: на этот раз он меня приглашает, а после обеда, заехавши в отель за вещами, я прямо двинусь на вокзал. Вчера после того, как я ушел с Barrau из редакции “Revue de Synthese historique”, я распрощался с ним и направился на Boulevard st. Michel пообедать (обыкновенно я обедаю и завтракаю у Duval’a) и кого же, вы думаете, я встретил? Лучицкого! Он ни капельки не изменился. Я его сразу же узнал, произошла трогательная встреча. Мы с ним нежно расцеловались. Он направ272


лялся на званый обед к известному критику Henri See. Мы с ним прошлись по бульвару, делясь новостями и впечатлениями. По дороге — новая встреча: Леля Лучицкая (то есть теперь она замужем и носит новую фамилию, но я не помню ее), оказывается, она приехала с отцом на несколько дней в Париж и сама возвратится домой. Лучицкий же завтра едет с ней в Ренн, а затем в Руан, затем снова в Париж. Он хотел устроить так, чтобы нам собраться вместе с Тарле, который тоже в Париже, но у меня не оказалось свободного времени. Лучицкий просил меня зайти в нему на другой день в Hotel’e в 3 часа дня побеседовать. Я ему сказал, что едва ли удастся мне в 3 часа прийти, ибо я получил приглашение от Шеминона приехать к нему в Vincennes на dejener d midi1. Расставшись с Лучицким, я провел Лелю до Ноіеі’я, а сам пошел затем пообедать...
... По возвращении в Париж заехал к Лучицкому, было уже около 6-ти часов вечера. В Hotel’e его (rue des Ecoles) мне сказали, что его нет дома, тогда я начал писать ему на визитной карточке свое извинение и сожаление [по случаю] позднего визита. В это время явился garcon и сказал, что Лучицкий дома. Мы около получаса провели в приятной беседе о делах университета, о думе, о общих знакомых и затем трогательно распрощались. Лучицкий и Леля просили очень тебе кланяться, Зиночка.
Париж несколько изменился сравнительно с тем временем, когда мы жили там 13 лет тому назад. Нет той веселости и бесшабашности. Парижане стали заметно сосредоточеннее и вдумчивее. Это — влияние демократических идей. Такое же впечатление вынес и Лучицкий.
Министерство с Briont’oM во главе принадлежит к партии радикалов-социалистов. Но это нисколько не мешает им быть сторонниками реакции, которая свирепствует здесь с такой силой, какой она отличалась в начале 90-х годов. Среди публики заметно сильное недовольство современным французским парламентаризмом, при котором депутаты являются выразителями не общенародных интересов, а рабами избирательных концернов, ничтожной горсткой людей. Избирательная реформа является самой жгучей потребностью переживаемого момента.
Ну, целую вас, мои дорогие, крепко. Уже поздно, надо ложиться спать. Ваш В. П.
1 Сніданок (фр.)
35 _ 6-4352
273


Лиссабон 5 июля н.с. 1910.
Дорогие мои Зиночка и детки!
Ночью около 1 часа я приехал в Лиссабон и остановился, по совету одного немца, в Hotel Continental. Я очень утомился дорогой и не спрашивал о цене, удовольствовался тем номером, который мне дали (№ 31). Сегодня утром, проснувшись в 8 ч., я напился кофе, побрился и теперь пишу вам, раньше чем выйти осматривать город. Хотя в Португалии поезда идут так быстро, как нигде, кажется, но от испанской границы до Лиссабона пришлось ехать долго, от 9 ч. угра до 1 часа ночи. Местность очень живописная, везде горы, скалы, пропасти, мосты и тоннели. Но сами португальцы, насколько я успел с ними познакомиться в дороге, совсем несимпатичный народ, а язык их — далеко не благозвучный. Вообще, в сравнении с испанцами они теряют очень много. В Париже перед моим отъездом ко мне зашел Ваггеаи, пригласил меня обедать с ним в одном из лучших ресторанов (семья его в деревне, и потому он не мог угостить меня у себя дома), угостил меня на славу, затем мы поехали в мой hotel de Seine забрали мои вещи и при лучших пожеланиях вышедших меня проводить хозяев hotel’a отправились на вокзал d’Orsau. Ваггеаи устроил мне сдачу багажа, поэтому быстро, и провожал меня, пока поезд не скрылся из виду. Он дал мне несколько рекомендаций к одному своему хорошему знакомому португальцу в Лиссабоне.
Выехав из Парижа в 10 ч. 22 м. вечера, я приехал на испанскую границу в 1 час следующего дня. Испанцы так же милы и приветливы, как прежде. При переезде с одной границы на другую мне постоянно приходится переставлять часовую стрелку: немецкое время отстает от казанского на 2 часа, французское — на 3 часа, а португальское — на 4 часа. Стало быть, когда у вас 12 часов дня, в Лиссабоне только 8 часов утра!
С Лиссабоном я еще совсем не знаком и не имею о нем реального представления. Иду знакомиться, предварительно написавши вам это письмо и пославши вам мысленно тысячу поцелуев, мои дорогие!
Будьте здоровы, крепко целую вас. Ваш В. Пискорский.
[Лиссабон, 1910]
Осматриваю a vol d’oiseau1 Лиссабон, шлю вам, дорогие мои, открытку. Здесь стоит жара невероятная. Город чудесный: он весь блестит, так как стены домов изразцовые разных цветов, и смотрит в океан. Живу в отеле Un praca de D. Pedro. Целую вас крепко. Ваш В. Пискорский.
1 3 висоти пташиного польоту (фр.).
274


Лиссабон 25июня 1910 г 8 июля
Дорогие мои Зиночка и детки!
Я вам пишу каждый день почти, а иногда и по два раза в день, а от вас получил только одно письмо в Париже. Как вы поживаете, мои хорошие, здоровы ли все? Не имея от вас известий, я беспокоюсь, все ли у вас благополучно. [...]
... Общее представление о городе я уже имею. Он расположен при устье р. Тахо на горах, напоминающих киевские, только они повыше и их побольше. Весь Лиссабон изрезан линиями электрических трамваев, фуникулеров и [...]. С возвышенных мест города открываются чудесные виды. В городе много растительности тропической: пальмы [...], достигающие огромной высоты, акации с лиловыми цветами, розы и розы, розы всевозможных сортов чувствуют себя привольно здесь и попадаются на каждом шагу. Много фонтанов, особенно красива широчайшая улица, так называемая Avenind de liberdade с обелиском на одной из ее площадей, поставленным в память освобождения Португалии от 80-летнего испанского владычества в 1640 году.
Португальская поговорка: “guem nao vira Lisboa, йао vire couza boa” — “кто не видел Лиссабона, тот не видел ничего хорошего”, — оказывается до известной степени справедливой. Но, насколько позволяют судить первые впечатления, столица португальцев лучше их самих. Прежде всего, сами португальцы представляют не чисто романскую расу, а помесь ее с различными цветными расами: на каждом шагу встречаешь негров, мулатов, а сами португальцы, низкорослые, с выдающимися челюстями и очень длинным затылком, часто с косыми глазами, не отличаются приветливостью. Уличная жизнь развита здесь, как везде на юге. Простонародье сохраняет свои обычаи и национальный костюм; крестьяне носят зеленый колпак с красным бордюром (наподобие каталонского и [...]) или черный колпак; сверху рубахи надевают [...] жилет и опоясывают свои короткие штаны цветным широким поясом. Крестьянки разносят по городу воду в кувшинах, рыбу на лотках, помещая свою ношу на голове, покрытой платком, а сверху низкой поярковой шляпой с полями; и те, и другие ходят босыми. Женщины носят огромные золотые или серебряные серьги, приблизительно величиной с наш полтинник, если не больше. Снует по улицам много праздного люда, навязывающего прохожим газеты или выигрышные лотерейные биле35*
275


ты. Народных театров вроде испанских соре здесь нет. Существует много так называемых varietes, где процветают, кроме шансонеток, с [...] и чемпионаты. Главные театры, в которых ставят обычные оперные и драматические произведения, теперь закрыты.
Одной из особенностей португальской жизни, сразу же поразившей меня, является отсутствие черных сутан: В Лиссабоне трудно встретить священника в своей рясе. Монахов же, со времен Помбаля, вовсе нет. Таким образом, это единственная католическая страна в Европе, где духовенство облачается в штатское платье. Я сам был свидетелем любопытного маскарада, когда подъезжал к португальской границе: со мною в вагоне ехало несколько испанцев, в том числе один священник. Перед последней пограничной станцией он сбросил с себя сутану, надел сюртук, модный галстук, жокейскую шапочку и закурил сигару! Узнать его было трудно. Делалось это открыто и, кроме меня, очевидно, никто не удивлялся этому маскараду: очевидно, это в обычае. Потом я узнал, что на улицах Лиссабона довольно рисковано появляться в священническом облачении. Дух Помбаля сидит в каждом португальце, несмотря на то, что здесь существует так называемый Лиссабонский патриарх. Португальское свободомыслие в религиозном отношении представляет реакцию против былого преобладания церкви в политических делах Португалии, против инквизиции. Церковь в руках Филиппа II служила средством подавления [...] португальского народа. Женщины здесь пользуются равноправием с мужчинами во многих организациях: они имеют доступ во все высшие учебные заведения — в К [...] университет, Лиссабонский политехникум, медицинскую школу [...] и т. д. Среди женщин [...] немало докторов медицины, практикующих. Они принимают активное участие в политической жизни, организуя политические клубы, [...] республ[иканскую] лигу и т. д.
Бывшие монастыри обращены или в музеи, или в учебные [...] учреждения. Так, Академия наук помещается в бывшем Иезуитском монастыре, другой монастырь обращен в научную библиотеку, монастырь “dos geronymos” в Бегеме представляет теперь частный музей, частный приют, где воспитывается до 500 сирот.
Я довольно быстро ориентировался в Лиссабоне, отчасти следуя содействию David Lopes’a, профессора Лиссабонского историко- филологического факультета (здесь нет университета, а один только факультет, и то не полный), в которому я имел рекомендательное письмо от Barreau. На другой день по приезде в Лиссабон я посетил его утром, а после завтрака он уже был у меня, чтобы познакомить меня с Лиссабоном и лиссабонцами. Он познакомил меня с дирек276


тором Национальной библиотеки da Cunha, известным португальским ученым, с библиотекарем Академии наук Cardoso, который для первого знакомства удостоил меня [приемом] в самом помещении библиотеки и показал мне “Ученые записки Казанского университета”, которые были получены Академией. Он читает по-русски, но русский язык для него не самоцель, а средство для изучения ориенталистики. Жаловался на то, что русские издания не имеют второго заголовка на одном из западноевропейских языков, что затрудняет их классификацию. Вечером D. Lopes повел меня в Лиссабонское географическое общество и познакомил меня с его президентом — Consiglieri Pedroso, который оказался знающим русский язык и очень недурно говорящим и понимающим по-русски. “Я, — сказал он мне, — вероятно, единственный португалец, говорящий по-русски”. Он выучился по-русски самоучкой, был в России в течение более двух недель, отличается замечательными способностями к усвоению иностранных языков: он говорит не только на всех европейских языках, но даже по-японски! К России же он питает особую симпатию, имеет специальную русскую библиотеку из 1000 томов, главным образом, беллетристику, начиная с Гоголя, Тургенева и кончая Куприным и Андреевым. Имеет “Энциклопедический словарь” Брокгауза и серию, изучающую “Европу по эпохам и странам”. Очень обрадовался, узнавши, что я автор “Истории Испании и Португалии”, которую он имеет и которую читал.
Вчера угром у меня был сын Cardoso (14-тилетний юноша) с которым мы поехали купаться в море. По возвращении он завтракал у меня. В мое отсутствие три раза заходил ко мне Pedroso и оставил для меня 3 своих произведения (их вместе с другими книгами, я отправил в Казань на твое имя, Зиночка, ты справься на почте через несколько дней, получены ли они). Из них особенно интересна речь его на тему о параллелях между “Д[он] Кихотом” Сервантеса и “Мертвыми душами” Гоголя. После завтрака я отправился в Географический музей, где помощник Pedroso показал мне все достопримечательности: здесь собрано много интересного для изучения португальских колоний в их прошлом и настоящем. В особой книге посетителей здесь, как и в Национальной библиотеке, мне предложено было расписаться.
Ну, на сегодня довольно. Теперь половина 9-го утра (в Лиссабоне вследствие жары день начинается в 5— 6 ч. угра). В 9 ч. 2 м. утра идет поезд в “Cintra”. Мои знакомые настойчиво рекомендуют посетить этот дворец на берегу моря, и я сейчас поеду туда. Будьте здоровы, мои дорогие, крепко целую Вас. Ваш В. Пискорский.
36 — 6-4352 277


3.3. Піскорська — В. К. Піскорському
апреля 1897 г.
Переяслав
Вчера мы приехали ночью в Переяслав, дорогой Володичка, и застали, разумеется, деток спящими...
[...] Накануне своего отъезда из Киева я была у Афанасьева, но видела только жену его, которая осталась очень довольна веером, просила тебе кланяться. Оттуда я с Костей зашла к Лучицкому, где нас оставили завтракать и откуда мы вместе с М[арией] В[икторов- ной]1 отправились к Марии Николаевне1 2, для детей которой я привезла от Лизы3 подарки. М[ария] Н[иколаевна] ужасно много волновалась последнее время и выглядит нехорошо, кашляет сильно, чувствует слабость и лечат ее так же, как и Лизу, креозотом и кефиром. Жалко бедную! Была у Кивлика и не застала его дома, но, идучи от него, по дороге встретилась с ним и, так как я торопилась попасть на пароход, то не вернулась к нему, хотя он очень просил меня об этом. Он обещал поговорить с Иконниковым, чтобы высылали тебе одну корректуру, но не ручался за то, что это будет возможно. Он постарел и как-то осунулся,,, Узнала, между прочим, что свободных уроков в Корпусе4 масса и что недавно умер Деку- ринский. Василенка кадеты не любят, но зато классные дамы жен[ских] гимназий кормят его конфетами так, что ему это даже вредно... .
Как ты устроился с квартирой, кто у тебя бывает, какие отношения у тебя с Бафарульчиком5, а главное, здоров ли ты и есть ли у тебя возможность прожить на те крохотные средства, что ты получаешь.
Будь здоров, дорогой мой... .
Целую и обнимаю тебя.
Твоя Зина.
1 М. В. Лучицька.
2 М. М. Требінська (Євреінова)
3 Є. М. Євреінова.
4 Кадетський корпус у Києві
5 Бафаруль Франсіско.
278


10 апреля 1897
Дорогой Володичка!
...Иван Васильевич1 уехал в среду утром в Руан. Пробывши в Руане, вернется в Париж, где и будет работать. В то время, как он был здесь, Лиза получила письмо от М[арии] В[икторовны], а раньше от М[арии] Н[иколаевны], что в Киеве страшно волнуются студенты по поводу смерти Ветровой, которая, оказывается, не сама сожгла себя, а жандармы изнасиловали ее, облили керосином и сожгли. Все пошедше на панихиду, были арестованы, а затем и те, которые стояли возле и смотрели на толпу, собравшуюся при аресте студентов, были записаны, между прочим, Володя Лучиц[кий], который глазел только, а Доманицкий, что жил у М. Н., посажен в кутузку и масса других. Ректор будто бы говорил И. В., что между студентами есть несколько шпионов, которые между тем среди студентов держат себя как главари партий. И. В. очень рад, что он не в России в это печальное время и даже говорил это Лизе, что, слава Богу, что я здесь, а до других мне дела нет. Ив. Вас. приехал во 2 классе, взявши билет прямо из Киева и заплатив 60 р. Лиза советует мне взять билет 2 кл, до Александрова и тогда придется выходить только в Кельне и Берлине и ехать с большим удобством... . Книги я оставлю, дорогой, и вот почему. Лиза говорит, что Ив. В. и Молч[ановский] отправляли свои книги на имя универе [итета], тогда они идут без всякой цензуры и, если отправить малой скоростью, то выйдет дешевле, чем везти с собой...
Целую тебя крепко, крепко за себя и Костю.
Твоя Зина.
30 апреля 1897 года Переяслав
Дорогой Володичка!
Я очень рада тому, что ты опять в Париже, так как надеюсь, что благодаря нашим парижским друзьям не будешь скучать так, как скучал последнее время в Испании...
... Не заваливай себя журнальной работой, пора подумать об отдыхе, тем более, что впереди предстоит опять тяжелый учительский труд, надо набраться сил...
Антон Ясинский поехал на 2 месяца, кажется в Прагу, получив пособие для этой цели от университета, а осенью уже со всей семьей 1 I. В. Лучицький.
36*
279


поселится в Дерпте. ...Вышел 1 том очень объемистой диссертации Мих. Ясин[ского]. ... Трудно представить, когда выйдет 2-ой. [Отец] огорчается по поводу такой медлительности, боится, что кафедра Буданова уйдет от него...
Целую тебя.
Твоя Зина
23 июня 1897 г.
Дорогой мой, возлюбленный Володичка!
Тороплюсь послать письмо, чтобы оно застало тебя в Leo de Urgel.
Новостей никаких пока нет. Киевская выставка сельскохозяйственная, промышленная очень нравится киевлянам, но совсем не удовлетворяет приезжих. Вот уже скоро месяц, как она открыта, а многих экспонатов нет до сих пор и павильоны стоят закрытыми, мостовая там тоже не везде еще окончена и лежат груды щебня и мусора. Женя1 прислал нам киевск[ие] конфеты, новинка, они сделаны в форме бананов и цветом, и вкусом очень напоминают их, такая пастила.
Письма твои из Вика от 24 и 26 получились одновременно, и я с восторгом читала их. Тебя избалуют испанцы вконец; но ты не должен забывать, что “нет пророка в своем отечестве” и тебе наверное покажутся равнодушными и даже суровыми наши холодные северные меценаты. Но это не беда. Ты не для них работаешь. Главное, чтобы работа удовлетворяла и увлекала тебя самого, тогда всякие неудачи и порицания со стороны других нипочем,...
Мы читали в “Киевлянине”1 2, что в Сарагоссе на почте взорвало одно письмо, от которого остались клочки, так что неизвестно даже осталось, кому оно адресовано, так ты, пожалуйста, будь осторожен там. Если там неспокойно, то ты не засиживайся там так долго, как думал. Жаль, что ты не извлек из Барселоны всего, что можно было.... Но мне кажется это странным, так как ты имел право заниматься в архиве и никакой Инохоса, а тем более Бафарулька не смели стеснять тебя в чем-либо...
Ну, будь же здоров, голубчик наш, поскорее оканчивай свои работы, да спеши к нам, так как мы уже достаточно намаялись без тебя и хочется опять зажить семейным образом в своем собственном углу. Целуем тебя крепко все.
Любящая тебя Зина
1 Пахалович — брат дружини В. К. Піскорського.
2
“Киевлянин” — газета, виходила у Києві 1864— 1919 рр.
280


3 августа 1897 года Переяслав.
Дорогой мой Володичка!
... Не знаю, читал ли Лучицкий майскую книжку “Русс[кой] мысли”, где Максим Ковалевский разбирает книгу Петрушевского и продергивает мимоходом “уже седеющего историка”. Думаю, что речь идет о Лучицком. Работу Петруш[евского] он разносит в пух и прах. Но, как мне кажется, Ковалевский, может быть, и не огрызнулся бы так, если бы Петр[ушевский] не назвал его историком-импрессионистом...
Наши тебя целуют.
Целую.
Твоя Зина 20 октября 1897 г. Переяслав
Не писала тебе почти неделю, и все потому, что дела было по горло и все неотложного.
Я получила первое твое письмо из Страсбурга, но пишу тебе все-таки post-restante1, так как может случиться, что к тому времени, когда ты переменишь квартиру по своей страсти к переменам или, может, и твоя Эльзаска окажется скверною хозяйкой и это заставит тебя сбежать.
Надеюсь увидеть тебя разжиревшим, как те немки, о которых ты писал, так как пиво и колбаса с ветчиной располагают, очевидно, к полноте. ... Когда был у нас Женя, он рассказывал нам ужасные истории о киев[ских] студентах. Их поступки взволновали весь город. Прежде всего на выставке была изловлена воровская шайка, состоящая из студентов и барышень, которые занимались кражей мелких вещей, а затем в зале Людвиковского произошел такой инцидент: 2 студента в сопровождении одного юнкера подошли к буфету, где угощался какой-то офицер, со словами: “Позвольте, В[аше] Благородие], юнкеру в вашем присутствии выпить с нами?” (что не полагается по военному этикету). А тот был очевидно [против], за что получил пощечину от одного из студентов; офицер сейчас же за шпату и прикончил его тут же. Тогда бывшие в зале студенты набросились на офицеров, которых было гораздо меньше, и началась потасовка, причем офицеров тащили по лестнице вниз, сорвали им пого1 До запитання (фр.)
281


