АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
ИЗДАЕТСЯ С 1947 ГОДА
ЖУРНАЛ ВЫХОДИТ ЕЖЕМЕСЯЧНО
8
19 6 9

ß НОМЕРЕ:
Передовая—Ленинизм и философия
Ленин и проблемы теории научного понятия
Понятие как форма мышления
Об особенностях социального
развития Китая
Экспликация понятия
«структура языка»
Методологические проблемы квантово-
механического описания
Моделирование нейронных структур
Славянофилы и Константин Леонтьев
О коммуникации в науке
ДИСКУССИИ: О сциентизме
в философском сознании
НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ И ПУБЛИКАЦИИ:
Из неопубликованных рукописей
С. Л. Рубинштейна статья «Человек и мир»
О философском наследии С. Л. Рубинштейна
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ: Обзор
конференции «Ленин и философские
проблемы физики»
Для участников теоретического семинара: Передовая: «Ленинизм и
философия», статья Б. M Кедрова «О природе научного понятия».

Ленинизм и философия
Марксисты всех стран готовятся к знаменательному юбилею —
100-летию со дня рождения В. И. Ленина. Этот юбилей обращает
взоры миллионов к ленинскому идейно-теоретическому наследию, к
марксизму-ленинизму.
В истории общества не было идеологии, которая оказала бы столь
могучее воздействие на судьбы стран, народов, отдельных людей, как
марксистско-ленинская идеология — научная идеология рабочего
класса. На протяжении всего XX столетия постоянно
подтверждается научная обоснованность и жизненность идей
марксизма-ленинизма. Став сегодня внутренним убеждением миллионов людей, эти идеи
являются не только мощнейшим фактором духовного развития
современного общества, но и громадной материальной силой.
К. Маркс и Ф. Энгельс раскрыли главные линии развития
человеческого общества. В. И. Ленин, гениальный продолжатель их
учения, творчески развил его и обогатил применительно к современной
эпохе — эпохе перехода от капитализма к социализму. Так же, как
К. Маркс и Ф. Энгельс, В. И. Ленин воплощает в себе новый тип
мыслителя, который был выдвинут революционным движением рабочего
класса. Органическое сочетание практической и теоретической
сторон, революционной теории и революционного действия подняло
ленинизм над всеми идейными течениями XX столетия. В. И. Ленин
превосходил всех современных ему мыслителей в умении подчинить
теоретический анализ решению задач, поставленных общественной
практикой, в способности направить социально-философское
исследование на осмысление реальной исторической действительности,
широко и гибко использовать философскую методологию для объяснения
сложной динамики реальных процессов. Идеи ленинизма составляют
фундамент практической и теоретической деятельности КПСС,
братских коммунистических партий, творчески применяющих
марксистскую теорию в борьбе против сил империализма, в процессе
построения социалистического и коммунистического общества.
Ленинизм оказал глубокое воздействие на интеллектуальный
климат нашей эпохи, на духовное развитие современного человечества.
Велика его роль в борьбе за окончательный выбор обществом
социалистического и коммунистического пути исторического развития. Все
наиболее значительные свершения современной истории связаны с
именем В. И. Ленина. Создание пролетарской партии нового типа,
Великая Октябрьская социалистическая революция,
всемирно-исторические победы социализма, международного коммунистического и
рабочего, национально-освободительного движения — эти и другие
глобальные явления нашего века непосредственно связаны с
революционной деятельностью В. И. Ленина. «Победа социалистической
революции в группе стран, возникновение мировой системы социализ-

4
ПЕРЕДОВАЯ
ма, завоевания рабочего движения в странах капитала, выход на
арену самостоятельной общественно-политической деятельности народов
бывших колоний и полуколоний, небывалый подъем
антиимпериалистической борьбы — все это, как подчеркивается в Обращении
международного Совещания коммунистических и рабочих партий «О
100-летии со дня рождения Владимира Ильича Ленина»,
доказывает историческую правоту ленинизма, выражающего коренные
потребности современной эпохи».
Величие ленинского гения, гигантский масштаб вдохновленных
им свершений измеряются не только этими огромными по своему
размаху и значению практическими результатами. В. И. Ленин соединял
в себе величие революционера и мыслителя. Понять силу В. И.
Ленина как социального мыслителя, охватить всю глубину и своеобразие
ленинских идей в области философии, прежде всего в области
социальной философии,— этого не в состоянии сделать буржуазные и
ревизионистские идеологи. Они не могут уяснить того факта, что сила
философских идей в современной исторической ситуации находится
в прямой зависимости от социальной функции философского знания,
от того, насколько то или иное философское учение отвечает
объективным потребностям общественной практики, задачам
научно-идеологического объяснения жизни. В. И. Ленин, хорошо понимая
особенности философского знания, его традиционных понятий и категорий,
как никто другой, умел выделить идеологическую направленность,
партийность всякой философии. Всестороннее понимание социальной
функции марксизма, его заинтересованности в объективном анализе
общества было органической чертой деятельности В. И. Ленина,
которая позволила ему в борьбе с различными оппортунистическими
учениями отстоять чистоту марксистской теории, развить ее новые
направления, воплотить в революционную практику крупные
теоретические открытия.
В современную эпоху под знаменем ленинских идей
революционное движение поднялось на новый уровень. «Международное
коммунистическое движение превратилось в подлинно всемирную, самую
влиятельную политическую силу современности» («О 100-летии со дня
рождения Владимира Ильича Ленина» — Обращение международного
Совещания коммунистических и рабочих партий). В наше время
революционные принципы ленинизма стали той идейной платформой, на
которой происходит сплочение коммунистических и рабочих партий
в единый фронт борьбы против сил империализма.
Теоретическую деятельность В. И. Ленина отличает дух смелого,
неустанного поиска, стремление вовлечь в сферу анализа наиболее
актуальные проблемы жизни, обогатить философское исследование
новыми идеями. Ленинские принципы философского исследования
требуют постоянного расширения поля анализа, отказа от
абсолютизации достигнутого уровня знания. В теоретических работах В. И.
Ленина нашла глубокое отражение логика новой исторической
эпохи— эпохи перехода от капитализма к социализму и начала
крушения капиталистической системы, эпохи социалистических и
национально-освободительных революций, эпохи построения социализма.
В ленинских трудах последовательно и всесторонне обобщена сложная
перестройка, происходившая в естествознании на рубеже XIX и
XX веков, оказавшая глубокое воздействие на ход развития науки о
природе всего последующего периода.
На всем протяжении своей деятельности В. И. Ленин
непримиримо боролся с идейными противниками марксизма.
Непревзойденный мастер философской критики, В. И. Ленин всегда был активным
участником идейных битв. Развитые им принципы анализа
буржуазных и ревизионистских течений и в наших условиях остаются образ-

ПЕРЕДОВАЯ
5
цом органического сочетания глубокой научности и воинствующей
партийности. Особенно острую полемику вел В. И. Ленин с
философским ревизионизмом. Он отстаивал марксистскую теорию,
решительно отметая всяческие попытки «дополнить» и «подправить» марксизм
«новейшими» идеями и принципами. Подчеркивая актуальность
борьбы с философским ревизионизмом, современные марксисты проводят
ленинские принципы и формы этой борьбы, постоянно учитывают в
своей работе, что философская критика для В. И. Ленина никогда не
была самоцелью, что всякую полемику он рассматривал как повод
для того, чтобы раскрыть и защитить существо философских основ
марксизма, видя в этом условие творческого развития применительно
к новым историческим условиям.
По глубине, силе, диапазону своего воздействия ленинские идеи
составили новый этап в развитии марксистской философии. Этот этап
характеризуется творческой разработкой и творческим применением
марксистской теории к условиям новой исторической эпохи, острой
идейной борьбой с буржуазными и ревизионистскими течениями.
В главных философских работах В. И. Ленина «Материализм и
эмпириокритицизм», «Философские тетради», «О значении воинствующего
материализма» определены пути дальнейшего развития марксистской
философии, четко намечена и обоснована грандиозная программа
современных философских исследований.
Богатство, многообразие ленинского философского наследия
обусловливают необычайную широту фронта исследований ленинизма.
В. И. Ленин оставил глубокий след во многих отраслях философского
знания. Трудно даже перечислить вопросы, на решении которых
сказалось воздействие интеллектуальной атмосферы, созданной
ленинскими идеями. Это широкий круг проблем теории познания и
теории диалектики, методологических вопросов специальных наук,
историко-философских проблем, проблем социальной философии.
В настоящий период перед марксистскими философами стоит
ответственная задача всесторонне исследовать ленинское идейное
наследие, ленинский этап развития философии марксизма. Выполнение
этой задачи не может ограничиваться интерпретацией теоретических
положений В. И. Ленина. Чтобы выявить внутреннюю диалектику
ленинской мысли, раскрыть ее творчески активный характер и ее
методологическую ценность, необходимо показать единство философских
принципов и практической деятельности В. И. Ленина. Только при
таком комплексном подходе можно понять историческое значение его
работы, осмыслить основное содержание, главные вехи современного
этапа в истории марксистской философии, который связан с именем
В. И. Ленина.
* * *
В теоретическом наследии В. И. Ленина исключительно важное
место занимает всесторонняя и углубленная разработка проблем
материалистической диалектики. На всех этапах своей деятельности
В, И. Ленин постоянно обращался к материалистической диалектике,
видя в ней то незаменимое теоретическое оружие, владение которым
делает человеческую мысль столь же гибкой и подвижной, как и
сама жизнь. В. И. Ленин неустанно подчеркивал, что диалектика,
будучи «живым, многосторонним (при вечно увеличивающемся числе
сторон) познанием с бездной оттенков всякого подхода, приближения
к действительности» (Соч., т. 38, стр. 360), позволяет марксизму
оставаться учением, вечно развивающимся на основе нового исторического
опыта, новых данных научного познания. Диалектику В. И. Ленин
называл «душой» марксизма, в ней он видел залог успешного решения

6
ПЕРЕДОВАЯ
сложнейших политических, социально-экономических и других
проблем, выдвигаемых историческим процессом. Глубоко закономерным
является тот факт, что накануне и в процессе создания теории
империализма, вооружившей Коммунистическую партию ясным
пониманием особенностей новой эпохи и позволившей выработать правильную
политическую линию, приведшую к победе Октябрьской революции,
Ленин специально занимался проблемами диалектики.
В. И. Ленин ставил творческий характер марксизма в прямую
связь с его методом. Диалектика в ленинском понимании есть то
«беспокойное» начало в марксизме, которое толкает его вперед,
способствуя связи теории с социальной и научной практикой.
Тесная органическая связь между творческим характером
марксистской философии и ее методом, огромная роль последнего в
создании присущей марксизму цельной и стройной системы взглядов на
развитие природной и социальной действительности и на
закономерности ее познания объясняют причины огромного внимания В. И.
Ленина к материалистической диалектике.
Диалектический подход к действительности лежит в основе тех
великих открытий, которые сделал В. И. Ленин, осмысливая и
обобщая опыт социального развития человечества и новейшие данные
научного познания, В. И. Ленин не только блестяще владел
диалектическим методом и успешно применял его на практике, но и много сделал
для дальнейшего развития марксистской диалектики. Труды В. И.
Ленина — величайшего мастера революционной диалектики — служат
образцом подлинно научного марксистского подхода к разрешению
новых проблем. Неоценимое значение ленинского вклада в теорию
материалистической диалектики, объяснение его жизненности и
огромного воздействия на последующее развитие марксистской
философской мысли заключаются в том, что В. И. Ленин в соответствии с
задачами новой исторической эпохи и потребностями научного познания
творчески развил материалистическую диалектику, обогатил
содержание ее важнейших категорий, дал исключительно плодотворный и
глубокий анализ новейших тенденций развития научного знания,
всесторонне и глубоко развил теорию познания диалектического
материализма, обосновал союз материалистической диалектики с
естествознанием, указал направления и средства ее дальнейшей
разработки. Развитое В. И. Лениным понимание диалектики субъекта и
объекта, его учение об истине как о диалектическом процессе, о связи
отражения и активности сознания, его анализ методологического
значения категорий диалектики — все это приобретает особое
актуальное значение в связи с развитием современной науки и социальной
практики.
Этот далеко не полный перечень вопросов материалистической
диалектики, в разработку которых В. И. Ленин внес огромный
вклад,— убедительное свидетельство того, что ленинизм в
философии— это прежде всего творчество, ориентация на постановку и
решение новых проблем, выдвигаемых общественной практикой
и научным познанием.
С наибольшей полнотой и рельефностью суть того нового, что
внес В. И. Ленин в теорию материалистической диалектики, его
величие как мыслителя-теоретика раскрываются во всестороннем
развитии и обосновании им идеи тождества диалектики, логики и
теории познания в марксистской философии, которая имеет огромное
значение как для дальнейшего обогащения и развития самой
диалектики, так и для определения сущности и характера ее
взаимоотношений с естествознанием. Опираясь на идею тождества диалектики,
логики и теории познания, В. И. Ленин дал стройное и глубокое
учение о том, что составляет содержание материалистической диалекти-

ПЕРЕДОВАЯ
7
ки, раскрыл ее внутреннюю структуру, охарактеризовал сущность ее
взаимоотношений с естественными и общественными науками.
Мысль В. И. Ленина заключается в том, что материалистическая
диалектика есть принципиально новый тип философии, в которой
неразрывно связано исследование объективных законов развития с
исследованием законов их отражения в мышлении. Настаивая на том,
что диалектика и есть теория познания и логика марксизма, В. И.
Ленин имел в виду, что диалектика должна быть развита также и как
учение о путях и формах развития познания, о том, какой характер
должно иметь человеческое мышление, чтобы адекватно отразить
сложную, полную противоречий действительность.
Будучи важнейшим философским достижением, ленинское
положение о тождестве диалектики, логики и теории познания впитало в
себя результаты всей мировой философской культуры и послужило
исходным пунктом в развертывании интенсивно ведущейся
философами-марксистами работы по развитию материалистической
диалектики в качестве методологии и теории познания современной науки.
В. И. Ленин указывал на то, что развитие материалистической
диалектики как теории и метода познания является исторической
необходимостью, что работа в этом направлений обеспечивает нашей
философии живительную связь с различными областями науки.
В. И. Ленин, как никто другой, глубоко понял, что естествознание и
другие науки нуждаются не в односторонне трактуемой «онтологии»,
изучающей общие законы бытия, добытые вне и помимо обобщения
исторически развивающегося процесса познания, не в
натурфилософии, умозрительно строящей систему природы, а в теории познания
и диалектике, вооружающих естествознание и другие науки методом
научного познания. В результате вопросы теории познания и
методологии выдвинулись на одно из первых мест в марксистской
философии. И в этом, несомненно, один из плодотворнейших результатов
теоретической деятельности В. И. Ленина.
Исключительно плодотворное значение идея тождества
диалектики, логики и теории познания имеет для правильного понимания
содержания теории познания и логики в марксистской философии,
того нового, что должно их отличать от соответствующих разделов
традиционной философии. В. И. Ленин четко сформулировал задачу
разработки диалектики как логики: она должна быть методом
выявления и разрешения объективных диалектических противоречий
процесса развития. В противоречиях действительности заключается
живой источник поступательного процесса и творческого
новообразования. И точно так же в противоречиях и их разрешении
заключается внутренняя сила творческого развития теоретической мысли,
познающей действительность.
Придавая большое значение развитию способности
теоретического анализа действительности во всей ее сложности и
противоречивости, то есть способности, в развитии которой теории диалектики
принадлежит особая роль, В. И. Ленин оставил
философам-марксистам план дальнейшего развития теорий материалистической
диалектики, лежащий в основе всех современных исследований в этой
области. Его основными чертами являются: теоретическое осмысление
истории развития науки и философии, материалистическая
переработка логики Гегеля, освоение логического наследия Маркса,
получившего наиболее развитое выражение в «Капитале», изучение
современных методологических проблем науки и опыта их решения
во всей мировой философской литературе. Особенно большое
значение в этом отношении имеет подчеркнутая Лениным необходимость
диалектического обобщения истории познания. Он отмечал
необходимость «конкретнее», «подробнее» проследить логику развития чело-

8
ПЕРЕДОВАЯ
веческого познания на истории отдельных наук, на истории
умственного развития ребенка, животных, на данных психологии,
физиологии и т. д. Ленин показал, что именно материалистическая
диалектика может решить те философские вопросы, которые выдвигаются в
ходе развития естествознания, особенно в периоды кризиса его
старого понятийного аппарата.
Большое значение для успешной реализации этого плана В. И.
Ленин предавал союзу диалектики с естествознанием, видя в этом союзе
условие плодотворного развития как науки, так и самой теории
материалистической диалектики. Этот союз и сотрудничество философии
и естествознания основываются на общей заинтересованности в
развитии знания, в познании истины. Наука, развитие знания —
жизненная почва самой теории познания и логики марксизма, ибо предмет
последних непосредственно и составляют всеобщие закономерности
развития познания (мышления), разработка метода развития знания.
Материалистическая диалектика решает в общем теоретическом
виде те всеобщие методологические проблемы, которые в более
конкретном и специальном облике встают в каждой науке в ходе ее
развития.
Всестороннее развитие в трудах В. И. Ленина получила теория
познания диалектического материализма. Творчески рассматривая
сложнейшие гносеологические проблемы начала XX века, В. И.
Ленин с особой силой развил тезис о том, что диалектико-материалисти-
ческая теория познания исходит из следующего положения,
являющегося фундаментом научной теории познания: сущность познания
состоит в отражении объективного мира в человеческой голове. Этот
тезис, который разделяется многими философскими концепциями и
который является общим для всей материалистической линии в
философии, в рамках философии диалектического материализма, как
показал В. И. Ленин, понимается по-новому, существенно отлично от того
понимания «отражения», которое имело место в старом
материализме. В основе теории познания марксистской философии лежит
научное понимание человека как социально-исторического и творческого
существа. Именно на этой основе и развивается в марксизме новое
понимание природы человеческого познания как активного,
целенаправленного процесса отражения действительности. Марксизм
полностью усвоил рациональное содержание той критики старых
материалистических представлений об отражении, которая имела место в
немецкой классической философии. Его понимание «отражения»
свободно от метафизичности и созерцательности, присущих теории
познания старого материализма. Указав на то, что основной недостаток
теории познания домарксовского материализма состоял в «неумении
применить диалектику к Bildertheorie (теории отражения)» (Поли,
собр. соч., т. 29, стр. 322), Ленин с большой силой, в особенности в
«Философских тетрадях», подчеркнул необходимость
диалектического подхода к проблемам теории познания, исследования познания как
исторически развивающегося, сложного,
диалектически-противоречивого процесса отражения действительности в сознании человека.
В применении диалектики к исследованию процесса отражения
В. И. Ленин видел одну из решающих особенностей теории познания
диалектического материализма. В. И. Ленин не только указал на
необходимость диалектического подхода к проблемам теории познания, но
и разработал такие важные стороны диалектики познавательного
процесса, как отношение субъективного и объективного, абсолютного и
относительного, показал сложный, диалектически противоречивый
характер отражения действительности в формах человеческого мышления.
Опираясь на идею тождества диалектики, логики и теории
познания, В. И. Ленин показал, что рассмотрение процесса познания с по-

ПЕРЕДОВАЯ
9
зиций материалистической диалектики существенно расширяет и
обогащает содержание и проблематику теории познания, связывает ее со
всем процессом общественной жизни, с исторической практикой
человечества и тем самым позволяет принципиально иначе поставить
многие традиционные теоретико-познавательные проблемы. Особенно
благотворно рассмотрение теоретико-познавательных проблем с
точки зрения более широкой и развитой теории, каковой является
материалистическая диалектика, сказалось как раз на теории отражения.
Включение теории отражения в материалистическую диалектику
позволило существенно обогатить содержание понятия «отражение»,
наполнить его качественно новым содержанием.
В. И. Ленин доказал, что вне признания отражательного
характера познавательной деятельности человека невозможна
материалистическая диалектика. Отказ от теории отражения, с признанием
которой органически связан объективный характер материалистической
диалектики, ведет к подмене диалектики софистикой и эклектикой.
Такого рода превращение диалектики в софистику и эклектику мы и
наблюдаем у современных философских ревизионистов.
* * *
Ленинское наследие в области общественных наук представляет
собой подлинный образец творческого применения и развития
марксистских принципов историко-материалистического познания
социальных явлений.
Умение В. И. Ленина увидеть сегодня в жизни те новые, едва
ощутимые движения, которым завтра предстоит сыграть решающую
роль, его феноменальную способность отыскать единственно верный
выход из сложнейшей практической ситуации не отрицают даже
враги ленинизма. Но в трактовке последних эта способность В. И. Ленина
объясняется большей частью просто интуицией выдающегося
политика. Однако чем дальше мы отходим от эпохи, непосредственно
связанной с именем вождя первой в мире пролетарской революции, тем
отчетливее вырисовывается величественная фигура В. И. Ленина —
не только организатора и политика, но и социального мыслителя и
философа.
Уже в ранних полемических работах, направленных против
субъективистских социологических теорий народников, В. И. Ленин
обосновывает и развивает марксистские положения о социальной
эволюции как естественноисторическом процессе, об историческом
движении общества, проходящем ряд
ступеней—общественно-экономических формаций. Рассматривая общество как живой, находящийся в
постоянном развитии организм, В. И. Ленин показал, что для его
объективного познания прежде всего необходим анализ
производственных отношений, образующих экономический скелет данной
общественной формации, исследование конкретных условий ее
функционирования. «...Анализ материальных общественных отношений
сразу дал возможность подметить повторяемость и правильность и
обобщить порядки разных стран в одно основное понятие
общественной формации. Только такое обобщение и дало
возможность перейти от описания (и оценки с точки зрения идеала)
общественных явлений к строго научному анализу их...» (Соч., т. 1, стр. 123),
В то же время огромное место в ленинском теоретическом
наследии занимает критика попыток вульгарно-экономического толкования
марксизма, попыток, игнорировавших и огрублявших картину
исторического развития человечества. Достаточно перечислить лишь
некоторые моменты этой критической работы, чтобы понять
принципиальное значение поднятых в ходе ее вопросов для социологии. Ис-

10
ПЕРЕДОВАЯ
толкование исторического материализма в духе экономизма, при
котором политическая, правовая, философская, нравственная,
художественная жизнь человека оказывается простой функцией
экономики, игнорирование внеэкономических факторов общественного
развития, тощие схемы исторического развития, отрицающие
многообразие исторических форм и ведущие к некоему фатализму, попытки
перенесения характеристик современного состояния общества на
прошлое человечества — все эти вульгарные интерпретации
марксизма встречали в ленинских работах энергичный отпор.
Одним из важнейших методологических принципов, выдвинутых
В. И. Лениным в борьбе против вульгарно-экономического
истолкования марксизма, было требование конкретно-исторического подхода
к исторической реальности, требование подвергать ее «специальному
фактическому анализу» для того, чтобы получить истинную картину
исторического движения человечества. Никакая логическая схема не
способна вывести всю совокупность общественной жизни из одной
экономики.
Ленин предостерегал не только против непосредственного
отождествления реальной исторической ситуации с логической схемой
общества, но и против использования чрезмерно упрощенных логических
моделей общества, против схематизации, при которой исторический
процесс описывается уже не только неполно (что неизбежно при
любом исследовании), но и, по сути дела, извращенно. К сожалению, с
такими чрезмерно упрощенными моделями общества еще приходится
встречаться в современных социальных исследованиях.
Внутренняя логика и преемственность в развитии ленинской
мысли о богатстве исторических форм общественного развития
выразились в разработке марксова замечания о возможности
«сокращенного пути развития общества», выросшего в стройную теорию. Маркс
отметил, что не существует фатальной необходимости каждому народу
самостоятельно «открывать» достижения техники, науки, культуры,
будь то орудия производства или нормы права, правовые институты,
философские концепции, художественные приемы. Народы могут
заимствовать достижения цивилизации и тем самым избежать
необходимости проходить все ступени исторического развития
цивилизации в той последовательности, в какой их проходили другие страны.
Именно такое понимание соотношения истории человеческой
цивилизации и истории отдельного народа позволяет понять исходные
позиции ленинской критики фаталистической концепции Суханова. Эти
же исходные идеи лежат в основе ленинской концепции культурной
революции — соединение социалистической революции со всеми
достижениями культуры прошлого. Такой подход к реальной истории
народов позволяет увидеть и в идее перехода отдельных народов от
докапиталистических отношений непосредственно к строительству
социализма одно из проявлений ленинской диалектики.
Ленинская разработка вопросов соотношения объективной
общественной закономерности и сознательного исторического
творчества, исторической необходимости, допускающей много вариантов в
сознательной деятельности людей, иначе говоря, соотношения
объективного и субъективного в общественно-историческом процессе
представляет один из важнейших разделов философского наследия
великого мыслителя. До сих пор эти вопросы — камень преткновения для
буржуазных философов и ревизионистов. Метафизически
противопоставляя объективное и субъективное, объективные закономерности
действительности и субъективные стремления человека, «диктат
действительности» — свободе субъекта, они обвиняют марксистов в
фатализме, пренебрежении свободой воли. В. И. Ленин показал, что
поток фактов действительности не является абстрактной объективно-

ПЕРЕДОВАЯ
11
стью, в этом потоке идет борьба разных направлений. Субъективность
не абстрактная субстанция, она включена в социальную
действительность. Весь вопрос в том, способен ли субъект осознать свой
истинный интерес и сознательно стать на сторону тех социальных сил,
интересы которых соответствуют общественным потребностям
общественного прогресса и тем самым проявить свободу своей воли, а не
плыть по течению.
Глубокий научный анализ закономерностей империализма как
последней исторической фазы капитализма, на смену которой идет
социализм, раскрывает новую страницу исторического материализма,
написанную В. И. Лениным. Этот анализ подтверждается всем
опытом мирового коммунистического движения в наши дни:
«'Империализм бессилен вернуть утраченную им историческую инициативу,
повернуть вспять развитие современного мира. Магистральный путь
развития человечества определяют мировая социалистическая
система, международный рабочий класс, все революционные силы», как
говорится в Основном документе, принятом международным
Совещанием коммунистических и рабочих партий в Москве 17 июня
1969 года.
Ленинизм, являющийся разработкой на основе опыта
революционной борьбы в период империализма марксистской теории,
охватывает широчайший крут теоретических проблем: теория
социалистической революции и диктатуры пролетариата, становление
коммунистической общественно-экономической формации, пути отмирания
классов, теория наций, проблемы культуры, этики и эстетики — только
некоторые из них.
В раду этих проблем важное место занимает творческая
разработка открытого Марксом закона возрастания роли народных масс
в жизни общества. «Чем больше размах, чем больше широта
исторических действий,— писал В. И. Ленин,— тем больше людей, которые
в этих действиях участвуют, и, наоборот, чем глубже преобразование,
которое мы хотим произвести, тем больше надо поднять интерес к
нему и сознательное отношение, убедить в этой необходимости новые
и новые миллионы и десятки миллионов» (Поли. собр. соч., т. 42,
стр. 140).
В связи с задачами социалистической революции и
социалистического строительства В. И. Ленин постоянно возвращался к этой
проблеме, раскрывая ее разные грани, постоянно подчеркивая роль
развития сознания широких масс в строительстве социализма, значение
осознания массами своих истинных интересов и способности бороться
за них, необходимости сознательного включения широких масс в
историческое творчество по перестройке мира. Возрастание роли
субъективного фактора вызвало и решение крута вопросов, касающихся
экономической теории, исследования социальных процессов, проблем
личности и ее всестороннего развития, культуры, путей ее развития,
характера и содержания, вопросов искусства, эстетики, этики и
эстетического воспитания и многих других, которые стали на повестку
дня сегодня с новой остротой в связи с дальнейшим
совершенствованием советской демократии и требованиями нашей культурной
политики.
Опираясь на ленинское наследие, советские и зарубежные
марксисты творчески разрабатывают актуальные проблемы как
современного этапа развития общества, так и социальной истории прошлых
эпох. Примерами таких творческих разработок могут служить
Программа КПСС, решения XX—XXIII съездов КПСС, документы
международных совещаний коммунистических и рабочих партий, в
частности московского Совещания 1969 года. Достаточно в связи с этим
вспомнить содержащиеся в этих документах положения об особен-

12
ПЕРЕДОВАЯ
еюстях современных социальных революций, о специфике развития
слаборазвитых стран, о роли современной научно-технической
революции в изменении социальных структур, тезисы об изменении
функций государства в социалистическом обществе, о возрастающей роли
партии в строительстве социализма и коммунизма и т. д. Эти
проблемы (по крайней мере в своей современной форме) не возникали при
жизни Ленина, но их успешное решение оказалось возможным лишь
на основе ленинских разработок исторического материализма.
Подлинное творческое развитие ленинского наследия в области
исторического материализма невозможно сегодня без глубокого
проникновения в реальную историю, в реальный экономический,
социальный, правовой и т. д. материал современности. «Союз»
исторического материализма с исторической наукой, со всем комплексом
гуманитарных наук — вот, быть может, то, что наиболее нужно в
настоящий момент для дальнейшего развития данной области
философии, которая включает в себя и такие значительные разделы, как
теория культуры, эстетика, этика, приобретающие все большее
значение. Для этого необходимо усвоить ленинские навыки
исторического подхода, умение выделять мировоззренческие и методологические
проблемы общественных наук, разрабатывать их средствами
марксистской диалектики, а также методологического аппарата
исторического материализма, чтобы и дальше в ленинском духе
совершенствовать концептуальный аппарат, мировоззрение и метод всего
комплекса гуманитарных наук.
Творческая разработка проблем исторического материализма
невозможна вне критики антинаучных взглядов на развитие общества
и всех общественных институтов, вне борьбы с искажениями и
вульгаризацией марксистской социально-исторической философии.
Пример действительно органичного слияния этих двух сторон
исследования являют нам работы В. И. Ленина. Отделить критический
элемент в этих работах от позитивного анализа значило бы крайне
обеднить именно позитивную разработку общественной
проблематики. Критика здесь является прямым продолжением анализа;
аргументация в борьбе с идейным противником уже содержит в себе в
скрытом виде то, что является наиболее важным и с точки зрения
теоретического исследования социальной ситуации. Поэтому овладение
ленинским наследием и его творческая разработка в области
исторического материализма невозможны вне осмысления того, как и на каких
рубежах вел В. И. Ленин борьбу против вульгаризаторов и прямых
противников марксизма.
Ленинизм — новый этап в развитии диалектического и
исторического материализма, новая ступень в истории философской мысли и
вместе с тем программа дальнейших работ, решения тех задач,
которые жизнь выдвигает на первый план.

К 100-летию со дня рождения В. И. Ленина
О природе научного понятия*
Академик Б. М. КЕДРОВ
В диалектике, в диалектической логике, как и в любой науке,
понятия всегда занимают центральное место. Ибо мышление совершается
в понятиях, через понятия и невозможно вне их. «Понять значит
выразить в форме понятий»,— записывает В. И. Ленин понравившееся ему
гегелевское выражение (стр. 231). Ленин и Элгедьс понимали
диалектику как учение о мышлении, отражающее внешний мир, а потому как
учение о наиболее общих законах -природы, общества и мышления.
Именно так В. И. Ленин трактует диалектику (логику), когда отмечает,
что «Гегель гениально угадал диалектику вещей (явлений, мира
природы) в диалектике понятий» (стр. 178). Далее Ленин поясняет
свою позицию в этом вопросе: «Отношения (= переходы =
противоречия) понятий = главное содержание логики, причем эти понятия ( и их
отношения, переходы, противоречия) показаны как отражения
объективного мира. Диалектика вещей создает диалектику идей, а не
наоборот» (там же). Но если диалектика понятий отражает диалектику
вещей, то материалистически истолкованная диалектика понятий
охватывает собой, своим содержанием всеобщие законы развития не одного
только мышления, но природы, общества и мышления. Отсюда лолное
совпадение обоих определений диалектики и как науки о мышлении
и как науки о наиболее общих законах всякого развития,
совершающегося в природе, обществе и 'мышлении.
Разъясняя и развивая дальше эту мысль, Ленин стремится
выразить ее популярнее, даже без слова «диалектика»: «Гегель гениально
угадал в смене, взаимозависимости всех понятий, в тождестве их
противоположностей, в переходах одного понятия в другое, в вечной
смене, движении понятий именно такое отношение вещей, природы»
(стр. 179).
Насколько важны и принципиальны эти положения для В. И.
Ленина, в'идно из того, что сейчас же вслед за этим он ставит коренной
вопрос: «в чем состоит диалектика?» И дает на него ответ в позитивной
формулировке сказанного им выше. Знаки равенства означают, что
диалектика = (есть) взаимозависимость понятий» — всех понятий
без исключения, «переходы понятий из одного в другое»—«и вновь то
же добавление — всех понятий без исключения, «относительность
противоположности между понятиями... тождество противоположностей
между понятиями». Не удовлетворившись таким разъяснением того,
в чем состоит диалектика, что она есть, Ленин 'продолжает: «Каждое
понятие находится в известном отношении, в известной связи со
всеми остальными» (там же).
Между тем эти прямые и совершенно ясные положения В. И. Лс-
* К выходу в свет нового отдельного издания «Философских тетрадей*» В. II. Л с
нина (М., Политиздат, 1969). В дальнейшем ссылки в статье даются на страницы
этого издания.

14
Б. M. КЕДРОВ
ни;на нередко игнорируются или даже отрицаются некоторыми
авторами, однако без ссылки на их первоисточник, а лишь с нападками на
того, кто их защищает, словно они не принадлежат Ленину. Случается
и так, что в марксистской и в особенности в немарксистской
литературе берется не все |учение о понятии в целом, а какая-либо одна его
сторона, которая однобоко раздувается, противопоставляется другим
его сторонам, в результате чего в корне искажается представление
о природе понятия. В связи с этим возникает потребность во
всесторонней разработке теории понятия, в которой учитывались бы все, или по
крайней мере все важнейшие, стороны понятия -в их внутреннем
единстве и нераздельности. Не претендуя на разработку такой теории,
попытаемся наметить некоторые ее моменты. При этом будем учитывать
три различных, хотя и тесно связанных между собой аспекта всякого
понятия: первый, касающийся генезиса понятий, их исходного пункта
и области их приложения в практике, опыте, эксперименте; второй,
относящийся к природе самого понятия — его содержания и его формы;
третий, связанный с особенностью отражаемого им объекта, с
присущими ему моментами, выражаемыми в противоречивых признаках
общего и отдельного.
Как мы покажем далее, все три аспекта присущи понятию и
учению о нем как единому целому и не могут быть взяты изолированно
один от другого, а тем более неправомерно выделять один какой-либо
аспект как единственный, исчерпывающий всю природу понятия и
исключающий тем самым остальные. При этом мы будем иметь в виду
в дальнейшем только научные, то есть верные, истинные, а не вздорные,
не выдуманные нами искусственно понятия.
1. Связь с опытом и практикой
Генезис научного понятия: резюмирование опыта. В. И. Ленин
ссылается на Энгельса, когда говорит об анализе понятий и искусстве
оперировать с ними1 (см. стр. 227). Соответствующее место из «Анти-
Дюринга», процитированное Лениным, гласит, что диалектического
понимания природы можно легче достигнуть, если к диалектическому
характеру фактов естествознания подойти с пониманием законов
диалектического мышления (причем эти законы и здесь понимаются Энгельсом
как наиболее общие законы всякого движения, всякого развития).
Далее Энгельс указывает на то, что естествознание облегчит процесс своего
диалектического обобщения, если не будет забывать, что результаты, в
которых обобщаются данные его опыта, суть понятия и что искусство
оперировать понятиями не есть нечто врожденное и не дается вместе с
обыденным, повседневным сознанием, а требует действительного
мышления. Очевидно, что, цитируя одно место из этого энгельсовского
рассуждения, Ленин солидаризируется со всей концепцией Энгельса.
Немного дальше Ленин выписывает рассуждение Гегеля: «Так
происходит со всяким словесным выражением восприятия и опыта;
поскольку человек говорит, в его словах содержится понятие; понятия
нельзя не допустить, воспроизведенное в сознании всегда содержит
в себе налет всеобщности и истины» (стр. 236). О всеобщности как
признаке понятия мы скажем дальше. Сейчас же отметим, что сразу вслед
за приведенной выдержкой Ленин записывает: «Очень верно и важно —
именно это повторял популярнее Энгельс, когда писал, что
естествоиспытатели должны знать, что итоги естествознания суть понятия,
а искусство оперировать с понятиями не -прирождено, а есть результат
2000-летнего развития естествознания и философии» (там же).
1 В. И. Ленин приводит слова Ф. Энгельса из Предисловия ко второму изданию
«Анти-Дюринга» (см. К. Маркси Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 14).

О ПРИРОДЕ НАУЧНОГО ПОНЯТИЯ
15
Эти мысли содержатся и в других высказываниях Ленина,
сделанных в то же самое время, когда писались и «философские тетради»,
например, в статье «Карл Маркс» (1914 г.).
Возникновение (понятий из опытной основы хорошо показало
Лениным в следующем высказывании, отмеченном NB: «Совладение
понятий с «синтезом», суммой, сводкой эмпирии, ощущений, чузств
несомненно для философов всех направлений. Откуда это совпадение? От
бога (я, идея, мысль etc. etc.) или от (из) природы? Энгельс прав
в своей постановке вопроса» (стр. 257). Здесь Ленин имеет в виду
«Анти-Дюринг», где говорится об эмпирическом происхождении понятий.
Признание опытного происхождения научных понятий, КЭК И
всяких человеческих понятий вообще, 'Противостоит априористической
концепции, согласно которой понятия даны нам вообще до опыта, и в
частности как рожденные. Многовековая история философии и
естествознания, как эмпирического, так и теоретического, а за последнее время
богатейшие данные психологической науки полностью опровергают
априористическую) концепцию генезиса научных понятий и доказывают
их опытное происхождение.
В такой именно связи В. И. Ленин анализирует соотношение
категории логики и человеческая практика». «Практическая деятельность
человека,— пишет он,—миллиарды раз дружна бцла приводит*»
сознание человека к повторению разных логических фигур, даб¥ эти фигуры
могли получить значение а^сНРМ. Это Nqta Ben?» (стр. 172). А дальше
снова, сопровождая знаком NB, Ленин пишет: «Практика человека,
миллиарды раз повторяясь, закрепляется в сознании человека
фигурами логики. Фигуры эти HMejoT прочность предрассудка,
аксиоматический характер именно (и только) в силу этого миллиардного
повторения» (стр. 198).
Таков же в принципе генезис не только категорий логики, ;но и
человеческих понятий вообще.
Однако одним лишь признанием того, что «понятия суть результаты,
в которых резюмируются данные опыта, что, следовательно, понятия
имеют опытное »происхождение, не исчерпывается знание того, что такое
понятие. Необходимо учесть и другие стороны его взаимосвязи с
опытом, с практикой.
Назначение научного понятия: инструмент познания. Мы
рассмотрели, так сказать, исходный пункт, или истоки, образования научных
понятий. Но в опыте, в практике заключено и целевое назначение
всякого понятия вообще, в том числе и научного, его, так сказать, конечный
пункт. Родившись из практики, из опыта в качестве результата, в
котором обобщаются их данные, научное понятие начинает служить
дальнейшему процессу движения познания к постижению все новых и новых
истин, причем в конечном счете посредством дальнейшего суммирования и
теоретического осмысления новых данных опыта, эксперимента,
практики вообще. Это целевое назначение научных понятий признается
огромным большинством философов и естествоиспытателей, знающих по
собственному опыту, как рождаются и совершенствуются научные понятия,
как они действуют и функционируют (как они «работают», по ныне
принятому выражению) в науке.
Однако и здесь следует со всей силой подчеркнуть недостаточность
признания только лишь одной этой стороны научных понятий, без учета
их содержания, каковым является отражение в них внешнего,
изучаемого нами мира и его законов. Признать только то, что понятия суть
рабочие инструменты познания,— значит поставить их «а одну доску
с вещественными инструментами, от которых они будут отличаться
только тем, что носят духовный характер и имеют духовное
(происхождение. Поэтому и здесь необходимо все время иметь в виду, что одним
лишь констатированием того, что понятия функционируют («работ

16
Б. M. КЕДРОВ
тают») в науке, нельзя ограничить и характеристику вообще, нельзя
сводить к этому их внутреннюю природу. Способность понятий
«работать» в процессе научного 'исследования целиком зависит от их
внутреннего содержания, которое отнюдь не раскрывается нами, когда мы
признаем «полезность, нужность научных понятий для науки, их
«работоспособность».
Если же попытаться в одностороннем порядке свести сущность
научных понятий лишь к указанной одной их стороне, то неизбежно
скатывание к субъективизму, к смешению истинных понятий с ложными,
которые ведь тоже имеют своих защитников и проповедников. С
позиций такой односторонней, следовательно, метафизической точки зрения
главным, а может быть, даже единственным признаком понятия
является его служебная роль по отношению к опыту, в частности к
экспериментальному измерению, и при этом остается совершенно в тени
действительно главный вопрос: почему научное понятие способно
выполнять такую роль в науке? В книге «Материализм и эмпириокритицизм»
Ленин ответил на этот вопрос. В связи с оценкой теории Маркса он
писал, что теория Маркса потому всесильна, что она верна, что она
правильно отражает объективную реальность. Только те понятия, которые
верны, и как раз в меру своей верности, могут успешно «работать» в
науке, успешно выполнять служебную функцию по отношению к опыту,
к практике. Поэтому простое констатирование того, что понятия
«работают», далеко не достаточно, чтобы понять их подлинную природу.
Между тем многочисленные философские течения
субъективистского толка, начиная с махистов, прагматистов и энергетиков начала XX
века и кончая различными современными течениями того же, по сути дела,
философского направления — инструментализмом, операционализмом и
другими, трактуют понятия как рабочие орудия опыта. При всем их
различии в частностях они объединяются на общей платформе — в
признании того, что сущность понятий, равно как вообще теорий и гипотез в
науке, состоит в выполнении определенных служебных функций по
отношению к практике, к опыту, к эксперименту. В книге «Материализм и
эмпириокритицизм» Ленин писал, что познание может быть полезным в
практике человека лишь тогда, когда оно правильно отражает
объективную реальность, независимую от человека. Поэтому, как говорил Ленин,
для материалиста «успех» человеческой практики доказывает
соответствие наших представлений с объективной природой вещей, которые мы
воспринимаем. Напротив, для солипсиста «успех» есть все то, что ему
нужно на практике, которую, с его точки зрения, можно рассматривать
отдельно от теории познания.
Отсюда махистское, раскритикованное Лениным представление о
научных понятиях, научных теориях, только как о рабочих (введенных ради
удобства) гипотезах. В них нет ничего, кроме стремления упростить,
ускорить, облепшть, сэкономить нашу работу по систематизации опыта.
В той же книге В. И. Ленин говорил по поводу того, что сами
естествоиспытатели отвергают предложения махистов считать научные понятия
рабочими гипотезами: пока они, дескать, полезны нам, мы ими
пользуемся; когда же они утрачивают это свое свойство и перестают помогать
и служить нам, мы их отбрасываем. Представьте себе, писал Ленин,
горькую участь махиста, когда его излюбленные уточненные построения,
сводящие категории естествознания к простым рабочим гипотезам,
высмеиваются как сплошной вздор естественниками всего мира. Есть от
чего в отчаяние прийти, иронизирует Ленин.
Развивая эти мысли дальше в «Философских тетрадях», Ленин
отмечал, что логические понятия субъективны, пока они остаются
«абстрактными» (в своей абстрактной форме), но в то же время они выражают и
вещи в себе. «Человеческие понятия субъективны в своей абстрактности,
тгорванности, но объективны в целом, в процессе, в итоге, в тенденции, в

О ПРИРОДЕ НАУЧНОГО ПОНЯТИЯ
17
источнике» (стр. 190). Немного далее Ленин записывает, что признать
мысль без ее соответствия с природой фальшивой — значит стоять на
позиции материализма, иначе говоря, требовать соответствия мысли с
природой. Это положение Ленин записал следующим образом: «Разум
(рассудок), мысль, сознание без природы, без соответствия с ней есть
фальшь. = материализм!» (стр. 258).
Итак, признавая всю важность материалистического истолкования
опытного происхождения научных понятий и их служебной роли по
отношению к опыту, к практике, Ленин смотрел на этот вопрос глубже и
искал корней того, почему научные понятия, возникнув из опытной
основы, в состоянии служить практике, помогать исследователям
ориентироваться в новом фактическом материале, получаемом при дальнейшем
изучении природы. Те же философы и идущие по их стопам
естествоиспытатели, которые не задумываются над этим вопросом и бездумно
отбрасывают все другие стороны понятия, кроме наличия у них
способности помогать практике («работать» в науке), неизбежно попадают в
объятия субъективизма и солипсизма.
2. Единство содержания и формы
Содержание научного понятия: отражение объективной
реальности. Из сказанного выше следует, что совпадение научного понятия
по своему содержанию с изучаемым объектом составляет, по Ленину,
важнейший признак понятия, его основную характеристику. Но, как
и в предыдущих случаях, этим признаком не исчерпывается вся
природа понятия; более того, один этот признак понятия в отрыве от
других его признаков может привести к столь же односторонним, а потому
и ошибочным представлениям, как и в остальных случаях, о чем мы
скажем дальше.
Для Ленина вопрос о том, что научные понятия по своему
содержанию являются отражением объективного мира, теснейшим образом
связан со всей концепцией отражения объекта в мышлении, в сознании
субъекта. Так, по поводу гегелевской диалектики Ленин высказывает
следующий афоризм: «Гегель действительно доказал, что логические
формы и законы не пустая оболочка, а отражение объективного мира.
Вернее, не доказал, а гениально угадал» (стр. 162). И дальше он
отмечает по поводу очередного высказывания Гегеля: «Очень глубоко и
умно! Законы логики суть отражения объективного в субъективном
сознании человека» (стр. 165).
Сказанное относится не только к логическим формам и законам,
но и ко всем научным понятиям вообще. «Абстракция материи, закона
природы, абстракция стоимости и т. д., одним словом все научные
(правильные, серьезные, не вздорные) абстракции отражают природу
глубже, вернее, полнее» (стр. 152).
Но если признание того, что понятия суть отражения (по своему
содержанию) вещей объективного мира, является основным признаком
понятия, то отсюда вытекал вопрос о том, как совершается это
отражение. Еще не так давно в пашей литературе получила
распространение, по сути дела, вульгарная точка зрения, исходящая из упрощенного
представления о простом совпадении субъекта (а значит, и понятий)
с объектом. Вопрос о содержании понятия объявлялся не только
основным, но фактически единственным, заслуживающим внимания.
Вопрос же о форме, в какой протекает познание, о форме отражения,
отодвигался на задний план, а то и вовсе отбрасывался, как якобы
надуманный, продиктованный будто бы пережитками гегельянщины.
Это обстоятельство было использовано противниками марксистской
философии с целью объявить всю теорию отражения продуктом
вульгарного материализма, не только не признающего активной роли созна-
? "Вопросы философии«» К" 8.

IS
Б. M. КЕДРОВ
ния, но и прямо отрицающего его своеобразие, специфическое отличие
образа от отражаемого им объекта.
Такая тенденция одно время приняла форму «онтологизрции»
диалектики, когда последняя понималась лишь как диалектика
внешнего мира, то есть природы и общества, но не как диалектика
мышления. В соответствии с этим марксизм, включающий его «душу» —
диалектику, определялся как учение о законах развития только природы
и общества, но не мышления.
Эта упрощенная концепция дала в руки ррагор марксистской
философии повод к тому, чтобы утверждать, что таборы былр будто 0# и
ленинские взгляды на отражение И так°РЭ якобы р сущности и вся
теория отражения. Она, дескать, признает простое пассцрное,
механическое сорпадение образа с изучаемым предметом, исключает
активную практическую деятельность человека и тем сам^м перечеркивает
весь процесс познания, идущий сложньщ, противоречивым путем.
В действительности же то, что выдают за теорию отражения ее
современные противники, является придуманной ими карикатурой на эту
теорию, с которой легко расправиться именно потому, что она не имеет
ничего общего (кроме слова «отражение») с подлинной теорией
отражения в ее ленинском (а не упрощенном) понимании.
Ленинское понимание отражения основано на том, что после
признания того, что наше познание, наши теории и понятия отражают (по
своему содержанию) внешний мир, на перрый п/1ан выдвигается
вопрос, как идет это отражение, как оно формируется. Это ропрос о
форме познания, и его нельзя отрывать от вопроса о его содержании.
Как и всюду в жизни, форма и содержание неразрырно между собой
связаны, они нераздельны и диалектически проникают друг в друга,
обусловливая своеобразие и специфику постановки всего круга
проблем, касающихся процесса отражения, процесса познания челореком
внешнего мира. Ленин писал: «Познание есть отражение человеком
природы. Но это не простое, не цепосредстреннре, не цельное
отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий,
законов etc., каковые понятия, законы etc. (мышление, наука =
«логическая идея») и охватывают условно, приблизительно универсальную
закономерность зечно движущейся и развивающейся природы. Тут
действительно, объектирно три члена: I) природа; 2) познание
человека, = мозг человека (как вадсщий продукт той же природы) и
3) форма отражения природы в познании человека, эта форма и есть
понятия, законы, категории etc. Человек не может охратить = отразить =
отобразить природы всей, полностью, ее «непосредстренной цельности»,
он может лишь вечно приближаться к этому, создавая абстракции,
понятия, законы, научную картину мира и т. д. и т. п.» (стр. 163—164).
Что может быть общего у этой, четко изложенной В. И. Лениным
концепции с той пародией на нее, которая выдается за подлинную
теорию отражения? Здесь у Ленина как раз опровергается нацело все
то, что на основании смешения диалектического материализма с
механистическим и вульгарным материализмом приписывают теории
отражения ее нынешние противники. Ведь не кто иной как В. И. Ленин
раскритиковал, причем гораздо глубже и последовательнее, чем кто
бы то ни было, ту упрощенную теорию отражения, на почве которой
стоят материалисты-антидиалектики. Он подчеркивал, что коренной
недостаток этих материалистов — полнейшая их неспособность
взглянуть на процесс познания с позиций диалектики. Поэтому Ленин
охарактеризовал содержание диалектики как неизмеримо более богатое
«по сравнению с «метафизическим» материализмом, основная беда
коего есть неумение применить диалектику к Bildertheorie (к теории
отражения.— Б. К.), к процессу и развитию познания» (стр. 322).
Из этих ленинских слов вытекает, что теория отражения может

О ПРИРОДЕ НАУЧНОГО ПОНЯТИЯ
19
быть метафизической (когда диалектика не применена к процессу
познания) и диалектической (когда она применена). Та теория
отражения, которую критикуют наши противники, является
метафизической. И *рть она в еврей оенрве носит материалистический
характер, поскольку признает, что наше познание отражает внешний мир,
но по тому, как понимается это отражение, она диаметрально
противоположна марксистской теории отражения и ни в какой степени не
совпадает с ней. Вот почему наши сегодняшние противники могут
сколько угодно громить метафизическую теорию отражения, не
затрагивая ни в малейшей степени марксистско-ленинской теории, так как
они бьют мимо цели.
Сказанное выше показывает, насколько важен вопрос о форме
отражения, что и подчеркивает В. И. Ленин, говоря о третьем
объективно существующем звене (члене) общей цепи процесса познания,
каким является «форма отражения природы в познании человека».
Забвение этого обстоятельства (чем бы оно ни было вызвано) может
быть только на руку нашим противникам, а потому нельзя спокойно
проходить мимо еще не изжитых до конца попыток «онтологизировать»
диалектику, хотя на словах сейчас никто уже открыто не отрицает
диалектику мышления. Только р единстве содержания и формы можно
правильно понять материалистическую основу научных понятий как
отражения изучаемого объекта«
Отрцжсццс кщ процесс: научное приятие — его форма. Если
содержанием научного понятия является зернр объективной истины,
заключенное в нем как отражение (частичное, неполное, представляющее
собой лишь относительную истину), то сама истина трактуется В. И.
Лениным не как нечто раз данное, твердо зафиксированное и
остановленное, но как непрестанно развивающийся процесс познания. «Истина
есть процесс,— записывает Ленин.— От субъективной идеи человек
идет к объективной истине через «практику» (и технику)» (стр. 183).
Здесь Ленин со всей определенностью показывает активное
начало, заложенное в самом процессе познания, и роль практической
деятельности человека в ходе достижения истины. Ничего похожего на
бледную, серую картину пассивного одноактного отражения, подобного
зеркальному образу, возникающему при созерцательном отношении
человека к внешней действительности, здесь нет и следа. На первое
место выдвигается практика, и уже этим теория отражения в ее
ленинском понимании органически включает в себя то, что было сказано по
поводу взаимосвязи научного понятия с практикой, с опытом.
Вот почему В. И. Ленин горячо одобряет мысль Гегеля включить
жизнь в логику, считая эту мысль понятной и гениальной «с точки
зрения процесса отражения в сознании (сначала индивидуальном)
человека объективного мира и проверки этого сознания (отражения)
практикой» (стр. 184). Следовательно, в теории отражения практика
выступает по отношению к теории и к понятиям не только как источник
и конечная цель приложения, но и как постоянный критерий проверки
их истинности. Разве что-нибудь похожее на это содержит
метафизически истолкованная теория отражения, которая ограничивается
признанием только того, что по своему содержанию наши знания
совпадают с изучаемым объектом, соответствуют ему, но трактует познание
без всякого движения, без всякого процесса, без всякого противоречия?
Критикуя и отвергая метафизическую трактовку теории
отражения, В. И. Ленин подробно раскрывает существо своего понимания
данной проблемы. Он пишет: «Познание есть вечное, бесконечное
приближение мышления к объекту. Отражение природы в мысли человека
надо понимать не «мертво», не «абстрактно», не без движения,
не без противоречий, а в вечном процессе движения, возникновения
противоречий и разрешения их» (стр. 177).

20
Б. M. КЕДРОВ
Значит, процесс отражения, процесс познания идет сугубо
своеобразно, его путь не задается автоматически самим познаваемым
объектом, а связан с тем, какие конкретные противоречия возникают
при изучении данного предмета и каким конкретным способом они
разрешаются и преодолеваются. Так, если в самом объекте, в природе
сущность и ее явление даны сразу, одновременно и нераздельно, то в
субъекте, в процессе познания они расчленяются на последовательно
проходимые ступени познания, причем сущность не может быть
раскрыта раньше, нежели будут изучены явления.
Полагать, что признание этой специфичности процесса познания
свидетельствует, дескать, о склонности к агностицизму, который
вырывает непроходимую пропасть между субъектом и объектом,— значит
не видеть существа ленинского понимания диалектики процесса
познания. Приводя гегелевские выражения относительно того, что «в природе»
понятия не существуют «в этой свободе» (в свободе мысли и фантазии
человека), что «в природе» они, понятия, имеют «кровь и плоть», Ленин
резюмирует: «Это превосходно! Но это и есть материализм. Понятия
человека суть душа природы — это лишь мистический пересказ того,
что в понятиях человека своеобразно (это NB: своеобразно и
диалектически! !) отражается природа» (стр. 257).
Все это прямо и непосредственно относится к научным понятиям:
если по своему содержанию они совпадают с объектом,
будучи его отражением, то по своей форме, как форма отражения, они
отличны от него, как отличен субъект от объекта в общем случае.
Положение о том, что «истина есть процесс», конкретизируется в
учении о понятии признанием понятий текучими, движущимися,
изменчивыми, способными к развитию. Это — центральное положение
диалектической логики в противоположность логике формальной, которая
рассматривает понятия как данные, фиксированные. При этом
формальная логика правильно оговаривает, что делает она это условно,
абстрагируясь от изменчивости и текучести понятий, рассматривая в
них лишь момент устойчивости, относительной неизменности. Этим она
в принципе отличается от метафизики, с позиций которой понятия
берутся как абсолютно неизменные.
Еще Энгельс в «Диалектике природы» сопоставил два
философских направления: метафизическое с неподвижными категориями и
диалектическое (Аристотель и особенно Гегель) с текучими. Мы не
будем здесь касаться различия в подходе к понятиям со стороны
формальной и диалектической логики. Каждая имеет свои задачи и свои
методы рассмотрения по-научному данного вопроса. Заметим только,
что в свое время в связи с отмеченной выше «онтологизацией» из
диалектики полностью исключалась вся диалектическая логика, так как
для диалектической логики не оставалось места в упрощенной
концепции, согласно которой диалектика есть учение лишь о законах
внешнего бытия — природы и общества, но не законах мышления. Тем
самым искажался ленинский взгляд на весь процесс отражения, на его
своеобразие, на своеобразие понятия, как формы отражения природы
в сознании человека.
В «Философских тетрадях» вопрос своеобразности этой формы
отражения разработан особенно подробно и глубоко. Говоря о том, как
Гегель должен быть материалистически «перевернут», Ленин называет
гениальной его основную идею: «всемирной, всесторонней, живой связи
всего со всем и отражения этой связи... в понятиях человека, которые
должны быть также обтесаны, обломаны, гибки, подвижны, релятивны,
взаимосвязаны, едины в противоположностях, дабы обнять мир»
(стр. 131). Такую задачу В. И. Ленин считал настолько актуальной и
важной, что связывал с нею «продолжение дела Гегеля и Маркса»
(там ж е).

О ПРИРОДЕ НАУЧНОГО ПОНЯТИЯ
21
Ленин улавливает в работах Гегеля различные приемы того, как
Гегелю удается вскрыть движение понятий, которые на первый взгляд
кажутся лишенными этого движения. «Остроумно и умно! — замечает
Ленин.— Понятия, обычно кажущиеся мертвыми, Гегель анализирует
и показывает, что в них есть движение. Конечный? Значит, двигаю-
щийся к концу! Нечто? — значит, не то, что другое. Бытие вообще? —
значит, такая неопределенность, что бытие = небытию. Всесторонняя,
универсальная гибкость понятий, гибкость, доходящая до тождества
противоположностей,— вот в чем суть. Эта гибкость, примененная
субъективно, = эклектике и софистике. Гибкость, примененная
объективно, т. е. отражающая всесторонность материального процесса и
единство его, есть диалектика, есть правильное отражение вечного
развития мира» (стр. 98—99).
Как будто специально выступая против попыток «онтологизирова-
ния» диалектики, то есть признания ее только в природе и обществе,
но не в мышлении в качестве диалектики понятий, Ленин поставил
вопрос: «...Если все развивается, то относится ли сие к самым общим
понятиям и категориям мышления? Если нет, значит, мышление не
связано с бытием. Если да, значит, есть диалектика понятий и диалектика
познания, имеющая объективное значение» (стр. 229).
Выше В. И. Ленин определил диалектику как гибкость понятий,
примененную объективно. В этой же связи понятен его интерес к
гегелевскому определению диалектики (определению, но не дефиниции,
как оговаривается Ленин), гласящему: «чистое движение мысли в
понятиях» (стр. 226). Согласно Ленину, эта часть гегелевского
«фрагмента» должна быть передана так: «Диалектика всеобще есть «чистое
движение мысли в понятиях» (т. е. говоря без мистики идеализма:
человеческие понятия не неподвижны, а вечно движутся, переходят друг
к другу, переливают одно в другое, без этого они не отражают живой
жизни. Анализ понятий, изучение их, «искусство оперировать с ними»
(Энгельс) требует всегда изучения движения понятий, их связи,
их взаимопереходов)» (стр. 226—227). Об этом Ленин пишет и в
других местах «Философских тетрадей» (см., например, стр. 206—207).
Но как нельзя ограничиваться констатацией одной лишь стороны
(признака) понятия, которая заключена в его содержании и выражена
в том, что понятие есть отражение объекта, так нельзя
ограничиваться и только лишь другой стороной того же понятия, которая присуща
ему как форма отражения. Между тем иногда предпринимаются
попытки свести все дело к тому, что понятия, как и теории, гипотезы и
другие формы мышления, суть продукты мыслительной деятельности
человека, суть его «конструкты». Разумеется, было бы нелепо отрицать
то, что понятия — мыслительный продукт человеческого мозга.
Критикуя гегелевский идеализм по данному вопросу, Ленин писал:
«Обернуть: понятия высший продукт мозга, высшего продукта материи»
(стр. 149). Но можно ли ограничиться простым подведением понятий,
теорий и т. д. под категорию мыслительных продуктов человеческого
мозга? Конечно, нет, так как в этом случае исчезнет различие между
истинными и ложными понятиями, теориями и т. д., ибо все это в
равной степени составляет продукты человеческого мозга. Выигрыш от
подведения всех их под один общий признак оказывается фиктивным,
мнимым. Какой же это «выигрыш», если в результате этого научные
и ненаучные понятия, представления, концепции и т. п. подпадают
под одну рубрику на том лишь основании, что все они суть так или
. иначе порождения человеческой мысли?! Ведь упускается из виду
самое важное, а именно, что все эти продукты человеческого мозга
только в том случае являются научными, если они отражают (в своем
содержании) объективную реальность; в противном случае они лишены
научной значимости. Попытка ввести якобы более точный термин «про-

22
Б. M. КЕДРОВ
дукт мозга» на самом деле оборачивается попыткой отбросить вопрос о
содержании научного понятия и рассматривать это понятие только со
стороны его формы, самой по себе, соединяя понятие в одну группу со
всеми другими аналогичными формами независимо от их содержания.
Предпринимается также попытка переносить в гносеологию термины
специальных наук. Так, в структурной лингвистике пользуются термином
«конструкт»; в него вкладывается вполне определенное лингвистическое
содержание. Когда же этот термин совершенно произвольно пытаются
переносить в область гносеологии, с тем, чтобы характеризовать им
понятия и теория вообще, то получается искажение коренных положений
материалистической теории познания. Поклонники модных словечек с
радостью ухватились за подобное однобокое понимание диалектики
познания, диалектики понятия, ослабляя существо материалистической
позиции в этом вопросе. Поэтому, как нам кажется, нельзя заниматься
игрой в термины, если мы хотим придерживаться последовательно
ленинского понимания принципа диалектического единства содержания и
формы в их применении к научным понятиям. Таким образом, и здесь
нарушение цельности и всесторонности, присущих научному понятию,
ведет к односторонности и отступлениям от диалектического понимания
проблемы.
3. Тождество противоположностей
Всеобщность научного понятия — отражение существенного.
«Первая отличительная черта понятия — всеобщность»,— записывает Ленин
(стр. 158). Признак всеобщности связан с тем, что любое понятие, в том
числе научное, отражает не весь изучаемый объект в целом со всеми
его свойствами и проявлениями, но лишь его сущность, существенное
отношение, лежащее в его основе. Сущность же может быть отражена
и выражена только в форме всеобщности, так как при ее раскрытии
элиминируется все частное, отдельное, индивидуальное. Связь понятия
с сущностью подчеркивал Гегель, и Ленин отметил это записями:
«Понятие произошло из сущности...» (стр. 158), NB: «общее» как «сущность»
(стр. 241).
Процесс формирования научного понятия путем элиминирования
признаков отдельного и индивидуального показан В. И. Лениным в
фрагменте «К вопросу о диалектике» на примере простейших понятий:
«Случайное и необходимое, явление и сущность имеются уже здесь, ибо
говоря: Иван есть человек, Жучка есть собака, это есть лист дерева и
т. д., мы отбрасываем ряд признаков как случайные, мы отделяем
существенное от являющегося и противополагаем одно другому» (стр.
318—321).
Таким образом, здесь вновь и вновь встает вопрос о
нераздельности и взаимной обусловленности содержания и формы в человеческих
понятиях: чтобы обрести возможность отразить в своем содержании
существенное, понятие как форма этого отражения должно само
воплощать в себе момент всеобщего, то есть обрести всеобщность.
Но было бы неправильно на этом основании считать, что момент
отдельного, индивидуального, который был отброшен,, элиминирован в
процессе образования понятия, исключен полностью и абсолютно из
рассмотрения, так что общее (всеобщее) выступает будто бы в
диалектической логике только как нечто совершенно абстрактное, никак не
связанное с особенным, частным, единичным. В таком виде оно выступает
лишь в сфере формальных построений и концепций. В диалектике же
общее (всеобщее) не только не отрывается от отдельного, единичного,
несмотря на то, что со стороны логической формы они элиминированы,
но, напротив, оно включает их в себя, подразумевает их и находится с
ними в диалектическом единстве.