ны и крепко побили. Вышел будто бы приказ от Драгомирова: “Кто будет из офицеров посещать зал Людвиковского, тот будет разжалован в низшие чины”. Студентов будут судить за безобразие, а офицеров, которые остались живы, разжаловали в солдаты. Существует и другой вариант этой печальной истории, где будто бы начало драки принадлежит] офицеру, но ведь это все равно, кто начал, но самый факт достаточно красноречив сам по себе. Вот безобразные нравы! Как-то я забыла написать тебе об этом раньше. В газетах прочла, что Афанасьев, Дашкевич, Флоринский, Сикорский и др. будут читать публичные лекции. Подписная цена на все лекции 12 р., а на каждую 50 к. (довольно дорого?). Лучицкий читает об экономии [еском] состоянии Франции (XVII и XVIII), Афанасьев — “Очерки истории Франции и Англии в XIX в.”, “Очерки истории Англии” (кажется, в XIV в. — XVI в.) и, кроме того, Афанасьев читал в пользу комитета грамотности, “Общества голодовки”. Дудка- Степ[ович] читает: “Новейшая сербская поэзия”, Науменко — "Народная жизнь в художественной разработке русских беллетристов 1-й половины XIX в." Флоринский — “Чешский народ в его прошлом и настоящем”; Сикорский — “Вопросы нервно-психической гигиены”, Дашкевич — “Английская поэзия конца XVIII и начала XIX в”; Павлуцкий — “Искусство XIX в. в его главных течениях”. Программа лекций мне кажется очень интересной. Жаль, что я не имею возможности их слушать.
Целую тебя. Твоя Зина. * *
*
В. К. Піскорський — Є. О. Ківдицькому
Казань, 15 марта 1906 г.
Дорогой Евгений Александрович!
Если можешь, сообщи мне для Корсакова следующую справку: где напечатана была в 1874 г. (приблизительно) песня Остапа Вересая “Нема у світі правди”. В “Университетских известиях” едва ли, скорее у Чужбинского?
Эту справку желательно было бы получить поскорее.
Я немного простудился, сижу в отеле “Волжско-Камские номера” (Wolga-Kama, № 3) и хандрю. А Казань — хороший город, большой и достаточно благоустроенный.
Твой В. П.
282


Казань, улица Жуковского, дом Толкачева 2/IIL1907.
Дорогой Евгений Александрович!
Наконец-то получил от тебя весточку! А то, признаться, уже недалек был я от мысли: “с глаз долой — из сердца вон”. Но ты приятеля не забыл, а, как вижу теперь, болезни и огорчения одолели тебя. Какое совпадение: и я глазами болен, но у меня — не конъюнктивит, а просто ячмени, которых раньше никогда не бывало. Туг, в Казани, постоянно дуют резкие ветры, а я имею обыкновение ежедневно прогуливаться и, очевидно, застудил глаза. Мой коллега (Павиан) — Агабабов лечит меня. Грустно было узнать о смерти Никандра1, узнал же я из “Киев[ского] голоса”1 2 (из объявления] о панихиде на 40-й день), который стал получать с половины января. Отчего он умер? Вообще до получения “Киевск[ого] голоса” я совершенно не был осведомлен о киевских событиях, и это составляло чувствительный пробел в моем существовании. Теперь же я “аи сои- rant”3 киевской жизни и очень тебе благодарен, что ты не забыл исполнить моей просьбы.
Ты спрашиваешь о нашем казанском житье-бытье? Пока довольны Казанью и казанцами. Климат все мы переносим хорошо, никто не болеет, дети привыкли к гимназиям, где дела у них идут порядочно. Пользуемся театром, очень порядочным (кстати, мы живем по соседству с ним); а больше всего нам здесь, по сравнению с Нежином, нравится то, что до нас здесь никому нет дела и нам ни до кого, ни у кого сами не бываем, и никого не принимаем, т. е. семейным образом [...] заходят ко мне коллеги (Корсаков, Будде, Ивановский, Хвостов и др.) и я— к ним, а по воскресеньям вечером у меня приемные часы для студентов. С ними у меня дело ладится, работают у меня охотно. Вообще университет поглотил меня целиком: помимо лекций, много времени берут факультетские] и советские заседания, а также различные комиссии, назначаемые факультетом или советом, в который вхожу и я: напр[имер], по вопросу о предметн[ой] системе, об экзаменах, о стипендиях и освобождении от платы, о распределении университетских помещений среди разных кафедр и т. д.
Первый семестр прошел в замечательно интенсивной работе, при переполнении аудиторий студентами и студентками. Второй семестр 1 Н. В. Молчановський.
2 “Киевский голос” — газета. Виходила у 1906— 1907 рр.
3 У курсі справ (фр.).
283


начался при меньшем стечении слушателей (всего — свыше 300), но до вторника 27 февраля занятия шли неправильно, с этого же дня университет закрыт, т. к. студенческая сходка об’явила забастовку по случаю предания военному окружному суду в СПб 2 студентов] технологов, ни в чем не повинных. Теперь масленница, так что закрытие университета пока не дает себя чувствовать, но что будет дальше, трудно сказать. Объявлена забастовка также и в В[ысших] жен[ских] курсах, где я тоже преподаю. Вот, в общих чертах, в чем состоит наша казанская жизнь.
А теперь, дорогой кум, вот что. Пасха в нынешнем году поздняя. К тому времени навигация по Волге будет в полном разгаре. Так ты и приезжай к нам в Казань, как только кончатся у тебя занятия, в Великую субботу ты садись в вагон и поезжай через Москву [...] в Нижний, а оттуда по Волге в Казань... Приезжай непременно, ибо это желание всей семьи моей, которая очень тебя любит и с удовольствием вспоминает о пребывании твоем в Дарнице1. Тогда у нас будет настоящий праздник. Мистеришке1 2 я тоже напишу особое приглашение, но так как мы представляем всегда вас вместе, то и настоящее мое приглашение относится и к нему. Тем важнее нам повидаться на страстной неделе и на Пасху, что летом я буду лишен удовольствия видеть вас, т. к получил от университета командировку за границу на 3 месяца с деньгами.
Итак, до свидания в Казани. Крепко обнимаю и целую тебя. Сердечный привет шлют тебе и жена и дети.
Твой В. Пискорский
Мистеришке кланяйся.
Васильево, ст. Моск.-Каз. ж. дор.
5.VIII. 07.
Дорогой Евгений Александрович!
Несколько раз я писал тебе из-за границы, но ты не ответил мне, так же как и на письмо жены. Думаю, что причина твоего молчания твоя обычная лень. Есть средство загладить вину — приехать сюда и провести вместе остаток лета. ...
... Сюда я приехал из-за границы на этих днях, совершив переезд из Берлина через Варшаву — Москву — Нижний. Около месяца 1 Дарниця — колись дачна місцевість на лівому березі Дніпра (тепер у складі міста).
2 Жартівливе прізвисько К. Л. Якубовського.
284


провел в Италии, столько же в Германии, собрав кое-какие материалы для своих работ и курсов, встретился с одним своим старым знакомым — проф. Ш[иффом] во Флоренции, проф. Витгихом в Страсбурге, завязал новые знакомства с иностранными учеными, напр. с Виллари и др., отдохнул и освежился после напряженной работы прошлого учебного года и вообще остался доволен своей заграничной поездкой. Дома застал всех здоровыми и веселыми. Жена и дети поправились, большую часть времени проводят в лесу, собирая рыжики, или на Волге, катаясь на лодке.
Итак, надеюсь, до скорого свидания.
Крепко обнимаю тебя
твой В. Пискорский.
Казань,
улица Жуковского, дом Толкачева 12.IX.07.
Дорогой Евгений Александрович!
Спасибо, что, наконец, написал, а то, не получая так долго от тебя писем, мы серьезно стали беспокоиться, здоров ли ты.
... Здесь нам живется недурно. В университете же дела обстоят хорошо, отношения к товарищам и студентам установились отличные сразу же. С понедельника (10 сент.) начал лекции. Слушателей много (всего на факультете исто[рико]-фил[ологическом] свыше 400 студентов). И на Женских курсах работа идет успешно. Пока один только истор.-филол.-общ. факультет на курсах, а курсисток имеется до 600. Ввиду всего этого, получив вчера от Линниченко из Одессы телеграмму: “Освободилась кафедра, согласны занять ее без конкурса”, вчера же без всяких колебаний ответил: “Благодарю, не согласен”. По-моему, из всех провинциальных университетов Казанский — наилучший, а работать в Казани даже лучше, чем в столичных, где много всяких отвлечений.
Жена и дети тоже прекрасно себя чувствуют в Казани, и переезд в Одессу, несмотря на ее климатические преимущества, был бы новой ломкой в нашей жизни. Костя уже в 6-м классе. Нина — в 4-м, Леля — во 2-м, а Лиза, которой в октябре исполнится 4 года, пока только мечтает о гимназии. Мы и решили: пока дети не окончат своего образования, до той поры не двигаться из Казани, а остаток дней наших провести в дорогом нам, родном Киеве, когда дети уже будут поставлены на ноги. Семейным образом мы сошлись с Будде, Зейлигером и Хвостовым. Будде и его семья особенно нам симпатичны. Кстати, мы с ним только теперь узнали о прекращении 285


издания “Киевская старина”1 после того уже, как я написал Науменко в редакцию “Киевск[ой] старины” (с просьбой выслать в Казань несколько экземпляров малорусского словаря, представленного в Академию наук на соискание премии Костомарова), а Будде послал туда же 1 экз. своего курса по истории русского языка (для рецензии), где отводит много симпатичных страниц малорусскому языку.
Мы живем в центре города, недалеко от р. Казанки. Местоположение немного напоминает киевское: Казань расположена на горах, на обрывистом берегу Казанки, за нею открываются широкие зеленые луга и рощи, куда мы часто ходим гулять. Волга верстах в 3—4 от города и соединяется с ним электрическим трамваем. Город очень разбросан и имеет много слобод. Одна из важнейших — Академическая, своего рода казанский “quartier latin”1 2, где сосредоточено много различных учебных заведений, в том числе и “Духовная академия”, по своему внешнему виду — копия Нежинского института. Впрочем, приедешь — сам все увидишь. А Крещатику здесь соответствует Воскресенская улица, одним концом выходящая на университетскую площадь, а другим — к Кремлю, над которым возвышается башня Сумбеки, своего рода казанская Эйфелева башня. Татар много, народ, в общем, очень симпатичный и честный. Русские их величают не иначе, как “князья”.
Никак не могу раздобыть здесь киевских газет, нельзя ли мне получить наложенным платежом “Киевские отклики”, или ту газету, которая выходила [взамен] их, начиная с 1 июня по сегодняшний день? Пиши же и не забывай крепко любящего тебя В. Пискорского.
Зин. Зах., дети и бабушка шлют тебе сердечный привет. Кланяйся Мисгеришке и Президенту3 с семейством.
Пятница 19/XI-97. СПБ.
Дорогой Евгений Александрович!
Вчера прикатил в Питер и остановился у Мякотина. По дороге из Страсбурга остановливался в Вене и Варшаве. В Варшаве посетил своего отца, который очень серьезно болен, и Петрушу4, который
1 “Киевская старина” — щомісячний історико-етнографічний і белетристичний журнал, виходив у 1882— 1907 рр.
2 Латинский квартал (фр.)
3 Жартівливе прізвисько І. В. Лучицького.
4 Д. М. Петрушевский.
286


предстал предо мной во всем своем величии. В Питере застал твое письмо, пересланное мне из Страсбурга, за которое очень тебя благодарю. Буду в Питере до понедельника, а во вторник улечу, наконец, к родным пенатам. Как холодно здесь! В Двинске в 1-й раз заметил снег, после почти двухлетней разлуки с ним. В Питере, за неимением шубы, щеголял в своем ветром подбитом пальто, на которое сверху для большей защиты против свирепого Борея накидывал испанский плащ, и в таком виде предстал вчера вечером в редакцию “Русского богатства”, где перезнакомился с массой интересного народа, из которых первое место принадлежит Михайловскому и Короленко. Посещу еще Кареева, Игната1 и еще кое-какую публику, с которой меня хочет познакомить Мякотин. Но ужасно хочется поскорее в Киев, который много лучше Питера. Хочу увидеть Кареева, надо бы мне представить устный отчет кому-нибудь в министерстве о командировке, ибо письменно такового я не представлял, хотя деньги получал исправно. Твое письмо окончательно успокоило меня о судьбе моей работы, хотя я, не имея долго известий от тебя, даже подумывал, не сгорела ли типография вместе с моим произведением. Что касается уроков, то и 6 будет достаточно, а о географии ты и говорить не думай.
Немножко простудился в этом коварном Питере, или, лучше сказать, по дороге к нему, и теперь кашель, насморк, свист в груди являются причиной, почему сегодня целый день я должен сидеть здесь, не выходя из дому. Сегодня ожидаю получить от жены шубу, которая здесь более кстати, чем испанский плащ. Итак, друже, до скорого свидания! Обнимаю тебя крепко и спасибо за все. Твой В. Пискорский.
28.ХІІ.1907. Казань.
Дорогой Евгений Александрович!
Итак, эти праздники мы провели не вместе. Мы все поджидали тебя, но вместо тебя получили письмо, в котором ты пишешь, что не можешь приехать. Жаль! ... Настроение мое — неважное. И у нас в Казани в университете происходит какая-то нелепость. Отношения между правой и левой профессурой обостряются донельзя, причем правые не брезгуют доносами; по крайней мере, так объясняют появление здесь ревизора — б. ректора Варшавского университета Ульянова: он явился как будто умиротворителем партий, на деле, кажется, чтобы поддержать правое (меньшинство). Опасаются, 1 Г. П. Житецький.
287


что последствием ревизии будет увольнение кое-кого из нашей коллегии, против которых правые ведут кампанию. И среди студенчества настроение какое-то странное. Правое студенчество (по их исчислению только 12 человек) организуется в монархическую партию, [...]. Скверные времена переживаем мы. Когда-то, наконец, окончится эта канитель и заживем мы, наконец, настоящей жизнью. Плохо и тяжело быть теперь педагогом: давление и сверху и снизу, в каких-то тисках, парализующих мысль, и волю. В сущности говоря, всем нам, переживающим эти смутные времена в боевой обстановке, следовало бы год службы считать за 5 лет! Тогда бы можно было скорее освободиться от службы и заняться без помех любимым делом. На праздниках позволительно дать увлечь себя хотя бы этой невинной фантазией! Пиши же и не забывай нас. Малороссийский словарь в 2 экз., скажи, пожалуйста, чтобы высылали на мое имя наложенным платежом. Напиши, что Президент, Мистеришка и др. приятели? Мы постоянно вспоминаем и тебя, и Киев. Давно уже не видели мы Киева, и очень хотелось бы побывать в нем: нет лучшего города. Крепко обнимаю тебя, все мои шлют тебе сердечный привет и наилучшие пожелания. Твой В. Пискорский.
* * *
Є. О. Ківдицький — В. К. Піскорському
Киев
15 апреля 1907.
Дорогой Владимир Константинович!
[...] тебе, вероятно, известно, что по доносу Юзефовича была ревизия над Бессмертным и Чирьевым, а как Бессмертный — председатель у Дучинской, то косвенно коснулось и сей гимназии, больше по протокольной части, а я секретарь, ну и надо было подтянуться с протоколами; [...] произведен разгром книжного склада Общ. гр.1 и рикошетом хватили и читальню, и хотя ничего не нашли противозаконного, но в виду зуба против одной из библиотекарш, наделали хлопот и там, а я попечитель читальни, — пришлось объясняться с жандармами и пр, а туг советы и советы без конца [...].
Київське товариство грамотності, членами якого були Є. О. Ківдицький і В. К. Піскорський, невдовзі після цих подій було заборонено.
288


Ты, вероятно, знаешь, что умер Петр1. Болел он давно, а последний месяц был в агонии. По случаю его смерти вызвали меня в Нестора1 2 прочитать поминку, и туг пришлось мне быть свидетелем ардашевского скандала. Должен был читать о Петре Довнар3 и я, о Булгакове4 (умерший проф[есор] д[уховной] академии) Завитн[евич] и еще Ардашев назначил свой реферат “Об историческом] материализме”, который в форме лекции читал на женских курсах, вызвав там скандал, поведший к уходу А[рдаше]ва с курсов. Очевидно, скандалы понравились ему и он пожелал повторения. Заседание назначено было в XIV аудитории (большая, на 3 этаже), с кафедрой, свечами и прочими аксессуарами. Масса студентов и барышень. Председательствует Кулак5 (Дашкевич и его товарищ заболели). В воздухе пахло порохом. Мы с Довнаром сговорились не вылезать на кафедру, читать с места и скомкать рефераты. Так и сделали. Когда Кулак объявил, что слово принадлежит А[рдаше]ву — поднялся студент и стал что-то говорить, но Кулак схватил колокольчик и стал звонить так яростно, что ручка оказалась у него в руках, а звонок покатился по столу. В промежутке студент заявил протест со стороны соц[иал]демократов, коим председатель не позволил возражать после прочтения А[рдаше]ву. Публика стала уходить, кто-то подобрал звонок и подал Кулаку, тот ухватил его обеими руками и опять начал отчаянно звонить. Под этот аккомпанемент публика очистила аудиторию и устроила вопль в коридоре. А[рдаше]в стал читать, а когда маленько успокоились, то и мы с Довнаром потихоньку ретировались. Такие-то нравы в нашем городе (...).
Мой поклон Зинаиде Захарьевне, поцелуй башибиев6. Тебя крепко обнимаю.
Киев
22 февр. 907
Дорогой Владимир Константинович!
[...] Смерть Молчановского, избирательная кампания, гнусное положение дел в учебных заведениях — все сие само по себе могло довести до уныния...
1 в. I. Петр.
2 Історичне товариство Нестора-літописця.
3 М . В. Довнар-Запольський.
4 А. I. Булгаков.
5 Ю. А. Кулаковський.
® Жартівливе прізвисько дітей В. К. Піскорського.
37 - 6-4352
289


Спасибо за брошюру — с большим удовольствием прочитал, Афанасьев даже весьма похвалил. Получаешь ли ты “Киевский голос” — я даю Василенку по рублю в месяц [...] (из присланных тобою лишних пяти рублей за вычетом 1 р. за телеграмму), но при газетных порядках и Бебелиной1 растерзанности (а его еще, бедняжку, на год в крепость присудили) боюсь, что могут и не выслать. [...] Больше рубля давать боюсь, ибо жизнь газеты теперь висит всегда на волоске, хотя в Киеве и снято военное положение. Когда выплачу все 8 р., то газета будет высылаться до конца года. Крепко тебя обнимаю...
Твой Е. Кивлицкий
Мистеришка кланяется. Что он делает — известно.
Киев 27 мая 907
Дорогой Владимир Константинович!
Сегодня получил твои книжки, за кои приношу сердечную благодарность, и сегодня же (удивляйся!) прочел страниц 40 из твоих средних веков — начал перелистывать да и зачитался. Очень сжатое четкое изложение. “Представительных учреждений” пока не трогал, но услажу себя в ближайшие дни, так как дней через 5— 6 надеюсь освободиться от экзаменов и от советов [...]. Теперь я свои собственные экзамены спустил, и остались только ассистенции да экстерны, коих в этом году чрезвычайный урожай — кажется, весь израильский народ держит в разные классы гимназии. В округе страшная пакость, завелись варшавские нравы, черная сотня окрылилась, люди болота почернели... учредилась систематическая травля Иммортеля2 и Чирье- ва [...] хотя до сих пор их еще не съели, но слухи об их изгнании возникают в Киеве так же периодически, как слухи о разгоне Думы. Киевский университет, надо отдать ему справедливость, молодец — побил рекорд черносотенное™. Господа ревнители чистой науки, враги внесения политики в школу взвыли, никем не гонимые, о разгоне Думы. И подобрались же все под масть, теперь даже Павлуц- кий (...) попал в либералы.
1 Бебель — жартівливе прізвисько М. П. Василенка. Як редактор “Киевских откликов” він був засуджений за публікацію в газеті антиурядових статей.
2
Жартівливе прізвисько Безсмертного.
290


Что скажу о знакомых? Мисгеришка — известно что, Президента давно не видел, Афанасьева видел на днях в Дуренланде1 — он как будто несколько одряхлел; Бебель представляет медицинские свидетельства и оттягивает тем свой “год в монастыре”, т. е. в крепости, куда его присудили за редакторские прегрешения, а “Голос” теперь прихлопнули новым манером — закрыли на время усиленной охраны его типографию... Тебя обнимает твой Е. Кивлиц- кий
Киев 6 окт. 907.
Дорогой Владимир Константинович!
Спасибо за письмецо. Несколько раз присаживался, чтобы ответить тебе, да отрывался то тетрадками, то протоколами. Как влез в уроки, так и выбраться из дому трудно, а потому сижу и, кроме Мистеришки, никуда не хожу. Впрочем, вру, был у принципессы на жур-фиксе. Уроков у меня 28 и уроки-то — все больше трудные. С башибиями1 2 теперь что-то поделалось и трудновато с ними приходится. Идет у них какая-то своя внутренняя работа, постигнуть которую я еще не смог. Боюсь, что это есть отрицание полное казенной науки, какова бы она ни была, и стремление дойти до всего своими силами. И будет опять блуждание по пустыне. Не могу сказать, чтобы такое настроение всех охватило, но боюсь, что многие и лучшие поддались ему. Впрочем, я еще недостаточно присмотрелся к этому. Во всяком случае, чем дальше, тем не легче становится.
[...] ...Холера в Киеве разыгралась не на шутку, но я веду прежний образ жизни, а в пиве, как свидетельствует местный бактериолог, бацилла сия умирает через час, — я ее и морю. Паника в городе довольно сильная, что, конечно, содействует распространению болезни. Сегодня добыл бюллетени для выборов. Возможно, что по обоим разрядам пройдут кадетские кандидаты, разве с-деки3 подгадят по 2 разряду — они выставили своего кандидата и таким образом разобьют голоса. Но все-таки можно думать, что если не сразу, то на перебаллотировке, пройдет Президент. Я его не видал, заходил раз — да никого не застал. У Личкаса4 умерла жена от зоба после 1 Жартівлива назва території, де розміщувалися гімназії О. Г. Дучинської, Товариство грамотності, квартири викладачів гімназії — друзів Є. О. Ківлицького.
2 Прозвисько учнів, молоді.
3 Соціал-демократи.
4 Л. С. Лічков.
37*
291


операции в Швейцарии. Иммортеля проводили в Саратов, куда он назначен директором 2 гимназии. Вот пока новости, какие припомнил. С Мистеришкой видимся, ввиду соседства, не реже 2 раз в неделю. Он Вам всем кланяется. От меня передай сердечный поклон Анне Фоминичне1, Зинаиде Захарьевне и башибиям.
Твой
Е. Кивлицкий
Киев
8 ноября 907
Дорогой Владимир Константинович!
Спешу уведомить тебя, что я жив и здоров, холера в Киеве на излете [...].
После инфлюэнцы отбыл ревизора из Петербурга. Теперь развелось огромное число ревизоров. С начала учебного года в гимназии перебывало пять ревизоров, так что я, пожалуй, скоро и трепетать перед ревизорами перестану.
Иван Вас[ильеви]ч отбыл в Петербург. Я его не видал с осени. Заходил, но не застал дома. Сражение на выборах было сильное. По 1-ой курии черная сотня пустила в ход все махинации и при помощи подлогов провела своего кандидата большинством нескольких голосов, а по 2-й курии — ничто не помогло, и Президент попал в парламент. Мне таки жаль его, потому что заседать с этой шушвалью, которая налезла в Думу, не особенно приятно.
В университете опять история, и история из-за пустяка. Все шло, по-видимому, довольно гладко, студенты, говорят, занимались хорошо. Но арестовали представителей. Студенты порешили почтить это событие однодневной забастовкой. Но академисты полезли на лекции, стали срывать профессоров. Кто-то (ректор, говорят, отпирается) призвал полицию, отвели в манеж человек 100, переписали, губернатор оштрафовал, а университет закрыт до 12 ноября. Закрылись и политехникум, и женские курсы. Теперь уже и академисты, говорят, каются, боясь, что история пойдет на целый год.
Мисгеришка в последнее время был в хлопотах и огорчениях. 4 ноября умер его брат Леонард (ты, кажется, знал его). Не знаю, писал ли я тебе, что умерла Личкасиха* 2. Понемножку убирается народ.
А. Ф. Пахалович — мати дружини В. К. Піскорського.
2
Дружина Л. С. Лічкова.
292


Надеюсь, что ты черкнешь мне. Хоть я и очень неисправный корреспондент, но ты не очень сердись на это [...]. Пиши мне.
Твой Е. Кивлицкий
У нас как-то почти сразу после теплой осени стала зима — на санях ездят.
Киев
19 дек. 907.
Дорогой Владимир Константинович!
До последних дней не расставался с мыслью проехать на праздниках через Москву в Казань. Но, с одной стороны, усердное начальство сократило нам праздники, назначив роспуск 22-го, так что на рождественские вакации выходит всего ровно две недели, с другой — отрыжка “К[иевских] откл[иков]” заставляет меня произвести некоторые финансовые операции, что я могу сделать только в свободные утра, которыми могу располагать лишь на праздниках. Вот почему мои воздушные замки развеялись. А как бы хотелось отрешиться, хоть на короткое время, от всяких дрязг, которые просто отравляют существование. Но, видно, до лета ничего не поделаешь. Житье у нас совсем печальное. Нелепица в гимназии, вносимая и снизу и, главным образом, сверху, очень дает себя чувствовать, а отсюда и безмерная усталость и неохота за что бы то ни было браться [...].
Как живется у Вас? Там вам какая-то ревизия грозит или есть уже. Но я все-таки порадовался, что ты в Казани, а не в Киеве и не в Одессе, где положение совершенно невозможное [...]. Еще раз крепко обнимаю тебя [...], шлю низкий поклон Зинаиде Захарьевне и Анне Фоминишне.
Твой Е. Кивлицкий
Киев, Тимоф., д. 7, кв. 9
8 апр. 908
Дорогой Владимир Константинович!
Поздравляю Вас всех с наступающими праздниками и желаю провести их возможно веселее и в добром здоровье.
[...] В общем в Киеве живется не хуже, чем в других местах, и, может быть, даже лучше, чем, напр., в Одессе или Ялте. Но, в частности, в народном просвещении настали такие времена, каких еще наше поколение не запомнит. Сыск вдет вовсю, и не простой 38 - 6-4352
293


местный сыск, с примесью, если хочешь, некоторого благодушия, а окраинный особый сыск. Понаехали варшавские человеки, к ним присоединились местные прохвосты, и составилась компания такая, что хоть святых вон выноси. Даже спокойнейшие люди, вроде коллеги Истомина, воют. Около Рождества последовало гонение на грамотность1. Началось, как полагается, с телеграммы в “Новое время”, затем ряд соответствующих статей в “Киевлянине”, затем административное вмешательство и закрытие общества на основаниях весьма сомнительных. Было покушение и под 129 ст. подвести, но как-то не выгорело. Теперь возникло новое общество из людей весьма сомнительных даже в элементарном смысле, которое, вероятно, и овладеет имуществом.
Затем начались попытки съедения Поля1 2 (он состоит еще директором частной, имени своего, гимназии). Ему предложили честью “позвольте вам выйти вон”, но он честью не пожелал, а бесчестием пока не удается. Меня пока не трогают, но все [...] крайне неблагоприятны, и есть предсказания, что в июне или начале июля готовят пакость. Впрочем, повторяю, я обтерпелся и нахожу, что выясненное положение лучше, чем положение щедринского зайца, которому волк говорил: “а я тебя, может быть, и помилую”. Из всего вышеизложенного ты можешь видеть, что, во 1-х, позиция скверная, во 2-х, до начала июля мне необходимо быть в Киеве, чтобы принять меры к ограждению своего живота в случае покушения на оный. Этим и определяются пока мои планы. Но теперь вообще живешь как-то так, что не загадываешь насчет будущего.
Что касается знакомой публики, то Президент прибыл из Думы, но я его еще не видел. Бебель, кой все еще никак не решается сесть в определенную ему годовую отсидку, выдержал в Одессе юридический экзамен и записался в помощники присяжного] поверенного. Полковника гвардии Матюшенка судили, купно с другими воинами, за протест в газете против погрома, в чем даже юристы не видят состава преступления, закатали на 4 месяца в крепость.
Мистеришка еще дышит, но, в качестве инородца, не особенно [...]. Сей инородец шлет Вам поклоны. Как видишь, публика вся крамольная, так что мне как-то неловко и говорить о таких знакомствах с моим принципалом, напр., кой теперь совсем в черную сотню по уши угряз, но увы! Он и без того все сие знает. Да, еще, было гонение на Афанасьича3, но, кажется, он как-то пока выскочил. В университете творится что-то совсем несообразное. — Кула- 1 Товариство грамотності
2
Прізвисько В. П. Науменка — голови Товариства грамотності.
3 Г. О. Афанасьев.
294


керии1 господствуют и торжествуют. Недавно умер Антонович — на похоронах университет (хотя отпевали в университетской церкви и занятий по сему поводу не было) блистал отсутствием. Провожали до конца ректор и Довнар, не до конца Кулак[овский] и Флоренский], из инофакультетских видел только Ермачка1 2. Новые птицы — новые песни.
Хотелось бы на закуску сообщить что-нибудь приятное, да, как на зло, решительно ничего на ум не приходит. Хоть ты напиши что-нибудь утешительное, а то о башибиях ты пишешь ужасно мало, а они ведь теперь огромные стали. Еще раз поздравляю Вас Всех. Крепко тебя обнимаю
твой Е. Кивлицкий.
Киев
5 апреля 1909
Дорогой Владимир Константинович!
Чем дольше оттягиваешь писание писем, тем труднее приняться за это писание... [...]
Главным занятием моим всю зиму была учеба. Учить теперь как-то труднее стало, расшаталась наша гимназия, а нынешняя система подтягивания и притом подтягивания чисто внешнего вконец разрушает все; сочиняют правила, пишут циркуляры, выдумывают различные развлечения и отвлечения и все это является каким-то мертворожденным, никому ненужным, для всех тягостным.
Науки совсем захирели, с большим трудом поддерживаешь кое- как на невысоком сравнительно уровне гимназическую науку, и то слава Богу. Самой характерной чертой теперешней является канцелярия во всех и во всем. Лгут одни сознательно, другие бессознательно. Никогда, кажется, не было столько разговоров о педагогике и никогда не было так далеко от действительного интереса к учебе и воспитанию. Впрочем, я уже слишком долго затянул похоронные мотивы. [...]
Если только найдется у тебя свободная минута, напиши обязательно обо всех. Хорошо ли, что Вы лето думаете проводить на севере? Не лучше ли было бы для Зинаиды Захаровны, да и для детей, глотнуть родного южного воздуха? Все таки вы — южане, и без порции этого воздуха обойтись, я думаю, вам трудно [...].
1 Ю. А. Кулаковський і його однодумці.
2
Прізвисько В. П. Єрмакова.
38*
295


Большое спасибо за приглашение в Васильево и, если Вы не приедете в местную страну, то я двинусь в Вашу [...].
Твой Е. Кивлицкий.
Погода стоит дикая. Сегодня (8-го апреля) был угром снег. Зелени никакой. Слякоть, туман. Гнусно.
Киев 1 авг. 909
Дорогой Владимир Константинович!
[...] я часов в 7 утра приехал в Москву, где и должен был ждать до 8 вечера.
Приведя себя в некоторый порядок, я отправился к Ант., коих и застал на месте. Они задержали меня до вечера следующего дня. Побродив по Москве, полюбовался безобразнейшим сооружением, которое выдают за памятник Гоголю, запасся плацкартой на скорый поезд и вечером 2-го отбыл из Москвы и на след, день благополучно прибыл в Киев, где и застал все в полном порядке. На другой день отправился в гимназию [4-ю] получить жалованье и узнать новости [...]. Старичка1 шугнули из коллегии и дали ему уроки в 1 гимназии. За что — никак до сих пор не мог узнать. Жаль Прошу. Трудно ему будет привыкать к своекоштной квартире и к нормальной учительской работе. Трог1 2 совсем плох, ничего понять нельзя, что он говорит [...]. По словам Сикорского, психическая жизнь будет постепенно замирать, а физически он еще довольно крепок [...].
В Киеве я застал “великую сушь”.
Очень давно не было дождя, трава вся выгорела. Только сегодня, к великой радости изморившихся киевлян, пошел дождик. Духота была адская и это после прохладно-влажных приазийских стран! Принципесса3 сидит в Святошине при Киеве и ожидает нового начальства — кого неизвестно.
[...] Совершил с Мистеришкой и Цукатом4 маленькую экскурсию в Святошин, где мы часа три повалялись на сосновых иглах, а теперь сижу больше дома и вспоминаю приятные дни, проведенные мною в Васильеве.
Твой Е. Кивлицкий
1 Є. В. Тарле.
2 Невстановлена особа.
3 О. Т. Дучинська.
4 Жартівливе прізвисько В. О. М’якотина.
296


Михайло Сергеевич1 выкупил шестиэтажный дом на углу Паньковской и Ботанической и объявления о квартирах вывесил на российском языци. Это я понимаю.
Дошел до меня смутный слух, что Старичка ел Армашевский [гад] — он один из председателей Университета и председатель Совета Коллегии.
Киев 29 авг. 909 г.
Дорогой Владимир Константинович!
(...) В самом начале занятий получилось известие о смерти Зарембы2, которое было для меня совершенной неожиданностью. Я оставил его в Москве, по-видимому, совершенно здоровым, тогда он только что вернулся из-за границы, был очень доволен поездкой, рассказывал, что в Швейцарии много ходил пешком, ни на какие болезни не жаловался, осенью собирался на несколько дней в Киев. Как-то не верилось даже и мы с Мистеришкой до получения Рус[ских] ведомостей] все еще имели какую-то безнадежную надежду, что может быть это еще какая-нибудь ошибка. Только потерявши человека, начинаешь чувствовать всю его цену, все его значение в твоей жизни. Редко сыскать было такого сердечного, отзывчивого человека, как был покойник, и никакой фальши, неискренности не было в нем. Сейчас получил письмо от его жены. И для нее это было неожиданностью. Когда он заболел, она была в деревне, в Тульской губ., ее вызвали телеграммой, но до последнего дня ни она, ни он не ждали рокового исхода. Причиной смерти было сердце, которое всегда было слабо, но нельзя было думать, что так близок конец. До боли жаль его жену. Жили они так дружно, так хорошо и для нее неизгладимая потеря. Как она справится с этим горем, я уже не знаю.
Не забывай же писать. Поклонись Анне Фоминишне и Зинаиде Захаровне, поцелуй башибеев.
Твой Е. Кивлицкий
Мисгеришка, хоть и уехал на несколько дней из Киева, а все-таки кланяется.
1 М. С. Грушевський.
2
Невстановлена особа.
297


Киев
23 окт. — 1 ноября 909
Дорогой Владимир Константинович!
[...] Николашка1 перекочевал в 1-ю гимназию и теперь там хозяйничает, а у нас новый начальник из петербургских, чтобы не сглазить, а кажется довольно толковый ... (...)
Из местных новостей: умер Бурзи “от последствий дифтерита”, как было сказано в “Киевлянине”; умер он в Киеве, а хоронили в Митаве. Константин Щербина назначен директором вновь открытого в Киеве Учительского института и Софи — “директорша”.
(...) Как бы теперь хотелось увидеться и поговорить с Вами хоть час-другой. Разве на аэроплане в будущем году буду летать в Казань, благо теперь в Киеве аэропланная мания, которая, впрочем, имела только один, насколько мне известно, осязательный результат — один лаборант Политехнического] Института] сломал себе ногу. Тружусь, как пес, а туг к моим бедствиям прибавились новые: начальник затеял чтить Дмитрия Ростовского, Щербина затеял что-то в роде народного университета и мне предстоит кувыркнуться трояко: Дмитрий Р., Галицкое княжество и Персия и персы. Вещи, по выражению бессмертного Кулака, совершенно дистантные. Печален я. Как ты кувыркаешься? [...]
Пиши ты мне хоть открыткой.
Поклон мой Анне Фоминичне и Зинаиде Захаровне, а башибиев поцелуй.
Весь твой
Е. Кивлицкий
Мистеришка кланяется.
Киев 6 января 910 г.
Дорогой Владимир Константинович!
(...) Еще раз поздравляю Вас всех с Новым годом и посылаю пожелания всего лучшего. Надеюсь, что праздники Вы провели хорошо и весело. Не могу, впрочем, сказать этого о себе. И всегда Рождественские праздники проходят у меня довольно скучновато — так было и на этот раз. Распустили нас, вследствие особого усердия начальства, только 22-го после всех уроков. Кутью ел у Трогов, так 1 Невстановлена особа.
298


как на кутью приехал Цукат и заранее письмом из Петербурга вызвал меня на этот вечер. Было, конечно, не особенно весело. Выехал и Трог, который теперь иногда ездит в кресле и говорит, хотя не особенно вразумительно. Самые праздники просидел дома — только у Принципессы был, потому что чувствовал такую усталость, что и выходить из дому не хотелось. Кроме Мистеришки и Цуката, никого не видал. Впрочем, вру. Приезжала m-me Заремба — заходила ко мне и я у нее был. Она говорила, что Петруша собирался было на праздниках в Киев, так как очень измотался от своей ученой и административной деятельности, но так и не собрался. (...) Новый год встречал, как и подобает доброму патриоту, среди местных, в местном клубе. Знаменитостей, впрочем, почти никого не было, но особенно скучно тогда не было. Вот тебе и отчет о моем рождественском времяпрепровождении. Перед праздниками видел Бебеля — еще потолстел, довольно бодренький, в январе собирается держать экзамен. Словом, узилище1 оказалось ему полезным.
Как Вы провели праздники? Здоровы ли? Не поленись, отпиши. Мой сердечный привет Зинаиде Захарьевне и Анне Фоминичне.
Твой Е. Кивлицкий.
Киев.
Тимофеевская, 7, кв. 9.
Дорогой Владимир Константинович!
Не писал тебе вот по какой причине. Не стало сил жить в прежней квартире. Эту зиму [...] особенно холод, а летом с открытием Товарной станции на Полицейской улице мимо меня стали возить котлы и всякие тяжелые вещи и это производило такой грохот и сотрясение основ, что даже я не выдержал. Но найти квартиру в Киеве почти невозможно и цены стоят бешенные — хозяева накинули по 20— 30%. В средине лета оказалась квартира в пасти об[щест]ва., т. е. в Дуренланде и я ее занял, к ужасу Цуката, 13 авг. я и перебрался туда. Ты знаешь, что значит переборка! И сей ужас я пережил! (...)
Теперь я несколько спокойнее (и в отношении хулиганов, коих в Киеве теперь многое множество) и живу мирно покровительством принципессы и в соседстве Благодетеля2 (он же Толстый окорок), живущего в том же доме (что, впрочем, мне не интересно), и Мистеришки (что мне интересно).
1 w
Йдеться про ув’язнення М. П. Василенка у в’язниці “Хрести” в Петербурзі.
7
Невстановлена особа.
299


Начинается учебный год при довольно неблагоприятных аусти- циях. Новое начальство показывает себя. Съели Безсмертного [...]и Чирьева [...] и вообще произвели разгром во всем округе. Изгнан Авдрианов, изгнан Попов [которые при благосклонном участии некоторых учителей I гимназии — Новикова, двух попов, Тростянского, Яворского и др. — усердно топили Безсмертного]. Как запоют новые птицы, — [...] скоро услышит наша шкура. Впрочем, Бог не выдаст, то и никакое животное не съест, но, во всяком случае, приспособиться на старость к новым порядкам, да еще западно-русским, т. е. истинно русским, не особенно приятно. [...] Поцелуй всех башибиев и не сердись на твоего
Е. Кивлицкого.
* *
*
В. Б. Антонович — В. К. Піскорському
1900. Апреля 23 Киев
Многоуважаемый Владимир Константинович!
В пятницу 21 апреля мне была доставлена телеграмма за Вашей подписью из Нежина, которой текст выписываю: “Приветствую юбиляра и участвовавших в чествовании его в 1890 году. Жалею о невозможности быть сегодня в Киеве”. Не могу догадаться значения этой телеграммы: полагаю, что произошло некоторое qui pro quo1. Насколько мне известно, в Киеве не праздновался ни 21 апреля, ни в последующие дни юбилей кого-либо из наших общих знакомых и потому я был в невозможности передать Вашу телеграмму по назначению; очень сожалею, если она относилась к кому-либо такому, о юбилее которого я не имел сведений; во всяком случае надеюсь, что Вы мне простите эту невольную оплошность или, может быть, потрудитесь сообщить адрес и в таком случае я сообщу телеграмму с должными объяснениями о причине запоздания.
Прошу Вас принять выражение моего искреннего уважения.
В. Антонович
1 Непорозуміння (лат).
300