О ПРИРОДЕ НАУЧНОГО ПОНЯТИЯ
23
Эту мысль Ленин подчеркивает уже в самом начале своего
конспекта гегелевской «Науки Логики»: «Прекрасная формула: «Не только
абстрактно всеобщее, но всеобщее такое, которое воплощает в себе
богатство особенного, индивидуального, отдельного» (все богатство особого
и отдельного!)!!» (стр. 90). «Очень хорошо!» — заключает свою запись
В. И. Ленин.
В дальнейшем Ленин неоднократно возвращается к этой мысли и
выделяет ее у Гегеля. В связи с выяснением соотношения всеобщего,
особенного, и единичного Ленин критикует Куно Фишера, который не
указывает «читателю на то, как искать ключа к трудным переходам,
оттенкам, переливам, отливам гегелевских абстрактных понятий» (стр.
158). Между тем это ведь самое главное и самое нужное.
«Видимо, и здесь главное для Гегеля наметить переходы,—
отмечает Ленин.— С известной точки зрения, при известных условиях
всеобщее есть отдельное, отдельное есть всеобщее. Не только (1) связь, и связь
неразрывная, всех понятий и суждений, но (2) переходы одного в
другое, и не только переходы, но и (3) тождество противоположностей —
вот что для Гегеля главное» (стр. 159). Но это, добавляет Ленин, только
«просвечивает» сквозь туман архитемного изложения. Отсюда Лениным
ставится задача: «История мысли с точки зрения развития и
применения общих понятий и категорий логики — вот что нужно!» (там же).
В научном понятии общее (со стороны формы) представлено
абстрактно, то есть не сопровождается перечислением признаков
отдельного и особенного, не говоря уже о единичном, индивидуальном. Но
реально, в самих вещах оно существует всегда только в нераздельности и
взаимосвязанности с отдельным, индивидуальным. Поэтому по своему
содержанию, будучи отражением существенного в форме всеобщего, оно
вместе с тем это существенное представляет не в отрыве от отдельного,
а, напротив, в единстве с ним. Когда люди, привыкшие к формальным
построениям, задают недоуменный вопрос: «Откуда же это следует,
если в понятии отсутствуют признаки отдельного?» — то можно только
указать на то, что здесь имеется в виду не перечисление признаков
отдельного, а само понимание всеобщего, его диалектическая трактовка.
Критикуя субъективизм и кантианство, Ленин отмечает далее, что
это единство общего и отдельного существует реально, в самой
действительности и лишь отражается понятием: «Отрицать объективность
понятий, объективность общего в отдельном и в особом, невозможно» (стр.
160). И дальше: «уже самое простое обобщение, первое и простейшее
образование понятий (суждений, заключений etc.) означает познание
человека все более и более глубокой объективной связи мира. Здесь
надо искать истинного смысла, значения и роли гегелевской Логики.
Это NB» (стр. 161).
Еще немного дальше, материалистически «переворачивая» Гегеля,
В. И. Ленин детально останавливается на том, каким способом и почему
человеческое познание неизбежно приобретает форму всеобщности:
«Отдельное бытие (предмет, явление etc.) есть (лишь) одна сторона идеи
(истины). Для истины нужны еще другие стороны действительности,
которые тоже лишь кажутся самостоятельными и
отдельными... Лишь в их совокупност и.,, ив их о т н о ш е н и и...
реализуется истина» (стр. 178). А их совокупность и их отношение как раз
и выражены в абстрактном виде в форме всеобщего. «Бесконечная
сумма общих понятий, законов etc. дает конкретное в его полноте»,—
записывает в другом месте Ленин (стр. 252).
В упомянутом уже фрагменте «К вопросу о диалектике» вся эта
проблема раскрыта чрезвычайно ярко и содержательно как раз на
примере взаимоотношения категорий общего и отдельного. Приведя
высказывание Гегеля по поводу простейших суждений (предложений) о том,
что уже в них дана диалектика, поскольку отдельное есть общее, Ленин

24
Б. M. КЕДРОВ
развивает эту диалектику на основе теории познания материализма:
«Значит, противоположности (отдельное противоположно общему)
тождественны: отдельное не существует иначе как в той связи, которая
ведет к общему. Общее существует лишь в отдельном, через отдельное.
Всякое отдельное есть (так или иначе) общее. Всякое общее есть
(частичка или сторона или сущность) отдельного. Всякое общее лишь
приблизительно охватывает все отдельные предметы. Всякое отдельное
неполно входит в общее и т. д. и т. д. Всякое отдельное тысячами
переходов связано с другого рода отдельными (вещами, явлениями,
процессами) и т. д.» (стр. 318).
Развивая дальше эти положения при изучении «Метафизики»
Аристотеля, Ленин отмечает: «Раздвоение познания человека и возможность
идеализма (= религия) даны уже в первой, элементарной
абстракции, «дом» вообще и отдельные домы.
Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (=
понятия) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый
акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя
возможность отлета фантазии от жизни... Ибо и в самом простом
обобщении, в элементарнейшей общей идее («стол» вообще) есть известный
кусочек фантазии» (стр. 330).
Итак, понятие как форма отражения обладает всеобщностью, но
такой, которая понимается как включающая в себя свою
противоположность— отдельность, особенность и единичность.
Научное понятие как род: соотносительность его с законом. Закон
обладает таким же признаком всеобщности, как и понятие. Их
соотношение полнее раскрывается через категорию «род». Так, В. И. Ленин
в одном месте записывает мысль Гегеля: «NB: «род или силу и закон»
(род = закон!)» (стр. 216). В другом эта же мысль выражена
несколько подробнее: «NB: родовое понятие есть «сущность природы», есть
закон...» (стр. 240). Но закон есть частицы универсальной связи всех
явлений мира, выражение объективной необходимости природы. А
необходимость и общее всегда связаны между собой: общее и тут, как и в
случае понятия, является той формой, в которой логически выражается
необходимость, закон: «NB: Необходимость = «общее бытия» (всеобщее
в бытии) (связь «абсолютное опосредствование»)»,— записывает Ленин
(стр. 237). «Необходимость неотделима от всеобщего»,— отмечает
он в конспекте книги Фейербаха о философии Лейбница (стр. 72).
Это дает исходный пункт для построения особой операции,
специфической только для диалектической логики, которая предусматривает
раскрытие содержания определяемого научного понятия (его
существенно-детерминирующего признака) через выяснение соотношения
этого понятия с лежащим в его основе законом. Такую операцию мы
назвали «определением понятия через закон». Ее действенность можно
продемонстрировать применительно к определению таких фундаментальных
понятий современного естествознания, как понятие «химический
элемент» (через периодический закон Менделеева), понятие «энергия»
(через закон сохранения и превращения энергии), понятия «компонент» и
«фаза» (через закон гетерогенного физико-химического равновесия Гиб-
беса) и другие. Так ленинские «Философские тетради» помогают
разрабатывать диалектику и логику современного естествознания.
Изложенное выше может быть коротко сформулировано
следующими ленинскими словами: «диалектика понятий и ее материалистические
корни» (стр. 181). Общей основой этого вывода, как и всего содержания
«Философских тетрадей», служило В. И. Ленину фундаментальное
положение о единстве диалектики и теории познания материализма:
«Диалектика и есть теория познания (Гегеля) и марксизма» (стр. 321).

Понятие
как форма мышления
Е. К. ВОЙШВИЛЛО
Мышление есть обобщенное отражение действительности,
обобщения же осуществляются прежде всего в понятиях. Наука, каждая
научная теория представляет собой систему понятий. Подобные
характеристики роли понятий являются обычными. Между тем нет еще ясности
относительно того, что такое понятие как форма познания, не говоря
уже о многих других вопросах.
В специальной литературе понятие трактуют по-разному: как
особую форму суждения (суждение о сущности предметов некоторого
класса); как термин, вводимый по определению; как смысл слова,
термина; как некоторую систему знаний, полагая, что всякая теория
может быть истолкована как одно понятие. В современной логике
понятиями называют особые формы пропозициональных выражений
(предикаты).
Такое многообразие смыслов термина «понятие» вызывает,
естественно, сомнение, есть ли вообще какая-то особая форма познания
(наряду с суждениями и подобными им пропозициональными формами —
предикатами, теориями и т. д.), заслуживающая специального
рассмотрения и названия. Положительный ответ на этот вопрос дает уже
теория понятия традиционной логики. Правда, та форма познания,
которая при этом имелась в виду, не получила достаточно ясного
описания (по-видимому из-за отсутствия точных формальных средств
анализа). Мы намерены попытаться выяснить специфику этой формы и ее
роль в познании, пользуясь некоторыми средствами (весьма, впрочем,
элементарными) современной логики. Применение указанных средств,
как мы надеемся показать, даст возможность не только уточнить, но и
расширить старые представления и найти подходы к более точным
решениям некоторых спорных вопросов (в частности о законе обратного
отношения и связанной с ним проблемы отношения отдельного,
особенного и общего в понятии, об истинности понятий и др.). В дальнейшем
изложении должно выясниться также, что приведенные выше
трактовки понятия отражают отдельные стороны этой формы, мышления или,
во всяком случае, определенным образом связаны с нею.
В традиционной логике с термином «понятие» связывали обычно
обозначающие выражения языка — простые единичные и общие имена,
а также сложные выражения, содержащие грамматические
определения (типа «город, расположенный в Европейской части СССР»).
Однако, если учесть утверждение логики о наличии у каждого понятия
содержания и объема, то к классу понятий или, точнее, языковых форм,
непосредственно выражающих понятия, надо отнести только сложные
выражения указанного типа. Притом надо исключить отсюда так
называемые описательные (единичные) имена. Последние, как мы увидим
далее, представляют собой принципиально иные формы.

26
Е. К. ВОИШВИЛЛО
Итак, формами, представляющими понятие в языке, являются
сложные описательные выражения, относящиеся к классам каких-либо
предметов. Назовем их сложными общими именами. Заметим, что
термин «предмет» мы употребляем, как это принято в логике, в широком
смысле; пренебрегая некоторыми неточностями, его можно понимать
как синоним выражения «объект мысли».
Конечно, понятие — это не сама по себе знаковая форма, а ее
смысловое содержание. Знаковая форма, выражающая некоторое понятие
(сложное общее имя), может меняться, например, при переводах на
другие языки. Понятие же при этом —если переводы правильны —
остается тем же самым. Оно как раз и есть то общее, что содержится
во всех возможных знаковых формах, представляющих собой
правильные переводы какой-нибудь из них. Что такое это общее? Пытаясь
ответить на этот вопрос, надо учесть прежде всего, что общим во всех
переводах будет и наличие какой-нибудь знаковой формы. Понятие, как
и любую другую мысль, нельзя отделить (даже мысленно) от
знаковых форм вообще. Так, общим во всех правильных переводах
выражения «плоская, замкнутая фигура, ограниченная тремя прямыми», будет
мысль, представляющая собой результат выделения — посредством
какой-нибудь комбинации знаков — класса фигур (то есть всех
возможных фигур) с указанными признаками (плоская, замкнутая и т. д.) и
обобщения их именно по этим признакам.
Любое понятие представляет собой именно такого типа мысль:
результат обобщения предметов некоторого класса (а тем самым и
выделения этого класса) по определенной совокупности признаков.
Причем в каждом случае эта мысль выражена в какой-нибудь — из всех
возможных для каждого понятия — знаковой форме1. Мы можем, как
это обычно и делается, любую знаковую форму, выражающую
некоторое понятие, называть понятием. Но при этом важно иметь в виду,
что, говоря о данном понятии, мы не связываем его обязательно
именно с данной знаковой формой. Дальше мы увидим, что та мысль, о
которой только что шла речь, составляет лишь основу, или «ядро»,
понятия. Само понятие есть нечто более широкое — некоторая система
знаний. Но пока мы ограничимся данным представлением о понятии,
по существу, имея в виду лишь понятие, взятое в его основном
содержании.
Обычно в процессе познания пользуются «заместителями»
понятий, их сокращениями. Для рассмотренного выше понятия («плоская,
замкнутая фигура... и т. д.») сокращением служит слово
«треугольник». Слово «молекула» служит сокращением для понятия
«наименьшая частица вещества, которая способна существовать
самостоятельно и не может дробиться дальше без потери основных химических
свойств данного вещества».
Понятие составляет смысл слова, служащего его сокращением.
Выделяя предметы, оно связывает данное слово с этими предметами,
превращает его в знак, представляющий данные предметы в познании.
Впрочем, понятие составляет смысл и той знаковой формы, которая его
непосредственно выражает. Для этой формы понятие составляет
непосредственный смысл, для сокращенных выражений («треугольник»,
«молекула») понятие составляет тот смысл, который им придан
(приписан) в данном языке. Приписывание смысла некоторому слову или
словосочетанию (термину) происходит в форме так называемых
номинальных определений. Определить некоторый термин —это и значит
поставить ему в соответствие некоторое понятие. Эта связь терминов,
вводимых по определению, с понятиями и служит, очевидно, основанием
1 «Мысль выражена» — не очень удачно сказано, поскольку создается иллюзия,
что мысль есть нечто, существующее независимо от знаковых форм. Однако трудно
найти что-нибудь более подходящее.

ПОНЯТИЕ КАК ФОРМА МЫШЛЕНИЯ
27
к тому, чтобы называть понятиями именно сами эти термины. Однако
это не вполне точно, если мы имеем в виду под термином «понятие»
особую форму отражения действительности в мышлении.
Совокупность признаков, по которым обобщаются предметы в
данном понятии, называют содержанием этого понятия. Эта совокупность
признаков является характеристической для соответствующего класса
или типа (или качества) предметов. При образовании понятий обычно
стремятся найти признаки наиболее существенные» составляющие
основу качественной специфики данного класса или типа предметов,
позволяющие объяснить другие, общие для этих предметов признаки, в том
числе как закономерные связи внутри данного класса, так и связи
предметов данного класса с предметами других классов.
Для предметов любого класса на некотором уровне их познания
можно, по-видимому, найти такую совокупность признаков. Если она
найдена, то говорят, что выявлена сущность предметов данного класса.
Зная, например, сущность процесса кипения (массовые разрывы
пузырьков пара внутри жидкости в результате того, что давление
внутри пузырьков превосходит внешнее давление на жидкость), а также
процесса парообразования внутри жидкости, можно объяснить, почему
точка кипения (температура кипения) жидкости повышается при
увеличении количества растворенных в жидкости нелетучих веществ,
понять ее зависимость от внешнего давления и т. д.
Но сущность в диалектико-материалистическом понимании не
является некоей «последней основой» предметов. Познание движется от
менее глубокой к более глубокой сущности и, следовательно, от одного
понятия к другому, представляющему собой более полное и глубокое
отражение предметов. На известной ступени познания некоторого
класса предметов, явлений (обозначаемых общим именем Ау которое может
вводиться еще до образования понятия в результате выделения данных
предметов непосредственно в практике, на основе представления о них,
то есть еще на ступени чувственного познания) мы знаем некоторую
совокупность их общих признаков Pi,P2,..., Рп (в число которых
включаем и эмпирически выявляемые закономерности). Процесс поиска
сущности предметов — это процесс поиска возможных объяснений
данных признаков. Иначе говоря, это поиск таких признаков Р, Q, R
(обычно не данных непосредственно и лишь предполагаемых), исходя
из знания которых и имеющихся знаний законов науки известные
признаки могли бы быть выведены логически. Результатом поиска является
суждение (обычно гипотеза, подлежащая дальнейшей проверке) вида
«Л есть предмет, обладающий признаками Р, Q, R». Это то, что называют
«реальным» определением предметов А. Оно дает ответ на вопрос, «что
представляют собой данные предметы, какова их сущность?». Именно
это суждение и принимают иногда за понятие. Точнее же понятием
(о предметах А) является предикат этого суждения —«Предмет
(явление), обладающий признаками Р, Q, /?».
В дальнейшем открываются новые признаки тех же предметов,
не объяснимые на основе найденной сущности. Это создает
необходимость в поисках новой основы (более глубокой сущности) для
объяснения всего известного.
Пример. Имеется класс явлений, называемых общим именем «горение». Первое
(истинное) наиболее простое понятие этого явления: «процесс присоединения
кислорода к какому-либо веществу». Другое (более глубокое) понятие того же явления
получено на основе электронной теории строения вещества: «процесс, в котором атомы
вещества отдают свои внешние электроны атомам кислорода, в результате чего
образующиеся ионы вещества связываются с образовавшимися ионами кислорода».
Поскольку данный процесс (перехода электронов от атомов одного вещества к другому
и соединение образовавшихся ионов) имеет место не только при соединении с
кислородом, возникает более широкое понятие, сокращением которого является термин
«окисление» (в современном смысле). Более того, выясняется, что окисление лишь
одна из противоположных сторон процесса; другая сторона — восстановление (того

28
Е. К. воишвилло
вещества, атомы которого получают электроны). Таким образом возникает понятие
«окислительно-восстановительная химическая реакция».
Не всегда решение вопроса о сущности предметов (явлений) того
или иного класса представлено в виде одного простого суждения.
Часто это целая теория, которую можно назвать объясняющей теорией.
Таковы теории теплоты, электричества, света, теория электрической
диссоциации, теория образования комплексных соединений и т. п.
Непосредственно каждая такая теория представляет собой совокупность
(конъюнкцию) суждений о предметах класса (обозначаемых общим
именем А). Но она содержит и определенное понятие об этих
предметах. Если имеется, например, конъюнкция суждений «А есть Р» и «А
есть Q» и «А есть /?», то она эквивалентна одному суждению «А есть
(Р и Q и R)». Если /\ Q, Л —основные существенные признаки
исследуемых (объясняемых) в данной теории явлений А, то упомянутое
понятие может быть выражено в виде «предмет, обладающий признаками
Р и Q и /?».
Здесь уместно как раз обратиться к вопросу об истинности
понятий и попутно выяснить некоторые важные функции, которые
выполняет понятие в процессе познания. Вопрос о том, применимы ли к
понятиям истинностные оценки, часто обсуждается в литературе.
Трудности его решения связаны с наличием убедительных аргументов в
пользу как положительного, так и отрицательного его решения. С
одной стороны, поскольку признается, что понятие является отражением
(итогом — часто весьма сложного — процесса познания некоторых
предметов), оно, как и всякое отражение, правильно или неправильно,
истинно или ложно. С другой стороны, если взять отдельное понятие,
например, «целое положительное число, которое больше единицы и
имеет в качестве делителей только самого себя и единицу» («простое
число»), то неясно, в каком смысле можно говорить об его истинности или
ложности. Понятие просто выделяет мысленно некоторый класс
предметов, не включая никаких утверждений или отрицаний об этих
предметах.
Класс предметов, мыслимых в понятии, может оказаться и пустым.
Но неестественно и в таком случае характеризовать понятие как
ложное. Именно для того, чтобы высказать суждение о том, что какие-то
предметы не существуют или даже невозможны, надо употребить
понятие: «Не существует чисел, оканчивающихся на 5 и не делящихся на
5». «Невозможны двигатели, которые бы работали без использования
какой-либо энергии». Странно было бы считать, что в таких случаях
мы используем ложные понятия для выражения истинных суждений и
что при этом понятия ложны как раз в силу того, что суждения
истинны. Понятия с пустым объемом нередко специально вводятся в науку
для формулировок законов о невозможности некоторых явлений
(вспомним первый и второй законы термодинамики, говорящие о
невозможности вечных двигателей первого и второго рода).
Выход из затруднения, видимо, таков: надо различать понятия о
каких-то уже выделенных некоторым образом предметах А (как мы
видели, это предикаты суждений о сущности А\ заметим, что понятие
в данном случае играет роль основы для объяснения специфики
предметов) и понятия, в которых просто мыслятся (мысленно выделяются)
какие-то предметы А («четное число», «вечный двигатель», т. е. понятия
как смыслы терминов. Первые истинны или ложны (адекватно или
неадекватно отражают сущность или качественную специфику
соответствующих предметов), ко вторым истинностные характеристики вообще
неприменимы. Здесь правомерны лишь вопросы о целесообразности
введения данного понятия, о его полезности, эффективности и т. п. Речь
здесь идет, вообще говоря, не о различных типах понятий, а о различных
ситуациях, связях или функциях, в которых понятия используются.

ПОНЯТИЕ КАК ФОРМА МЫШЛЕНИЯ
29
Обычно понятие в реальном процессе познания возникает как
понятие о каких-то предметах Л, которые каким-то образом уже
выделены (на основе представлений, некоторого описания, в другом
понятии) как ответ на вопрос, «что представляют собой эти предметы?»,
«какова их специфика, сущность?». Даже при построении абстрактных
теорий исследователь имеет в виду нечто, что он намерен отобразить
в теории. По крайней мере, он желает ввести в теорию такие объекты,
для которых выполнялись бы определенные законы (например,
понятия рациональных, действительных, комплексных чисел
формировались таким образом, чтобы для этих чисел выполнялись законы
сложения и умножения). Затем возникшее понятие используется просто
как средство выделения тех же предметов, тогда в нем просто
мыслятся предметы А.
Первый процесс часто не выражается явно при построении теории.
Исследователь излагает лишь готовые результаты, вводя определенные
понятия и термины (посредством номинальных определений). Это
создает иллюзию того, что понятия являются произвольными
конструкциями. К примеру, вводится термин «бесконечное множество» и
разъясняется, что «бесконечным множеством называется (или будем
называть) множество, имеющее правильную часть, эквивалентную самому
множеству». Конечно, данное (номинальное) определение не истинно и
не ложно. Это — лишь условие относительно употребления термина
(«бесконечное множество»). Не имеет смысла говорить и об
истинности или ложности понятия, поставленного в соответствие термину
(«множество, имеющее правильную часть...»). Но, безусловно, этому
номинальному определению предшествовало реальное — как результат
анализа (и весьма, конечно, сложного) тех множеств, которые хотели
выделить посредством точного понятия.
Если бы все понятия возникали таким образом (как понятия о
чем-то), тогда в принципе каждое понятие можно было бы оценивать
как истинное или ложное. Хотя в каждом отдельном случае вопрос о
том, какая из двух возможностей имеет место, можно было бы решить,
только зная, от каких именно предметов отвлечено данное понятие.
Ситуация здесь была бы аналогичной следующей. Мы знаем, что
каждая фотография человека изображает снятого на ней правильно или
неправильно. Но, чтобы решить, «правильна» ли данная предъявленная
фотография, нужно знать, кто является оригиналом. И, конечно,
пустота или непустота объема понятия не была бы при этом достаточным
критерием. Если бы, анализируя фигуры, которые называют
треугольниками, я пришел бы к заключению, что сущность их состоит в
наличии трех углов, мое понятие о треугольниках было бы неправильным.
Неправильность («ложность») его была бы обусловлена тем, что оно
не отражало бы сущности именно данных предметов (поскольку в
множество фигур с тремя углами входят и фигуры вида —<).
Однако в действительном процессе познания порядок «объект
-*• понятие» не является всеобщим. Понятия нередко именно
«конструируются», в частности путем формальных изменений других
имеющихся понятий. Имея, например, понятие элемента длины Д 5 в
эвклидовой геометрии (для простоты — в планиметрии) как величины
AS2 = Ах2 + Ау2, естественно попытаться представить это отношение в
виде AS2 = 1.х2"Ы. Ду2 + 0. Дх.Ду, и затем прийти к понятию
величины, представляемой в виде Д52= а\/\х2 + агД*/2 + азД*. &У-
В данном случае мы имеем порядок «понятие (полученное
формальным способом)-*- объект». Теперь будет решаться вопрос, может
ли введение нового понятия (и соответствующих объектов) быть
полезным.
Из всего сказанного напрашивается вывод: можно говорить об
истинности или ложности понятия, относящегося к предметам определен-

30
Е. К. ВОЙ Ш ВИЛЛ О
ного класса; но этот вопрос не имеет смысла по отношению к понятиям,
служащим просто средством выделения каких-то предметов.
Введенное выше определение понятия (как мысли, обобщающей и
выделяющей предметы некоторого типа) недостаточно для решения
ряда вопросов и, в частности, для выявления возможных форм
понятий. Мы говорили, что каждому понятию соответствуют различные (в
различных языках, да и в одном языке) знаковые формы. Для более
точного анализа необходимо найти стандартные способы выражения
понятий, адекватно представляющие их логические структуры. В таких
случаях на помощь приходят формализованные логические языки.
Имея точные правила образования сложных выражений из
определенных исходных символов, то есть точный синтаксис, они позволяют найти
для каждой логической формы (для каждого «типа мысли» или «типа
смысла») определенную знаковую форму, удовлетворяющую
указанному требованию адекватности (в силу того, что сам синтаксис их
является логическим). Это — «общий эквивалент» для множества всех
возможных знаковых форм естественных языков, выражающих тот же
самый смысл.
Мы воспользуемся известным языком (точнее, схемой языка) логики предикатов,
расширяя его, когда это нужно, за счет введения слов обычного языка или
специальных знаков для обозначения определенных предметов, свойств, отношений и
предметных функций. В множестве выражений этого языка для нас представляют интерес
формулы со свободными переменными (предикаты), которые мы будем
интерпретировать как обозначения того, что в теории понятия называют признаками. Признак
какого-либо предмета—это наличие или отсутствие у него того или иного свойства или
отношения к другим предметам.
Так, простые предикаты Р(х), #(*, g) представляют собой, согласно этой
интерпретации, соответственно высказывания (схемы предложений) *х — (некий предмет
из заданной предметной области) имеет свойство Р», «х и у находятся в отношении
R». Отношение — это признак, характеризующий некоторую пару или тройку или
вообще п-ку предметов (в зависимости от того, сколько мест имеет отношение или
соответствующий предикат, причем число мест предиката — это число имеющихся в нем
свободных переменных).
С помощью логических констант конъюнкции — Л, дизъюнкции V, импликации =),
отрицания ~ , квантора общности у и квантора существования з , заменяющих
соответственно логические константы русского языка «н», «или», «если..., то..», «неверно,
что», «всякий», «существует» \ из одних предикатов могут быть образованы другие,
из простых — сложные. Таким образом, в принципе мы имеем выражения,
представляющие бесконечное множество свойств и отношений. Индуктивные определения
формул в исчислениях предикатов содержат определенную классификацию этих
выражений. Тем самым мы получаем классификацию признаков (условий), по которым
могут обобщаться предметы в понятии, что открывает возможность обзора возможных
форм понятий.
Понятие, например, «целое положительное число, которое больше единицы и
имеет в' качестве делителей только самого себя и единицу» может быть записано в виде
х(дг>1Л (у у) (Делитель (уУ х) =э у = 1 V у = х)), где область возможных значений
х и у — положительные целые числа. Все выражение буквально читается так: «целое
положительное число х, такое, что (для него верно утверждение) оно больше 1 и для
всякого целого положительного числа у верно, что если оно делитель х, то оно равно
I или равно х». Понятия «город, расположенный на Волге», «человек, изучающий
какую-нибудь науку», «натуральное число, которое меньше или равно любому
натуральному чнслу» запишутся соответственно в виде х. Располож. (х, Волга),
*(3 У) (наука (у) Л Изуч. (*, у))), где область х—люди, а у — нечто вообще). х( у у)
(х < У)- (Областьхну — натуральные числа.)
Данные три понятия представляют три основных типа так называемых
относительных понятий. Признаки, по которым здесь производятся обобщения, суть
свойства, образованные из отношений.
В практике научного познания большую роль играют понятия, объектами
которых являются упорядоченные пары, тройки и вообще я-ки предметов. Таковы понятия
«изотопы», «параллельные линии», «подобные треугольники» и т. п. Подобные понятия
также можно записать в описанной выше схеме языка логики предикатов.
Естественно, что в понятиях могут мыслиться (обобщаться) также свойства
и отношения. Это так называемые абстрактные понятия. Признаками в таких случаях
служат свойства свойств или отношений (предикаты высших ступеней). Возьмем,
«Или» имеется в виду неразделительное, импликация — материальная.

ПОНЯТИЕ КАК ФОРМА МЫШЛЕНИЯ
31
например, понятие «симметричное отношение» («отношение R такое, что для любых
предметов к и у из области определения отношения верно, что если один находится
в данном отношении к другому, то и другой имеет то же отношение к первому»).
Символически: «/?( у х) ( у У) (R(x, y^R(yyx)).
И, наконец, мы можем встретиться с понятиями, объектами которых являются
л-ки объектов, такие, что среди этих объектов окажутся наряду с предметами
(индивидами) также свойства, отношения, предметные функции. Именно такого типа
понятия представляют собой абстрактные аксиоматические теории. Например,
аксиоматизированная евклидова геометрия (в гильбертовском изложений) без интерпретации
представляет собой абстрактную систему, в числе исходных терминов которой имеются
«точка», «прямая», «плоскость», «лежит», «конгруэнтно», «параллельно» «между».
Этим терминам (если система не интерпретирована) не приписывается никаких
значений. По существу, это просто некоторые переменные, которые можно обозначить
соответственно через Mi, М2, Мг (имея в виду, что точки, прямые, плоскости — это, по
замыслу Гильберта, названия для некоторых множеств объектов), Ri2, R22, #з2, Ra*
(верхние индексы указывают число мест отношения). Аксиомы — это предикаты,
содержащие эти знаки в качестве свободных переменных. Это значит, что аксиомы (конъюнкцию
которых обозначим через A (Mi, М2, Л4з, Ri2, R22, R32, Raz) в совокупности определяют
класс возможных систем объектов (Мь М2, М3, /?i8, R22, Rs2, RS). Иначе говоря, вся теория
представляет собой понятие (Мъ М«, Мь, ЯЛ Я22, Яэ2, #48) А (Мь М22, Af33,
ÄAÄAÄAW).
Обратим внимание на то, что обобщаемые в понятии предметы
выделяются и осознаются нами как нечто особенное в пределах
некоторой общности: простые вещества как вид (особенное) рода (общее)
веществ; «плоские, замкнутые и т. д. фигуры» как вид фигур. В принятых
нами записях понятий «xA(x)»f «(х\,..., хт)А (х]у ...,jtm)», «*» или
«(jci,...,хт)* являются общими представителями рода (класса
индивидов или гг-ок предметов). Предикат «А (...)» выражает особенность
выделяемых предметов, их видовое отличие. Существует мнение, что не все
понятия имеют такой родо-видовой характер1. Едва ли можно признать
его правильным, если согласиться с приведенной выше трактовкой
понятия. Мыслить какие-либо предметы в понятии — это значит выделить
их, отличить по определенным признакам от чего-то. Различение же
возможно только в рамках некоторого тождества. В родо-видовом
характере понятий проявляется, как нам представляется, общий закон
познания на ступени абстрактного мышления, состоящий в том, что в
мышлении мы все познаем не иначе, как нечто особенное или
отдельное в пределах чего-то общего.
Родом для понятия может служить и такая предельно широкая
общность, как «нечто», «объект вообще», или такие категории, как
«свойство», «отношение» и т. п. То, что служит родом для некоторого
понятия, само обычно представляет собой понятие, но, конечно, не
обязательно является таковым в строгом смысле слова, поскольку
понятием мы считаем обобщение по какой-то определенной совокупности
признаков.
В качестве основы (рода) для выделения некоторых предметов в
понятии может быть взят более или менее широкий класс (в
зависимости от того, в каких рамках нам нужно провести различение).
Треугольники можно мыслить как плоские, замкнутые фигуры (род),
ограниченные тремя сторонами (видовое отличие), или как плоские фигуры
(род), замкнутые и ограниченные тремя сторонами (видовое отличие).
В качестве предельного случая получим: «нечто (род)
представляющее собой плоскую, замкнутую фигуру, ограниченную тремя сторонами
( видовое отличие) ».
1 А. С. Богомолов, например, ссылаясь на Э. Кассирера, указывает на
существование понятий, Еыражающих, как он пишет, «не родо-видовое, но функциональное
отношение» (см. «Существуют ли конкретно-всеобщие понятия?)». Вестник МГУ. Философия,
1968, № 6, стр. 21). Речь идет о так называемых функциональных понятиях.
Противопоставление родо-видового отношения функциональному здесь явно неправомерно. По
логической структуре эти понятия также являются родо-видовыми. Функциональные
отношения составляют их содержания.

32
Е. К. воишвилло
Признаки, характеризующие предметы, делят обычно на родовые
и видовые. Это разделение не абсолютно и в каждом случае зависит
именно от того, что выбирается в качестве рода (основы для выделения
предметов в понятии). При нашем способе записи мы выражаем явно
лишь видовые признаки (конъюнкцию которых и представляет
предикат А Ы); характеристика рода (область значений х) остается за
пределами записи. Очевидно, что эта — не выражаемая явно — часть
информации тем меньше, чем шире класс, выбираемый в качестве рода.
Впрочем, можно было бы изменить способ записи. Заметим, что,
когда все признаки, составляющие видовое отличие мыслимых
предметов, записываются в виде конъюнкции, отношения субординации
между ними не отражаются. Это создает определенные осложнения при
обобщении шжятий известным в традиционной логике способом
исключения некоторых признаков. Например, в понятии «плоская
замкнутая фигура, ограниченная тремя сторонами», нельзя исключить
признак «замкнутая», оставив «ограниченная тремя сторонами». Для того
чтобы отразить имеющиеся здесь отношения субординации, можно
записать понятие в виде: «х» фигура (х) (Плоская (х) Л Замкнутая (х)
(число сторон х = 3). Операция, которая подразумевается между «х»
и «Фигура (*)», между этим предикатом и следующим за ним и т. д.,
представляет собой выделение предметов, характеризуемых некоторым
признаком (предикатом) из некоторого класса предметов (именно
выделение особенного в общем); «х» представляет класс предметов
(индивидов) вообще. Из него выделяются геометрические фигуры,
затем среди геометрических фигур выделяются плоские и замкнутые
и т. д.
Мы ограничимся введенными ранее записями, но заметим, что
только что сделанные разъяснения позволяют осмыслить понятие хА(х)
как определенную функцию, которая каждому предмету х (из области
значений этой переменной) соотносит этот же предмет, если для него
истинно высказывание А(х), и ничего не соотносит, если это
высказывание ложно.
В конечном счете класс предметов — возможных значений х —
отображается в класс WxA(x) (W—означает «множество», а все
выражение WxA(x) читается как «множество предметов из области
значений ху для которых верно А(х)»). Последнее множество — это то, что
называют объемом понятия. Само понятие хА(х) как знаковая форма
обозначает не класс предметов, а какой-то (любой, произвольный) из
элементов его объема.
Последнее обстоятельство важно с гносеологической точки зрения.
Платон, а затем и другие философы-«реалисты» считали, что
понятия как знаковые формы обозначают некие особые сущности. В
настоящее время понятия также нередко рассматривают как некие
«абстрактные объекты». В действительности же по своему смысловому
содержанию понятие представляет собой отражение общей структуры
предметов некоторого класса. (Причем сами эти предметы могут быть,
конечно, и конкретными, существующими в пространстве и во времени,
и абстрактными объектами, вроде чисел, множеств и т. п.). Как
знаковая форма понятие (а также общее имя, служащее ее сокращением,
да и вообще любое общее имя) играет в познании роль общего
представителя класса обобщаемых в нем предметов, своеобразной
переменной, подобной переменным языка математики и логики. На это
указывает употребление, по отношению к ним, кванторных слов «всякий»,
«некоторые».
Суждения вида «Все S суть Р», «Некоторые S суть Я», пользуясь введенными
записями понятий, мы могли бы представить соответственно в виде ( ух S(*))P(x)
( jxS(x)) Р(х) («всякий предмет х из заданной предметной области, обладающий
свойством S, обладает свойством Я» и «существует предмет ху обладающий свойством S,
который обладает свойством Р»). В предикате суждений — Р(х), символ «х» играет

ПОНЯТИЕ КАК ФОРМА МЫШЛЕНИЯ
33
роль местоимения обычного языка. По существу, это именно «xS(x)». Известный закон
коммутативности сложения (ух) (у у) (х + у = у + х)у например, для натуральных
чисел, следовало бы записать в виде: ( х Натур, (х)) ( у Натур, [у) (х + у = у + х).
Выражая то же отношение в естественном языке, мы бы сказали: «для любых двух
натуральных чисел результат сложения первого со вторым равен результату сложения
второго с первым». Знаковые формы (л: Натуральное число (х)) и (у натуральное
число (у)) представляют собой именно переменные, нос указанием областей их значений;
«* натуральное число (*)» значит «нечто (д:) из области натуральных чисел»1.
В математике «собственно переменные» х, */,... отделяются от
характеристик их предметных областей. Эти характеристики остаются за
пределами записей суждений. Одна часть информации выражается явно
в самом языке, другая выражается в метаязыке, таким образом, записи
сокращаются, становятся более легко обозримыми. В этом именно и
состоит, по-видимому, то существенное, что отличает язык математики
ст естественного языка. В естественных языках подобные сокращения
невозможны хотя бы из-за многообрааия предметных областей, с
которыми приходится иметь дело, а также потому, что здесь
невозможно указанное выше разделение средств выражения мысли на
языковые и метаязыковые.
Учитывая сказанное, легко обнаружить принципиальную разницу
между общими и единичными именами и, в частности, между
описательными общими именами (знаковыми формами понятий) и описательными
единичными именами. Первые — это переменные, вторые — константы.
В традиционной логике те и другие включались в разряд понятий.
Вторые выделялись как вид под названием единичных понятий. В
действительности же единичные понятия, например, «положительный корень
уравнения х2 + х — 6 = 0» по форме, как и всякое понятие, есть мысль об
общем. Знание того, что объем этого понятия не пуст и включает в себя
только один элемент (в силу чего оно и названо единичным), не содержится
в самой формулировке понятия. Только имея такое дополнительное
знание, мы можем образовать из данного понятия х(х2 + х — 6 = 0Лх>0)
единичное имя и(х2 + х— 6 = 0Лх>0). Здесь «i» — известный в логике
оператор определенной дескрипции, соответствующий словам русского
языка «тот предмет, который...». Как видим, роль этого оператора состоит
в том, что он «извлекает» из объема единичного понятия предмет и
превращает знаковую форму понятия (представляющую собой переменную)
в константу (описательное имя предмета).
Отличны от понятий и так называемые неопределенные дескрипции
(образующиеся из понятий с непустым объемом посредством оператора
неопределенной дескрипции «е»). Из понятия х(х2 + х— 6 = 0) образуем
дескрипцию ех(х2 -f х — б = 0), означающую «некий (фиксированный) из
корней уравнения х2 + х — 6 = 0». Это, по существу, тоже константа, но
с неопределенным значением.
В качестве основных характеристик понятия, как мы уже имели
возможность подчеркнуть, выделяют его содержание и объем. Объем — это
класс обобщаемых предметов, множество всех возможных предметов,
представителем которого в мышлении является понятие. Содержание —
совокупность признаков, по которым происходит обобщение. Теперь мы
представляем содержание (точнее, ту ее часть, которая составляет
видовое отличие) как один предикат, выражающий условие, которому
должны удовлетворять подводимые под понятие предметы.
1 Б. Рассел, критикуя логические взгляды Аристотеля, выступает прежде всего
против его субъектно-предикатного понимания суждений. «Если мы говорим,— пишет
он,^-«Сократ — грек, все греки люди», то Аристотель думает, что люди являются
предикатом для «грека»... но фактически «люди»— не предикат для «грека» («История запад-
ной философии». М., 1959, стр. 219). Мысль Рассела состоит здесь в том, что «грек»
как общее имя не может быть субъектом суждения. Однако это неправильно, если
понимать «грек» именно как переменную.
3. «Вопросы философии* .V» 8.

34
Е. К. ВОЙШВИЛЛО
Как видим, принятая в современной логике трактовка понятия как
предиката отражает лишь одну сторону понятия ,. Предикат сам по себе
не представляет понятия хоти бы потому, что один и тот же предикат
может составлять содержание разных понятий. Простой пример: используя
предикат х=1, где область значений х — действительные числа, можно
образовать понятия х(х=\)\ (х, у) (х=1), (х, у, г) (х=1). Если х, у, z
рассматривать как координаты точек пространства, то первое есть
понятие точки на прямой, второе — понятие прямой линии на плоскости
(линия как множество точек (х, у), абсциссы которых х имеют
постоянное значение, равное 1, то есть линия, параллельная оси у),
третье—понятие плоскости, параллельной плоскости (у, г).
Отсутствие точного различения между предикатами и понятиями в
истории философии нередко служило источником недоразумений в
решении некоторых вопросов методологически-гносеологического характера.
Известно, например, мнение (И. Ламберт, Э. Кассирер, Г. Клаус и др.),
что такие общие понятия математики, как понятие «кривой второго
порядка» (функциональные понятия по терминологии Э. Кассирера)
включают (вопреки известному закону обратного отношения между объемом
и содержанием понятия) богатство особенного и отдельного. При этом за
понятие кривой принимается уравнение кривой. Между тем уравнение это
предикат. Например, ах2 + Ьу2=1 (уравнение кривой эллиптического или
гиперболического типа, отнесенной к главным осям, с центром в начале
координат) выражает отношение между координатами точек кривой и,
следовательно, может составлять содержание лишь понятия точки
кривой (х, у) (ах2 + by2 = 1) (если считать, что а и Ь — фиксированы). Сама
же кривая — это множество точек, то есть Ш(х,у) (ах2 + by2— 1). Общее
понятие кривой (при нефиксированных а и Ъ) должно быть выражено в
виде V(3a) (ЭЬ) (V = W(xyy) (ах2 + by2 = I))2.
Другим источником ошибок в решении ряда вопросов, связанных с
анализом понятий (в особенности вопроса об отношении отдельного,
особенного и общего в понятиях и о законе обратного отношения) является
1 Можно встретить также такие определения понятия, в которых механически
объединяются обе только что указанные характеристики (объем и содержание).
Например. У. Рейтман пишет: «Одна из наиболее широких областей соприкосновения между
теориями информационных процессов и другими психологическими подходами состоит
в изучении понятий, причем этот термин обозначает либо множество элементов,
удовлетворяющих некоторому критерию, либо сам этот критерий» (У. Рейтман.
Познание и мышление. М., 1968, стр. 145—146).
2 Анализ упомянутых здесь понятий (и вообще так называемых
функциональных понятий) в связи с вопросом об отношении отдельного и общего в понятии, а
также обзор способов обобщения понятий дан автором в книге «Понятие». М., 1967.
§§ 9, 10, 11). А. С. Богомолов в упомянутой выше статье (см. сноску к стр. 16)
считает ошибочным наше утверждение, что уравнение кривой представляет собой не
содержание понятий кривой, а содержание понятия «точка кривой». «Общеизвестно, —
пишет он,— что уравнение выражает геометрическое место точек, т. е....
свойства не только точек, но и кривой, а потому является понятием именно кривой»
(стр. 26).
Автор здесь, помимо своей воли, дает лишнее доказательство необходимости
точных методов анализа понятий, особенно для решения спорных вопросов.
«Геометрическое место точек» кривой, например, ах2 + by2 = 1 (при фиксированных а и Ь),
это именно W (*, у) (ах2 + by2 = 1 ), то есть объем понятия (х, у) (ах2 + by2)
(«точка кривой»). Это даже не понятие, а имя класса. Понятие кривой — это
«какое-то (произвольное) из таких геометрических мест (при нефиксированных а и Ь),
то есть V(jsl) (jb) (V = W(x, у) (ах2-\- by2= 1)). Как видим, содержанием этого
понятия является уже не уравнение кривой. Заметим, кстати, что, стремясь доказать
существование конкретных понятий (включающих в себя якобы богатство
особенного и отдельного) и пытаясь опровергнуть противоположную точку зрения, А. С.
Богомолов не уточняет, что он имеет в виду под содержанием понятия, не формулирует
критериев для решения вопросов об отношении между содержаниями понятий.
Утверждая, что существование понятий, воплощающих единство общего и особенного,— факт
и ссылаясь при этом на рассмотренные выше понятия аналитической геометрии, автор
предполагает, по-видимому, что единство (связь) общего и особенного всегда должно
означать включение второго в первое. Однако анализ (осуществленный, например, в
нашей работе «Понятие») доказывает ошибочность этого мнения.

ПОНЯТИЕ КАК ФОРМА МЫШЛЕНИЯ
35
неточность в трактовке содержания понятий. Неточно прежде всего
определение содержания как совокупности признаков, поскольку даже
логически неразложимые признаки могут представлять различную
информацию (ср., например, признаки чисел «иметь делитель 5» и «иметь
какой-нибудь делитель, отличный от самого числа и единицы»).
Представление содержаний понятий как предикатов позволяет
сделать следующий шаг по линии уточнения. Содержание понятий —это та
информация, на основе которой предметы выделяются в понятии.
Само понятие информации (в современной его трактовке)
естественно связывается с понятийными формами. Например, мера информации
выбора белого шара из урны, содержащей 4 белых и 6 черных шаров,
4
оценивается как—log2 —бит. Эту информацию, очевидно, можно
трактовать как информацию высказывания: «вынутый шар а есть белый», или
«а 6 W х белый (*)», что эквивалентно «белый (а)». Как видим, мера
информации здесь есть функция отношения между мерами двух множеств.
Одно из них — это объем понятия х белый (х) (множество белых шаров
в урне), второе — род этого понятия (множество всех шаров в урне).
Информация высказывания «белый (а)»оказывается мерой ограничения
исходного множества (всех шаров) при наличии знания того, что вынутый
шар является белым.
Если нас не интересуют количественные оценки (при анализе
отношений между понятиями или суждениями часто важно бывает только
сравнение их по информации), то информацию взятого предложения мы
можем просто рассматривать как пару упомянутых множеств. Этот
результат нетрудно обобщить. Положим, мы имеем произвольное
суждение (предложение) А(аи а2, ..., ат), где аь а2, ..., ат -имеющиеся в
предложении дескриптивные термины (имена предметов, знаки свойств,
отношений, предметных функций). Можно поставить вопрос, какова здесь
информация относительно объектов а,- , ..., а, ? (а* , ..., а* —какие-то
1 к 1 к
из ai, û2, ..., ат). Данное предложение мы можем представить в виде
(ai , ..., ai ) G W (x\..., xK) A (xu ..., jck) , где A (xu », xK) — предикат, полу-
1 к
чающийся из предложения заменой дескриптивных постоянных а, ,..., а*
1 к
переменными (соответствующих семантических категорий) Х\, ..., хк.
Интересующая нас информация опять-таки характеризуется отношением
множеств: Mi — объем понятия (х\9...,хк) A (xi,-,xK)» то есть
W(x\9...,xK)A(xu-fxK) (множество систем из к объектов, для которых
имеет место отношение Л ( ) и М2—род этого понятия (множество
возможных систем из к объектов данных семантических категорий). Это
именно та информация, которая составляет содержание указанного
понятия. При этом имеется в виду лишь информация, выражаемая
предикатом А ( ), представляющим видовое отличие предметов, мыслимых
в понятии.
Нетрудно усмотреть теперь, что если объем одного из двух понятий
xAi(x) и хА2(х)) с одним и тем же родом (областью значений х)\
составляет часть объема другого, то между содержаниями их
(количествами информации) имеется обратное отношение. Это известный «закон
обратного отношения», который представляет собой лишь иную форму
выражения известного в теории информации закона обратного отношения
между информацией и энтропией.
Используя семантическое понятие логического следования (которое
имеется в виду, например, в классической логике предикатов), можно
также показать, что содержание понятия хА2(х) составляет часть содер-
1 Если мы желаем сравнить понятия с разными родами, то их всегда можно
«принести к общему роду».

36
Е. И. ВОЙШВИЛЛО
жания понятия хАх(х), если и только если высказывание (предикат) А2(х)
является логическим следствием А\(х).
Таким образом, вопрос об отношениях между содержаниями
понятий сводится к вопросу об отношениях логического следования между
предикатами, представляющими эти содержания. Здесь открываются, в
частности, возможности выявления многообразия форм обобщения и
ограничения понятий К
Полезно при этом различать логическое и фактическое, содержание
понятия (имея в виду, собственно, ту часть содержания, которая
составляет видовое отличие мыслимых в понятии предметов). Логическое
содержание понятия хА(х) — это информация, представленная самой
логической формой предиката А(х). Если характеризовать содержание снова
как совокупность признаков, то логическое содержание — это вся
совокупность признаков, логическивыводимых из А (х) (а то, что представляет
А(х), естественнее было бы назвать основным содержанием). Для
абстрактных теорий, трактуемых как понятия, это вся совокупность
доказуемых в теории высказываний (включая и аксиомы, составляющие
основное содержание). Фактическое содержание — информация,
представляемая предикатом А(х) с учетом смысла его дескриптивных терминов.
Как совокупность признаков — это множество всех предикатов,
выводимых из А(х) с учетом известных истинных суждений той теории, к
которой относится понятие.
При выяснении сущности некоторых предметов А задача, как мы
видели, состоит в том, чтобы найти объяснение специфики предметов,
выявить такие признаки предметов, из которых в сочетании с имеющимися
знаниями законов теории могли бы быть логически выведены известные
общие признаки предметов. При достижении этой цели разрозненные
знания превращаются в систему логически связанных между собой
положений. Эта система и представляет собой понятие. Признаки,
выражающие сущность предметов, составляют основное содержание. Они же
в совокупности с выводимыми из них указанным образом признаками
представляют собой его фактическое содержание. То, что мы раньше
называли понятием (обобщение предметов по определенной совокупности
признаков) составляет лишь «ядро» или основу понятия как системы
знаний.
Развитие понятия в системе некоторой теории может происходить за
счет расширения — и изменения вообще — его фактического содержания
в связи с изменением в множестве утверждений (суждений) теории.
Понятие при этом в принципе остается тем же самым (если согласиться —
что вполне естественно — считать понятие качественно тем же, пока
сохраняется его основное содержание). Это количественные изменения.
Качественные изменения происходят лишь на определенных этапах
познания, когда осуществляется уточнение знания сущности мыслимых в
понятии предметов или переход к знанию более глубокой сущности. При
этом меняется основное содержание понятия.
Пользуясь указанным критерием для решения вопроса о том,
составляет ли содержание некоторого понятия часть содержания другого,
нетрудно показать ошибочность утверждений о существовании общих
понятий, «включающих все богатство особенного и отдельного», по
крайней мере для всех конкретных случаев, которые указываются в качестве
примеров для подтверждения этого утверждения (в частности, для так
называемых функциональных понятий математики, на которые
ссылаются особенно часто).
1 Некоторые типичные формы описаны автором в книге «Понятие» (§ 10).

Традиционный и современный
Китай — особенности социального
развития
А. А. СТЕРБАЛОВА
Многочисленные отступления от марксистской теории и практики
социалистического строительства Мао Цзэ-дун и его ближайшие
соратники выдают за творческое развитие марксизма-ленинизма. Извращая
основные принципы научного коммунизма, они объявляют
«китаизированный» марксизм последним словом революционной теории,
приспосабливая его к окаменевшим догмам отсталого массового сознания,
которое веками культивировалось конфуцианством и даосизмом.
«Марксизм,— заявлял Мао Цзэ-дун на VI пленуме ЦК КПК в октябре
1938 года,— должен принять национальную форму, прежде чем он
может быть применен. Не существует такого понятия, как абстрактный
марксизм, существует только конкретный марксизм. То, что мы
называем конкретным марксизмом,— есть марксизм, который принял
национальную форму... Китаизация марксизма — так это следует назвать».
Все это требует более пристального внимания к проблеме
исходного базиса и традиционного мировоззрения, во многом повлиявших на
характер социальной революции в Китае, на своеобразие ее движущих
сил, на ту особую форму господствующей официальной идеологии,
которая называется «маоизмом», и определивших специфическую роль
государства и его институтов в современной общественно-политической
системе.
Исходный тип китайского общества
Основа социально-экономической структуры дореволюционного
Китая — аграрный строй, который на протяжении тысячелетий
определял собою лицо общества и тип его развития. До проникновения в
страну иностранного капитала сложившиеся аграрные отношения в
целом не претерпели коренных изменений. Первичной ячейкой
хозяйственного уклада в Китае оставалось (натуральное производство,
замкнутое в границах крошечной парцеллы, внутри которой не
существовало никакого разделения труда. Соединение земледелия и домашнего
ремесла, мелкое производство, основанное на допотопных орудиях и
ручном труде, служили основой воспроизводства и средств
существования.
Есть некоторые основания полагать, что парцеллизация
мельчайших замкнутых семейных хозяйств — не результат дробления земли
под натиском исторического развития частной собственности, а
отправной пункт образования экономической и социальной структуры,
положившей начало особому типу хозяйственных и общественных
отношений.
В самых общих чертах эта структура напоминает
многоступенчатую пирамиду, основанием которой служит мелкое парцелльное
хозяйство индивидуализированных семей. Однородность хозяйственных
интересов и форм примитивного производства, не допускающего внутри

38
А. А. СТЕРБАЛОВА
себя общественного разделения труда, создавала «эффект
отталкивания», который разобщал как бы «одинаково заряженные частицы».
Их удерживало вместе возвышающееся над ними «единое начало».
Таковым мог быть широко разветвленный бюрократический аппарат,
управлявший сложным общественным организмом — агрегатом, внутри
которого каждая из составляющих его частей вращалась по своей
собственной орбите. Видимо, патронимическая организация коллективов
семей, характерная для Китая (см. М. В. Крюков. Формы социальной
организации древних китайцев. М., 1967), в силу сложности
многоступенчатых связей и единообразия экономического и жизненного укладов
действовала только как иерархически соподчиненный административно-
производственно-военный комплекс.
Парцеллизация семей, замкнутых в границах социальной общности
патронимического типа, создавала на каждой ступени общественной
организации особую опору для ©ласти, которая через ряд
промежуточных звеньев замыкалась верховным деспотом, находившимся на
высшей ступени иерархической лестницы. «Поскольку между
парцелльными крестьянами,— отмечал К. Маркс,— существует лишь местная связь,
поскольку тождество их интересов не создает между ними
никакой общности, никакой национальной связи, никакой политической
организации,— они не образуют класса... Они не могут представлять себя, их
должны представлять другие. Их представитель должен вместе с тем
являться их господином, авторитетом, стоящим над ними,
неограниченной правительственной властью, защищающей их от других
классов и ниспосылающей им свыше дождь и солнечный свет.
Политическое влияние парцелльного крестьянства .в конечном счете выражается,
стало быть, в том, что исполнительная власть подчиняет себе общество»
(К. Маркс и Ф. Эн гел ьс, Соч., т. 8, стр. 208).
Такое общество аморфно, раздробленно и представляет собой, по
выражению К. Маркса, «локализованный микрокосм» (К. Маркс и
Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 405). Сложенные вместе первичные
клеточки составляли главную среду, основной фон жизнедеятельности
общественного организма, своеобразную социальную плазму,
которая то выделяла, то вновь растворяла в себе элементы различных
производственных отношений. Плазменной общественной среде
свойственна, по существу, единственная форма объединения —
административная связь, способная сцепить между собой разрозненные
хозяйственные атомы в целостную политическую, экономическую и национальную
систему. Распад государства в этих условиях означает распад всего
общества, дробление его на отдельные самостоятельные общественные
образования, что неизбежно влечет за собой внутренние междоусобные
распри, превращает страну в легкую добычу для иноземных
завоевателей.
Утверждение всеохватывающей власти китайских деспотов и
чиновничьей бюрократии облегчалось тем, что Китай на протяжении
веков, по существу, не знал частной собственности на землю.
Коллективная собственность, в ее азиатской форме, выраставшая из родоплемен-
ного быта, сохранялась и после распада родовых отношений. Она
приобретала вид собственности всеобщей, всем и никому юридически не
принадлежавшей, объединенной лишь единым деспотическим
управлением. Но и эта коллективная собственность была в действительности не
более чем мифом. Внутри нее существовало только частное
владение, наследственное или ненаследственное, пожизненное или
временное, свободно переходящее из рук в руки. Земля покупалась и
продавалась, дробилась на мелкие участки или, напротив, концентрировалась
в крупные наделы. Но, какие бы превращения ни претерпевало
землепользование, частичный владелец коллективного, всеобщего достояния
мог свободно распоряжаться лишь правом на -владение, кото-

ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ КИТАЯ
39
рое никогда не переходило в классово закрепленную частную
собственность на землю.
Характер этой формы собственности, как подчеркивал К. Маркс,
локализует главным образом не личность, а естественно возникшие
коллективы, замыкает их в самих себе. Она создает такой тип
общественных отношений, который предполагает полную экономическую
самостоятельность первичных хозяйственных организмов. Каждая
производственная единица «становится вполне способной существовать
самостоятельно и содержит в себе самой все условия воспроизводства и
расширенного производства. Часть прибавочного труда общины
принадлежит более высокой общине, существующей, в конечном счете,
в виде одного лица, и этот прибавочный труд дает о себе знать как
в виде дани и т. п., так и в совместных работах для прославления
единого начала—отчасти действительного деспота, отчасти
воображаемого племенного существа, бога» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46,
ч. 1, стр. 464).
В границах строго локализованных
административно-хозяйственных регионов земля бесконечно дробилась и дорожала, человеческий
труд обесценивался и колоссально возрастал в своих масштабах. Эти
процессы постоянно возрождали и увековечивали самую простейшую
форму эксплуатации — земельное ростовщичество. Экономические
отношения между непосредственным производителем — «арендатором» и
владельцем земли — ростовщиком определялись растущей долговой
зависимостью, которая превращалась в зависимость наследственную,
передаваемую из поколения в поколение. Земледелец-«арендатор» и
землевладелец-ростовщик связывались нерасторжимыми узами общей
«привязанности» к земле, на которой первый производил продукт, а
второй присваивал себе в виде «процента» его большую часть. Крупное
землевладение, таким образом, реализовывалось экономически не в
ведении хозяйства на больших площадях, а всего лишь в сборе арендной
платы с мелких землепользователей. Это исключало отношения личной
зависимости землепользователя и землевладельца. Не обезземеленные
крестьяне прикреплялись к земле, а сама земля «прикреплялась» к
тем, кто утратил право на полное владение ею.
Распространению примитивного ростовщичества способствовал
чиновничий аппарат. У чиновников существовало гораздо больше
возможностей приобретать и пускать в оборот землю, чем у других слоев
населения. Сам же чиновничий аппарат в Китае не ограничивался узкой
наследственной прослойкой привилегированных аристократических
групп, а представлял собой подвижную, постоянно размывающуюся и
обновляющуюся систему. Поэтому и ростовщичество, тесно
переплетавшееся с государственной бюрократией, не было замкнутым
явлением. Оно растекалось по общественному организму, проникая во все
его поры. Чрезмерное дробление земли под натиском аграрного
перенаселения делало форму ростовщической эксплуатации наиболее
выгодной и препятствовало образованию землевладения феодального
типа. Возникавшие элементы феодализма не получали законченного
выражения и в лучшем случае в особом, преобразованном виде
вплетались в ткань устоявшейся структуры.
Рано возникшие в Китае простейшие формы товарного
производства, развившиеся на их основе торговля и ростовщичество не привели
и к росту капиталистического способа производства. Аграрная структура
не создавала предпосылок для стихийного действия механизма
капиталистического накопления. В условиях, когда в стране не сложился
единый общенациональный рынок, на пути торговли стояли
бесчисленные таможенные барьеры между провинциями и даже уездами.
Таможенные сборы были прерогативой центральной государственной власти
и ее местных чиновников, которые сдерживали развитие торгового ка-

40
А. А. СТЕРБАЛОВА
питала. Торговый и ростовщический капитал находил единственный
выход— он снова вкладывался в покупку земли и тем самым замыкал
круг, очерчивавший сферу его возникновения и приложения. Исследуя
характер ростовщичества, К. Маркс писал в «Капитале», что в своих
докапиталистических формах «ростовщичество, как и торговля,
эксплуатирует данный способ производства, не создает его, относится к нему
внешним образом. Ростовщичество стремится прямо его сохранять,
чтобы иметь возможность эксплуатировать его снова и снова; оно
консервативно и только доводит существующий способ производства до более
жалкого состояния» (К. Маркс «Капитал»,, т. III, стр. 623). Особо
подчеркивая восточную форму его проявления, Маркс указывал на то,
что «при азиатских формах ростовщичество может существовать очень
долго, не вызывая ничего иного, кроме экономического упадка и
политической коррупции» (там же, стр. 611).
Неклассовые социальные общности и государственно-аграрная
структура
Неповторимая специфика экономического уклада Китая
определила и совершенно особые, уникальные формы образования
господствующих социальных слоев и групп, которые причудливо переплелись
между собой на основе интереса к земле. Землевладелец часто выступал
как ростовщик и торговец. Чиновник зачастую был и землевладельцем,
а иногда и торговцем и ростовщиком. Существование такого рода
неклассовых социальных общностей породило уже в новое время
понятие «помещика», выражавшее «единство четырех лиц» —
чиновника, землевладельца, торговца, ростовщика (см. «История
экономического развития Китая». 1840—1948 гг. М., 1958, стр. 245).
Им противостояла масса мелких, самостоятельных производителей,
которые функционировали на основе частного землевладения, в
большинстве случаев отягощенного «арендной» зависимостью от земельного
ростовщичества. Из их среды стихийно выделялись
ремесленники-кустари, обслуживавшие главным образом господствующие слои и
группы. Ремесленное производство развивалось в рамках замкнутых,
специфических цехов, связанных с внешним миром через посредство^
торговцев, ростовщиков и представителей централизованной власти.
Сильная государственная власть обладала не только
политическими, но и широкими экономическими полномочиями. Она
предшествовала появлению экономически господствующих групп, которые
возникали как функциональные слои, исполняющие хозяйственные,
политические и военные задачи государства. Когда государственная власть
предшествует образованию ясно выраженной частной
собственности на средства производства, то -властвующие группы узурпируют
не сами средства производства, а управление ими,
подчиняя себе главные артерии хозяйственной жизни и присваивая на
этом основании значительную долю прибавочного и даже
необходимого продукта. Четкое обоснование этого специфического пути классооб-
разоваиия дал Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге».
Всепроникающий аппарат управления пропускал сквозь призму
личных интересов чиновников как интересы непосредственных лроизво-
дителей, так и интересы государства. От их деятельности и поведения
зависела стабильность государственной организации. По.этой причине
государство и поощряло чиновников и в то же время ограничивало их
жажду к обогащению, проявлявшуюся в процветании коррупции и
захвате земель. Для того, чтобы время от времени оздоровлять
государственный аппарат, в Китае была введена система экзаменов. Но ее
видимая «демократичность» вела, по сути дела, к увеличению
эксплуататорского слоя. Как система отбора, она обновляла состав чиновников,

ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ КИТАЯ
41
но в то же время расширяла привилегированный слой, включая в его
ряды лиц, сдавших экзамены, но не получивших официальных постов,
а также администраторов, ушедших в отставку. Эти группы
паразитировали на функции управления и представляли собой ответвления
бюрократической системы. Они порождались ею, но не сливались с ней
полностью. Косвенная связь с администрацией позволяла им
захватывать часть полуофициальных, полуобщественных должностей на самых
низших ступенях общества, в среде непосредственных производителей.
Им перепоручался сбор налогов, контроль за выполнением крестьянами
их обязанностей по участию в общественных работах, надзор за
ирригационными сооружениями, сбор зерна в общественный страховой фонд
и многое другое. Они не только рекомендовались сверху, но и
выделялись снизу, представляя своих многочисленных родичей и
соплеменников. Такое сочетание усиливало значение этих господствующих слоев.
В отличие от чиновничьих групп, не обладавших стабильностью,
полуобщественные, полуофициальные правители, так называемые шэньши,
обретали все свойства и признаки довольно устойчивого социального слоя.
Таким образом, государственный аппарат сам создавал
господствующие слои и группы. Он являлся не только институтом,
порожденным социальным расколом общества, но и сам служил постоянным
источником «классообразования». Отсутствие экономически
самостоятельных классов предопределило такую закономерность
социально-экономической организации китайского общества, как непосредственное
в з а им одействие централизованной
административной власти и массы простых производителей продук-
т а. Сама по себе эта форма не оставалась неизменной. Она постоянно
подтачивалась и разрушалась. Видоизменялись ее отдельные стороны,
аспекты, черты. Рядом с нею и внутри нее происходило зарождение
элементов других производственных отношений, но они в конечном
счете неизменно поглощались сложившейся структурой, которая хотя и
деформировалась, но сохраняла свои существенные доминирующие
признаки. Такой тип социально-экономической организации можно было бы
условно охарактеризовать как государственн о-а г р а р н у ю
структуру1, или точнее административно-аграрную структуру.
Утвердившись как определенная форма социальной организации,
государственно-аграрная структура обретает внутренние законы
самодвижения. Она постоянно воспроизводит свою собственную базу, а
следовательно, и раз данные условия жизни коллективов. Возникает
особый социальный тупик, исторически трагедийная ситуация,
вынуждающая общество из всех форм движения выбирать только одну
—движение по замкнутому кругу. В основе этой ситуации лежит устойчивость
простейших элементов производства, обладающих огромным
иммунитетом к влиянию внешних сил, к тому же упорно оберегаемых всей
мощью государственного аппарата. Простота механизма этих
самодовлеющих производственных единиц, писал К. Маркс, которые
«постоянно воспроизводят себя в одной и той же форме и, будучи разрушены,
возникают снова в том же самом месте, под тем же самым именем,
объясняет тайну неизменности азиатских обществ, находящейся в столь
резком контрасте с 'постоянным разрушением и новообразованием
азиатских государств и быстрой сменой их династий. Структура основных
экономических элементов этого общества не затрагивается бурями,
происходящими в облачной сфере политики» (К- Маркс и Ф. Энгельс.
Соч., т. 23, стр. 371).
1 Обоснование понятия «государственно-аграрная структура» и особой роли
исполнительной власти в слаборазвитых странах дано Ю. К. Островитяновым
применительно к проблемам национальных революции и перспектив развития «третьего мира»
(см. «Мировая экономика и международные отношения», 1968, № 5). Этот подход
автор конкретизирует на примере Китая.