Киев. 1900, апреля 28
Многоуважаемый Владимир Константинович!
Простите мне мою несообразительность и забывчивость: то, что было условлено на прогулке 21 апреля 1890 г. совсем изгладилось из моей памяти, равно как из памяти всех ее участников, кроме Вас; все это доказывает нашу распущенность славянскую, и свидетельствует, что Вы один устояли на грунте культурного европейца. Во всяком случае я Вам глубоко благодарен за Вашу память и за Ваше приветствие и сохраню Ваше письмо как доказательство, что есть у нас люди, умеющие сохранять благородные порывы юности в течение десятков лет. Еще раз Великое Вам спасибо.
Примите мой искренний привет.
Жму Вам дружески руку.
Глубоко Вас уважающий
В. Антонович
* ♦ ♦
Г. О. Афанасьев — В. К. Піскорському
23 апреля [...]
Дорогой и милый Владимир Константинович!
По возвращении из Радома я нашел здесь твое письмецо, а сегодня снова получаю от тебя поздравление. По всей вероятности, ты не подозреваешь, какую отраду приносят мне эти весточки от тебя, говорящие мне, что где-то далеко есть душа, которая нет-нет да и вспомнит меня, и это воспоминание будит во мне столько дорогих дум из моей юности, шевелит во мне столько хороших чувств и крепких привязанностей, что мне становится тепло от этих созерцаний минувшего. Тогда мысль моя обращается к тебе и останавливается на тебе, как на одном из немногих друзей, которых еще судьба сохранила мне и которые мне дороги. Вероятно, чем старше становится человек, чем меньше у него останется связей с жизнью, тем дороже ему эти оставшиеся нити. Я не хочу этим сказать, что этих нитей уж немного осталось в моей жизни, но не могу же не признать я того, что все-таки их стало значительно меньше. Как бы то ни было, спасибо тебе за твою добрую память обо мне и взаимно шлю 301


тебе свои наилучшие пожелания и прошу передать их Зинаиде Заха- рьевне от меня и от Любы1. Я выше тебе сказал, что мы были в Радоме... Посадский был там тоже, и Игорь1 2 ездил с нами. Последнего ты представляешь себя, вероятно, мальчиком, а он уже в VII классе и переходит теперь в 8-й.
[...] немало теперь дум дает мне вопрос об его окончании гимназии не потому, чтобы он плохо учился, нет, а потому, что Зилов преследует гимназию Науменко и при теперешнем министерстве эти преследования грозят порчею гимназии. Так, он 1 января без всякого предупреждения Владимира Павловича убрал оттуда хорошего учителя гимназии Лебединцева (математика) и назначил туда большого прохвоста М-ва [...] плохого учителя и его же определил туда инспектором. Затем потребовал, чтобы курс английского языка, добавочные часы гимнастики и естественных наук были выведены во внеурочное время (куда же, на вечер, что ли?). Все эти посягательства на нашу школу, которую мы старались поставить возможно лучше и в воспитательном отношении отчасти успели в этом, заставляют нас закрыть гимназию и взамен ее открыть училище типа коммерческих с переходом, конечно, в Министерство торговли. Игорь, конечно, останется в том же училище и, если захочет поступать в университет, должен будет держать экзамены экстерном. От це заковыка!... Все эти истории являются только маленьким отголоском того, что творится в нашем отечестве в области просвещения, вообще внутренней политики. Многое вдет насмарку из того, что даже и в девятидесятых годах признавалось необходимым. Да-с, нашему брату старику круто приходится от сознания, что нам уже не дожить до начала движения нашей жизни по пути прогресса. Навряд ли. Но это сознание не мешает мне с прежним упорством работать, поскольку я могу, на пользу общую и отчасти и на пользу просвещения. Зимой в народной аудитории прочел пять общедоступных лекций об эпохе Петра Великого. На этих лекциях было много народу и именно той публики, которая была интересна для лектора. Были и простые люди, и было много гимназистов и другие учащиеся из старших классов. Потом читал я три публичные лекции о последних Бурбонах во Франции, включая июньскую революцию. Проявления реакции в 1815 году показались уж очень интересными с их погромами, военными судами, цензурой и избирательными ухищрениями и ханжеством. Теперь скоро буду читать в Военно-историческом обществе3 о политической 1 Дружина Г. О. Афанасьева.
Э
Син Г. О. Афанасьева.
З Київський відділ Російського військово-історичного товариства був організований наприкінці 1908 р.
302


подготовке франко-прусской войны. Затем займусь какой-нибудь темой для лекции осенью. Должен, однако, сказать, что на лекциях моих по истории Франции, как равно и на лекции об аграрных реформах Гладстона в Ирландии, публики было мало. Мне кажется, что теперь в так называемой образованной публике интерес к этим историческим темам упал. Теперь литературные темы и лекции на проблемы морали и психологии пользуются гораздо большим спросом. Ну, будь здоров и счастлив. Целую тебя крепко и шлю привет Зинаиде Захаровне.
Любящий тебя всей душою. Афанасьев
♦ * *
П. В. Годубовський — В. К. Піскорському
6.ХІІ.99.
Киев,
Рыльский переулок, 8
Многоуважаемый Владимир Константинович!
При сем письме Вы получите устав Киевского педагогического общества взаимной помощи и список его членов. Может быть, Вы уже слышали об этом обществе; теперь Вы более ознакомитесь с его задачами и целями, а также составом. С согласия председателя общества, я обращаюсь к Вам как своему старому и доброму знакомому с просьбой об ознакомлении педагогов Нежина с нашим уставом. Педагогическое общество насчитывает в настоящее время уже более 400 членов, но тем не менее средства его, составляющиеся, главным образом, из членских взносов, еще крайне невелики. Для успешности дальнейшей деятельности Общества необходимо расширение района его действий. Оставаясь только “Киевским”, наше Общество не может приходить на помощь педагогам вне Киева и особенно самым нуждающимся из наших собратьев — сельским учителям. Только при расширении района возможно будет привести в исполнение такие предприятия, как эмеритальная касса, похоронная касса, взаимное страхование. Нам уже не раз делались заявления: отчего Педагогическое общество так сузило район своих действий? Но ничего не делается скоро. В примечаниях к § 11 Вы увидите первый шаг к переходу нашего общества из “Киевского” в Педаго303


гическое общество взаимной помощи целого Киевского округа. Мы имеем некоторые данные, что переход будет нам разрешен, если в наше правление поступит достаточное количество заявлений о желании поступить в число членов общества от педагогов, служащих вне Киева. Ввиду этого мы и решили обратиться к своим друзьям и знакомым с просьбой о содействии обществу в этом отношении. Заявление о желании вступить в число членов общества делается в виде простого письма председателю общества, Михаилу Васильевичу Гневушеву, по адресу:
Киев, Трехсвятительская, 15. Будьте здоровы!
Уважающий Вас
П. Голубовский
♦ ♦ *
I. В. Лучицький — В. К. Піскорському
1894
Дорогой Владимир Константинович!
Спасибо и большое за то, что Вы не забываете меня. Вы не можете себе представить, какое несказанное удовольствие доставили мне Ваши два письма. И это не по содержанию только, не потому, что Вы пишете о деле, которое меня кровно интересует. Минуя интересы и этой стороны, откровенно скажу Вам, получать письма с родины для меня — большее удовольствие, чем я мог предполагать. Если бы мне сказали это в 72, 73 или 74 годах — я расхохотался бы. Но теперь [...] — иное дело. Период 78 г., затем [...] деятельности, пребывание среди народа в деревне, — все это, как и та дорогая для меня связь, которая объединила нашу группу, делают каждое слово особенно ценным, если оно исходит оттуда сюда, в чужую для меня страну.
Работаю здесь аки вол. Сегодня воскресенье и то работал с 5 утра до 6 вечера. Уже кончил из 170 cartons больше сотни и дней через 7— 8—10 уеду в Лион.
Пишите все пока сюда, по данному адресу.
На первое письмо я тотчас же ответил, но вероятно адрес поставил не точно. Послал N (49 или что-то вроде этого) и преподавателю военного корпуса. Если не получили, справьтесь на почте.
304


Поклон Вашей жене и спасибо за память.
Поцелуй всем друзьям. Кивлию особенно и Павлу Житецкому.
Сообщите подробнее о Фортинском. Он — свинья. Я написал ему письмо насчет книг, добытых во Франции, и ни слова от него. А письмо еще послано из Парижа.
Ваш
ИЛ[учицкий]
1894 Dijon
Дорогой Владимир Константинович!
Крупное спасибо за Ваше дорогое мне и вообще, и в частности, письмо. Я только что вернулся из архива к обеду (7 вечера) и получил его. Обедал скверно, ибо все время читал Ваше послание. И если Вы примете во внимание, что у меня знакомых здесь почти нет, что меня плохо балуют родные и друзья письмами, то поймете всю силу удовольствия от чтения Вашего письма.
Мне остается здесь одно: работать, работать и работать! И я делаю это неукоснительно. Встаю в пять и 1/2, в 6 угра уже в архиве (архивариус 90-л. старик 3 дня не давал разрешения являться раньше 10 час., а потом сам решил, что [...] и пустил ad libitum1. 12— 13 часов работы — вот моя жизнь здесь, и так же предстоит и в Лионе, и в Перпиньяне, и в Тулузе, и на севере Франции. Работы — масса, более втрое, как я предполагал. Одних актов здесь, в Дижоне, имеется 170 громадных связок. 1/8 я проделал и останусь здесь еще дней с 15. Материал — удивительно интересный. И как плохо сделали мы все, сделал и я, со скороспелыми выводами. Революция зовет — торжество paysan’a1 2. Laboureur3 — вот кто покупает земли! Не знаю, что дадут другие архивы. Но теперь уже выводам Minzes’a, Ковалевского, Кареева — ломаный грош. Должен сказать, что давно не испытывал я такой радости от работы, как теперь. Не то, что в Киеве. И это единственное, что поддерживает меня, ибо к французам отношусь до крайности скверно, хуже, чем к немцам, с к[оторы]ми сошелся в Берлине, не исключая и симпатичнейшего мне человека, Шмоклера, и не говоря о Петрове, к[ото]рый сделался моим другом, хотя он “жид” (не по моему лексикону).
1 Як завгодно (лат).
2 Селянина (фр.).
3 Пахарь (фр.).
39 - 6-4352
305


Спасибо за известия об обществе. Все это очень и очень хорошо, но смотрите, как бы не вышла победа Пирра. Вы должны сговориться с Кулаковским. Дать ему голосов (часть) и обеспечить его голос.
Какой гусь — наш [...] А для университета я уже сделал массу: добился дарового экземпляра всей [...] коллекции... В Париже был в М[инистерстве] нар[одного] просв[ещения], іде меня встретили с распростертыми объятьями, моментально согласились с моей просьбой и надавали кучу писем к архивариусам. Лучшего приема я не ожидал, не думал даже о 1/100 его.
У меня здесь в Dijon друг — член судебной палаты, историк, предложивший мне снимать копии с документов в архиве, мне нужных. Очень напоминает Лазаревского. Пусть передаст это Лазаревскому или Кивлию или Василенко. Поклон всем им и крепкий поцелуй.
Вам — тоже поцелуй, ну а Вашей прелестнейшей жене — глубокий поклон и хорошее пожатие руки. Пока!
Ваш И. Луч[ицкий].
1894
Дорогой друг мой!
Простите, что я так долго не отвечал Вам. Я получил Ваше письмо в Париже накануне отъезда в Аррас, здесь, в Аррасе, работы в пару раз больше, чем где бы то ни было, ибо одних описей крестьянских имений имеется до 750 томов.
Можете себе представить мое положение и мою работу: от 5 угра до 7 вечера! И еще целый месяц, если не более.
Устаешь очень к вечеру, и вот невольная причина моего [...], к которой присоединилась и другая: Ваш адрес я забыл, а письмо, вероятно, осталось с моими вещами в Париже! Куда я сунул его — не помню.
Тяжело, очень тяжело было читать мне Ваше письмо. Очевидно, проклятие, лежавшее на мне, падает на Вас. Я понимаю, понимаю вполне Ваше настроение, Ваше разочарование. Встречать [...] такое отношение, какое встретили Вы в известной сфере, вещь крайне мучительная. Я испытывал не раз и не два, и испытывал в гораздо более скверной и тяжелой форме, чем Вы. И видите, я выскочил! Выскочил, не имея почти друзей! Выскочил при условиях, когда вместо [...], которыми осыпали Вас за Ваш экзамен, я слышал брань и издевательства, когда один из якобы друзей все делал, чтобы еще больше меня утопить. Что дало мне возможность выскочить? Вера в себя, в свое дело. Я не переставал работать, не переставал и так же ревностно предаваться любимому делу. Вы любите свое дело, это 306


для меня давно известная аксиома! Вот Вам первая и главная почва! А далее? Далее: Вы поедете в будущем году за гранилу! Поедете на счет министерства. Я представлю такой отчет, который заставит, а затем потребует от министерства лично посылки Вашей. У меня есть аргумент и другой [...]. В министерстве меня не любят, но знают, что я первоклассный работник и что я рекомендую только и только работников. Наш факультет не посмеет возражать, будьте покойны. Как ни злятся они на нас, а сила нравственная и умственная на нашей стороне!
Не Вами должны командовать обстоятельства, а Вы, Вы сами должны, обязаны (ибо можете) оседлать их. Не бойтесь. Сила умственная и нравственная, как бы ни были велики страдания (а они почти неизбежны), — возьмет свое! Возьмете верх и Вы! И я надеюсь, что Вы замените вполне меня на кафедре...
Ваш весь
ИЛ
Поклон Вашей жене.
♦ * ♦
Простите великодушно, дорогой Владимир Константинович, мое долгое молчание, но и Ваше письмо я получил за день или 2 до [...]. 1-е было получено в Киеве, когда меня не было и я уезжал дня на 3 в Чернигов прочесть 2 публ[личные] лекции на тему о крестьянской собственности во Франции и национальных имуществах. Успех лекций был такой, какого я не ожидал в таком городе, как Чернигов, с 29 т. населением.
[...] [...]. Ну за то и поплатился одной усталостью, усилившейся еще и потому, что [...] потом 2 дня читал в университете обычные лекции. Я чувствую себя очень разбитым и был не в силах заняться чем бы то ни было.
Я очень рад, что Вы чувствуете себя в Париже, как “рыба в воде”. Я [...], впрочем, [...] был уверен в этом. Напишите, как нашли моих приятелей. Были ли они достаточно любезны к Вам и много ли толку Вы добились от них?
Я впредь предоставляю Вам действовать, как найдете лучшим для себя. Руководить Вами теперь, — было бы странно, раз я не особенно руководил Вами раньше. Вы знаете, как я отношусь ко всякого рода покровительствам [...] раз я знаю, что имею дело с умным и хорошим человеком. [...] Понятно, что в Мадриде Вам необходимо сидеть больше всего, ибо это — центр материала. [...] нужно для 1-й работы ехать в Лондон, — не могу сказать ничего, ибо не знаю [...], что имеется в British Muzeum. Это — решите сами, 39*
307


если только материал Британского [...] имеет прямое отношение к истории кортесов. Вот насчет Мадрида, — строжайший совет [...] беречься, беречься и беречься подлого климата и твердо помнить известную поговорку [...]. Пожалуйста, пишите подробнее и не [...] на такого ленивого корреспондента, как я. Передайте мои поклоны Балагеру, Пи-и-Маргалю.
... Все мои кланяются и желают Вам успеха в занятиях. Я не желаю, ибо не нужно желать. Пожалуйста, пишите... На днях, когда получу Ваш экземпляр, пришлю мой отчет: он кончен1.
♦ * *
Дорогой Владимир Константинович!
Вы, знаю, сердитесь, что я не писал Вам так долго. Но что было мне так долго писать Вам из деревни, где я пробыл до 9 сентября? Сколько бы ни напрягал ума, — ничего, кроме рассказа, скучного для Вас и др., о моих древесах и проч. Я был страшно усталым, ничего не делал, отдыхал и усталость была так велика, что мне тяжело было даже читать, а не то, что работать. Теперь я совсем оправился и уже взялся за работу. И сегодня даже прочел I лекцию, на днях вернулся из Питера, куда ездил для контракта с издателем известного Вам предприятия по истории Европы, задуманного с Кареевым. Дело слажено... книжка должна быть не менее 10 и не более 15 листов (от 50 до 45 к.). Вам оставлен Пиренейский полуостров (вся история с новым временем) в 1 томе (можно 15 листов). Сверх того, буде М. Ковалевский не дописал книжки о сословной монархии, то Вы должны будете написать небольшую главу о кортесах арагонских кастильских, каталонских [...] басках и т. д. не более 2 j — 3 листов (до XVI в.). За лист плата 35 р. (лист несколько более половины журнального листа ...). Печатается сразу 3 тыс. Если пойдет том, то печатает издатель в течение 10 лет, сколько захочет, но с обязательством уплачивать с чистого дохода % автору. Ваше имя вписано в число сотрудников и я пришлю Вам и prospectus, как только получу.
Видел Петрушу. Он кончил диссертацию и печатает ее уже в “Ж[урнале] м[инистерства] нар[одного] просвещения]”. В феврале будет защищать ее здесь. Видите, как благодетельно подействовала угроза березовой каши!
Цей і наступні листи стосуються періоду перебування В. К. Піскорського за кордоном (1896— 1898).
308


О Вас не спрашиваю, ибо знаю заранее, что скоро получу листы Ваши для печатания диссертации.
Максим Ковалевский сдурел и написал на меня грубейшую и пошлейшую статью в “Русских ведомостях” (август 96). Налгал и насочинял всяких небылиц уйму и попался, как кур во щи. Мой ответ уже набросан и выйдет в “Новом слове” за октябрь. Оттиск пришлю. Статья его вызвала невольно порицания за тон и манеру его и мне предложило 2 журнала напечатать ответ. Раньше предложило “Новое слово”.
Петрушу, вероятно, назначат в Одессу (я хлопотал и мне обещали сделать это в Питере). Деленс разрешил мне командировку на будущее полугодие. Я приеду в Париж в марте и затем полечу в Руан, [...], Авиньон, (копировать описи земель до революции). Жел[агель]но мне, чтобы к концу 97 года выпустить I том о крестьянском землевладении до революции. Как думаете Вы устроить свои дела? Когда уедете из Парижа?
Посылали уже отчет о занятиях? Выборы в земствах будут 5 [...]. Напишу, что будет и произойдет там. Досадно, что Вас нет.
Как поживаете, что делаете? Вы, пожалуйста, пишите почаще, по условию. Ведь, знаете, какой я лентяй по части писаний! Выговор Вам строгий!
... Поклон Моно, если увидите его. С кем познакомились, как приняли Вас мои французские приятели?
Леля очень благодарна Вам за присланные ноты: [...] она медленно разучивает их.
Крепко целую
Ваш всегда
И Луч[ицкий].
Жена и дети посылают поклон. Поклон общим друзьям
♦ ♦ *
Дорогой Владимир Константинович!
Получил Ваше письмо. Пишу наскоро, ибо спешу кончить отчет для печати и завален работой...
Получил отзыв от Балагера. Очень для Вас хороший. Он все сделает. Если, представим, Вы не застанете его в Мадриде [...], то немедленно напишите ему по адресу, прилагаемому [...].
Поклон и пожелания от меня и всех моих Вам, Вашей жене и детям.
Ваш
ИЛ
40 - 6-4352
309


* * *
Дорогой друг!
Я и виноват и не виноват перед Вами в одно и то же время. Я был около 2 недель в деревне, т. е. с Пасхи и до 1/2 прошлой недели, когда, вернувшись, застал оба Ваши письма, а вслед затем и 3-є. Писать тотчас же не мог, ибо готовил публичную лекцию о борьбе за избирательную реформу в Англии 1832 г. Прочел ее в воскресенье или, вернее, морил ею публику более 2 часов без перерыва. Устал убийственно... 25 апреля думаю уехать в свое Макри- но, а теперь сижу и строчу одну лекцию в “Университетские известия” о новых исследованиях по истории французских крестьян, другую — лекцию в “Мир Божий”, третью — об общинных английских землях в “Русское богатство”. Летом думаю обработать все собранные материалы, если хватит сил и терпения. Имею ведь твердое желание уехать в декабре-феврале после Frankreich Archi- ven 1...
От души радуюсь тому, что Вы и хорошо устроились, и живете с удовольствием. Я ожидал этого и был уверен, что Вы будете себя чувствовать после England, как “рыба в воде”. Только отчего бы Вам не попробовать посылать корреспонденции из Мадрида в “Р[усские] ведомости]”? Вы, вижу из писем, напишете очень интересные и уверен, что их примут с удовлетворением. Можете послать их в редакцию прямо, а сверх того напишите особо письмо к Алекс. Ивановичу Чупреву в редакцию с прибавкой, что пишете по моему поручению и желанию. Все-таки заработаете лишнее, что будет, думаю, все-таки и положительно, и приятно.
Если буду на юге, а рассчитываю работать в Drogignan, надеюсь увидимся... Ну, а теперь напишите, что учинили уже насчет 1-й мандаринской степени?
Я нигде не бываю, никого не вижу, и посему чего-либо нового сообщить не могу. По получении сего пишите уже в [...], ибо я безрезультатно буду сидеть там до сентября.
Весна у нас подлая. Холодно, сыро, еще ни одно дерево не распустилось. В деревне я мерз и не снимал шубы, завидуя Вам, ибо хоть высоко живете, но все-таки за горами, защищающими от севера.
Все мои здоровы и кланяются Вам...
1 Французьких архівів (нім.).
310