42
А. А. СТЕРБАЛОВА
Специфика Китая заключается в том, что частое и постоянное
нарушение установившейся государственно-аграрной структуры вызывало
расстройство отлаженного механизма. Экономическое усиление
господствующих слоев сопровождалось захватом ими огромных земельных
площадей, что в условиях аграрного перенаселения в освоенных районах
вызывало экономический упадок и массовый голод. Это, в свою очередь,
являлось возбудителем огромных социальных потрясений, народных
восстаний и смут, причиной падения многих императорских династий.
Грандиозные крестьянские восстания, не раз потрясавшие Китай,
завершались обычно приходом к власти новых правящих групп, которые
ограничивали притязания слоев, претендующих на самостоятельное
экономическое господство, и восстанавливали с теми или иными
модификациями государственно-аграрный строй: они перераспределяли на
основе уравнительных принципов землю, изменяли налоговую систему,
стимулировали на время крестьянский труд. Это приводило к
застойности формы социально-экономической организации и на определенных
этапах исторического развития ограничивало развитие
производительных сил. Само государство в одних случаях сознательно, в других —
стихийно стремилось к сохранению устоявшегося равновесия,
препятствуя по мере сил и возможностей возникновению и укреплению
экономически сильных групп и классов, способных к самостоятельному
господству помимо исполнительной власти.
Капитализм и социализм в отсталой стране
Переломным моментом в истории Китая явилось иностранное
вторжение. Прорвавшийся в страну иностранный капитал истощил
национальную экономику, подорвал простейшие формы производства,
разрушил незыблемое ранее единство земледелия и домашней
промышленности, искусственно форсировал однобокое развитие капитализма в
городе. В стране стали образовываться крупные общественные классы и
в первую очередь пролетариат, который, однако, наряду с
промышленными рабочими включал в свои ряды огромные пласты
докапиталистических наемных трудящихся.
Попытки привить капитализм к традиционной структуре породили
тот своеобразный гибрид, который известен под названием компрадор-
ско-бюрократического капитала. Этот уродливый капитализм был
отмечен всеми признаками тканевой несовместимости. Он не сращивался
с зачатками национального капитала, а, напротив, губил в зародыше
малейшие стимулы роста предпринимательской активности и
совершенно разорил и обескровил деревню, довел ее до грани голодного
вымирания.
Сложившейся аграрной структуре было очень трудно влиться в
поток стихийной капиталистической дифференциации. Потребовался бы
очень долгий период постепенного образования рыночного механизма,
который, с одной стороны, создал бы экономически сильные хозяйства,
а с другой — .выбросил из сельскохозяйственного производства
миллионы свободных рук. Элементы этого стихийного процесса, даже в его
зачаточной форме, привели к кризисному состоянию сельского
хозяйства в предреволюционные годы. Только одни такие факторы, как
перенаселение и обесцененный ручной труд, -воздвигали почти
неодолимую преграду на пути применения чисто капиталистических
методов. Они делали их экономически невыгодными па сравнению с
докапиталистическими методами производства и найма рабочей силы как
более рентабельными з совершенно особой обстановке Китая.
С этой «загадкой» китайской общественной структуры уже
сталкивались прогрессивные реформаторы конца XIX века и революционный
демократ Сунь Ят-сен, который не случайно увлекался идеями госу-

ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ КИТАЯ
43
дарственного социализма и буржуазно-радикальными теориями Генри
Джорджа. О ту же стену разбивались и попытки Гоминьдана решить
аграрную проблему в буржуазно-демократическом духе. Если
капиталистическое развитие и было возможно, то лишь в специфической
государственно-капиталистической форме. Она предполагает, что рост
капитализма регулируется и направляется государством, которое
одновременно и поощряет и сдерживает капиталистические отношения,
ограничивая деятельность частного предпринимательства второстепенными
хозяйственными отраслями. Но это еще не непосредственный переход к
капитализму, а лишь его исторический пролог. В подобном предкапи-
талистическом обществе частная промышленность и множество
стихийных рыночных очагов сосуществуют и переплетаются с государственным
сектором, в котором цели экономического развития подчиняются
интересам узких бюрократических групп, возвышающихся над
национальной буржуазией.
Предкапиталистическая форма создает условия для буржуазной
конкуренции, но не между миллионами распыленных хозяйств, а между
административно-капиталистическими комплексами, своеобразными
аграрными «корпорациями». Внутри них еще долго сохранялась бы
докапиталистическая организация труда, пока постепенный процесс
накопления капитала не завершил бы полного отчуждения производителя
от средств производства и не создал свободного отношения рабочей
силы к капиталу. Но этот процесс может происходить только при
условии действия такого жестокого регулятора, как голодное вымирание
выброшенных из сельского хозяйства крестьян. Второе условие этого
процесса заключается в том, что государство с его огромным
централизованным аппаратом добровольно и сознательно
способствует ему, а затем уступает место буржуазной демократии.
Следовательно, какая-то часть бюрократического аппарата должна была бы
взять на себя роль руководителей «аграрных корпораций», подчинив
себе весь остальной аппарат власти. Последующее развитие этого
уродливого «капитализма» привело бы к борьбе самих «корпораций» уже
в экономической сфере капиталистической конкуренции. Трудно
предположить, что этот «капиталистический» процесс мог бы происходить без
социальных взрывов, порождаемых голодом, нищетой, вымиранием и,
по сути, экономическим истреблением целых слоев трудового
крестьянства.
Государственный капитализм в период гоминьдановского
господства развивался не по этому пути. Капиталистические производственные
отношения складывались главным образом в промышленности и
закреплялись в крупных городах. Но и в этих своих ограниченных
масштабах капитализм привел страну к экономической и политической
катастрофе, закончившейся взрывом и победой народной революции.
Государственно-аграрная структура даже в том существенно
измененном виде, который сохранился в Китае накануне революционных
преобразований, гораздо легче укладывается в рамки
некапиталистического развития. Но и в этом случае экономическая отсталость и
незрелость социальных отношений требуют целого исторического этапа
подготовки условий для постепенного перехода к новому строю. Эти
условия— первоначальное накопление средств для индустриального
строительства, создание развитой инфраструктуры, образование
национального рынка, установление единой банковской системы,
формирование современного рабочего класса и интеллигенции, то есть создание
материальных, социальных и культурных предпосылок развитого об-*
щества.
Решение многих из этих проблем наталкивается на огромные
трудности и занимает целую историческую предсоциалистическую
стадию, когда новое содержание вливается в старые рамки, выплески-

44
А. А. СТЕРБАЛОВА
вается из них, взрывает их изнутри, порождая комплекс мучительных
и трудноразрешимых проблем. Принципиальная трудность состоит не
в невозможности решения этих задач, а во временной, исторической
дистанции, которую особенно тяжело преодолеть из-за быстрого
развития (научно-технической революции в индустриально развитых странах.
Дальнейшее направление развития предсоциалистического
общества зависит от многих внешних и внутренних обстоятельств, в том
числе и от руководства передовой политической партии, призванной
умело сочетать научный подход к объективным закономерностям с
гибким управлением общественными процессами. Рост рядов рабочего
класса, кооперативного крестьянства, трудовой интеллигенции, их
активное участие в управлении, включение в систему социалистического
разделения труда, тесное сотрудничество с международным
коммунистическим и рабочим движением открывают перед предсоциалистиче-
ским обществом подлинно социалистическую перспективу.
Но возможно и реакционное перерождение руководящих групп, их
постепенное превращение в оторванные от народа бюрократические
касты, которые отождествляют свои групповые интересы с интересами
государства и нации, превращают трудящихся в орудие для
авантюристических экспериментов во имя своих тоталитарных устремлений.
На этот путь и встала группа Мао Цзэ-дуна. Она подчиняет
общественное сознание и поведение масс своим политическим планам и
идеологическим доктринам, навязываемым обществу путем
«революции сверху». Эти доктрины оправдывают те методы и средства
политического руководства общественными преобразованиями, которые
позволяют игнорировать объективные закономерности; при этом
политика превращается в самоцель, господствует над экономикой, а
экономическое развитие служит узкоэгоистическим интересам руководящей
группировки.
По мнению Линь Бяо, выраженному в отчетном докладе ЦК КПК
так называемому IX съезду, именно этот курс «правильно отражает
взаимоотношение между революцией и производством, между духом
и материей, между надстройкой и базисом, между производственными
отношениями и производительными силами». Но, как свидетельствует
практика, не развитие производительных сил и подъем материального
и культурного уровня жизни трудящихся, не союз классов на базе
экономического роста и политической сознательности, не
совершенствование общественной структуры, а использование незрелых
производственных отношений, низкого уровня хозяйственного и духовного развития в
шовинистических и гегемонистских целях положены в .основу
маоистской интерпретации соотношения базиса и надстройки.
Теоретические и практические импровизации Мао Цзэ-дуна
было бы неверно воспринимать как совершенно не мотивированные
объективной действительностью, как мифотворчество, самообман. Его
«идеи» по-своему, в перевернутом виде, отражают реальные
противоречия, столь ярко проявившиеся в «культурной революции». Они
выражаются в очень значительном разрыве уровней жизни интеллигенции,
рабочего класса и крестьянства, что влияет на умонастроения беднейшей
части трудящихся. Внутри рабочего класса эти противоречия
сказываются в огромной разнице положения его отдельных отрядов, а затем
и в постепенном растворении промышленного пролетариата в массе
крестьян и полукустарей. В среде интеллигенции они проявляются в
растущей бесперспективности социальной судьбы образованной
молодежи, которую провал политики «большого скачка» и неизменность
кадровой базы обрекают на безработицу и неквалифицированный труд 1.
1 Средний годовой доход крестьянина, как правило, равнялся месячному
заработку кадрового рабочего. Неквалифицированные рабочие получали в несколько
раз меньше квалифицированных. Отдельные группы неквалифицированных рабочих

ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ КИТАЯ
45
Особенной остроты противоречия достигли в китайской деревне,
хотя этот факт долгое время маскировался тем, что «культурная
революция» «началась лишь как схватка между учащейся молодежью и
старой руководящей интеллигенцией. Они проявились, в частности, в
имущественной дифференциации крестьян, которая сохранялась на
всех этапах кооперирования,—от групп трудовой взаимопомощи до
кооперативов высшего типа. Расслоение крестьян — неизбежный
спутник принятой в Китае формы кооперации, которая предусматривала
распределение доходов в зависимости от размера внесенных в
общественный фонд земли, сельскохозяйственных орудий и инвентаря. Оплата
по трудодням определялась не только количеством затраченного труда,
но и количеством и качеством внесенного пая, выплата за который
была своеобразной формой выкупа2.
Стремление приглушить эту тенденцию явилось катализатором
форсированного обобществления сельскохозяйственного производства.
Но ситуация удивительным образом повторялась и на новой ступени.
В основе этого «странного» явления лежала простая истина,
заключавшаяся -в вековой бедности, отсталости, перенаселенности,
обесценении труда. Различие во владении даже примитивными орудиями
труда, не подлежавшими национализации, вызывало резкую
дифференциацию в доходах. Распределение, неэквивалентное затратам труда, и
вытекающие отсюда различия в уровнях потребления, которые к тому
же сочетались с отсутствием материальных стимулов, стали тормозом
для роста производительности труда. Кроме того, коллективизация
абсолютно не совмещалась с ручным трудом, неизбежным -в мелком и
мельчайшем хозяйстве, но нерентабельным и совершенно
неоправданным в крупном общественном производстве.
Маоистские пропагандисты пытаются утверждать, что
увеличивающиеся разрывы в материальном положении крестьян — результат
проникновения элементов капитализма в сельское хозяйство. Их нимало
не смущает то обстоятельство, что собственность крестьян «а
основные средства производства обобществлена и отсутствует основа' для
капиталистического предпринимательства. В действительности это
скорее некапиталистический тип дифференциации, в гораздо
большей степени напоминающий его докапиталистический прообраз,
когда неравенство в деревне проявлялось преимущественно не в
противостоянии больших и мелких состояний, огромных земельных наделов
и крошечных парцелл, а в незначительных имущественных различиях,
которые, однако, в условиях Китая играли огромную роль. Эти
своеобразные факторы порождали как бы диффузию классов, стирали
четкие социальные грани, делали их неуловимыми. Но вместе с тем они
сохраняли основную причину расслоения крестьян по признаку
неравенства в уровне потребления. Эти наследственные признаки
отмирающей аграрной структуры проникали в ткань новых производственных
отношений, будоража настроения, создавая очаги глухого брожения и
недовольства. Противоречие между формой кооперирования и его
содержанием, между характером обобществления и распределением
Мао Цзэ-дун использовал как один из детонаторов взрыва «культурной
революции».
Противоречия как в деревне, так и в городе пекинские идеологи
объясняют «борьбой двух путей, двух линий, двух классов». Однако
провозглашенная ими «классовая борьба» обращается своим острием
не прлучали заработной платы вообще. Они вознаграждались мизерной оплатой из
общественного фонда народной коммуны, куда отчислялась их заработная плата по
договору с предприятием.
2" Этот вопрос подробно рассматривается в статье Г. Сух'арчука «Формы
организаций труда и производства в китайской деревне» («Народы Азии и Африки».
1968, № 4).

46
А. А. СТЕРБАЛОВА
не против сохранившейся национальной буржуазии, до сих пор
пользующейся государственной поддержкой. Ее смысл — в преднамеренном
разжигании конфликтов внутри социально однородных классов,
которые раздуваются до масштабов классовых антагонизмов.
Низкооплачиваемые отряды неквалифицированных рабочих противопоставляются
кадровому составу пролетариата, миллионные массы бедняков и
«низших» середняков —другим миллионам якобы «обуржуазившихся»
крестьян. И, наконец, рабочие, крестьяне, студенты, учащаяся
молодежь восстанавливаются против партийной интеллигенции, одной из
ведущих сил общественного прогресса, которая подвергается
преследованиям и остракизму.
Объявив себя защитником масс от наступления
«обуржуазившихся» слоев населения, Мао Цзэ-дун искусно использовал
действительные противоречия как пьедестал для утверждения своей безграничной
диктатуры. В его демагогическом арсенале одно из главных мест
заняла проповедь принципов уравнительности, всеобщей бедности,
тотальной унификации, которые он черпает из исторических традиций,
чье постоянное давление испытывает на себе социальная психология
широких масс. Маоистские теории выразились в попытках
насильственного перераспределения дохода «а одинаково низком уровне. Другим
проявлением стремления маоистов к социальной нивелировке и
духовной стандартизации стало распространение в стране своеобразной
системы организации труда — «и рабочий и крестьянин», принудительная
отправка интеллигенции в деревню для занятия физическим трудом.
Эти меры преследовали задачу уничтожения социальных особенностей
пролетариата, ограничения его авангардной роли в общественных
преобразованиях, ликвидации целых слоев интеллигенции, снижения
духовного уровня народа.
Утопия или антиутопия?
Тенденция ко всеобщей уравнительности и нивелировке не нова ни
для истории китайского общества, ни для истории социализма. Ни
одна страна мира не знала, пожалуй, такого упорного стремления
крестьянских масс к уравнительному идеалу, который представлялся им в
образе «идеального» государства во главе с «гуманным» деспотом.
История социализма проделала огромный путь от воззрений о
равенстве и братстве «нищих телом и духом» времен раннего христианства
через социально-критические утопические теории Кампанеллы, Мелье,
Морелли, Прудона до принципов «научного коммунизма. Деформация
общественной и политической жизни в Китае дискредитирует
социалистические идеалы, наносит огромный вред революционному рабочему
движению, ведущему борьбу за построение общества социальной
справедливости, основывающегося на индустриальном развитии,
соответствующем требованиям XX века. Как подчеркивается в Обращении
международного Совещания коммунистических и рабочих партий «О
100-летии со дня рождения В. И. Ленина», только «марксистско-ленинская
теория, ее творческое применение в конкретных условиях позволяют
вырабатывать научные ответы на вопросы, встающие перед всеми
отрядами мирового революционного движения, где бы они ни действовали».
Представление о прогрессе, которое вытекает лишь из тезиса о
революции в надстройке, революции в сознании масс, понимаемой как
утверждение системы ценностной ориентации в пределах философии
нищеты, не отвечает социальным требованиям трудящихся. Разрешая
первейшую потребность дня — ликвидацию голода, оно не обещает
ни роста производительных сил, ни удовлетворения материальных и
духовных запросов народа. Своеобразный комплекс бессилия в
быстром решении сложных экономических и социальных проблем выражает-

ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ КИТАЯ
47
ся в политическом исступлении, в стремлении добиться любой ценой
самоутверждения и реализации гегемонистских планов путем насилия,
вооруженных провокаций вовне и кровавого террора внутри страны.
Эксплуатируя в своих узкокорыстных целях примитивную «психологию
бедности», Мао Цзэ-дун играет на природных человеческих инстинктах
самосохранения, искусно манипулируя сознанием народа. Амплитуда
политических целей Мао Цзэ-дуна остается за пределами понимания
масс, не осознающих своей роли в сложной идеологической борьбе.
Содержание, как правило, тонет в бесконечном потоке штампов и наборе
фраз о социализме, коммунизме, классовой борьбе, диктатуре
пролетариата. Когда за социализм китайским трудящимся предлагается
принимать сегодняшнюю маоистскую практику: народные коммуны,
самоограничение потребления, уничтожение культуры, снижение уровня
образования, военизированный физический труд, презрение к умственной
деятельности, отрицание личности и всеобщую унификацию,— подлинно
социалистические идеалы, научные принципы марксизма-ленинизма,
успехи трудящихся социалистических стран обретают силу «духовной
атомной бомбы», способной легко развеять иллюзии. Чтобы убить в
сознании китайского народа представление о социализме, маоисты не
останавливаются ни перед политическим шантажом и клеветническими
обвинениями трудящихся социалистических стран в буржуазном
перерождении и ревизионизме, ни перед кровавыми вооруженными
конфликтами, ни перед предательством и раскольнической деятельностью в
международном рабочем движении.
Спекулируя на отсталости производительных сил и незрелости
социальных отношений, группа Мао Цзэ-дуна делает все возможное,
чтобы общество принимало практику сегодняшнего Китая за
социалистическое развитие. Но когда в основе революционных преобразований
лежит не стремление к всемерному развитию производительных сил
общества и подъему материального и культурного уровня жизни народа,
а подчинение интересов трудящихся масс политическим целям
оторвавшейся от народа военно-бюрократической группировки,
социалистические лозунги становятся пустой фразой, а трудящиеся массы из
субъекта исторического действия превращаются в объект социальных
экспериментов. Только сознательное творчество масс, их всемерное участие
в управлении производством и распределением создают такие условия,
когда, как подчеркивал В. И. Ленин, «...последовательная демократия,
с одной стороны, превращается в социализм», а с другой...
«требует социализма» (Полн. собр. соч., т. 33, стр. 78).
Мао Цзэ-дун же, по существу, хотел бы вернуть Китай в то «вне-
историческое» состояние, когда основу общества составляла безликая,
аморфная, однообразная масса, вращавшаяся вокруг единственного
стержня — централизованной бюрократической власти во главе с
верховным деспотом. Но история, как говорил Маркс, повторяется
дважды: один раз — в виде трагедии, а другой — в виде фарса.
На разных ступенях развития общества жажда примитивного
социального нивелирования, не обоснованного соответствующим
экономическим прогрессом, выражала не что иное, как неосознанное
стремление к частной собственности. «Всякая частная собственность, как
таковая, ощущает — по крайней мере по отношению к более
богатой частной собственности,— писал К. Маркс,— зависть и жажду
нивелирования, так что эти последние составляют даже сущность
конкуренции. Грубый коммунизм есть лишь завершение этой зависти и этого
нивелирования, исходящее из представления о некоем минимуме. У
него— определенная ограниченная мера. Что такое упразднение частной
собственности отнюдь не является подлинным освоением ее, видно как
раз из абстрактного отрицания всего мира культуры и цивилизации, из
возврата к неестественной простоте бедногоине имеющего по-

48
А. А. СТЕРБАЛОВА
требностей человека, который не только не возвысился над уровнем
частной собственности, но даже и не дорос еще до нее» (К. Маркс
и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М., 1956, стр. 586—587).
Реакционный смысл социальной утопии Мао проступает и в его
уравнительном «коммунизме», который делает всех одновременно и
богатыми, потому что у них есть все, и бедными, потому что у них нет
ничего, даже личнюй собственности; и в его народных коммунах, где
производство и распределение строго регламентированы, где все живут
как одна семья, вместе трудятся, питаются одной и той же пищей,
носят одинаковую одежду и одинаковую обувь; и в его призывах к
участию в физическом труде независимо от возраста, склонностей и
способностей, от образования и профессий с единственной целью
воспитать в людях «классовое сознание», то есть психологию всеобщей
бедности. На фоне претворенных в жизнь принципов научного
коммунизма, блестяще подтверждающихся успехами социалистических стран,
«утопия» Мао Цзэ-дуна выглядит как реакционный возврат от
научного коммунизма к иллюзиям мифического «золотого века».
Так называемая социальная утопия Мао — своеобразная реакция
на сложность развития социализма в отсталой стране, капитуляция
перед трудностями. Она оборачивается антиутопией, превращается в
свою полную противоположность, зовет общество не вперед, к со-
циональному прогрессу и свободе личности, а назад, обещая этим
полным трагизма шагом подготовить условия для будущего прыжка из
«проклятого прошлого» в «мир идеальной гармонии». В той же
степени, в какой эти обещания не отличаются от мессианских и от хилиасти-
ческих предсказаний тысячелетнего царства, «идеи» Мао Цзэ-дуиа не
отличаются от религиозного дурмана, обволакивающего сознание масс
и возвещающего лучшую долю, по сути дела, в загробном мире. Но
маоистам стоило бы вспомнить простую и очевидную истину, которая
так ярко выражена в известном афоризме: можно обманывать одного
всегда, можно обманывать всех иногда, но нельзя обманывать всех
и всегда.
m

Модель культуры
Станислав ЛЕМ (Польша)
Представляемое советскому читателю и публикуемое с
сокращениями, эссе входит в литературоведческую книгу «Философия
случайности» (Filozofija przypadku. Krakow, 1968), в которой я попытался
очертить основы теории литературного произведения, понятой
эмпирически (то есть исходя из точных наук), а не гуманистически
(традиционно). Автор книги частично соглашается, а частично полемизирует со
школой структурализма, который, исходя из современной лингвистики
(иногда именуемой математической), пользуется, особенно во Франции,
значительной популярностью среди антропологов и литературных
критиков.
В пределах моей книги глава о культуре как системе игр
несколько обособлена, поскольку лежит на самой границе главной темы. К ней
можно отнестись как к своего рода попытке, если принять во внимание
следующее. Если даже культура обладает структуральными и
динамическими чертами игры (в том смысле, в каком это слово
употребляется в теории игр), то, без сомнения, она не является только
игрой, и, следовательно, нельзя считать, что такой к ней подход
может когда-либо исчерпать культуроведческую проблематику. Но мы
знаем, что применение различных методологических подходов, или
исследование одного явления приемами, взятыми из различных дисциплин,
приносит пользу в познавательном отношении. В науках точных
подобный подход, именуемый дополнительным, обладает полными
гражданскими правами; в других областях, например, в гуманитарных
науках, до этого еще далеко. Я далек от утверждений, что достаточно
приложить к проблемам культуры терминологию теории игр или
структур, и это обеспечит успех, что таким путем, можно совершить
потрясающее открытие. Но, во-первых, можно не только с новой стороны,
свежим взглядом посмотреть на знакомые нам вещи, что, несомненно,
полезно для науки; но, во-вторых, можно также — даже не
применяя с математической точностью новые понятия — определить г рани-
ц ы их применения. Обнаружить ограничения определенного метода
исследования — дело не менее полезное, чем найти поле его
наибольшей результативности. Именно так, критически, надлежит, на мой взгляд,
отнестись к этому эссе, или попытке, обремененной всеми
недочетами эксперимента.
4 июня 1969 г.
г. Закопане.
* * *
Гуманитарий нынче находится в невыгодном положении. Ему
нравятся точные науки; он хотел бы заполучить их пробный камень —
эксперимент, придающий обобщениям «нестабильность» 1 (хотя не ис-
1 В смысле экспериментального опровержения (фальсифицирования) теории.
4. «Вопросы философии» № 8.

50
СТАНИСЛАВ ЛЕМ
ключено, что он этого немного и опасается). Заниматься неразрешимыми
проблемами, которые нельзя ни бросить, ни разрешить, как
разгадывать тайну, ничего не выйдет, конечно, а все-таки как-то достойно,
потому что тайна вечна. Для определенного стиля мышления это само
по себе ценность, и жалко отказываться от нее из-за неопределенности
и временности результатов, свойственных человеческому опыту.
В то же время среди гуманитариев распространяется мнение, что
наличие неразрешимых экспериментально проблем уподобляет их
игрокам, которые, то так, то сяк распределяя карты, играют испокон веков
в одну и ту же игру. Карты меняются, но партия длится, и конца ей нет;
если же ставка в игре — истина, мало кто уже верит в выигрыш. Иначе
говоря, у гуманитариев век за веком все только тасуется, между тем
как у эмпириков что-то развивается, у них есть реальный прибыток
информации. Поэтому первый отряд гуманитариев, вышедший из
заколдованного круга, отделяющего их от эмпирии,—
лингвисты-структуралисты,— вызвал повсеместную зависть; и совершенно понятно (хотя и не
всегда разумно) рвение, с которым пытались подражать их методам
внутри типично гуманитарной проблематики.
Мы пытаемся намекнуть, что можно снабдить гуманитариев
новыми, более острыми орудиями. Все поле типично гуманитарных проблем
можно встроить, как одно звено, в более широкую систему, чтобы
методы, успешно испробованные в других ее областях, можно было
применить и здесь. В особенности же это касается некоей большой
программы, сопоставляющей похожие системы в разных областях. Если мы
хотим узнать, «нейтрален» ли язык или он преломляет мир в кривом
зеркале, нам нужна такая система для сравнения, которая возникла
наверняка не в культуре и поэтому не может нести следов
антропоморфизма или антропоцентризма. Такой аналог языка мы находим
в хромосомной «речи» — в наследственном коде. Язык все-таки лишь
определенная (правда, своеобразно выделенная) составная часть
системы, которую мы назовем культурой. В свою очередь, культуру мы
будем сравнивать с биоценозом, поскольку оба они, хотя и в несколько
разных условиях, ведут одну и ту же «игру» с противником своим —
природой.
Культура как метаигра
Культуру в широком понимании можно счесть видом игры,
которая с «точки зрения природы» или стороннего наблюдателя
частично пуста К Совсем пустой она быть не может: это сделало бы
невозможным существование ее членов. Чтобы добывать еду, чтобы защищаться
от хищников и стихийных бедствий, чтобы размножаться, члены ее
должны выполнить минимум условий, предъявляемых природой их
собственных тел и жизненной среды. Действия, предпринимаемые для
этого,— тоже игра, но не пустая, потому что з ней нет некоего
«договора между людьми и миром». В этой игре определенные
правила неизменно установлены природой, и нам, ее партнерам, надо
догадаться о них и выполнить или... погибнуть. Вести ее необходимо;
однако все это не исключает включения ее ходо-в и правил в систему,
которая в целом и в каждой своей подробности не обладает
реальной десигнацией в рамках природы. Так, например, можно выполнять
условия, поставленные природой для добывания еды, и вместе с тем
включить способ их выполнения в систему приемов частично пустую —
и денотативно и десигнативно. Можно, например, перед охотой
совершать магические обряды, заколдовывать оружие, просить у духов
удачи и т. п. Условия, предъявленные природой, будут выполнены, но
вкомпонованы в игру, которая только частично покрывается ими.
1 Пуста в смысле математического выражения, лишенного физической
интерпретации.

МОДЕЛЬ КУЛЬТУРЫ
51
В этом отношении каждая культура — игра или система игр,
частично пустых. Наложив друг на друга правила всех игр,
проводимых человеческими группами, или все культурные кодексы
поведений, мы обнаружим их постоянные, которые вскрываются повсюду,
во всех культурах. При этом, если рассматривать их внутри
культуры, они могут принадлежать к очень разным играм. Так,
например, культура может вскрыть, а может и не вскрыть реальную связь,
установленную природой между половым актом и рождением детей;
распознав ее, культура ориентируется в вопросах биологического
отцовства, не распознав — может считать, что отец ребенка не тот, кто
находился в половой связи с его матерью, а другой человек или даже
дух. Иначе говоря, степень конгруэнтности правил культурной
игры как системы, правилам, установленным природой, может быть
разной; но всегда должен быть выполнен определенный минимум.
Хотя может получиться и так, что единые условия, навязанные
природой, в какой-нибудь культуре выполняет не одна игра, а две, три или
больше. Каждая из них тогда состоит из части, отвечающей
требованиям природы, и части пустой; эти пустые части не имеют ни
десигната, ни денотата в объективной действительности, а «непустые»
кусочки вместе денотируют некое непустое множество в природе.
Итак, сегментация суммы игр данной культуры совсем не долж-
н а соответствовать сегментации игр, которые устанавливает природа.
Задача науки как эмпирики — распознать сегментацию «правил
природы» в ее внекультурной «имманентности».
Условия, поставленные природой для мало-мальскрго выживания,
должны быть выполнены все без исключения, а культуры,
как правило, избыточны по отношению к этому минимуму (не все,
что есть в культуре,— прием адаптации, или часть такого приема, или
подготовка к нему). Из этого вытекает, что по отношению к миру
каждая культура частично пуста. Итак, культура — пирамида игр,
в которых десигнативно пустые элементы перемешаны с непустыми.
* « *
Код —это набор правил, характеризующих возможные
состояния и этим самым исключающих другие состояния, как невозможные.
В этом смысле существует химический код атомов, генетический код
генов в хромосомах, синтаксический и семантический код языка; и
мы допускаем, исходя из структурной антропологии, что существует
код культур.
Культура наверняка определяется факторами физического,
биологического, социального, тсхно-экономииеского характера, Если все
эти детерминанты выровнены величинами, тр равняется ли нулю
пространство для «чисто культурной вариации» или все же остается
какая-то полоса свободы? Антропологическая компаративистика
показывает, что такое пространство существует и в нем проявляется уже ч и-
сто культурная изменяемость форм и смыслов.
Стохастическая модель культурогенеза предполагает, что прлоса
свободы, которую мир оставляет в распоряжение эволюционирующего
общества, уже выполнившего долг адаптации, то есть набор
непременных заданий, заполняется комплексами поведений, поначалу
случайными. Однако со временем они застывают в процессах
самоорганизации и перерастают в такие структуры норм, которые формируют
внутрикультурный образец «человеческой природы», навязывая ему
схемы долженствований и повинностей. Человек (особенно в начале
своего исторического пути) врастает в случайности, которые и решают,
каков будет он и его цивилизация. Отбор альтернатив поведения —
в сущности, лотерея; но это не значит, что столь же лотерейна

52
СТАНИСЛАВ ЛЕМ
композиция того, что получится. Донаучная антропологическая мысль
принимала, что человек «дан» миру в полярных противоположностях;
отсюда две версии первобытного человека: «чудовищный дикарь» и
«невинный простак». Одни говорили, что цивилизация пытается
образумить чудовище (или что разум, отчужденный цивилизацией, восстает
против своей дурной природы), другие — что неиспорченное существо
исказила цивилизация. То, что человек в отправной точке — аксиологи-
чески нейтрален и на один из полюсов его приводят случайные
процессы, во внимание не принималось.
Исходная случайность в выборе черт, которые впоследствии
повлияют на «плохое» или «хорошее» качество культуры, как и
случайность соединения генов, определяющих пол, еще ничего не говорит
о принципах композиции возникающих организмов — людей или
культур. Код культур не порождает произвольных конструкций.
* * *
Код культур, как код языка или код организма, должен отвечать
минимуму энерго-информационных условий. Организм благодаря этому
выживает, язык — информирует, а культура выживает как организм,
но на высшем, усложненном уровне.
И организм и культура — гомеостаты. Оба они должны иметь
внутреннюю и внешнюю среду. Взаимосвязь обеспечивается для
организма корреляцией между органами и нервной системой, для культуры
же — корреляцией соприкасающихся единичных поведений и
языком (который осуществляет эту корреляцию и ей содействует}.. Язык
для культуры —то же самое, что центральная нервная система для
человека. Он направлен и на внешний мир и на внутренние свойства
системы. Язык — один из стабилизаторов культуры; в определенных
пределах он способен поддерживать внутрикультурные связи. Языки
разных культур примерно одного уровня развития взаимопереводимы,
то есть однородны, как нервные системы разных организмов. Это
общеизвестные 'истины. Нас интересует проблема, которую можно назвать
взаимопереводим остью культур. Обладают ли культуры,
находящиеся примерно на одной ступени развития, таким сходством (хотя
бы в области функциональной), чтобы одну можно было «отобразить»
на другой?
Спорность этой проблеме придает в основном вопрос смыслов.
Языки переводимы хотя бы в тех пределах, в каких они сообщают
об общих свойствах естественной среды или неизменных свойствах
человека, всюду и везде обладающего одними и теми же
психобиологическими склонностями. Общественные же подгруппы могут
различаться настолько, что не каждый обычай одной группы будет полностью
понятен для другой. Однако множество причин—например,
необходимость технического сотрудничества — стабилизирует язык как
межгрупповое средство коммуникации. Группы, как частично
изолированные подсистемы культуры, могут иметь свои «подъязыки», но они все
равно сводятся к главенствующему языку культуры. Язык не
автономная система, он выполняет задания, необходимые для поддержания
информационной связи. Если такие задания выполняются в разных
культурах, возникает сходство разных этнических языков. Культуры же, как
системы, не должны совпадать столь значительно...
* * *
Своеобразная черта культурных процессов, то есть культурной
динамики,— «ненужная» избыточность. Информационная избыточность
языка вызвана причинами физического свойства — благодаря ей язык
обладает признаками кода самоисправляющегося или малочувствитель*

МОДЕЛЬ КУЛЬТУРЫ
53
нога к помехам. Интересно бы понять, действительно ли только
причинами физическими, то есть условиями существования, вызвана
избыточность культуры.
Паровая машина, лишенная возвратного регулятора, может
разойтись и уничтожить себя. Живые организмы обладают встроенными
регуляторами, которые в основном не позволяют им себя уничтожить
(нельзя покончить с собой, задержав дыхание). Регуляторы заставляют
организм поддерживать в нужном интервале величины определенных
параметров. Поэтому обо всех избыточностях культуры, лишенных
реальных десигнатов, в принципе можно было бы сказать, что десигнат их
равнозначен этой регулирующей функции. Можно, например, счесть,
что религиозное запрещение есть свинину охраняло человеческую жизнь
там, где царил трихиноз. И все же хотя определенные типы обычаев
действительно оказывают регулирующее влияние, однородное,
например, с влиянием биологических регуляторов организма, все-таки
полного совпадения тут нет. Многие обычаи не служат ни непосредственной
игре с природой (как техника), ни опосредствованной (как
стабилизаторы социального гомеостаза). Это значит, что существует
«излишнее осложнение» культур; «излишнее» — только в кавычках, потому
что десигнационно «пустой» обычай производит ценности. Например,
обряд инициации «порождает субъективно ценные переживания и,
придавая «смыслы» отдельным действиям, направляет деятельность
человека.
* * *
Являясь партнером в игре с природой, культурная формация
сама оказывается системой игр, взаимноуравновешивающих и
определяющих целое. Равнодействующая некоторых из этих внутренних игр
создает «внешние» ходы, направленные против «ходов» природы. Но
в партии этой условия иные, чем на шахматной доске. Игра идет
с «люфтом». Природа ведет себя в принципе, как шахматист, который
отвергает стратегию минимакса, то есть не всегда (пользуется
представившимся случаем. Играя с опытным шахматистом, нельзя позволять
себе ходы, которые не были бы оптимальными в данном положении.
Б игре же с природой можно вести себя похуже. Природа — партнер
довольно пассивный. Она требует от противника только минимума
безупречных ходов. То, что он делает сверх этого, природы «не
касается». Она «нейтрально» относится к таким ходам. Этот образ —
абстрактная модель действительной ситуации; культура сама может «не знать»,
какие ходы в игре с природой результативны, а какие — «пусты»
(например, религиозные обряды и т. д.). Возможно это, в сущности,
потому, что у такой игры есть «люфт». Культура ведет не ту игру,
чей образ она сотворила. Культура может делать ходы, угрожающие
ей самой (например, обычай, позволяющий кровосмешение в массовых
масштабах, может привести к биологическому вырождению). С
другой стороны, культура может не делать оптимальных ходов в игре
с природой и потому, что правила игры сталкиваются с этическими
правилами: например, больных, непроизводительных особей нельзя
убивать, хотя они и отягощают общество. В шахматы этические
правила не вмешиваются; разве что, не желая огорчить партнера, вы
нарочно дадите ему выиграть. Но тогда и шахматы перестают быть
пустой игрой, а включаются в игру «человеческую», в которой один
человек делает другому добро.
* * *
Совокупность существенных межкультурных различий дает нам
каталог, или дистрибутивный словарь «культуре м». Они
должны быть примерно равными по формальной сложности и внутрен-

54
СТАНИСЛАВ ЛЕМ
ней структуре. Нельзя даже приблизительно сказать заранее, то есть
до исследований (во время которых придется просеять горы
информации), что надо бы счесть единицей сложности в культуре. Такой
словарь может быть парадигматическим и синтагматическим
(элементы в своей «имманентности» и элементы «сцепленные», соединенные,
под управлением кода).
Тогда отдельная культура оказывается текстом — расчленением,
динамически выделенным в виде стереотипа, образца (pattern)
из множества «возможных текстов», построенных по правилам
кода. А все культуры вместе — это как бы множество «высказываний»
некоего «сверхъязыка», который одновременно и технически-деятелен,
и информационно-адаптабелен, и самоорганизационно-автономен. Ин-
формационно-адаптабелен он наподобие языка этнического;
технически-деятелен — как «язык» биоэволюции, который «сам» воплощает
«высказывания хромосом» в живых организмах, то есть «слово делает
плотью»; а самоорганизационно-автономен постольку, поскольку
выходит и за границу поля адекватности, как копирования мира, и за
границу адаптабельности (не все, что делает культура, нужно для
приспособления). Итак, парадигматический и синтагматический словарь «куль-
турем» плюс синтаксис, плюс внекультурные, но в культуре
преображенные факторы (экономические, биологические, физические,
социальные) вместе создают некое высшее поле, некую сверхсистему, генератор
отдельных текстов — культур.
Представим себе, что чемпион играет на 40 досках 40 партий в
шахматы или, еще лучше, что на каждой доске идет другая игра:
где шахматы, где шашки, а где и маджонг. В переносном смысле
можно сказать: культура, как целое,— множество таких «игр», причем
правила каждой игры не совсем не зависимы от правил всех других.
Если бы они были независимы, это значило бы, что культура —
мозаика наугад собранных игр. Системный синтаксис культур не занимается
правилами отдельных игр, а ищет такие принципы, которые соединяют
правила всех игр или хотя бы их обширных групп (ведь неизвестно
a priori, все ли игры-культуремы соединены цепью взаимосвязей). В
действительности наш сеанс одновременной игры — модель только такого
переменного числа игр, к которым данная культура допускает своего
члена. Одни партии постоянно участвуют в нем (человек одновременно
и отец, и муж, и работник, и адепт религии и т. п.), другие же — время
от времени (человек только в какие-то периоды бывает воином и т. п.).
Единичные игры, накладываясь друг на друга, дают игры высшего
порядка (носящие характер институции), а все вместе создают метаиг-
р у, которая тождественна с культурой в целом. Участвовать
самому в играх и понимать это — разные вещи; с другой стороны,
можно знать правила не только своей игры, но и таких, в которых не
участвуешь. Чтобы играть, надо хотя бы познакомиться с элементарными
правилами, которые служат нормой: в шахматах, скажем, нормы
определяют лишь свойства фигур (какие они могут делать ходы). Все
игры оцениваются как менее и более важные по своему влиянию на
статус (социальное положение) играющего. Связь между значением
данной игры для стабилизации или разрушения культурного гомео-
стаза (в плане фактических событий) и внутрикультурной информацией
об этом значении — устанавливает правила метаигры с природой. Это
связь между самоописанием, возникшим внутри культуры («автопортрет
культуры»), и внешним ее описанием, которое исследует истинные
динамические отношения как виды зависимости культуры от среды. Ни
одна культура не знает этой связи в полной мере. Иерархия игр не
раздельна; то, что есть целая игра на низшем уровне, может на высшем
быть только одним ходом другой игры: брак — пожизненная игра, но
одновременно — элементарный шаг, движение одной фигуры в игре про-

МОДЕЛЬ КУЛЬТУРЫ
55
тив природы (продление рода, еда); к тому же он стабилизирует
другие игры, утверждая главу семьи в ролях работниц верующего
и т. п.
* * *
Культура — такая метаигра, правила которой со временем могут
усложняться, а могут и застыть. Стабилизация фиксирует данный
образец игры, а усложнение может привести к радикальным изменениям.
Примитивные, стабильные культуры удерживают определенный
постоянный уровень усложнения, возможно, что за атом, за «культурему»
таких формаций надо принять единицу усложнения, которую уже нельзя
разбить на «подигры». В нашей цивилизации положение другое;
генератор усложнений здесь был отчужден — перемещен в область науки
и техники. В сущности, вся техноэволюция была именно автономиза-
цией генератора разнородности, или перемещением источника
сложностей за сферу чисто человеческого творчества. По отчуждении
эволюция усложнений, под видом роста различных организаций
(бюрократических и т. п.), превращает личность в хрупкое звено все большего
количества информационных процессов. Быть может, именно это и
вызывает стрессы, столь обычные теперь, примитивным же культурам
неизвестные. Кажется, до потолка усложнений, самая близость которого
угрожает личности, прежние общества, сами того не зная, никогда не
доходили. Может быть, узнай мы код, мы обнаружили бы механизм,
который тормозит стремление к чрезмерному усложнению в культурах...
Код культур. Казуистика
Даже в кошмарных снах вчерашние человеколюбцы не видели,
какие культурные и субкультурные феномены может породить хотя
бы частичное осуществление их мечты. Субкультурная радиация,
которую публицистика нарекла «тайной современной молодежи», была
вызвана, как утверждали, эсхатологическим климатом эпохи. Но
эсхатологическая информация доступна и молодежи «третьего мира»,
которой эти субкультурные явления в массовом масштабе чужды. Общее
в них то, что они в разной форме — от «мягкой» до «агрессивной» —
отказываются подчиниться старым стереотипам поведения. Факторы,
приведшие к этому, могут позже и не действовать,— в условиях
стабилизации социального фона мимолетная мода, нарастая, как
лавина, приобретает самостоятельность, то есть становится образцом,
пропаганда которого сама преобразуется в гомеостатический процесс.
Что же его поддерживает? Как это ни смешно,— антагонизм культуры
по отношению к субкультуре: это само порождает игру. Ведь те, кто
умышленно ходит в грязной и рваной одежде, ведут себя так против
кого-то, и этот «кто-то» — отнюдь не природа. Весьма вероятно, что
подобные игрища быстро наскучили бы там, где, казалось бы, им
самое место: на необитаемом острове.
Возникновение субкультур носит характер стихийного процесса:
зыбкая граница разделяет угасающие отклонения группового
поведения и реакции самоподдерживающиеся или даже заразительные.
Возникают же субкультуры, на мой взгляд, просто путем повторения
культурогенетического старта, но уже во втором ярусе, то есть в
условиях технической цивилизации, производящей благосостояние. Как уже
говорилось, культурогенез заполняет «люфт» между коллективом и
миром в тех пределах, в которых мир, которому коллектив заплатил дань,
сохраняет нейтралитет по отношению к нему. Этот «люфт»
начинают заполнять поначалу случайные элементы, которые впоследствии
взаимно приноравливаются на правах нарождающегося культурного ко-

56
СТАНИСЛАВ ЛЕМ
да. Это чрезвычайно медлительный, разложенный на множество
поколений процесс самоусложняющейся игры, который из-за отсутствия
внешних парадигм приходится производить их самой. На стадии
продвинувшейся самоорганизации возникают «изобретения»: не могли же,
например, разветвленные магически-религиозные системы вдруг
выскочить ниоткуда во всеоружии обрядов и литургий; каждый раз какое-то
ядро чем-то обрастало и потом уже запускало ветви смыслов и
действий в области соседних поведений; ведь культура — область таких
игр, которые взаимно, и по горизонтали и по вертикали,
переплетаются друг с другом. Так что современная субкультура в сфере
стереотипов поведения не была брошена на произвол судьбы — ей был открыт
доступ ко всей исторической информации, и она черпала из нее без
зазрения совести, хотя и по-разному. Именно поэтому наблюдателю
кажется, что перед ним какой-то маскарад, притворство, мимикрия или
просто плагиат, кража у всех веков. Субкультуре не пришлось ничего
самой выдумывать, кроме самого принципа существования,— того, что
она возможна, что «так можно играть». Но ведь такая реакция
человеческой группы, однородной во многих параметрах (например,
возраста, социального положения, энергичности и т. п.), тем более
вероятна, чем лучше чувствуется «люфт»: само открывшееся пространство
как бы приглашает общественные группы войти; экологическая
ниша самим своим появлением творит «вид», который ее заполнит.
На «нулевом» уровне культурогенеза нишей был просто реальный мир,
его суровая среда; а на высоком, вторичном, нишу представляет
культура существующей формации. На сей раз ниша — пространство
свободы, освобожденное почти от всех преград. Люди хотели, и не зря,
освободить человека от нажима экономического, социального и т. п.,
и это кое-где отлично удалось. Когда же реальное сопротивление
жизни заменили барьерчиком родительско-педагогических внушений, ниша
была готова; и вступил в действие стохастический генератор,
заполняющий ее то теми, то иными комплектами поведений, которые мы
назвали плагиатными. Разумеется, тут крали даже то, что когда-то было
истинным; так, доподлинность мистика, рыцаря, конкистадора,
завоевателя, отшельника или куртизанки не может быть честно
воспроизведена в субкультуре. Кроме того, сам образец, к которому конкретно
обращаются, не исторический оригинал, а его позднейшая, опошленная,
затасканная, как бы «комиксовая» версия... Образцы не повторяются
в чистом виде и по многим другим причинам, например, такую игру
нельзя перенести по кусочкам из культуры, в которой она развилась.
Да и множество практических соображений определяет конкретный
выбор (легко запустить бороду, лелеять кудряшки, хоть ты мужчина,
лежать во время попойки, одеваться в какую-то тунику, принимать
наркотики, создавать шайки, и куда труднее на самом деле предаваться
мистическим откровениям без помощи какого-нибудь ЛСД, носить
латы, быть удельным князем и т. д.). Во всяком случае, субкультурная
радиация вроде бы подтверждает наш тезис: люди своим
нетехническим поведением точно так же заполняют каждый вакуум, как
эволюция втискивается в щели всех доступных экологических ниш. Итак,
чтобы «организовать» данную радиацию в границах культуры,
достаточно увеличить личностно-групповую свободу и одновременно
воздержаться от снабжения этих «свободных радикалов» запланированными для
них занятиями. Те, кто с удивлением смотрит на субкультурные забавы
и игрища молодежи, напоминают ученика-чародея, который не
понимает, что сам вызвал чудищ, резвящихся вокруг него. Само
собой, «люфт», как все внутри культуры, при распознании
получает имя и связанную с ним ценность. Однако — и это очень
знаменательно — назвать этот процесс толком так и не могут. Его
называли «модой», «стилем», «аномалией», «отклонением»; исподволь из

МОДЕЛЬ КУЛЬТУРЫ
57
всех невероятных глупостей сегодня вылущился миф о «таинственной
Молодежи», и начались расспросы, интервью, дабы вытянуть
«загадку»,—как будто молодежь сама ее знала! Загадки никакой нет,
как мы только что показали; в слегка карикатурном виде нечаянно
был проведен незапланированный эксперимент, который повторил
немного иначе условия культурогенетического старта. Значительной
группе молодых людей, еще не приученных к стереотипам существующей
культуры, предоставили свободу для импровизации своего поведения.
Им были доступны образчики дешевой марки, хоть и исторического
происхождения; обязанности реальной жизни ничего не регулировали,
и вот получилась до невероятия странная окрошка. Я, по правде, не
знаю, чему больше удивляться: наивности ли несчастных участников
игры в субкультуру, которые антиконформизм превратили в
конформизм своей игры, или слепоте теоретиков, которым так удачно
удалось не разглядеть причину явлений. Говорят, этические соображения
запрещают проводить социологические и культурные эксперименты на
людях; на сей раз эксперимент был проведен так нечаянно, что его
и не заметили.
* * * л
Культура обладает такими «нишами», такими вместительными
укрытиями, куда мир природы не вторгнется никак; убежище — это
трансцендентность, широко понятая, такая, куда никогда не
просочатся никакие «опрокидывающие» эксперименты. Именно поэтому мы и
наблюдаем в русле культуры, окаймляющей техническую
цивилизацию, как всяческая «метафизическая фальшь» выталкивается
из области техники, а «метафизики» перемещаются в глубину
убежища, к более сублимированной трансценденции системных верований.
На заре истории у всей технической практики была своя
интерпретация, хотя бы наполовину магическая, табуистическая, тотемиче-
ская; постепенно она приобретала стерильность или нейтральность по
отношению к «метафизикам», но этим самым становилась
независимой и от имманентно культурных детерминант развития, так как
сейчас ни эволюция науки, ни эволюция технологии не обусловлены
только культурой. Это перемещение проходит как расслоение
(стратификация) набора, в котором «магические» элементы программ режима
работы были некогда плотно перемешаны с «техническими». Это был
процесс в целом антиэнтропический; даже в чисто информационном
сравнении, если системы измерять количеством «битов», вера уступает
науке. На мой взгляд, потому, что система веры доходит,
самоусложняясь, до определенного сложного состояния, которое и становится ее
потолком; такой потолок есть у любого процесса автономно-
культурной организации. Между тем усложнение науки в битах
не зависит исключительно от личных свойств, или от культурных норм,
или, наконец, от правил кода культуры. Наука —
«информационный насос», приставленный к природе,— может надувать культуру
информацией безгранично (если, конечно, культура эта не лопнет). Итак,
стратификация — процесс антиэнтропический, поскольку она отделяет
технику от ее непосредственной интерпретации в подъязыках вер.
* * *
У языкового текста есть внутренняя среда, которую исследует
структурная лингвистика; «наружно» же он нацелен на среду
культуры. Внутренняя среда есть у организма — ее исследует биология, а
«наружно» он нацелен на экологическую нишу. И, наконец, у
культуры .тоже есть и внутренняя среда и внешняя сфера действий,
адресованных к природе. Поскольку организм и культура действуют pea ль-

58
СТАНИСЛАВ ЛЕМ
но, а язык — только информационно, то в области реальных
действий культура может себе позволить не больше, чем организм
в природе. Не может быть так, чтобы люди, забросив свои поля,
только молились и ожидали манны небесной. Интерпретации
интерпретациями, но там, где культура соприкасается с миром, ее видимая
деятельность должна быть технически рациональной. Представим себе,
что к дикарям, которые натирают кровью младенца и окуривают
каждого, кто соприкоснулся с больным, приезжает миссионер и ему
удается убедить их в позорности таких занятий. Вскоре он умрет вместе
с обращенным стадом, поскольку ни он, ни туземцы не понимали, что
под маской магии действовала отличная дезинфекция. Естественно, наш
пример чрезвычайно упрощен. Но я хочу подчеркнуть один главный
принцип: мотивировка действий, гомеостатически ценных,
полезных для существования челорека и, таким образом, рациональных,
может полностью переплетаться со сферой самых иррациональных
верований; такие аксиоцентрические культуры будут реагировать на
осквернение «бессмысленных», якобы ненужных верований ослаблением
охранительных механизмов. Да и вообще размещение динамических
пружин культуры обычно скрыто от ее носителя. Если нарушить
семантику одной культуры, общественный порядок может превратиться в
дикую анархию. Процесс расщепления технической и метафизической
сфер в промышленной цивилизации проходил медленно, шаг за
шагом, поэтому в ней все и кончилось расслоением. Там, где этого не
было, голая технологическая практика может, ворвавшись, наделать
за короткий срок столько вреда, что его не скоро исправишь. Культура
держится не на технике, а на семантике ценностей; странно, что мало
кого интересует эта, казалось бы, простая истина.
Чувствительнее всего к вкраплениям культуры изоляты.
Возобновляющиеся соприкосновения с другими культурами как бы закаляют;
и тогда снова возникает стохастический процесс, с двумя
возможными исходами, или закалка превращается в твердость, в
догматическую окаменелость, культура держится за свои ценности, не
взирая на чужие,— и это своего рода иммунитет,— или же культура,
способная питаться чужими вкраплениями и ассимилировать их,
превращается в «живучего метиса» и кладет начало новым гибридизациям.
Мы ничего не знаем о коде «чистых», гомогенных культур и потому,
естественно, не знаем кода, управляющего скрещением культурных
мотивов. Мысли Леви-Стросса, для которого западный культурный взрыв —
лавинообразная реакция, начавшаяся после многократного
скрещивания культурных и умственных течений (особенно вокруг Средиземного
моря), кажутся мне удивительно точными.
Я уже говорил как-то, что мифы могут быть версиями игр,
запрещенных в культуре. Могут они быть и версиями игр идеальных,
неосуществимых— не вследствие запрета, а из-за сопротивления
действительности. Законы, которые создают условия, благоприятные для
прививки чужеродного мифа к иной культурной среде, тоже относятся к
законам культурного кода.
Гипотеза о стохастическом генераторе заставляет предположить,
что культуры как бы испытывают всевозможные игры не по
отдельности, а вместе. Бывает, что в самом начале, как рудиментарно
исходное поведение, игры еще не значат, но^росто существуют; другими
словами, могут быть игры, которые опережают собственный
культурный смысл. И точно так же, как может быть лотерейным выбор
произведения, которое культура сочтет шедевром, точно так же
стохастический генератор может давать культуре событийные структуры
в виде преданий и мифов, которые тем почтеннее и глубже по смыслу,
чем дольше существуют. Так, мы почитаем древних стариков, скажем,
стодвадцатилетних, только за то, что они все еще живы.

МОДЕЛЬ КУЛЬТУРЫ
59
Когда мы узнаем коды культур, могут хоть частично проясниться
и проблемы этого типа. Наверное, это позволит нам разобраться,
почему так растет сложность нашей культуры. Чудовищно всеядная
в информационном смысле, она поглотила и с грехом пополам
переварила наследие веков, она умножила запасы информации, которые ее
опыт приносит из мира природы всем, чего добились прежние культуры
не эмпирическим путем. И вот наша культура находится во все более
невероятном — энтропически — состоянии. Однако «сложный» отнюдь
не значит «гомеостатически наилучший». Из того, что бронтозавр был
построен куда сложнее, чем инфузория, ничего хорошего для
бронтозавра не вышло, а инфузории до сей поры влачат свою тихую жизнь
в любой луже. Неконтролируемая опухоль информации вместе со
слоновой болезнью технологии, пожалуй, не лучшее средство, чтобы
выжить. Наша культура идет типично технологическим путем каких-
нибудь две сотни лет, то есть в десять раз меньше, чем культуры
архипелагов Океании, которые исчезли не потому, что уже не могли
жить дольше, а потому, что мы их уничтожили.
Модель культуры
Культуру можно рассматривать двояко: в плане операций, из
которых она складывается, и в плане смыслов, которые ее
обусловливают. Обе эти сферы соотносятся друг с другом; связь их, однако,
меняется. Ноль для культуры — состояние адаптивного принуждения,
в котором ничто не произвольно, потому что все необходимо. Если
мир, окружающий животное, дает ему единственный выход, и если
воспользоваться им, значит приспособиться — приходится
приспосабливаться. Если бы каждый наш шаг, каждый жест, каждое движение
имели целью выживание, все смыслы сконцентрировались бы в
этой цели, она бы их покрыла. Но мир, как мы уже говорили, не
так уж жесток. Можно завоевать в нем полосу свободы и заполнять
ее тем, что имеет значение для нас, но ничего не значит «с точки
зрения мира», который ни приказывает, ни запрещает. Когда этот
«люфт» увеличивается (а его шаг за шагом увеличивает техноэволю-
ция, отдаляющая нас от среды) и заполняется расширяющимися
смыслами, состояние культуры обусловливает ее однозначность. В
однозначной культуре каждый стереотип мышления и деятельности имеет
только одну версию, тем самым — одно значение. Но это отнюдь не
значит, что все понимают, что нужно для приспособления, а что
избыточно, свободно. Правила культуры, каковы бы они ни были по
вышеизложенному делению, кажутся ее членам принципиально
однородными. Иерархия культурных ценностей не покрывается иерархией
ценностей для гомеостата. Поэтому, как мы показывали на примерах,
операционные смыслы действий — в своем факультативном отделении
от пустых смыслов — внутри культуры основательно перемешаны.
«Метафизика» не придаток, не позднейший нарост, но система
интерпретаций, столь же старая, как и сама культура. «Люфт»,
оставшийся после выполнения велений, необходимых для адаптации,
наполняется тем, что принимает культура, а не коррелятами фактических
состояний...
Разумеется, по-настоящему однозначных культур никогда не было.
Уровень, на котором прекращается однозначность, меняется от
культуры .к культуре. В культурах примитивных одна и та же
религиозная практика не может значить одно для одних и совершенно
другое — для других. Из такого механического однообразия в историю
выводит (повторим за Марксом) развитие орудий труда. Изменение
орудий не только операционный, но и семантический переворот, местный
отход от однозначности. Но рана, нанесенная им, может зарубцевать-

60
СТАНИСЛАВ ЛЕМ
ся. Переходы от эолита к палеолиту, от палеолита к неолиту не
уничтожили однозначности первобытных культур.
Двадцативековой переход от примитивных культур к вспышке
атомной цивилизации кажется процессом, который отличается двумя
особенностями. Сфера техники открыто заменяет природу на посту
законодателя, а также — поначалу скрыто — заменяет
трансцендентность на посту абсолютного стабилизатора культурных смыслов. Миф
о кибернетическом всевластии — о полном отчуждении технической
сферы, о превращении мира в бюро безотказных услуг, где не о чем
заботиться и нечего желать,— ужасен. Осуществись он (к счастью,
это, пожалуй, невозможно), мы получили бы свободу, подобную
пустыне, где нет никаких ценностей. Сперва техническими, потом
научными переворотами торжествующий опыт разорвал первобытную связь
культурных смыслов, показал, что нет абсолютной точки опоры, и
оставил нам только себя. Разбухший план операций тащит за собой
захиревший план «имманентных» значений (родом из культуры, а не из
эмпирии), причем второй должен все время приспосабливаться к
переменам первого. Итак, многозначная формация обязана своей связью
не плану смыслов, а прежде всего плану операций, и потому с
исчезновением этого исчезли бы связующие силы.
Но многозначность нашей культуры, сосуществование в ней
бесчисленных вер, программ, идеологий, философий, нравственностей не
может исчезнуть; если бы дошло до этого, это означало бы конец
истории, как мы ее понимаем. Стабильность многозначности — это
нестабильность истории; внутри нашей культуры нет ничего, что бы хоть
раз не подвергли сомнению, от яви общественной жизни до
сокровеннейшей тайны снов. Когда философии «ресемантизировали» культуру
и мир, психоанализ взломал дно сознания и увидел под ним
прикрытую снами реальность затаенных смыслов.
С чисто комбинаторной точки зрения, разумеется, возможно
состояние, в котором группа, сотрудничая в плане операций, расщеплена
в плане смыслов, приписываемых этим операциям, и это ей ничуть
не мешает. Двое людей могут видеть разное в совместной поездке
в машине, но поездка все равно нужна. Когда же ситуация не столь
узка, как в нашем примере, полная стабильность только в
исключительном случае будет результатом многозначности. Под многозначностью
мы понимаем не столько колебания и смещения смыслов, придаваемых
каким-нибудь операциям-изолятам, сколько целостные превращения,
вызванные перемещением знаков в рамках системы. Поэтому со
временем повышение или понижение «курса значений» технических
действий (операций) неизбежно начнет влиять на самое программу.
Говоря иными словами, изменение мнений неизбежно приведет к
изменению способов действия. Равнодействующей в таком случае будет
внутрикультурная асимметрия, которая как бы перетянет всю систему
в одну из сторон.
Может быть и так, что план операций внутри культуры
совпадает с планом их культурных значений (это не надо понимать как
симметрию в чисто физическом смысле, поскольку нестабильно само
сочетание операций), но только, ни один из носителей культуры об
этом не подозревает. Думая, что делают одно, люди на самом деле
делают другое (скажем, в поисках несуществующего натыкаются на
непредвиденное явление; думая, что неизменно повторяют один цикл,
по сути дела, меняют его, поскольку незаметно для них изменились
материальные условия, и т. п.). В таком случае система, как целое,
будет поначалу незаметно для них сдвигаться к другим состояниям,
меняя исходное положение, а может, и теряя стабильность. Но в
первобытной культуре, где одни и те же операции повторяются
тысячелетиями, очень мало шансов на события этого рода.

МОДЕЛЬ КУЛЬТУРЫ
61
Вышеизложенные рассуждения вполне академичны: многозначные
состояния чаще бывают вызваны самими техническими
преобразованиями, чем их причинами. До этого, правда, можно только
додумываться, поскольку первобытные культуры нам известны в
застывшем виде и нам неведомо, например, как проходила великая
«промышленная» (в сущности, аграрная) революция неолита. Но нам известно
правило: превращения технических операций, которые приводят к
перетасовке всей структуры общественной формации, начинаются с того,
что скромные зачатки одного новшества, часто местного значения,
проникают в план технических операций, и только потом, словно
эпидемия, они охватывают все более широкие участки и находят
отражение как в общественных преобразованиях, так и в
целостно-семантических. На самом верхнем из известных нам уровней — на ярусе
современной науки — этот процесс проявляется как постоянное
«семантическое землетрясение», перепашка теоретической почвы и ее
семантики; а также — как угроза информационного потопа. Петля
обратной связи, которая связывает операции со значениями, служит
здесь ускорителем: на ранних стадиях камни катятся с трудом,
Галилей уныло бросает камешки с башни, гора человеческого труда
рождает теоретическую мышь; на более поздних — науке угрожают
удушением те вороха информации, которых она так жаждала. Но, как
ни парадоксально, именно внутренние противоречия
научно-технического ускорения скрепляют зазор культурной многозначности. Они
технический субститут того притяжения, которое культуре первобытной
придаст сама ее однозначность, соответствие мысли действию. В
области технических операций противоречие состоит в том, что уже
применяемую технику надо непременно дополнять такой, которая снимает
вредные или нежелательные ее результаты. Процесс этот, даже если
бы все захотели, задержать нельзя. Этот аспект техноэволюции
частично заслонен всеобщей враждой, вызывающей гонку вооружений. Но
процесс задержать действительно нельзя; однако это еще не значит,
что он продвигается «сам»; что ни говори, он поглощает усилия, время,
здоровье, жизнь миллионов людей и тем самым вызывает ту
согласованность (в операционном смысле), которая и есть динамический
стержень цивилизации.
Итак, наша цивилизация—дракон, который обожрался духами
всех своих предков-культур. Он вмещает память о них, но
собственной культуры (на правах, аналогичных правам давних веков) не
создает. И многозначность, то есть несогласованность, может быть,
расшатала бы всю систему, если бы не паллиатив — техноэволюция,
которая вторглась в область смыслов, раньше создавших ценности
автономно. Чем больше она нам служит, тем больше мы сами должны ей
служить; чем больше дает, тем больше мы должны ей давать; чем
больше производит, тем яростней мы должны поглощать. Из-за этого в плане
операций действия очень сходны; конвергенция их не столько
добровольная, сколько вынужденная. Наличие «принудительных'факторов» мы
узнаем по реакциям, скажем, по утверждениям, что машина никогда
не достигнет умственного уровня человека, что земля никогда не
станет тесна для людей, что мы никогда не захлебнемся от потока
информации, что никогда не удастся полностью автоматизировать, то есть
полностью отчуждать, производство, что никогда нельзя будет произвольно
менять ум и тело человека, и т. д. и т. п. Ни одного из этих
утверждений никто не доказал, и пока что даже не маячит возможность
подобного доказательства. История учит, что высказывания любых
авторитетов не слишком точные доказательства. А все ведь сводится к
таким высказываниям.
Культура, давшая начало промышленной цивилизации,
возникла из-повторных гибридизаций, из перекрещивания различных течений

62
СТАНИСЛАВ ЛБМ
мысли, потоков понятий и росла под опекой норм, которые, хотя бы
пассивно, примирялись с многозначностью. Эта культура, пробудив орто-
эволюционное развитие технологии и науки, перестала на него влиять.
Развитие обзавелось собственными закономерностями и теперь
принуждает к ним культуру. Из геосферической системы возникает,
рождаясь внутри нее, биологическая; в биологической возникает человек
и, перейдя мост социализации, становится системным генератором
культур; в культуре возникает языковая система. Во всех этих случаях
системы, возникающие на правах самоорганизации, сохраняют черты
родительской системы и одновременно провозглашают
собственные законы; точно такой же автономизирующейся подвижной
системой оказывается техноэволюция, снабженная собственными
закономерностями развития. Эту огромную цепь систем, порождающих
системы, можно разглядеть и через очки теории игр: в таком случае
отдельные системы оказываются партиями игры, в которой меняются и
правила и ставка, а может, и сам выигрыш. Ведь ставка в игре
на выживание, в которой участвует биосфера, не тождественна со
ставкой культуры, а ставка культуры не должна быть
тождественна ставке, определенной законами тех-
ноэволюции. Запал не должен определять (и обычно не определяет)
эффект взрыва.
Культура, породившая техноэволюцию, начинает ей подчиняться
в своем коде. Загоревшись надеждой на эффективность результатов,
которую принесет когда-нибудь познание «кода культуры», мы все же
частично сдерживаем эти надежды. Код неподвижных и однозначных
культур вполне может не совпасть с кодом культур расширяющихся
и многозначных. Но решение этого оставим будущему.
Неизбежен переход от однозначности к многозначности, от
неподвижности к ускорению перемен, отражающий изменение монолитных
множеств в расслоенные. Здесь имеется в виду процесс, описанный
марксовым историческим материализмом. Код культур,
оплодотворенных технологией, умещается в схему Маркса, который усматривал в
возникновении антагонистических классов причину внутрикультурных
разветвлений, названных нами многозначными.

Развитие понятия
«структура языка»
И. И. РЕВЗИН
Необходимая предпосылка применения методов современной
логики, оказавшихся столь эффективными при формализации естественных
наук, к гуманитарным наукам состоит в экспликации понятий, то есть^в
построении таких однозначных аналогов, которые позволяют
дальнейшие формальные операции с этими понятиями в рамках четко
очерченной модели. Необходимость и плодотворность моделирования в
настоящее время очевидна, и поэтому любая экспликация, соответствующая
требованиям однозначности, рассматривается как несомненное
достижение. И это вполне закономерно.
С другой стороны, нельзя забывать и о старом принципе omnis de-
terminatio est negatio, о том, что при всяком уточнении нечто
закономерным образом теряется; понятие теряет вместе со своей
неопределенностью и свою многогранность, суживается его объем и сфера
применения. Неопределенность слов естественного языка служит не только
препятствием для фиксирования с их помощью научных понятий, она
одновременно обеспечивает возможность (а иногда даже является
внутренним источником) их развития и вхождения в различные понятийные
системы.
Поэтому далеко не всегда основные понятия, которыми оперирует
гуманитарная наука (в данной статье речь пойдет о лингвистике),
развиваются исторически по картезианскому принципу: «от простого к
сложному». Наоборот, часто почти с самого начала появляются
понятия, в неопределенной форме содержащие элементы, которые вновь и
вновь оказываются весьма существенными и получают самые
разнообразные уточнения, что делает их историческое развитие весьма сложным
и противоречивым процессом. Так, система понятий, введенная В.
Гумбольдтом на заре возникновения языковедения (внутренняя и внешняя
форма языка, язык как ergon, «нечто сделанное», и как energeia,
«творческий процесс»), вновь возникает после полувекового перерыва в конце
XIX, а затем в начале XX века (замечательные работы А. Марти на
Западе и Г. Шпета у нас) и, наконец, в последние годы получает весьма
интересную интерпретацию в теории порождающих грамматик (см.
Н. Хомский. Логические основы лингвистической теории (перевод с
английского). «Новое в лингвистике», т. IV. М. 1965, стр. 465—575).
Эта же система — именно в силу своей многозначности — оказалась
связанной с противопоставлениями, введенными основателем
современного научного языковедения Фердинандом де Соссюром, и прежде
всего с противопоставлением языка и речи, которое в дальнейшем также
получало весьма различные интерпретации и уточнения.
Это возможно именно потому, что в каждом предшествующем
понятии уже заключены намеки на все эти интерпретации. Поэтому же
каждое старое поколение лингвистов реагирует на любую новую
систему понятий, которая потом оказывается революционной и полностью

64
И. И. РЕБЗИН
преобразующей лицо науки, примерно так же, как старый раввин в
известной пьесе К. Гуцкова «Уриель Акоста»: «Все это уже было под
солнцем». Характерно, что именно такой была реакция О.
Есперсена и Г. Шухардта, двух выдающихся современников Соссюра, на его
систему.
Весьма поучительно проследить, как современная структурная
лингвистика, то есть отрасль языковедения, исследующая
естественный язык при помощи логического
моделирования, подходила к экспликации основных лингвистических
понятий. Этот процесс логического развития понятий в отличие от
исторического их развития действительно шел от простого к сложному, и
конструируемые экспликаты постепенно приближались по своему
содержанию к тем экспликандам, которые сформировались в процессе
исторического развития науки.
Внутренние противоречия лингвистического моделирования.
Именно в силу «многоаспектное™», «многомерности» лингвистических-
понятий структурная лингвистика (как, впрочем, и любое предшествующее
направление в языковедении, сосредоточивавшее свое внимание на
формальной стороне языка) первоначально должна была решиться на
крайнее обеднение своих понятий. Это вызвало закономерную тревогу у тех
ее критиков, которые, пытаясь по существу оценить вклад структурной
лингвистики, справедливо стремились к сохранению понятийного
богатства, накопленного всей лингвистической традицией К В связи с этим
возник (а в некоторых случаях был даже сформулирован) ряд
противопоставлений между структурной и традиционной лингвистикой, явно
невыгодных для структурной лингвистики, хотя и неизбежных. Менее
заметным, однако, оказался тот факт, что эти противопоставления из
внешнего столкновения подходов к языку постепенно превратились во
внутренние противоречия, не только глубоко затронувшие самое
структурную лингвистику, но и ставшие основными источниками ее
внутреннего развития наряду с требованиями практики, например,
непредвиденными ранее трудностями в решении таких задач, как осуществление
машинного перевода.
Когда в языковедении был ясно осознан принцип построения
логической модели естественного языка, то есть системы знаков,
действующих по четко зафиксированным правилам, и структурная лингвистика
начала превращаться в лингвистику математическую, то первые
модели, в которых к тому же использовались лишь простейшие теоретико-
множественные средства, носили весьма примитивный характер. В них
не делалось никакого принципиального различия между естественными
языками и искусственными языками логики и математики, первые
описывались в терминах, выработанных применительно к последним.
Поэтому критики математической лингвистики и шире —
лингвистического структурализма сразу же сформулировали основное
противопоставление между традиционной и структурной лингвистикой: богатство
(многомерность, многоаспектность) понятий первой и бедность понятий
второй.
Упрек в бедности понятий был несправедлив, если учитывать
задачу, поставленную структурной лингвистикой: моделирование
невозможно без упрощения, а тем самым и огрубления действительности. На
первых порах другого пути и не было. Но если иметь в виду более общую
задачу, поставленную перед всем языковедением, а именно адекватное
отображение лингвистической интуиции носителей языка (наиболее
четкую формулировку этой задачи см. в работе В. В. Иванова
«Некоторые проблемы современной лингвистики», опубликованной в журнале
1 Имеются в виду в первую очередь работы В. Г. Адмони: «Основы теории
грамматики» (М. 1964) и «О многоаспектно-доминантном подходе к грамматическому
строю» («Научные доклады высшей школы. Филологические науки», 1961, № 2).