А что Balaguer дал отзыв где-нибудь? Кланяйтесь ему и Pi у Maigal’ro. Очень и очень. Поблагодарите Balaguer за память Сохра¬
нили ли они мои статьи о пиренейской общине? [...] Посылаю Вам мою новую. Сделайте о ней сообщение и напишите что-нибудь в Revista.
ИЛ
Дорогой Владимир Константинович!
Я натворил вчера огромных глупостей. Обещал за себя и жену быть у Вас сегодня и забыл, что я же сам пригласил к себе на понедельник Бубнова и Флоринского и К°. Получил от жены лупку и теперь принимаю таковую же от Вас и Вашей жены, пред которой я без конца чувствую себя архивиноватым. Сечет или не сечет меч? Прийдем к Вам в течение недели, когда скажете...
И Луч.
* *
*
В. О. М’якотин — В. К. Піскорському
СПБ, Коломенская ул., 15, кв. 45 7 окт. 1891
Дорогой Владимир Константинович,
дружба дружбой, а служба службой, гласит где-то мудрое изречение. Итак, по смыслу его говорю прежде о делах. Будьте добры потрудиться на благо земли русской, коснеющей в невежестве относительно своих научных сил и способов их употребления: пришлите распределение курсов и лекций исторических и историко-литературных на ист.-фил. факультете вашей alma matris, список оставленных при университете и их трудов и прочие сведения, руководствуясь 1-ми и 2-м томами “Исторического] обозрения”. Сверх того, пришлите резюме публичных лекций Ив[ана] Васильевича] и Антоновича. Вы можете составить такие резюме, хотя бы очень коротко, если нельзя подробно, по газетным отчетам и дать на просмотр самим авторам, которые, конечно, не откажутся исправить их. Сделайте все это, особенно первое, как можно скорее — и благо Вам будет, и долголетни будете Вы на земли.
40*
311


Не удивляйтесь, что я в библейский стиль впадаю. Времена теперь пошли такие... нам только и осталось, что цитатами из Библии говорить. Носятся, впрочем, в воздухе слухи, будто прокурор небес серьезно болен, выживет он, наверное, ибо все гадины живучи, а может быть, и умрет. Конечно, как исчезновение отдельной личности его смерть безразлична, но ведь она есть в то же время составная часть вымирания целого направления и с этой точки зрения любопытно было бы посмотреть на результаты такого происшествия. Вероятно, с православием, говоря биржевым языком, “слабо” стало бы, а пока оно очень сильный процент в духовной атмосфере составляет. Другая составная часть последней — толстовство — несколько понизилось. “Плоды просвещения” даются на сцене и собирают даже весьма большую публику, но восхищений этим балаганным фарсом да и вообще разговоров об нем не слышно. И то уже выигрыш. Питерский сезон еще не разгорелся, но поначалу обещает быть бесцветным и угрюмым. Голод вызывает пока больше одни вздохи без всякой ясной формулировки их, кроме собирания корок в Казанском соборе, а патриотическая печать наша, как Вы сами знаете, старается затушевать факты реальной жизни оптимистическими сообщениями о благотворной деятельности губернаторов, прозевавших, однако, момент неурожая.
В сфере научной новостей нет, если не считать статьи Кареева (кстати, он Вам кланяется), о которой я писал Петруше, да статьи Ковалевского о секуляризации церковных имений в Англии и ее последствиях, выразившихся изменением общественного строя. Обе будут помещены в Историческом] обозр[ении]. Вышла еще книжка по русской истории, некоего Середоника о Флетчере, но ее я по некоторым причинам в число научных работ не включаю. Автор ее, между прочим, считает нужным перечислить, каких именно птиц Флетчер нашел в России в 16-м веке, ну и на здоровье, только зачем это историей называть. По поводу пресловутого Каманина происходила в Историческом обществе битва между Бершадским и мной, подробности которой вы узнаете из 3-го тома “Обозрения”, каковой получите, ежели уплатили следуемые 5 р. Пока скажу, что Каманин был жестоко выруган и мной, и своим защитником Бершадским, который, между прочим, защищает его тем, что у него широких взглядов не имеется. У вас, я слышал, был скандал другого рода: Рояловича чтили; тоже недурно.
Что Вам о себе сказать? Многого не скажешь. Читаю лекции, для них читаю и перечитываю книги по русской истории, вот мое главное занятие. Можете себе представить, сколько мусора приходится при этом проглатывать, и распространяться об этом не стану. Занят разными мелкими литературно-житейскими (в финансовом 312


смысле) вещами — это мое второе дело, также берущее немало времени, и потому мало его остается для занятий малорусскими крестьянами, несмотря на все влечение к ним. А что ВЫ поделываете? Поди, у Вас уже четверть диссертации написана? Как у Вас дела с молодым поколением в гимназии и корпусе? Продолжаете ли Вы упорно веровать в значение национальных духов и гениальных личностей в истории? Пишите о себе и о Киеве побольше и исполните просьбы, изложенные в начале письма. Передайте мой поклон Вашей супруге, привет и рукопожатие бродникам. Крепко жму Вашу руку.
Ваш В. Мякотин
Коломенская, 19, 37 3 ноябрь 1892 г.
Дорогой Владимир Константинович,
сотни раз извиняюсь в своем непростительно долгом молчании. Объяснять его было бы долго и скучно, а, главное, бесполезно, и потому я приведу только смягчающие обстоятельства. У Павленкова я был после получения твоего письма, но не застал его, так как он уехал в Крым, где и пробудет до конца ноября. Дело с Мюнцером можно будет таким образом решить только по его возвращении, хотя и я не сомневаюсь в том, что оно уладится благополучно. Вскоре после визита к Павленкову я заболел довольно серьезно, и это не поощряло, конечно, к писанию писем. Теперь более или менее все уладилось и вошло в норму: работаю я над лекциями, хотя и значительно меньше против прошлого года, нац Румянцевской описью, которую Иван Васильевич] с В[асилен]ком хотят похитить из Питера, над своими выписками, над приготовлением к экзамену. Сильно боюсь, однако, как бы не пришлось опять отодвинуть последний на будущий год. Но прежде чем говорить о себе, мне надо поговорить с тобою об общем деле. Помнишь, весною я беседовал с тобой о плане статей по истории крестьянства в разных странах для “Мира Божьего”. Теперь я сговорился с редакцией и могу поставить дело вполне определенно. Желательно было бы дать ряд статей по истории крестьянства и рабочего класса в Европе и России, связанных единством сюжета и общей программой. Редакция дает на эти статьи 6 листов в год, по два листа на каждую статью, итого три статьи. Я думал поставить такие вопросы как главные: закрепощение, экономический быт, раскрепощение. В качестве работников 313


я думал привлечь Ив[ана] Васильевича], если он согласится (я ему напишу завтра, сегодня уже не будет времени, надо еще готовить на завтра лекцию), Петрушу — для Англии, тебя — для Италии или Испании; или обоих вместе, Старичка — для Франции. Сам беру на себя Малороссию; о крестьянах великорусских будет в январе статья В. И. Семевского. Компания вышла бы очень недурная. Условия, требуемые от статей, — популярность изложения, но не мысли. Надо писать так, чтобы научного аппарата не было видно, но присутствие его необходимо. Итак, я жду ответа — берешься ли ты и Старичок за это дело и согласны ли Вы с постановкой вопросов? Надеясь получить на это утвердительные ответы, прибавляю еще вопросы: когда могут быть готовы статьи? Чем скорее, тем лучше. В каждой статье можно (по-моему, должно) разобрать один из названных вопросов, и выполним мы всю программу, стало быть, года в два, в три. Но на этот год статьи нужны. Поговори со Старичком и ответь скорее. Наконец, имейте в виду, что журнал предназначен для молодежи вообще, читают его и рабочие. С характером журнала лучше всего, конечно, ознакомиться, пересмотрев его книжки...
Засим возвращаюсь к себе. Занят я довольно сильно и, по-видимому, так будет весь год. На Рождество, по всей вероятности, не приеду — нет времени и презренного металла. Увидимся, стало быть, весною, если только ты и другие бродники не забредете пораньше в Питер, как вы мечтали. А это было бы славнейшее из славных дел. Как бы мы пировали, сколько бы говорили, сколько бы дел наделали, батюшки мои! Даже подумать страшно. В самом деле, собирайся, да подбивай других и приезжайте-ка. Пока же — поторопитесь с работами для “Истор[ического] обозрения]”. Пусть Старичок пришлет изложение своей вступит, лекции на страничку, поскорее. Здешние дела вообще не важны. Хотелось бы написать больше, да времени нет, поэтому ограничусь одним. В газетах ты мог читать, что М-во внутренних] дел составило проект мер против общинного землевладения, которое будто бы вызвало голод своею косностью, препятствующей улучшению земледелия. Проект этот поступит в Государственный совет и с ним будет соединен (что в газетах опущено) пересмотр Положения 19 февраля. Это не слухи, а факт, но его достаточно для обрисовки времени.
Вышел первый том курса Кареева (14-ый и 15-ый века), за которым скоро последует второй. Я прочел пока не более четверти книги и боюсь, что изложение его слишком вяло и абстрактно. Может быть, дальше дело идет лучше; во всяком случае, книга 314


интересная и нужная. Ну, до свидания. Надеюсь, ты не захочешь отомстить мне молчанием столь же долгим, как мое. Еще одно: статьи для “М[ира] Б[ожьего]” могут охватывать один, более выдающийся, хронологический момент в истории крестьянства, если это удобнее по условиям темы. Поклонись от меня твоей жене, поцелуй малого Костю и пожми руки бродникам.
Крепко жму руку.
Твой В. Мякотин
СПБ, Коломенская, 15/37 1 ноября 94
Дражайший итальянец,
поздравляю, друже, с дочкою. Теперь одна из жизненных задач тобою исполнена: и сын, и дочь имеются. Хорошо, что вы, киевляне, и род человеческий увеличиваете, и науку двигаете. Аз, грешный, первым делом совсем не занят, но и то, второе, плохо идет. Хандрю по целым дням, а работаю из рук вон скверно и медленно. Не лучше и с нашими общественными делами или, вернее, с общественным бездельем. Надумали мы комиссию для руководства домашним чтением и пошла было у нас, но торжественность последних недель остановила все заседания и (временно, надеюсь) сидим опять на бобах. Ну, что-то пойдет, а в общем все же веселого мало. Гладишь кругом, читаешь газеты и чувствуешь себя в положении гоголевского городничего, который вместо человеческих физиономий по недоразумению все свиные морды видел. Мое недоразумение не идет так далеко, но все же свиных морд много. Особенно ясно это представляешь, как припомнишь иные времена. Я все со своим Грановским вожусь, так когда из компании этих героев 40-х годов, наивных и чистых, как рыцари, гордых и смелых, как мученики, переходишь в современность, воочию видишь, что нужно не просто переходить, а спускаться. Что же это такое, наконец? Или уже нам действительно необходимо пережить период буржуазии, как уверяют нас доморощенные марксисты, с ее лавочнической моралью и грязной добродетелью, или добродетельной грязью? Один запах этой жизни тошнит, а нам купаться в ней приходится. Кстати, о марксистах: читал ли ты вновь вышедшую книгу Струве? Успех громадный: в два месяца, говорят, 800— 900 экземпляров разобрали, а теперь скоро и вовсе не будет ее в магазинах. В провинцию чуть не по телефону требовали. И чего Русь-матушка возрадовалась — г. Струве в затрапезное платье ее обрядил, да и посылает в судомойки не то к 315


Ротшильду, не то к Круппу — “в выучку”! Мало еще, видно, учили. Тяжко глядеть на все эти знамения бедности общественной мысли, на все эти искания панацеи в толстовском мистицизме и в прочих вещах, но там хоть подлости не было, а здесь ведь прямо лакейскую должность занять хотят. Я не про самого Струве говорю, конечно, он только тупой человек, но ведь чему же эта проповедь служит? Нехорошо оно, друже, выходит, особенно, когда вспомнишь еще, что все эти проповедники — молодежь, куда моложе нас. Если это новая сила нам на смену, то придется уж так говорить, что мы были неважны, а теперь еще ... хуже. Впрочем, я в силу-то эту не верю и боюсь только тьмы и (не нахожу другого слова) свинства, которых так много, что не верить в их наличность нельзя.
Ну, я ушел в общие места и скорей карабкаюсь на твердую почву. О себе что еще сказать: учу и пишу, это и другое, должно быть, скверно. Пишу, между прочим, обзор литературы по истории Малороссии за 91 год, сегодня начал и ввиду веселого настроения начал с ругательств. Да, впрочем, и есть за что ругать. Что ваши работы над Р. Оп1?
Передай Зинаиде Захаровне мой поклон и поздравление, Презусу и всем бродникам — рукопожатие, отцу Кивлию скажи, что совестно лениться, Бебелю, — что стыдно на письма не отвечать. Крепко жму тебе руку. Кланяйся Татарским и Цвет., как увидишь.
Твой В. Мякотин
СПБ. Коломенская, 15, 37 4 окт. 95 г.
Дорогой В. К.!
Не писал я тебе это время не потому, чтобы не чувствовал твоего горя1 2. Горе близкого приятеля всегда тяжело ложится на сердце. Но я плохо верю в силу убедительных слов при таких тяжелых потерях, какая выпала на твою долю, дорогой друг, и потому не умею говорить таких слов, хотя душою бы рад облегчить тебе печаль утраты. Но участие и сочувствие самого лучшего друга в подобных случаях бессильны. Одно можно найти утешение — в труде, и я надеюсь, что в этом единственном животворном источнике ты найдешь силы перенести горечь потери и возможность не забвения, но примирения с нею.
1 Рум’янцевський опис.
2
Ідеться про смерть матері В. К. Піскорського.
316


Прости, если я неосторожно коснулся еще свежей раны и разбередил ее. Было бы лицемерием писать тебе, умалчивая о том, что волнует душу и невольно просится на бумагу. Ты знаешь, что во мне может говорить только горячее сочувствие к тебе. Что делать, если оно бессильно? Жизнь до бессмысленности жестокая вещь, но жить надо и жить даже чудно хорошо, хотя очень редко. Знаешь ли, мне иногда до боли хотелось бы пожить опять в Киеве, в нашем чудесном дружеском кругу, обмениваясь постоянно мыслями и чувствами, результатами работ и наблюдениями. Как представишь себе это, даже жутко — так хорошо станет. Не судьба, видно.
Как ты поедешь за границу, не через Питер ли? Вот было бы хорошо. Во всяком случае, подумай об этом. У меня ты можешь пробыть сколько угодно — место есть, а я был бы если не на небе, то близко к нему...
О себе мне сообщить нечего. Все вдет по-старому, все своим чередом. Только невольно замечаешь порою, как быстро, как страшно скоро старишься.
Пока до свидания, надеюсь, не только письменного, черкни, когда вздумается, крепко жму твою руку и низко кланяюсь жене твоей.
Искренне любящий тебя В. Мякотин
СПБ, Коломенская 15, 37
25 апр. 96 г.
Дорогой В. К.
Наконец я могу передать тебе точный и понятный ответ из “Русского] б[огатства]”. Правда, не очень приятный. Но определяй уж, впрочем, сам, а я передам содержание.
В постоянном] корреспонденте из Испании, они, по словам Михайл[овско]го, не нуждаются, но намеченные тобою темы (студенты и пол[итические] партии) интересны, и он просит прислать отдельные статьи об них...
...Что касается меня, то я очень благодарен тебе и дону Navarro de Palencia, но не думаю, чтобы я в ближайшем времени мог что- нибудь дать в его журнал. Причин на это несколько. Прежде всего, я человек образования, с позволения сказать, грошового и потому лишь читаю на иностранных языках, но не пишу и не говорю на них, следовательно, мне затруднительно выполнить одно из условий сотрудничества.
317


Второе — я едва успеваю справляться с имеющимися работами и писать кое -что в русских журналах... Третье — я немножко ожегся уже на французах, которые безобразно исковеркали мою статью своей дурацкой цензурой, какой я не ждал там встретить.
Поэтому ты благодари от меня сего дона Navarro de Palencia и, если он нуждается в ответе, скажи, что я не отказываюсь от его лестного для меня предложения, но и не могу очень скоро им воспользоваться.
Во всяком случае, непременным условием моего сотрудничества, если таковое состоится, я ставлю полное отсутствие цензуры над моими статьями.
11 мая по нашему не торопящемуся стилю я еду в Киев, с тем, чтобы поселиться это лето всей своей семьей в Китаєво. Дача уже имеется там, благодаря милейшему Василенко, и т. о. до половины августа, по кр[айней] мере, буду дышать воздухом киевских палестин. Жалко, что тебя там нет...
Грановского я кончил, наконец, и сдал в редакцию, хотя не могу сказать, чтобы сам был очень доволен этой работой...
Летом хочу написать еще статейку о курсе Милюкова. Это блестящая сильным умом и талантом книга и в высшей степени полезна, но порою есть в ней излишняя смелость в выводах и схематизм построений...
Всего хорошего, друже. Жму крепко твою руку.
Твой
В. Мякотин
СПБ, Коломенская, 15, 37 28 авг. 97 г.
Дорогой Владимир Константинович,
... для меня киевское мое пребывание составляет тоже одно из лучших воспоминаний, вызывающее и наслаждение и грусть. Буду очень и очень рад, если ты заедешь в Питер...
Сведения о моей работе, какие дошли до тебя, не точны: мне надо будет писать ее еще весь этот год, до самой весны, вернее, лета, к которому надеюсь окончить. Первоначальная моя тема теперь давно уже распалась на 2 самостоятельные: общий очерк землевладения и сословий в гетманской Малороссии и собственно история крестьян и каждой из этих тем будет посвящена особая книга. В первой из них, которою я теперь и занят, будет, по моим расчетам, до 40 листов. Если ничто не будет отвлекать зимою, то к маю надеюсь
318


кончить. Может статься, и экзамен буду держать у вас в Киеве, если здешние павлины чрезмерно рассердятся на статью, которую при этом письме тебе посылаю.
Знаешь ли ты, что Милюков теперь в Париже? Его адрес — Boulevard Port Royal, 94.
Итак, пока до свидания, друже...
Крепко жму тебе руку.
Твой В. Мякотин
СПБ, Коломенская, 15, 37 21 февр 98 г.
Дорогой Владимир Константинович!
прости, что отвечаю тебе так поздно...
Книги твои получил и экземпляры Семевского и Житецкого передал по принадлежности. Сам еще не дочитал [...] Кортесов, а потому пока и писать о них не буду, но посылаю тебе свое, хотя и запоздалое, поздравление с успехом диспута и магистерским знаком.
Ив[ану] Вас[ильеви]чу я послал 13 телеграмму, которую он и получил. Должны были быть еще телеграммы от Комитета Исторического] Общ[ества] и редакции “Русского] б[огатства]”. Напиши, если найдешь время, как прошел юбилей.
...Итак, до более свободной минуты. Мои тебе кланяются. Поклонись от меня жене твоей.
Твой В. Мякотин ♦ * *
Д. М. Петрушевський — В. К. Піскорському
Варшава, Мокотовская, 56, кв. 7 8 марта 1898,
Дорогой Владимир Константинович,
О юбилее Ивана Васильевича я прочел несколько строк в “Русск[их] ведомостях]” и очень был тронут участием в нем университета и киевского общества, весьма сожалел, что сам не мог присутствовать на этом торжестве. Мне бы очень хотелось повидаться 319


со всеми Вами, осуществить свое право члена нашего милого бродячего клуба. Когда я был в прошлом году в это самое время в Киеве, на меня Киев произвел совершенно новое впечатление. Мне показалось, что Киев положительно начал оживать, и совершенно серьезно мне кажется, что начавшееся в России общее оживление на почве народно-образовательных стремлений захватило и Киев, а попадающие на страницы “Русских ведомостей” корреспонденции из Киева только подтверждают мое впечатление. Я думаю, что и Вы после двух лет отсутствия заметите перемену в киевском обществе, и я был бы очень рад услышать от Вас, как Вы теперь чувствуете себя в том самом Киеве, который когда-то не в малой мере угнетал нас своей спячкой. Не принимаете ли Вы участие в публичных лекциях? Как вообще они идут? Я завидую Вам и вообще киевлянам и россиянам, живущим и действующим на родной почве и притом в настоящий момент некоторого пробуждения...
...Я все же, помнится, успел сообщить Вам об общем характере здешней атмосферы. Стоячее болото, издающее весьма вредные испарения. Вся эта служилая публика (профессора и иные гражданские и военные, явные и тайные охранители государственного единства) дальше своих мелких материальных и карьерных (в большинстве человеконенавистнических) интересов ничего знать не хочет. Сплетни, пересуды, самое уездное миросозерцание. Общие интересы, общественные идеалы, современные течения европейской и русской мысли — все это совершенно не касается всех этих ординарных и экстраординарных господ. Польскофобство и юдофобство в самой младенчески грубой форме, чиновнический взгляд на жизнь. Вот Вам русская среда, притом той части здешнего общества, которая, казалось бы, должна бы быть хоть несколько ближе к свету, к образованию и просвещению. Что касается польского общества, то оно для нас закрыто и, конечно, только терпит нас, так что о каком-нибудь воздействии на него в смысле распространения среди него просвещения и чего-либо подобного и говорить не приходится. Вот и существуйте в такой обстановке. Остается сидеть дома, заниматься, вообще забыть о внешней обстановке существования...
До свидания. Желаю Вам всего наилучшего.
Искренне преданный Вам старый приятель и товарищ Ваш
Д. Петрушевский
320