РАЗВИТИЕ ПОНЯТИЯ «СТРУКТУРА ЯЗЫКА»
G5
«Народы Азии и Африки», iW., 1963, № 4, стр. 156—158), то следует
признать, что структурная лингвистика на этом этапе была явно
недостаточно подготовлена для выполнения своей основной задачи.
Сейчас уже многие языковеды и математики, занимающиеся
формальным анализом естественных языков, понимают, что упрощенное
представление языковой реальности в построенных до сих пор моделях
недостаточно для понимания естественного языка. Иногда это
проявляется самым парадоксальным образом. Так, известный американский
языковед Ч. Хоккет, автор специальной монографии по использованию
математических моделей в лингвистике, снабдил второе издание своей
работы предисловием, в котором сообщает (см. Ch. F. Hocket t.
Language. Mathematics and Linguistics. The Hague. 1967), что за год,
прошедший после написания книги, он полностью разочаровался в методах
моделирования (в особенности в том виде, как они разрабатываются
Хомским и его школой в США), ибо эти методы основываются на
предпосылке, что человеческий язык является такой же строго определенной
(well defined) системой, как, например, язык математики и
символической логики, а эта предпосылка никак не соответствует
действительности.
Однако Хоккет увидел лишь одну сторону дела. Он упустил из
виду, что построенные до сих пор модели имеют неоценимое достоинство:
они дают в руки исследователя удобный метаязык, который можно
развивать и обогащать как средство описания естественного языка путем
построения все более богатых моделей, хотя, как мы увидим, на этом
пути и встречаются значительные трудности.
В лингвистике противопоставление богатство — бедность понятий
иногда принимает форму, особенно важную для интересующей нас темы,
а именно указывается, что структурная лингвистика изучает
структуру, в то время как задачей лингвистики как науки о языке является
изучение фактов. Известный языковед А. Мартине, например, пишет:
«Наиболее существенный недостаток структурализма видят в том, что
сосредоточение на «структуре» (что бы под ней ни понималось)
неизбежно отвлекает исследователей от пристального изучения доступных
наблюдению фактов и заставляет их игнорировать все, что стоит на
пути их попыток создания теоретического построения».
Таким образом, понятие «структура» становится центральным для
характеристики внутренних противоречий моделирования: выявление
структуры всегда предполагает абстрагирование от каких-то фактов, а
тем самым и огрубление описываемой действительности. С другой
стороны, известно, что именно выявление структуры позволяет вскрыть
взаимозависимости, ускользающие при попытке регистрации всех
многообразных фактов.
В этой связи особен™ интересно проследить логическое развитие
понятия «структура языка» в математической лингвистике, ибо понятие
«структура» занимает все более важное место в современных
гуманитарных науках и от экспликации его существенно зависит экспликация
других понятий.
Противопоставление структуры и смысла. Понятие «структура»
получило среди языковедов очень широкое распространение. Оно
действительно чрезвычайно важно для современной лингвистики, причем
употребление его здесь, как мы увидим, отличается от использования его
в логике и методологии науки и характеризуется достаточной
многозначностью.
Это понятие относится к принципам организации как
упорядоченных множеств, например, слога (линейно-упорядоченной
последовательности звуков) или слова (линейно-упорядоченной последовательности
слогов), так и неупорядоченных множеств, например, парадигмы
(системы форм склонения или спряжения) или категории.
5. «Вопросы философии» № 8.

66
И. И. РЕВЗИН
Поскольку естественный язык (и в атом одно из его ОтЛйчий от
искусственного) есть явление многоуровневое, в котором единицы одного
уровня, например, морфологического (под морфемой здесь и в
Дальнейшем понимается кратчайшая значимая часть слова), строятся из
единиц другого уровня, например, фонологического, а над
морфологическим надстраивается синтаксический уровень, то термин «структура»
употребляется и для отражения этой черты языке. Некоторые
лингвисты (например, А. А, Реформатский* Введение в языковедение, М. 1967,
§3.) даже резервируют термин «структура» лишь для этого последнего
Случая, пользуясь в других случаях понятием «система».
Взаимоотталкивание и одновременно взаимопритигивание терминов «Структура» и
«система» вообще очень характерны для современной лингвистики (как,
впрочем, и для обыденного языка).
Мы начнем с простейшего использования термина «структура», а
именно со структуры последовательности, например, фразы, В
математической лингвистике был предложен экспликат этого понятия, займет*
ваввнный из простейших языков логики. Причем такое заимствование
предлагалось еще до оформления математической лингвистики в
начальный период структурализма. Так, К. Бюлер еще в 1936 году писал:
«Остроумная логистика нашего времени знает и с большим успехом
применяет в своей области «понятие структуры»; на простом латинском
предложении, вроде Caius amavit Camillam> можно без труда
осуществить отвлечение, позволяющее познать структурные качества в
Логистическом смыслек Я пишу -us-avit-aitt и знаю, что опущенные частя можно
заполнить другими словами соответствующих классов» (К. Бюлер>
Структурная модель языка, В книге В. А> Звегинцева. История
языкознания XIX—XX веков в очерках и извлечениях, ч> II. М., 1965,
стр. 35).
Сходным примером пользуется Б, Рассел для иллюстрации своего
понимания структуры» Он пишет: «Допустим, что ft любом данном
предложении вы заменяете слова другими, но так, что предложение
остается имеющим значение* в этом случае получившееся новое
предложение имеет ту же самую структуру, что и первоначальное» (Б.
Рассел. Человеческое познание, его сфера и границы. М. 1957, стр. 286).
Такое понимание структуры оказывается адекватным лишь пля
последовательностей элементов низшего уровня» Например, для слогов.
Слог обычно и представляется как последовательность а&уков разной
степени звучности (чаще всего выделяются всего лишь Два класса:
гласные и согласные) » причем никакие иные отношения между
классами, кроме отношения линейного порядка, не рассматриваются.
Когда же мы переходим к принципу организации отдельных
вхождений слов в предложение, то изложенное понимание структуры
оказывается недостаточным для адекватного отображения лингвистической
интуиции. Это можно продемонстрировать на следующем примере. Два
текста: а) первый поэт в мире и б) первый танк в кювете — имеют оди>
наковую структуру А\ Л2 *43 А* в вышеуказанном понимании, тем не
менее они существенно разнятся по своим свойствам.
Представители вышеуказанного понимания структуры могли бы
возразить» что разница не в структуре этих последовательностей, а в их
смысле, а от смысла при исследовании структуры лингвист имеет право
отвлекаться. Из сходных рассуждений возникло второе
противопоставление между традиционной и структурной лингвистикой: исследование
смысла (и его включение в структуру языка) и исследование чистой
формы. В последние десятилетия в языковедении велись довольно
бурные споры между теми представителями структурного направления,
которые подчеркивали необходимость формального изучения языка,
обращения не к семантике (смыслу) отдельного языкового факта для
его объяснения, а к структуре того лингвистического целого, к которо-

РАЗВИТИЕ ПОНЯТИЯ «СТРУКТУРА ЯЗЫКА»
67
му принадлежит данный факт, и представителями традиционного
направления, подчеркивавшими, что в языке все осмыслено, что язык
служит для передачи мыслей и поэтому в центре внимания языковедов
должна стоять проблема смысла.
Это противопоставление отражает внутреннее противоречие всякого
семиотического исследования, состоящее в том, что любая
последовательность знаков в конечном итоге должна изучаться как передающая
определенный смысл, а смысл, в свою очередь, может быть как-то
зафиксирован лишь в некоторой последовательности знаков.
Поэтому в общем виде указанное противопоставление не
преодолено и до сих пор (и вряд ли будет преодолено), хотя быстро выяснилось,
что структуру можно понимать не только как множество классов с
заданным отношением линейного порядка, но и как множество с заданной
парой отношений R\ и /?2, где Ri есть отношение линейного порядка, а
/?2— отношение частичного порядка, интерпретируемое как отношение
синтаксической зависимости. Такую структуру можно условно назвать
осмысленной. В этом случае указанные последовательности имеют уже
разную структуру (отношение /?2 обозначается стрелкой):
ri* - V
а) Ai*—-As А3 *А4
б) А{* А2—*Аг—*А<
Более того, выяснилось, что первоначальное задание отношения
смысловой равнозначности на множестве всех предложений (в
следующей, несколько более сильной форме: для любых двух предложений
известно, вложен ли интенсионально смысл одного из них в смысл
другого) дает возможность получить для каждого предложения его
осмысленную структуру. С другой стороны, и смысл предложений необходимо
представлять себе как множество с заданными отношениями
подчинения, то есть как структуру. Так, У. Вейнрейх (U. Wein г eich.
Exploration in Semantic Theoryi In: «Current Trends in Linguistics», vol. HI,
The Hague, 1966) показал, что наряду со словосочетаниями, смысл
которых представляет собой объединение значений отдельных слов
(например, смысл сочетания «желтый цветок» состоит из двух смыслов:
«быть цветком» и «быть желтым»)> существуют сочетания^ смысл
которых может быть описан лишь как /г-местное отношение. Они имеются
во всех случаях асимметрии, например, таких, как «а: покупает у».
Это не означает, что противопоставление структура — смысл
оказалось полностью преодоленным, ибо языковедение еще далеко от
удовлетворительного описания всех аспектов смысла. Тем не менее
характерно направление, в котором преодолевается это
противопоставление»
Идея взаимосвязанности элементов в системе и понятие
«структуры». Основным достижением всей послесоссюровской лингвистики было
представление о языке не только как о многоуровневой системе, но и
как о такой системе, в которой все взаимосвязано, где каждый элемент
получает смысл лишь в противопоставлении всем другим элементам.
Между тем в обсуждавшихся экспликациях речь шла о структуре
некоторого множества последовательностей вне связи с другими
структурами того же уровня и уж заведомо вне связи со структурами более
низкого уровня.
В результате возникает противоречие между интегральностью
эксггликанда и локальностью экспликата. Это противоречие отчасти
преодолевается в упомянутой теории «порождающих грамматик», где
вводится различие между поверхностной и глубинной структурой
предложения.
Порождающая грамматика есть совокупность правил,
позволяющая не только эффективно перечислить все предложения данного
языка путем вывода их из некоторых начальных символов, но и припи-

6S
И. И. РЕВЗИН
сать каждому предложению в процессе его вывода некоторую
структуру в терминах составляющих, то есть групп слов, связанных между
собой (обычно эта связь отражается при помощи скобочной записи).
Наряду с правилами развертывания групп из исходных единиц в
порождающей грамматике имеются трансформационные правила,
суть которых в том, что некоторые предложения с заданной системой
составляющих перерабатываются в другие предложения (или части
предложений) с другой системой составляющих (обычно при этом
предполагается, что смысл сохраняется). Поэтому у всех предложений —
кроме конечного множества так называемых ядерных предложений —
наряду с обычной системой составляющих, которая, по определению,
образует поверхностную структуру предложения, появляется еще одна
система составляющих, соответствующая структуре некоторого
ядерного предложения и называемая глубинной структурой предложения. Так,
I II III
у предложения «дом строится рабочими» наряду с поверхностной
структурой (I (11 III)) имеется глубинная структура (III (II I)), соот-
III II I
ветствующая ядерному предложению «рабочие строят дом».
Таким образом, анализ каждого предложения ставится в
зависимость от анализа некоторого множества других предложений,
семантически связанных с данным предложением, а структура перестает носить
сугубо локальный характер.
С другой стороны, порождающий аппарат содержит так
называемые морфонологические правила, перерабатывающие абстрактные
слова в конкретные последовательности звуков. Это позволяет связать
структуру предложения со звуковой структурой и на этой основе
раскрыть специфику таких промежуточных явлений, как, например,
ударение.
Разумеется, в случае более сложных лингвистических структур (а
они-то и представляют наибольший интерес) уже нельзя применить
указанные представления, ибо неупорядоченные лингвистические
множества (даже такие простые, как система парадигм или грамматических
категорий) не получаются в процессе порождения, а, наоборот,
являются его существенной предпосылкой. При этом как раз для таких
структур связь каждого элемента с остальными становится особенно важной
и именно ее всегда стремились отразить языковеды, в особенности
после Соссюра.
Построение многочленных экспликатов путем объединения моделей.
Связь каждого элемента структуры языка с другими его элементами
может быть достаточно сложной, не обязательно четко
детерминированной и для многих аспектов рассмотрения достаточно несущественной.
Как в этих условиях добиться интегральное™ в конструируемом нами
логическом экспликате?
Здесь само развитие аппарата структурной лингвистики
подсказывает выход. Поскольку для любого из более или менее важных
лингвистических понятий предлагается несколько экспликатов (в этом случае
естественно пользоваться термином «модель»), то можно признать всю
совокупность простых экспликатов данного экспликанда, то есть всю
совокупность моделей, новым многочленным экспликатом.
В качестве примера можно назвать оба упомянутых нами
способа представления осмысленной структуры предложения, а именно
отношение синтаксической зависимости (поскольку это отношение
представляет собой «дерево» в смысле теории графов, то мы будем говорить
далее о «дереве синтаксической зависимости»), с одной стороны, и
систему составляющих, с другой стороны. Было выяснено, что некоторые
факты однозначно переводятся с метаязыка дерева синтаксической
зависимости на метаязык системы составляющих, а некоторые обратно —

РАЗВИТИЕ ПОНЯТИЯ «СТРУКТУРА ЯЗЫКА»
69
с метаязыка систем составляющих на метаязык дерева синтаксической
зависимости. Однако существуют факты, излагаемые только на первом
метаязыке и только на втором. Дерево синтаксической зависимости
удобнее для решения многих формальных задач, а система
составляющих удобнее для изложения некоторых гипотез (в частности,
на ее языке была сформулирована известная гипотеза Ингве о
зависимости между степенью допустимой синтаксической сложности и
объемом человеческой памяти. См. В. Ингве. Гипотеза глубины (перевод
с английского.). «Новое в лингвистике», вып. IV, М. 1965, стр. 126—
138), и в то же время она лучше передает интуитивное представление
о большей или меньшей близости слов в предложении. Так, в
предложении «человек читает книгу» со схемой синтаксической зависимости
i il 1
«человек читает книгу» слово «человек» так же тесно связано со словом
«читает», как и слово «книгу», тогда как система составляющих
(человек (читает книгу)) отражает более тесную связь последних двух слов.
Разумеется, в данном простом случае легко построить такой более
общий экспликат понятия «структура предложения», чтобы как дерево
синтаксической зависимости, так и система составляющих однозначно
выводилась из него. Существенно, однако, что для решения какой-либо
конкретной задачи достаточно использовать одну из этих моделей, и в
действительности обычно лингвисты так и поступают. Это и означает,
что они предпочитают пользоваться двучленным экспликатом понятия
«структура фразы» как объединением двух моделей, а не тем
обобщающим экспликатом, о котором говорилось выше.
Когда речь заходит о более сложных лингвистических структурах,
то для них, понятно, строится много разных моделей, причем здесь уже
построение обобщающего экспликата становится весьма
затруднительным, а использование его неэффективным. В частности, чем более
осложняется экспликат понятия «структура языка», тем труднее
конкретное описание отдельного элемента как члена этой структуры.
Поэтому вполне естественно, что в математической лингвистике
предпочитают иметь дело каждый раз с членом достаточно простой
структуры, однако в случае необходимости каждый элемент может
описываться как член целого ряда таких структур (вообще говоря, лишь
частично пересекающихся между собой). Каждое такое описание
проводится достаточно простыми логическими средствами, причем
получаемые результаты носят необходимый (в рамках дан«ой теории) и почти
автоматический характер. Однако объединение всех получаемых
результатов никакой «алгоритмической» процедуре не поддается, оно носит
целиком творческий характер. В результате и понятие структуры языка
как определенным образом организованной системы множеств (на
каждом из которых заданы свои отношения) в конечном счете носит
творческий характер и экспликат приближается к экспликанду.
Такой подход, как представляется, лучше соответствует и природе
естественного языка как исторически меняющегося явления, с одной
стороны, и устойчивого средства коммуникации, с другой стороны. Если
в определении структуры любого лингвистического объекта участвует
целая совокупность близких между собой критериев, то изменение
одного из них, по необходимости носящее скачкообразный характер, мало
затрагивает сущность объекта, а это соответствует весьма постепенному
характеру изменения лингвистических объектов в истории языка.
Противопоставление дихотомичности и градуальности.
Структурная лингвистика четко проводит логический принцип исключенного
третьего и в идеале стремится свести любые противопоставления
лингвистических объектов к бинарным оппозициям: объект либо обладает,
либо не обладает интересующим нас свойством. Отсюда стремление к
дихотомической классификации на любых уровнях лингвистического

70
И. И. РЕВЗИН
описания, начиная с фонологического. С другой стороны, традиционная
лингвистика, а также ряд влиятельных современных лингвистов (Бо-
линджер, Мартине, Данеш, Вахек) подчеркивают неопределенность,
градуальность лингвистических противопоставлений, наличие для
многих явлений «центральной зоны», где принцип дихотомичности
действует безотказно, и зоны периферии, где противопоставления
оказываются смытыми. Эта особенность связывается указанными учеными именно
с тем, что естественный язык в каждую данную эпоху является
исторически сложившимся и исторически развивающимся явлением и этим
резке отличается от языков искусственных.
В наиболее острой форме это противоречие дихотомичности и
градуальности проявляется в виде противоречия между
дискретностью и непрерывностью, ибо любая п-значная
классификация может быть сведена (и действительно сводится в
структурной лингвистике) к дихотомической. Это более общее противоречие
дискретности и непрерывности особенно характерно для естественного
языка, поскольку оно проявляется уже как противоречие между
дискретным характером расчлененной человеческой речи (еще Аристотель
обращал внимание на этот факт. См. Аристотель. Категории (перевод
А. В. Кубицкого). М. 1939, стр. 14) и непрерывным характером
описываемого языком мира, а вместе с тем, по-видимому, и в принципе
непрерывным отражением этого мира человеческим мышлением1.
Многие кибернетики именно в этом видят трудности
моделирования ййтеллекта. В atoft связи американским математиком Ф.
Томпсоном была предложена следующая Модель. Рассматривается множество
формальных языков, описывающее некоторый универсум. На этом
множестве вводится отношение превосходящей различителвности: говорим,
что язык Li превосходит по различительное™ язык L,- (записывается
L{ ^Lj), если любое предложение, истинное в Ljt истинно и в L,.
Далее рассматривается бесконечная цепь языков Lu ... Lh* ..., такая, что
Lh<Lh+\ (к = 1, 2, ...). Такая цепь и называется естественным
языком. Томпсон предполагает, что в отличие от языка вычислительных
машин, построенного целиком на дискретном принципе, нахождение
заданного понятия при манипулировании естественным языком
происходит непрерывным образом* и именно в этом видит разгадку феномена
человеческой интуиции.
Так или иначе, представление структуры языка в виде достаточно
больщого и, может быть, даже бесконечного числа систем* ряд из
которых (причем все время увеличивающийся) получает точную
экспликацию, как нам кажется, может приблизить нас к пониманию процессов
мышления и освободить от чрезмерных упрощений, весьма характерных
для первоначального периода моделирования языка, но сейчас уже
противоречащих состоянию науки.
Таким образом, возможность преодоления указанного
противоречия (разумеется, преодоления на каждом данном этапе) мы видим в
том* что для каждой отдельной модели как компонента общего экспли-
ката действует принцип дискретности и более того — бинарной
оппозиции (для каждого свойства может быть введена характеристическая
функция* принимающая лишь два значения 0 и 1). Здесь используются
точные логические средства и получаются результаты, действительные
в рамках данной конкретной модели. В разных моделях один и тот же
элемент может вести себя по-разному, и поэтому для общей структуры
его результирующее поведение уже может быть отражено в высказыва-
1 G оанйм проявлением этого противоречия языковеды встретились довольно
давно — это проблема непереводимости с одного языка на другой. Переводчики
хорошо знают, что практически при несоответствии двух языков (то есть когда они дают
разное членение непрерывной действительности) выход состоит в непосредственном
обращении к действительности. К сожалению, и сам автор ранее трактовал проблему
непереводимости довольно поверхностно.

РАЗВИТИЕ ПОНЯТИЯ «СТРУКТУРА ЯЗЫКА»
71

72
И. И. РЕВЗИН
b%al, где Ь' обозначает б мягкое; при втором выделяются 10 гласных
фонем и 17 согласных — в этом случае, например, слово «бял» имеет
представление bal, где ä— мягкий гласный; а при третьем в языке
усматриваются 6 гласных и 17 согласных фонем, но слово «бял» уже передается
четырехфонемным сочетанием bjal, где мягкий призвук выделяется в
отдельную фонему. Если первые два решения предполагают одинаковую
сегментацию, то последнее показывает возможность различной
сегментации (изложенные три системы фонем для болгарского языка
заимствованы из работы Ст. Стоиков а: Палаталните съгласни в българ-
ския книжовен език. «Известия на Института за български език».
София, 1952 (БАН), кн. 1).
Для решения других фонологических вопросов, и в частности
установления системных отношений между фонемами, используется другая
система исходных понятий, а именно система Е2у в которой вместо
отношения фонетической близости задается множество признаков и
соответствие между звуками и признаками. Фонемой здесь уже считается
пара объектов X, F (х), где F (х) — множество так называемых
дифференциальных признаков звука х, а X — класс всех звуков, которым
поставлено в соответствие данное множество дифференциальных
признаков. Основное значение приобретает здесь определение дифференциаль-
ности признака, которое получается операциями, близкими по идее
к коммутации. Существенно отметить, что и здесь однозначности
выделения фонем в общем случае добиться не удается. С другой стороны,
ряд вопросов получает в этой системе исчерпывающее решение
(знаменательно, что система признаков, разработанная Р. Якобсоном в рамках
этой модели, не только плодотворно используется для описания многих
языков мира, но и играет существенную роль в морфонологических
правилах порождающей грамматики). Разумеется, можно построить
единую систему, обобщающую обе модели в терминах единого экспликата.
В наиболее последовательном и логически четком виде это было сделано
польским логиком Т. Батугом (Т. В a to g. The Axiomatic Method in
Phonology. London, 1967), использовавшим очень мощный логический
аппарат, а именно мереологию Лесьневского.
Однако в таком виде система становится очень громоздкой и
неудобной для практического использования, а главное, она все равно не
отражает целиком лингвистической интуиции, связывающей фонологический
уровень с морфологическим (на связь этих двух уровней и на
необходимость использовать понятие морфемы для определения фонемы всегда
указывала так называемая московская фонологическая школа.
Ср. П. С. Кузнецов. О последовательности построения системы
языка. «Тезисы Конференции по машинному переводу». М., 1958). В
частности, удовлетворительные критерии сегментации могут быть выработаны
лишь в случае, когда известны морфемные границы в слове. Это
обстоятельство признается даже теми фонологическими школами, которые не
признают обращения к морфемам при установлении фонемного
состава языка (см., например Л. Р. Зиндер. Общая фонетика. Л.,
1960, стр. 33—38).
Следует сказать, что до сих пор не построено какой-либо модели,
в которой задано, кроме множества звуков, еще и множество морфем
(мельчайших значимых единиц) языка, а главное—отношение
смыслового тождества на этом множестве: для любых двух морфем должно быть
известно, тождественны ли они по смыслу (это существенным образом
используется при определении фонемного состава). Казалось бы, что это
частный случай того самого отношения смыслового тождества, которое
используется в любой фонологической, да и не только фонологической
модели. На самом деле это не так. Там речь идет о тождестве целых
высказываний, которые соответствуют реальным событиям или классам
событий. Например, когда задается вопрос, значит ли одно и то же

РАЗВИТИЕ ПОНЯТИЯ «СТРУКТУРА ЯЗЫКА»
73
предложения «рабочий строит дом» и «дом строится рабочим», то
носитель языка может представить себе какую-нибудь реальную
ситуацию, соответствующую первому предложению, и убедиться, что она
соответствует и второму предложению. Когда же вопрос состоит в том,
значит ли одно и то же «рабоч» в «рабочие» и «работ» в «работенка» и т. п.,
то речь идет об определенной абстракции, которая вовсе не всегда
проходит одинаково (значит ли, например, «нож» в «ножка стула» и «ах,
эти ножки» одно и то же, и в каком они отношении к «ног» в «нога»?).
Если бы такая модель была создана, то мы могли бы описывать и
фонологическую систему, как имеющую по крайней мере две структуры:
поверхностную, экспликатом которой служит система Ех либо система
Е2, и глубинную, экспликатом которой должна служить система звуков,
соотнесенная с системой морфем (эта аналогия носит отнюдь не
внешний характер, ибо в порождающей грамматике трансформации основаны
на тождестве морфем, которые потом в морфонологических правилах
реализуются в звуковом виде).
Пока же — и это характерно для всех сложных лингвистических
структур,— кроме явного многочленного экспликата в виде объединения
моделей Е\ и Е2 при установлении фонемного состава используется
и нечто лежащее за их пределами. Поскольку внутри этих систем любой
факт должен получить точную формулировку, а с другой стороны, такие
взятые извне факты в рамках экспликата не выводятся, то остается
только одна возможность: внутри этих систем подобные соображения
формулируются на языке соответствующих моделей как гипотезы,
совместимость которых с исходной системой подлежит проверке.
Как мы уже говорили, ни одна из систем Е\ и Е2 не позволяет
построить лингвистически значимое отношение эквивалентности
(например, превращением коммутации в такое отношение) и на базе его
однозначно получить разбиение всего множества звуков на классы,
соответствующие фонемам. Наоборот, фонемы формируются на основе гипотез,
неявно использующих, в частности, наши знания о системе морфем.
Точно так же и сегментация речевого потока на звуки использует знания
о том, как устроены морфемные границы в словах.
На роль гипотез в фонологическом исследовании впервые обратил
внимание С. К. Шаумян (см. С. К. Шаумян. Операционные
определения и их применение в фонологии. В сб. «Применение логики в науке
и технике», М., 1960; его же —Проблемы теоретической фонологии.
М. 1962). Хотя наша трактовка существенно отличается от
дальнейшего развития этой идеи в работах С. К. Шаумяна, следует подчеркнуть
общую плодотворность гипотетико-дедуктивного принципа,
предлагаемого С. К. Шаумяном для решения фонологических (и
шире—семиотических) проблем.
* * *
Распространение лингвистических методов в поэтике, культурной
антропологии, фольклористике и других гуманитарных дисциплинах
ведет к их семиотизации, то есть к представлению объектов этих наук
в виде совокупностей текстов на соответствующем языке, где под
языком понимаются знаковая система и правила ее интерпретации. Обычно
этот язык представляется достаточно простым и четко определенным,
хотя в действительности это, по-видимому, не так. Есть основания
предполагать, что соответствующие языки, во всяком случае, не проще
естественного языка, па основе которого они формируются (это очевидно
в случае фольклористики или поэтики).
Поэтому может оказаться, что при экспликации понятий этих наук
встретятся не меньшие трудности, чем при экспликации собственно
лингвистических понятий. Мы видели, что в отличие от искусственного
языка логики или математики естественный язык описывается системой
понятий достаточно неопределенных и многоплановых. Попытка непо-

74
И. И. РЕВЗИН
средственно использовать в качестве экспликата понятие структуры,
перенесенное из описания искусственны^ логических языков, как ыщ
видели, дает лишь очень грубое приближение к эксцликанду. С целью
преодоления противоречий лингвистического моделирования мы в конце
концов пришли к следующему описанию понятия «структура языка»
(которое, как и всякое содержательное лингвистическое понятие,
является многомерным и расплывчатом и по-разному проявлялось.и
понималось в истории языковедения). С одной сторону, эксплнкат его
строится как набор отдельных, вообще говоря, не связанных между собой
моделей, каждая из которых отражает лишь одну из сторон
эксплицируемого понятия, с другой стороны, какие-то глубинные и, может быть,
принципиально даже наиболее важные аспекту (в частности, связанные
со значением) могут остаться неэксплчцированными. Поскольку они все
равно присутствуют в интуиции исследователя, то нецелесообразно от
них отказываться из^за «нев>1водимрсти в модели». Они отражаются не
в виде законченных моделей, а в виде отдельных более или менее
правдоподобных гипотез. Проверка гипотезы уже может быть проведена
точными логическими методами,
Смысл предлагаемой экспликации понятия «структура языка» в
следующем. Каждую отдельную систему (модель), выполненную в четких
логических терминах и при соблюдении основные предпосылок до^и--
ческого анализа, можно рассматривать как описание об-^кта с одной
фиксированной точки зрения или в качестве «проекции объекта на одну
плоскость». Понятия гуманитарной науки часто сохраняют ту
особенность естественного языка, которую можно охарактеризовать как
одновременное «совмещение точек зрения». Необходимость множества точек
зрения для адекватного отображения объекта прекрасно понимал один
из предшественников семиотики, эстонский ученый Я. Линцбах, который
еще в 1916 году писал: «Применяя одновременно много
изолированных друг от друга языков, мы должны получить возможность постигать
предметы полнее и совершеннее, чем при применении только одного-
единственного языка» (Я. Линцбах. Принципы философского языка.
Петроград, 1916, стр. 200. См. рецензию на эту незаслуженно забытую
книгу в сборнике «Труды по знаковым системам», II. Тарту, 1965,
стр. 339—344).
Такое рассмотрение объекта с разных точек зрения и такое его
отражение в терминах фиксированного и негибкого по своей природе
искусственного метаязыка даст, как мы пытались показать, возможность
логического развития понятия «структура языка», его усложнения и
обогащения, и тем самым будет частично компенсироваться богатство и
многоплановость понятий естественного языка, их гибкость и
возможность исторического развития.
Сказанное выше о логическом развитии понятий и о роли гипотез,
вносимых в экспликат извне, по-видимому, может быть распространено
и на связь внутренней структуры языка с внешними социальными
структурами, в которых и ради которых всякий естественный язык
функционирует. Надо надеяться, что при экспансии семиотических (а далее и
математических) методов в область изучения этих социальных структур
будет учтен опыт структурной лингвистики и понятие структуры не
будет трактоваться слишком упрощенна.

Изменение категориальной формы
объяснения в физике
В. М. СВИРИДЕНКО (Киев)
Обсуждение философских проблем квантовой физики имеет
длительную историю. Однако интерес к философским аспектам квантовой
физики не исчезает.
Пример резко отрицательной оцецки обычной (то есть
вероятностной) интерпретации квантовой механики мы находим в статье
польского философа Я. Е. Славяновского ($J. Е. С л а в я н о в ск ий. Еще
раз к вопросу о детерминизме в квантовой механике, сб. «Закон,
необходимость, вероятность», М., «Прогресс», 1967), который
полагает, что для сторонников обычной интерпретации «весьма типичным
является... стремление уклониться от точной аргументации»,
расплывчатость используемых понятий (например, понятия «классичности») и
противоречивость взглядов, провозглашаемых теми, кто следует этой
интерпретации.
Выдающуюся роль в дискуссиях по проблемам квантовомеханиче-
ского описания сыграли выступления Нильса Бора. Вместе с тем нельзя
не отметить некоторое «недопонимание» высказываний Бора.Так,М. Борн
считает, что «из трудов Бора... трудно уловить смысл его
рассуждений» (М. Борн. Физика в жизни моего поколения. М., 1963, стр. 458).
Если не ограничиваться изложением рассуждений Бора, а постараться
выяснить действительный философский смысл этих рассуждений, то
необходимо построить такую концепцию соотношения классической и
квантовой физики (а это соотношение, несомненно, является предметом
постоянного обсуждения в работах Бора), которая имела бы, с одной
стороны, достаточно отчетливый логический характер, независимый от тех
или иных субъективных оценок квантовой механики, а с другой стороны,
делала бы вполне естественной систему представлений, развитую Бором.
Такая концепция может быть результатом логико-гносеологического
анализа соотношения классической и квантовой физики.
Дает ли квантовая механика научное объяснение атомных явлений?
Ответ Н. Бора. Этот вопрос возник вместе с созданием квантовой
механики. Как известно, многих физиков не покивало чувство
неудовлетворенности квантовой механикой. В частности, А. Эйнштсйн
характеризовал эту теории как такук\ которая «дает... неполное представление о
реальности... Неполнота представления является результатом
статистической природы (неполноты) законов» (А. Эйнштейн. Собрание
научных трудов, т. IV, М., 1967, стр. 220).
Основное возражение противников обычной интерпретации
квантовой механики заключается в том, что они считают необходимым идти
дальше в анализе атомных явлений, ибо квантовая механика не дает
действительно научного объяснения атомных явлений, поскольку
предлагаемое ею описание поведения атомных объектов характеризуется
неполнотой, неточностью, отказом от пространственно-временного описания.
Таким образом, квантовая механика оценивается ее оппонентами как

76
В. M. СВИРИДЕНКО
«неполное» или «ущербное» знание об атомном мире. Смысл
рассуждений Н. Бора, относящихся к поставленному выше вопросу («дает ли
квантовая механика научное объяснение атомных явлений»), может быть
представлен в виде следующей схемы: утверждение, что квантовая
механика недостаточна для научного объяснения явлений атомного мира,
в качестве неявной предпосылки содержит определенное представление
о том, что такое научное объяснение в физике. Однако нет каких-либо
оснований признавать понятие научного объяснения в физике
абсолютно неизменным. Квантовая физика как раз и знаменует собой переход
к новой форме научного объяснения. Неудовлетворенность квантовой
механикой, оценка ее как «неполного» и «ущербного» знания вызваны
тем, что она рассматривается с позиций такого понимания «научного
объяснения», которое не может быть сохранено при исследовании
атомного мира.
«Нам пришлось отказаться от привычных требований,
предъявлявшихся к объяснению,— писал Бор в 1954 году,— но взамен этого нам
предоставлены логические средства для охвата и понимания более
широких областей нашего опыта...» (Н. Бор. Атомная физика и человеческое
познание, М., 1961, стр. ПО).
Логическая и прагматическая функция объяснения и теория.
Категориальный аппарат объяснения. Говоря об объяснении в физике, обычно
имеют в виду прежде всего объяснение тех или иных физических
явлений. Под физическим явлением при этом, естественно, понимают все то,
что физик характеризует как «действительно происходящее» или
«действительно имеющее место» и знание о чем он приобретает путем
процедур, имеющих чувственно-предметный характер (наблюдение,
эксперимент, измерение). Таковы явления естественной радиоактивности" или
дифракции электронов. Описание физического явления, вообще говоря,
принимает форму высказывания о физическом следовании 1 и
представляет собой выражение некоторой эмпирической зависимости (если
поток электронов проходит сквозь тонкую металлическую пленку, то
наблюдается дифракционная картина). Существенной характеристикой
эмпирической зависимости являются определенные связи между
измеримыми параметрами. Объяснение физического явления есть объяснение
опытного факта (эмпирической зависимости) и, следовательно, объяснение
математической связи между измеримыми параметрами. Объяснение
физического явления предполагает наличие такой системы высказываний,
принимаемых за истинные, из которой логически следует высказывание
«коррелятивное» или совпадающее с высказыванием: «имеет место
(происходит) данное явление». Такая система высказываний
конструируется на основе физической теории. Теория, описывающая некоторую
область явлений, позволяет дать объяснение каждого из них2. Благодаря
объяснению высказывание, истинность которого установлена путем
эмпирического наблюдения, приобретает логическую форму истинности. Такое
понимание объяснения согласуется, в частности, с тем его пониманием,
согласно которому объяснение возникает как результат ответа на
вопрос «почему» (почему имеет место данная связь событий или ситуаций).
Итак, научное объяснение позволяет представить опытный факт как
необходимое следствие, вытекающее из теоретических утверждений
(научных законов, принципов, аксиом), и, таким образом, связать его с
другими опытными фактами. При этом логическая функция теоретического
объяснения сочетается с его «прагматической» функцией, в соответствии
1 О понятии физического следования см. А. А. Зиновьев. Логическое и
физическое следование. Сб. «Проблемы логики научного познания». М., 1964.
2 См., например, А. И. Р а к и т о в. Логическая структура научной теории.
(«Вопросы философии», 1966, № 1). «Коррелятивность» выводимого высказывания
с высказыванием о явлении (а не их совпадение) обусловлена различием тех языков,
на которых формулируются «теоретические» и «эмпирические» утверждения.

ИЗМЕНЕНИЕ КАТЕГОРИАЛЬНОЙ ФОРМЫ ОБЪЯСНЕНИЯ В ФИЗИКЕ 77
с которой ответ на вопрос «почему» (почему имеет место данная связь
событий) позволяет теоретически осмыслить в общей форме те условия,
при которых данное явление возникает (имеет место). Практика
экспериментирования и научного исследования была бы невозможной без
понимания условий возникновения явления. Определение этих условий в
той или иной теоретической форме — необходимая функция научного
объяснения.
Логическая функция, неизменная для всех способов объяснения,
позволяет сопоставить физическое явление с системой понятий и
принципов физической теории, осуществить анализ явления на основе
данной теории. Иными словами, объяснение позволяет применять к
действительности систему теоретических понятий и принципов. Причем
наряду с теми или иными конкретными понятиями и принципами,
характерными для той или иной физической теории, объяснение
предполагает использование некоторых понятий (принципов), общих для физики
в целом (или общих для группы теорий).
Эти понятия и принципы составляют то, что можно назвать
категориями физического мышления и что образует «категориальный аппарат»
как физической теории, так и физического объяснения.
Логическая сетка классической физики — исходная категориальная
форма объяснения в физике. Принципиальное отличие квантовой физики
от классической заключается в допущении существования постоянной
Планка — кванта действия. Это означает, что некоторая физическая
величина («действие») имеет дискретный спектр, то есть не может
изменяться непрерывно. То же самое можно сказать при некоторых условиях
и в отношении энергии атомной системы и некоторых других величин.
Таким образом, квантовый постулат означает существенное нарушение
основополагающих для классической физики принципов спектральной и
функциональной непрерывности физических величин. Понятие
математической непрерывности играет важнейшую роль при анализе логического
аспекта соотношения квантовой и классической физики.
В основе классической физики лежат два допущения, касающиеся
математического описания физических величин, определяющих
«мгновенное состояние» физического объекта: а) физические величины
(динамические переменные) мыслятся как непрерывные, совершенно
упорядоченные множества, то есть как множества, «подобные» множеству всех
вещественных чисел в смысле отношения порядка. В качестве
непрерывного числового множества мыслится и совокупность всех моментов
времени (спектральная непрерывность), б) физические величины
интерпретируются как непрерывные и, вообще говоря, как дифференцируемые
функции «временного параметра» (функциональная непрерывность) '.
Второе допущение осуществляется постольку, поскольку
осуществляется первое, но именно оно имеет фундаментальное значение,
определяя самые основы классического «способа мышления».
Представление о физических величинах как о непрерывных и
дифференцируемых функциях от времени (условимся называть его
«классическим представлением физических величин») в сочетании с классическим
определением состояния объекта с помощью набора мгновенных
значений физических величин приводит к утверждению о непрерывности
процессов природы: за бесконечно малые промежутки времени
изменения состояния физического объекта бесконечно малы. Дифференциру-
емость функций, представляющих физические величины, позволяет
говорить не только о том, что изменения состояния могут быть
«бесконечно малы», но что эти изменения детерминированы предшествующими
состояниями. Классичность физических величин явилась предпосыл-
1 Спектральная непрерывность подразумевает непрерывность множества
(непрерывность по ДеДекинду), функциональная непрерывность предполагает понятие
непрерывного отображения (пребразования).

78
В. M. СВИРИДЕНКО
кой «ньютоновской концепции дифференциального закона» (А.
Эйнштейн), то есть предпосылкой, позволяющей реализовать требования
классической каузальности (возможность точного предсказания
значений всех физических величин, определяющих состояние объекта в любой
будущий момент времени).
Классическая интерпретация физических величин обусловливает и
другие существенные черты классической физики — таково, например,
представление о физическом процессе как о непрерывном
переходе объекта из одного состояния в другое через континуум
«промежуточных» состояний, представление о невозможности
реализовать «мгновенные» процессы (изменение состояния системы не
может происходить мгновенно), представление о том, что
воздействие одного объекта на состояние другого может быть
сколь угодно малым, а также о том, что в каждый моментвре-
м е н и «существует» определенное значение физической
величины, независимо от того, измеряют ее или нет (реальность величины не
зависит от процедур измерения), и т. д. Все эти элементы классического
способа мышления являются лишь ниыми формулировками основного
допущения относительно интерпретации физических величин как
непрерывных и дифференцируемых функций времени. Уже этот беглый
анализ показывает, что классическое представление физических величин
тесно связано с содержанием таких понятий, как понятия
физического объекта (системы), времени, состояния объекта,
изменения состояния (процесса), взаимодействия,
физической (измеримой) величины. Указанные понятия образуют
основные элементы, из которых строится модель реальности в
классической физике, причем содержание этих понятий, емыел соответствующих
терминов определяются системой принципов, обусловленных
классическим представлением физических величин (принцип определения состоп-
ния через набор «мгновенных» значений физических величин, принцип
непрерывности физических процессов, принцип классической
каузальности и т. д.). ^
Эти понятия и принципы не являются специфическими для той или
иной конкретной физической теории. Вместе с тем, оперируя
конкретными понятиями материальной точки, ее импульса и координаты, физик
оперирует и понятием физического объекта, физической величины,
принципом соотнесенности состояния объекта с набором мгновенных
значений всех измеримых величин. Представление об измеримой величине
предполагает наличие понятий измерения и средств измерения
(приборы). Оперируя представлением об измеримой величине, физик тем
самым неявно оперирует понятиями измерения и прибора, которые также
находятся в логической связи со всей системой понятий, лежащих в
основе модели реальности классической физики.
Специфическая роль этой системы понятий заключается в том, что
она образует логико-понятийный каркас всякой теории в
классической физике. По отношению к каждой конкретной теории система
этих элементов выступает в качестве некоторого «априорного» канона,
которому должна соответствовать теория.
Механика Ньютона определила самый «способ подхода» к
познанию природы именно благодаря тому, что она послужила отправным
пунктом формирования той системы понятий, которую можно назвать
логической сеткой классической физики. Описание и объяснение на
основе логической сетки классической физики в работах Бора получило
название «классического способа описания». («Классический способ
описания» будем далее обозначать сокращенно — КСО.)
Классическая физика функционировала прежде всего в рамках
логической сетки, определяемой интерпретацией физических величин
(динамических переменных) как непрерывных и дифференцируемых

ИЗМЕНЕНИЕ КАТЕГОРИАЛЬНОЙ ФОРМЫ ОБЪЯСНЕНИЯ В ФИЗИКЕ 79
функций от времени. Фундаментальная роль логической ееткц
классической физики позволяет говорить о ее кзтсгоризльцом характере,
рассматривать ее как «сетку категорий» или как категориальный аппарат
классической физики. Основой категориального аппарата объяснения р
классической физике были принципы непрерывности процессов и строгой
(механической) каузальности. Физическое объяснение осуществлялось
в рамках системы понятий (идеализации, абстракций), органически
связанных с этими принципами. К числу таких идеализации
относится представление о протекании процессов в пространстве и времени.
Переход системы из одного состояния в другое (процесс) мыслился в
качестве некоторой «непрерывной цепи» состояний, каждое из
которых соотнесено с определенной временной «точкой» и пространственной
«точкой» (или совокупностью пространственных точек). Логическая
сетка классической физики позволяет объяснять физические явления, соло-
ст^вляя их с некоторыми непрерывными функциями времени или
времени и координат (решениями соответствующих дифференциальных
уравнений), которые интерпретируются как измеримые величины, и тем
самым рассматривать их как процессы, развертывающиеся в
пространстве и времени. Каждый этап («момент») такого процесса соотносится
с определенными значениями измеримых величин и, следовательно,
логически предполагает возможность измерения. Если исходить из того, что
измерение включает акт восприятия (акт наблюдения), то из самих
основ категориального аппарата классической физики вытекает
принципиальная возможность «наблюдения за ходом процесса» (грубо
говоря, возможность «посмотреть» в любой момент на объект
непосредственно или через прибор во время его перехода из одного состояния
в другое). Это позволяет говорить о «картинном» (наглядном)
представлении физических явлений.
Квантовая механика — создание новой логической сетки в физике.
Отдельные понятия (идеализации, абстракции), образующие сетку
категорий классической физики, находятся в тесной взаимосвязи. Введение
квантового постулата означает отказ от классического понимания физи-»
ческих величин и приводит к ревизии и модификации категориального
аппарата классической физики. Теряют смысл основные принципы
классического способа описания (например, понятия непрерывности
физических процессов, их бесконечной делимости, однозначной
соотнесенности состояния объекта с фиксированным набором мгновенных
значений измеримых величин). Но тем самым теряют свой
«классический» смысл фундаментальные категории. В квантовой механике по-
прежнему функционируют категории физического объекта,
изолированного объекта, состояния, изменения состояния, взаимодействия,
физической величины. Однако смысл этих категорий существенно иной, и это
подчеркивают, говоря о «квантовом объекте», «квантором
состоянии», «квантовом взаимодействии». Изменение
смысла связано с отказом от классического представления
физических величин и выражается прежде всего в том, что квантовая
механика вводит новый математический аппарат, в котором в уравнениях
вместо физических величин — непрерывных функций времени—появляются
линейные эрмитовы операторы в качестве математического
представления физических величин.
Такое понимание физических величин выступает как
альтернатива их классического представления. Признание квантового постулата
разрушает исходную предпосылку реализации принципа классической
каузальности — интерпретацию физических величин как решений
соответствующих дифференциальных уравнений. Дискретная
величина не может быть решением какого бы то ни было
дифференциального уравнения. В квантовой механике значения динамических
переменных в момент t0, вообще говоря, не определяют однозначно их

80
В. M. СВИРИДЕНКО
значения в последующий момент /. Таким образом, в сетку категорий
непременно входит понятие вероятности (возможности). Если нельзя
предсказать точные значения измеримых величин, характеризующих
состояние системы в момент t, то, естественно, возникает задача
предсказания вероятности того или иного значения.
При выяснении смысла изменений, вносимых квантовым
постулатом в логическую сетку классической физики, особое внимание
должно быть уделено категориям прибора и измерения. В
понятиях «прибора» и «измерения», рассматриваемых как элементы
логической сетки классической физики, то есть выступающих как
определенные идеализации реальных приборов и реального измерения, в
значительной мере воплощена «суть» категориального аппарата КСО. Эта
суть выражается уже в том, что в классической теории говорят лишь
о результатах измерения (значениях измеряемых величин), а не о
самом акте (процессе) измерения. Но это не означает, что акт измерения
остается за пределами классической теории. В классической физике этот
акт рассматривается только с точки зрения взаимодействия между
физическими объектами. Иными словами, он не выделяется как нечто
специфическое. Такой подход обусловлен принципами непрерывности и
классической каузальности. Эти принципы позволили обнаружить (путем
анализа, который здесь мы оставляем в стороне), что «прибор»,
определяемый как средство получения информации о значениях физических
величин, может или должен отождествляться с «физическим объектом».
Логическое различие между «прибором» и «объектом» в рамках КСО
нивелируется благодаря тому, что «класс приборов» включается в
«класс объектов», выступая как некий «подкласс» класса физических
объектов. Вместе с тем измерение (понимаемое как акт «получения»
информации о значениях измеримых величин) выступает как частный
случай взаимодействия двух физических объектов (прибора и исследуемого
объекта). С основными принципами логической сетки классической
физики тесно связан «принцип совместимости» различных приборов
(процедур измерения различных величин), в соответствии с которым
различные приборы, служащие для измерения различных величин, могут быть
объединены и рассматриваться как «один-единственный прибор» или
как «абстрактный прибор».
Вообще можно сказать, что категории прибора и измерения
функционировали в классической физике в качестве понятий
эмпирического уровня знания, но в сетке категорий теоретического уровня
знания эти категории вообще не были представлены, они «сливались» с
понятиями физического объекта и взаимодействия физических объектов.
Коренное отличие квантовой физики от классической заключается
в том, что категории прибора и измерения из категорий
эмпирического уровня знания превращаются в категории теоретического уровня
знания и входят в категориальную модель реальности. Такое
преобразование смысла этих категорий достигается благодаря логическому
противопоставлению категорий «прибор» и «объект» в квантовой физике.
Нередко высказывается сомнение в исходном тезисе квантовой
механики, согласно которому «прибор должен описываться классически».
Однако необходимость принятия этого тезиса имеет определенные
логические основания. Если допустить, что между прибором и физическим
объектом нет принципиального логического различия, то есть допустить,
что «класс приборов» включается в «класс физических объектов», то
это означало бы, что мы принимаем вновь принцип логической
эквивалентности прибора физическому объекту. Но этот принцип вытекает
из принципов непрерывности процессов и механической каузальности,
обусловленных классическим представлением физических величин.
Отказ от последнего сразу же делает проблематичным сохранение в
атомной области принципа эквивалентности прибора физическому объекту.

ИЗМЕНЕНИЕ КАТЕГОРИАЛЬНОЙ ФОРМЫ ОБЪЯСНЕНИЯ В ФИЗИКЕ 81
Н. Бор одним из первых осознал, что непротиворечивое понимание
квантового формализма требует такой модификации системы физических
категорий, при которой признается существенное логическое различие
между прибором и физическим объектом. Прибор не может входить
в класс «квантовых» объектов, отсюда следует, что лишь в рамках
логической сетки классической физики прибор выступает как «физический
объект». Но это означает также, что как физический объект прибор
остается «классическим».
Происходит своеобразное расщепление смысла термина «прибор».
Если в рамках логической сетки классической физики прибор был и
физическим объектом, то в рамках логической сетки квантовой физики
прибор есть «только» прибор, но не физический (то есть квантовый)
объект.
С этим связано и изменение смысла понятия «прибор». В
квантовой физике не только «объект не тот», но и «прибор не тот».
Трудность понимания этого обстоятельства обусловлена тем, что в тезисе
о «классичности» прибора интуитивно отождествляются два различных
момента: допущение того, что «прибор как физический объект
остается классическим», и того, что само понятие прибора остается «класси-
**еским»; между тем последнее допущение несправедливо: прибор в
рамках логической сетки квантовой физики перестает быть
«классическим» прибором, приобретая новые черты и превращаясь в
«квантовый прибор». То же самое происходит и с понятием измерения.
Изменение содержания понятий «прибор» и «измерение» в квантовой
физике, связанное с изменением смысла всех остальных категорий, нашло
свое логическое выражение в понятии дополнительности '.
Специфические черты квантового способа описания
обнаруживаются при анализе понятия «измерение» в квантовой физике.
Признавая тождественность понятия «измерение» с понятием
«взаимодействие прибора и объекта» (что имело место в рамках логической
сетки КСО), мы вместе с тем должны признать, что само понятие
«взаимодействие прибора и объекта» не может сохранить свой классический
смысл, ибо в классической физике понятие «взаимодействие прибора
и объекта» тождественно понятию «взаимодействие двух физических
объектов». Но это отождествление невозможно в квантовой физике в силу
логического противопоставления прибора атомному объекту.
«Неклассичность» этого понятия в том, что такое взаимодействие нельзя
описать как нечто «внешнее» по отношению к атомному объекту, нельзя
отделить его от поведения объекта «самого по себе»2. Основной тезис
Н. Бора о том, что в атомных явлениях невозможно «резкое
разграничение между поведением объектов самих по себе и их
взаимодействием с измерительными приборами» (Н. Бор. Атомная физика и
человеческое познание, стр. 87), является своеобразным «антитезисом»
принципам классического способа описания. Невозможность
«элиминировать» взаимодействие между атомными объектами и приборами
означает, что теоретическое описание явления необходимо включает не
только характеристику объектов, но и характеристику приборов.
Прибор из «абстрактного прибора», которым он являлся в
классической физике, превращается в тот или иной конкретный прибор, а
это приводит к выводу, что возможны существенно различные (то есть
1 Изменение смысла терминов «прибор» и «измерение» в квантовой физике не
означает изменения их определения (дефиниции). Определяя прибор и измерение так
же, как мы это делаем в классической физике, мы затем обнаруживаем их
специфические (квантовые) черты.
2 Утверждение о принципиальной возможности определить на основе результатов
измерения поведение объекта самого по себе (то есть утверждение о возможности
в измеримых величинах описать поведение неконтролируемого объекта на основе
результатов контролирования) полностью основывается на классическом представлении
о физических величинах.
о. <Вопросы философии» № 8,

52
6. M. СВИРИДЕНКО
«несовместимые») приборы и измерительные процедуры. Утверждение
о существовании двух классов взаимоисключающих приборов, служащих
соответственно для измерения либо пространстаеннсивременныхг ли£0
импудьсно-энергетических характеристик» свидетельствует q
существенном изменении смысла категории «прибор» при переходе к логической
сетке квантовой физики. Необходимость различать дополнительные
(несовместимые) приборы и дополнительные (несовместимые)
измерительные процедуры не позволяла физикам продолжать пфльзрватьсз
Классическими понятиями «прибора» и «измерения» {ц целой системой
интуитивно связанных с ними представлений) при переходе к квантовой
физике.
С атой точки зрения соотношения неопределенностей i квантовой
механике могут рассматриваться как «правила перехода» от догиче*
ской сетки классической физики к логической сетке квантоцрй физики.
Характерное для квантовой механики соотнесение понятий «импульса»
и «координаты», «энергии* и «момента времени» выражает изменение
смысла не только этих терминов при переходе к логической сетке
квантовой физики, но и таких общих категорий физического мышления, как
«прибор», «измерение», «физическая величина».
В квантовой физике приобретает фундаментальное значение
логическая корреляция понятий «атомного процесса» (поведения квантового
объекта) н «средств исследования» (квантового прибора). Корреляция
понятий «объект» и «прибор», по существу, имела место и в классиче*
екей физике, но в силу эквивалентности прибора физическому объек«
ту подобная корреляция (на уровне теории) не выводила за пределы
того знания, которое выражалось в терминах «физических объектов».
Иная ситуация сложилась в квантовой физике, Любоевыскаэывание об
«атомном процессе», содержащее какую-то информацию, есть вместе
с тем некоторое высказывание о (соответствующем) квантовом приборе;
в то же время высказывание о «свойствах» квантового прибора
(свойствах, связанных с работой прибора) есть некоторое высказывание
о свойствах атомных процессов (поведения атомных объектов). Вместе с
тем категория прибора — в силу логического противопоставления
прибора атомному объекту — не может быть элиминирована из этих высказы«
е*зыий. «Свойства приборов» являются необходимой логической
формой выражения свойств атомных процессов (поведения атомного
объекта). Именно благодаря подобной корреляции ссылка на
специфические «свойства приборов» в квантовой физике может служить в
качестве логического аргумента при доказательстве невозможности
классического описания атомных процессов. Логическая сетка квантовой
физики в принципе не позволяет описывать атомные явления как процес-
сы, развертывающиеся в пространстве и времени, ибо такое описание
необходимо предполагает «подразделение» атомного процесса на ряд
процессов и, следовательно, предполагает использование вместо данной
определенной (конкретной) экспериментальной установки ряда других
экспериментальных установок (получаемых из данной путем ее
модификации), что несовместимо со свойством фиксированное™
(определенности, конкретности) экспериментальной установки.
Точно так же логическая сетка квантовой физики в принципе ис^
ключает возможность каузально-механистического описания атомного
явления, ибо такое описание предполагает возможность полной
повторяемости в показаниях данного, прибора, что противоречит свойству
«статистичности», органически присущему прибору. Указанные
свойства приборов в качестве эмпирического факта были давно известны в
физике, но они не возводились в степень теоретического факта.
Логический статус понятия прибора в сетке категорий квантовой физики
позволяет постулировать эти свойства как теоретический факт,
определяющий фундаментальные черты нового способа описания.

ИЗМЕНЕНИЕ КАТЕГОРИАЛЬНОЙ ФОРМЫ ОБЪЯСНЕНИЯ В ФИЗИКЕ 83
Иллюзия «неполноты» знания. Элементы логической сетки
классической физики, как подчеркивалось выше, являются абстракциями (идеа-
лизацнями), схематизирующими и упрощающими действительность.
Такой, в частности, идеализацией является представление об изменениях
вещей как о некоторой непрерывной цепи событий, последовательно
развертывающихся в пространстве и времени. Это представление
органически связано с весьма абстрактной и, по сути, математической идеей
непрерывности величии и зависимостей между ними.
Успешное применение сетки категорий КСО к исследованию
природы, ее функционирование в качестве «канона» и «органона» мышления
побуждает рассматривать ее не как модель природы, а как нечто
совершенно адекватное природе, присущее природе самой по себе. Элементы
логической сетки классической физики при атом объективируются,
то есть рассматриваются как нечто действительное, нечто объективно
реальное.
Онтологизация системы идеализации КСО, вполне правомерная
(и необходимая для успешной работы с нею) в области
макроявлений, приводит к методологическим иллюзиям при переходе к
исследованию микромира. Выявление квантовой физикой ограниченности или
неправомерности отдельных элементов логической сетки классической
физики воспринимается как неполноценность квантовой теории,
неспособной отразить эти «элементы реальности». Модификация
категориальной модели, с помощью которой физики мыслят объективную
реальность, удаление из нее ряда элементов оцениваются как отказ от
познания соответствующих элементов (сторон, свойств) объективной
реальности. Изменение категориальной формы знания, категориальной формы
описания и объяснения, признание категорий прибора и измерения в
качестве фундаментальных категорий научного объяснения
рассматриваются как переход к «неполному» знанию или даже как отказ от
«исчерпывающего» описания и объяснения, как субъективизация знания.
Концепция Бора позволила установить пределы, в которых
допустима онтологизация системы принципов КСО, и тем самым
акцентировала внимание на логическом характере элементов системы
категорий КСО. Потеря принципами КСО онтологического статуса при
переходе к микромиру означает, что логическая сетка классической физики
не может использоваться в качестве категориального аппарата
объяснения явлений микромира. Таким аппаратом может быть логическая
сетка квантовой физики, существенные черты которой в отличие от
системы категорий КСО выражены в понятии дополнительности. Понятие
физического объяснения утрачивает обычный смысл. Объяснение
атомного явления заключается в отыскании таких элементов
математического формализма квантовой механики (ф-функция), которые позволяют
описать статистику результатов эксперимента, произведенного при
строго определенных макроскопических условиях, то есть с помощью
определенной экспериментальной установки, однозначно описанной на языке
классической физики.
Такое понимание объяснения обусловлено всем категориальным
аппаратом квантовой физики, где само понятие «явление» необходимо
соотносится с понятием фиксированной (конкретной)
экспериментальной установки, определяющей условия возникновения («бытия»)
данного явления. Новые принципы «дополнительного способа описания»
выступают в качестве логической альтернативы определенным
принципам КСО. Применяя в атомном мире категории объекта, прибора
и взаимодействия, то есть употребляя старые термины, мы не можем
иначе выразить их новый смысл, чем сформулировать положения,
альтернативные классическому способу описания.
При этом функционирование логической сетки квантовой физики
необходимо предполагает функционирование логической сетки класси-

84
В. M. СВИРИДЕНКО
ческой физики; точно так же модель реальности квантовой физики
необходимо предполагает модель реальности классической физики.
Объяснение атомных явлений квантовой механикой по своей
логической функции полностью соответствует общему понятию объяснения как
корреляции высказывания о «действительно происходящем» с системой
теоретических высказываний. Прагматическая функция объяснения не
только сохраняется, но приобретает совершенно явный характер в силу
того, что объяснение включает ссылку на конкретный (фиксированный)
прибор. Однако новое содержание понятия объяснения не позволяет
требовать от него в отношении атомного явления того, что можно назвать
«классической картиной» процесса. Наглядность может быть
сохранена в более узком смысле: в смысле наглядного представления
об определенной экспериментальной установке и тех макрособытиях
(процессах), которые в ней происходят, будучи выражением
определенных атомных эффектов.
Отвечая на вопрос: «чего следует требовать от физического
объяснения явлений», Н. Бор писал: «Уже классическая механика обходится
без понятия причины при рассмотрении равномерного движения;
далее, теория относительности научила нас тому, что соображения
инвариантности и эквивалентности могут рассматриваться как категории
рационального объяснения. Подобно этому, в дополнительном описании
квантовой физики мы имеем дело с дальнейшим самосогласованным
обобщением» («Атомная физика и человеческое познание», стр. 104).
Заслугой Бора является то. что он в развитых им представлениях,
по существу, выразил смысл этого «самосогласованного обобщения»,
заключающегося в том, что категории «прибора», «измерения» и
«вероятности» вводятся в качестве фундаментальных категорий теоретического
объяснения. х*
Неудовлетворенность той формой научного объяснения, которая
введена квантовой механикой, попытка возродить классическую форму
объяснения (путем отказа от чисто вероятностной интерпретации
квантовой механики или путем построения новой теории, в результате чего эта
интерпретация оказалась бы лишь внешней формой, а не выражением
сути атомных явлений) обусловлены стремлением сохранить за
логической сеткой классической физики роль канона, которому должно
следовать мышление в будущем, стремлением сохранить неизменной
классическую категориальную форму научного познания в физике. Можно
понять психологические мотивы и причины такого стремления: достаточно
указать на роль привычки и традиции, роль обыденного опыта и
необходимость постоянно пользоваться логической сеткой классической
физики при исследовании микроявлений (описание устройства приборов и
выражение результатов непосредственных измерений).
Вместе с тем трудно найти философские аргументы, которые
подтверждали бы обоснованность таких стремлений. Напротив, с точки
зрения диалектики нет таких элементов в структуре научного
мышления, которые могли бы претендовать на роль «вечных», «абсолютных»
и «неизменных». Изменяются не только отдельные научные понятия
и научные теории, но и самые основы нашего способа описания
и объяснения действительности, то есть то, что мы называем
категориальным аппаратом научного мышления. Поэтому нет никаких
оснований сохранять за логической сеткой классической физики роль
гегемона в физическом мышлении и надеяться на то, что будущее развитие
физики вернет ее в «лоно классического способа описания».

Методологические вопросы
моделирования нейронных
структур
н. в. позин
С начала пятидесятых годов на стыке нескольких наук, среди
которых наибольший «вес» приходится на теорию управления и
нейрофизиологию, началось интенсивное развитие исследований, ставящих целью
выявить законы, которым подчинены процессы управления,
действующие в живой природе.
Процессы управления пронизывают все стороны жизни любого
организма. Наверное, не будет преувеличением сказать, что жизнь
начинается тогда, когда в белковом веществе возникает совокупность
управляющих процессов, то есть последовательность избирательных и
изменяющихся реакций и воздействий на внешнюю среду и собственные
органы, обеспечивающие существование возникшей организации белковых
молекул в постоянно изменяющихся условиях окружающей среды.
Управление, если отвлечься от его исполнительной, или «силовой»,
стадии, по своему основному содержанию есть переработка
информации. Совпадение этих понятий отмечалось неоднократно. В широком
понимании термины «управление», «переработка информации», или,
наконец, «информационные преобразования» обозначают сложный
процесс, в котором нередко выделяют такие этапы, как
перекодирование информации, опознание и классификация
сигналов, этапы поиска, процесс обучения и другие. Все эти
явления свойственны живой природе, которая демонстрирует образцы
«управляющих систем» необычайно высокой эффективности.
Из ряда систем жизнедеятельности для изучения принципов
управления, принципов информационных преобразований, выработанных
живой природой в течение долгих лет эволюции, наибольшее значение
имеет нервная система. Особый интерес к ней определен тем, что
именно она ответственна за оперативное управление организмом в его
сложном взаимодействии с внешней средой. Вследствие этого нервная
система, или мозг, живого организма становится объектом изучения
не только нейрофизиологов, но и специалистов по вопросам
управления.
Новизна ситуации состоит в том, что, несмотря на традиционность
объекта изучения (нервная система, как известно, давно привлекает
внимание ученых, и это обусловлено прежде всего запросами клиники),
в свете новых тенденций претерпевают изменения представления и о
предмете и о методах и целях исследований. Все чаще отделы мозга
рассматриваются не только как разновидность живой ткани, но и как
часть сложной автоматической системы, изучаемой совместно
физиологами, инженерами, математиками. Методы нейрофизиологии
дополняются иными методами, получившими в последние годы название
кибернетических. Наконец, цели исследования формулируются не
только потребностями медицины, но и задачами науки об управлении, кото-

86
H. в. позин

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ МОДЕЛИРОВАНИЯ НЕЙРОННЫХ СТРУКТУР 87
мация, но и данные памяти (хотя память могла участвовать на более
ранних этапах —еще при распознавании) t а также сведения о
состоянии других внутренних органов (например, голод, жажда и др.). Эта
схсма статична. В динамике подобнее циклы могут многократно
повторяться, поскольку выработанные управляющие воздействия на
окружающую среду могут служить не полному, а лищь частичному
решению задачи. Воздействия, приводящие к промежуточному решению,
апробируются з соприкрснрэении с внешней средой; результаты этого
изменяют данные, являющиеся исходными для дальнейшего решения
задачи,— и прежде всего принимаемую информацию (обратная связь).
Динамика включает в себя этап поиска и закрепления связей между
нервными образованиями, которые ответственны за переработку
информации разных типое,
Описанная схема сравнительно проста, и она не является
функционально полной. Однако эта схема поясняет тезис: исследование
принципе^ информационных преобразований в нейронных структурах
лежит в основе понимания сущности нерэной деятельности. Более того,
с нашей точки зрения, процесс, состоящий из циклрв информационных
преобразований в нейронных структурах, И является сущностью
нервной деятельности.
гЗыще мы говорили о простой схеме нервных взаимодействий.
Шагом к ее усложнению бэдло бы введение этдпа построения нервной
мрдели — предварительного плара — еще не осуществленного, но
предстоящего акта. С нашей точки зрения, этот щаг,'физиологические (и
модельные) аспекты которого широко обсуждаются в современных
исследованиях, имеет принципиальное значение для классификации уровней
нервной деятельности: способность предсказывать ход событий и,
следовательно, выбирать (можно сказать: обдумывать.) плаи предстоящих
действий характеризует такой уровень нервной деятельности, который
можно определить как мышление (в нем, в свою очередь, следует
выделять, низшие и цьдсщие формад). Итак, мыщленце есть сложный
процесс переработки информации, который характеризуется свойством
предопределения (предвидения) результатов вырабатываемого
решения вследствие «проигрывания» в мозгу закодированных в форме
нервных сигналов разных вариантов предстоящей последовательности
событий, предсказания конечной ситуации для каждого из них и выбора того
варианта, которой наилучшим образом приводит к поставленной цели К
Заметим, что знадиз на уровне с*ем, подобных рассмотренным вы-
ще, которые дают описание этапов нервной активности,-^ интересный с
рззньтх; тдче^ зрения и прежде всего для изучения поведения ж'ивцх
существ — сам по себе едва ли позволит в наше время существенно
продвинуться вперед в понимании механизмов работы мозгз. Живое
существо поражает нас не столько тем, что оно может девать, сколько тем,
как оно это делает. Значение же рассматриваемых схем заключается
в данном случае & ином,
1 Это определение не претендует на полноту. Даже с нашей точки зрения, оно
Имеет слабее место, В нем нст указания на специфические черты, характеризующие
механизм построения и. анализа в нервной системе моделей будущих событий. Но
сейчас эторо, видимо, еще нельзя сделать.
В самом деле, способы автоматизации процессов анализа вариантов предстоящих
действий, иными словами, процессов прогнозирования тех или иных событий, в
настоящее время исследуются главным образом с помощью метода программирования
операций для вычислительных машин, Этр, по существу, и есть ропытки моделировать
элементу мышления. Однако известны возникающие в данном случае трудности,
главная из которых состоит в формулировании эффективных («эвристических») методов
поиска, выходящих за рамки последовательного перебора возможностей. Даже успехам,
достигнутым в разработке ^думающих» программ (например, программ игры в
шахматы), сопутствует ощущение того, что мозг человека, решая сходные задачи, делает это
не так. Недостает понимания принципов, на основании которых осуществляется
процесс мышления; но путь к их постижению ведет через изучение механизмов
информационных преобразований в отделах мозга.

SS
н. в. позин
Основной смысл изложенного состоит в том, чтобы подчеркнуть,
что анализ принципов нервной деятельности — не только
элементарной, но и сложной — можно производить в понятиях теории
управления, в понятиях, с помощью которых описываются преобразования
информационных потоков. В соответствии с этим предмет нового
'направления исследований нервных процессов есть выяснение
законов информационных преобразований, законов по-
строения управляющих процессов, происходящих в нервной
системе, в мозгу живого организма.
2. «Черный ящик» и модель нейронной сети
Существуют разные подходы к изучению происходящих в мозге
информационных процессов (процессов управления), которые можно
свести в основном к двум.
Согласно одному из них, исследования строятся так, чтобы получить
возможно более полное описание свойственных организму логических
функций, которые можно связать с работой изучаемой части нервной
системы. Иными словами, ставится задача получить алгоритм,
программу работы выбранного для изучения отдела мозга. Для этих целей
разрабатывается методика экспериментов, позволяющая на основе прежде
всего психофизиологических, поведенческих реакций формализовать и
выявить те свойства исследуемого отдела мозга, которые
характеризуют выполняемое им управление взаимодействием организма с внешней
средой. Уточнение и проверка полученных алгоритмов возможны с
помощью разных средств моделирования и прежде всего вычислительных
машин. При гаком моделировании не требуется сходства структуры
моделирующего устройства и происходящих в нем тонких,
«внутренних» процессов со структурой и деятельностью соответствующих
участков нервной системы; важен конечный результат, состоящий в
установлении основных характеристик — логической функции или уравнения,—
описывающих процесс управления и позволяющих построить автомат,
имитирующий работу выбранного отдела мозга. Такой подход нередко
называют подходом или методом «черного ящика», с помощью которого
изучаются лишь зависимости между выходами и входами, а
конструкция и детали работы не расшифровываются. Сопоставление входных и
выходных сигналов иногда используется в технике при определении4-
передаточной функции некоторого устройства или в физиологии при
изучении актов рефлекторной деятельности. Этот подход естествен, во
многих случаях наиболее целесообразен, но не универсален. К его
слабым сторонам относится, в частности, трудность изолированного
исследования какого-либо отдела мозга. Главное же состоит в том, что
метод «черного ящика», по-видимому, теряет свою эффективность и, во
всяком случае, не может быть единственным при выяснении
внутреннего устройства и механизма работы участков нервной системы.
Другой подход состоит в стремлении исследовать непосредственно
нейронный механизм управляющих (информационных) процессов в
отделах мозга, то есть установить, какие существуют взаимодействия
между нейронами, нейронными узлами и почему они приводят к
выполнению изучаемым отделом своих функций. В этом случае требуется
выяснить и структуру организации выбранного участка нейронной
сети и принципы работы и взаимодействия составляющих его узлов и
элементов. Этот подход представляется весьма широким — он немыслим
без использования в качестве основы совокупности сведений: как
данных морфологии и электрофизиологии нервной системы, так и
данных психофизики, нейропатологии и психологии. Другими словами,
используются результаты комплекса исследований на всех уровнях —
от «микроскопического», дающего сведения о работе элементов (синап-

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ МОДЕЛИРОВАНИЯ НЕЙРОННЫХ СТРУКТУР 89
сов, нейронов), до «макроскопического», где критерием для наблюдений
служит поведение подопытного существа. Исследования на этом
последнем уровне необходимы прежде всего для того, чтобы
подчинить осмысливание отдельных (частных) сведений о структуре нервных
процессов некоторой общей задаче — той целесообразной функции,
которую выполняет изучаемый отдел нервной системы. Этот второй
подход подразумевает создание на основе физиологических данных
представлений о характере переработки информации, или, другими словами,
моделей информационных преобразований, сначала в отдельных
элементах, из которых построена нейронная сеть, затем в простейших
нейронных соединениях и, наконец, в нейронных сетях со все более
сложной организацией. Именно это характеризует способ исследования,
получивший название — моде л и р о в а н ие нейрон еых структур.
Еще нередки суждения, на основании которых моделирование
нейронных структур представляется неэффективным способом
исследования механизмов работы мозга, особенно без знания всех межнейрон-
ных связей и их роли в нервной системе. Но в то же время все более
утверждается взгляд, согласно которому нет необходимости знать
точную картину всех межнейронных связей для выяснения принципов
работы участков нейронных сетей. Важно не столько знание всех
связей, сколько выяснение закономерностей, принципов организации этих
связей. Нельзя, конечно, отрицать, что успешность решения научной
задачи определяется также и своевременностью ее постановки. В этой
связи возможен следующий вопрос: достаточно ли накоплено
биологических данных о работе нервной системы, чтобы можно было
рассчитывать в наше время на серьезный успех в изучении
кибернетических принципов работы отделов мозга, то есть тех принципов,
которые определяют сущность организуемых мозгом процессов
управления, и созрела ли наука об управлении настолько, чтобы оценить и
истолковать эти процессы? Ответ на вопрос может дать, с одной
стороны, осмысление достижений нейрофизиологии, а с другой —
оценка продуктивности возникающих на этой основе модельных
представлений.
3. Предпосылки и первые шаги моделирования
Последние 15—20 лет явились периодом интенсивного развития
электрофизиологии, давшей содержательный и обширный материал для моделирования. В числе
фундаментальных результатов было доказательство того факта, что наблюдаемые в
нервных волокнах и клетках электрические явления адекватно отображают процесс
передачи и переработки нервной информации и могут рассматриваться как носители этой
информации. Исследования нервной клетки и ее элементов (Eccles и др.) сделали
понятными многие детали процесса передачи сигналов от синапса к телу клетки,
механизма возбуждения активной мембраны и распространения электрического импульса
по нервному волокну. В итоге к настоящему времени сложилось убеждение, что
нервная клетка — нейрон— представляет собою тот основной функциональный элемент,
роль которого в работе нервной системы состоит в преобразовании информации в виде
установления определенных соотношений между параметрами выходных и входных
импульсных последовательностей. Все более четко проявляются отдельные черты
взаимодействия между элементами нервной системы. Были обнаружены явления постси-
наптического и пресинаптического торможения и доказано существование вставочного
тормозного нейрона (Renshow). С этими открытиями тесно связано истолкование
пачечной активности отдельных клеток и работы ритмоводителей и осцилляторов. В
пятидесятые годы был открыт (Hartlin, Ratliff) чрезвычайно важный и, по-видимому,
весьма общий для разных уровней нервной системы принцип латерального торможения
между близлежащими нервными элементами. По этому принципу слой нейронов с
латеральными (боковыми) связями может преобразовывать конфигурацию
пришедшего «фронта возбуждения», выделяя информативные участки и выполняя операции,
часть которых математически близка к дифференцированию функции по координате.
Принцип латерального торможения объясняет важные явления в нейронных
структурах («контрастирование» в зрительной системе, «обострение» в слуховой системе и др.)
и служит основой большого числа работ по их моделированию.

90

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ МОДЕЛИРОВАНИЯ НЕЙРОННЫХ СТРУКТУР 91
лов мозга. Естественно, что моделирование началось с описания и построения
моделей нервной кяеткй — вначале Дйскрётйой, а Затем аналоговой, соответствующей
современным физиологическим представлениям. Из пёрвы* разработок простейших
моделей нейронных сетей отметим предложенную Ландалем И Вилвямсом Модель
«уплотненной» передачи по одним и тем же волокнам информации от рецепторов разной
модальности, нейронные схемы непрерывной логики (§, 10), некоторые попытки
синтезировать классифицирующие сети (II), в том 4исле со свойствами самонастройки (15).
Выполнен ряд работ по исследованию сйонстй Моделей нейронных criöeB с
латеральными связями (Reichard» Foerstéf, Varia и др. (13, 14), полазавших возможность
интересных информационных преобразований в однородных нейронных структурах.
Естественными этапами в решении проблемы явились попытки получить модельные
представления о работе нейроннЫх сетей зрительного анализатора (HërSftëf, ,Kelly,
Kâbrtèky, бонгард, Зенкин, Петров (15), Кмрвеяйс) и ёлухоёои систёйЫ (Licklider,
Wnitéfield (16)» «Пйбинский, Пбзин (17).
Эти и другие исследования шаг за шагом образуют не противоречащую
физиологическим данным систему взглядов о принципах Переработки информации в
нейронных структурах. В нее входят представления об операциях, происходящих в
отдельных клетках, Правила бзаимоАействйя н&ло&ных нейронных структур, знание зако-
HbMÇphdctëft преобразований сигйаЛов в однородных нейронных слоях, многие из
которых, nO-BïiflHMOMVi «унифицированы», то есть свойственны самым разным отделам
мозга. Постепенно вырисовываются контуры нейронных механизмов перекодирования,
классификаций, поиска й других компонентой процесса уИравления. На ОснО&е" выяснен
ния Правил й закономерностей возйикайэт более Общие гипотезы 0 paéeïë целы*
отделов мозГа. Мы находимся § самом начале отОго процесса, но дальнейший путь
представляется чрёзвмчайно интересным и содержательным.
4. О методе моделирования
Моделирование нейронных структур — это* по существу, не только
процеее* но и метод исследования законов информационных
преобразований в отделах мозга. Прежде чем рассматривать его основные
черты, Заметим, чтобы избежать недоразумений, что Термин
«моделирование* нередко истолковывается по-разному (là). Йо многкх случаях
этим термином определяют процесс экспериментального изучения
(проверки) свойств какой-либо системы посредством модели. На модель —
на физическую модель в виде уменьшенной (увеличенной, упрощенной)
копии; или на моделирующую установку в виде вычислительного
устройства — исследователь переносит известные ему характеристики
изучаемой системы, чтобы, имитируя ее работу, выяснить особенности
поведения системы в труднопредсназуемых режимах. Но существует
и другое понимание термина «моделирование» — как одной из форм
теоретической работы ^наиболее естественной в малоизученных
областях знаний), направленной на создание исследователем модельных
представлений, то есть ноем* знаний в виде согласованной системы
фактов и гипотез о сущности изучаемых явлений. Модель атома (Ре-
зерфорда или Бора), модель молекулы органического вещества, мо-
дбгть Вселенной* модель нейронной сети некоторого отдела мозга и т. д.
суть Закойчёйние (на денном этапе) представления исследователя о
каждом rtâ этих явлений. Работа над созданием подобных моделей, их
совершенствование есть моделирование во втором его значении.
Именно в этом значении употребляется данный термин, когда речь идет о
моделирований нейронных структур как о методе изучения процессов
управления, информационных процессов, происходящих в нервной
системе. Имеете с тем очевидно, что в этом исследовании также
неизбежна стадия экспериментальных проверок в частности, и на
моделирующих установках.
Создание модельных представлений ö механизмах работы
участков Мозга возможно на пути последовательного приближения к цели,
имеющем следующие этапы:
— изучение, систематизация и увязка физиологических
даннмх, прежде всего морфологических, электрофизиологических и
психофизиологических;
— разработка на основе физиологических данных
кибернетической гипотезы о деятельности отдела нервной системы, то есть та-

92
н. в. позин
кой гипотезы, при формулировании которой.используется широкий
комплекс сведений — технических и математических,— известных
современной науке об управлении;
— проверка гипотезы, причем двоякого рода: во-первых, проверка
возможностей гипотезы посредством расчетов на
моделирующих установках и, во-вторых, самое важное —- это проверка
соответствия гипотезы объективной реальности посредством
физиологического эксперимента;
— разработка уточненной гипотезы и т. д.
Развитие этих исследований можно представить как происходящее
«по спирали». По нашему представлению, разработка кибернетической
гипотезы есть основное содержание процесса моделирования
нейронных сетей.
Итак, выполнение цикла работ, образующих «виток спирали»,
требует синтеза сведений, получаемых многими разделами науки; при этом
на разных этапах центр тяжести переносится на разные отрасли
знаний. Более или менее явно разделение функций между физиологами и
специалистами по вопросам управления происходит лишь на
«проверочном» этапе работы: одни ставят физиологический эксперимент,
другие строят «физическую» модель или создают программу для
универсальной вычислительной машины. Что же касается выработки
кибернетической гипотезы, то в этом случае разнородная научная
информация должна сливаться в единую функционально цельную
картину. Опыт исследований показывает, что для такого синтеза
недостаточно традиционно провозглашаемого объединения усилий специалистов
разных профилей. Необходимость объединения очевидна. Но, кроме того,
должно быть объединение разнородных сведений в умах
объединившихся исследователей. Эту мысль нельзя сформулировать яснее, чем это
сделал Мак-Каллох: «Для того чтобы заниматься бионикой, необходимо
самому достаточно хорошо ориентироваться и в технике и в биологии, так
как эти знания принесут гораздо больше пользы, если они
сосредоточены в одной голове, а не просто в одной комнате. Именно в
отсутствии таких голов и кроется обычная причина неудач, что мне
приходилось наблюдать неоднократно» (19).
5. О некоторых свойствах объекта исследования
Преднастроенность исследователя, выбор им тех или иных
методов анализа, направление, в котором он стремится истолковать первые,
еще не очень ясные результаты очередного этапа работы,— иными
словами, все то, что можно назвать конкретно-научным мировоззрением
исследователя», в значительной степени определяется априорными, то
есть полученными на основании некоторых общих соображений,
представлениями об основных характеристиках (свойствах) изучаемого
объекта. С течением времени, по мере накопления фактов эти
представления, естественно, могут изменяться. Однако от обоснованности
первоначального подхода во многом зависит продуктивность и темпы работы.
Немалое влияние на эффективность моделирования деятельности
нервной системы оказывает исходное мнение о том, как
представлять происходящие в ней процессы: непрерывными или дискретными,
детерминированными или случайными.
Непрерывность и дискретность. В рассмотрении этих категорий
применительно к нервной системе существует по крайней мере два
аспекта. В первом случае решается такой вопрос: как ближе к
действительности, как вернее представлять процессы передачи и
переработки информации в нейронных сетях: как непрерывные или как
дискретные процессы? Ответ на этот вопрос следует искать в физиологических
данных. В другом случае вопрос ставится иначе—как для задач моде-

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ МОДЕЛИРОВАНИЯ НЕЙРОННЫХ СТРУКТУР 93
лирования удобнее представлять процессы в нервной системе: как
непрерывные («аналоговые») или дискретные? Решение второго вопроса
в значительной мере зависит от современного состояния математики и
вычислительной техники. Нас интересует здесь решение первого вопроса.
Известно, что нервная клетка при определенных условиях
генерирует электрический импульс, то есть существуют два вида внешних
проявлений работы нейрона — состояние покоя и состояние
возбуждения с более или менее постоянными параметрами. В этой связи стали
говорить о принципе «да—нет» или «все — ничего», используемом в
нервной системе. Но исследования электрофизиологов указывают на то, что
существенная для работы нейронной сети информация заключена не
в самом факте отсутствия или наличия импульса на выходе данной
клетки, а в параметрах выходной импульсной последовательности. Имеется
много экспериментальных данных, согласно которым информацию можно
характеризовать в отдельных случаях числом нервных импульсов,
длительностью импульсной посылки, законом изменения межимпульсных
интервалов, или, что то же самое, «мгновенной» частотой следования
импульсов. Получены конкретные данные о зависимости частоты
импульсов от внутреннего состояния клетки (так называемой
деполяризации) (20). Все это убеждает нас в том, что нервная система оперирует
плавно изменяющимися, то есть непрерывными, или, как говорят,
«аналоговыми», величинами. Суть дела нисколько не меняется от того, что
форма передачи информации во многих случаях является импульсной —
на то в природе есть свои причины. По-видимому, главная из них
состоит в обеспечении помехоустойчивости и надежности передачи.
Известно, что применяемую в технике частотно-импульсную модуляцию
мы рассматриваем как непрерывный метод передачи, хотя физическими
носителями информации служат электрические импульсы.
Подчеркивая непрерывность сигналов, перерабатываемых в
нейронной сети, нельзя отрицать возможности и в отдельных случаях
целесообразности рассмотрения некоторых нервных явлений в терминах
двузначной логики (например, в ситуациях, требующих ответа на
вопрос типа гамлетовского «быть или не быть»). Представления о
дискретном характере нервных процессов могут оказаться продуктивными
постольку, поскольку при этом не выпадает из поля зрения специфика
существенных для исследуемого явления свойств нервной системы. При
разработке моделей нейронных сетей возможно сочетание непрерывных
и дискретных представлений: например, при моделировании процессов
в слуховой системе (17) возникают представления о том, что для
нейронов определенного уровня в принципе аналоговой модели слуховой
системы не важна (в широких пределах) степень возбуждения, а
важен сам факт: возбужден нейрон или нет, то есть генерирует он
импульсы (частота не играет существенной роли) или находится в
состоянии покоя. Таким образом, наряду с превалирующими сведениями о
непрерывности нервных процессов могут быть продуктивными
представления о дискретности; в любом случае необходимо обоснование
выбранной концепции сущностью изучаемого механизма, соответствием
физиологическим данным.
Детерминизм и случайность. Современные морфологические и
физиологические сведения дают возможность предполагать наличие
разного типа участков шервной системы с различной организацией. Среди
них есть такие участки, которые, будучи достаточно ясно
«профилированными», то есть выполняющими преимущественно один из видов
нервной деятельности, характеризуются определенностью и
относительным постоянством нервных связей. Имеются отделы — обычно
достаточно широкого назначения,— в которых есть основания предполагать
высокую мобильность проводящих путей, что нередко трактуется как
признак вероятностного характера связей. При изучении даже наиболее

94
H. в. позин
определенных по своим функциям нервных образований (к ним прежде
всего следует отнести сенсорные системы) с помощью
электрофизиологических методов отмечается нестабильность, переменчивость ответов
отдельных нервных клеток, входящих в эти образования, несмотря на
подачу строго дозированных адекватных воздействий — тестовых
сигналов. Все это подводит к обсуждению вопроса, который кратко
можно было бы сформулировать гак: какие принципы свойственны
организации и работе нейронных структур — жесткая определенность или
вероятностный характер?
Наше понимание проблемы детерминизма — при ее абстрактной
постановке — определяется известным воззрением, согласно которому
все в Природе подчинено причинно-следственным отношениям и поэтому
в принципе детерминистично. В конкретном плане решение
проблемы зависит от того, известны или нет процессы, которые принимаются
как первопричинные: если они известны и могут быть учтены, их
следствия целесообразно рассматривать как детерминированные; е£ли ани
неизвестны наблюдателю, исследователю или не могут быть учтены,
их следствия рассматриваются как случайные. На разных этапах
научного познания на первый план выступают, естественно, то
детерминистические, то вероятностные представления, изменяются пропорции
между ними, С нашей точки зрения, настоящий этап в изучении
закономерностей работы нервной системы характеризуется главным образом
следующим; чем больше мы узнаем о принципах действия исследуемых
участков нервной системы, тем менее склонны трактовать и структуру
этих участков и протекающие в них процессы как случайные. Такой
позиции «е противоречит, конечно, признание необходимости и
правильности того, что на любой стадии исследования явления определенного
уровня, лежащие за рамками детального изучения или достаточно
полного понимания, должны рассматриваться как случайные и
характеризоваться вероятностными оценками»
Рассмотрим кратко современные сведения ô детерминизме и
случайности в работе нейронных сетей прежде всего тех отделов,
функции которых наиболее узко профилированы. В этих отделах
генетическим аппаратом предопределен не только характер информационных
преобразований в каждом из нейронных подуровней («слоев»), но в
ряде случаев даже четко ограничена роль отдельных клеток. В качестве
примера можно сослаться на электрофизиологическую работу (21),
указывающую на наличие «детерминированных» нервных клеток, которые
служат детекторами определенных признаков геометрических
изображений в зрительной системе новорожденных котят. Необходимо напомнить,
что эти и другие примеры такого рода сами получены в результате
статистической обработки экспериментальных данных» поскольку наряду
с регулярной составляющей в ответах клетки есть и случайные
колебания. Можно предположить, что случайные колебания в ответах
нервных клеток обусловлены нестабильностью генерирующего аппарата
клетки, причина которой кроется в метаболических процессах.
По-видимому, переработка нервной сетью информации включает способы
борьбы с этой нестабильностью. Возможным примером стохастической
картины может служить некая группа резервирующих друг друга нервных
клеток, из которых в каждый момент работает (передавая информацию)
лишь одна; время и порядок включения в работу подменяющих
клеток могут определяться случайными колебаниями таких (связанных
с метаболизмом) параметров, как порог чувствительности» рефрактер-
ность и т. д. Но в общей схеме нейронной сети вся совокупность
резервирующих клеток может рассматриваться как звено с вполне
определенными, «детерминированными» характеристиками.
Естественно ожидать, что в отделах мозга, в большей мере
ответственных за способность живого организма приспосабливаться к изме-

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ МОДЕЛИРОВАНИЯ НЕЙРОННЫХ СТРУКТУР 90
няющейся внешней среде — От Дела * построения движения,
ассоциативных отделах и других,— проводящие связи еще более гибки. Здесь
у'Месгно напомнить опыты, свидетельствующие о возможности
выполнения одного и того же услошо-рефлекторного акта по заведомо
разным проводящим путям (22). Однако» с нашей точки зрения, 'это
важное явление не столько характеризует вероятностный принцип
организации нейронной сети (как оно иногда истолконывается), сколько
отражает работу механизма компенсации поражений^ указывает ha
наличие резервных проводящих путей, способных заменить Нарушенные.
Приведенные соображения иллюстрируют разделяемую аьтором
Концепцию, согласно которой организацию нейронных сетей любого из
отделов мозга естественно рассматривать как детерминированную, то
есть вполне определенную, в ее'главных чертах «начиная от
локализации нейронных образо&аний, ответственных за йыполнение
определенной функции, и кончая принципами переработки информации в каждом
из образований. Этому не противоречит тот факт» что Нередко прогноз
конкретного нервного события или по крайней мере параметры
этого события бывают явлением случайным. Детерминизм в главном
неизбежно сочетается со случайностью в частном — в частных проявлениях
работы нервных элементов,—случайностью колебаний в отвег&х одной
и той же клетки на стандартный стимул или с некоторой
неопределенностью локализации связи между нервными элементами; можно
предполагать, что неопределенность возрастает*, если связь воанйкла
в процессе приспособления организма к внешним условиям.
Совокупность черт, условно названных частными, удобно
разделить (хота, вероятно, это не всегда возможно) на две группы. Я&ления
первой группы отображают элементы случайности fe работе нервной
системы данного конкретного индивидуума. К ним прежде всего можно
отнести нестабильность работы нервных клеток^ Я'вления второй
группы характеризуют Отличия одного индивидуума ОТ другого. К ним
относятся и врожденные отличительные черты и черты, сформировавшиеся в
процессе развития организма (в онтогенезе) под воздействием
конкретных условий окружающей среды.
Определенность основных черт строений и работы Нервной
системы обусловлена действием основного закона образования Живого
организма и всех его органов — закона наследственной передачи
признаков. Известно, что все главные черты, характеризующие структуру
Каждого органа живого существа, формируются под действием информации,
заложенной в генетическом аппарате зародышевой клетки» Но
случайный характер большого количества черт» которые здесь
рассматриваются как частные черты, определяется своими законами; с нашей
точки зрения, можно говорить о двух таких законах. Первый из них —-
это тот же закон наследственности, который предопределяет
изменчивость многих черт организма, и прежде всего частных. Мы имеем
в виду мутацию признаков. Но даже если предположить идеальную
картину—допустить точное совпадение генетической информации в
двух зародышевых клетках, то и тогда вряд ли можно представить
развитие двух организмов как тождественных в любых частностях.
Сколь бы ни было велико количество информации в генетическом
коде, оно все-таки конечно. Отсюда неизбежно следует вывод о
существовании такого уровня организации живой ткани, для которого самая
мелкая деталь генетического кода определяет лишь общие рамки,
общее правило этой организации, оставляя известную свободу
конкретизации в процессе развития индивидуума. Именно на этом уровне
сказывается действие второго из основных законов развития организма —
изменение под воздействием изменчивой окружающей среды. К
сожалению, пока неизвестны точные границы, разделяющие действия» этих
законов.

96
н. в. позин
Л ИТЕРАТУРА
1. В. Д. Глезер. Механизмы опознания зрительных образов. М.Л., «Наука»,
1966.
2. М. С. Шехтер. Психологические проблемы узнавания. «Просвещение», М., 1967.
3. А. В. Запорожец, Л. А. Венгер, В. П. Зинченко, А. Г. Рузская.
Восприятие и действие. Изд. «Просвещение», М., 1967.
4. G. Sperling. A Model for Visual Memory Tasks, «Human Factors», Oxford, 1965,
vol. 5, № 1.
5. В. С. Гурфинкель, Я. M. Коц, M. Л. Шик. Регуляция позы человека.
M.f «Наука», 1965.
6. М. Л. Шик, Ф. В. Северин, Г. Н. Орловский. Управление ходьбой и бегом
посредством электрической стимуляции среднего мозга, «Биофизика», М., 1966,
т. П, вып. 4.
7. П. К- Анохин. Узловые механизмы функциональной системы как аппарата
саморегуляции. В сб. «Рефлексы головного мозга», М.. «Наука», 1965.
8. Е. Н. Соколов. Нейронный механизм ориентировочного рефлекса. XVIII
Международный психологический конгресс. Тезисы сообщений, т. I, М., 1966,
стр. 162—163.
9. П. Мюллер, Т. Мартин, Ф. П у т ц р а т. Обшие принципы операций в
нейронных сетях и их приложение к распознаванию акустических образов. В сб..
«Проблемы бионики», М. «Мир», 1965.
10. G. J. Du s h е с k, T. G. H i 1 i n sk i and F. P u t z r a t h; A Flexible Neural Logic
Network, «IEEE Transaction on Military Electronics», N. Y., 1963, vol. 7, № 2—3.
П. Д. И. Кирвелис, H. В. Позин. Простые нейронные логические схемы и
пример классификатора. «Известия АН СССР. Техническая кибернетика», М.,
1967, № 5.
12. D. F. G u i n п. Large Artificial Nerve Net, «IEEE Transaction on Military Electronics»,
N. Y., 1963, vol. MIL-7, № 2—3.
13. H. V. F о er s t er. Structural Models of Functional Interactions. In: «Information
Processing in the Nervous System», vol., 3 Amsterdam, 1964.
14. И. А. Л ю б и н с к и й, Н. В. Позин, В. П. Я х н о. Анализ моделей однородного
нейронного слоя с латеральными связями. «Автоматика и телемеханика», М.,
1967, № 10.
15. Г. М. 3 е н к и н, А. П. Петров. Системы анализа изображения и узнавание
объектов на сложном фоне. «Биофизика». М., 1967, т. 12, вып. 3.
16. 1. С. W h i t е f ie I d. Coding in the Auditory Nervous Svstem. «Nature», London, 1967,
vol., 213, № 5078.
17. И. А. Люб и некий, H. В. Позин. Принципы информационных преобразований
в модели нейронной сети слуховой системы (статика). «Автоматика и те^меха-
ника», М., 1968, № 1.
18. В. А. Ш т о ф ф. Моделирование и философия. М.-Л., «Наука», 1966.
19. У. Мак-Калл ок. Подражание одних форм жизни другим формам — биомимезис.
В сб. «Проблемы бионики», М., «Мир», 1965.
20. А. И. Шаповалов. Клеточные механизмы синаптической передачи. Изд.
«Медицина», М., 1966.
21. D. H. Ни bel and T. N. W i е s е I. Receptive Fields of Cells in Striate Cortex of
Very Young, Visually Inexperienced Kittens, «Journal of Neurophisiology»,
Washington, 1963, vol. 26, J\fi> 6.
22. А. Б. К'оган. Вероятностно-статистический принцип нейронной организации
функциональных систем мозга. «Доклады АН СССР», М., 1964, т. 154, N° 5.

Славянофилы
и Константин Леонтьев
(Русская консервативная мысль XIX в. и ее интерпретаторы)
А. Л. ЯНОВ
1. сЗабытый мыслитель»
Интерес к истории русской консервативной мысли, и в особенности к крупнейшей
фигуре ее, К. Леонтьеву, растет на Западе стремительно [. Судите сами. В 1948 году
вышла монография о нем в ФРГ (J. Kologriwof. Von Hellas гит Mönchtum.
Leben und Denken K. Leontiew's. Regensburg, 1948, в 1952 —в США (J. Kurland.
The History and Destiny of Russia according to Konstantin Leont'ew), в 1957 — в
Италии (E. G a s p a r i n i. Le previsioni di Constantino Leont'ev, Venezia). В 1966 году он
вошел в число «семи,— по выражению Е. Гаспарини,— самых крупных интеллектов
России», которым посвящена большая работа «Русские писатели» (E. G a s р а г i n i.
Scrittori russi, Padova). Если добавить к этому, что книга Н. Бердяева «К. Н.
Леонтьев» была переведена на английский и французский языки, что В. Зеньковский отвел
Леонтьеву целые главы в «Истории русской философии» (1948) и в книге «Русские
мыслители и Европа» (1955,) так же как американский историк Э. Таден в своем
труде-«Консервативный национализм в России XIX в.» (Е. Т h a d е п. Conservative
nationalism in nineteenth-century Russia. Seattle, 1964), то станет ясно, что забыт
Леонтьев как-то странно односторонне. Как видим, на Западе он не только не забыт,
но идеи его со все большей отчетливостью вырастают в сильное орудие весьма
актуальной идеологической борьбы. Книжки о нем находят сбыт. Мысли его кладутся в
основу злободневных и опасных концепций. Стало быть, забыт он только у нас.
Там последняя работа о Леонтьеве вышла в 1966 году. У нас, насколько мне
известно, в 1915-м (Ан. Александров. Памяти Леонтьева). Там последняя
диссертация о нем защищена в 1957 году (J. Kurland. Leontiew's views in the course of
Russian Literature), у нас — в 1909-м (К. Агеев. Опыт критического изучения и
богословской оценки раскрытого Леонтьевым понимания христианства, Киев). Если в
36-м томе старой БСЭ есть несколько слов о Леонтьеве, то из тома 24 новой БСЭ имя
его исключено вовсе. Столь давнее и пренебрежительное забвение философско-истори-
ческого наследия Леонтьева, конечно, не могло пройти безнаказанно. Оно практически
сделало нас беззащитными против, скажем мягко, своевольных западных его
интерпретаций. Не говоря уже об ущербе, который наносит оно полноте и цельности нашего
знания истории своей собственной общественной мысли. В третьем томе «Истории
философии в СССР», например, Леонтьев зачислен в общую когорту так называемых
«неославянофилов» («История философии в СССР», М., 1968, т. 3, стр. 338), и взгляды
его тем самым механически подверстаны ко взглядам Ап. Григорьева, Ф. Достоевского,
Н. Страхова, И. Аксакова, А. Киреева, П. Астафьева, большинство которых были его
открытыми идейными противниками. Что это, как не результат упомянутого забвения?
Еще опаснее, однако, были последствия этого забвения для нашей публицистики,
где как раз сейчас имя Леонтьева вдруг припомнили. И припомнили неожиданно ярко.
Отнюдь не как почтенную литературную древность, а как живой предмет спора,
дискуссии. Можно, пожалуй, утверждать, что за последние 50 недель мелькало оно в
периодике чаще, нежели за предшествующие 50 лет. О нем полемизировали. Его
поднимали на щит и втаптывали в грязь, со страстью ломая из-за него публицистические
копья. Если одни восхищенно аттестуют Леонтьева как «Чаадаева 60—80-х гг.», а дру-
1 См. Е. Sarkisyanz. Russland und Messianismus des Orients. Tübingen, 195");
M. Cherniavsky. Tsar and people. New Haven-London, 1961; W. К a m p m a n n. Die
Vorgeschichte der russischen Revolution als Einfürung in das politische System der
Sowjetunion, in «Aus Politik und Zeitgeschichte». Hamburg-Bonn, 1963, № 19; G*. В e г k e n k о p i.
Welterlösung — ein geschichtlicher Traum Russlands. München, 1962; Klaus von В e y m е.
Politische Soziologie im zaristischen Russland. Wiesbaden, 1965 и т. д.
7. «Вопросы философии» JSfe 8.

99
А. Л. ЯНОВ
me клеймят Леонтьева за шовинизм, великодержавность, мистицизм и изуверство, то
з результате перед читателем предстают некоторым образом два Константина
Леонтьева. Два несоединимо различных образа, один из которых — великий человек,
прозревавший через столетия, а другой — мрачный анахорет, не понявший даже своего
времени. Один — пророк, а другой — претенциозный невежда. Один — гордость России,
а другой — позор ее. И если такое «расщепление» Леонтьева еще можно было понять
в прошлом веке, когда расхождение в оценке его отражало расхождение между
партиями, боровшимися за господство над умами 0 предреволюционной России, то как
объяснить его сейчас? Не теми ли пробелами ö нашем знании истории русской
консервативной мысли, о которых говорилось выше? Лишь вырванная из исторического
контекста, взята« вне Конкретного анализа, фигура Леонтьева могла стать Столь удобным
объектом для лгобЫх МИСтйфИкацИй.
Самым типичным и ярким примером современной западной интерпретации этого
образа является, бесспорно, книга Е. Гаспарини «Пророчество Константина
Леонтьева». Гаспарини утверждает, что Леонтьев, как никто, знал свой народ, своего
православного «бородатого мужика с топором», который и по сию пору, хоть и сбрив
бороду, остался, по сути, тем же леонтьевским мужиком. Мужиком, покорным начальству,
свирепым к врагу и ненавидящим интеллигенцию, как вражеского агента в народном
русском стане. Леонтьев, по мнению Гаспарини» разгадал загадочную душу «русского
мужика». Именно потому и должны сбыться зловещие предсказания этого человека.
Более того, они уже сбываются. И если бы «Европа не утратила чувства истории»,
сна поняла бы чудовищный характер угрозы, которая надвигается на нее из России
в виде своего рода нового ислама, нового всемирного «халифата», призванного камня
на камне не оставить от ее самолюбивой культуры.
И социализм этому не помеха, ибо именно Леонтьев в своем последнем,
предсмертном прогнозе, поднявшись до библейских вершин пророчества, предсказал
явление «социалистического Константина», который «организует социализм» в великую
деспотически-завоевательную силу, как предшественник его организовал христианство,
«Не существует Пророчеств,— пугает Европу Гаспарини,— кем бы они ни делались, от
Нострадамуса до Мадзини, от Маркса до Ницше и оакунийа, которые Предсказали
бы будущее с конкретностью и точностью, хотя бы приближающимися к ЛеоНтьевеким»
(Е. G а з р а г i п \. Scrittori Russi, p. 694). Как видим, книга Е. Гаспарини притязает
в некотором роде на роль современного Апокалипсиса, и автор ее соответственно на
глазах обращается из ученого в пророка, самозабвению зовущего Запад сплотиться
перед лицом неслыханной со времен Юстиниана и арабских халифов угрозы. С
пророками же, как известно, не спорят.
Спорят с учеными. И потому придется нам вышелушить из этого нового
Апокалипсиса аргументацию, которая по Крайней мере претендует на научность. Сделать
это нетрудно, ибо аргументация эта употребляется не одним Гаспарини, а
большинством толкователей русского консерватизма. Это своего рода общее место, столетней
давности расхожая доктрина, законное дитя шеллингианско-гегелевского идеализма.
В основе ее лежит представление о метафизическом «народном духе», неподвижном
«национальном характере», равно веющем над народом во дни его величия и падения,
независимом От всех исторических катаклизмов И, подобно фениксу, восстающем из
пепла во всей незамутненной целостности. Другими словами, аргументация эта
предполагает, что конструкция Политической культуры Народа, ее органическое строение
дано от века и до конца Пребудет само в* себе неизменно и нерушимо, будто моисеева
скрижаль. Что же касается русского «народного духа», то ему присущ именно
деспотический стереотип, определенный Леонтьевым как «византизм». Это и есть
генетический код «русского мужика». И постольку «Национальное предназначение» России и
заключается в навязывании этого стереотипа всем другим народам. История не
властна над ним, он рок, неизбежность, судьба. Как говорит Гаспарини, Подтверждая
эту точи зрения, «Леонтьев мыслил не в терминах казуальности но в терминах
судьбы» (Ё. Oaspartni. Le prevlsiorii di Constantino Leont'ev, p. 46).
Стало быть, в свое время русские консерваторы, зоркие наблюдатели «народного
духа*, авторитетные его свидетели, сами выявили этот «судьбоносный» стереотип. А
Гаспарини, равно как и другим толкователям, осталось лишь беспристрастно
зарегистрировать ИХ показания и соответственно призвать Европу к бдительности. Вот зачем
понадобилось Гаспарини объявлять Леонтьева Крупнейшим Интеллектом России,
ясновидящим пророком и т. д. Коли уж такой интеллект свидетельствует в пользу его
точки зрения, то, надо полагать, она верна...
Но так ли это? Консерваторы ли выявили этот Стереотип? Они ли были уверены
в его извечной нерушимости? Или... Или это всего лишь результат некоей не совсем
корректной операции, проделанной над русской историей ее опытными
интерпретаторами? Операции, игнорирующей живую историческую реальность, 6 рамках которой
складывалась и работала консервативная идеология? Операции, в результате которой
становится немыслимо отличить Чаадаева от Бенкендорфа, К. Аксакова от Ф. Вулга-
рина, И. Киреевского от М. Погодина, Леонтьева от Победоносцева, критическую
мысль от реакционной, консервативную от охранительной?..
Увы, грубые швы, оставшиеся после этой операции, обнаруживаются при первом
прикосновении к реальному Процессу формирования русского общественного сознания.
Короче говоря, главным оппонентом интерпретаторов является история. В частности.

СЛАВЯНОФИЛЫ И КОНСТАНТИН ЛЕОНТЬЕВ
99
история консервативной мысли, на долгие годы забытая нашей наукой. Подумайте
только, что было бы, если б нашелся интерпретатор, которому для его целей
понадобилось бы смешать в одно таких различных политических мыслителей, как мадам
де Сталь и Жозеф де-Местр, Бональд и Венжамен КоНсТан, Шатобриан и РоЙе Коллар.
Вряд ли его работа не была бы осмеяна во Франции в первый же месяц по выходе
из печати. А между тем Гаспарини спустя десятилетие преспокойно переиздает
«пророческую» книгу о Леонтьеве — и это сходит ему с рук, вот что обидно. Но
обратимся к истории.
2. Позитивная функция славянофильства
Без сомнения, немыслимо заполнить столь очевидную брешь журнальной
статьей. Можно лишь попробовать хоть в самых общих чертах представить себе место
Леонтьева в истории русского консерватизма. Вопрос этот, конечно, не новый. Он
дебатировался в дореволюционной публицистике, дебатируется за рубежом и нынче.
Главный предмет дебатов — проблема связи Леонтьева со славянофильством.
«Разочарованный славянофил» назвал свою статью о нем в «Вестнике Европы» за 1892 г.
С. Трубецкой. «Леонтьев не был и не мог быть разочарованным славянофилом,—
резонно отвечал ему Вл. Соловьев,-^ уже по тому одному, что никогда не был очарован
славянофильством» (Вл. Соловьев. Соч., СПб.," 1902, стр. 460—461). Эту позицию
подхватил В; ГрифцоВ, утверждай в «Русской мысли», что «явное недоразумение могло бы
связывать Леонтьева со славянофилами» («Русская мысль». М., 1913, № 2, стр. 71). До
логического конца, ПО обыкновению, довел *Ту точку Зрения В. Розанов, заявив, что
Леонтьев «вообще не имел предшественников (все славянофилы не суть его
предшественники)» '.
Для П. Милюкова же, наоборот, Леонтьев был окончательным продуктом
идейного распада, «разложения славянофильства». И в этом его поддержал — разумеется,
с противоположной целью —Л. Тихомиров, находя, что «По сущности было бы очень
трудно отделить Леонтьева от старых славянофилов» («Русское обозрение». М., 1894,
Jft 10» стр, 871). Обе точки зрения не примирились и до сего дня. Современный
американский историк Таден считает, что «различия, отделяющие Леонтьева от таких
люден, как И. Аксаков, Страхов и Победоносце», не меняют того факта, что Леонтьев
был самым блестящим и самым одаренным продолжателем традиции славянофилов...»
(Е. Thaden. Conservative nationalism in nineteenth-century Russia. Seattle, 19Ö4, p. 179,
180). Зато современный польский историк А. Валицкий находит, что «Леонтьев не был
славянофилом ни в историческом, ни в этимологическом смысле этого слова» (Aridrzej
Wal ick i. W krfgu konserwatywnej utopll... Wafs/awa, 1964, str. 422). Пожалуй,
единственным реальным результатом этой краткой библиографической сводки может
служить полная уверенность, что интересующий нас вопрос за все эти годы не был решен
окончательно. Очевидно, решать его предстоит именно нашей науке. Но сложность этой
задачи неожиданно усугубляется тем, что и в Немногих работах, которые посвящены в
нашей литературе первой фракции русского консерватизма, преобладает, как правило,
то же любезное сердцу наших западных оппонентов смешение славянофильства с охра-
нительством.
Но ведь если бы мы стали руководствоваться таким представлением, то не
сумели бы понять даже хрестоматийную декларацию Герцена: «С них начинается
перелом русской мысли, и когда мы это говорим, кажется, нас нельзя заподозрить в
пристрастии... Да, мы были противниками их, но очень странными: у нас была одна
любовь, но не одинакая... И мы, как Янус... смотрели в разные стороны, в то время как
сердце билось одно» (А. Герцен, Былое И думы. Л., 1947, стр. 304). Я не говорю
уже об откровенном Признании Огарева '. Но мыслимо ли, Помилуйте, чТоб у Герцена
1 См. «Русский Вестник», 1903, № 4, стр. 636. Сам Леонтьев1, отвергнутый
современными ему славянофилами, высказывался о своем отношении К славянофильству
неопределенно. «Да, я ему рОДня, Но он не роДня мне!» — Цитировал он греческого
поэта. И Добавлял: «В таком Же Точно отношении нахожусь и я к славянофилам»
(К. Леонтьев. Соч., т. 6, стр. 115), Но, с другой стороны, он твердо претендовал
на еще большую славянофильскую ортодоксальность, нежели те, кто говорил в его
время от их имени. «В собственно культурном смысле,— заявлял он, я славянофил;
и даже имею дерзость считать себя более близким к исходным точкам и конечным
целям Хомякова и Данилевского, чем полулиберальных славянофилов неподвижного
аксаковского стиля» (там же, стр. 118). Однако А. Киреев — один из лидеров
«неославянофильства» — решительно отказывал Леонтьеву в этой претензии, утверждая,
что он «реакционер, изверившийся в славянстве и национальной политике,
проповедует аракчеевщину и не имеет ничего общего со славянофилами» («ВеетниК Европы»,
1894, №8, стр. 511).
8 «Совершенно несогласный ни с какой религией, я «- или лучше мы*=тем не
менее искренне, откровенно оставляем за ними (славянофилами.-—/*. #«> на§вйНМе
Пророков русского гражданского развития» (Н. Огарев. Избранные
социально-политические и философские произведения, т. 1. стр. 409).

100
А. Л. ЯНОВ
была одна любовь с дремучими крепостниками? Чтобы билось у него одно сердце с
махровыми охранителями? Или он действительно «заподозрен в пристрастии»?
Однако здесь не резон спорить о славянофильстве '. Отметим лишь, что в основе
этого смешения лежит, по-видимому, реальная методологическая трудность.
Некоторые основные понятия, необходимые для анализа реакционных идеологий,
оказываются действительно недостаточно разработанными. Во всяком случае, для того, чтобы
объяснить, каким образом иные из этих идеологий, оставаясь, несомненно,
реакционными, тем не менее в конкретных исторических обстоятельствах, столь же
несомненно были способны исполнить —и исполняли! — позитивную социальную функцию.
Русская история знает по крайней мере три таких идеологии. Это, во-первых,
толстовство, позитивная функция которого на определенном этапе общественного
сознания признана бесспорной после ленинских работ о Толстом (см. В. И. Лени н. Поли,
собр. соч., т. 20, стр. 103—104). Это, во-вторых,— хотя такая точка зрения и
оспаривается— раннее или классическое славянофильство. И, в-третьих,— народничество
(опять-таки, конечно, в конкретных условиях и на определенном этапе).
Но если это так, то возникает вопрос, как выделить из общей массы
реакционных идеологий подобные аномалии. Мы имеем здесь в виду, разумеется, лишь
структуру и типологию идейных течений, не касаясь пока их, по определению Г. В.
Плеханова, социологического эквивалента. Даже в одном этом аспекте проблема достаточно
сложна. И здесь она, естественно, может быть затронута лишь в той степени, в какой
это необходимо для нашего анализа. Схематически она сводится, на наш взгляд, к
разделению реакционных идеологий по крайней мере на два типа — охранительных
и консервативных. В качестве критерия такого разделения можно было бы назвать,
пожалуй, отношение каждого из этих типов к существующей социальной и
политической структуре. В применении к русской истории это легко проиллюстрировать
следующим примером.
Охранительные идейные течения, окрещенные А. Пыпиным общим именем
«официальная народность», исходили из нерушимости существующей структуры во всей
ее целостности. И, стало быть, любое изменение структуры казалось охранителям
революцией, катастрофой, гибелью системы. Поэтому, обожествляя деспотическую власть
как верховного гаранта нерушимости системы, они должны были обожествить и
другие ее элементы: крепостное право, удушающую цензуру, третирование церкви,
управляемой гусарским полковником, антинациональные принципы «Священного союза»
и т. д.2. В основе же консерватизма лежало представление о непрерывности
определенной культурной традиции, другими словами, о приоритете и нерушимости лишь
какого-то одного элемента существующей структуры, будь то «православие»,
«народность» или «византизм». Ради оптимального функционирования именно этого
элемента консервативная мысль, как правило, проектировала иной, отличный от
существующего набор связей его с другими элементами системы. А стало быть, и принципиально
иную структуру системы.
Нечего и говорить, что при неразвитости русских общественных отношений
проекты эти были утопическими. Исходили не из объективного анализа социальных
процессов, а из обычного для утопистов убеждения, что структуру системы можно
переформировать сознательно, посредством пропаганды своих возвышенных принципов.
Нечего и говорить далее, что консерваторы не меньше охранителей боялись революции
как катастрофического перерыва абсолютизированной ими культурной традиции, и на
этой почве могли сходиться во взглядах с охранителями. Но и в этом случае то был
лишь союз различных идейных течений, объединявших свои усилия во имя одной
частной задачи, но отнюдь не единое целое. Тем более это ясно видно на примере
классического славянофильства, ненавидевшего деспотизм и охранительство,
договорившегося до того, что «государство, как принцип — зло ...государство есть ложь»
(Р. Иванов-Разумник. История русской общественной мысли. Спб., 1907, т. I,
стр. 274).
Достаточно сопоставить принципиальные позиции идеолога «официальной
народности» Надеждина и К. Аксакова, чтоб это стало ясно. «У нас одна вечная
неизменная стихия: царь! Одно начало всей народной жизни: святая любовь к царю! Наша
история была доселе великою поэмою, в которой один герой, одно действующее лицо...
Вот отличительный самобытный характер нашего прошедшего! Он показывает нам;И
наше будущее великое назначение» (цит. по кн.: М. Л е м к е. Николаевские жандармы
и литература 1826—1855 гг. Спб., 1909, стр. 598). Так говорит Надеждин. A soi что
говорит его оппонент: «Как дурная трава, выросла непомерная бессовестная лесть...
обращающая почтение к царю в идолопоклонство, воздающее ему... божескую честь...
1 См. об этом дискуссию по статье автора этих строк «Загадка славянофильской
критики» в журн. «Вопросы литературы», 1969, №№ 5—7.
2 Вот как, например, включал в охранительную идеологию крепостное право
Уваров: «Вопрос о крепостном праве тесно связан с вопросом о самодержавии и даже
единодержавии, это две параллельные силы, кои развивались вместе. У того и
другого одно историческое начало, законность их одинакова... Это дерево пустило далеко
корень, оно осеняет и церковь и престол» («История русской литературы в XIX в.».
М., 1910, т. 2, стр. 81).

СЛАВЯНОФИЛЫ И КОНСТАНТИН ЛЕОНТЬЕВ
101
Простой народ есть основание всего общественного здания страны... ибо только он и
сохраняет в себе народные истинные основы России... Мысль всей страны
сосредоточена в простом народе... Правительство, а с ним и верхние классы, отдалилось от
народа и стало ему чужим» («Теория государства у славянофилов». Спб., 1898, стр. 39,
37—38; С. Венгеров. Собр. соч. Спб., 1912, т. 3, стр. 66). Вот она воочию разница
между охранителем и консерватором!
«Официальная народность» была, по сути, родом могущественной светской
религии, навязанной оцепеневшему после разгрома декабризма обществу. Смысл этой
религии сводился к обожествлению государства. То был поистине языческий культ
политического идолопоклонства. По сути, гигантская попытка навязать России
фельдфебеля в Вольтеры. Пушкинское «Клеветникам России» и «Выбранные места» Гоголя
достаточно ясно говорят о беспрецедентной опасности такой попытки, грозившей в
конечном счете вырождением русской культуры. Вспомните, какие имена — Тютчев,
Вяземский, Жуковский, Надеждин, на время даже Бакунин и Белинский!—смог
завербовать на свою сторону режим в этот короткий страшный промежуток 1825—
1840 годы, в моровые годы России. Власть—мысль народа, его духовный пасшрь, его
совесть, гласила первая заповедь этой религии. Власть все ведает, все видит, всех
любит, все может. Гражданской обязанностью россиянина становится вера в ее
непогрешимость. Всякий, кто рассуждает, вместо того, чтобы верить,— не только
государственный преступник, но и еретик! Да, «деспотизм еще существует в России» —с
трогательной прямотой мог теперь заявить сам хозяин земли русской,— «ибо он составляет
сущность моего правления, но он согласен с гением нации» (М. Л е м к е. Цит. соч.,
стр. 142).
Вот откуда идет оно, это кредо охранительной мысли, этот деспотический
стереотип, приписываемый теперь русским консерваторам. Вот кто насаждал и пестовал его на
русской почве. А славянофилы-то, первая фракция консерватизма, как раз обрушились
на него со всем пылом и яростью! Не они ли заявили бесстрашно, что «образовалось
иго государства над землею, и русская земля стала как бы завоеванною, а государство
завоевательным. Русский монарх получил значение деспота, а свободно подданный
народ значение раба-невольника» («Теория государства у славянофилов», стр. 36).
Более того, сама ненавистная революция понималась ими как продукт этого
деспотизма. «Чем долее будет продолжаться... система... делающая из подданного раба, тем
более будут входить в Россию чуждые начала... тем грозней будут революционные
попытки, которые сокрушат, наконец, Россию, когда она перестанет быть Россией» (т а м
же, стр. 37—38). Значит зло-то, собственно, не в революции, она грозит лишь
выродившейся России, уже переставшей быть Россией, зло в деспотизме как в виновнике
этого вырождения. Стало быть, даже борясь с революцией, славянофильство должно
было бороться с политическим идолопоклонством, с чудовищной религией государства.
Оно было борцом за секуляризацию власти — в этом и состояла его позитивная
социальная функция. Ибо, как сказал Маркс, «критика религии — предпосылка всякой
другой критики» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. I, стр. 414).
Значит, на самом деле все обстояло вовсе не так, как изображают
«интерпретаторы», а как раз наоборот. Деспотический стереотип шел от охранителей, а
консерваторы были его противниками. Ибо их стереотип иной, элемент структуры, который им
дорог,— «независимость духа, совести, мысли». Оттого они против крепостного права,
против цензуры, против принципов «Священного союза», против гипертрофии
государства. Нет, они не против самодержавия, они за него. Но почему? Потому, что по их
утопическому проекту «только при неограниченной власти монархической народ
может отделить от себя государство... предоставив себе жизнь
нравственно-общественную и стремление к духовной свободе» («Теория государства у славянофилов», стр. 30).
Выходит, что у русской консервативной мысли вовсе не всегда был один-единственный
стереотип «народ — деспотизм». Выходит, что при рождении ее одушевлена она была
стереотипом противоположным — «народ — свобода». Ибо именно его считали
славянофилы имманентно запрограммированным в строении политической культуры своего
народа, ее генетическим кодом.
Самодержавию со всею его неограниченностью отводилась в их проекте лишь
роль вспомогательная — блюсти внешнюю безопасность да охранять свободу на Руси.
В частности, свободу слова, представлявшуюся славянофилам неким волшебным
ключом к заколдованному замку самобытного идеала. Как только перестанет оно
превращать подданного в раба, а, наоборот, начнет употреблять свою неограниченную
власть на столь несвойственные ему до той поры функции, так тотчас русский народ
перестанет заниматься политикой и безраздельно отдастся «свободе духа, творчества,
слова». Так обещали, так пророчествовали славянофилы, таков был их идеальный
план русской жизни, их социально-политический прогноз.
3. Славянофилы и Леонтьез
Можно ли представить себе более беспощадного критика лю,бой утопии, нежели
жизнь? Увы, славянофильская утопия не избегла общей участи. Самый грозный
приговор свершился над нею: она начала осуществляться! Не забудем, что реформы
60-х годов были в значительной мере вдохновлены славянофильством. На время могло

102
А. Л. ЯНОВ
даже показаться, что движется все по их плану. Освобождение крестьян с землею,
официальное конституирование общины и крестьянского «мира», образование провин*
циальных «миров» — земств, скомбинированных с неограниченной властью, отмена
предварительной цензуры, казалось бы, гарантировавшая вожделенную свободу
слова,— все это были контуры их грезы, столпы их утопии..,
А на самом деле это был конец грезы и крушение утопии. Ибо падение
николаевского деспотизма несло с собою вовсе не растворение политики в гармоническом
сотрудничестве новых социальных институтов, а как раз напротив: жесточайшую,
неслыханную в России политическую борьбу. Неограниченная власть не только не
укрепилась, она зашаталась. Она докатилась до мысли о конституции! По
славянофильским понятиям это означало ту самую революцию, ради преодоления которой
придумывалась и так пылко защищалась самая их доктрина. Доктрина не могла
пережить такого разоблачения. И не пережила его. Классическое славянофильство
умерло еще до истечения 60-х годов \ Закончился целый этап развития консервативной
мысли. Рухнула целая система идей, связанная с либеральным национализмом.
Предварительным условием создания новой системы консервативных идей была
беспощадная критика славянофильской догмы» радикальная ревизия всех ее
фундаментальных понятий. Надо было добраться до последних причин, обусловивших столь
очевидный провал ее политических прогнозов, Только на этом пути возможно было
воссоздание консервативной идеологии. Ни одна из групп, на которые разбился
монолит классического славянофильства, не была способна на такую ревизию. Неспособны
на это оказались обломки старого славянофильства, возглавляемые хранителем его
древностей И. Аксаковым, сделавшие своим коньком панславизм. Неспособны на это
оказались либеральные «почвенники» во главе с Ап. Григорьевым и Достоевским.
Неспособны на это оказались, наконец, и «государственники»-националисты,
превратившиеся в банальных апологетов российской великодержавности.
Вот почему «самый крупный, единственный,— по характеристике Н. Бердяева,—
крупный мыслитель из консервативного лагеря» К. Леонтьев (Н. Бердяев. Sub
specie aeternitatis. Спб., 1907, стр. 305), ревизуя догму, должен был одновременно
бороться и со всеми этими группами, каждая из которых претендовала на
монопольное распоряжение славянофильским наследством; против панславизма аксаковцев,
против «почвенничества» Достоевского, против безыдейного национализма
охранителей. Вот почему он одновременно и колебался относительно своей причастности к
славянофильству и претендовал на роль представителя «истинного» славянофильства.
Он вышел из него так же, как оно выщло из «официальной народности», вышел как
его антипод, как противоположный полюс национализма, как оппозиционер,
ревизионист и ниспровергатель, претендовавший на то. что имен-но он нашел все, чего не
сумели найти славянофилы,— строгую и научную концепцию преодоления революции
в России,
4. Концепция Константина Леонтьева
Схематически она выглядит так.
Постулат первый. Все мировые процессы, где б они ни протекали,—
в космосе, в обществе или в личности,— в принципе однородны и однотипны. Все они
с необходимостью космического закона проходят три стадии, в которых и состоит их
развитие: стадию первоначальной простоты — эпическую и патриархальную; стадию
цветущей сложности, характеризующуюся богатством, разнообразием и неравенством
элементов; стадию вторичного упрощения, смешения элементов, однородности,
равенства и предсмертной свободы,
Постулат второй. Из этих «естественноисторических» посылок делается
основной практическо-политический вывод Леонтьева: а) поскольку романо-герман-
ская Европа в XVII—XVIII веках миновала стадию цветущей сложности и вступила
в эру предсмертного буржуазно-мещанского всеравенства и асесмешения; б)
поскольку эта Европа, самозванно выдавая себя за всемирную цивилизацию, грозит утащить
с собою в мещанскую могилу все прочее человечество; в) ему, человечеству,
надлежит незамедлительно объединиться под главенством России и сокрушить этот
источник глобальной заразы; г) если Россия не выполнит сию священную историческую
миссию, то «Россия погибнет, слившись так или иначе со всеми другими народами
Запада в виде жалкой части какой-нибудь рабочей, серой, безбожной и бездушной
федеральной мерзости» (К, Леонтьев. Соч., т. 6, стр, 104),
Противоречивость этого постулата бросается в глаза. С одной стороны,
Леонтьев в согласии с интерпретацией Гаспарини горделиво называет себя историческим
фаталистом и учит, что миром руководит «исторический рок, в незримой руке которого
1 Подобной точки зрения держался и лидер народничества Н. К. Михайловский.
«Славянофильство — своего рода Антей навыворот,— писал он в 1892 г. в «Русской
мысли»,— оно было сильно своей цельностью и последовательностью, пока висело в
воздухе, в области отвлеченных теоретических положений, и разбилось, как только упало
на землю, что по необходимости должно было случиться в эпоху реформ. Эпоха
шестидесятых годов упразднила славянофильство» («Русская мысль», 1892, № 9, стр. 160).

СЛАВЯНОФИЛЫ И КОНСТАНТИН ЛЕОНТЬЕВ
103
и великие умы, и самые мощные души не что иное, как послушные и чуть-чуть не
слепые орудия» (К. Леонтьев. Соч., т. 6, стр. 130). Отсюда следовало бы,
казалось, что не подобает смертным вмешиваться в историческую калькуляцию
упомянутого рока. Но, с другой стороны, как видим, Леонтьев, вступая на этот раз в
жестокое противоречие с Гаспарини, по сути, только и делает, что призывает к восстанию
против этого рока. Как в самом деле вернуть человечество к стадии цветущей
сложности, если оно ее миновало? '.
Вот зачем понадобился Леонтьеву его «исторический фатализм»: он спасается
с его помощью от элементарной логики.
Стало быть, то, что Гаспарини принимает за основу его концепции, есть, как
видим, лишь одна ее сторона, сторона доктринальная, догматическая. И едва только
Леонтьев пытается применить ее к исторической практике, как тотчас покидает он
эту позицию, обрекающую его на бесплодный квиетизм. Ведь он желает влиять на
реальную политику, желает спасать Россию. А тут уж волей-неволей приходится
мыслить «в терминах каузальности», а не «в терминах судьбы». И если бы Гаспарини
выступал в данном случае как ученый, а не как пророк, он не мог бы не заметить
этой глубочайшей трещины, насквозь пронизывающей самый фундамент леонтьевской
концепции. Потому что не заметить ее просто невозможно 2.
Чьему перу — отважимся мы спросить у Гаспарини — принадлежит знаменитый
призыв «подморозить Россию, чтоб ома не гнила» и что выражает он? Разве не ужас
перед «дальнейшим ходом либерального гниения, долженствующим разрешиться,
вероятно, очень быстро торжеством нигилистической проповеди (ибо нет народа,
который нельзя было бы развратить)»? (К- Леонтьев. Соч., т. 7, стр. 502). Как же
так, позволительно спросить дальше, разве не усвоили мы из книги Гаспарини, что
деспотический стереотип русского народа казался Леонтьеву нетленным и вечным?
Что это убеждение и было фундаментом всей его концепции? Что оно и сделало
Леонтьева Леонтьевым, то есть пророком и ясновидящим?
Увы, мы вынуждены констатировать, что незыблемым стереотип этот стал лишь
под пером Гаспарини, а отнюдь не Леонтьева. Ведь если, с одной стороны, Леонтьев,
как и положено историческому фаталисту, прорицает, на радость Гаспарини, что
«Россия, имеющая стать во главе какой-то ново-восточной государственности, должна
дать миру и новую культуру, заменить этой новой славяно-восточной цивилизацией
отходящую цивилизацию романо-германской Европы» (там ж е, т. 5, стр. 107—108),
то с другой — им движет страх. Элементарный страх, что вовсе не Россия
вырабатывает новую культуру, а Европа навязывает ей свою, что фундамент
«славяно-восточной цивилизации» неотвратимо разъедается ржавчиной европеизма, что вот-вот за
ближайшим историческим поворотом таится бездна.
Больше того, можно показать, что вся его концепция, вс-я его
социально-политическая программа продиктована этим невыразимым ужасом перед наступлением на
Россию европейской культуры. Что бы ни писал Леонтьев, к чему бы ни призывал,
пером его водил ужас. Он же продиктовал ему и сам пресловутый деспотический
стереотип, ибо в нем, в этом стереотипе, видел он единственное средство спасения
России. Не наступать на Европу, а спасать от нее Россию — вот действительный
лейтмотив его писаний!
Пытаясь в этом своем стремлении опереться на славянофильское предание,
Леонтьев с ужасом убеждается, что все, сделанное славянофилами, обернулось своею
противоположностью, вело не к «новой культуре», а к тому же европеизму. И, ревизуя
догму, объясняя себе и миру рознь между славянофильством и режимом, он попутно
дает классическое определение политической роли раннего славянофильства. Он
приходит к выводу, что уважаемые им славянофилы, говоря о боге, служили на самом
деле дьяволу, что «славянофилы были все либералами, а государь этого не любил...
Государь... чувствовал, что под боярским русским кафтаном московских мыслителей
кроется обыкновенная блуза западной демагогии» (К. Леонтьев. Соч., т. 6, стр. 226—
227). Так разрушает с«н главный бастион, средоточие их утопии — утверждение, что к
революции ведет деспотизм. Так приходит к мысли, что все обстоит наоборот, что к
резолюции ведет оппозиция деспотизму!
И отныне вопрос для него однозначен: спасти Россию — спасти деспотизм. Как
гаранта «новой культуры», как ее защиту и ее орудие. Но как его спасать? При
помощи испытанных уже славянофилами средств?
При помощи свободы слова? Он уже убедился, к чему она приводит. В
последнее десятилетие царствования Николая разрешен был выход в свет общим счетом
6 газет и 19 журналов, в основном специальных: модных, детских, медицинских.
1 Не забудем, что Россия, согласно его концепции, миновала этап своей
«цветущей сложности» еще в XVIII веке.
2 Ее заметил, истолковав, конечно, по-своему, даже Н. Бердяев. Именно поэтому
недоуменно вопрошал: «Как это умудрился он (Леонтьев) соединить исторический
фатализм, уверенность в натуралистически неизбежной гибели национальных культур
на известном году жизни с христианской мистикой? Тут страстная воля ослепляла
его разум» (Н. Бердяев. Цит. соч., стр. 317).