Гродно. Мигово, им. г-жи Шлегель. 9 авг. 1898 г.
Дорогой Владимир Константинович,
пишу Вам на этот раз по маленькому делу. Приятель мой Грабарь, приват-доцентствующий в Дерптском университете, обратился ко мне с просьбой сообщить ему, где была напечатана статья, как он думает, Ив. В. Лучицкого о сельском населении в Каталонии в XIV и XV-м веке, составленная на основании документов, найденных в испанских архивах. Грабарь не сам интересуется этим вопросом. Его просил знакомый испанец сделать эту справку, уверяющий, что статья эта, как ему кто-то сообщил, появилась в 97 или 98 году в “Журнале м[инистерства] н[ародного] просвещения]” или в “Киевских университетских известиях”. Будьте другом, сообщите мне, правда ли, что такая или подобная ей статья действительно появилась на свете, а если появилась, то где именно и кто ее автор. Очень меня этой справкой обяжете.
Живем мы по-прежнему. Тихо и мирно. Приходится уже подумывать о возвращении в Варшаву. Не скажу, чтобы мысль о возвращении в Варшаву была мне особенно радостна, как бывало в прежние времена, когда, сидя где-нибудь в деревне, я в августе начинал уже с удовольствием помышлять о возвращении в родной круг друзей, приятелей...
Удалась ли Ваша поездка на могилу Шевченка? Напишите о ней пообстоятельнее. Вернулся ли уже из Франции Ив. Васильевич? Что нового из Киева? Я думаю, что в самом скором времени Киева совсем уже нельзя будет узнать, того Киева, каким мы знали его в зеленые годы нашей юности, когда мы еще не имели ни ученых степеней, ни жен, ни детей, а еще только предавались сладостным мечтам о том и о другом, шумно беседуя, поя и пия на бурных волнах Днепра или где-нибудь под гостеприимной кровлей дома Вашего, у Мистера1, у Мистеришки, у Игната и, horribUe dictu1 2, [...] у Каина3, ныне насаждающего русский дух в [...] хорошего университета. Если Вы видели теперь Игната, то напишите мне, что являет собою теперь этот когда-то мой близкий друг, ныне совсем обо мне позабывший и никогда не обмолвливающийся ни единым звуком по 1 Жартівливе прізвисько Є. О. Ківлицього.
Страшно сказати (лат.).
3 Невстановлена особа.
41 _ 6-4352
321


моему адресу- Пришлите мне [...] адрес Мистера. Не переписываемся мы с ним; я знаю, что сердечные узы, нас соединяющие, ни на йоту не ослабели; и он это знает. А все-таки было бы для меня великим сердечным удовольствием обмениваться с ним временами парой- двумя дружеских слов. Может, он черкнет мне для начала первый. И Вы не забывайте меня. Вслед за женою шлю Зинаиде Захаровне искренний привет. Деток целуем...
Кланяйтесь всем нашим друзьям и приятелям. До свидания. Искренне преданный Вам Д. Петрушевский.
Мигово, 12 июля 1898
Дорогой Владимир Константинович!
Сейчас только получил Ваше письмо (насчет почты у нас не очень исправно), и мне захотелось немедленно же побеседовать с Вами...
Очень и очень был бы я рад повидать Вас и всю нашу компанию, да только это теперь совершенно невозможно. Будьте другом, хоть опишите Ваше пока предположительное паломничество на могилу Шевченко, чтобы я хоть мыслью перенесся в Ваше общество. Если видали Игната, то сообщите, какой он, что он и как. Давно я его не видал и не имею ни о нем, ни от него ни слуху, ни духу. Совсем, должно быть, забыли меня. Получил я как-то на днях письмо от Мякотина. Сидит под Петербургом и пишет своих Козаков со старшиною. Взял на год отпуск. Я советую ему ехать на весь год в Киев: там спокойно и здоровый климат. Еще не получил ответа... Собираетесь ли Вы читать публичные лекции (в случае, если с Одессой1 выйдет заминка). Интересно, как пойдет дело с этими лекциями на такую широкую ногу.
Ну, пока до свидания. Жду скорого письма.
Желаю Вам всего наилучшего. Кланяйтесь приятелям.
Искренне преданный Вам
Д. Петрушевский.
Ідеться про запрошення В. К. Піскорського у Новоросійський університет на кафедру всесвітньої історії.
322


Drezden LuttichaustraBe 19/7 марта 1899
Дорогой Владимир Константинович,
Только вчера получил Ваше GruB aus Niezin1, что объясняется тем, что только вчера [...] решился зайти в почтамт. Очень рад, что Вы, наконец, устроились, хотя думаю, что еще лучше будет, когда Вы сделаетесь профессором университета и оставите то незаконнорожденное заведение, которое именуется Историко-филологическим институтом вообще и Нежинским в частности. А я, как видите, в Дрездене. Был неделю назад в Берлине, позанимался там в королевской] библиотеке и посмотрел разные достойные внимания стороны Берлина и, между прочим, был в Рейхстаге и слышал Бебеля...
Жду от Вас обещанного Вами большого письма; пишите подробно о Нежине и о Киеве. Что Вам теперь приходится читать студентам? Ведь, если не ошибаюсь, на Вас лежит и новая, и средневековая история. Смотрите, пишите же... Будьте здоровы, бодры и энергично просвещайте вверенное Вам стадо.
Искренне преданный Вам
Д. Петрушевский
Москва, Плющиха, Большой Трубный пер., д. Селезневой
7/20.1.08.
Дорогой Владимир Константинович,
... Очень бы хотелось повидать Вас в казанской обстановке и побеседовать по-старому. Много воды ведь утекло с тех пор, как мы с Вами так часто видались и беседовали. Ведь со времени нашего бродячего клуба прошло уже больше полутора десятка лет, и некоторые члены его и умереть успели. Бедный Никандр2! Не генеральским чином должен был бы завершиться жизненный путь этого высокоталантливого человека. Так и пропал ни за понюшку табаку. Обидно и грустно. “Старик” духовно завял, по-видимому, оконча1 Привіт з Ніжина (нім.) n
H. В. Молчановський.
41
323


тельно. Василенко тоже не сумел дать надлежащего направления своим силам. Какой бы хороший, живой и жизненный профессор вышел бы из него. А вместо этого пришлось и приходится размениваться по мелочам. А Венедикт1 до сих пор не показал себя как совсем крупный ученый и все носится по бурному морю политики и публицистики. Теперь он женился, говорят, и совсем не так, как можно бы ожидать: на самой жизнерадостной, легко на жизнь смотрящей [...]. театральным искусством и самой беззаботной жизнью увлекающейся молодой девице, не знаю, выйдет ли из этого наука, не знаю, выйдет ли из этого [...], что-нибудь хорошее. Старый1 твердо стоит на своем одиноком посту, конечно, не шлет по обычаю мне ни слова.
Кое-кто из киевлян есть и здесь. Прежде всего А В. Заремба, мой старый друг. Он уже несколько лет сидит в “Русск[их] ведомостях]”. Да такой же ревнитель справедливости и правды, каким был и в молодости, и пользуется общими симпатиями. Здесь и Венгеров, а также Богдан Алекс. Кистяковский (если знавали его), женатый на Марии Васил. (?) Береншгам. С. Й. Моравский директорствует в ростовской (в Ярослав, губ.) гимназии, [..^учительствует и действует в литературно-худож. кружке (где я ни разу не был). Получил как-то толстое письмо от Игната. Он, оказывается, много читает, живет, по-видимому, очень одиноко. В последнее время стал более солидно выступать в литературе (в “Вестн[ике] Евр[пы]”, в “Современнике]”).
Будьте здоровы и пишите, как живете...
Ваш Д. Петрушевский
* ♦
♦
1 В. О. М’якотин
324


ПОКАЖЧИК ДЕЯКИХ ІМЕН, ЩО ЗГАДУЮТЬСЯ В РОЗДІЛІ “МЕМУАРИ ТА ЕПІСТОЛЯРНА СПАДЩИНА
В. К. ПІСКОРСЬКОГО”
АНТОНОВИЧ Володимир Боніфатійович (1834—1908) — історик, археолог, археограф, професор Київського університету. Засновник української школи істориків-документалістів. Головний редактор видань Тимчасової комісії для розгляду стародавніх актів, один з фундаторів Історичного товариства Нестора-літописця, організатор археологічних з’їздів в Україні. Член київської “Громади”, багатьох наукових товариств.
АРМАШЕВСЬКИЙ Петро Якович (1851-1919) - геолог, пектограф. професор Київського університету. Член Київського товариства старожитностей та мистецтв.
АФАНАСЬЄВ Георгій Омельянович (1848—1925) — історик- медієвіст. Доцент Новоросійського університету в Одесі. Управитель Державного банку у Києві, голова Товариства взаємного кредиту. У 1918 р. член уряду УНР — міністр закордонних справ. В еміграції — професор Белградського університету. Автор праць з історії Франції та Англії.
АФАНАЬЄВ-ЧУЖБИНСЬКИЙ Олександр Степанович (1816— 1875) — письменник, історик-фольклорист. Опублікував тексти багатьох українських дум, склав українсько-російський словник (1855).
БАПАГЕР (Balaguer) Віктор (1824—1900) — каталонський поет, історик, громадський і політичний діяч. З 1875 — член Королівської академії наук в Мадріді. Склав хронологію каталонських міст. Автор “Історії Каталонії” (11 т.) і багатьох літературних творів. Брав участь у виданні збірника на користь голодуючих (Київ, 1892).
БАФАРУЛЬ Франсіско (Francisco de Bafarul у Sans) — іспанський історик, директор Королівського архіву в Арагоні.
БЕРЕЖКОВ Михайло Миколайович (1850— 1935) — історик. З 1882 — професор Ніжинського історико-філологічного інституту кн. Безбородька, з 1904 зав. його бібліотекою. Один з фундаторів Ніжинського історико-філологічного товариства. Фахівець з історії середньовічної Русі, краєзнавства Чернігівщини.
БЕРЕНШТАМ-КІСТЯКІВСЬКА Марія Василівна — дружина Б. О. Кістяківського, громадська і політична діячка 1880— 90-х рр. у Києві і Петербурзі. Співробітниця журналу “Киевская старина”.
БЕРШАДСЬКИЙ Сергій (1850—1896) — правник, історик, професор Петербурзького університету. Співробітник журналу “Киевская старина”.
42 - 6-4352 дпс


БРОК Артур Олександрович (1867—?) — філолог, фахівець з класичних мов. З 1898 — професор Ніжинського історико-філалогічного інституту.
БУБНОВ Микола Михайлович (1852—1943) — історик-медіє- віст, професор Київського університету, в еміграції професор університету в Любляні.
БУДДЕ Євген Федорович (1859— 1929) — мовознавець, професор Казанського університет, член-кореспондент Петербурзької АН (1916). Праці з діалектології та історії російської мови.
БУДИЛОВИЧ Антін Семенович (1846— 1908) — мовознавець- славіст, професор Варшавського університету.
БУЛГАКОВ Афанасій Іванович (1859— 1907) — професор Київської духовної академії, член Церковно-археологічного товариства при КДА. Батько письменника М. Булгакова.
БУРЗІ Бернард Фрідріхович (1863— 1912) — філолог, фахівець з класичних мов. Закінчив Дерптський університет, професор Ніжинського історико-філологічного інституту.
ВАСИЛЕНКО Микола Прокопович (1866— 1935) — історик держави і права, громадський і політичний діяч. Член ЦК партії кадетів. З 1890-х рр. працював як педагог і журналіст. Редактор газети “Киевские отклики”, член редколегії “Киевской старины”. За часів гетьманату міністр народної освіти, президент Державного Сенату. Один з засновників УАН, академік (1920), президент УАН (1921— 22), голова її соціально-економічного відділу (1922—29) та комісії з вивчення історії західно-руського та українського права.
ВАЩЕНКО-ЗАХАРЧЕНКО Віра Миколаївна — директор Київської приватної жіночої гімназії.
ВАЩЕНКО-ЗАХАРЧЕНКО Михайло Єгорович (1825- 1912) - математик, професор Київського університету (з 1867).
ВЕНГЕРОВ Семен Опанасович (1855— 1920) — історик літератури, бібліограф. Автор шеститомного “Критико-біографічного словника російських письменників і учених” (1866— 1904).
ВЕРЕСАЙ Остап Микитович (1803— 1890) — український кобзар. Був знайомий з Т. Шевченком, його виконавче мистецтво вивчав М. Лисенко, репертуар — О. Афанасьєв-Чужбинський та О. Русов.
ВЄТРОВА Марія Федосіївна (1870— 1897) — член групи народовольців (з 1896). Того ж року заарештована. Після згвалтування жандармами в одиночці Петропавлівської фортеці облила себе палаючим керосином з лампи й загинула. її смерть стала причиною численних студентських демонстрацій, зокрема у Москві, Петербурзі, Києві, Харкові, Казані.
326


ВИНОГРАДОВ Павло Гаврилович (1854— 1925) — історик, професор Московського і Оксфордського університетів, академік Петербурзької АН (1914). Видатний англознавець, голова школи зарубіжних істориків з проблем англійського середньовіччя.
ВОЛОДИМИРСЬКИЙ-БУДАНОВ Михайло Флегонтович (1838— 1916) — історик права, член-кореспондент Петербурзької АН (1903). Професор Київського університету (з 1885), голова Історичного товариства Нестора-літописця (з 1887), головний редактор Тимчасової комісії для розгляду стародавніх актів у Києві (1882).
ГАЙДЕБУРОВ Павло (1841—1893) — журналіст, видавець і редактор ліберальної російської газети “Неделя”, співробітник журналу “Основа”, де вів “Южнорусскую летопись” (1861—62); перекладач “Гайдамаків”.
ГОЛУБОВСЬКИЙ Петро Васильович (1867—1907) — історик, учень В. Б. Антоновича, професор Київського університету, один із засновників Педагогічного товариства у Києві. Праці з історії стародавньої України і Білорусі.
ГРАБАР Володимир Еммануїлович (1865— 1956) — юрист- міжнародник, академік ВУАН (з 1926). Професор міжнародного права Московського університету.
ГРАНОВСЬКИИ Тимофій Миколайович (1813— 1855) — історик, соціолог, голова московських “західників”, основоположник російської медієвістики. З 1839 професор Московського університету.
ГРУШЕВСЬКИЙ Михайло Сергійович (1866— 1934) — видатний український історик, літературознавець, громадський і політичний діяч. Учень В. Б. Антоновича. Професор Львівського університету, член і голова НТШ у Львові, голова УНТ у Києві. Голова Центральної Ради УНР (1917—1918). У 1919—24 в еміграції. 1923 року обраний академіком ВУАН, 1929 — академіком АН СРСР. З 1924 голова Історичної секції ВУАН. Визначний організатор української науки, автор понад 2 тис. наукових праць.
ДАШКЕВИЧ Микола Павлович (1852— 1908) — літературознавець, учень В. Б. Антоновича. Професор кафедри всесвітньої літератури Київського університету. Член Петроградської АН (1907). Праці з російської, української і зарубіжної літератури, усної народної творчості, стародавньої історії України.
ДМИТРО РОСТОВСЬКИЙ (1651-1709) - митрополит, церковний і культурний діяч. Головний твір — збірник “Четьї-Мінеї” у 4 т. (1689- 1705).
ДОБІАШ Антін Васильович (1847— 1911) — філолог, фахівець з класичних мов. З 1875 викладач Ніжинського історико-філологічного інституту, з 1898 доктор наук.
42*
327


ДОВНАР-ЗАПОЛЬСЬКИЙ Митрофан Вікторович (1867— 1934) — історик, учень В. Б. Антоновича. Професор Київського університету, директор Комерційного інституту в Києві, співробітник Київської археологічної комісії.
ДРАГОМИРОВ Михайло Іванович (1830—1905) — генерал, начальник Академії Генерального штабу, 1869— 73 начальник штабу, 1889—1903 командувач Київського військового округу, 1897—1907 київський, подільський і волинський генерал-губернатор. Українофіл, меценат.
ДУДКА-СГЕПОВИЧ Андрій Іванович — директор заснованої ним Київської чоловічої гімназії, член Київського товариства допомоги студентам університету.
ДУЧИНСЬКА Олександра Тимофіївна (1860— 1934) — власниця (з 1896) і начальниця приватної жіночої гімназії, заснованої у 1878 В. Н. Ващенко- Захарченко, громадська і педагогічна діячка, активний член студентських організацій у Києві, автор української читанки для недільних шкіл і шкіл для дорослих.
ЄВРЕЇНОВА Єлизавета Миколаївна — одна з перших вітчизняних лікарів-жінок. Освіту отримала у Сорбонні, Московському університеті. Автор праць з лікувального масажу, виданих у Франції. Жила і працювала у Києві.
ЄРМАКОВ Василь Петрович (1845— 1922) — математик, професор Київського університету (1887), Політехнічного інституту (1899), член-кореспондент Петербурзької АН (1884).
ЖИТЕЦЬКИЙ Гнат Павлович (1866— 1929) — історик, літературознавець, перший завідувач відділу рукописів Всенародної бібліотеки України (з 1920).
ЖИТЕЦЬКИЙ Павло Гнатович (1837—1911) — філолог, член- кореспондент Петербурзької АН (1898). Член Південно-Західного відділу Російського географічного товариства, співробітник “Киевской Старины”. Викладав у колегії П. Галагана, військовій гімназії. Праці з українського мовознавства, літератури і фольклору.
ЗАВИТНЕВИЧ Володимир Зенонович (1853— 1927) — історик, археолог, професор Київської духовної академії. У 1918 р. член Наукового комітету при міністерстві віросповідань УНР.
ЗЕЙЛІГЕР Дмитро Миколайович (1864— 1936) — геометр і механік, викладач Казанського університету, голова Казанського фізико- математичного товариства (1907—13, 1919—29).
ЗІЛОВ Петро Олексійович — заслужений професор, попечитель Київського учбового округу у 1905— 12.
ІКОННИКОВ Володимир Степанович (1841— 1923) — історик, літературознавець, професор Київського університету, член-кореспондент Петербурзької АН (1914), академік АН (1920), один із фундаторів і перший голова Історичного товариства Нестора-літописця, редактор “Університетских известий” протягом 40 років.
328


IHOXOCA (Hinojosa у Naveros) Едуардо де (1852— 1919) — іспанський історик, член іспанської Королівської історичної академії (1889). Наукові праці присвячені соціальній історії середньовіччя, головним чином Каталонії.
ІОАНН КРОНІІПДДСЬКИЙ (1829-1908) - чорносотенний церковний діяч, протоієрей Андріївського собору у Кронштадті.
КАМАНІН Іван Михайлович (1850— 1921) — архівіст, історик. Співробітник, директор Київського центрального архіву стародавніх актів. Досліджував історію України XVII—XVIII ст.
КАРЄЄВ Микола Іванович (1850— 1931) — історик, професор Варшавського (1879— 1884), Петербурзького (1885—89 і з 1907) університетів, член-коресповдент Петербурзької АН (1910), почесний член ВУАН (1929), один з упорядників “Энциклопедического словаря” Брокгауза та Ефрона.
КАЧАНОВСЬКИЙ Володимир Васильович (1853—1901) — філолог, професор Ніжинського історико-філологічного інституту з 1888 р. Праці з літературознавства, мовознавства, палеографії, історії слов’ян, українського і болгарського фольклору.
КАПІПРОВСЬКИЙ Євген Іванович (1864—?) — викладач історії у Ніжинському історико-філологічному інституті.
КЕННАН (Kennan) Джордж (1845—1924) — американський журналіст. Обслідував каторжні в’язниці і місця заслання у Сибіру, написав книгу “Сибір і система заслання”, перевидану всіма європейськими мовами.
КІВЛИЦЬКИЙ Євген Олександрович (1861— 1921) — історик, літератор, педагог, громадський діяч. У 1889— 92 рр. редактор часопису “Киевская Старина”, 1904— 05 рр. разом з І. В. Лучицьким редагував газету “Киевские отклики”, з 1920 р. фактичний директор Всенародної бібліотеки України.
КІСГЯКІВСЬКИЙ Богдан Олександрович (1868—1920) — юрист, соціолог, філософ права, академік УАН (1919).
КОВАЛЕВСЬКИЙ Максим Максимович (1851-1916) - історик, правник, соціолог, академік Петербурзької АН (1914). У 1901 р. заснував у Парижі Російську вищу школу суспільних наук, в якій викладав історію України М. С. Грушевський. Видавець журналу “Вестник Европы”.
КОРД Веніамін Олександрович (1860— 1934) — історик, бібліограф. Член (1919) і голова (1920) Комітету для заснування Всенародної бібліотеки України, з 1922 співробітник Археологічної комісії, згодом — Всеукраїнського археологічного комітету ВУАН. Головні праці з української картографії.
КОРСАКОВ Дмитро Олександрович (1843— 1920) — історик, професор Казанського університету.
329


КУЛАКОВСЬКИЙ Юліан Андрійович (1855— 1920) — історик, археолог, філолог, громадський діяч. Професор Київського університету (з 1888). Праці з історії Північного Причорномор’я, Візантії, стародавнього Риму.
КУЛЬЖЕНКО Василь Стефанович (1865— 1934) — київський видавець і друкар, громадський діяч, меценат. Засновник і викладач Київської школи графіки і друку (з 1903), з 1924 викладач Київського художнього інституту. Видавець і редактор часопису “Искусство и печатное дело” (1908— 14).
ЛАЗАРЕВСЬКИЙ Олександр Матвійович (1834— 1902) — історик. Працював у Чернігові, з 1881 член Київської судової палати. Член Історичного товариства Нестора-літописця, один із засновників часопису “Киевская старина”. Праці з історії Лівобережної України XVII-XVIII ст.
ЛЕВАССЕР (Levasseur) Пьєр Еміль (1828— 1911) — французький економіст і історик. Головні праці з економічної історії Франції.
ЛІЛЄЄВ Михайло Іванович (1849—1911) — історик. З 1878 р. викладав педагогіку і історію у Ніжинському історико-філологічному інституті.
ЛІННИЧЕНКО Іван Андрійович (1857— 1926) — історик, археолог, учень В. Б. Антоновича. Праці з історії Київської держави і Галичини.
ЛІЧКОВ Леонід Семенович (1855—?) — літератор, статистик, співробітник “Киевской старины”.
ЛОБАЧЕВСЬКИЙ Олександр Володимирович — священник, законовчитель і настоятель церкви і Олександрівської гімназії м. Києва.
ЛУЧИЦЬКА Марія Вікторівна (1852— 1924) — перекладачка зі скандинавських, французької, німецької мов. Дружина І. В. Лучицького.
ЛУЧИЦЬКИЙ Іван Васильович (1845—1918) — історик, громадський діяч. Професор кафедри всесвітньої історії Київського університету, де створив наукову школу, член-кореспондент Петербурзької АН (1908). Праці з історії Франції, інших країн Західної Європи.
МАЛЕВАНСЬКИЙ Григорій Васильович (1840—?) — магістр богослов’я, філолог. З 1883 — професор кафедри філології Ніжинського історико-філологічного інституту.
МАНДЕС Михайло Ілліч (1866—?) — філолог, історик літератури.
МАЧТЕТ Григорій Олександрович (1852— 1901) — письменник, журналіст, революційний діяч-народоволець. Співробітник “Киевской старины”. Автор повістей, п’єс, вірша “Замучен тяжелой неволей”.
330


МІЛЮКОВ Павло Миколайович (1859— 1943) — історик, політичний діяч. Професор Московського, Софійського університетів. Один із засновників партії кадетів, редактор газети “Речь”. У 1917 р. міністр іноземних справ Тимчасового уряду. Емігрував. Праці з історії Росії XVII-XVIII ст.
МИХАЙЛОВСЬКИЙ (Гарін М. — літ. псевдонім) Микола Георгійович (1852— 1906) — письменник. Співробітник часопису “Русское богатство”.
МІШИНИ — родина Я. П. Мішина, директора Київського арсеналу.
МОЛЧАНОВСЬКИЙ Нікандр Васильович (1858- 1907) - історик, громадський діяч. Вихованець Київського університету, учень В. Б. Антоновича, І. В. Лучицького. Член “Старої громади”. Засланий до Сибіру, що позбавило його права на професуру. За дорученням Київської археографічної комісії збирав матеріали з історії України часів Гетьманщини у Стокгольмі і Будапешті. Вивчав історію Німеччини, Швеції, слов’янських країн.
МОРАВСЬКИЙ Сергій Павлович — доктор історії, професор Московського університету. Праці з історії західноєвропейського середньовіччя.
М’ЯКОТИН Венедикт Олександрович (1867— 1937) — історик, публіцист, громадсько-політичний діяч, учень В. І. Семевського, І. В. Лучицького. Співробітник “Киевской старины”, “Русского богатства”. Один з лідерів Трудової народно-соціалістичної партії. В еміграції професор Софійського університету. Праці з історії України XVII—XVIII ст.
НАУМЕНКО Володимир Павлович (1852— 1919) — літературознавець, етнограф, філолог, громадський і педагогічний діяч, учень І. В. Лучицького. Викладав у навчальних закладах Києва, з 1905 р. директор заснованої ним гімназії, голова Київського товариства грамотності. З 1893 р. редактор “Киевской старины”. У 1918 р. міністр освіти УНР. 8.07.1919 р. розстріляний ЧК.
ОБОЛОНСЬКИЙ Микола Олександрович (1856—?) — професор судової медицини. З 1889 професор Київського університету.
ПАВЛЕНКОВ Флоренгій Федорович (1839— 1900) — російський книговидавець.
ПАВЛУЦЬКИЙ Григорій Григорович (1861— 1924) — мистецтвознавець, професор Київського університету, Української академії мистецтв.
ПЕТР В’ячеслав Іванович — директор Київської “Гімназії батьків”, вчитель II гімназії, колегії П. Галагана, приват-доцент кафедри класичної філології Київського університету.
331


ПЕТРУШЕВСЬКИЙ Дмитро Мойсейович (1863— 1942) — істо- рик-медієвіст, учень І. В. Лучицького, академік АН СРСР (1929). Праці з соціальної і політичної історії країн Західної Європи доби середньовіччя.
ПІ-І-МАРГАЛЬ Франсіско (Рі у Maigall Francisco) — іспанський історик, відомий громадянський та політичний діяч XIX ст.
ПІРЛІНГ (Pilling) Павло — історик, член ордену ієзуітів. Праці з історії дипломатичних стосунків Москви і Риму.
ПИСАРЕВСЬКИЙ Григорій Григорович (1868 — 1926) — історик. Вивчав історію Росії XYIII ст.
ПОКРОВСЬКИЙ Олексій Іванович (1868—1926) — історик античності, з 1894 професор Ніжинського історико-філологічного інституту.
ПОМБАЛ (Pombal) Себастіян Жозе (1699— 1782) — португальський державний діяч. Здійснив низку реформ, спрямованих на розвиток торгівлі, промисловості, освіти тощо.
РЄЗАНОВ Володимир Іванович (1867— 1936) — літературознавець, член-кореспондент АН СРСР (1923). Викладав у Ніжинському історико-філологічному інституті.
САВВА Володимир Іванович (1865—?) — історик. Викладав у Ніжинському історико-філологічному інституті.
СЕМЕВСЬКИЙ Василь Іванович (1849—1916) — історик. Приват-доцент Петербурзького університету, усунутий від викладання через антимонархічний зміст лекцій. Один з засновників партії народних соціалістів (1906), член її ЦК. Вивчав історію селянства, робітничого класу, визвольних рухів. Автор першого дослідження про Кирило-Мефодіївське братство.
СЕМЕНОВ Іван Іванович (1865—?) — філолог, викладач класичних мов, з 1905 професор Ніжинського історико-філологічного інституту.
СІКОРСЬКИЙ Іван Олексійович (1842— 1919) — психіатр, педагог, доктор медичних наук. Один засновників дитячої психіатрії. 1912 року відкрив у Києві перший у світі Інститут дитячої психіатрії.
СИНИЦЬКИЙ Данило Олександрович — вчитель 1 Київської і Фувдуклеївської жіночої гімназій.
СКАЛЬКОВСЬКИЙ Аполлон Олександрович (1808—1897) — історик, директор статистичного комітету Новоросійського краю, зав. архівом міністерства внутрішніх справ в Одесі.
СМИРНОВ Василь Дмитрович (1846—1922) — мовознавець- орієнталіст, історик словесності. Професор Петербурзького університету (з 1887) по кафедрі турецько-татарської словесності.
332


СПЕРАНСЬКИЙ Михайло Несторович (1863— 1938) — професор російської словесності Ніжинського історико-філологічного інституту (з 1895).
СТЕББС (Stubbs) Уільям (1825— 1901) — англійський історик- медієвіст, єпископ Оксфордський (1888). Праці з конституційної історії Англії, історії англійської церкви.
СТРУВЕ Петро Бернгардович (1870—1944) — економіст, філософ, історик, публіцист. Теоретик “легального марксизму”, один з лідерів партії кадетів (з 1905). Редактор журналів “Освобождение” (1902—05), “Русская мысль” (1907—17), один з видавців зб. “Вехи” (1909), видавець щотижневика “Русская свобода” (1917). Автор понад 600 друкованих праць. Непримиренний противник більшовизму.
СУВОРІЙ Олексій Сергійович (1834— 1912) — журналіст, письменник, редактор, видавець газети “Новое время”.
ТАРЛЕ Євген Вікторович (1875—1955) — історик, учень І. В. Лучицького. Академік АН СРСР (1927). Праці з історії нового часу, зокрема історії України.
ТУРЦЕВИЧ Іван Григорович (1856—?) — філолог. Закінчив Ніжинський історико-філологічний інститут, з 1892 його професор.
ТРЕБІНСЬКА (Євреїнова) Марія Миколаївна (1864— 1934) — громадсько-культурна діячка, дружина лікаря Д. В. Требінського, невістка І. В. Лучицького. Член Київського товариства грамотності, брала участь у виданні газети “Киевские отклики”. Близький друг М. П. Василенка.
ФЕРРУЧЧІ (Ferrucci) Франческо (1489—1530) — флорентійський воєначальник і державний діяч, один з керівників боротьби Флорентійської республіки проти військ імператора Карла V і папи Климента VII.
ФЛОРИНСЬКИЙ Тимофій Дмитрович (1854— 1919) — доктор слов’янської філології, професор, декан історико-філологічного факультету Київського університету, голова Слов’янського товариства у Києві.
ФОРТИНСЬКИЙ Федір Якович (1846— 1902) — історик-медіє- віст, професор Київського університету, у 1890— 92 його ректор.
ХВОСТОВ Михайло Михайлович (1872 — 1920) — історик античності. З 1907 професор Казанського університету.
ЦВЄТАЄВ Дмитро Володимирович (1852—1920) — історик. Закінчив Петербурзьку духовну академію, приват-доцент Московського (1886), професор Варшавського (1887) університетів. Займався історією іноземців протестантського і католицького віросповідань у Росії.
333


ЧИР’ЄВ Іван Іванович — викладач математики жіночої приватної гімназії О. Т. Дучинської, голова опікунської ради Комерційного училища Першого товариства викладачів у Києві.
ШЕМІНОН — французький військовослужбовець. Деякій час працював у Києві і Харкові при військовому атташе. Приятелював з родинами Саханських і Піскорських. Навчався в останнього російської мови.
ШНУК Андрій Гнатович (1867— ?) — філолог, з 1895 викладач Ніжинського історико-філологічного інституту.
ШУГУРОВ Микола Васильович (1843—1901) — юрист. З 1887 член Київської судової палати, з грудня 1896 голова Ніжинського окружного суду.
ЩЕПКИН Євген Миколайович (1860— 1920) — історик, педагог, громадський діяч. Онук актора М. С. Щепкина. У 1897— 98 рр. професор Ніжинського історико-філологічного інституту, 1898— 1906, 1917—20 рр. — Новоросійського університету в Одесі. Більшовик, учасник революційних подій в Одесі. Праці з літописання, зовнішньої політики Росії XVIII ст., історіографії.
ЯКУБОВСЬКИЙ Казимир Леонардович — викладач хімії у київських навчальних закладах.
ЯСИНСЬКИЙ Ангін Микитович (1864— 1933) — історик-медіє- віст, академік Чеської АН (1907), АН БРСР (1928). Доктор історичних наук, професор Дерптського (1896— 1911), Московського (1911— 19), Білоруського (1922— 28), Воронізького університетів.
ЯСИНСЬКИЙ Михайло Микитович (1862—?) — професор Київського, з 1920 — Люблянського університетів. Почесний член (1908), з 1916 р. головний директор Київської археологічної комісії. Секретарь і член Історичного товариства Нестора-літописця. Праці з історії права Литовсько-Руської держави.
334


III. Додатки


ОСНОВНІ ДАТИ ЖИТТЯ ТА ДІЯЛЬНОСТІ
В. К. ПІСКОРСЬКОГО1
29 липня 1867 р.
Народився в сім’ї дворян Костянтина Карловича Піскорського і Олени Степанівни Соханської в м. Одесі
1878 - 1879 рр.
Навчання в IV прогімназії м. Санкт- Петербурга
1879 - 1886 рр.
1886 - 1890 рр.
Навчання у І чоловічій гімназії м. Києва
Студент історико-філологічного факультету Київського університету св. Володимира
16 січня 1891 р.
Залишений на 2 роки на кафедрі всесвітньої історії університету для підготовки до професорського звання
1 квітня 1893 р.
Термін підготовки продовжено на один рік
1893 р.
Витримав іспит на здобуття ступеня магістра всесвітньої історії
19 грудня 1893 р.
Дістав дозвіл читати лекції із всесвітньої історії як приват-доцент Київського університету
4 березня 1894 р.
Затверджений викладачем Київської приватної жіночої гімназії Ващенко- Захарченко
1 січня 1896 —
1 січня 1898 р.
20 січня 1898 р.
Відрядження за кордон для наукової роботи
Призначений на посаду вчителя
Київської 3-ї гімназії
8 лютого 1898 р.
Захист дисертації “Кастильські кортеси в перехідну добу від середніх віків до нового часу (1188—1520 рр.)” на історико-філологічному факультеті Київського університету св. Володимира на здобуття ступеня магістра всесвітньої історії
Хронологію складено на підставі “Формулярних списків” В. К. Піскорського з поданням дат за старим стилем.
336


16 січня 1899 р.
Призначений екстраординарним професором кафедри всесвітньої історії Ніжинського історико-філологічного інституту кн. Безбородька
28 березня 1900 р.
Отримав посаду ординарного професора всесвітньої історії у тому ж інституті
22 жовтня 1901 р.
Захист дисертації “Кріпосне право в Каталонії в середні віки” на історико- філологічному факультеті Київського університету на здобуття наукового ступеня доктора всесвітньої історії
1 січня 1904 р.
Нагороджений орденом св. Станислава 2 ст.
1 січня 1906 р.
Призначений ординарним професором Казанського університету по кафедрі всесвітньої історії
3 березня 1907 р.
Обраний кандидатом у члени професорського дисциплінарного суду університету
1 червня — 1 вересня 1907 р.
15 червня — 15 серпня 1908 р.
1907 - 1910 рр.
Відрядження за кордон для наукових занять
Відрядження за кордон для наукових занять
Член Історико-філологічної іспитової комісії Казанського університету
1 червня — 1 серпня 1910 р.
3 серпня 1910 р.
Відрядження за кордон для наукової роботи
Загинув у залізничній катастрофі на станції Зелений Діл під Казанню
СПИСОК ДРУКОВАНИХ ПРАЦЬ В. К. ПІСКОРСЬКОГО
1887
Рец.: Историческая записка о Злотопольской гимназии, составленная ко дню 50-летнего юбилея ее в августе месяце 1887 г. инспектором А Андриевским. — Киев, 1887 // Киев, старина. — Ноябрь. - С. 557-558. - Подпись: В. П.
43 - 6-4352
337


1890
Франческо Ферруччи и его время: Очерк последней борьбы Флоренции за политическую свободу (1527—1530) // Университет, изв. (Киев). — № 2, ч. 2. — С. 1—56; № 3, ч. 2. — С. 57—88; № 11, ч. 2. — С. 89— 134.
1891
Франческо Ферруччи и его время: Очерк последней борьбы Флоренции за политическую свободу (1527—1530) // Университет, изв. (Киев). - № 1, ч. 2. - С. 1-Х, 134- 192.
Франческо Ферруччи и его время: Очерк последней борьбы Флоренции за политическую свободу (1527— 1530) — Киев. — X + 194 с. Оттиск из “Университет, изв.” за 1890 —1891 гг.
Рец.: [Леман А. И.] // Ист. вестн. — Август. — С. 486— 488; Giorgetti А. — Archivio storico italiano, 5 seria, in Firenze, 1892, t. 9, p. 372-381.
1892
Памятники старины в селе Субботове // Киев, старина. — Март. — С. 484 — 486. — Подпись: В. П.
1893
Рец.: Потебня А. А. Библиографические материалы для биографии Александра Александровича Потебни / Собр. Э. А Вольтер. — Киев, старина. — Январь. — с. 186— 187. — Подпись: В. П.
1894
Филипп II и падение вольностей Арагона (Пробная лекция, читанная 4 декабря 1893 г. для получения звания приват-доцента по кафедре всеобщей истории // Университет, изв. (Киев). — № 2, ч. 2. - С. 1-18.
Архиепископ Лод (Вторая пробная лекция, читанная 7 декабря 1893 г. для получения звания приват-доцента) // Там же. — № 3, ч. 2. - С. 1-20.
Главные моменты в истории представительного строя Кастилии: (Вступительная лекция приват-доцента В. Пискорского, читанная 29 января 1894 г.) // Там же. — № 5, ч. 2. — С. 1— 16.
Очерки из истории Западной Европы.
I. Филипп II и падение вольностей Арагона. II. Архиепископ Лод. III. Главные моменты в истории представительного строя Кастилии. — Оттиск из “Университетских известий” за 1894 г. — 54 с.
338


Из прошлых лет Киевского университета (Заметка о студенческих сочинениях в 30-е годы). — Оттиск из журнала “Киев, старина”. — Апрель. — С. 49— 60. — 12 с.
Железная корона // Энциклопед. словарь. — Брокгауз и Ефрон. — Т. II. — С. 766. — Подпись: В. П-ий.
Зурита // Там же. — Т. 12. — С. 723. — Подпись: В. Пискорс- ький.
Изабелла Кастильская //Там же. — С. 810. — Подпись: В. П-ий.
Инквизиция // Там же. — Т. 13. — С. 198— 201. — Подпись: В. П-ий.
Испанское наследство // Там же. — С. 434— 436. — Подпись: В. П-ий.
Рец.: Mythiske bytosce Luziskich Se±ov (Napisal Adolf Cemi. iswja- zak. Budysin. 1893, 139 c. II Киев, старина. — Март. — С. 587— 588. — Подпись: В. П.
1895
Калъдерарии // Энциклопед. словарь. — Брокгауз и Ефрон. — Т. 14. — с. 109. — Подпись: В. П-ий.
Каморра // Там же. — с. 208— 209. — Подпись: В. П-ий.
Карбонарии ЦЦ Там же. — С. 474—475. — Подпись: В. П-ий.
Карлос (дон) Ц Там же. — С. 518—519. — Подпись: В. П-ий.
Карл I, испанский король // Там же. — С. 533—534. — Подпись: В. П-ий.
Карл И // Там же. — С. 534. — Подпись: В. П-ий.
Карл III // Там же. — С. 534— 535. — Подпись: В. П-ий.
Карл IV // Там же. — С. 535. — Подпись: В. П-ий.
Кастилия // Там же. — С. 694—699. — Подпись: В. П-ий.
Каталония // Там же. — С. 712—716. — Подпись: В. П-ий.
Квирога // Там же. — С. 878—879. — Подпись: В. П-ий.
Из истории Киевского университета в 20-х годах // Чтения в Историческом обществе Нестора-летописца (Киев). — Кн. 9, отд. 1. — С. 16— 17. — (Краткое содержание доклада, опубликованного в апрельском номере “Киевской старины” за 1894 г.)
Рец.: Ciszewski Stanislaw. Krakowiaci. Monografia etnograficzna. t. I. Krakow, 1894, 383 с. // Киев, старина. — Октябрь. Отд. 2. — С. 29—30. — Подпись: В. П.
Александр Дюма-сын // Киевское слово. — Ноябрь.
Испанские университеты // Рус. ведомости. — 6, 17, 23 июня. — Подпись: В. П-ий.
Кубинский вопрос и современные невзгоды Испании (Письмо из Испании) // Там же. — 26 сент. — Подпись: В. П-ий.
43*
339


Россия и Ватикан (О кн.: Pierling Р. La Russie et le Saint Siege Paris, 1896) // Там же. — 6 дек. — Подпись: В. П-ий.
1897
Кастильские кортесы в переходную эпоху от средних веков к новому времени (1188—1520) // Университет, изв. (Киев). — № 10, ч. 2. - С. 1-58; № 11, ч. 2. - С. 59-84; № 12, ч. 2. - С. 85-185, I-XVII.
Кастильские кортесы в переходную эпоху от средних веков к новому времени (1188— 1520) // Киев. — XVIII + 186 с. — Оттиск из “Университет, изв.” за 1897 г.
Рец.: Лучицкий И. В. Фортинский Ф. Я. // Университет, изв. (Киев). — 1898. — № 4, ч. 2. — С. 1—5, см. также: Revista inter- nacional de adminictracio directo economico haciendo у politico, 1898, №. 5.
Дон Антонио Кановас дель Кастильо (Письмо из Испании) // Рус. богатство. — № 9, отд. 2. — С. 78—98. — Подпись: В. П-ий.
Письмо из Испании // Рус. ведомости. — 21 апр. — Подпись: В. П-ий.
1898
Отчет о заграничной командировке приват-доцента университета св. Владимира В. Пискорского за 896 и 1897 // Журнал министерства народного просвещения. — Декабрь. — Огд. 4. — С. 19— 47.
Рец.: Die Kosaken von Kobeljaki. — Ein Volks-Wirtschaftlicher Rei- sebericht, von prof., dr. Gerhardt v. Schulze-Gaevemitz (Freiburg in B). (помещено в № 164—165 венского журнала “Die Zeit”, 1897, 20 — 27 нояб.) // Киев, старина. — Июль-август — Огд. 2. — С. 37— 40. — Подпись: В. П.
1899
Вопрос о значении и происхождении шести “дурных обычаев” в Каталонии // Университет, изв. (Киев). — № 2, ч. 2. — С. 1—49; № 12, прибавление 1, с. 51—85.
Вопрос о значении и происхождении шести “дурных обычаев” в Каталонии (С приложением неизданных документов). — Киев. — 88 с. — Оттиск из “Университет, изв. ” за 1899 г.
Равенна // Энциклопед. словарь. — Брокгауз и Ефрон. — Т. 26, С. 55— 57. — Подпись: В. П-ий.
Ровенский экзархат // Там же. — С. 57. — Подпись: В. П-ий.
Раймонд И Там же. — С. 211—212. — Подпись: В. П-ий.
Рамиро // Там же. — С. 254—255. — Подпись: В. П-ий.
Родерих // Там же. — С. 903. — Подпись: В. П-ий.
340


Румыния'. История // Там же. — Т. 27. — С. 268—274. — Подпись: В. П- ий.
1900
Начало академической свободы в Западной Европе: Речь, произнесенная на годичном акте Института 30 августа 1899 г. — Нежин, 1900. - 20 с.
То же. // Изв. Историко-филолог. ин-та князя Безбородко в Нежине. - Т. 18. - С. 1- 19.
Состязание поэтов в Каталонии в средние века / Los Jochs Flora- lis). Нежин. — 14 с.
То же// Сб. историко-филолог. о-ва при Институте князя Безбородко в Нежине. — Т. 3, отд. 3. — С. 46— 57.
Сепульведа // Энциклопед. словарь. — Брокгауз и Ефрон. — Т. 29. — С. 583. — Подпись: В. Пискорский.
1901
Крепостное право в Каталонии в средние века // Университет, изв. (Киев). - № 1, ч. 2. - С. 1-44; № 4, ч. 2. - С. 45-120; № 5, ч. 2. - С. 121-170; № 8, ч. 2. - С. 171-230; I-VIIL
Крепостное право в Каталонии в средние века. — Киев. — VIII + 232 с. — Оттиск из “Университетских известий” за 1901 г.
Рец.: Лучицкий П. В. // Университет, изв. — Киев. — № 12, ч. 1. - С. 2-=-16.
Тамплиеры И Энциклопед. словарь. — Брокгауз и Ефрон. — Т. 32. — С. 861—862. — Подпись: В. П-ий.
Толедские соборы // Там же. — Т. 33. — С. 431—432. — Подпись: В. Пискорский.
Торквемада // Там же. — С. 631. — Подпись: В. П-ий.
Трастамара // Там же. — С. 729. — Подпись: В. П-ий.
W. Piskorski Victor Balaguer. Boletin de la biblioteca museo Balaguer. Willanueva у geltruenero у febrerode MCM і №s 109 у 110. Revista Mensual III Epoca N05 13 у 14, s. 24.
1902
История Испании и Португалии. — СПб. — 202 с., 1 л. карт.
О дневнике и депешах герцога Лирийского (испанского посла при русском дворе в 20-х годах XVIII в.) // Чтения в Историческом обществе Нестора- летописца. — Кн. 16. — Вып. 4. — Отд. 1. — С. 17—24 (Сокращенное изложение сообщения).
La servidumbre rarae en Cataluna. — Revista critica de Historia у Literatura Espanolas, Portuguesas e Hispano-Americanas t. 7. № 11—12, p. 423— 431. (Изложение содержания работ (Крепостное право в 44 - 6-4352
341


Каталонии в средние века" и “Вопрос о значении и происходжении шести ’’дурных обычаев" в Каталонии").
Тулузское графство // Энциклопед. словарь. — Брокгауз и Ефрон. — Т. 34. — С. 45. — Подпись: В. П-ий.
Турпин // Там же. — С. 217. — Подпись: В. П-ий.
Уния арагонская // Там же. — С. 834—835. — Подпись: В. Пискорский.
Феодализм на Пиренейском полуострове // Там же. — Т. 35. — С. 542—545. — Подпись: В. П-ий.
Фердинанд I // Там же. — С. 570— 571. — Подпись: В. П-ий.
Фердинанд 1 // Там же. — С. 571. — Подпись: В. П-ий.
Фердинанд II // Там же. — Подпись: В. П-ий.
Фердинанд III Святой // Там же. — Подпись: В. П-ий.
Фердинанд IV Кастильский // Там же. — Подпись: В. П-ий.
Фердинанд VI Испанский // Там же. — С. 573. — Подпись: В. П-ий.
Ферруччи // Там же. — С. 618. — Подпись: В. П-ий.
Филипп I Красивый // Там же. — С. 769—770. — Подпись: В. П-ий.
Филипп III Ц Там же. — С. 772. — Подпись: В. П-ий.
Филипп IV // Там же. — Подпись: В. П-ий.
Филипп V Ц Там же. — С. 772—773. — Подпись: В. П-ий.
Фортинский // Там же. — Т. 36. — С. 308—309. — Подпись: В. П-ий.
Фуэросы Ц Там же. — С. 923— 924. — Подпись: В. Пискорский.
1903
В. Стэббс и В. Балагер // Сб. Ист.-филол. общ-ва при Ин-те кн. Безбородко в Нежине. — Т. 4, отд. 2. — С. 27—34.
Конспект курса средней истории, читанного в 1902— 1903 акад, году. Нежин: Историко-филологический институт. — 798 с. Гектограф с рукописи.
Салическая Правда. — Leipzig, 1898. Перевод, сделанный студентами III курса исторического отделения под руководством профессора В. К. Пискорского. — Нежин, 1902—1903 акад. год. — 102 ст. (Гектограф с рукописи).
1904
Курс средней истории. — Нежин. — 1903— 1904 акад. год. — 503 с. (Гектограф с рукописи).
342


Конспект специального курса по истории аграрных отношений в средневековой Европе. — Нежин, 1903— 1904 акад. год. — 312 с. + карга + 1 л. схем. (Гектограф с рукописи).
1906
О предмете, методе и задачах науки всеобщей истории: Вступительная лекция. — Казань. — 14 с.
Рец.: Русское учебное издание Салической Правды: Сборник законодательных памятников древнего западноевропейского права, издаваемый под ред. П. Г. Виноградова и М. Ф. Владимирского- Буданова. — Киев, 1906. Вып. I. Lex Salica (Текст подготовил к печати и примечаниями снабдил Д. И. Егоров. IV + 326 + 11 с.) // Журнал министерства народного просвещения. — Декабрь. — С. 442- 447.
Документы, относящиеся к истории цехов. — Казань. — 68 с. (Подборка документов на латинском и старофранцузском языках для семинарских занятий).
Князь Меттерних (Страницы из истории европейской реакции прошлого века) // Свобода и право. — Киев. — 27, 31 янв., 1 февр.
На местные темы. О голоде // Волж. курьер. — Казань. — 14 марта. — Подпись: В. П.
1907
О предмете, методе и задачах науки всеобщей истории: Вступительная лекция, произнесенная в Казанском университете 3 октября 1906 г. // Учен. зап. Казан, ун-та. — Кн. 1. — Отд. наук. — С. 1— 11.
История средних веков: Лекции. 1906—1907 акад год. — Казань. — 280 с. (Гектограф с машинописи).
История представительных учреждений на Западе: Лекции. 1906— 1907 акад. год. — Казань. — 150 с.
1908
Экономическая история Западной Европы в новое время: Конспект лекций. 1907— 1908 акад. год. — Казань. — 276 с. (Гектограф с машинописи). (На обороте титульного листа: “На литографирование конспекта лекций по экономической истории 3[ападной] Европы согласен. В. Пискорский).
Записки по истории XIX века / Издание слушательницы Высших женских курсов Т. А. Логиновской. — Казань, 1907— 1908. — 216 с. (Гектограф с машинописи). (На обороте титульного листа: “На литографирование Записок по истории XIX в., составленных моими слушательницами, согласен. В. Пискорский”).
44*
343


Рец.: Новые издания памятников итальянской истории // Учен, зап. Казан, ун-та. — Кн. 4. — Отд. Критика и библиография. — С. 1— 18. (То же. — Отд. оттиск. — Казань. — 18 с.).
Из воспоминаний об Испании // Волжско-Камск. речь. — Казань. — 12 февр. — Подпись: В. П.
1909
История Испании и Португалии. — 2-е изд., доп. — СПб. — IV + 280 с. + 1 л. карт.
Международный исторический конгресс в Сарагоссе // Журнал Министерства народного просвещения. — Сентябрь-октябрь. — С. 82- 86.
1910
Новые основы хозяйственной жизни Европы И Книга для чтения по истории нового времени. — М. — Т. 1. — С. 1—20.
Феодализм на Пиренейском полуострове // Феодализм. — СПб. — С. 137— 145. Подпись: В. П-ий. (Перепечатка статей из “Энциклопедического словаря” Брокгауза и Ефрона). СПб., 1902. — Т. 34).
Итальянские университеты (По поводу нового устава) // Учен, зап. Казанского ун-та. — Кн. 3. — Отд. наук. — С. 1—11.
ПОСМЕРТНЫЕ ИЗДАНИЯ:
Железная корона // Новый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб. — Т. 17. Стб. 612. — Без подписи.
Кастилия // Там же. — Т. 21. — Стб. 219— 227. — Без подписи.
Каталония // Там же. — Стб. 248—254. — Без подписи.
El problema de la signification, у del origen de las seis “malos usos” en Kataluiia. Traduccion directa del reso por Julia Rodriguez Danilevsky. — Barcelona, 1929. — 100 p.
Las Contes de Costilla en el periodo de transito de la Edad Media a la Modema. Traduccion de claudio Sanchez Albomoz. — Barcelona, 1930. - VII + 216 p.
Ян Амос Коменский'. Вступительная лекция // Вопросы истории славян. — Воронеж, 1970. — Вып. 3. — С. 106— 114. (Публикация рукописи, 1892).
W. Pislorski Las cortes de Castilla en el periodo de transito de la Edad Media a la Modema. Traduccion de Claudio Sanchez Albomoz, — Barcelona, 1977.
344


Пискорский В. К История моего профессорства в Нежине // История и историки. — М., 1979.
Пискорский В. К Заграничные воспоминания (из писем к жене 1896— 1897) // Проблемы испанской истории. — М., 1992. — С. 178— 191.
Пискорский В. К. Олександр Дюма-син // Хроніка — 2000 — 1995. - № 2.
ЛІТЕРАТУРА ПРО В. К. ПИСКОРСЬКОГО
1898
Las Cortes de Castilla des de el ano 1188 a 1520 (en ruso) por W. Pislorski, professor de la Universidad de Kiew. Kiew, 1897. Revista inter- nacianal de administration. Derecho, economica, acierda у politica, 1900 1898, № 5, t. VI, s. 653- 656.
Пискорский // Историко-филологический институт князя Безбородко в Нежине. 1875—1900: Преподаватели и воспитанники. — Нежин. — С. 50—51.
Pickorski. — Lo Gerones, periodico de avisos у noticies porta-veu del “Centre catalonista de Gerona у sa comarca”, 25 Feb.
1906
[Кареев H. И.]. Пискорский // Энциклопед. словарь Брокгауза и Ефрона. — СПб., доп. том. 2. — С. 412—413.
1910
Трагическая смерть проф. В. К. Пискорского // Волжско-Камск. речь. — Казань. — 5 авг. — Без подписи.
Кровавая драма, В. К. Пискорский // Казанский телеграф. — 5 авг., — Без подписи.
Смерть проф. В. К. Пискорского // Киев, вести. — 5 авг. — Краткое сообщение. — Без подписи.
Афанасьев Г. Пискарский Владимир Константинович (3 августа 1910 года) / / Киев, мысль. — 8 авг.
Житецкий И. П. Памяти В. К. Пискорского // Киев, вести. — 8 авг.
В. К. Пискорский: [Некролог] // Рус. ведомости. — 8 авг. — Без подписи.
Н. Е. [Енохин]. Памяти В. К. Пискорского // Волжско-Камск. речь (Казань). — 10 авг.
345


Бороздин И. Памяти двух историков // Рус. слово (СПб). — 10 авг. (О Г. В. Форстене) и В. К. Пискорском).
Бузескул В. Памяти В. К. Пискорского // Юж. край (Харьков). — 11 авг.
Похороны В. К. Пискорского // Киев, вечер, газета. — 14 авг. — Без подписи.
Похороны В. К. Пискорского // Киев, вести. — 14, 15 авг. — Без подписи.
Похороны проф. В. К. Пискорского // Киев, мысль. — 15 авг. — Без подписи.
Будде Е. В. К. Пискорский: [Некролог] // ЖМНП. — Сент. — С. 55- 59.
Приложен список трудов (16 названий) и перечень курсов, читанных В. К. Пискорским в Казани (в университете и на Высших женских курсах).
Пискорский В. К. [Некролог] // Ист. вести. — Сент. — С. 1132. — Без подписи.
1911
Хвостов М. М. Владимир Константинович Пискорский. 1867— 1910. — Казань. — 12 ст. — Отд. оттиск из “Волжско-Камск. речи” от 9 февр.
1913
Пискорский // Историко-филологический институт князя Безбородко в Нежине. 1901—1912: Преподаватели и воспитанники. — Нежин. — С. 45. — Без подписи.
А. Дж. [Дживелегов А. К.] Пискорский // Энциклопед. словарь т-ва “Бр. Л. и И. Гранат и К0”. — 7-е, совершенно переработанное издание. СПб. — Т. 32. — Стб. 223— 224.
1931
Бузескул В. П. Всеобщая история и ее представители в Росии в XIX — начале XX века. — Л. — Ч. 2. — С. 78—82.
1940
Вайнштейн О. Л. Историография средних веков. — М.; Л. — С. 319
1951
Альтамира-и-Кревеа Рафаэль. История Испании. — М. — С. XX
346


1955
Пискорский II БСЭ. — 2-е изд. — Т. 33. — С. 92. — Без подписи.
1958
Пичугина И. С. Изучение средневековой Испании в советской историографии // Средние века. — 1958. — Был. 13. — С. 6.
1959
Історія Київського університету. — К.: Вид-во КДУ. — С. 202.
1963
Очерки истории исторической науки в СССР. — М. — Т. 3. — С. 444- 448.
Косминский Е. А. Изучение истории западного средневековья: Проблемы английского феодализма и историографии средних веков. — М. — С. 100.
1967
Новиков О. М. Видатний учений-іспаніст В. К. Піскорський (До 100-річчя з дня народження) // Укр. іст. журн. — № 8. — С. 124— 125.
Панкин А. Крутизна истины // Рабочая газета. (Киев). — 12 авг.
Михайлюк Д. Перший український іспаніст // Вечірній Київ. — 19 авг.
1968
Беляева И. Е. Владимир Константинович Пискорский. К 100- летию со дня рождения // Новая и новейшая история. — № 3. — С. 190-191.
Пискорский // СИЭ. — М. — Т. 11. — Стб. 166—167. — Без подписи.
Ханина А. 3. В. К. Пискорский (К 100-летию со дня рождения) // Вопросы историографии всеобщей истории. — Казань. — Вып. 3. - С. 65-81.
Янтарьова О. Видатний вчений-історик // “Вечірній Київ”. — 13 груд.
1969
Могильницкй Б. Г. Политические и методологические идеи русской либеральной медиевистики середины 70-х годов ХЕХ в. начала 900-х годов. - Томск. - С. 160-161, 323, 378-379, 388-389.
347


1970
Москаленко А Е. Введение к статье В. К. Пискорского “Ян Амос Коменский” // Воспросы истории славян. — Воронеж. — Выл. 3. — С. 103 -106.
1971
Москаленко А Е. Сторінка з історії медиєвістики на Україні І І Укр. іст. журн. — № 4. — С. 96—99.
Піскорський І І Рад. Енциклопедія історії України. — Київ. — Т. 3. — С. 393. — Без подписи.
1972
Москаленко А Е. Рукопись перевода “Салической Правды” из архива В. К. Пискорского // Европа в средние века: экономика, политика, культура: Сб. статей к 80-летию С. Д. Сказкина. — М. — С. 431-437.
Ханина А 3. Идейно-теоретические позиции В. К. Пискорского в начале XX столетия // Критика буржуазных концепций всеобщей истории. — Казань. — Вып. 1. — С. 114— 133.
Лрхив Владимира Константиновича Пискорского (1867— 1910)
Записки отдела рукописей Гос. библиотеки СССР им. В. И. Ленина. — М. — Вып. 33. — С. 336—337. — Без подписи.
1973
Ханина А 3. Некоторые вопросы теории в творчестве В. К. Пискорского И Критика буржуазных концепций всеобщей истории. — Казань. — Вып. 2. — С. 130— 150.
Ханина А 3. Некоторые вопросы теории истории в творчестве В. К. Пискорского (Роль народных масс и личности в истории) // Там же. — Вып. 3. — С. 52—70.
1974
Гутнова Е. В. Историография истории средних веков (середина XIX в. - 1917 г.). - М. - С. 308-309.
1975
Пискорский // БСЭ. — 3-є изд. — Т. 19. — Сгб. 1692. — Без подписи.
Мильская Л. Т., Пичугина И. С. Русский историк-испанист — В. К. Пискорский (1867—1910 гг.) // Проблемы истории Испании. - М. - С. 230- 249.
348


1984
Дятлов В. О. Участь В. К. Піскорського у краєзнавчому русі на Чернігівщині И III республ. наук. конф, з істор. краєзнавства. Тези доп. Київ. — С. 237— 238.
1987
Добиаш-Рождественская О. А. Культура западноевропейского средневековья. — М. — С. 241.
1988
Голубкін Ю. О., Дятлов В. О. З історії медієвістики у Ніжинскому історико-філологічному інституті // II Чернігів, об-л. наук. конф. з істор. краєзнавства. Тези доп. — Вип. 2. — Чернігів; Ніжин. — С. 92 -94.
Кучерук О. Медієвіст Володимир Піскорський // Всесвіт. — № 2. - С. 134.
1990
Дятлов В. А. Научно-педагогическая деятельность В. К. Пискорского в Нежинском историко-филологическом институте // Література та культура Полісся. — Ніжин. — Вип. 1. Ніжинська вища школа (1820-1990). - С. 57- 59.
1992
Новикова О. О. В. К. Піскорський // Укр. істор. журн. — № 6. - С. 95- 102.
1995
Новикова О. О. Посол вітчизняної науки // Всесвіт. — № 5-6. - С. 165-170.
Новикова О. О. Київський колега французьких істориків // Хроніка-2000. - № 2-3. - с. 178-208.
349


ЗМІСТ
Українець, який творив духовну спадщину Європи (77. С. Сохань).... 5
Видатний історик-іспанолог (7. С. Пічугіна) 14
В. К. Піскорський. Біографічний нарис (О. О. Новикова) Y1
ТВОРИ В. К. ПІСКОРСЬКОГО
О предмете, методах и задачах науки всеобщей истории 44
Кастильские кортесы в переходную эпоху от средних веков к новому времени (188— 1520) 51
МЕМУАРИ ТА ЕПІСТОЛЯРНА СПАДЩИНА В. К. ПІСКОРСЬКОГО
История моего профессорства в Нежине 206
Листування 235
Іменний покажчик (О. О. Новикова) 325
ДОДАТКИ (О. О. Новикова) Основні дати життя та діяльності В. К. Піскорського 336
Список друкованих праць В. К. Піскорського 337
Література про В. К. Піскорського 345


Наукове видання
Піскорський Володимир Константинович
ВИБРАНІ ТВОРИ ТА ЕПІСТОЛЯРНА СПАДЩИНА


Редактор I. О. Соломарсъкий
Підп. до друку 17.03.97. Формат 60x84 1/16. Папір друк. № 3. Друк офсетний. Ум. др. арк. 20,46. Ум. фарбо-відб. 20,7. Облік.-вид.арк. 23,08. Тираж 500. Зам. № 6-4352.
Фірма “ВІПОЛ” 252151, Київ, вул. Волинська, 60