104
А. Л. ЯНОВ
В первое десятилетие царствования Александра II выходило уже 66 газет и 150
журналов. В подавляющем большинстве либеральных!
При помощи панславизма? Так ведь он «грозит все-таки не чем иным, как все
большей и большей и весьма пошлой буржуазной европеизацией; ибо вся славянская
интеллигенция... как две капли воды, похожа на среднего европейца» (т а м ж е,
стр. 119).
При помощи национализма? Так «идея национальностей... в ее нынешнем
модном виде, есть не что иное, как тот же либеральный демократизм... Равенство лиц,
равенство сословий, равенство (т. е. однообразие) провинций, равенство наций — это
все один и тот же процесс»—ненавистный Леонтьеву процесс «все того же всеобщего
равенства, всеобщей свободы» (там же, т. 5. стр. 147).
При помощи грамотности, просвещения? Так оно ведь, как показал опыт, ведет
лишь к «просвещенному мещанству», а не к новой культуре.
При помощи раскрепощения народа, «свободы духа, совести, мысли», как
заклинали славянофилы? Так «пора же понять хоть нам, русским... что сословный строи,
неравноправность граждан, разделение их на неравноправные слои и общественные
группы есть нормальное состояние человечества. Именно в этой-то социальной, видимой
неправде и таится невидимая социальная истина» (там же, т. 6, стр. 98).
Нет, не работают все эти средства, нет на этом пути выхода. Но в чем же все-
таки выход?
Постулат третий. В византизме, отвечает Леонтьев, в соединении
деспотизма с христианской мистикой. И тут опять своевольный Леонтьев не умещается в прокру«
стово ложе интерпретации Гаспарини. Ведь, судя по ней, он должен был прийти к
византизму, анализируя «русский дух», должен был не изобретать византизм, а
открыть его в самой действительности. Между тем происходит обратное. Леонтьев
конструирует византизм, как славянофилы конструировали свою утопию: как
идеальный план, как проект переустройства России, как ее светлое будущее. И
предварительным условием этого переустройства, так сказать, на данном этапе, он считает
всего лишь скромную задачу — «добиться культурной независимости» от Европы.
Такого идеологического самоочищения России, чтобы и духу в ней этой мещанско-
европейской премудрости не осталось.
Но и эта скромная задача требует крайнего напряжения всех сил режима. Ибо,
как в авгиевых конюшнях, скопилась, по мнению Леонтьева, в России европейская
грязь. Все средства хороши для ее очищения. Ведь «культурная независимость»
означает, между прочим, невежество. «Вы что же, за невежество?» — спрашивают его
оппоненты. «Да! В России еще много безграмотных людей; в России еще много того, что
называют варварством. И это наше счастье, а не горе» (там же, т. 7. стр. 23). Вы
что же, и против грамотности, против начальных школ? Да, «число их нужно сократить,
пока не выкурится из них либеральный европеизм. Школы народные... гораздо вреднее
кабаков. Преподавание в таких школах «должно быть исключительно в руках
духовенства и особенно черного* (там же, стр. 502). Вы что же. за упразднение
интеллигенции? Да, за упразднение. Ибо «гнилой Запад (да — гнилой!) так и брызжет, так и
смердит отовсюду, где только «интеллигенция» наша пробовала воцаряться» (т а м ж е,
стр. 28).
Вы что же, спросят его, наконец, за рабство? Да, ответит Леонтьев, да, «если...
эта культурная независимость будет куплена ценою некоторого организованного
насилия, сложного деспотизма, хотя бы даже ценою какого-нибудь внутреннего рабства
в новой форме, то это не беда; к этому уже надо нам приучить нашу мысль» (там же,
г. 6, стр. 119). Ибо «прогресс, борющийся против... деспотизма... есть не что иное, как
процесс разложения* (там ж е, т. 5, стр. 199).
Постулат четвертый. Закрыть окно в Европу и заколотить в нее двери,
предлагает Леонтьев. Но разве «подмороженная» Россия способна создать новую
культуру? И где гарантия, что живой и тлетворный источник мещанской заразы
снова и снова в нее ле проникнет, что не явится новый Петр с топором, прорубающим
новое окно в воздвигнутой такой страшной ценою стене «культурной независимости»?
Не было такой гарантии... если не считать полного и окончательного сокрушения
Европы. Страх подвигает Леонхьева на колоссальную гипотезу: лишь став лидером всего
порабощенного Европой человечества, воспрянет «подмороженная» Россия и станет
силой созидательной, способной к выработке новой культуры. Но «для этого должно
поставить перед собою не национального и даже не всеславянского, а глобального
масштаба задачу. «Соединим ли мы эту китайскую государственность с индийской
религиозностью и, подчиняя им европейский социализм, сумеем ли мы постепенно
образовать новые общественные прочные группы и расслоить общество на новые
горизонтальные слои или нет? Вот в чем дело! Если же нет, то мы поставлены в такое
центральное положение именно только для того, чтобы окончить историю, погубив
человечество; разлитием всемирного равенства и распространением всемирной свободы
сделать жизнь человеческую на земном шаре уже совсем невозможной» (там ж е, т. 6,
стр. 47—48).
Вот, оказывается, перед какой трагической дилеммой уже столетие назад стоял
ничего не ведающий мир. Деспотизм или смерть — так формулировал ее Леонтьев.
Но история пошла совсем другими путями. Что ж остается тогда от интерпретации
Гаспарини? Мы убедились, что не пророком сделала Леонтьева история, но лишь мрач-

СЛАВЯНОФИЛЫ И КОНСТАНТИН ЛЕОНТЬЕВ
105
ным утопистам, умершим, по признанию Н. Бердяева, «в- духовном одиночестве»,
«неузнанным, непонятым, никому не пригодившимся» (Н Бердяев. Цит. соч.,
стр. 305). Если не считать, конечно, современных его интерпретаторов,
вдохновленных, увы, далеко не одним научным интересом.
Как видим, Леонтьев не был ни ясновидящим, как утверждает Гаспарини, ни
охранителем, как утверждали его враги. На самом деле в отличие от современных ему
охранителем он прекрасно понимал, что таков, как он есть, сохранить существующий
порядок вещей в России невозможно. Да порядок этот вовсе и не устраивал
Леонтьева. Ему нужна была иная политика, иная церковь, иная сословность, иная школа,
иная власть. Короче, для строительства той «новой культуры», глашатаем которой
считал он себя на земле, нужна была не существующая, а иная структура общества.
По-своему он был утопистом ничуть не в меньшей степени, нежели славянофилы.
И так же, как их, его погубила консервативная утопия, погубила невозможность в
России консерватизма, всегда остававшегося в нем на задворках политической жизни
и не сумевшего выйти за пределы утопических конструкций. Трагедия Леонтьева была
трагедией русского консерватизма.
Отчего консерватизм оказался исторически бесплоден в России, отчего сумел он
исполнить позитивную социальную функцию, лишь оказавшись в оппозиции к власти,
оказавшись, по сути, родом либерализма,— это другая история, у нее иные проблемы
и иные герои. А нам предстоит вернуться к интерпретаторам, и в частности к Глс-
парини, у которого, как мы помним, есть еще в запасе мотив «социалистического
халифата» — знаменитым последний прогноз Леонтьева о социалистическом
Константине.
В принципе обращение Леонтьева к социализму было неизбежно. Не он первый
консерватор, сделавший этот шаг. и не он последний. Достаточно прочитать главу о
феодальном социализме в «Коммунистическом манифесте», чтобы предвидеть, к чему
обратится Леонтьев, не сумев завербовать себе в союзники Китай и даже родное
царское правительство. Но и обращение его к социализму основывается все на том же
великолепном византийском презрении к Европе, на уверенности в ее творческом
бесплодии, в силу которого она никогда не сможет решить роковую проблему труда и
капитала. Зато Леонтьев располагает ключом к ее решению. И ключом этим, что бы
там ни говорили социалисты, оказывается вездесущий византизм. Ибо «только одна
могучая монархическая власть, ничем, кроме собственной совести, не стесняемая,
освященная свыше религией, благословенная Церковью, только такая власть может
найти практический вывод из неразрешимой, по-видимому, современной задачи
примирения капитала и труда» (К. Леонтьев. Соч., т. 7, стр. 501).
Вот что такое социализм по Леонтьеву: «власть монархическая» плюс «религия
мистическая» плюс «сословия горизонтальные и вертикальные» плюс «разрешение
современной задачи». Удивительно ли, что при таком представлении о социализме
Леонтьев быстро находит искомую формулу: «социализм, помятый как следует, есть
не что иное, как новый феодализм». Что значит в лом контексте «попить как
следует»? Это значит не больше, не меньше, как отбросить истинную его цель, в которой
Леонтьев видит лишь конечное воплощение .«пошлого земного рая, всеравенства и
всесвободы». Хулу на нее мы уже слышали из его уст многократно. Иными словами,
это все тот же его излюбленный византизм.
Что ж, мы еще раз убедились, что, о чем бы ни говорил Леонтьев, говорил он
всегда об одном — о построении деспотической и мистической монархии. Ради этого
готов он был поднимать на крестовый поход против Европы Восток, ради этого
воевал со славянофильством и готов был на союз с социализмом, готов был даже
примириться с Вл. Соловьевым, которого сам же называл сатаною. «На что нам
Россия не самодержавная и не православная? Такой России служить... можно разве по
нужде и дурному страху!» (там же, т. 6, стр. 206—207) —восклицал он. И это была
главная его истина. Это была его правда, его любовь, его жизнь.
Как видим, совсем не о том социализме и не о той России, которую имеет в
виду Гаспарини, говорил Леонтьев. Столь существенное упущение непростительно
даже человеку, приблизительно знакомому с леонтьевским наследием. Но в устах
такого солидного знатока, как Гаспарини, который предварил свой курс истории
русской литературы именно лекциями о Леонтьеве, в устах Гаспарини такая очевидная
ошибка вызывает недоумение. Более того, она перестает казаться ошибкой. Тут уж
становится совершенно ясно, что пугает он Европу вовсе не пророчеством Леонтьева,
а своей собственной интерпретацией леонтьевского учения, имеющей лишь внешнее
сходство с ее действительным существом. Зачем пугает? К сожалению, нам не
остается ничего иного, как предположить, что книга Гаспарини — акция
пропагандистская. Причем акция, откровенно рассчитанная на безнаказанность. Акция,
превосходно учитывающая пробелы в нашем знании истории русской консервативной
мысли.
Вернемся, однако, к Леонтьеву, судьба которого была столь трагична.
Естественно, может возникнуть вопрос: отчего? Отчего самый крупный мыслитель консерва-

106
А. Л. ЯНОВ
тивного лагеря не только не стал при жизни его признанным лидером, но был
подвергнут им оскорбительному остракизму? Отчего не был он признан властью, воэлюблен-
ным деспотизмом, которому бескорыстно посвятил свой редкий публицистический Дар?
Уж царизму-то, со всех сторон атакованному самыми сильными и
квалифицированными умами, которыми располагала тогдашняя Россия, царизму, никогда не имевшему
в своем распоряжении сколько-нибудь значительных литературных сил и
вынужденному опираться в идейной борьбе преимущественно на департамент полиции, уж
ему-то, казалось бы, только и схватиться за Леонтьева! Но увы... Блестящий полемист,
бросивший вызов йсем святыням интеллигентной России, бесстрашно вызывавший на
себя огонь противников самодержавия, не дождался он благодарности от заскорузлой
бюрократии, Погрязшей в мелких интригах, от лягушек из российского политического
болота. Противники его презирали, единомышленники ненавидели, покровители им
пренебрегали,
Ярчайший из интеллектов, которым когда-либо располагало среди своих адептов
русское самодержавие, окааался ему не нужен. Такова была жестокая правда.
Самостоятельный ум любого направления был нефункционален в бездарной системе. Нет,
не пришлось Леонтьеву при жизни сослужить свою службу реакции. И попытки
заставить его служить ей после смерти, конечно, тоже обречены.

Коммуникации в науке
Е. 3. МИРСКАЯ (Ростов-на-Дону)
1 Список использавашной литературы см.
в конце статьи. Первая цифра в ссылке на
литературу в тексте указывает порядковый
номер произведения в списке,
вторая—страницу.

103
E. 3. МИРСКАЯ
ций. На основе новых технических
возможностей каждый раз происходили такие
преобразования существующей системы,
которые, сохраняя прежний механизм
коммуникации, вызывали к жизни новые формы,
обеспечивающие большую скорость
обмена информацией. Перераспределение
функциональной нагрузки между старыми и
новыми формами коммуникаций создавало
возможность сосредоточения научных
усилий на переднем крае науки. Ту роль,
которую выполняли в XIX веке статьи
относительно книг, в XX веке взяли на себя
рефераты и библиография по отношению к
статьям. Вторая половина XX века ставит
вопрос о том, не удастся ли приспособить
для той же роли,— но уже по отношению
к рефератам, —
электронно-вычислительные машины. Все здесь подчигнено одному
требованию: скорее, скорее, скорее,
которое порождено закономерностью развития
самой науки и стимулируется социальными
условиями ее существования.
Социальные истоки лавины публикаций.
Конец XIX века не внес заметных
изменений в законы существования науки, но он
явился решающим в смысле изменения
отношения общества к науке: признание ее
полезности сменилось осознанием ее
исключительной роли в создании
экономической и политической мощи наций.
Начиная с этого времени государства
постепенно взяли на себя удовлетворение все
растущих потребностей науки в технической
базе, оснащении экспериментов,
организации крупнейших научных коллективов
и т. п. Вопросы приоритета в науке
слились с вопросами государственного
престижа, что дало новый толчок размаху
публикаций. Сходные системы образования
ученых, стандартное экспериментальное
оборудование, работа десятков ученых различных
стран над одними и теми же проблемами
переднего края науки — все это еще
более усилило гонку в публиковании: скорее
публиковать, публиковать все, что
сделано, ведь решение проблемы витает в
воздухе, но успех ждет только одного —
первого.
Социальные условия существования
науки сегодня таковы, что ожидать
сокращения роста публикаций не приходится.
Более того, каждая статья с фронта
исследований, входя в связь с несколькими
ранее опубликованными статьями,
оказывается отправной точкой нового исследования,
то есть формой порождения нового
знания. Поскольку этот процесс связи нового
с ранее опубликованным характеризуется
более или менее постоянным
коэффициентом ускорения, нарастание потока
литературы становится неизбежным.
Ситуация довольно образно подана
Прайсом, который сравнивает науку с
мозаикой-головоломкой *, а статьи переднего
края науки —с предполагаемыми
фрагментами этой мозаики. «Все участники
стремятся положить один и тот же крохотный
элемент общей мозаики на его место, но
скорость роста мозаики все больше
превышает скорость, с которой отдельный
ученый мог бы ее надстраивать. Наука все
больше и больше обгоняет ученых» (2,
203). Все чаще слышится крик души:
«Дайте мне догнать — подождите с
публикацией!»,— но это невозможно.
Глубокий конфликт, который заключен между
потребностью ученых как можно быстрее
публиковать свои работы и потребностью
обеспечить себе своевременную
осведомленность о положении дел на быстро
продвигающемся переднем крае науки, и
создает проблему научной
коммуникации.
Не обсуждая подробно эволюцию каждой
из упомянутых единиц коммуникации,
поскольку такое историческое исследование
не является нашей целью, мы лишь
несколько задержались на описании научной
статьи, ибо в настоящее время
отождествление научной статьи с научной
коммуникацией является наиболее
распространенным заблуждением.
Мы попытались показать, что научная
статья не является неизменной единицей
научной коммуникации с некоей
постоянной ролью, независимо от того, идет ли
речь о статье в научном журнале XIX века
или наших 60-х годов. Своеобразие
современного момента в отношении публикации
состоит в том, что система определения
эффективности научной работы и
соответственно ее фиксирования в некоторой
степени превращает публикацию из привилегии,
предоставляемой человеку, открывшему
нечто ценное, в обязанность,
следующую из затраты времени или денег. В этой
ситуации ученые стремятся схватиться за
любую возможность публикации, что,
несомненно, идет во вред эффективности
научной коммуникации и ценности
научного архива. Совершенно неправомерно
утверждать относительно всех статей, что ' они
пишутся потому, что кому-то хочется
читать их. Цель пишущего научную статью
и цель читающего ее не совпадают. С
уяснением этого противоречия тесно связана
на данном этапе возможность позитивного
преобразования системы коммуникаций в
науке.
Функции системы коммуникаций в
науке. Исследователям хорошо известен
1 Это сравнение довольно часто
употребляется учеными-естественникам»и. Имеется
в виду популярная за рубежОхМ игра,
состоящая в складывании неизвестной
играющим картинки, предварительно разрезанной
на мелкие кусочки произвольной формы.

КОММУНИКАЦИИ В НАУКЕ
109
«феномен малой аудитории»,
выявляющийся при анализе «потребления» научных
публикаций. Ряд числовых данных (3),
(6 и др.) доказывает, что журнальные
статьи имеют гораздо меньше читателей,
чем тираж журнала (или число его
«обращений»). Можно спорить о том,
оценивается ли в действительности количество
читателей десятками или сотнями, но, во
всяком случае, ясно, что их не тысячи и не
десятки тысяч. (Кстати, этот феномен
облегчает решение проблемы селективного
ускоренного снабжения ученых
информацией, о чем будет сказано ниже.) Таким
образом, мнение, что журнальная статья
является методом широкого вещания, в
среднем не отвечает объективному
положению дел.
Система коммуникаций, представляемая
сетью журналов с их статьями, оказалась
непомерно разбухшей, отяжелевшей,
устаревшей по содержанию доставляемой
информации. В силу этого она в настоящее
время не способна выполнять ряд функций,
необходимых для деятельности на переднем
крае науки, то есть для прогресса науки.
Следует отдавать себе отчет и в том, что
перспектива автоматизации хранения и
выдачи опубликованной информации не
является ответом на все проблемы.
Во-первых, до того, как можно будет эффективно
использовать автоматическую систему
обработки информации, придется проделать
огромную работу по совершенствованию
методов классификации и каталогизации.
Во-вторых, даже если допустить, что всю
формализованную сеть коммуникаций
удастся вложить в память ЭВМ, ее
использование не обеспечит воспроизводства
всех функций системы научных
коммуникаций (СНК).
Тем не менее формальная коммуникация
в науке организована так, будто система
научных журналов с содержащимися в них
статьями является если не единственной,
то, во всяком случае, главной составной
частью коммуникаций в науке. В
соответствии с этим и задачи совершенствования
коммуникации ставятся фактически как
задачи улучшения информационного
сервиса в общем плане улучшения
организации библиотечной службы.
Попытки организовать массив
публикаций в системы, которые могли бы
наилучшим образом давать ученым уже
имеющиеся ответу на интересующие их вопросы и
держать их в курсе хода развития
исследований в определенной области,
представляют собой два основных направления
усилий, прилагаемых для повышения
эффективности научных коммуникаций. Но если
оценивать эти организационные условия с
точки зрения не только повышения
информационного сервиса, а научного
прогресса вообще, то их направление уже
не будет выглядеть оптимальным.
Ошибочно предполагать, что функции СНК
ограничиваются предоставлением ученому той
информации, о потребности в
которой он осведомлен. Формальная и
организованная сторона коммуникаций
(массив литературы, включая
реферативную службу, библиографические данные,
индексы)1 помогает в основном тогда, когда
ученый знает, о чем ему надо прочесть, на
какой вопрос он хочет получить ответ. Но
даже поверхностное представление о
специфике фундаментальных исследований
подсказывает, что это не только не все, но
даже не главное в информационных
потребностях ученого.
СНК призвана удовлетворять еще две
потребности ученого. Во-первых, ученому
необходимо определять для себя, продолжает
ли на новом этапе его исследование
оставаться в поле внимания коллег, которые
прежде интересовались им. Эффекты
поддержки или критики со стороны коллег
очень существенны для ориентирования в
выборе (и особенно — изменении)
направления исследовательской работы ученого.
Во-вторых — и это, пожалуй, главное,—
СНК обеспечивает ученого
«незатребованными» новостями: это могут быть и
сверхсвежие новости с переднего края науки и
другие известия, являющиеся в данный
момент относительной новостью, неизвестной
и важной только для данного ученого.
Выявленная многозначность функций
СНК не позволяет ограничить понятие
научной коммуникации простейшим
взаимодействием между ученым и противостоящей
ему информацией. Под системой научных
коммуникаций следует понимать
совокупность всех публикаций,
возможностей, случаев, институциональных
соглашений, договоренностей и обычаев, которые
прямо или косвенно влияют на передачу
научных сообщений между учеными.
Поскольку необходимо выявить все
каналы, по которым ученые накапливают
информацию и обмениваются ею, нужно
учитывать не только все виды научной
литературы (книги, статьи, реферативные обзоры,
библиографические приложения, индексы
цитат), не только по форме созываемые
совещания, конференции, симпозиумы, но и
такие неформальные виды коммуникаций,
как личная корреспонденция, визиты,
коридорные беседы и т. п.
«Неформальные» коммуникации в науне.
Исследования научных коммуникаций (2),
(7) показали, что неформальные и
незапланированные виды коммуникаций играют
1 Мы оставляем пока в стороне
коммуникации, обусловленные институциональными
связями ученого.

110
E. 3. МИРСКАЯ
решающую роль в информационной системе
науки К
Не следует думать, что достоинство
неформальной коммуникации именно (и
только) в ее неформальности. Она появилась
потому, что не было создано ничего
адекватного для удовлетворения новых
потребностей ученого в условиях информационного
взрыва. Возможность изучения неплани-
руемых научных коммуникаций
превратилась сейчас в настоятельную
необходимость. Рост популярности обходных путей,
оставляющих в стороне формальную
коммуникацию, грозит последней атрофией,
если не будет предпринято ее
существенное преобразование. На эффективность же
такого преобразования можно рассчитывать
только в том случае, если удастся
определить типы информационных потребностей
ученых и установить, в каких отношениях
они остаются неудовлетворенными. Именно
эту цель преследует изучение
неформальных коммуникаций, довольно широко
предпринимаемое в последнее время в рамках
науковедения.
Хотя неформальные коммуникации в
науке на первый взгляд представляются
случайными, в них явно можно выделить
ряд закономерностей: кто, где, когда и
какую информацию распространяет.
Разумеется, новости попадают к ученому
не только тогда, когда он целенаправленно
«собирает информацию», но зачастую и
неожиданными путями, в ходе
деятельности, направленной на совершенно иные
цели. Наиболее характерным для ученого
является наличие всех уровней выражения
активности по накоплению информации: от
глубокого, систематического чтения потока
периодики до «удерживания за пуговицу»
коллеги, приехавшего с конференции.
В некоторых современных работах (3),
(4) делаются попытки установить и
систематизировать случаи обмена информацией
1 Это напоминает ситуацию в так
называемых «массовых коммуникациях», для
которых характерна «многошаговая
избыточность». Однако принципиальная разница
состоит в том, что набор различных форм
коммуникаций а науке существует для
увеличения вероятности получения
желанной информации с помощью хотя бы одной
из этих форм, в то время как е «массовых
коммуникациях» используется весь
комплекс средств для многократного доведения
информации до сведения индифферентного
к лей объекта. Группа, охватываемая
научной коммуникацией, 1) крайне
заинтересовала в обмене информацией, 2) особо
заинтересована в передаче сведений, пре д-
шествующей их появлению в. печати,
3) преследует при передаче информации
познавательные цели (5, 1001 ).
Коммуникации в науке радикально отличаются
от «массовых коммуникаций» и потому
требуют специального изучения.
между учеными, происходящие по
«внеплановым механизмам». Подобное изучение
личных каналов коммуникации дает
возможность выявить неадекватность
потребностей и формально укрепившихся методов
доставки потока новостей (и вообще
необходимых сведений) ученому.
Источнини и содержание информации.
Для научной элиты — группы ученых,
занятых фундаментальными исследованиями
на высшем уровне,— характерно
самообеспечение информацией. Эти
исследования осуществляются обычно в
столь узко специализированном виде, что
лишь небольшая горстка ученых имеет
знания, соответствующие этой узкой
области. Кроме высшей степени
специализации, для «мэтров» характерны яркая
индивидуальность и оригинальность
мышления. Их не может удовлетворять
существующая организация информации, так как
она отстает от движения на переднем крае
науки (что является основным предметом
их внимания и интереса) и недостаточно
специализирована, ибо рассчитана на более
широкую публику. Но ученые этого уровня
обычно составляют «невидимый колледж»
с характерными для него формами
внутренних коммуникаций (личные знакомства и
соответственно встречи, беседы, переписка,
обмен препринтами и т. п.),
обеспечивающими его членам определенный уровень
информированности 1.
Предварительные попытки выявления
«случайных» коммуникативных связей
ученых «среднего класса» сделаны Г. Мен-
зелом. Его конкретные исследования не
претендуют на большее, чем на
предварительное указание возможных находок при
дальнейшем детальном изучении вопроса,
ибо подвергнутая опросу группа ученых
была слишком малочисленной2.
В работе исследовались вопросы,
связанные с получением информации двух
различных типов: 1) непредвиденной ин-
1 «Невидимые колледжи» как форма
научных коммуникаций заслуживают особого
внимания, ибо именно они обеспечивают
продвижение фронтов своих отраслей науки
и, являясь основными поставщиками новых
идей, возглавляют и направляют
творческую деятельность в соответствующих
научных областях. Однако в данной работе мы
не будем останавливаться на проблемах
«невидимого колледжа».
* Термин «случайная коммуникация»
имеет смысл только в применении к каждому
отдельному случаю, в общем же
подобные коммуникации являются закономерным
порождением современных условий
функционирования науки. Именно поэтому их
изучение и представляет интерес как
возможность определить пути, по которым
система, включая и ее неорганизованные
компоненты, может действовать наиболее
эффективно.

КОММУНИКАЦИИ В НАУКЕ
111
формации, которая затем оказалась
существенной в дальнейшей работе, и 2) искомого
ответа на вопрос, возникший в ходе
работы (но получение его не через
литературу, а каким-либо иным путем).
Для «случайно» получеиной
информации фиксировались способ ее получения
и содержание. При этом наиболее
распространенными (по частоте указания
на них опрашиваемыми) оказались 4
способа получения неожиданной информации:
1) информация получена из сообщения
коллеги о ходе его работы — 37 % ;
2) информация специально сообщена
коллегой, знающим научные интересы
интервьюируемого,— 26%; 3) информация
сообщена коллегой по собственному желанию в
целях дальнейшей совместной
работы— 11,5%; 4) информация найдена в
литературе при поисках сведений по
другим вопросам —11,5%.
На все остальные способы приходится
14%.
Каково содержание этой
информации? Сведения о новых принципах или
существенных данных — 29 % ; о новых
методах или приборах — 23%; о том, кто
что делает и где получить соответствующие
материалы,— 14%; о деталях
исследований — 12 % ; остальное — 22 %.
Интересно, что лишь 45% полученной
информации относилось к опубликованным
сведениям, а 55% составляли
неопубликованные (к тому моменту или вообще)
материалы.
При использовании неформальных путей
в поисках ответов на конкретные
вопросы, возникшие в ходе или в
связи с работой, содержание
информации в корне иное: это в основном
сведения, которые либо не могли попасть в
печать (технические подробности,
подлинное описание всего хода эксперимента,
сообщения о встретившихся и
непреодоленных трудностях и т. д.), либо с большим
трудом могли быть из нее извлечены
(«мелочи», которые обычно не читаются,—
устройство оборудования, примененные
материалы), либо получены раньше, чем
вышли соответствующие статьи. При этом на
сведения из неопубликованных
материалов падает 84%
информации.
Интересно выявить основных
поставщиков сведений этого типа. Их можно
разделить на три категории. Первая —
широко известные (по опубликованным трудам)
специалисты по определенному вопросу.
К ним обращаются (используя письма,
телефонные разговоры, поездки-визиты)
за неопубликованными данными
проведенных работ или за советами по
использованной ими методике. Вторая —
специалисты, известные приватно (через общих
друзей, по совместному участию в
конференциях). Третьи— неведущие
специалисты: прежние соученики, сотрудники,
участники регулярных семинаров. Доли
информации, представленной каждой
группой, в порядке их перечисления: 41%,
10% и 49%.
Места получения информации.
Основными местами получения информации обоих
типов и обмена ее являются различные
конференции, симпозиумы, коллоквиумы,
так называемые «школы», научные
собрания и вообще любые мероприятия, в ходе
которых в одном месте одновременно
собираются достаточно представительные
группы ученых. В последнее время число
конференций растет с такой скоростью, что
это становится темой для фельетонов.
Подсчитано, что современный ученый может
при желании полностью занять
свою жизнь участием в конференциях
международного масштаба по своей отрасли
науки. Интересно, что эффективность этих
формально организуемых и
финансируемых за счет государств форумов
оценивается учеными только в плане возможности
их (форумов) использования для
установления личных контактов, встреч, бесед в
кулуарах и тому подобных неформальных
коммуникаций.
Рост специализации свел на нет
эффективность планируемого программой
конференции обмена информацией. Каждый
доклад понятен лишь нескольким
слушателям, но им-то его содержание обычно уже
известно. О падении академического
единства вследствие обострения
дифференциации знания свидетельствуют многие факты.
Так, например, на крупнейшем
биологическом симпозиуме 15 университетов США
в 1965 году отсутствовали многие видные
ученые. Овой отказ от участия в работе
симпозиума большинство из них объяснило
тем, что «там нет докладов из моей
области». Работа научных съездов
оказывается тем продуктивнее, чем уже и четче
ограничена их проблематика 1.
Однако возможность сделать следующий
шаг в решении проблемы, над которой
бьются десятки отдельных ученых и ряд
коллективов, в существующих условиях
научной гонки необходимо предполагает
знание предыдущего, точнее, последнего из
предыдущих шагов. Бели ученый не рабо-
1 Потребности интеграции, необходимость
которой отчетливо осознается рядом
ведущих ученых, вызывают к жизни тенденцию
изменения формы продукции научной
деятельности. У физиков, астрофизиков,
термоядерщиков «высшим уровнем» в
изложении новых идей стал считаться
«безматематический» уровень. Правда, когда физики-
георегики говорят, что идея изложена
«популярно, без математики», не следует
понимать это чересчур буквально.

112
E. 3. МИРСКАЯ
тает в научном учреждении, являющемся
«ядром» концентрации информации для
данной отрасли науки, то его
профессиональная потребность общения с
коллегами *, работающими по той же тематике,
может быть удовлетворена в основном через
участие в конференциях. Для научных
конференций характерна своеобразная,
«сверхскоростная» обработка информации. Если в
первый день участникам конференции
«подбрасывается» важная новая идея
(открытие, техническое устройство), то она
будет моментально раскритикована,
разобрана на части и снова собрана подчас в
уже неузнаваемом виде. «В течение трех
следующих дней конференции о ней (об
этой новой идее.— Е. М.) будет сказано
столько тысяч слов в коридорах и
курительных комнатах, что еще до разъезда
участников она станет лишь
исторической ценностью, классической, избитой
точкой опоры для тех, кто пытается
сделать следующий прыжок вперед» (1, 390).
Ученые, не являющиеся участниками
подобных дебатов и не поставленные в
известность коллегами, побывавшими на
конференции, оказываются в явно невыгодном
положении.
Обсуждение коммуникаций в науке
будет неполным, если не учитывать при
этом, что современный ученый обязательно
работает в научном учреждении и,
соответственно, связан с определенным научным
коллективом. Поэтому при рассмотрении
системы научных коммуникаций
непременно должно быть дринято во внимание
общение ученого с институционально
обусловленным окружением.
В ходе выявления способов получения
информации ученым мы, учитывая все
соответствующие оговорки,
придерживались представления о нем как об
индивидуально творящей личности. В
соответствии с тем, что мы не исследуем
проблемы коллективного
творчества, мы не будем рассматривать
коммуникаций внутри научного
коллектива, функционирующего как
единое целое. Этой актуальной и сложной
проблеме посвящен ряд специальных
исследований, фиксирующих внимание на
особенностях коммуникативных связей в
условиях естественного и институционного
разделения труда, возникающих при
коллективной научной работе.
Однако нам представляется очень
интересным изучение влияния «свободных»
контактов с коллегами по
исследовательской организации на эффективность рабо-
1 Мы не рассматриваем вопрос о соци-
а л ь н о-п сихо логической
потребности ученого (особенно ученого-творца) быть
в коммуникации с группой, которая
понимает его.
ты ученого1. Подобное исследование на
конкретно-социологическом уровне
проведено в 1962 году Д. Пельцем (8).
Полученные им результаты выглядят
нетривиальными и существенными, если не пытаться
аппроксимировать их в неисследованные
области и не придавать им чрезмерную
общность.
Изучение общения ученого с
коллегами-учеными в ходе его повседневной
деятельности показало, что если
рассматривать влияние группы коллег (5—7
человек), то наилучшим образом
сказывается ежедневное общение с
коллегами, мало связанными с ними по
тематике работы (видимо, исследователи
нуждаются в идеях людей с несколько
иной системой ценностей). Частое общение
с группой ученых, работающих по очень
близкой тематике, уменьшает
эффективность труда обследуемого. Интересно, что
при аналогичном обследовании общения с
одним, «главным» коллегой результат
оказывается противоположным:
предпочтителен ежедневный контакт с человеком,
близким по интересам и области
исследования, то есть желателен один
близкий коллега, «говорящий на том же
языке», с кем ученый мог бы «вентилировать»
свои проблемы и надеяться на
внимательное выслушивание.
Короче говоря, оптимальным вариантом
представляется контакт
ученого-исследователя с различными точками зрения,
что обеспечивается рабочим общением с
5—6 коллегами, из которых один
подобен исследователю, а остальные о т-
л и ч н ы.
Плодотворность деятельности
исследователя зависит от степени общности его
поля деятельности с таковыми его «главного
коллеги» и «шефа». Наилучшим
вариантом оказывается случай, когда тематика
работы у одного из них
(предпочтительно, шефа) совпадает с тематикой
самого исследователя, а у
другого—отлична. Трудно судить, является ли шеф
«доверенным лицом», а друг —
«стимулятором» или, наоборот. Важно, чтобы
обе эти роли были предусмотрены как
существенные для успеха исследований.
Проблема понимания. Изучение
неформальных способов обмена информацией
важно и интересно в связи с еще одной
стороной проблемы коммуникаций. Дело в
том, что общение не обязательно означает
1 Под институционально обусловленными,
но «свободными» научными контактами
здесь подразумевается общение ученого с
коллегами по месту работы, происходящее
в основном в стенах института в течение
рабочего дня, но не входящее в систему
планируемых мероприятий и н.е
предусмотренное правилами внутреннего распорядка.

КОММУНИКАЦИИ В НАУКЕ
ИЗ
понимание; Для коммуникации в науке ато
еще оолее типично, чем для других сфер
общественной деятельности. Причем здесь
следует различать, так сказать,
«принципиальное непонимание», связанное с
принадлежностью находящихся в
коммуникации ученых к различным парадигмам, и
«случайное непонимание», вызванное
небрежностью читателей (да и авторов
научных статей).
Сторонникам конкурирующих парадигм
невозможно установить полный контакт
друг с другом. Закон, который нельзя
убедительно продемонстрировать одной группе
ученых, кажется интуитивно ясным
другой. То, на что смотрят ученые, не
меняется, но они работают в разных мирах
(имеется в виду картина мира) и
потому, глядя из одной точки в одном
направлении, видят разные вещи и разные
их взаимоотношения. История науки полна
примеров того, что очень часто
специалисты-современники не понимали
ученого, находящегося с ними в коммуникации*
не принимали его новую идею или теорию,
которые позднее считались очевидными и
основополагающими 1.
Однако, если для прошлых веков
преобладающей была передача информации «во
времени», обеспечивающая в основном
коммуникации между различными
поколениями ученых и потому связанная с
«принципиальным непониманием», то для
«большой науки» характерен обмен
информацией «в пространстве», отодвигающий на
задний план вопрос об ученых разных
поколений. Процесс производства и
потребления информации на переднем плане
науки происходит столь быстро, промежуток
времени между ними настолько мал, что в
проблеме непонимания возникают
совершенно специфические аспекты.
Непонимание между пишущими и^
читающими выступает в виде
случайного только в своих конкретных
проявлениях. На самом же деле оно обусловлено
современным уровнем развития науки как
социального механизма. Это следствие того
упоминавшегося нами конфликта, в
который развилось соотношение между двумя
потребностями ученого: немедленно
публиковать свои работы и быть своевременно
осведомленным о последних событиях на
переднем крае науки.
Гонка публикаций ведет к тому, что в
печать попадают сырые, неотработанные
1 Мы рассматриваем «принципиальное
непонимание» только как непонимание
представителями старшего поколения идей
новой парадигмы, которая должна заменить
прежнюю в ходе научной революции. Таким
образом, вопрос о «плодотворном
принципиальном непонимании» сторонников
сосуществующих различных теорий остается вне
рассмотрения
материалы, нередко несущие даже
фактические ошибки. Сведения, помещаемые в
журнальных статьях, настолько
отрывочны, что по ним нельзя судить об общем
ходе и даже цели исследования; в
лабораторных отчетах, напротив, столь подробно
описываются детали всех последовательных
этапов работы, что извлечь из них нечто
полезное и оригинальное (даже если оно
там имеется) — почти неразрешимая
задача 1. Это, так сказать, «провинности»
авторов, их лепта во «взаимонепонимание» с
читателями. Но и читатель весьма далек от
того идеала, который создан научной
мифологией. В этом отношении показателен
эксперимент профессора Ф. Вудфорда:
подобрав из журналов простые и хорошо
написанные статьи (разумеется, на родном
языке), он предложил каждому своему
аспиранту быстро сделать реферат одной из
них. При этом обнаружилось, что
половина аспирантов неправильно
прочла статью, а часть из них сделала
выводы прямо противоположные как
выводам авторов статьи, так и
приведенным в ней данным (9,743—745). Анализ
системы научного цитирования также
показал наличие факта противоположных
выводов из одной статьи, цитируемой
разными авторами.
Не следует думать, что, набирая
аспирантов, проф. Вудфорд отдавал
предпочтение кретинам, или что противоположно
толкующие одну и ту же статью ученые
обязательно преследуют при этом свои
определенные цели. Просто они, как и все
ученые, испытывая острый недостаток
времени на ознакомление с научной
информацией, стремились как можно быстрее
выйти к основной мысли автора, а для
этого отбрасывали при чтении все «лишнее».
Им не повезло, так как в их случае в
«лишнее» попало как раз основное,
главное. Бесспорно, подобные факты дают
повод к негодованию для тех, кто привык к
Фигуре ученого периода «малой науки».
Однако позиция возмущенного
морализирования не является полезной там, где
произошел необратимый переход, сломавший
традиционные образцы. Романтические
призывы к профессиональной добросовестности
ученого могут, конечно, оказать некоторое
влияние, но не приходится надеяться, что
оно будет сильнее тех условий, которые
объективно порождают противоположную
тенденцию. «Если бы новая теория
Эйнштейна,—пишет Н. Винер,—появилась в
1 Особое внимание следует уделить
анализу роли языка научных статей в их
коммуникативной ценности: до предела
унифицированный, нередко неряшливый и
затемненный псевдонаучностью, он часто
затрудняет (если не исключает) понимание
содержания.
Ö. «Боприсы философии» „4° 6.

114
E. 3. МИРСКАЯ
виде правительственного отчета в одной из
наших лабораторий-гигантов, много
шансов, что ни у кого не хватило бы терпения
разобраться в массе материалов,
поступающих под той же рубрикой, и дать себе труд
понять, что это такое» (10, 348).
В овете всего сказанного неформальные
коммуникации, обмен информацией по
личным каналам, непосредственное
общение имеют колоссальное преимущество
перед коммуникациями через массив
публикаций в отношении уровня
понимания. Как пишет Прайс, «наилучшим
контейнером для транспортировки и
распространения информации является сам
ученый» (2, 206).
Необходимость реорганизации СНК.
Современное состояние научных
коммуникаций свидетельствует о необходимости
быстрого и радикального изменения
механизма коммуникаций на исследовательских
фронтах науки. Противники расширения
научных коммуникаций, которые
осуществлялись бы на уровне формализации
более низком, чем журнальная публикация,
не учитывают одного весьма важного
факта: крайней индифферентности ученых к
использованию имеющихся служб
информации. Как показали специальные
социологические исследования (3), (6),
свыше 80% полезной научной информации
(особенно в быстро развивающихся
отраслях исследования) ученые-естественники
получают неформально, до того, как они
обращаются к обычной библиографической
службе за консультацией, существует ли
подобная информация в опубликованном виде.
Поскольку нереалистично надеяться на
скоропостижное изменение потребителей,
следует, видимо, реорганизовать или во
всяком случае дополнить
существующую информационную систему такими
методами коммуникации, которые ускорят
и упростят (о точки зрения учено-
г о) процесс получения информации.
Причем, конструирование любого будущего
информационного обслуживания должно
учитывать «принцип наименьшего
действия», то есть расчет должен строиться на
представлении о том, что потребители
системы — ученые приложат минимальные
усилия для использования ее преимуществ.
Более того, они не станут беспокоиться
вовсе, если этот необходимый минимум
окажется выше некоторого, весьма низкого
порога.
Исследование неформальных,
«незапланированных» коммуникаций, которые
изобретены и введены в обращение
современными работниками науки, должно не
только осветить информационные потребности
ученых, но и указать некоторые пути их
удовлетворения.
Группы обмена информацией. В
практике организации науки существует ряд
попыток использовать опыт неформальных
коммуникаций. Так, в 1961 г. в США при
крупных институтах началось создание
Групп обмена информацией (ГОИ), которые
по функциям близки к организационно
оформленным «невидимым колледжам», но
с большей массовостью и соответственно
несколько более низким научным уровнем.
Любой ученый, являющийся заметной
величиной в данной (достаточно узкой)
области, может участвовать в группе по
собственному заявлению или по представлению
другими членами группы. Все члены имеют
приведенный к последней дате список
участников группы с их почтовыми адресами,
и все они получают многочисленные
фотокопии циркулирующих материалов. Около
90 % этих материалов — препринты
новых статей, а остальные 10%
—обсуждение предыдущих статей или случайные
заметки, предназначенные для общего
ознакомления. В этом процессе, носящем
характер перманентного международного
конгресса *, члены группы могут принимать
участие путем простой пересылки своих
работ по почте в центральные органы. Эти
материалы размножают фотопринтом без
какого-либо вмешательства и
редактирования, а затем рассылают, так что процесс
контактирования ученых занимает лишь
несколько недель вместо нескольких
месяцев (или лет!) при традиционном
механизме публикации. Стоимость всей этой
работы в пересчете на одного подписчика
оказывается вполне умеренной (11, 1012).
Информационное бюро журнала. На наш
взгляд, заслуживает внимания и опыт
работы ряда журналов по осуществлению
новой формы коммуникации между авторами
и читателями. Ежемесячный журнал (с
длительными сроками публикования)
еженедельно публикует список (автор,
название) статей, полученных редакцией.
Читатели этого еженедельного обзора
могут сделать любые запросы по статьям
списка и через две недели получить
интересующие их материалы. Таким образом,
контакт читателя с автором достигается на
8—10 месяцев раньше, чем до применения
этого метода. Интересен анализ
запросов. Большей частью требуется текст
статьи (до 80%) или сведения об авторе
(6%), так что ответ сводится к отсылке
фотопринта статьи или авторской
карточки, то есть не требует использования
квалифицированных кадров. Авторы статей —
на 90% профессора и доктора (Ph., Dr.)
со средним «докторским стажем» 7—8
лет. Основными авторами запросов являют-
1 В основном в ГОИ входят ученые,
«страны-учредительницы», участие ученых
других стран невелико, это скорее «гости
конгресса».

КОММУНИКАЦИИ В НАУКЕ
115
ся молодые доктора наук (в возрасте от
25 до 35 лет) и аспиранты (еще на 5—10
лет моложе их), то есть молодые
исследователи, которые не имеют особого доступа
в замкнутые группы и «невидимые
колледжи». Активность читателей достаточно
велика: в течение трех первых недель
поступает половина всех запросов, а за пять
недель — 2/з, что свидетельствует об их
заинтересованности в данной форме
коммуникации (12, 1023—1024). Журнал взял на
себя роль посредника между
учеными, что особенно важно для молодых
научных работников, нуждающихся в контакте
с учеными более высокого уровня и
далеко не всегда имеющих возможность
установить его приватно.
Электронный «справочник по ученым».
Поскольку при потребности в какой-лиоо
информации первым порывом ученого
часто является попытка найти кого-нибудь,
кто может знать ответ,— процесс поиска
информации или относящейся к теме
литературы можно оптимизировать путем
расширения межличностных коммуникаций.
В связи с этим заслуживает серьезного
внимания предложение, недавно внесенное
исследователями научных коммуникаций:
в дополнение к библиографическим
информационным системам запрограммировать
систему типа «справочной книги по
ученым» (2), (7). Машине нетрудно
запомнить, кто отвечал кому-нибудь ранее, а
из этого она легко сделает вывод, к кому
надо обратиться по заданному ей вопросу.
Ряд ученых-естественников считает, что
создать такую систему в настоящее время
1 COTTRELL А. Н. Scientists: solo or con-
certed? In «The Sociology of Science», ed. by
B. Barber and W. Hirsch, Glencoe, 1962.
2 PRICE D., JODE S. Communication in
Science (preprint), L., 1967.
3 SWANSON D. R. On Improving
Communication Among Scientists, «Bulletin of the
Atomic Scientists», Chicago, 1966, Vol. XXII,
Д9 2,
4 MENZEL H. Planned and Unplanned
Scientific Communication, (in № 1).
5 AAENZEL H. Scientific Communication.
«American Psychologist», Lancaster, 1966,
Vol. 21, № П.
6 GARVEY W. D. and GRIFFITH В. C.
Scientific Information exchange in
Psychology. «Science», Washington, 1964, Vol. 146,
J\i9 3652.
7 MORAVCSIK M. J. On Improving
Communication. «Bulletin of the Atomic
Scientists», Chicago, 1966, Vol. 32, № 5.
8 PELZ D. С Some Social Factors Related
to Performance in a Research Organization,
(in № l).
не только можно или следует, но просто
необходимо (3).
Следует заметить, что для публикаций
по проблемам научных коммуникаций
нехарактерен эффект малой аудитории:
обычно они привлекают внимание самых
широких кругов ученых, желающих выжить в
условиях пересыщения информацией и
теряющих на это надежду при современных
формах ее организации. Однако внимание,
уделяемое отечественным науковедением
изучению этого важнейшего условия
нормального функционирования науки, явно
непропорционально значению проблемы и
совершенно недостаточно. Наши
исследования научных коммуникаций
сосредоточены в основном на анализе потоков
информации методом выявления сетей
цитирования. Этот метод эффективен при выяснении
вопросов, находящихся в рамках интересов
истории науки и для разработки ряда
наукометрических проблем (см. работы 14,
15, 16). Однако подобное исследование
проблем коммуникации в науке и научном
творчестве, являясь исследованием по
результату, неизбежно носит
ретроспективный характер, и его необходимо
дополнить непосредственным исследованием
процесса. Изучение формально
организованных потоков информации следует
дополнить анализом непланируемых, но
реально существующих в
настоящий момент в научной среде форм
коммуникации. Только таким образом нам
удастся ввести в исследование
сегодняшний день организации науки и заглянуть в
завтрашний.
9 WOODFORD F. P. Sounder Thinking
Through Clearer Writing. «Science»,
Washington, 1967, Vol. 156, N5 3776.
10. ВИНЕР H. Я. Я—математик. M., 1967.
11 PRICE D. J. and BEAVER D. de B.
Collaboration in an Invisible College. «American
Psychologist», 1966, Vol. 21. Я? 11.
12 GARVEY W. D. and Griffith В. С.
Studies in Social Innovations in Scientific
Communication in Psychology. «American
Psychologist», 1966, Vol. 21, JSfo 11.
13 DREIKURS E. On Improving
Communication. «Bulletin of the Atomic Scientists».
Chicago, 1966, Vol. XXII, № 5.
14. ДОБРОВ Г. M. Наука о науке. Киев.
1966.
15. Анализ закономерностей и
прогнозирование развития науки и техники. Тезисы
докладов симпозиума Вып. 1—5. Киев. 1967.
16. МУЛЬЧЕНКО 3. М., НАЛИМОВ В. В.
Предмет и задачи наукометрии. Материалы
Всесоюзного совещания по количественным
методам в социологии. Секция
количественных методов изучения развития науки. 1967.
Литература

ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
О так называемом сциентизме
в философии
В. С. ШВЫРЕВ, Э. Г. ЮДИН
Развитие марксистско-ленинской философии выдвигает в качестве
одной из важнейших задач исследование методологической
проблематики философии. В этой связи дискуссия о специфике философского
знания, начатая журналом «Вопросы философии» (см. Т. И. О й з е р-
м а н. О смысле вопроса «Что такое философия?», «Вопросы
философии», 1968, № И; П. В. Коп нин. О природ? и особенностях
философского знания, «Вопросы философии», 1969, № 4), представляется весьма
актуальной и своевременной. Поднимаемые в дискуссии проблемы
важны не только потому, что их решение позволит философам яснее
представить логику своей науки; помимо этого, они имеют и самое серьезное
общенаучное и идеологическое значение. В ходе дискуссии, безусловно,
требует серьезного обсуждения проблема научности философии, вопрос
об отношении философии и современной науки. Одним из ее аспектов
является вопрос о применимости общенаучных принципов и методов
к специфическим задачам философского познания.
Философский анализ современной науки, ее роли и места в
обществе, оценка ее возможностей с точки зрения развития человечества и ее
социальной ответственности в связи с этим — все это носит в наше время
отнюдь не академический характер. Развитие науки, с одной стороны,
открывает все новые и новые возможности в познании и
преобразовании природы; с другой стороны, оно же ставит перед человечеством
новые сложные проблемы и создает новые трудности самого различного
порядка, которых общество еще не знало в XIX и даже в первые
десятилетия нашего века. Если раньше возможности науки казались абсолютно
безграничными, а ее результаты всегда знаменующими прогресс и
несущими лишь благо для человечества, то теперь, когда глубже осознается
непосредственная связь науки с практикой, стало очевидным, что
практическое применение науки не всегда дает положительные результаты
и таит в себе немалые опасности. В этих условиях наивный оптимизм,
вера в то, что развитие науки само по себе позволит решить все
проблемы, стоящие перед человечеством, сменился осознанием того, что
критерии социальной роли науки находятся вне ее самой, что не
человечество существует для науки, а наоборот, и потому сам по себе научный
прогресс не является самоцелью, будучи подчинен достижению тех
целей и задач, которые ставит перед собой общество. Для понимания этой
проблемы очень важно учитывать, что наука представляет собой
неотъемлемый компонент современной цивилизации. Поэтому всякий
критический анализ возможностей науки должен способствовать
выявлению ее ограниченности, как лишь одной из сторон человеческой
деятельности, а не вести к отказу от науки как от чего-то враждебного
подлинной человеческой культуре.
Подобная ситуация делает крайне актуальным философский анализ
того типа отношения к действительности, того способа освоения мира,
который лежит в основе науки. Основной проблемой здесь является опре-

ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
117
деление роли научно-теоретического отношения к действительности в
общемировоззренческой ориентации человека, в выработке им основания
целей и содержания своей деятельности. Для самой философии,
поскольку она выполняет эту мировоззренческую функцию, эта проблема
конкретизируется в нескольких альтернативах:
1. Достаточно ли средств научно-теоретического отношения к
действительности для решения философских проблем или для этого
требуется обращение к иным способам освоения мира? 2. Обязан ли философ
при решении своих задач соблюдать общие критерии научности или он
может и должен при этом выходить за рамки принципов научного
мышления? 3. Совместимо ли неотъемлемое для науки требование
объективного отношения к миру, с.ценностной ориентацией — моральными
принципами, эстетическими критериями, социальной заинтересованностью
и т. Д.—и можно ли считать ценностную ориентацию характерной
чертой философского сознания?
Все эти три альтернативы выступают как аспекты одной проблемы,
взятой в первом случае в теоретическом плане констатации
познавательной ситуации, с которой сталкивается философ, во втором случае — в
нормативном плане ориентации его деятельности в этой ситуации, а в
третьем случае — в плане его личностной позиции по отношению к
ситуаций. Конечно, сами эти альтернативы имеют смысл лишь постольку,
поскольку принимается как факт наличие проблемы специфического
отношения между философией и наукой. Понятно, что если вообще не видеть
какой-либо специфики философского мышления по сравнению с
конкретной наукой или, напротив, считать, что философия не является наукой,
то не возникают и сами эти альтернативы. Но сам по себе факт
обсуждения этих альтернатив в философии, независимо от занимаемой по
этим вопросам позиции, показывает, что существуют определенные
реальные основания для выдвижения подобной проблематики.
В попытках решения этих альтернатив логически возможны две
тенденции: либо стремление отсечь вненаучные формы отношения к
действительности, либо, наоборот, стремление именно в этих вненаучных
формах найти последнее основание ориентации человеческой
деятельности. Эти две тенденции в современной философской литературе
связываются соответственно с понятиями сциентизма и
антисциентизма.
Следует подчеркнуть, что каждая из этих тенденций не является
продуктом абстрактного логизирования, а имеет свои корни в реальной
антиномичности современной социально-культурной ситуации.
Выявление и анализ этой антиномичности составляют важную задачу
марксистско-ленинской философии. Разумеется, марксизм подходит к этой
задаче с позиций выработанного им научного мировоззрения, и нельзя не
согласиться с П. В. Копниным, что «в этом отношении не следует
бояться упреков в сциентизме, которые иногда раздаются в наш адрес со
стороны буржуазных философов и ревизионистов» (П. В. Копнин. О
природе и особенностях философского знания, «Вопросы философии», 1969,
№ 4, стр. 129). Подобные упреки беспочвенны прежде всего потому, что
научность марксистско-ленинской философии не имеет ничего общего
с плоским сциентизмом позитивистского типа, игнорирующим сложную
проблематику, связанную с местом и функциями науки в системе
культуры, с отношением науки и практики, конкретно-научного мышления
и философского мировоззрения.
Как социально-культурная позиция в целом сциентизм представляет
собой убеждение в том, что конкретно-научное знание в наличной
совокупности его результатов и способов получения является наивысшей
культурной ценностью и достаточным условием мировоззренческой
ориентации человека. Ясно, что само по себе возникновение подобной
сциентистской ориентации становится возможным тогда, когда мировоззрен-

118
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ

ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
119

120
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
бодного поведения. Эти особенности присущи всякому философскому
мышлению, как материалистическому, так и идеалистическому.
Конечно, идеализм не мог дать научного решения этих мировоззренческих
проблем, важно, однако, подчеркнуть, что этот общий признак
философского мышления существует, ибо без констатации такой общности теряется
единство предмета и истории философии.
Понятно, что абсолютность и предельность этих исходных
мировоззренческих ориентиров, рассматриваемых философией, следует понимать
в относительном, условном значении, то есть брать их исторически,
применительно к определенному этапу развития философского сознания,
поскольку на каждом таком этапе конкретная совокупность «предельных
оснований» является функцией как развития самой философии, так и
общего уровня развития культуры. Скажем, на так называемом
метафизическом этапе философии эти основания усматривались в «последних
сущностях» мира; немецкая классическая философия отыскивала эти
основания в диалектике взаимосвязи субъекта и объекта, понимаемой
как различные формы духовной деятельности; для некоторых
направлений современной философии в качестве такого рода оснований
выступают ценности и т. д.
Выполняя специфическую мировоззренческую функцию и не являясь
знанием о внешнем мире, взятом вне отношения субъекта и объекта,
философия в то же время не возникает с самого начала и не осознается как
учение о познании, логика или методология научного познания своей
эпохи, теория науки и пр. (это, конечно, не противоречит тому, что
философия с самого начала реально занимается осознанием и выработкой
категорий и норм логического мышления). При этом сама философия
выступает как Знание, Наука. «В античности философия... еще не
методология познания, поскольку не существует науки, отличной от философии,
она — само познание» (Л. К. На у мен ко. Монизм как принцип
диалектической логики. Алма-Ата, 1968, стр. 81). Тезис о философии как
о логике и теории науки нередко защищают авторы, которые ясно видят,
что философия не может быть какой-то особой наукой, призванной
дополнить конкретно-научное знание о мире в плоскости того содержания,
которое изучается конкретными науками. В основе подобного взгляда
лежит убеждение, что в обществе уже действует достаточно развитый
принцип теоретического сознания, воплощенный в конкретной науке,
существующей наряду с философией и что философский взгляд на мир
должен быть обязательно опосредован специально-научным мышлением.
Между тем такая ситуация складывается только в определенную
историческую эпоху, а именно в Новое время. Философия же, как мы
стремились показать, со времени своего возникновения имеет свои
специфические социальные функции, само существование которых, вообще
говоря, не зависит от факта появления и уровня развития конкретной науки
(ср., например, философские системы в так называемых традиционных
обществах).
Иное дело, что при определенных условиях, при углублении
рефлексии, при размышлении над своими собственными задачами в процессе
осуществления своих изначальных функций, своей «первичной интенции»
философия может осознать себя как «критика разума» (Кант), «науко-
учение» (Фихте), «учение о логических основаниях науки»
(неокантианцы марбургской школы) и т. д. Но во всех этих случаях подобная
установка является развитием исходной философской интенции. Это не
отказ от классических задач философии, а результат имманентного
движения в них. В этом, в частности, состоит принципиальное отличие
методологических концепций философии, ставящих во главу угла
рефлексию над наукой с точки зрения анализа философских проблем
познания, от позитивизма, отрицающего философскую рефлексию над
наукой и подменяющего ее конкретно-научным исследованием познания.

ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
121
Таким образом, философия, с одной стороны, является особой
формой сознания, мышления, притом настолько специфической по своим
методам и своим функциям в социальном мире, что Ф. Энгельс отводит
ей особое место в системе форм общественного сознания; это
обстоятельство определяет невозможность полной, так сказать, сциентификации
философии. С другой стороны, философия осуществляет
мировоззренческую функцию, становясь на позиции научно-теоретического сознания
и благодаря самому этому факту воспринимая некоторые из
существенных черт последнего. В частности, ей, как всякому
научно-теоретическому сознанию, присуще критически-рефлективное отношение к
собственным задачам, средствам и методам. В этом смысле к философии
полностью относится характеристика научного мышления, на которую
справедливо указывает Т. И. Ойзерман: «В науке не только объективная
действительность..., но и ее отражение подвергается исследованию,
анализу, который отделяет истинное от неистинного... Наука представляет
собой особого рода отражение, которое с помощью применяемых ею
методов исследования и проверки образует своеобразный теоретический
фильтр» (Т. И. Ойзерман. О смысле вопроса «Что такое
философия», «Вопросы философии», 1968, № 11, стр. 142). В самом по себе
признании этого очевидного факта еще нет, на наш взгляд, никакого
сциентизма, и отрицать это — значит отрицать реальное положение дел в
истории культуры. Едва ли кто-нибудь решится назвать сциентистами
Сократа или Платона за то, что они стремились внедрить в философское
мышление строгие каноны теоретического рассуждения: из этого
обстоятельства никак не следует, что значение их философской
деятельности сводится к какому-то хладнокровному концептуальному анализу.
Конечно, история философии знает немало примеров, когда философской
проблематике пытаются придать выражение, намеренно и подчеркнуто
освобожденное от критериев научности,— мистицизм, некоторые виды
интуитивизма, современный философский эссеизм и т. д. Но, по
существу, все эти попытки представляют собой подмену философии в ее
специфике иными формами общественного сознания — религией,
мифологией, искусством, моралью и др.,— а их авторы вольно или невольно
превращаются из философов в пророков и ясновидцев. Таким образом,
освобождение от критериев научно-теоретического подхода к
философским проблемам является разрушением философии как специфической
формы мировоззрения.
Выдвижение проблемы сциентизма связано с определенным этапом
развития философской мысли, со специфическими
социально-культурными условиями. Эти условия появляются тогда, когда достаточно
развитая и отдифференцировавшаяся от философии конкретная наука
начинает претендовать на общемировоззренческую роль, на построение
единой картины мира и человека. Этому нисколько не препятствует тот
факт, что в удовлетворении подобных претензий сама наука немало
заимствует у философии. Главное состоит в том, что возникновение и
развитие опытного естествознания создают радикально новую ситуацию в
познании, а вместе с тем и в принципах ориентации человека в мире.
На смену очевидной логической расплывчатости
спекулятивно-философского мышления, двигающегося, как правило, в антиномиях, многие из
которых скрупулезно исследовала схоластика, приходит строгая
однозначность выводов опытной науки, важнейший компонент которой
составляют методы количественного анализа и измерения. Это различие
особенно подчеркивается быстрым ростом результатов конкретных наук
на фоне неторопливого развертывания философской проблематики,
далеко не всегда сопровождаемого единодушными решениями.
Вполне естественно, что в такой ситуации начался глубокий и
многосторонний процесс переосмысления функций философии и ее
методологических оснований. Кратко суть этого процесса может быть сведена к

122
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
тому, что передовая философия Нового времени принимает ориентацию
на мировоззренческие выводы из естественнонаучного знания: данные
естествознания кладутся в основание философско-онтологических
систем; развитие научного познания рассматривается как главное условие
социального прогресса (это хорошо выражено в самом названии,
которое получило Новое время,—эпоха Просвещения); наконец, нормы
конкретно-научного мышления начинают рассматриваться как эталонные,
в том числе и для философии.
Пафос этой новой ориентации философского сознания впервые и
наиболее последовательно выразил Ф. Бэкон. Его «Новый Органон» был, по
существу, направлен на выработку единых правил всякого мышления,
а объявив войну призракам, он недвусмысленно осудил не только
предрассудки здравого смысла, но и философские спекуляции. Эта линия
последовательной ориентации на научное мышление четко проводится
далее французскими материалистами, решительно порывающими с фи-
лософско-спекулятивными традициями прошлого. В то же время нельзя
сказать, что ориентация на науку обязательно исключает спекулятивно-
метафизическую проблематику. То, что дело обстоит не так просто,
показывает анализ учения Р. Декарта. Не порывая с ориентацией на науку
и, более того, стремясь последовательно провести ее принципы в своей
метафизике, Декарт останавливается перед своеобразием мыслящей
субстанции и не находит иного способа сохранить единство метода анализа,
кроме того, чтобы приписать мыслящей субстанции те же атрибуты, что
и субстанции протяженной, но с противоположными знаками. Еще
более характерна в этом смысле философия Б. Спинозы: пытаясь
воспринять специфически научную форму постановки и решения проблем,
Спиноза накладывает эту форму, притом самым непосредственным
образом, на спекулятивно-метафизическое содержание. Кроме того, для
понимания Спинозой науки характерен глубокий гуманитарный пафос; наука
рассматривается им не как самоцель, а как средство человеческого
совершенствования: «Я хочу направить все науки к одной цели, а именно
к тому, чтобы мы пришли к высшему человеческому совершенству...
Поэтому все то, что в науках не подвигает нас к нашей цели, нужно будет
отбросить как бесполезное» (Б. Спиноза. Избранные произведения.
Госполитиздат, М., 1957, стр. 324). Весьма своеобразно сочетается
научная ориентация с философско-спекулятивной метафизической
направленностью в философии Лейбница (попытка органического соединения
физической и математической проблематики, облеченной в
натурфилософскую форму, со спекулятивными идеями в духе монадологии и
теодицеи).
Таким образом, реальная картина философской мысли Нового
времени далека от упрощенной схемы противопоставления сциентизма и
антисциентизма. Все крупные и оригинальные мыслители этой эпохи так
или иначе ориентируются на науку, но формы этой ориентации, характер
сопряжения научного анания с философско-мировоззренческой
проблематикой весьма различны: от попыток чисто и строго научного
обоснования философии, как у французских материалистов, до использования
научных данных как средства подтверждения философско-спекулятивных
тезисов, выходящих за рамки науки (Беркли, Лейбниц и другие
идеалисты).
Конечно, попытки синтеза конкретно-научного и
спекулятивно-философского способов мышления не могли не нести в себе внутреннего
противоречия. Эта антиномичная по существу ситуация стала предметом
исследования Канта, который поставил перед собой задачу анализа
природы научно-теоретического мышления и применимости его принципов
к традиционной философской проблематике. Философию всегда
отличала критическая установка по отношению к наличным формам сознания.
Но у Канта объектом философского анализа становится сама возмож-

ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
123
ность выработки мировоззренческой ориентации теоретическими
средствами философии. Тем самым Кант повышает, так сказать, ранг
философской рефлексии: осуществление коренной, изначальной задачи
философии—выработка мировоззрения на основе теоретического сознания—
необходимо предполагает осознание и анализ самих средств решения
этой задачи. Безотносительно к позиции идеализма и агностицизма, на
которой стоял Кант, само выдвижение этой проблематики является,
несомненно, важным вкладом в развитие философии. Поиски «последних
оснований» переносятся теперь из сферы внешнего мира, выступающего
как нечто извне данное для человека, в область отношений субъекта
и объекта. Теоретическое знание, воплощенное, как это признает Кант,
в своем наиболее полном и развитом виде в конкретной науке, прежде
всего в современном Канту точном естествознании, становится объектом
исследования с какой-то более широкой позиции, рассматривается как
один из возможных типов отношения человека к действительности. Кант
впервые отчетливо указывает на различие норм, регулирующих
различные типы отношения человека к миру (теоретический разум, то есть
научное сознание, практический разум, то есть нравственное сознание,
эстетическая «способность суждения»). Переведя проблему из сферы
гносеологии и методологии познания в более широкую сферу принципов
отношения человека к окружающему миру, кантовская философия за*
ложила основания для всех последующих постановок вопроса о том,
каков наиболее высокий тип отношения человека к действительности. При
этом плюрализм системы Канта оставил почву для диаметрально
противоположных подходов и решений: в последующей эволюции немецкой
классической философии Фихте, как известно, ставит во главу угла
нравственное сознание, Шеллинг — эстетическое, а Гегель —
логико-теоретическое.
Оценивая философию Канта в целом, ее, очевидно, нельзя
характеризовать ни как всецело сциентистскую, ни как антисциентистскую,
поскольку Кант, с одной стороны, рассматривает в качестве парадигмы
теоретического сознания современные ему формы точного научного
знания, выступающего для него как неотъемлемый компонент культуры, а с
другой стороны, научное отношение к миру не выступает для него как
единственный и решающий тип отношения к действительности. От
предшествующих философских концепций нового времени, также
пытавшихся сочетать обе эти тенденции, кантовская философия отличается четкой
рефлексивной установкой на осознание оснований указанных тенденций.
Сами эти тенденции делаются впервые в философии Канта предметом
специального философского анализа. И естественно, что все
последующие попытки анализа взаимоотношения научного и философского
мышления так или иначе учитывали позицию Канта.
Кантовская установка на рассмотрение теоретического сознания как
чего-то ограниченного по сравнению с нравственным и эстетическим
сознанием находит свое выражение в последующем развитии немецкой
классической философии у Фихте и Шеллинга, благодаря чему их
системы не могут квалифицироваться как безусловно сциентистские.
Известные сложности возникают при оценке философии Гегеля.
Гегель попытался снять кантовский плюрализм в единой системе,
которая ориентирована на теоретическое сознание как на высшую
форму всякого сознания. Вместе с тем теоретическое сознание, по Гегелю,
не привязано к существующим нормам конкретно-научного мышления,
а, напротив, предполагает их преодоление и построение принципиально
новой логики. Надо заметить, что при построении своей системы,
пытаясь дать некое единое теоретическое объяснение и синтез всех
наличных форм знания, Гегель неизбежно прибегает к натяжкам, явно
искусственному выведению одних форм из других, нередко возводит
эмпирическое существование в ранг логической необходимости и т. д.— харак-

124
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
терные черты спекулятивного системосозидания, которые неоднократно
отмечали в гегельянстве классики марксизма. Таким образом, с одной
стороны, у Гегеля налицо определенная абсолютизация теоретического
сознания; с другой стороны, при осуществлении своей «панлогистской»
программы он зачастую отходит от принципов научности.
Со второй половины XIX века противопоставление двух типов
философского мышления, ориентирующегося на науку или
противопоставляющего науку философии, которое до этого выступало как
противоборство двух тенденций, превратилось в открытое столкновение
сознательно формулируемых программ. Обострение этой борьбы и выработка
сознательного отношения к обеим противоборствующим тенденциям
в значительной мере связаны с интенсивным развитием науки, с
внедрением научных методов в изучение человека и социального мира —
области, традиционно считавшиеся монопольными для философского и
гуманитарного сознания. Применение научных методов в этих областях
является, несомненно, фактом огромного положительного значения.
Вместе с тем обращение к реальной человеческой практике, например,
к ситуациям нравственного выбора, эстетических оценок, некоторых
социально-психологических феноменов и пр., показывает, что объяснение
этих явлений с чисто теоретических позиций никогда не бывает
исчерпывающим. Во-первых, такое объяснение, как правило, даётся только
задним числом, после того, как соответствующее явление уже
произошло. Во-вторых, в этой сфере всегда имеется некоторый не исчезающий
в связи с развитием теоретического знания остаток, связанный с
осуществлением определенного выбора и принятием решения, опирающимся
не на теоретические соображения или, во всяком случае, не только на
них. Таким образом, противоборство сциентистских и
антисциентистских тенденций не является фантомом философского сознания,
оторванного от жизни, и не вызвано субъективными установками отдельных
философов, инерцией философско-спекулятивной традиции, а имеет свои
реальные основы в социально-культурной практике.
В общем, в буржуазной философии начиная со второй половины
XIX в. можно выделить несколько типов понимания отношения
научного и философского сознания. Именно с этого времени можно говорить
не просто о тенденциях, а о философии сциентизма и
антисциентизма. Радикальный сциентизм отстаивает позицию, согласно которой
теоретическое познание может существовать только в форме
естественнонаучного мышления. Философия, при последовательном проведении этой
позиции, либо рассматривается как функционально строго определенная
разновидность естественнонаучного мышления, либо вообще выводится
за рамки теоретического сознания как не удовлетворяющая принятым
в науке критериям достоверности и истинности. Подобную позицию
занимает позитивизм, для которого философия оказывается либо
некоторой интеграцией конкретно-научного знания, либо суммированием общих
элементов различных конкретно-научных дисциплин, либо методологией
или логикой научного познания — формой внутреннего самосознания
науки (махизм, современный неопозитивизм). Радикальный сциентизм
позитивистского типа в понимании природы человеческой психики
принимает форму специфического сциентистского «редукционизма»
(бихевиоризм, фрейдизм, физиологизм в психологии).
Радикальному сциентизму противостоит радикальный
антисциентизм, который полагает, что наука не имеет отношения к философии и
что философское мировоззрение не должно опосредоваться научным
знанием. Радикальный антисциентизм, как правило, выливается в
иррационализм и интуитивизм, для которых характерно стремление
рассматривать действительность с позиции человека, трагически борющегося
с враждебными силами противостоящего ему мира, причем наука
толкуется как одна из этих враждебных сил (Ницше, Хайдеггер,

ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
125
Ортега-и-Гассет, Бердяев и др.). Философия с этой точки зрения должна
основываться на религиозном или нравственном, а не на теоретическом
сознании.
Нетрудно убедиться, что обе эти крайние позиции отрицают
возможность выработки философией мировоззрения, отражающего
целостность человеческой культуры. В одном случае традиционная философ-
ско-мировоззренческая проблематика снимается как не допускающая
строгого научного анализа, а в другом — наука не рассматривается как
необходимый ингредиент подлинной культуры или даже рассматривается
как нечто чуждое ей. Заметим, что обе крайности исходят из того, что
мировоззренческая проблематика выводится из сферы теоретического
сознания, только это выведение проводится под разными
аксиологическими знаками.
Между двумя этими радикальными позициями существуют
известные промежуточные формы. Такой формой явилось, в частности,
неокантианство, которое исходит из факта существования двух
самостоятельных начал — научно-теоретического и нравственно-аксиологического, из
стремления совместить их в рамках единого философского анализа
культуры. Так, глава марбургской школы Г. Коген считает, что этика
является необходимым восполнением науки, что основание самого фзк-
та существования науки лежит в области, запредельной
естественнонаучному опыту, и приходит в конечном счете к телеологическому
примату этического начала, моральной цели, идеи блага. Развитие взглядов
этого направления, однако, приводит к отказу от умеренной позиции,
связанной с критическим трансцендентализмом, и к прямому обращению
к религии и метафизике в поздних работах представителей школы.
Специфическим выражением противопоставления сциентизма и
антисциентизма является концепция принципиального отличия так
называемых наук о духе, или наук о культуре, от естественных наук. По
мнению сторонников этой концепции (Дильтей, Риккерт, Коген и др.),
теоретическое исследование социально-гуманитарной сферы необходимо
должно восполняться и ориентироваться ценностными установками,
а также учетом того смысла и значения, который придается социальным
явлениям действующими в истории людьми.
Для современной буржуазной философии характерна дальнейшая
дивергенция сциентистской и антисциентистской ориентации. В этом
процессе воспроизводятся в общем и целом те же исходные схемы и
основания, которые были сформулированы уже в XIX в., но они
подвергаются дальнейшей конкретизации и радикализации. Так, логический
позитивизм, развивая линию классического позитивизма, объявляет
лишенным научного смысла всякое знание, которое не соответствует
эталонам естественнонаучного познания, и считает традиционную
философию лишенной познавательного значения метафизикой.
Экзистенциализм, продолжая антисциентистскую линию философии жизни и
родственных ей направлений, заявляет, что человек в его «подлинном
существовании» в принципе не может быть объектом научного исследования.
Развернутое выражение получает и противопоставление позиции
сторонников и противников специфики социально-гуманитарного знания
(в социологии — социологический позитивизм, а с другой стороны —
концепции, продолжающие линию «понимающей социологии»; в
истории—сторонники и противники концепции «охватывающего закона»).
Но особенности современной борьбы сциентизма и антисциентизма
состоят не только в специфике их теоретических позиций, айв более
непосредственной ее связи с тем социальным фоном, на котором она
развертывается: дегуманизацией и технизацией науки и культуры в
целом, все большим подчинением так называемых свободных профессий
социальному контролю и регулированию, развитием конформистского
сознания, возникновением иллюзорных, мифологических форм самосо-

126
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
знания, а с другой стороны —повышением чувства социальной
ответственности передовых слоев интеллигенции, обостренным вниманием
к проблеме индивидуальной духовной свободы, к коренным вопросам
бытия личности и судеб человечества. Важно подчеркнуть, что сама по
себе принадлежность к сциентистской или антисциентистской позиции
еще не предопределяет объективной социальной значимости
философских взглядов того или иного мыслителя и как таковая* абстрактно
взятая, не является характеристикой прогрессивности или
реакционности; сциентизм, например, может быть выражением конформистской
идеологии, а антисциентизм (если, разумеется, он не носит мистически-
иррационалистского характера) может воплощать критическое
отношение к технократизму и отрицанию гуманистических ценностей.
Противоречие сциентизма и антисциентизма отражает реальную
разорванность современной буржуазной культуры. В этом смысле оно
не является теоретической антиномией, которую можно преодолеть
путем логического уточнения соответствующих понятий. Основания такого
противоречия могут быть сняты только в процессе социальной практики.
Задача теоретического анализа состоит здесь в том, чтобы выявить
реальные теоретические и социально*культурные корни противоборства
определенных ценностных представлений и четко сформулировать
объективное противоречие, лежащее в основе этого противоборства.
* * *
Марксизм в вопросе о соотношении философского сознания и
научного мышления, решительно отстаивая принцип научности
философского мировоззрения, в то же время далек от характерной для узкого
сциентизма абсолютизации теоретического отношения к действительности.
Краеугольным камнем марксистской философии является
сформулированное уже в «Тезисах о Фейербахе» положение о практической
жизнедеятельности человека как о единстве различных духовных и предметно-
чувственных форм освоения действительности и ее преобразования.
Именно эта совокупная жизнедеятельность, взятая в органическом
единстве ее частных форм и проявлений, и есть та субстанция, то «последнее
основание», которое составляет предмет исследования философии.
Поэтому с точки зрения марксизма любая частная форма человеческой
деятельности не может претендовать на роль некоего высшего типа
отношения к действительности. Это хорошо видно на примере
революционного практического действия — кульминационной точки
исторического процесса,— направленного к единой цели социального
преобразования и мобилизующего для этого преобразования все богатство и
многообразие форм отношения человека к действительности.
Революционное действие предполагает и теоретическое освоение наличной ситуации,
и эстетическое восприятие глубины и драматизма социального
конфликта, и выработку определенной ценностной позиции по отношению к
противоборствующим силам, основанной на нравственной оценке существа
конфликта; все это органически аккумулируется в Конструктивной
преобразовательной деятельности, направленной на созидание новых форм
социальной Жизни. Реальная ориентация субъекта Деятельности
включает в себя всю совокупность форм духовного освоения мира.
Рассматривая теоретическое отношение к миру в более широком
контексте человеческой деятельности, философия выступает как весьма
своеобразная форма теоретического сознания, а именно, как такое
теоретическое сознание, которое делает себя предметом исследования,
более того, показывает свою условность, предельность, «конечность», свою
зависимость от социально-культурных факторов, свое место в
социально-культурной системе. Этим философская рефлексия над теоретическим
знанием отличается от таких конкретно-научных форм теоретического

ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
127
самосознания науки, как социология науки, история науки, логика и
методология научного познания и пр. Иными словами, специфика
философского осознания науки состоит в том, что оно является не
самосознанием науки с точки зрения самой науки безотносительно к ее
социально-культурной роли, а осознанием науки с позиций культуры
в целом.
Эта своеобразная двойственность, выражающаяся в том, что
философия, с одной стороны, включается в сферу теоретического сознания
в качестве одной из его форм и как таковая должна руководствоваться
общими принципами научности, а с другой стороны, по своему предмету
выходит за пределы теоретического сознания, рассматривая его в
качестве элемента культуры как целого, является одной из принципиальных
особенностей философии, порождающих известные трудности на уровне
метафилософского анализа.
Поскольку человеческая деятельность подчиняется не только
критериям научности, но и ряду иных критериев — этическому,
эстетическому, критерию прагматической полезности и др.,— постольку все эти
критерии в их специфике и в их взаимосвязи являются для философии
объектами исследования в качестве реальных факторов
мировоззренческой ориентации. В силу этого для философии становятся законными
и реальными такие проблемы, как проблема сущего и должного,
свободы и необходимости, ценностной оценки и объективного знания. В
некоторых философских концепциях та или иная из этих проблем
оказываются снятыми, например, проблема сущего и должного в гегелевской
философии, однако само такое снятие не есть простое игнорирование
проблемы, а представляет собой результат критического рефлективного
анализа этой проблемы и ее оснований.
Но из того, что этические, эстетические и другие критерии
выступают как объекты изучения философии, не следует, что эти критерии
становятся внутренними критериями самой философской деятельности;
если же это происходит, то философия, по существу, подменяется
моралью, искусством и пр. Например, при рассмотрении проблемы сущего
и должного собственно философский анализ состоит в выявлении тех
объективных предпосылок в природе самой человеческой деятельности,
которые делают необходимым это различение^ Эти предпосылки
коренятся, в частности, в той особенности человеческой деятельности, что она
всегда стремится выйти за пределы наличного бытия человека —
«сущего»— и выдвигает определенные цели, проекты, идеалы, которые не
всегда могут быть обоснованы чисто логическим путем, однако
отражают реальные общественные тенденции и потребности. В том же случае{
если деятельность философа выходит за эти рамки и переходит в план
выдвижения какой-то определенной программы действия, основанной но
соответствующих проектах, идеалах, она уже не вмещается в рамках
собственно философии, понимаемой как теоретическая деятельность;
Конечно, в реальной истории культуры существовали и существуют
философские доктрины, направленные на «метафизическое обоснование»
известного социального проекта или идеала, но эти факты лишь отра*
жают синкретизм социально-культурной жизни, при котором
собственно философская позиция сплошь и рядом переплетается с идеологиче*
скими построениями, с соображениями нравственного, эстетического
и т. п. порядка.
Непонимание природы этой двойственности, смешение двух планов
рассмотрения критериев деятельности — как объектов философского
анализа и как внутренних критериев самой философии—являются одним
из источников противопоставления сциентизма и антисциентизма.
Радикальный антисциентизм, ориентированный на ценностный подход,
основан на противопоставлении этических, эстетических и пр. критериев,
как внутренних регуляторов философии, критерию научности. Узкий

128
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
сциентизм позитивистского толка склонен отрицать или по крайней
мере недооценивать рациональный смысл обсуждения внетеоретических
критериев человеческой деятельности. Из этого же смешения возникает
и известная путаница в понимании роли личностной позиции философа
в формировании его теоретических взглядов. Личностная позиция
ученого оказывает воздействие на направление и даже в известном смысле
на результаты деятельности в любой области знания. В философии это
воздействие тем более сильно, что она выражает коренные проблемы
отношения человека к миру. Но в любом научном мышлении, как
конкретно-научном, так и философском, то, что привносится личностными
установками, мотивами и пр., не может приниматься в расчет при
объективной оценке полученного результата. Иными словами, это
регулятивные, но не конститутивные элементы научной деятельности, и философия
в этом отношении ничем принципиально не отличается от конкретных
наук.
Таким образом, за сциентизмом и антисииентизмом стоит более
широкая проблема определения специфики разных типов элементов
культуры с точки зрения их роли в мировоззренческой ориентации.
Сциентизм, абсолютизируя конкретно-научное мышление, по существу,
снимает задачу теоретического анализа мировоззренческой проблематики;
эта проблематика рассматривается им либо как псевдопроблематика,
либо отдается на откуп нетеоретическим формам сознания. В обоих
случаях «предельные основания» теоретического анализа, на исследование
которых традиционно претендовала философия, так сказать,
занижаются и предмет философского исследования ограничивается теми
проблемами, которые признаются разрешимыми с точки зрения наличных
средств конкретно-научного мышления. Такая абсолютизация наличного
конкретно-научного знания неправомерна уже потому, что любая
конкретная наука так или иначе включает в себя определенную систему
предпосылок, которые вырабатываются специфически философскими
способами. Конечно, сциентизм прав в признании нормативного
характера всякого мышления и в распространении общих норм критического,
рефлектирующего, самосознающего мышления на философию. Но
ограничение сциентизмом сферы теоретического сознания наличным уровнем
конкретно-научного знания и связанное с этим умаление
мировоззренческой проблематики имеют отрицательное социальное значение.
Антисциентизм, напротив, подчеркивает значение мировоззренческой
проблематики. Но он, во-первых, игнорирует или недооценивает роль
конкретно-научного знания о мире для выработки философско-мировоз-
зренческой позиции, а во-вторых,— это особенно относится к
антисциентизму ценностной ориентации,— подменяет общенаучные критерии
философского сознания различными нетеоретическими критериями,
заимствованными из иных сфер сознания. Антисциентизм
догматически-метафизического типа не видит никаких сложностей и трудностей в
теоретическом подходе к традиционной философской проблеме «последних
оснований». Антисциентизм же ценностной ориентации переводит эту
проблему из области теоретического сознания в сферу ценностей. В
обоих случаях отрицательная социальная роль антисциентизма состоит
в том, что философское мировоззрение лишается твердой научной
основы и растворяется в надуманных спекуляциях, мифологизации и
идеологизации.
В рамках борьбы сциентизма и антисциентизма различие
философского и конкретно-научного мышления приняло характер
противоположности, причем обе эти противоположные позиции являются
односторонним выражением развития самосознания науки и, более широко,
человеческой культуры в целом.

НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ
И ПУБЛИКАЦИИ
Человек и мир
Член-корр. АН СССР С. Л. РУБИНШТЕЙН
(Отрывки из неопубликованной рукописи)
...Уже в гносеолого-онтологическом плане встает проблема
человека как философская проблема о способе существования человека и
соотношении его с бытием, сущим вообще. Положительное решение этой
проблемы направлено против «отчуждения» как человека от бытия, так
и бытия от человека. Содержание этого отчуждения заключается в
идеалистическом вынесении сознания за пределы бытия, сущего, в отрыве
чистого сознания от реального человека как субъекта познания, деонто-
логизации человека, с одной стороны, и в сведении всего сущего, бытия,
только к вещности — с другой.
...Человек как субъект должен быть введен внутрь, в состав
сущего, в состав бытия, и соответственно определен круг философских
категорий. Человек выступает при этом как субъект действия и сознательное
существо, прежде всего как реальное, материальное, практическое
существо. Однако здесь сохраняет свою силу тезис, выдвинутый нами еще
в «Бытии и сознании», что с появлением новых уровней бытия в новом
качестве выступают и все его нижележащие уровни. Иными словами,
человеческое бытие — это не частность, допускающая лишь
антропологическое и психологическое исследование, не затрагивающая
философский план общих категориальных черт бытия: с появлением
человеческого бытия коренным образом преобразуется весь онтологический
план, происходит видоизменение всех категорий, всех определений
бытия. Значит, стоит вопрос не только о человеке во взаимоотношении с
миром, но и о мире в соотношении с человеком как объективном
соотношении. Только таким образом реально и может быть
преодолено отчуждение бытия от человека...
...Одно из основных положений диалектического материализма
заключается в том, что каждому специфическому виду материи отвечает
строго специфическая форма движения, выступающая как способ
существования именно данного, а не какого-либо другого вида материи.
Специфичность каждой формы движения обусловлена особенностями того
материального объекта, того вида материи (вещества» света и т. д.),
который испытывает изменения, «движение». Уже в пределах природы
рассмотрение всякого изменения как движения материи заключает в
себе (в общем правомерное еще) расширение понятия движения на
качественные (например, химические) изменения. Но, идя дальше к жизни
человека, человеческого общества, целесообразно отделить от понятия
движения самое понятие способа существования и выделить различные
способы существования, отличающиеся в зависимости от особенностей их
субъекта. /Ключ к пониманию своеобразия каждой формы движения
надо искать в особенностях их материального носителя (Б. М. Кедров)./
Выделяя различные способы существования различных видов
сущего, мы приходим к анализу философского вопроса о способе
существования человека как субъекта сознания и действия. В самом общем виде
9. «Вопросы философии» № 8.

130
С. Л. РУБИНШТЕЙН
это означает, что соотношение субъекта и объекта, их взаимодействие
берутся не только идеально в сознании, но в процессе труда, реально,
материально. Действие, труд, производящий, творящий человек должны
быть включены в онтологию, онтологию человеческого бытия как
необходимое и существенное звено. Человек выступает при этом как
существо, реализующее свою общественную сущность в порождаемых им
объектах и через них сам ее осознающий. Человек обусловливает пред-
находимые условия, обстоятельства (ситуации) и изменяет их...
...Существует два подхода к понятию бытия. Первый —
определяющий бытие как самое абстрактное, то, что обще всему сущему, без
раскрытия содержания того, что оно есть, что означает. Это имплицитное
определение через абстракцию, через то, что является общим для всего
существующего. Второй подход возможен как содержательное
раскрытие понятия бытия через соотнесение понятий «быть» и «являться»,
«быть» и «казаться», «быть» (пребывать) и «изменяться, становиться,
развиваться и исчезать», «быть» и только «мыслиться, представляться»,..
* * *
...Снятие бытия — это в самой своей глубокой основе уход,
мысленное отрицание, снятие существования объективной реальности как
коррелята жизни, ее потребностей, влечений, действия, и в связи с этим
происходит превращение «сущности» в «образы» (это путь Будды к
нирване— в глубокой форме, и в поверхностной — декларационный путь
Шопенгауэра). Путь идеализма, утверждающего первым своим ходом
примат сущности над существованием, с его абстрагированием от
существования, связанного с жизнью, с действием, с потребностью,
влечением, материальностью, снятие существования, превращающего сущности
в образы, в идеи, тесно связан со стремлением уйти из этого мира
существования материальных вещей — вне нас находящихся объектов наших
потребностей, наших влечений, из этой юдоли печали, где человек
обречен на страдания, на то, чтобы быть страдающим, страдательным,
страждущим существом. Мир существования рассматривается как мир
человеческого страдания не только в смысле ощущения боли, но и более
широко, как мир, в котором человек является страдательным существом,
а его влечения, вожделения и т. д., привязывающие его к объектам этих
вожделений, рассматриваются как внутренние предпосылки реальности
для него внешнего мира. Этот момент страдательности, зависимости,
«аффицированности» абсолютизируется в первоначальном
материализме.
Марксизм, напротив, противопоставляет действию материи на
человека его преобразующее воздействие на материальный мир. С этих же
позиций могут быть поняты глубокие истины буддизма (понятие
нирваны в буддизме) как внутренняя деятельность, которая направлена на
преодоление, снятие внутренних предпосылок существования внешнего
мира для человека. Это имплицитно содержащееся в буддизме
утверждение страдательности человеческого существа как его зависимости от
внешнего мира может быть обернуто, превращено в позитивное
утверждение бытия в его действительной сфере: обращение деятельности
изнутри вовне, изменение ее направленности с самого себя (как
нирваны, как снятия страдательности, как снятия внутренней активности для
погашения страдательности) на внешний мир снимают сам
страдательный характер деятельности человека. Если в концепции Будды
активность человека направлена на преодоление, снятие внутренних
предпосылок существования внешнего мира с тем, чтобы таким образом
выключиться из такового, из сцепления причин и следствий, отдающих
человека во власть страдания, делающих его страдательным существом,
то противоположная ей марксистская концепция рассматривает челове-

ЧЕЛОВЕК И МИР
131
ка как изменяющего мир своей деятельностью, как создающего в ходе
этой деятельности соответствующие внутренние предпосылки,
внутренние установки человека, его внутреннее отношение к миру.
Если при рассмотрении состава сущего происходит сведение сущего
к «объективной реальности», в бытии остаются только вещи и только
объекты, категория бытия сводится только к материальности, бытие
к материи. При таком сведении происходит выключение из бытия
субъектов — людей и всех тех функциональных свойств вещей, которые
свойственны «человеческим предметам», включенным в человеческие
отношения как орудия и продукты практики. Бытие выступает при этом
только как физическая природа, как движущаяся материя (мир
Декарта). В диалектическом материализме в бытие включается материя не
только как субъект механических, физических, химических процессов,
но и как субъект всех производных форм «движения материи». Однако
общественное бытиё людей отражается только в соответствующих
категориях исторического материализма. Поэтому неправомерно выпадает
вопрос о специальных формах применения общих онтологических,
вообще философских категорий к историческому бытию людей. Человек
должен быть включен в состав бытия (и, соответственно, в категориальную
систему философии) не только в качестве объективной данности, как
объект познания наряду с другими, но и в своем специфическом
качестве общественного человека.
Соответственно со становлением человека как высшей формы
(уровня) бытия в новых качествах выступают все нижележащие уровни
или слои. Тем самым встает вопрос о человеческих предметах как
особых модусах бытия. «Мир» предполагает в качестве своего ядра мир,
соотносительный с человеком, поэтому должна быть раскрыта
историчность этого мира.
Признание же этой мысли означает вообще новый подход к
категориям. Признание в составе сущего разных уровней бытия равносильно
признанию, что самые общие категории выступают специфически, в
различных формах на разных уровнях бытия. Например, в принципе
оправданным становится представление о качественно различных структурах
времени в зависимости не только от качественных (и структурных)
особенностей процессов в неорганической природе, но и в природе
органической, в жизни и, далее, у человека, в частности, в процессе истории...
* * *
...Известное ленинское положение гласит, что, с одной стороны,
надо углубить познание материи до познания субстанции, чтобы найти
причины явлений, с другой стороны, действительное познание причины
есть углубление познания от внешних явлений к сущности. Этим, в свою
очередь, как мы увидим, определяется и место детерминации,
отражения, взаимодействия в «гнезде» онтологических категорий, которые мы
рассматриваем. Оно соотносительно с понятием сущности как
выражением специфики определенного класса явлений. Понятие сущности,
соотнесенное с понятием субстанции, взятой в аспекте изменения,
детерминации, означает не только определенную устойчивость в процессе
изменения и развития, но и общность изменений в процессе
взаимодействия. При этом выделяется не столько неизменность, сохранность,
как бы противоположная изменению, сколько восстановление,
воспроизведение общего внутри изменяющегося. Только так
может быть раскрыта реальная диалектика этого процесса...
...При таком подходе необходимо выделяются различные сферы
взаимодействия и разные способы существования. Но что является
существованием, каковы отличительные черты субъекта существования,
каким условиям нечто должно удовлетворять, чтобы быть существую-

132
С. Л. РУБИНШТЕЙН
щим? Существовать — это значит длиться и преходить, изменяться и
пребывать. Так, встает вопрос о субъекте изменений определенного рода.
До того, как определить сущность применительно к познанию человека,
мышлению в гносеологическом плане, необходимо дать ей определение
в плане онтологическом. Сущность выступает как основа определений
единичного существующего, из которой при соотнесении с изменением
условий могут быть выведены все изменения вещи, явления. Сущность
вещи, явления, закономерно обусловливающая их изменения,— это то
определение явления, вещи, тела, из отношения которого к
изменяющимся условиям выводимы или в которых обоснованы все их
закономерные изменения. Здесь становится необходимым определение
сущности через понятие субстанции: субстанция понимается как устойчивое
в явлении. В таком случае субстанция определяется как сущность,
проявляющаяся в явлениях, выступающая в них в форне, осложненной
несущественными, привходящими обстоятельствами, ^иногда
маскирующими сущность, существенное в явлении. По этой линии идет и критика
всего каитовского хода мысли: согласно Канту, все нам доступные
определения не затрагивают сущего, вещи в себе. Иными словами,
сущность, так же как и существование, должна быть определена в аспекте
детерминации...
...Проблема детерминации выступает как проблема определенности.
При этом основным является единство причины как причинения и
существования как акта, как процесса (изменения) и устойчивого
определения (сохранения), порожденных в собственной устойчивой
качественной определенности. Причинять — это в том числе и вызывать к
существованию, а не только определять качество этого существования. При
раскрытии динамического, нестатистического характера причинной
цепи сама причина выступает как акт или процесс. В этом случае
субстанция как причина сама должна быть актом, энергией. Само
существование выступает как акт, процесс, действование, как причинность по
отношению к самому себе. Действие причины при этом выступает как
ее действование. Это действование совершается не только вовне
(в следствии), но и внутри причины, как «инерция» в широком
смысле этого слова, как поддержание своего существования, как
рефлексия причины в самой себе. Действование причины в самой себе —
это внутреннее движение причины, направленной на сохранение
причины как качественной определенности, устойчивости.
Порождение следствия, отделенного от причины (его причинение), есть
выход внутреннего движения причины за ее пределы. Всякий объект
исполнен внутреннего движения, которое является основой его
качественно определенного, устойчивого состояния. В этом внутреннем
движении объект как бы вновь и вновь воспроизводит самого себя,
изменяясь при этом так-то. Таким образом, причинность неразрывно
связана с самим существованием и его сохранением, само существование
есть не только состояние, но и акт, процесс...
...Связь причины и следствия как таковая всегда предполагает
вычленение из многообразных связей условия, причины, действия и
следствия. Однако при этом существуют разные уровни детерминации, более
общие и более специфические закономерности в соотношении
детерминаций разных уровней. Основной принцип детерминации как
определения другим и самоопределения выступает по-разному в процессе
развития от уровня к уровню — на уровне физического тела, на уровне
организма, наконец, на уровне человека как сознательного существа...
* * *
...Так, выделяется основной вопрос, о котором выше шла речь,
вопрос о субъекте изхменений определенного рода, иными словами, о нали-

ЧЕЛОВЕК И МИР
133
чии специальных процессов (форм движения материи) и
соответствующих способов существования, субъектов определенного способа
существования. Отсюда основная качественная специфика данного сущего.
Отсюда и сущность как основа (основа определений) единичного
существующего, из которой в соотнесении с изменяющимися условиями могут
быть выведены все изменения вещи, сущность как внутренняя основа
изменения...
...Объяснение проблемы кажимости может быть дано только с
позиции принципа детерминизма, при рассмотрении процесса познания как
раскрытия детерминации явлений. Из области психологии восприятия
известно, что существуют иллюзорные и действительные размеры
предмета, вещи. Иллюзорные размеры предмета не есть его несуществующие
размеры, а те размеры, которые закономерно возникают при его
восприятии в тех или иных условиях (скажем, его видения). Проблема
восприятия действительных размеров предмета — это проблема
константности в психологии, иными словами, учет в восприятии человека
различных изменяющихся условий и сохранение устойчивых
характеристик предмета в различных изменяющихся условиях восприятия. Точно
так же кажимость — это не несуществующий предмет, явление, вещь,
а явление, кажущееся таким-то в зависимости от таких-то условий и
обстоятельств его восприятия.
К этой проблеме кажимости, однако, существуют два прямо
противоположных подхода. Один — обозначенный выше с позиций принципа
детерминизма, другой — с позиций внешнего взаимодействия,
рефлективных отношений. Если при первом подходе происходит выявление
переменных, детерминант, от которых зависит адекватное познание
явления, то при втором имеет место учет элементов независимо от тех
отношений и связей, в которых они выступают, и внешних отношений между
ними. Этот второй подход и открывает путь к замене действительного
предмета тем, чем он только кажется, к сведению мира к
феноменальным образованиям. При первом подходе неизбежна соотносительность
кажимости, явления и сущности в действительности (что он на самом
деле есть) и очевидна абсурдность снятия сущего, действительности в
кажимости. Несоответствие кажимости предмета и его реального
содержания идеалистическая теория познания использует для превращения
бытия в «вид» вещей, из которого как из понятия вещи исходит затем
всякое мышление. На самом деле в восприятии дан не образ вещи, а сама
вещь, как она является субъекту, воспринимающему ее человеку. Или,
иначе, образ вещи — это явление вещи в условиях ее восприятия (и,
следовательно, происходит влияние тех или иных условий на тот или иной
«вид», образ вещи).
Хотя воспринимается сама вещь, а не ее образ, восприятие вещи
не тождественно с вещью восприятия (с вещью как объектом
восприятия). В то время как сама вещь детерминируется условиями своего
существования, восприятие вещи, образ детерминируется
условиями ее восприятия, условиями ее явления
человеку. Переход от бытия «вещи в себе» к ее бытию для другого —
это не просто переход от одной модальной сферы к другой, не
затрагивающий ее определенности: таких модальных перебросок того же
самого в разные сферы вообще не существует и не может существовать.
Этот переход от в-ссбе-бытия к бытию для другого (для субъекта)
необходимо связан и с изменением его содержания. Воспринять значит,
по существу, онтологизироваться, включиться в процесс взаимодействия
с существующей реальностью, стать причастным ей. Таким образом,
отражение надо толковать не как дублирование, копирование, а как
рефлектирование в другое, то есть явление другому. Это значит, что
само отражение выражается в онтологических категориях явления бытия
для другого...

134
С. Л. РУБИНШТЕЙН
Здесь и реализуется общий принцип, развитый нами еще в «Бытии
и сознании», что с возникновением нового уровня сущего во всех
нижележащих уровнях выявляются новые свойства. Это означает решение
вопроса, каким становится бытие объективно для человека с его
появлением. Здесь раскрывается значение, смысл, который приобретает мир,
соотносительный с человеком как частью его, продуктом его развития,
поскольку он есть, становится не чем иным, как объективно
существующей отправной точкой системы координат. Существует не только
Вселенная как безотносительная к субъекту, осознающему ее человеку
(человеку и его сознанию), объективность плюс субъект познания. Сама
осознанная или осмысленная Вселенная, измененная или могущая быть
измененной действиями человека, есть объективный факт. Сама
Вселенная— это уже не абстракция ее объективного бытия, она охватывает,
включает в себя и человека, его сознание, его бытие в качестве
осознанной, осмысленной объективированности. Таким образом, осознанность
выступает как новый способ существования в самой Вселенной, а не
как чуждая ей субъективность моего сознания. Человек должен быть
рассмотрен как объективно существующий, отношениями к которому
определяются объективные свойства того, что с ним соотносится.
Поэтому окончательное снятие изничтожения бытия может быть
осуществлено только через рассмотрение высшего продукта его развития —
человеческого бытия...
...Созерцательность не должна быть понята как синоним
пассивности, страдательности, бездейственности человека. Она есть другой
(в соотношении с действием, производством) способ отношения
человека к миру, к бытию, способ чувственного отношения, познавательного
отношения. Величие человека, его активность проявляются не только
в деянии, но и в созерцании, в умении постичь и правильно отнестись ко
Вселенной, к миру, к бытию. Но созерцание также есть способ
взаимодействия человека с миром, объективный процесс взаимодействия двух
реальностей, поскольку речь идет о явлении мира человеку как
объективном проявлении сущности в особых, связанных с существованием
(восприятием, познанием) человека условиях восприятия, познания этой
сущности. Созерцание выступает как специфическое познавательное
взаимодействие человека с миром...
...Здесь основным является тот же метод, который мы использовали
при анализе психических явлений: взять человека во всех для него
существенных связях и отношениях к миру, выявить все его качества,
характеристики, в которых он в каждой из этих связей и отношений
выступает. Выявление этих двух отношений к миру — сознания и
действия, чувственности и деятельности, познания, созерцания и
преобразования— как характеризующих специфический способ существования
человека, как его онтологию и дает возможность перейти к
определению предмета этики как дифференциальной онтологии. Отношение
человека к человеку, к другим людям нельзя понять без определения
исходного отношения человека к миру как сознательного и деятельного
существа. Причастность человека к миру осуществляется и через
познание и через действие человека по овладению природой, поэтому труд,
практика выступает как специальная основная форма соотношения
субъекта и объекта, их диалектики...
* * *
...Только из отношения человека к бытию может быть понята вся
диалектика человеческой жизни — ее конечность и вместе с тем
бесконечность. Своими действиями я непрерывно взрываю, изменяю
ситуацию, в которой я нахожусь, и вместе с тем непрерывно выхожу за
«пределы самого себя». Этот «выход за пределы самого себя» не есть

ЧЕЛОВЕК И МИР
135
отрицание моей сущности, как думают экзистенциалисты (имея в виду
прежде всего общественную сущность человека), это ее становление и
вместе с тем реализация моей сущности; не отрицание самого себя и
становление, но становление и реализация. Отрицается только мое
наличное бытие, моя завершенность, моя конечность. Структура моего
человеческого бытия выявляется, таким образом, и в ее сложности и в ее
динамике. Мое действие отрицает меня самого в каком-то аспекте, а в
каком-то меня преобразует и реализует. Соответственно отсюда могут
быть поняты разные аспекты «я» человека.
...Отсюда понятие наличного бытия человека в каждый данный
момент его жизни может быть определено только через его отношение ко
всему сущему. Отношение наличного бытия человека в каждый
данный момент его жизни к его будущему опосредовано через его
отношение в каждый момент ко всему сущему материальному и идеальному,
ко всему, порожденному предшествующим развитием человечества,
к науке, искусству и т. д. Таким образом, жизнь человека выступает во
взаимодействии с жизнью человечества, воплощенной в продуктах
деятельности человечества, народа, общества. Отсюда, из отношения
человека к миру и человечеству, вытекает и отношение человека к жизни
и смерти, как к бытию и небытию, отношение к прошлому и будущему
и конкретно к переходу от одного общественного строя к другому.
Отсюда вытекает постановка проблемы свободы и необходимости, свободы
не от всего вообще, не как недетерминированности вообще, а как
недетерминированное™ только наличным бытием, ситуацией, в которой
находится человек...
Говоря иными словами, диалектика, ее критический революционный
дух, раскрытый Марксом, заключаются не только в признании
диалектики в природе, объективной диалектики, но и диалектики в
соотношении природы и человека, субъекта и объекта. Противоречия существуют
не только как противоречия в вещах, но и как противоречия человека
с вещами, как диалектика, возникающая и проникающая в природу
через сознание и действия человека. Ее критический революционный дух
раскрывается в том, что все существующее есть лишь преходящее звено
в цепи событий. Нахождение в ситуации предполагает расчленение
ситуации, выделение в ней условий, соотнесенных с встающими перед
человеком требованиями, задачами, выходящими за пределы ситуации.
Здесь обнаруживается диалектика обстоятельств (условий),
обусловливающих действия человека, и действий, изменяющих обстоятельства.
Само же действие, изменяющее наличное бытие, объективную ситуацию,
в то же самое время изменяет, реализует нечто новое в самом человеке,
что становится в нем именно этим действием в этой ситуации. То же
самое относится к осознанию человеком бытия. Человеческое бытие
выступает как то единичное, в котором представлены по крайней мере
потенциально весь мир, все сущее, все человечество. Поэтому выход за
пределы наличной ситуации осуществляется через сознание, в котором
представлено все бесконечное бытие. Таким образом, существует
объективное отношение человеческого бытия к бытию в целом. И отсюда на
этой основе возникает и субъективное отношение человека к миру...
* * *
...Утверждение этики как дифференциальной онтологии означает
утверждение общей проблемы объективного познания
субъекта, взятого в совокупности и взаимодействии всех его
объективных отношений к миру и другим людям. И так же, как в отношении к
миру, здесь должен быть сохранен элемент созерцания, восприятия того,
что есть на самом деле; тот же элемент является этической
основой отношения одного человека к другому. Основой этого отношения

136
С. Л. РУБИНШТЕЙН
служит не использование человека как средства для достижения той
или иной цели, а признание его существования как такового,
утверждение этого его существования. Отсюда и берет свое начало
содержание этики: не морализирование и изменение человека теми или
иными поступками, а создание таких объективных условий, при
которых человек мог бы реально быть этичным, утверждение полноценного
существования человека.
Не сострадание к человеку, его бедам и несчастьям является
основным содержанием этики, потому что беды и несчастья, страдательность
человеческого существования не основная характеристика человека, как
это утверждает христианский гуманизм. Не погоня за счастьем как
совокупностью удовольствий и наслаждений представляет собой цель и
смысл человеческого существования, как это утверждает гедонизм и
утилитаризм. Основная этическая задача выступает прежде всего как
основная онтологическая задача: учет и реализация всех возможностей,
которые создаются жизнью и деятельностью человека, борьба за
высший уровень человеческого существования, за вершину человеческого
бытия. Строительство высших уровней человеческой жизни — это
борьба против всего, что снижает уровень человека. Этика, включенная
в онтологию, есть выражение включенности нравственности в жизнь.
Что есть «высшее» (добро или зло) применительно к
существованию человека, оценивается не по отношению к нему самому, понимается
не как простое самоусовершенствование человека. Оценка производится
с точки зрения того, как оно проявляется, действует в других людях,
и как оно изменяет, совершенствует их. Точно так же, как само
осознание и существование моего «я» являются производным от существования
других, так определение самого содержания отношения одного человека
к другому осуществляется через другого человека. Сознание каждого
отдельного субъекта человека существует как общественно
обусловленное обобщение, как обобщенный субъект. Таким образом, падает
концепция сверхчеловека: отстаивание добродетельного человека—это
отстаивание высшего уровня жизни человека, а не чего-то, находящегося
по ту сторону его жизни...
* * *
...Сказанное выше о созерцательности в отношении к миру и
другим людям (в смысле невозможности использования человека только
в качестве орудия, средства для достижения определенной цели) не
означает обычного понимания созерцательности как пассивности,
бездейственности и страдательности и в этическом плане. Марксистское
понимание созерцательности идет от определения человека как существа,
наделенного сознанием и действием; оно означает понимание
созерцательности как иного способа отношения к миру, вос-приятия, о-сознания
мира человеком.
...В жизни имеет место и трагическое и комическое, торжествует
в ней то добро, то зло. Все дело заключается в том, чтобы выделить
соотношение между ними и адекватно отнестись к каждой ситуации. Отсюда
разное отношение разных людей к одной и той же ситуации, в
зависимости от того, какое начало видит как преобладающее в ней и вносит
своим отношением входящий в нее человек. Иными словами, ситуация
включает в себя и человека, относящегося с юмором или иронией
к тому, что в ней происходит. Поэтому итоговое объективное
соотношение сил в ней зависит и от него. Юмор, ирония всегда должны
быть адекватны тому в действительности, к чему они относятся, но они
показательны для человека как субъекта, потому что он входит в
ситуацию и этим своим отношением изменяет ее. соотношения в ней. Это —
частное выражение того общего положения, что бытие внутри себя вклю-

ЧЕЛОВЕК И МИР
137
чает субъекта. В способе видения, отношении к ситуации выявляется
и сам субъект, а не только то, к чему он относится как к объекту. Здесь
субъект выступает как внутреннее условие раскрытия объекта. Таким
образом, существование выступает как реальная причинность другого,
выражающая переход в другое, идеальное. Это положение
противоположно утверждению экзистенциалистов, для которых существует
только объект познания, а субъект только «переживает»...
Критика понятия ситуации у экзистенциалистов и гештальтистов
должна идти по линии различения в ситуации условий и требований
и личности, соотносящей эти условия и требования. Специальный
анализ концепции transaction показывает, что личность, действующая
в ситуации, для них никак не выделяется из нее. Однако методика
выявления внутренних условий мышления, познания объекта совпадает
с общим методом объективного познания субъекта и субъективного.
Методика исследования мышления и общая гносеологическая проблема
выявления субъекта, субъективности в равной мере основаны на диа-
лектико-материалистичееком принципе детерминизма. Это мы
обнаружили при анализе вопроса о юморе, иронии и т. д. как зависимости
итогового соотношения ситуации и субъекта от самого субъекта,
находящегося внутри ситуации, входящего в нее и так или иначе
относящегося к ней.
Почти всякое человеческое действие есть не только техническая
операция по отношению к вещи, но и поступок по отношению к
человеку, выражающий отношение к нему. Поэтому другой человек со своими
действиями входит в «онтологию» человеческого бытия, составляет
необходимый компонент человеческого бытия. Через отношения к
вещам, к человеческим предметам осуществляются взаимоотношения
между людьми, поэтому и на них распространяются проблемы этики.
Анализ человеческого поведения предполагает раскрытие подтекста
человеческого поведения, того, что человек «имел в виду» своим
поступком. В этом отношении можно говорить о «семантике» поведения.
Каждая сфера функций и каждая сфера деятельности, действий несет в себе
соответствующую ей систему значимости. В деятельности человека по
удовлетворению непосредственных общественных потребностей
выступает общественная шкала ценностей. В удовлетворении личных и
индивидуальных потребностей через посредство общественно полезной
деятельности реализуется отношение индивида к обществу и
соответственно соотношение личностно и общественно значимого...
В каждой сфере деятельности человека обнаруживается сфера
притязаний и сфера достижений человека. Именно из этого
соотношения может быть понят тот факт, что не стремление к «счастью», к
удовольствию и т. д. определяет в качестве мотива, побуждения
деятельность людей, их поведение, а соотношение между конкретными
побуждениями и результатами их деятельности определяет их «счастье» и
удовлетворение, которое они получают от жизни. В этом и реализуется
в самом глубоком смысле соотношение личностно и общественно
значимого...
С этих позиций осуществляется подход к известной проблеме
ценностей. Ценности не первичны, не с них надо начинать анализ: они поо-
изводны от соотношения мира и человека, выражая то, что в мире,
включая и то, что создает человек в процессе истории, значимо для
человека. К ценностям прежде всего относится идеал, идея, содержание
которой выражает нечто значимое для человека. Надо распространить
на идею и в этом этическом качестве, в котором особенно выступает
мысленное противопоставление, принцип материалистического монизма,
иными словами, преодолеть отчуждение ценностей от жизни человека,
например, противопоставление влечения и долга есть раскалывание
надвое человеческого бытия. Надо восстановит^ непрерывность, монизм,

138
С. Л. РУБИНШТЕЙН
включающий моральные ценности и идеалы в реальную диалектику
жизни человека. Провозглашенное Кантом отчуждение ценностей, их
трансцендентность есть отрицание самого их существа.
Трансцендентность моральных ценностей — это лишь трансцендентность
определенного уровня жизни человека, определенных сторон его жизни, но отнюдь не
трансцендентность других, самую сущность которых они выражают.
Учение об идеалах и ценностях должно быть понято как момент
развития в жизни человека на основе диалектического понимания монизма:
здесь особенно необходимо сохранить соотносительное, каждый раз
возникающее, снимаемое и вновь восстанавливающееся
противопоставление должного и существующего, идеала и действительности,
преодолеть их противопоставление, внеположение, включить их в единый
процесс жизни...
...В этом понимании эстетическое — это не субъективированное,
но и не отчужденное от субъекта. Если любовь выступает как отношение,
утверждающее существование другого человека, то эстетическое
отношение есть утверждение существования объекта. Так же, как в любви
другой человек начинает существовать для меня не только как звено
в цепи причин и следствий, не просто как средство для чего-либо, как
орудие, точно так же в отношении вещи и явления природы аналогичное
совершается при эстетическом отношении к ним. Отсюда возникает
основная задача искусства: демаскировать свойства предмета — его
цвет, форму и т. д., заторможенные функциональными, сигнальными,
практикой закрепленными, превращенными в сильные свойства,
растормозить, демаскировать всю полноту чувственных свойств предмета. Но
не только демаскировать, но и выявить эти свойства в их
взаимоотношениях по всем существенным для данного вида искусства параметрам.
Так происходит выявление звука по всем существенным параметрам, по
которым он определяется в музыке. В этом состоит основная
«онтологическая» задача искусства: проявить явление в его сущности, обнаружить
существенное в явлении как данное на его чувственной поверхности,
в его чувственной форме. Явление вне его функции, без его маски,
явление как таковое в его завершенности, в его совершенстве начинает
существовать для человека благодаря искусству. Внутреннее
содержание красоты зависит от содержания ее объекта, но здесь существенна и
способность мастера сделать чувственный облик изображаемого
человека адекватным его внутреннему содержанию. Завершенность
выступает в искусстве как совершенство и как законченность в себе бытия.
Это есть конечное бытие, в котором подчеркнута и его конечность
как ограниченность и как законченность. В красоте, в эстетическом
созерцании мира максимум в себе завершенности: здесь и «служение»
предмета как такового человеку и одновременно наслаждение...
* * *
...Гуманизм марксизма ставит вопрос oô активном, действенном
отношении человека к действительности, о возможности изменения
человеком существующего, подчеркивая не страдательное, а действенное
начало человека. Раскрытие этого отношения человека к миру
возможно через объективную характеристику человеческого способа
существования в мире как сознательного и действующего существа в созерцании,
в познании, в любви, способного отнестись к миру и другому человеку
так, как он есть на самом деле, и тем адекватнее, соответственно его
сущности изменить и преобразовать его своим действием. Отсюда
ответственность за все содеянное и все упущенное как сила человеческая.
m

Философское наследие
С. Л. Рубинштейна
(К 80-летию со дня рождения)
К. А. АБУЛЬХАНОВА-СЛАВСКАЯ
В творческом наследии С. Л. Рубинштейна особое место
занимает рукопись «Человек и мир», над которой выдающийся советский
психолог работал до конца своих дней. Хотя рукопись осталась
незавершенной, не все ее положения являются бесспорными, она
представляет интерес как обширное и оригинальное исследование
проблемы человека. Как видно из ранее опубликованного отрывка
(см. «Вопросы философии», 1966, № 7) и новой публикации в этом
номере журнала, эта рукопись является собственно философским
исследованием. Она органически входит в основное русло
методологических исследований, которым С. Л. Рубинштейн посвятил свою жизнь.
Начиная с его первой статьи, «Проблемы психологии в трудах К.
Маркса» (1934 г.) и кончая книгами «Бытие и сознание» (1957 г.) и
«Принципы и пути развития психологии» (1959 г.), С. Л. Рубинштейн
последовательно боролся за освобождение психологии из-под влияния
распространенных в свое время идеалистических концепций и разработку
диалектико-материалистической методологии психологии.
Развитие методологических принципов психологии С. Л.
Рубинштейн осуществлял на основе творческого применения марксистско-
ленинской философии к анализу психологических проблем.
Закономерным итогом такого многолетнего и плодотворного исследования
является разработка собственно философских проблем вначале на
материале конкретной науки — психологии, затем, как в последней рукописи,
независимо от нее. Наиболее ярким примером такого органического
перехода из области методологии психологии в область собственно
философского исследования является новая формулировка принципа
детерминизма, которая была предложена С. Л. Рубинштейном в книге
«Бытие и сознание» применительно к анализу психических явлений.
Вопрос о природе психики является труднейшим как для
философской, так и для психологической мысли. Выявление диалектики
психических явлении, их своеобразия и их родственности всем другим
явлениям материального мира в новой формулировке принципа
детерминизма приводит С. Л. Рубинштейна к постановке вопроса о месте
в мире человека, к осознанию невозможности выявить природу
психических явлений как таковых без раскрытия связи с человеком, с его
деятельностью. Этот вывод был подготовлен и другой основной
линией исследования, пронизывающей все труды С. Л. Рубинштейна,
начиная с его ранней статьи о К. Марксе,— линией исследования
единства сознания и деятельности.
Так, постановка проблемы о месте в мире психических явлений
привела к постановке собственно философской проблемы человека.

140
К. А. АБУЛЬХАНОВА-СЛАВСКАЯ
С, Л. Рубинштейн считал неправомерным брать в качестве исходной
точки анализа бытия сознание человека, а материю рассматривать
как только коррелят сознания. Он исходил из ленинского положения
о том, что было бы громадной ошибкой оперировать с
противоположностью материи и духа, физического и психического как с
абсолютной противоположностью за пределами гносеологического отношения
(см. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 18, стр. 259). Абсолютизация
противоположности сознания и материи, идущая еще от Декарта,
приводит к отождествлению материи только с миром физической природы,
а тем самым — к вынесению человеческого бытия за ее пределы.
Обобщение данных естественных наук, выступающее в
философском понятии материи, не может оборваться на подступах к человеку.
В бытие должно быть включено и человеческое бытие, а не только
природа. Человек не стоит вне бытия, против бытия; только как
носитель сознания, субъект сознания, единичное
существо. В диалектико-материалисти.ческое учение о бытии должны быть
включены и результаты марксистского' социального анализа:
общественно-историческое бытие человека не может быть оторвано от развития
природы, поскольку человек также является и природным существом.
Ссылаясь на К. Маркса, который, формулируя основное положение
исторического материализма, говорит уже не о материи, а об
общественном бытии, С. Л. Рубинштейн считал, что более общее понятие
бытия включает и общественно-историческое бытие человека как
высший этап своего развития, в то время как категория материи определяет
этап его развития в качестве природы.
Когда в основу онтологического анализа положены существенные
свойства самого бытия, а не ступени его познания, тогда и
гносеологическое отношение выступает как одно из отношений человека к бытию,
возникающее только с появлением человека, а значит, только на
определенном этапе развития самого бытия. Тогда и оказывается, что
гносеологическое отношение занимает свое определенное, ограниченное
место во взаимоотношении человека с бытием. Категорией,
характеризующей бытие в рамках этого определенного гносеологического
отношения, является «объективная реальность».
Определение места гносеологического отношения в философском
анализе бытия, требование рассматривать бытие в его развитии,
становлении, фиксируя различные уровни этого развития, включая
человеческое бытие как высший уровень в философское понятие бытия,—
таковы отправные идеи исследования, предпринятого С. Л.
Рубинштейном. В центре же исследования стоит вопрос — что вносит появление
человека в бытие, как оно изменяется с появлением человека, каковы
взаимоотношения человека и бытия.
Таким образом, две линии философского обобщения приводят
С. Л. Рубинштейна к постановке проблемы взаимосвязи человека и
бытия. Первая линия обобщения идет от марксистского социального
анализа бытия человека. Она связывает результаты философского
анализа общественно-исторического бытия человека с диалектико-ма-
териалистическим учением о природе и марксистской теорией
познания; вторая линия представляет собой обобщение данных
современного естествознания. В свое время К. Маркс и Ф Энгельс подвергли
справедливой критике антропологический принцип как
неадекватный для решения социальных проблем. Но создание марксистской
теории социального развития общества и человека не означало
снятия философской проблемы человека.
К. Маркс и Ф. Энгельс впервые в истории поставили проблему
человека и его развития на научную, почву, вскрыв объективные
законы развития общества, действующие с естественноисторическон
необходимостью. Но, доказав объективность законов развития и чело-

ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ С. Л. РУБИНШТЕЙНА
141
веческого общественного бытия, раскрыв специфический характер этих
законов, К. Маркс и Ф. Энгельс не сняли тем самым ни
философской проблемы человека, ни проблемы философии истории, как
заявляют противники марксизма. Последние утверждают, что
собственно проблемы философии, и в том числе проблему человека, К. Маркс
ставил только в своих ранних работах («Экономическо-философских
рукописях 1844 года»), а зрелый Маркс якобы свел всю эту пробле-
хматику только к проблемам производственных отношений, в которых
человеку как таковому нет места. Подобные утверждения отражают
стремление вынести марксистское социально-историческое учение за
пределы философии марксизма, зачеркнуть его философское значение,
представляют собой попытку ревизовать саму революционную,
глубоко гуманистическую сущность марксовой теории. С точки зрения
марксизма развитие производства не является самоцелью
общественного развития, его конечным идеалом впервые в истории становится
человек. Впервые в истории благо человека из пустых
философствований и мечтаний превращается в реальную цель общественного
развития.
С. Л. Рубинштейн отстаивает с глубоко марксистских позиций
философскую проблему человека. Вся его рукопись представляет
собой непрерывную полемику, в частности с экзистенциализмом,
наиболее широко распространенным на Западе современным философским
учением о человеке, противопоставляющим себя марксизму.
Выдвигаемое С. Л. Рубинштейном требование включить
общественно-историческое бытие человека в философское учение о бытии отвечает
марксистской линии анализа философии истории. Сущность этого анализа
заключается в философском осмыслении особенностей человеческого
бытия как общественно-исторического существования, которое
характеризуется новым способом взаимодействия человека
с природой. Как известно, отличие человеческого способа
существования от животного состоит в создании человеком условий своего
существования (труд, производство) в ходе его
общественно-исторической деятельности, осуществляя которую он сам развивается как
общественно-историческое существо. Из этих положений С. Л. Рубинштейн
делает вывод о том, что появление человеческого
общественно-исторического способа существования вносит значительные изменения в
особенности бытия. В марксизме существует понятие «второй
природы», которое С. Л. Рубинштейн предлагает обозначить
категорией «мир», фиксирующей качество природы, соотносительное с
деятельностью человека. Речь идет не о природе в целом, а об
«очеловеченной» природе, преобразованной действиями человека, которая и
выступает как непосредственные условия человеческого
существования. Здесь имеется в виду превращение материала природы
в те условия, которые человек создает сам в ходе своего общественно-
исторического развития (промышленность, культура и т. д.), то есть
«мир» человеческих предметов и вещей, используемых уже по законам
человеческой деятельности, в отличие от той природы, которую он не
создает и сущность которой он не преобразует своими действиями.
Однако, как показывает С. Л. Рубинштейн, хотя человек изменяет
только непосредственно окружающий его мир, самый факт его
существования вносит существенные изменения во все бытие. С появлением
человека для всего бытия в целом создается потенциальная
возможность стать непосредственным объектом человеческой деятельности или
человеческого познания. Это положение является развитием мысли
С. Л. Рубинштейна, высказанной им еще в книге «Бытие и
сознание», о первичных и вторичных качествах. Согласно идущей еще от
Локка концепции, объективными считались только первичные
качества, поскольку они выявляются во взаимодействии друг с другом хма-

142
К. А. АБУЛЬХАНОВА-СЛАВСКАЯ
термальных вещей, вторичные же качества (цвет, вкус и т. д.)
объявлялись субъективными. Включение человека в объективную взаимосвязь
с бытием приводит к тому, что и результаты взаимодействия человека
с вещами оказываются не менее объективными, чем результаты
взаимодействия вещей друг с другом. Человек выявляет и создает новые
качества в бытии, которые выступают только в соотношении с ним.
Эти соотношения различных уровней бытия, в том числе и
общественного бытия человека, обобщаются С. Л. Рубинштейном в
фундаментальном методологическом положении о качественно различных
уровнях развития бытия, в соответствии с которым структура бытия
определяется через раскрытие его все более сложных качественно
различных уровней. В общем виде это положение сформулировано еще
в «Бытии и сознании» (стр. 14): признание развития бытия требует
признания специфических закономерностей развития каждого
нового уровня бытия. Утверждение же о единстве бытия заключается в
том, что более общие законы нижележащих уровней сохраняют свою
силу на новых, вышележащих уровнях, но только выступают там в
новом качестве, действуют в новых, осложняющих их действие
обстоятельствах. В публикуемой рукописи С. Л. Рубинштейн развивает эту
идею дальше: с появлением каждого нового уровня бытия все
нижележащие уровни выступают в новом качестве. Это положение
является ключевым для раскрытия взаимоотношения человека и бытия.
Линия обобщения данных современного естествознания —
необходимость решения проблем отличия живого от неживого,
возникновения психического, сознания и т. д.— идет в направлении
определения качественных различий разных уровней развития материального
мира. Онтологическая характеристика бытия дается С. Л.
Рубинштейном прежде всего через раскрытие основания качественного
различия все более сложных уровней его развития, становления.
Каждый из этих уровней предполагает свой специфический способ
взаимодействия, движения, специфическую структуру, специфическую
детерминацию. Через принцип детерминизма дается онтологическая
характеристика бытия как различных типов взаимодействия, присущих
разным уровням бытия. Эти качественно различные уровни бытия в их
специфической детерминации С. Л. Рубинштейн обозначает как
специфические способы существования бытия. Речь идет
не только о существовании как таковом, но и о существовании
определенной субстанции, сущности, об определенном способе этого
существования. Это положение непосредственно отвечает известной ленинской
мысли о том, что, «с одной стороны, надо углубить познание материи до
познания (до понятия) субстанции, чтобы найти причины явлений. С
другой стороны, действительное познание причины есть углубление
познания от внешности явлений к субстанции» (В. И. Ленин. Поли. собр.
соч., т. 29, стр. 142—143). С точки зрения С. Л. Рубинштейна, причина
вызывает и определяет не только качество следствия (его сущность), но
и самое его существование. В этом смысле он говорит о
причинении в широком значении слова как вызывании, сохранении или
поддержании существования. Характеристика каждого способа
существования, раскрываемая через его сущность, дается С. Л.
Рубинштейном на основе принципа детерминизма.
Как известно, С. Л. Рубинштейн разработал тот аспект принципа
детерминизма, который раскрывает соотношение, диалектику внешних
и внутренних условий. Это соотношение заключается в том, что
внешние условия определяют результат своего воздействия не
непосредственно, а преломляясь через внутренние условия того или иного
явления, на которое они оказывают воздействие. Диалектика внешних
и внутренних условий выявляет специфический характер
взаимодействия, присущий данному уровню развития, данной форме движения

ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ С. Л. РУБИНШТЕЙНА
143
материи. От ступени к ступени изменяется соотношение между
внешними воздействиями и внутренними условиями, через которые они
преломляются.
Далее, в прежнем определении принципа детерминизма
подчеркивалась устойчивость, специфичность внутренних условий по
отношению к внешним. Поэтому диалектика изменения, развития
внутренних условий выступала только от уровня к уровню, в то время как
характеристика качественной определенности в пределах данного
уровня в основном сохранялась. Теперь в принципе детерминизма на
передний план выдвигается диалектика изменения, развития внутренних
условий, возникающая в процессе их взаимодействия с внешними.
Здесь С. Л. Рубинштейн привлекает понятие субстанции, которое
принципиально отличается от понятия субстанции наивного
материализма, вкладывавшего в него только представления о телесности,
вещности, отделенности от другого. Определение субстанции связывается
им, с одной стороны, с обозначением сущности, качественной
определенности рассматриваемого объекта, с другой — фиксирует момент его
изменения, диалектики этой сущности в процессе развития. С. Л.
Рубинштейн пишет о том, что сущность наиболее полно выявляется при
анализе реального процесса становления, изменения, развития
данного типа явлений. Категория субстанции и обозначает устойчивую
сущность явлений, проявляющуюся в их взаимодействии с другими явле-
киями. Действие причины в процессе взаимодействия, по мнению
С. Л. Рубинштейна, выступает не только вовне (в следствии), но и
внутри причины, как инерция в широком смысле этого слова; оно
направлено на сохранение качественной определенности.
Всякий объект исполнен внутреннего движения, которое является основой
его качественно определенного устойчивого состояния. Но эта
устойчивость не тождественна неизменности: в своем внутреннем движении
объект как бы вновь и вновь воспроизводит самого себя,
изменяясь при этом только определенным образом. Этот аспект
субстанции, определяемый через детерминизм, выступает при анализе бытия
в его становлении, изменении, развитии, движении.
Становление, развитие, движение осуществляются во времени и
пространстве, которые являются наиболее общими категориями,
характеризующими бытие в этом плане. Аналогично вопросу о
соотношении законов более общих и более специальных, о формах
проявления более общих законов элементарных уровней на более сложных
вышележащих уровнях ставится вопрос о соотношении категорий
разных уровней. Категории времени и пространства, относящиеся к
неорганической природе, С. Л. Рубинштейн считает необходимым
распространить и на вышележащие уровни бытия — органическую жизнь
и историю человека в том их новом специфическом качестве, в
котором они выступают на каждом новом уровне в зависимости от его
структурных и прочих особенностей. Это положение также
является обобщением новейших результатов современных естественных и
точных наук — биологии, теории относительности, геобиохимии и т. д.
Таким образом, оказывается, что бытие определяется в его
становлении, развитии не как бытие вообще, а как изменение, развитие во
времени и пространстве каждого уровня бытия, которое
осуществляется по-разному в зависимости от качественных особенностей данного
уровня.
Так в ходе философского анализа, предпринятого С. Л.
Рубинштейном, выявляются различные онтологические характеристики бытия,
совокупность которых и образует философское понятие бытия,—
сущность и существование, становление бытия, которое раскрывается
категорией субстанции в аспекте детерминации, развитие во времени
и пространстве и т. д.; выделяются категории, характеризующие ка-

144
К. А. АБУЛЬХАНОВА-СЛАВСКАЯ
чественно различные уровни бытия: природа, мир,
общественно-историческое существование человека.
Этот комплекс вопросов, относящихся к раскрытию онтологической
характеристики бытия, исследован С. Л. Рубинштейном в первых двух
главах рукописи.
Как уже говорилось, центральной проблемой данной работы
является соотношение человека и бытия. Хотя во взаимодействии с миром
человек выступает в качестве субъекта, взаимосвязь человека и бытия
С. Л. Рубинштейн рассматривает как объективное отношение. Это
положение является основным для понимания всего авторского
замысла. Человек выступает как субъект сознания и деятельности. Его
деятельность вносит объективные изменения в окружающую природу, что
фиксируется автором в категории «мир». Сложнее для понимания
по-новому объясняемое отношение человеческого сознания к бытию.
«Осознанность выступает как новый способ существования в самой
Вселенной, а не как чуждая ей субъективность моего сознания»,—
пишет С. Л. Рубинштейн. Здесь сознание, познание рассматривается как
объективное отношение человека к миру, что отвечает известному
положению К. Маркса о том, что сознание есть осознанное бытие
и ничем другим быть не может.
Этот «онтологический» аспект проблемы познания наглядно
выступает уже при анализе чувственного восприятия. С. Л. Рубинштейн
рассматривает чувственное восприятие прежде всего как контакт двух
реальностей, как составную часть реального взаимодействия
человека с миром. Продолжая линию, намеченную при анализе проблемы
«вторичных качеств», С. Л. Рубинштейн включает человека в
рассмотрение бытия в качестве столь же объективной составляющей
этого взаимодействия, как и все другие вещи и явления в бытии. Тем
самым, по существу, он понимает познание как один из видов
осуществляющегося в бытии взаимодействия двух реальностей. Поэтому
для него «воспринять значит онтологизироваться, включиться в
процесс взаимодействия с существующей реальностью, стать причастным
ей». Особенно выпукло этот онтологический аспект проблемы
выступает при объяснении наиболее острого пункта проблемы восприятия, на
котором спекулирует вся идеалистическая философия,— проблемы
кажимости.
Как известно, проблема кажимости возникает там, где существует
расхождение между сущностью вещи и ее явлением. Идеализм
абсолютизирует это расхождение, чтобы объявить единственно существующей
кажимость. С Л. Рубинштейн дает решение проблемы кажимости
на основе принципа детерминизма: «Иллюзорные размеры предмета
не есть его несуществующие размеры, а те размеры, которые
закономерно возникают при его восприятии в тех или иных условиях
(скажем, его видения)». Иными словами, кажущиеся размеры предмета
не являются субъективным искажением, ошибкой и т. д. нашего
восприятия. Как при взаимодействии всякого предмета с другим
предметом, он выступает в известном качестве, определяемом
объективными условиями этого взаимодействия, точно так же при
взаимодействии с человеческим глазом предмет проявляется так или иначе в
зависимости от объективных обстоятельств этого взаимодействия.
Говоря об «онтологии» познания, С. Л. Рубинштейн ведет борьбу
против абсолютизации «вещи в себе», отрыва ее от явления, против
«внешнего отношения познания и бытия». В этом смысле он говорит
не только о проникновении познания в бытие, но и о «проникновении
бытия в познание» человека. Таким образом, к рассмотренным
выше категориям бытия — быть и становиться, быть и существовать —
прибавляется новая категория — быть и являться, которая
обусловлена наличием отношения человека и бытия как объектив-

ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ С. Л. РУБИНШТЕЙНА
145
и ого отношения. Свойство являться человеку в познании
характеризуется как объективное свойство бытия. Тем самым в корне
преодолевается субъективистское понимание явления как данности моему
сознанию и возникающее отсюда объяснение кажимости как иллюзорности
самого существования бытия. Переход от бытия вещи в себе к бытию
вещи для другого — это не просто переход от одной модальной сферы
ь другую, не затрагивающий ее определенности, как полагал Кант.
«Отражение,— писал С. Л. Рубинштейн,— надо толковать не как
дублирование, копирование, а как рефлектирование в другое, то есть
как явление другому. Это значит, что само отражение выражается
в онтологических категориях явления бытия для другого».
Так смыкаются две линии анализа познания. Первая линия
представляет собой развитие высказанной автором еще в «Бытии и
сознании» идеи, что нельзя рассматривать процесс познания как пас-
сивное зеркальное отражение. Отсюда идет понимание познания как
деятельности (анализа, синтеза, обобщения), преобразующей объект
по своим законам. В противоположность Гегелю С. Л. Рубинштейн
подчеркивает, что в познании речь идет не о становлении, а о
восстановлении бытия, не о становлении объекта ь познании, а
о его восстановлении познанием. Именно по этой линии идут
возражения С. Л. Рубинштейна против рассмотрения порядка и
последовательности категорий познания как порядка и последовательности
категорий самого бытия. К числу интересных доказательств высказанного
выше положения относится, например, тот факт, что одновременность
сущности и существования в онтологическом плане не соответствует
их последовательности в плане гносеологическом: в познании
сначала обнаруживается существование, затем сущность. Далее, если в
сфере познания чувственное познание предмета — самое ограниченное
и бедное, по его определениям, то в действительности, напротив,
чувственность— это богатство, бесконечность единичных взаимодействий.
Б этом же плане идут рассуждения автора о соотношении
противоречий в познании и в действительности: если противоречия в
познании как логические противоречия могут и должны быть сняты введением
опосредствующих звеньев, то действительные противоречия не
подлежат снятию.
Эта линия анализа познания смыкается с той, которую С. Л.
Рубинштейн обозначает как характеристику бытия в ее
познавательном выражении. Смысл этой характеристики
в том, чтобы подчеркнуть идею объективного изменения качества
объекта, вступающего во взаимодействие. Рассматривая познание как
частный случай, как проявление всеобщего закона взаимодействия, он
доказывает, что само взаимодействие есть объективный процесс. Во-первых,
бытие, взаимодействующее с познающим его человеком, выступает в
новом качестве, которое автор и называет характеристикой бытия в
ее познавательном выражении. Во-вторых, поскольку имеется в виду
познавательное взаимодействие субъекта с объектом, то речь идет и о
раскрытии специфических законоз, характеризующих познание как
познание субъекта.
Анализ этих двух сторон познавательного процесса приводит
автора к выявлению специфики познавательного
взаимодействия, познавательного отношения человека к бытию в отличие от
деятельного отношения, от непосредственного, реального
преобразования бытия. Специфика этого типа отношения человека к бытию
выражается С. Л. Рубинштейном в понятии созерцания. В отличие от
прежнего, домарксового понимания созерцательности как пассивности,
бездеятельности, внешности по отношению к миру у автора это
отношение выступает как в высшей степени «заинтересованное» отношение
человека к бытию, как преобразующее отношение. Раскрытие этого но-
1U. «Вопросы философии» Хя Ö.

146
К. А. АБУЛЬХАНОВА-СЛАВСКАЯ
вого понимания созерцательности идет от рассмотрения человека как
субъекта общественно-исторической практики: изменяя природу по
законам своей общественно-исторической деятельности, человек следует и
объективным законам самой природы. Чтобы учитывать эти законы в
своей деятельности, человек должен их знать. Это «заинтересованность»
созерцания не в сокрытии подлинного положения дел, не в искажении
истины, а в ее раскрытии; поэтому такая заинтересованность носит не
субъективистский, а в высшей степени объективный характер.
Как уже говорилось, в отличие от деятельного отношения, которое
создает или преобразует сущность предмета по законам человеческой
практики, созерцательное отношение направлено на выявление
сущности такой, какова она есть на самом деле. Но это не бездеятельное,
не пассивное отношение, поскольку сущность требует своего раскрытия,
выявления, обнаружения и т. д., хотя оно не создает и не преобразует
этой сущности как таковой. Поэтому понятие созерцательного
отношения к бытию для С. Л. Рубинштейна не отождествляется только
с познавательным отношением, оно носит более общий характер. К
нему относится и эстетическое отношение к бытию и даже в какой-
то степени этическое отношение к человеку, поскольку оно
выявляет человека таким, каков он есть в действительности, во всей полноте
своей сущности и существования.
Основная идея рукописи — отношение человеческого бытия к
бытию в целом есть объективное отношение — с особой рельефностью
выступает во второй части книги, посвященной анализу специфики
человеческого бытия как субъекта. Выявление объективных
закономерностей взаимодействия субъекта с бытием является основной
философской задачей, которую решает С. Л. Рубинштейн в этой части
книги. Существенно то, что в этот философский анализ он вовлекает
результаты осуществленного классиками марксизма-ленинизма
социологического анализа, определяющие основные характеристики бытия
человека как субъекта общественно-исторической практики. Предмет
его исследования состоит в выявлении того, как изменяется бытие с
появлением человека. Понятие человека выступает не как пустая
философская абстракция, а как результат марксистского анализа
исторических особенностей человеческого бытия. Анализ проблемы человека
и бытия, человека и природы идет в двух направлениях: первая линия
анализа заключается в доказательстве того, что человек ьыступает как
высшая ступень развития природы, что человеческое существование
является высшим этапом развития бытия. Отсюда возникает
необходимость нахождения общих категорий для человеческого бытия и
всего бытия в целом, точнее, необходимость распространения общих
категорий, характеризующих бытие в целом, и на человеческое бытие.
Другая линия анализа, идущая от выявленной марксизмом специфики
человеческого бытия, заключается в рассмотрении тех изменений,
последствий, которые вносит в бытие существование человека.
Анализ общественно-исторического способа существования
человека как ступени развития бытия в целом заключается прежде всего
ù том, что те категории, которые были выявлены при анализе бытия,
теперь рассматриваются в специфическом качестве на уровне человека.
Прежде всего это принцип детерминизма, который, как говорилось,
является исходным для выявления специфической сущности каждого
уровня бытия при сохранении его единства (на уровне человека он вы-
ступает как проблема свободы и необходимости). Речь идет о
соотношении сущности и существования применительно к человеческому бытию,
о категориях становления, развития, которые раскрываются как
диалектика жизни человека и как исторический процесс развития общества,
наконец, о распространении таких общих для всего бытия в целом
категорий, как время и пространство, на человеческое существование.

ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ С. Л. РУБИНШТЕЙНА
147
Другая линия анализа состоит в исследовании специальных
категорий, характеризующих только человеческое бытие. Анализируя
особенности человеческого способа существования, С. Л. Рубинштейн
выявляет объективный характер закономерностей, характеризующих
основные соотношения в жизни человека. Одно из фундаментальнейших
положений марксистской теории гласит, что отношение
человека к природе опосредствовано отношением
человека к человеку, носит общественный характер. Эта тема
является центральной для всей рукописи в целом: автор постоянно
подчеркивает, что отношение человека к бытию носит не
непосредственный характер, а опосредствовано человеческими общественными
отношениями. Специфическими категориями, раскрывающими человеческий
общественный способ существования, являются сознание и действие.
Они характеризуют человека как субъекта, то есть как совершенно
особый способ существования бытия.
Две линии анализа пронизывают раздел о человеке. Первая,
вытекающая из онтологического рассмотрения человеческого бытия,
заключается в доказательстве объективности, закономерности, необходимости,
строгой детерминированности человеческой жизни, в понимании
процесса жизни не как произвольного, а как необходимого процесса.
Другая линия анализа выявляет специфику субъекта как сознательного и
деятельного существа, преобразующего природу и жизнь по своим
человеческим законам, способного по-разному отнестись к наличному,
данному, способного выйти за пределы необходимого, преобразовать и
изменить существующее положение вещей. Объединение обеих линий
анализа, выявление диалектики субъекта и объекта заключается в том,
что наличие человека как субъекта сознания и действия вносит
объективные изменения в процесс жизни, изменяет в ней объективное
соотношение сил. Тем самым получает свое завершающее выражение
исходная постановка вопроса о соотношении человека и бытия: человек,
будучи субъектом, объективно изменяет бытие. Для анализа
человеческого бытия С. Л. Рубинштейн употребляет понятие
«дифференциальной онтологии», которое подчеркивает единство человека со всем
бытием в онтологическом плане и необходимость выявить
специфические «дифференциальные» особенности человеческого бытия.
Кроме общности категорий, применяемых к анализу бытия в
целом и специально человеческого бытия, работу пронизывает
общность методологических принципов, которые определяют как подход
автора к проблеме бытия, так и его подход к проблеме человека.
Основной задачей первой части работы было разоблачение и снятие
идеалистической мистификации, направленной на изничтожение
бытия. Ибо постановка ложной проблемы: как из сознания прорваться
к бытию — в конечном итоге ставила под сомнение существование
самого бытия. Поэтому одной из центральных методологических задач
в первой части рукописи было преодоление разрыва между
явлением и «вещью в себе» в познании. Ту же линию С. Л. Рубинштейн
проводит при анализе собственно человеческой этической проблематики.
Как известно, в первоначальном материализме абсолютизируется
момент «страдательности» человека в смысле его привязанности к
объектам своих потребностей, желаний, в смысле зависимости от них. В
таком виде в нем выступает категория существования. С. Л. Рубинштейн
подвергает критическому анализу те этические концепции человека,
которые подчеркивают этот аспект зависимости человека от мира. Он
критикует их способ высвобождения человека из цепи причин и следствий,
отдающих человека во власть страдания, который стремится снять
существование объективной реальности как объекта жизни, ее
потребностей и влечений. Таков, например, путь буддизма (нирвана),
христианства. Подобно тому, как превращение сущности в «идеи», «образы»

148
К. А. АБУЛЬХАНОВА-СЛАВСКАЯ
в познании влечет за собой снятие самого существования сущности,
так и «отчуждение» 1 ложно понятой сущности от человеческого
существования ведет к подрыву существования бытия, в том числе и
человеческого существования. Поэтому в первой части рукописи
книги С. Л. Рубинштейн ведет борьбу против отчуждения «идей», во
второй он выступает против отчуждения «ценностей» от реальной
жизни человека, которое было проведено Кантом в его «Автономной
этике», против разрыва и противопоставления реального человеческого
существования и человеческой сущности, выступающей здесь в виде
этических норм, принципов, «ценностей» и т. д. «Необходимо
сохранить отн ос и те л ь н о е, каждый раз возникающее, снимаемое и вновь
восстанавливающееся противопоставление должного и существующего,
идеала и действительности и вместе с тем преодолеть их
обособление, их внеположение, включить их в реальный процесс жизни»,—
пишет С. Л. Рубинштейн.
Он отмечает известную правоту экзистенциализма, который
пытается применительно к человеку восстановить первородные права
существования. Однако он категорически выступает против
экзистенциалистского разрыва и противопоставления сущности и
существования человека. Как известно, экзистенциалистская категория
«существования» реального конкретного человеческого бытия
противопоставляется мнимой абстрактности марксистского гуманизма, его
исследованию «сущности» человека, то есть общественных отношений.
Выступая против разрыва и противопоставления сущности и
существования, С. Л. Рубинштейн противопоставляет экзистенциалистскому
пониманию сущности человека марксистское понимание этой сущности
человека как деятельного существа. Если ранний материализм
фиксирует лишь пассивный, страдательный характер человеческого
существования, если домарксистские этические концепции проповедуют
различные способы ухода человека от этого страдания посредством
снятия самого существования человека и существования бытия как
причины этого страдания, то экзистенциализм снова восстанавливает
существование человека для того, чтобы еще раз подчеркнуть чуждость
человеку его собственной сущности и невозможность обрести ее ни в
чем, кроме смерти. Марксизм впервые в истории философской и
этической мысли разрешает эту коллизию. Ее решение заключается
прежде всего в раскрытии сущности и существования человека не как
зависимого, страдательного существа, а как преобразующего мир своими
действиями.
В рукописи проводится последовательная развернутая и
всесторонняя критика экзистенциалистского решения проблемы человека. В связи
с этой критикой исследуется диалектика процесса жизни, субъектом
которого является человек. Одной из основных категорий, которая
рассматривалась автором при анализе бытия в целом, была категория
становления. Здесь эта категория распространяется на человеческий
способ существования, человеческую жизнь: человек и отношения людей
выступают как становящиеся, развивающиеся. Отсюда должное
получает свою квалификацию не в отрыве от сущности человека
(заключенной в его потребностях и влечениях), а как возможность этой
развивающейся сущности и ее реальное осуществление. С этих позиций
критикуется экзистенциалистское понимание свободы только как
отрицания наличного, данного. Ему противопоставляется диалектическое
понимание свободы как отрицания во имя утверждения
положительного. Анализируя особенности детерминации на уровне человека,
С. Л. Рубинштейн определяет свободу как детерминацию, осуществляю-
1 Понятие «отчуждение» употребляется автором не в социальном, а в широком
философском смысле.

ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ С. Л. РУБИНШТЕЙНА
149
щуюся через сознательную регуляцию. Исходя из этого дается
критика экзистенциалистского и гештальтистского понятия ситуации
и способа выхода за ее пределы только путем ее отрицания,
показывается, что выход за пределы ситуации осуществляется не как
отрицание ее, а через осознание субъектом всех особенностей ситуации и
ее сознательное преобразование, изменение. Так и в
детерминистическом решении вопроса о свободе снимается пассивность,
созерцательность, а тем самым и несвобода человека.
В своих прежних работах С. Л. Рубинштейн исследовал сознание
как единство знания и переживания. В последние годы известная гно-
сеологизация психологии привела к тому, что в сознании подчеркивался
исключительно аспект знания, его отражательный ' характер. Здесь
С. Л. Рубинштейн снова, но уже не на психологическом, а на
философском уровне возвращается к анализу другого аспекта сознания как
активного отношения к жизни человека, преобразующего объективное
соотношение сил в ней. Этот аспект проблемы сознания исследуется им
при анализе так называемых мировоззренческих чувств человека —
юмора, трагедии, иронии. В отличие от традиционной трактовки
«переживания» в психологии как субъективной окраски, сопровождения
мировоззренческие чувства человека для С. Л. Рубинштейна выступают
как обобщенное отношение к жизни, формирующееся у человека
как ее субъекта и изменяющее ее ход. Объективная диалектика
жизни опосредствуется через объективные закономерности внутренней
жизни субъекта, его восприятия, его отношения к ситуации, его способа
видения и понимания жизни, в которой объективно тем самым
выявляется и сам субъект. Основное положение о единстве сознания и
деятельности, выдвинутое С. Л. Рубинштейном много лет назад и ставшее
центральным положением всей советской психологии, красной нитью
проходит через весь анализ проблемы субъекта в философском плане. Автор
раскрывает не только регулирующую роль сознания в осуществлении
человеческой деятельности, где оно выступает как адекватное
отражение, дающее возможность адекватного действия. С. Л. Рубинштейн
исследует и другой аспект проблемы соотношения сознания и действия:
каждое действие, совершаемое человеком, есть исходное для
становления чего-то нового в самом человеке, для изменения его отношения
к происходящему, для формирования нового отношения, а тем самым и
возможности новых действий. Именно понятие человеческой
деятельности является ключевым для раскрытия и самого субъекта и его сознания
как отношения, на основе которого возникают дальнейшие действия,
а следовательно, выявления сложнейшей диалектики субъекта и объекта.
Так подходит С. Л. Рубинштейн к конечной цели своего
исследования— формулировке сущности и задач подлинной этики,
раскрывающей закономерности человеческого бытия. В отличие от этики,
строящейся на основе индивидуализма, ограничивающейся
проблематикой, сосредоточенной лишь на внутреннем мире человека — его
самоусовершенствовании, разрешении коллизии влечения и долга и т. д.,—
эта этика основана на раскрытии всех объективных отношений
человека к бытию и другим людям. Она учитывает реальные, подлинные
закономерные отношения, складывающиеся в человеческой жизни.
Поэтому она основывается не на морализировании, поучении, а на
раскрытии объективных возможностей человека, его отношений к другим
людям. Эта этика заключается не в иллюзорном, идеальном решении
жизненных трудностей, не в уходе от них, а в их выявлении,
осмыслении, в осознании человеческих возможностей их решения, их
преодоления.

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
В. И. Ленин и философские проблемы физики
В апреле 1969 года Институт философии
АН СССР, Институт истории естествознания
и техники АН СССР, Всесоюзное общество
«Знание», Министерство высшего и
среднего специального образования РСФСР и
Московский физико-технический институт
провели Всесоюзную теоретическую
конференцию по философским проблемам физики,
посвященную 100-летию со дня рождения
В. И. Ленина.
Участники конференции ставили
задачу— глубже раскрыть значение
философского наследия В. И. Ленина для развития
современной науки. Предметом
философской дискуссии оказались два фланга
физических исследований: теория
элементарных частиц и астрофизика. Причем
наибольший интерес вызвали вопросы
детерминизма, проблема реальности в физике,
анализ революции в естествознании,
проблема взаимосвязи физики и философии на
современном этапе их развития. Эти
проблемы будут рассмотрены нами в том
виде, как они были поставлены на
конференции.
Проблема причинности — это, как
известно, одна из дискуссионных проблем в
современной физике.
Понятие причинности в классической
физике, во-первых, означало онтологическую
связь причины со следствием, во-вторых,
выражало антологический аспект лапла-
совского детерминизма, в-третьих,
употреблялось в смысле однозначной
нестатистической предсказуемости, то есть, если
знание о состоянии системы позволяет
однозначно предсказать ее будущее, то
причинность имеет место. В этом выражалось
гносеологическое содержание лапласовского
детерминизма. Именно оно и подверглось
наиболее острой критике в связи с
созданием квантовой механики.
Выступавшие на конференции
подчеркивали, что квантовая механика требует
переосмысливания понятия причинной связи с
учетом вероятностных представлений и
идей диалектики о единстве возможного и
действительного, необходимого и
случайного, чтобы углубить это понятие и придать
ему такую же общность, какой обладает
категория взаимодействия.
Л. Б. Баженов, наоборот, считает, что
«концепция вероятностной причинности
методологически неплодотворна, так как
ведет к своего рода интеллектуальной
лености» \ Поэтому пе следует расширять смысл
принципа причинности. Связь категорий
диалектики не должна размывать их
собственного значения.
Обсуждение проблемы показало, что
первая точка зрения имеет гораздо большее
число сторонников. И. С. H а р с к и й,
К. И. Иванова, А. С. К р а в е ц
стремились конкретизировать ее и показать
особенности современного детерминизма.
Однако участники конференции
ограничились анализом проблемы причинности
лишь в квантовой механике, в то время как
наиболее острая ситуация возникает сейчас
в теории поля, где принцип причинности
является одной из исходных аксиом,
сформулированных H. Н. Боголюбовым. Эта
аксиома, в частности, исключает возможность
взаимодействий, передающихся со
скоростями, превышающими скорость света в
вакууме. Принцип причинности хорошо
согласуется с аппаратом дисперсионных
соотношений, который успешно применяется для
анализа и объяснения опытов с
элементарными частицами. Однако в нелокальных
теориях поля предполагается, что в очень
малых масштабах Ах^Ь (где Ь —некоторая
элементарная длина) возможны
сверхсветовые скорости сигналов, и аксиома
причинности не имеет своего применения. Ее
значение начинает сказываться лишь в
областях, где вероятность сверхсветовых
сигналов становится близкой к нулю, а
нелокальная теория переходит в локальную
теорию поля (В. С. Барашенков). Форма прин-
1 См. Тезисы докладов и сообщении на
Всесоюзной конференции-семинаре «В. И.
Ленин и философские проблемы физики».
М., «Знание», 1969, стр. 83.

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
151
ципа причинности, которая соответствовала
бы нелокальным теориям поля, еще не
найдена. В этой ситуации фундаментальное
значение приобретает ленинская идея о том,
что не следует абсолютизировать отдельные
формы причинной связи и автоматически
переносить их выражение из одной теории
в другую. Не следует и отождествлять их
с детерминизмом вообще, то есть с
детерминизмом в его философском смысле, какой
придает ему диалектический материализм.
Вместе с тем В. И. Ленин подчеркивал, что
отрицание старых и открытие новых форм
причинной связи необходимо рассматривать
в неразрывной связи с признанием
объективной реальности внешнего мира,
предметов, тел, вещей, отражаемых нашим
сознанием.
Проблема реальности в физике. Для
исследования проблемы реальности в физике
фундаментальное значение имеют
ленинские философские идеи, и прежде всего
определение материи, вывод о ее
неисчерпаемости вглубь, понятие объективной истины,
идеи о соотношении диалектики и
релятивизма, гносеологические выводы о
познаваемости мира и блестящее применение
этих идей при анализе кризиса в физике на
рубеже XX века.
Именно тогда проблема реальности и
была впервые поставлена В. И. Лениным в
той форме, в какой она обсуждается и до
настоящего времени. Первым и основным
критерием ее материалистического решения
В. И. Ленин считал признание
существования физического объекта независимо от
сознания людей. Для того, чтобы факт
существования физического объекта имел
мировоззренческое значение, В. И. Ленин поставил
проблему реальности в непосредственной
связи с философским понятием материи.
Тем самым он подчеркнул, что для науки
важно не только установить
существование факта, но и понять его как
существование познаваемого
объекта.
Обсуждение этих вопросов на
конференции, на наш взгляд, можно суммировать
следующим образом.
На большом научном материале было
показано значение материалистической
диалектики для понимания проблемы
реальности в физике. В этой связи особенно
хотелось бы отметить доклад члена-корр. АН
СССР М. Э. Омельяновского «Ленин
и проблемы диалектики в современной
физике». В нем было показано, что в
современные представления о физической
реальности входят не только знания физики, но
и такие философские идеи, как идея о
неисчерпаемости микромира, о корпускуляр-
но-волновом дуализме, о качественном
многообразии элементарных частиц, о единстве
прерывности и непрерывности пространства
и времени, о диалектике возможного и
действительного, случайного и необходимого,
симметрии и асимметрии.
Современная физика обогащает наше
представление о реальности.
Электродинамика Максвелла и Лоренца привела к
открытию физической реальности
электромагнитного поля, общая теория
относительности выдвинула проблему реальности
гравитационного поля, а также показала общую
ковариантность физических законов, то
есть независимость их содержания от
наблюдателя. Квантовая механика поставила
вопрос о реальности статистических
закономерностей в природе. Теория
элементарных частиц раскрыла взаимосвязь таких
видов реальности, как вещество и поле.
Вместе с тем стал сложнее вопрос об
отношении субъекта к объекту.
В частности, необходимо различать
реальность микрообъектов относительно
прибора и существование их самих по себе.
Этот вопрос был рассмотрен на конференции
Б. Я. П а х о м о в ы м. Уже в теории
относительности многие формы физической
реальности частично утратили свое
абсолютное значение. Так, масса может считаться
реальной только по отношению к скорости
движения тел или по отношению к
пространству и времени. В квантовой физике
не только свойства объекта, но и он сам
обнаружил свою относительность к
прибору и методам измерения. В общем плане это
относительность объекта к типу его
взаимодействий. И она доказывает не
дематериализацию микрообъекта, а единство
абсолютного и относительного в его структуре
и неразрывность материи и движения.
Таким образом, ленинское учение о единстве
материи и движения раскрывает одну из
сторон проблемы реальности в современной
физике.
Далее на конференции проблема
реальности рассматривалась как проблема логики
научного познания. В сообщениях В. С.
Гот*та и Э. М. Чудинова она была
поставлена в связи с вопросом о структуре
физической теории, о сравнительной
оценке эквивалентных описаний, о
характере перехода от одной физической теории
к другой, более общей и
содержательной. Была уточнена сама постановка
проблемы: речь идет не о реальности
вообще, а о конкретных формах влияния
объективной реальности на процесс
познания.
В физической теории есть элементы,
которые непосредственно соответствуют
реальным объектам. Но в ней есть и такие
элементы, которые являются моделями
моделей, то есть опосредованно соотносятся с
реальностью. Кроме того, в ней есть
сугубо методологические приемы и идеализации,
которые вообще не имеют реального анало-

152
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
га в предмете познания. В связи.с
неоднородностью физической теории, как
отметили В. С. Готт и Э. М. Чудинов, возникает
вопрос о критериях различения элементов
теории по степени их соответствия
действительности.
Иногда относительно одной и той же
системы объектов создаются две теории,
которые подтверждаются опытом, но по своим
исходным принципам исключают друг
друга. Так, теория Лоренца, объясняющая
опыты Майкельсона, оказалась в явном
противоречии со специальной теорией
относительности Эйнштейна. Выбор теории в
таком случае, как правило, осуществляется
по их эвристической ценности, то есть по
тем дополнительным возможностям их
экспериментального подтверждения,
которые возникают в результате создания
более общих теорий на основе одного из
конкурирующих эквивалентных описаний.
В этом плане логические критерии в
оценке теорий не есть произвольные приемы
мышления, а являются формой
предвидения тенденций теории к более полному
соответствию действительности.
Кроме того, проблема реальности в
современной физике возникает в связи с
исследованием способов информационного
взаимодействия между человеком и
физическими системами. Например, объекты,
существующие под сферой Шварцшильда, не
могут быть обнаружены наблюдателем,
находящимся за ее пределами, если скорость
распространения сигнала ограничена
скоростью света. Но теоретически их
существование может быть обосновано. В таком
случае проблема существования может быть
решена только с помощью некоторых
философских принципов, то есть в общем плане
как мировоззренческая, методологическая
проблема, а экспериментальное
обнаружение этих объектов является вопросом
будущего.
В этой связи идея В. И. Ленина о
неисчерпаемости электрона, как отмечалось на
конференции, приобретает принципиальное
методологическое значение. В. II. Б р а н-
с к и й, в частности, показал ее значение для
философской оценки полноты
космологических моделей. Если исходить из этого
принципа, их абсолютизация недопустима, но
вместе с тем недопустим и произвол в
процессе их выбора. По меньшей мере модель
должна согласовываться с законами физики.
Плодотворность этой идеи проявляется и
в развитии квантовой теории многих тел, о
чем говорил А. X. Л е в и н. Электрон в
определенной ассоциации физических
объектов обретает некоторые новые свойства:
изменяется закон дисперсии, динамическая
масса электрона выражается тензором.
Неисчерпаемость электрона проявляется как
многообразие его свойств, обусловленное
характером его взаимодействий в системе
микрообъектов.
Таким образом, современное
естествознание раскрывает новые свойства
объективной реальности, подтверждая идею В. И.
Ленина о ее неисчерпаемости.
Анализ революции в физике. В начале
XX века В. И. Ленин дал глубокий анализ
революции в естествознании, которая
началась в физике, а ныне распространилась
почти на все естественные науки. В. И.
Ленин вскрыл три основных направления, по
которым осуществляется преобразование
физики: 1) открытие новых объектов
исследования; 2) процесс математизации
теоретического знания; 3) изменение способа
мышления ученых, переход от
метафизического к диалектико-материалистическому
мировоззрению.
Эти три направления до сих пор остаются
основными в развитии естествознания. . Не
случайно на конференции они оказались в
центре внимания при анализе характера
современной научно-технической революции.
Каждому из этих направлений было
посвящено по одному докладу.
В докладе акад. В. Л. Гинзбурга
«Успехи современной астрофизики» были
рассмотрены основные открытия в
астрономии, положившие начало революции в
этой древнейшей из наук.
Акад. А. Н. Тихонов проанализировал
проблему математизации научных знаний.
Акад. Б. М. К е д р о в рассмотрел
революцию в естествознании и ее влияние на
способ мышления ученых. Вокруг этих
докладов было сконцентрировано основное
внимание при обсуждении ленинского анализа
революции в естествознании XX века.
По мнению некоторых ученых, центром
этой революции в настоящее время
становится астрофизика. Акад. В. Л. Гинзбург в
своем докладе отметил, что
фундаментальные открытия, сделанные за последние
девять лет в этой области (обнаружение
рентгеновских звезд, квазаров, пульсаров и
теплового излучения, доходящего до нас из
далекого прошлого нашей Вселенной),
свидетельствуют не только о количественном
приращении знаний, но и о коренном,
качественном преобразовании астрономии: она
превращается из оптической во
всеволновую. В ней возникают принципиально
новые направления и методы исследования,
применяются новые средства получения
информации: искусственные спутники Земли,
первичные космические лучи и даже
попытки регистрирования гравитационных
волн. Коренным образом изменились
возможности астрофизики: раньше ни один
фантаст не пытался «заглянуть» внутрь
Солнца, а теперь это стало возможным.
Выступивший на конференции В. В. К а-
зютинский отметил, что предметом
современной астрономии все более становятся

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
153
нестационарные объекты. Принципиальное
значение в ней приобретает идея развития
космической материи, развития не только
в форме постепенной эволюции, но и в
форме скачков, взрывов, то есть в виде
коренных, качественных изменений.
Диалектическая концепция развития,
сформулированная В. И. Лениным, помогает глубже
осмыслить сущность изменений во
Вселенной и характер ее эволюции.
Однако открытием новых объектов
исследования революция в естествознании
только начинается. Ее дальнейшее
развитие ставит проблему изменения способов
описания объективной реальности. И здесь
неизбежно в процесс преобразования
науки вовлекается математика.
Математизация естествознания на
современном этапе, подчеркнул акад. А. Н.
Тихонов, характеризуется использованием в
процессе научного познания
кибернетической техники и все более соединяется с
методами моделирования. Главная цель
математического моделирования — это
на основе свойств, наблюдаемых на модели,
определить количественные
характеристики изучаемого процесса. Одной из
особенностей современной научно-технической
революции, по мнению акад. А. Н.
Тихонова, является наличие условий для
решения задач подобного типа без прямого
участия человека. Это существенно изменяет
характер деятельности
математика-вычислителя, поднимая ее на более высокий
творческий уровень.
Таким образом, математизация
современного знания вместе с применением
кибернетической техники затрагивает глубокие
проблемы мировоззрения, преобразуя методы
познания и характер научной деятельности.
Не случайно В. И. Ленин при анализе
революции в естествознании уделял большое
внимание проблеме математизации физики.
Теперь эта проблема выходит далеко за
пределы физического знания. Без ее
философского исследования уже тогда, а сейчас
в особенности, остались бы совершенно
неясными весьма существенные изменения
в науке.
Одним из таких изменений является
интеграция современного научного знания.
В докладе О. М. Белоцерковского
«Некоторые вопросы мировоззрения,
связанные с освоением космического
пространства» был осуществлен анализ взаимосвязи
различных тенденций, ведущих к этой
интеграции. Освоение космоса приводит к кос-
мизации современной науки: в космос
выходит эксперимент, накапливается
уникальная информация о космическом
пространстве, преодолевается геоцентризм
наших знаний. Вместе с тем исследование
космоса во многом меняет наши
представления об ученом-теоретике и ученом в
области прикладных наук. Рождается третий
тип исследователя — ученый-вычислитель,
происходит сближение университетского и
инженерно - технического образования.
В связи с этим О. М. Белоцерковский
поставил проблему исследования логических
связей между отдельными науками с целью
их более глубокого изучения в сроки,
приемлемые для высшей школы.
Таким образом, современная
научно-техническая революция преобразует структуру
знаний и методы их усвоения. Но этим она
не ограничивается. Высшим ее этапом
является изменение способа мышления
ученых. Эта проблема, по мнению акад. Б. М.
Кедрова, имеет общие и специфические
аспекты. Великая заслуга В. И. Ленина
в том и состояла, что он раскрыл общие
черты и основные особенности
революции в физике на рубеже XIX—XX
веков. Во-первых, она привела к отказу от
представлений об атомах как о первичных
кирпичиках мироздания. Понятие о
неизменной сущности вещей уступило место
диалектической концепции развития,
согласно которой не только явления, но и
сущности вещей не остаются неизменными. Во-
вторых, от наглядных представлений
о мире физика переходит к построению
«диковинных» теорий, противоречащих
здравому смыслу. От моделей явления она
идет к моделям, лишенным наглядности, но
более емким и общим по содержанию.
В-третьих, революция в физике
сопровождалась кризисом метафизического
мировоззрения. Это резко повысило научный
интерес к исследованию не только
физических объектов, но и самого процесса
познания. Б. М. Кедров подчеркнул, что
особенностью революции в естествознании
XX века явилось осмысление ее
результатов с позиций научной философии —
диалектического материализма. Как ученый-
революционер, В. И. Ленин явился одним
из великих преобразователей самого
способа мышления ученых, определил
исходные принципы нового стиля мышления,
формирование которого продолжается и в
настоящее время.
На современном этапе развития науки
этот процесс получил воплощение в целой
системе новых методов познания:
моделирование и мысленный эксперимент,
принцип соответствия в физике и
аксиоматический метод в математике, системный
подход и методы структурного анализа.
Второе, что характерно для научного
мышления нашего века,— оснащенность
весьма богатым языком науки: гибкой
системой понятий, языком математики и
математической логики. В докладе П. В. К о п-
н и н а было показано, что в сам процесс
познания природы органически входит и
логико-философский анализ языка науки.
Третье, что отличает стиль современного
научного исследования,— это использова-

154
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
ние в процессе познания
счетно-вычислительной кибернетической техники,
точнейших методов измерения, мощных средств
информации и связи между учеными,
многообразных форм коллективного
обсуждения научных проблем.
Наконец, как отмечалось в выступлениях
Г. А. Свечников а, В. И. Купцова,
Ю. В. Сачков а, современное научное
мышление глубоко связано с философским
осмыслением действительности.
Идея В. И. Ленина о союзе философов и
естествоиспытателей получила дальнейшее
теоретическое и практическое развитие.
Конференция убедительно показала
фундаментальное значение ленинского
философского наследия для развития физики и
философии. Вместе с тем было отмечено
плодотворное влияние открытий современного
естествознания на диалектический
материализм, на осмысление и конкретизацию его
основных законов и категорий.
И.
МАРТЫНЫЧЕВ
О координации научной работы
в области философии
Под знаком подготовки к столетию со дня
рождения В. И. Ленина в Институте
философии АН СССР в марте этого года
проходило совещание представителей философских
учреждений Академии наук СССР,
академий наук союзных республик и
философских кафедр ряда высших учебных
заведений, посвященное выработке мероприятий
по улучшению координации исследований,
проводимых в нашей стране в области
философской науки.
Важные вопросы организации научной
деятельности философских учреждений
рассматривались в докладе директора
Института философии АН СССР П. В. Копнина
«О координации научно-исследовательской
работы в области философии». Он отметил
большие изменения, происшедшие за
последние годы в развитии философской
науки в нашей стране. В союзных
республиках выросли высококвалифицированные
философские кадры. Это дало возможность
усовершенствовать и еще более развить
сеть философских учреждений. В
настоящее время во всех союзных республиках (за
исключением Литовской и Эстонской ССР)
имеются академические философские
учреждения (институты, отделы, секторы).
Ведется подготовка к созданию
соответствующих институтов в Армении и
Таджикистане.
Докладчик привел интересные данные о
выпуске философской литературы в нашей
стране. По предварительным и далеко не
полным данным, в 1968 году в СССР было
издано более 300 книг (коллективных
трудов, сборников, индивидуальных
монографий), посвященных тем или иным
философским проблемам. Более половины этих книг
создано философами союзных республик.
Яркой иллюстрацией к словам докладчика
явилась специально подготовленная к
совещанию выставка философской литературы,
изданной в СССР в 1967—1968 годах, на
которой были представлены наиболее
значительные исследования по важнейшим
направлениям философской науки. Участники
совещания могли ознакомиться с книгами,
вышедшими в свет к 150-летию со дня
рождения К. Маркса и к ленинскому
юбилею. Один из участников совещания, В. Я.
Климушев, метко назвал выставку
философской литературы «еще одним докладом
к совещанию».
Отметив значительный количественный
рост философской литературы в стране,
П. В. Копнин подчеркнул необходимость
дальнейшего улучшения ее качества. Мы
должны думать о том, каким образом
усовершенствовать деятельность всех
философских учреждений, чтобы издаваемые
ими книги не дублировали одна другую,
выдвигали новые интересные и острые
проблемы.
В нынешних условиях, когда
значительно возросла творческая активность
философов, особое значение приобретает вопрос о
координации научной деятельности
философских учреждений страны. Эту важную
работу, считает П. В. Копнин, следует
проводить по этапам. Прежде всего нужно
добиться четкой взаимосвязи в
деятельности академических философских
учреждений. Для этого, по мнению докладчика,
необходимо осуществить следующие
первоочередные мероприятия:
1) Наладить систематический обмен
научной информацией. Это важнейшая,
первоначальная основа координации
исследований. Хорошо налаженный обмен научной
информацией (тематическими планами
научной работы, публикациями, результатами
исследований и т. д.) поможет избежать
дублирования и неоправданного паралле-

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
155
лизма в научной работе. Отрадно, что в
союзных республиках выходит оригинальная
научная философская литература на
национальных языках. Но, к сожалению, эта
литература фактически недоступна широким
читательским кругам. Для устранения
этого существенного пробела Институт
философии АН СССР мог бы предпринять издание
специальных информационных сборников,
включающих развернутые рефераты
наиболее значительных философских работ,
издающихся на национальных языках.
2) Совершенствовать формы проведения
научных конференций и симпозиумов. Пока
они носят преимущественно
информационный, а иногда парадный характер. В
интересах дела необходимо сделать упор на
проведение симпозиумов и семинаров по
конкретным проблемам философской науки
с участием в них, скажем, 10—15
специалистов. Каждый такой узкий,
специализированный семинар или симпозиум явился
бы подлинной лабораторией философской
мысли, на нем сталкивались бы различные
точки зрения, созревали бы новые
плодотворные философские идеи.
Я) Активизировать издание совместных
научных трудо®. Для разработки тех или
иных проблем философские учреждения
отдельных союзных республик могли бы
кооперировать свои силы.
Таковы три важнейшие формы
координации научных исследований, которые, как
полагает П. В. Копнин, могут в самое
ближайшее время дать наиболее ощутимый
эффект.
В заключение докладчик поставил
вопрос о направлении деятельности
философских академических учреждений союзных
республик. По его мнению, они должны
вести научно-исследовательскую работу в
двух аспектах: 1) разрабатывать проблемы,
связанные со спецификой республик,
например, проблемы истории философской
мысли, вопросы национальных
взаимоотношений и т. п.; 2) разрабатывать
определенные общефилософские проблемы, вопросы
диалектического и исторического
материализма. Успешное решение этой задачи
предполагает подготовку
высококвалифицированных кадров, обладающих широкой
философской эрудицией.
Осуществляя координацию исследований,
выполняемых академическими
философскими учреждениями, необходимо учитывать
также то обстоятельство, что большая и
разносторонняя научная работа проводится
философскими кафедрами высших учебных
заведений. В координационном совещании
активное участие приняли и работники
высшей школы. С большим интересом
собравшиеся заслушали доклад начальника
Управления преподавания общественных
наук Министерства высшего и среднего
специального образования РСФСР В. Я.
Климушева «Координационная научно-
исследовательская работа и основные
проблемы общественных наук». Он кратко
охарактеризовал состояние научной работы,
проводимой философами вузов. Отвечая на
постановление ЦК КПСС «О мерах по
дальнейшему развитию общественных наук и
повышению их роли в коммунистическом
строительстве», преподаватели высших
учебных заведений в значительной степени
усилили свою активность в научной
работе. В настоящее время в системе вузов
РСФСР с целью координации исследований
создано 19 научных советов по философии
и научному коммунизму. Основной базой их
деятельности являются университеты и
наиболее крупные технические и
экономические вузы. В работе научных советов
участвуют более двух тысяч преподавателей.
Большое значение для координации
исследований, отметил докладчик, имеют
также систематически проводимые
межвузовские теоретические конференции. Очень
важно, чтобы в этих конференциях
принимали деятельное участие работники
академических философских учреждений.
Работники высшей школы уделяют
большое внимание подготовке к печати
творческих, поисковых философских научных
работ. В настоящее время многие
преподаватели вузов пишут книги на интересные,
малоисследованные темы.
Докладчик поднял вопрос об
активизации творческого содружества философов,
работающих в вузах и в философских
академических учреждениях. Он призвал
коллектив научных сотрудников Института
философии АН СССР и работников
философских учреждений академий наук
союзных республик принять более
деятельное участие в работе проблемных научных
советов, образованных в системе высшей
школы РСФСР, в проведении межвузовских
конференций и создании коллективных
монографий. Исходя из опыта успешной
деятельности координационного совета по
вопросам истории партии, существующего при
Институте марксизма-ленинизма при ЦК
КПСС, В. Я. Климушев выдвинул идею
создания при Институте философии АН СССР
специального координационного совета по
проблемам философии, который
способствовал бы еще большему укреплению
творческих связей философов академических
учреждений и вузов.
Большое внимание участников
совещания привлек доклад В. Е. Евграфова
«Проблемы исследования истории
философской мысли в СССР». Опираясь на богатый
материал выставки философской
литературы, докладчик отметил серьезные
достижения ученых союзных республик в
разработке проблем истории философии, созда-

156
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
нии обобщающих трудов по истории
философии народов СССР.
В. Е. Евграфов поделился опытом
создания первых трех томов пятитомного
издания «История философии в СССР»,
преодоления серьезных теоретических трудностей,
встретившихся при подготовке книг к
печати. Докладчик подробно говорил о
задачах, встающих в связи с созданием
последнего, пятого тома этого коллективного
труда. Здесь перед исследователями и
редколлегией возникают особые трудности.
Пятый том издания почти целиком, за
некоторыми исключениями, посвящается
истории марксистско-ленинской философии
в СССР, истории советской философской
науки. Возникает серьезный вопрос о
структуре этого тома, о принципах изложения
материала, связанного, например, с
разработкой советскими философами проблем
диалектического и исторического
материализма, философских проблем
естествознания, логики, этики, эстетики и т. д., об
отражении работы философов союзных
республик и др.
Главный редактор журнала «Вопросы
философии» И. Т. Фролове своем
докладе рассказал о перспективных планах
работы журнала, подчеркнув, что
успешная работа журнала в значительной
степени зависит от уровня и качества
исследований, проводимых философами научных
учреждений и философских кафедр
вузов. Журнал глубоко заинтересован в
отражении на своих страницах смелой
творческой философской мысли, в расширении
авторского актива. И. Т. Фролов сообщил о
той работе, которую проводит редакция,
чтобы расширить публикацию статей
авторов из союзных республик. Он обратился к
присутствующим на совещании с
призывом активно участвовать в деятельности
журнала «Вопросы философии» и помочь
ему в поисках новых авторов.
В обсуждении докладов приняли участие
16 человек. Все выступавшие говорили об
итогах и перспективах развития
марксистско-ленинской философской науки в нашей
стране в связи с подготовкой к ленинскому
юбилею, о том, как сделать максимально
гибкими и действенными формы
координации научных исследований.
В последние годы проблемные научные
советы, как одна из форм координации
научной работы, получили большое развитие
не только в системе высшей школы, о чем
говорил в своем докладе В. Я. Климу-
шев, но и в системе Академии наук СССР.
Эти советы проводят большую и
разностороннюю работу. О деятельности4 Научного
совета по комплексной проблеме
«Философские вопросы современного
естествознания» при Президиуме Академии наук СССР
информировал участников совещания член-
корр. АН СССР М. Э. О м е л ъ я н о в с к и и.
Опытом организации научных
исследований по основным проблемам марксистско-
ленинской философии в союзных
республиках поделились директор Института
философии АН Грузинской ССР Н. 3. Ч а в ч а-
вадзе, ученый секретарь Института
философии и права АН Киргизской ССР
С. А л ы м к у л о в, зав. отделом философии
АН Латвийской ССР П. П. X о к и с, зав.
отделом философии АН Молдавской ССР В. П.
Ермуратский, зав. отделом философии
АН Таджикской ССР Г. А. А ш у р о в,
директор Института философии и права АН
Узбекской ССР M. М. Хайруллаев,
директор Института философии АН
Украинской ССР В. И. Ш и н к а р у к. В своих
выступлениях они затронули широкий круг
проблем, связанных с проведением и
координацией научных исследований.
Поддержав мысль П. В. Копнина о том,
что философские учреждения союзных
республик, должны сочетать разработку
специфических для республики и
общефилософских проблем, представители ряда
республик пытались наметить некоторые рубежи,
разграничительные линии в проведении
исследований по собственно философским
проблемам. В. И. Шинкарук говорил об
опасности измельчания тематики и
неоправданного распыления сил
немногочисленных кадров того или иного
философского учреждения. Для избежания такой
опасности нужно четкое определение
аспектов проводимых исследований. В. И.
Шинкарук охарактеризовал далее
особенности тематики, которая разрабатывается
философами Украины К
На вопросе о специализации
философской работы остановился Н. 3. Чав-
чавадзе. Высказываясь по докладу В. Е.
Евграфова, M. М. Хайруллаев отметил, что
при освещении истории
марксистско-ленинской философии в заключительном томе
«Истории философии в СССР» необходимо
дать более цельный материал,
посвященный характеристике философских
исследований, проводимых, например, в
республиках Средней Азии. Развивая эту мысль,
Н. 3. Чавчавадзе внес предложение, чтобы
в специальной главе пятого тома была
показана специфика развития марксистской
философии в каждой республике, а также
отмечено, что общие вопросы марксистской
философии разрабатываются как в целом в
стране, так и в республиках. Эти вопросы
должны быть обстоятельно рассмотрены в
главах, посвященных республикам.
Многие участники совещания говорили о
необходимости углубленной теоретической
1 С этой тематикой можно
познакомиться по материалам, опубликованным в № I
журнала «Вопросы философии» за 1969 год
(в разделе «Наши интервью»).

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
157
разработки важных направлений
философской и общественной мысли. Заместитель
директора Института философии АН СССР
А. Н. Маслин, отметив положительную
работу, проделанную философами в
исследовании философских проблем культуры,
высказал мысль о необходимости
продолжать исследования в этой области по
следующим направлениям: 1) разработка
методологических вопросов теории культуры,
2) исследование теоретических проблем
социалистической культуры, 3) критика
философских и социологических буржуазных
концепций культуры. По всем этим
направлениям нужна большая, основательная
работа. Необходимо преодолеть существенный
недостаток прежних работ,
заключающийся в ряде случаев в чрезмерном эмпиризме,
и создать фундаментальные труды,
содержащие обстоятельный философский анализ
социально-культурного процесса.
Директор Института научного атеизма
Академии общественных наук при ЦК КПСС
А. Ф. Окулов рассказал о той работе,
которая проводится институтом по
координации исследований в области
атеизма и критики религии. Отметив как
положительный факт, что в ряде союзных
республик уделяется большое внимание
разработке научных проблем атеизма, А. Ф.
Окулов обратился к представителям
философских учреждений с призывом усилить
эту работу. Только благодаря общим
усилиям через некоторое время окажется
возможным проведение комплексных широких
исследований, в результате которых может
сложиться объективная и конкретная
картина состояния и причин религиозных
верований в нашей стране, позволяющая
наметить пути их преодоления.
Председатель Научного совета по
истории общественной мысли при Секции
общественных наук Президиума АН СССР
член-корр. АН СССР М. Т. И о в ч у к,
кратко рассказав о проделанной советом работе,
которая проходила в тесном контакте с
философскими учреждениями союзных
республик, остановился на перспективах этой
работы в предстоящем пятилетии (1970—
1975). Отчетливо вырисовываются три
главных направления деятельности: 1)
Создание фундаментальных работ по истории
распространения марксистско-ленинских
идей в республиках. Эти исследования
явятся существенной частью работы по
подготовке капитального труда по истории
марксизма-ленинизма. 2) Разработка
истории социалистических идей и научного
коммунизма. Поскольку с ней теснейшим
образом связана вся домарксистская и
марксистская - философская мысль, то
естественно, что инициатива в этой области
будет принадлежать философам. 3) Создание
комплексной истории русской
общественной мысли, а затем и истории
общественной мысли СССР (в советский период). Эта
работа уже начата ленинградскими
философами, но ее успешное осуществление
возможно только при активном участии
коллективов ученых из союзных республик.
Однако работа в этих направлениях,
заметил М. Т. Иовчук, отнюдь не должна
приводить к сокращению исследований по
истории философии.
Председатель Научного совета по
проблемам зарубежных идеологических течений
при Секции общественных наук
Президиума АН СССР академик М. Б. M и т и н
поделился некоторыми соображениями о мерах
по усилению борьбы против реакционных
идеологических течений на современном
этапе. С этой целью предполагается создать
сеть филиалов Научного совета на Украине,
в Прибалтике, в среднеазиатских
республиках, в Ленинграде, в Баку, в Свердловске
и в других научных центрах страны. Кроме
того, по мнению М. Б. Митина,
целесообразно создать для этой цели в университетах
и других крупных вузах специальные
группы по разработке актуальных вопросов,
связанных с борьбой против буржуазной
идеологии.
Участники совещания высказали ряд
соображений о постановке научной
информации. M. М. Хайруллаев считает, что в этом
деле нужно повысить роль журналов
«Вопросы философии» и «Философские науки»,
со страниц которых научная
общественность нередко впервые узнает о вышедших
книгах. Необходимо больше и чаще
публиковать в журналах материалы о
философской жизни союзных республик. А. Ф.
Окулов выдвинул идею создания «Философской
библиотеки народов СССР», в которую
вошли бы наиболее выдающиеся
произведения, написанные философами республик.
Поддержав эту идею, Н. 3. Чавчавадзе внес
предложение, чтобы наряду с созданием
«Философской библиотеки» систематически
издавались на русском языке лучшие
философские произведения, выходящие на
национальных языках. В. Н. Ермуратский
предложил издавать на национальных языках
наиболее ценные философские работы,
выходящие на русском языке. М. Э. Омелья-
новский высказал мысль, что каждая
значительная работа по философии, выходящая
в пределах страны, должна снабжаться
резюме на русском и на одном из
иностранных языков. Это необходимо для
ознакомления зарубежной общественности с нашей
философской литературой.
Выступавшие горячо поддержали идею
П. В. Копнина об активизации работы пп
созданию совместных научных трудов. О
необходимости совместной работы
философов прибалтийских республик говорил П. П.
Хокис.

158
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Большое внимание было уделено на
совещании вопросу об укреплении
творческого содружества философов академических
учреждений и высшей школы. Заместитель
министра высшего и среднего специального
образования РСФСР А. И. Попов
подчеркнул, что высшая школа обладает
высококвалифицированными кадрами философов.
Они могут многое сделать для развития
философской науки. Нужно, чтобы каждая
кафедра общественных наук, в том числе и
философская кафедра, имела свою, так
сказать, «визитную карточку», то есть тему,
которая закреплена за ней на несколько
лет. Такая концентрация основных сил на
разработке определенных тем очень важна.
При подобной организации дела можно
добиться больших научных успехов. Однако
всю эту работу необходимо проводить в
теснейшем контакте с академическими
философскими учреждениями. Последние
должны оказывать повседневную и действенную
помощь философам высшей школы.
О большой научной работе, проводимой
философами Урала, говорил декан
философского факультета Уральского университета
М. Н. Руткевич.
Зав. кафедрой философии Института
повышения квалификации при
Ростовском университете В. Е. Давидович
Всесоюзный симпозиум « Исследование
систем» проходил в Москве в январе
1969 года (в марте состоялось
дополнительное заседание, посвященное обсуждению
понятия «-система» и предмета общей
теории систем). Симпозиум был организован
Центральным бюро философских
(методологических) семинаров АН СССР и
функционирующей при нем секции исследования
операций. Важность проблематики, а также
многочисленные трудности, связанные с
применением системных методов, вызвали
большой интерес к симпозиуму. В его
работе приняло участие более 500 человек.
Было заслушано 16 докладов, посвященных
различным направлениям и подходам к
исследованию систем, состоялась
оживленная дискуссия.
Открыл симпозиум член-корр. АН СССР
В. И. Сифоров (Москва). Он отметил
актуальность проблемы исследования
систем, которая обусловливается тем, что
системный подход является мощным орудием
современного научного познания, позволяю-
внес предложение полнее использовать в
целях координации научных исследований
в вузах те возможности, которые дают
институты по повышению квалификации
преподавателей общественных наук.
Ознакомление преподавателей с новейшими
достижениями в области философских наук в
процессе учебы благотворно скажется на
повышении их педагогической
квалификации.
Зав. кафедрой философии Московского
горного института Л. Я. С т а н и с
высказала пожелание, чтобы работники
академических философских учреждений чаще
выступали перед философами высшей школы, а
их, в свою очередь, чаще приглашали для
участия в теоретических конференциях,
симпозиумах и заседаниях ученых советов.
Координационное совещание единодушно
приняло рекомендации, обобщившие
предложения докладчиков и товарищей,
выступивших при обсуждении докладов. Эти
рекомендации, направленные на улучшение
координации исследований в области
философской науки, разосланы Институтом
философии АН СССР всем философским
учреждениям. В Институте философии
создана постоянно действующая комиссия по
координации научной работы.
А. П. ЕРМИЛОВ
щим на принципиально новой основе с
единых системных методологических позиций
проводить исследование сложных процессов
любой природы — социальной, технической,
биологической и т. п. В этой связи
представляется крайне важным анализ
различных направлений в исследовании систем, их
сравнительная оценка, определение области
рационального приложения. В. И. Сифоров
отметил также, что постоянно возрастающая
сложность систем выдвигает проблему
теоретического прогнозирования качественного
скачка в их свойствах. Он обратил
внимание на то, что наряду с развитием
абстрактной теории систем не следует забывать о
весьма актуальной проблеме создания новых
высококачественных первичных элементов,
из которых синтезируются системы, в
частности о таких направлениях, как
микроэлектроника, микроминиатюризация.
Общим идеям системных исследований и
вопросу о путях развития общей теории
систем был посвящен доклад члена-корр. АН
СССР А. А. Ляпунова (Новосибирск).
Всесоюзный симпозиум
«Исследование систем»

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
159
В докладе весьма подробно рассматривалась
сущность системного подхода к изучению
реальных объектов сложной природы. На
примере типичных систем в человеческом
обществе, народном хозяйстве, живом
организме и в животном мире были
охарактеризованы общие черты системного подхода.
При этом обращалось внимание на большую
важность выбора целесообразного уровня
системного представления, то есть способа
членения системы на элементы в
соответствии с конкретными целями исследования.
Большое внимание докладчик уделил
вопросу о значении для развития системных
исследований общих идей кибернетики, и в
частности теории управляющих систем,
наиболее полно разработанной автором доклада
и В. С. Яблонским. В частности, А. А.
Ляпунов обратил внимание на
универсальность информационной концепции
формализации и роль теории алгоритмов.
Наиболее важным моментом его доклада было
рассмотрение возможности использования
при построении теории систем
аксиоматического метода — одного из самых
отточенных научных методов нашего времени.
Весьма перспективным в этом отношении
является высказанный докладчиком тезис
об относительной аналогии между
аксиоматическим аппаратом теории множеств и
теорией систем. К сожалению, этот тезис имеет
пока гипотетический характер и нуждается
в подтверждении, он требует разработки
ряда концептуальных вопросов, в частности
центрального вопроса о выборе объективной
аксиоматики — множества объективных
аксиом, на основе которых может быть
создана общая теория систем.
Член-корр. АН СССР Г. С. Поспелов
(Москва) выступил с докладом
«Методология программного управления народным
хозяйством». На примере народного
хозяйства были рассмотрены принципы одного
из наиболее распространенных методов
принятия решения в больших системах,
получившего за рубежом наименование
«программного управления». Сущность его
заключается в том, что на основе системного
подхода проводится формализация процесса
принятия решения. При этом в соответствии
с назначением системы выявляется
множество целей, для реализации которых
организуется множество «программ»,
определяющее некоторый вариант построения
систем. Далее, путем сопоставления
эффективности программ с точки зрения уровня
достижения целей и возможности их
осуществления при имеющихся ресурсах
производится выбор рациональной
совокупности программ, проводится коррекция
распределения как целей, так и ресурсов.
К сожалению, несмотря на ряд
несомненных достоинств «программного
управления» оно обладает серьезными
недостатками, из которых главным, видимо, следует
считать слабую разработку
концептуальных вопросов, в частности вопроса о том,
как и на основе каких принципов
разрешать компромисс между целями. Все это
пока, вероятно, не позволяет говорить об
универсальности методов «программного
управления».
В докладах и выступлениях на
симпозиуме много внимания было уделено проблеме
оптимизации систем. Это объясняется не
только тем, что вопросы построения
оптимальных систем и определения оптимальной
тактики их функционирования имеют
исключительно важное практическое
значение, особенно при создании технических
больших систем. Дело в том, что любой
аспект целенаправленного исследования
может быть интерпретирован как задача
оптимизации — наилучшего достижения целей
исследования. Подобным образом может
быть представлена и проблема построения
общей теории систем.
Ю. Б. Гермейер (Москва) рассмотрел
в своем докладе общие игровые концепции
исследования систем. При этом он обратил
внимание на универсальность аппарата
теории игр, позволяющего в известном
смысле преодолевать неопределенность любого
вида, независимо от того, какие цели
преследует конкретное исследование систем.
Однако, на наш взгляд, докладчик чересчур
сужает возможности теории игр для
раскрытия или снятия возникающих
неопределенностей, сводя их в любых ситуациях к од-
ной-единственной концепции — получению
гарантированного результата, то есть к так
называемому принципу минимакса или
максимина.
Весьма важной проблеме эквивалентного
преобразования моделей оптимизации
систем был посвящен совместный доклад
Р. Д. Когана и Б. И. Погожева
(Москва). Эквивалентное преобразование
является важным методическим
инструментом, позволяющим привести
первоначальную модель системы без ущерба для
конкретных выводов к виду, наиболее удобному
для проведения тех или иных исследований.
Докладчики рассмотрели широко
распространенный класс «взаимных» моделей
оптимизации систем, у которых критерии
качества функционирования и ограничения
могут меняться местами.
В докладе В. И. Борисова (Москва)
«Векторная оптимизация систем»
указывалось на общность идеи оптимизации при
рассмотрении любых аспектов поведения
систем и вопросов создания как частных,
так и общей теории систем. В связи с этим
была предложена общая изоморфная модель
оптимизации систем, в которой качество
функционирования оценивается рядом
показателей, образующих вектор качества си-

160
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
стем. Природа этого вектора может быть
самой различной, она может определяться
или многоцелевым предназначением
системы, или множественностью условий, в
которых системе предстоит работать, или
тем, что при системном подходе возникает
необходимость от оценки качества
функционирования каждого элемента системы
переходить к интегральной оценке качества
всей системы в целом.
Докладчик рассмотрел основные
проблемы, возникающие при оценке
эффективности систем в виде вектора и оптимизации
систем на этой основе: проблему выбора
разумной схемы компромисса критериев,
проблему приведения критериев к единому
масштабу измерения, а также проблему
учета приоритета критериев.
Доклад Б. С. Флейшмана (Москва)
был посвящен вопросам эффективности
систем. Рассматривая различные аспекты
эффективности систем, докладчик предложил
проводить их обобщение на основе
вычисления вероятности достижения системой
заданного уровня эффективности по всем
аспектам ее качества.
А. Д. Поспелов (Москва) выступил
с докладом об использовании
эвристического подхода к исследованию систем. Основное
внимание он уделил вопросу об управлении
в больших системах и разработке
эвристических алгоритмов и программ. К
сожалению, в тени остался ряд весьма важных
проблем применения эвристических
методов, в частности проблема разумного
сочетания эвристических и аналитических
подходов, а также использования
эвристических идей на наиболее важном этапе
системного подхода — при формализации
различных процессов в виде систем.
Важные методологические вопросы,
связанные с рациональным описанием систем,
были рассмотрены в ряде докладов и
выступлений.
Совместный доклад К. В.
Тараканова и Н. П. Полуренко (Москва) был
посвящен использованию аппарата
марковских случайных процессов для описания
систем. К сожалению, в докладе не нашли
отражения важные вопросы, связанные с
использованием аппарата марковских
процессов, в частности вопросы выбора формы
описания в зависимости от вида
проводимых исследований и т. д.
А. М. Молчанов (Москва) в докладе
«Кинетика сложных систем» рассмотрел
проблему допустимого предела упрощения
описания системы, при котором она
сохраняет основные свойства поведения. Была
показана возможность эквивалентной
замены большого числа «одинаковых»
элементов компактной подсистемой, состоящей из
нескольких элементов иной природы.
Причем эта подсистема может рассматриваться
как детерминированная, независимо от
«стохастичности» первоначальных
элементов. Подобный подход позволяет
обнаружить общую тенденцию больших систем к
эквивалентному упрощению их описания и
характеризует возможность создания теории
упрощения.
О психологических факторах в поведении
взаимодействующих систем говорил в своем
выступлении А. А. Лефевр (Москва). На
основе отображения различных уровней
психологического осознания реальных
ситуаций он сделал попытку построить некую
«психологическую алгебру конфликта».
О важном направлении в теории систем
сообщил В. Ф. Кротов (Москва) в
докладе «Динамическая теория систем». Он
изложил общий подход к исследованию и
формализации систем на основе концептуального
аппарата современной физики и показал,
что ряд исследований систем можно
интерпретировать как задачу достижения
минимума некоторого обобщенного критерия,
имеющего смысл потенциала. Пока еще
рано говорить об универсальности подобного
подхода, хотя в ряде конкретных случаев
он оказался весьма полезным и
«работоспособным». Все же следует отметить, что
применение этого подхода связано и с
определенными трудностями — в частности,
необходимо правильное определение критерия
(«потенциала»), от которого во многом
зависит корректность результатов.
Наиболее слаборазвитому направлению
системных исследований — проектированию
систем — был посвящен доклад А. А. Р и х-
т е р а (Москва). В нем была затронута
актуальная проблема создания теории
проектирования. На основе обобщения опыта
проектирования систем докладчик
предложил интересную методологию
проектирования, в которой рационально и гибко
сочетаются эвристический и аналитический
подходы, интуиция и математика.
Проблемы системных исследований
вызвали большой интерес у философов,
которые не только приняли деятельное
участие в подготовке и организации
симпозиума, но и выступили с содержательными
докладами.
Анализ состояния исследований в
области общей теории систем и перспектив ее
развития был дан в докладе В. Н.
Садовского (Москва). Он отметил, что в
последнее время системные идеи получили
широкое применение главным образом в
области технических наук, и именно под
влиянием этих наук происходит
формирование как отдельных теорий исследования
систем, так и общей теории систем, что
вызывает серьезные опасения. В силу
этого из сферы приложения системных идей
исключаются все теоретические и
гуманитарные науки, а также «нетехнические»

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
161
области естествознания. Подобная
ситуация, безусловно, ведет к существенному
снижению уровня общности теории систем,
отчего ее претензии на общую теорию
становятся иллюзорными. Это тем более
печально, что первые системные
представления были использованы не в технических
науках, а в биологии, лингвистике и т. д.
В связи с этим В. Н. Садовский подчеркнул,
что системный подход, системный метод и
общая теория систем определяют
междисциплинарную сферу теоретических
исследований. Он обратил также внимание
на принципиальное различие двух
терминов: системного подхода (метода) и теории
систем,— заключающееся в том, что в
первом случае речь идет о системном методе
представления реальных объектов, а во
втором — об общей теории, объединяющей
систему методов.
Системной проблематике в «Науке
логики» Гегеля был посвящен доклад Г. X.
Шингарова (Москва). Докладчик
попытался интерпретировать «Логику»
Гегеля как общую теорию систем и уровней
организации на основе проводимого
Гегелем разграничения систем на
механические, химические и телеологические.
По вопросу о связи вероятностных
методов с исследованием систем выступил
А. С. Кравец (Воронеж). Вероятность
рассматривается им как своеобразный
метод «борьбы» со сложностью систем.
Доклад в основном был посвящен анализу
критериев различения вероятностных и жестко
детерминированных систем (принцип
регулировки и т. д.).
Краткое выступление И. Б. Новика
(Москва) было посвящено проблеме
формализации при системном подходе и
возникающей в связи с этим проблеме
соотношения объекта и субъекта. Он отметил, что в
познании достигнута такая степень
«насыщения», когда «субъективный фактор»
стал уже совершенно неустраним. И в этой
связи система выступает как объект с
неустранимым субъектным фактором, как
некий срез объекта, определенным образом
препарированный и квантованный
субъектом объект. Все это характеризует путь, на
котором субъект неразрывно соединяется с
объектом в понятии системы. Хочется
заметить, однако, что сама возможность
подобного препарирования и
квантования заложена во внутренней природе
объекта и является сугубо объективной.
Здесь возникает интересный
гносеологический парадокс, на который обратил
внимание И. Б. Новик: в ходе исследования
субъективный элемент должен быть
элиминирован, снят, несмотря на то, что он
присутствует.
И. А. Акчурин (Москва) остановился
на недостаточности теории множеств при
анализе тех систем, которые изучаются
психологией или возникают при
исследовании творчества, ибо в процессе научного
творчества мы не знаем заранее тех
элементов, из которых будет строиться здание
новой науки, а в теории множеств мы
должны учитывать, принадлежит ли данный
элемент к множеству или нет. И здесь
необходимы какие-то более общие подходы,
нежели теоретико-множественный. Одним
из таких более общих подходов, по мнению
выступавшего, является подход, связанный
с теорией категории и функторов,
развиваемый в работах американского
исследователя Р. Розена.
На симпозиуме состоялась интересная
дискуссия. Большинство участников
высказало мнение о полезности и актуальности
симпозиумов методологического характера
и, в частности, о целесообразности
проведения в будущем симпозиума по проблеме
формализации систем.
М. Д. АХУНДОВ, В. И. БОРИСОВ
11. «Вопросы философии* № 2.

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Материалистическая диалектика и методы естественных наук. М., «Наука»,
1968, 608 стр.
Эта книга продолжает серию
«Диалектический материализм и современное
естествознание», предшествующие выпуски
которой уже получили признание научной
общественности. Ее авторы — философы и
естествоиспытатели — поставили перед
собой задачу анализа и систематизации
методологических принципов современного
естествознания.
Книга состоит из трех разделов:
«Диалектический материализм как метод и
теория познания естественных наук», «Общие
методы естественных наук», «Частные
методы естественных наук». Внутри этих
разделов помещены статьи разных авторов.
Такая структура книги позволяет
рассмотреть довольно широкий круг вопросов и в
то же время осуществить определенное
единство замысла ее авторов и редакторов
(ответственный редактор — М. Э. Омелья-
новский).
Первый раздел открывается статьей
Н. Ф. Овчинникова «Методологическая
функция философии в естествознании».
Автор проводит историко-логический анализ
методов естествознания. Он показывает,
что философия была исходным пунктом
естественнонаучной методологии, что
сложная проблема взаимоотношений предмета и
метода, возникающая внутри какой-нибудь
структуры, разрешается не внутри нее, а
путем выхода в область более широкую.
Именно в этой области возникают новые
теории, включающие в себя как моменты
обе стороны противоречия. В этой связи
автор отмечает, что «формирование новых
идей совершается в широкой системе
человеческого знания и, возможно, в системе
всей человеческой культуры» (стр. 29).
Н. Ф. Овчинников высказывает
интересные суждения о двух типах развития
научного знания — экстенсивном и
интенсивном. Сформировавшаяся научная теория
стремится стать основой объяснения
широкого класса явлений. Отсюда возникает
своеобразная методологическая экспансия:
экстенсивно развивающаяся наука
признается в качестве единственного метода
решения всех специальных проблем
познания. Но, как отмечает автор, в силу
возникающего противоречия между
теоретическим и эмпирическим уровнями знания
экстенсивное развитие науки рано или
поздно сменяется интенсивным, требующим
разрешения этого противоречия путем
построения новой теоретической системы.
В эти периоды особенно необходимым
становится осмысление общих
теоретико-познавательных аспектов проблемы, выход в
сферу философии, которая исследует общие
принципы познания.
Поскольку философия выражает
обобщающую сторону человеческого познания, а
философский анализ исследует
взаимоотношения старых и новых теорий, эти
последние принимают форму «отрицания через
обобщение» (стр. 53). Так своеобразно
формулируют принцип соответствия И. А. Ак-
чурин, М. Ф. Веденов и Ю. В. Сачков —
авторы статьи «Диалектическая
противоречивость развития современного
естествознания». По их мнению, такая
формулировка принципа соответствия дает «иную
ориентацию в постановке и рассмотрении
соответствующего комплекса проблем» (стр.
54).
Но имеется и другая сторона проблемы:
новая естественнонаучная теория не всегда
обобщает старую, очень часто она ее
дополняет и конкретизирует, показывая границы
ее применения. В этих случаях при «иной
ориентации» принцип соответствия можно
было бы назвать и «отрицанием через
ограничение» и «отрицанием через
дополнение» и т. д. Нам представляется, что
принцип соответствия действительно
выражает одно из возможных существенных
отношений старой и новой теорий. Более
того, он выражает сам процесс развития
познания, но показывает только
направление этого развития, его основ-ную
тенденцию. Вместе с тем на «экстенсивном» пути
развития науки возникновение новых
теорий не совершается путем «отрицания
через обобщение».
В дальнейшем сами авторы, давая на ос-

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
163
нове принципа диалектического тождества
противоположностей характеристику
основных черт альтернативного подхода в
различных сферах познания, пишут, что
«признание тождества противоположностей
побуждает нас обращать постоянное и
серьезное внимание на те альтернативы, которые
существуют для каждого данного
конкретного подхода к рассмотрению любой
проблемы, на альтернативы в методах, идеях,
понятиях и представлениях» (стр. 66).
И. А. Акчурин, М. Ф. Веденов, Ю. В.
Сачков правы, утверждая, что
«...естественнонаучный эксперимент рано или
поздно обнаружит недостаточность, неполноту и
даже внутреннюю противоречивость любой
теоретической схемы» (стр. 47). Здесь
показано реальное противоречие в развитии
науки. И в этом смысле плодотворна идея
принципа соответствия как «отрицания
через обобщение». Если же с этой точки
зрения оценивать методологическую функцию
философии, то обобщающая ее роль
конкретизируется и выступает теперь уже в двух
отношениях: как методологии всех
конкретных наук и как эвристического регулятора
взаимоотношений теории и эксперимента.
Эта проблема оригинально и обстоятельно
рассматривается в содержательной статье
И. В. Кузнецова «Преемственность,
единство и минимизация знания — фуидамей-
тальные черты научного метода».
Во втором разделе книги большое
внимание уделяется вопросам математизации
современного естествознания (статьи В. В.
Гнеденко, Г. Б. Жданова, М. Э. Омельянов-
ского; в третьем разделе эта проблема
затрагивается также Д. А. Франк-Каменецким
в связи с анализом методов теоретической
физики).
Авторы исходят из положения, согласно
которому соотношение философии и
математики (а также философии и
кибернетики) отличается от такого рода соотношения
между философией и другими частными
науками.
В статье Б. В. Гнеденко читатель найдет
немало интересных соображений, в
частности по вопросу о роли математической
символики как языка науки. Автор пишет,
что «...математика в современной физике
не является просто орудием расчета, вне
математики невозмолшо достаточно полное
понимание свойств объектов микромира»
(стр. 203). С этим положением нельзя не
согласиться. Однако здесь же Б. В.
Гнеденко приводит слова Л. де Бройля о том, что
«математический язык является чисто
дедуктивным, он позволяет строго выводить
следствия из посылок... позволяет
детально описать уже полученные
интеллектуальные ценности; но не позволяет
получить что-либо новое» (стр. 200).
Если это было верно для аксиоматической
системы, которая стремилась охватить все
знание в целом, то вряд ли такой вывод
правомерен в отношении современной
математики. Математика выступает теперь
и как метод, стиль мышления, подхода к
действительности. Для современной
математики характерен анализ исходных
положений системы.
Здесь надо отметить также и то
обстоятельство, что развитие математической
логики способствовало возпиюновению
современного этапа теории моделирования,
характеризуемого «тенденцией абстрактного
представления объектов в виде
формализованных знаковых систем» (стр. 259).
Развитие математики способствует созданию
общей теории моделирования. Как отмечают
И. Б. Йовик и А. И. Уемов в статье
«Моделирование и аналогия», в настоящее время
в этой области создалось весьма
любопытное положение, при котором попытки дать
«строгое и даже формальное» определение
понятия «модель» сочетаются с
содержательным истолкованием понятия
«моделирование». Как отмечают авторы, такое
положение характерно для периода, «когда
традиционные приемы неформального
знания недостаточны и в то же время
формализованные приемы еще несовершенны»
(стр. 293).
В книге рассматривается также важный
методологический вопрос о соотношении
модели и оригинала, с одной стороны, и
модели и естественного языка — с другой
(упомянутая статья И. Б. Новика и А. И.
Уемова, а также статья П. В. Копнина и
М. В. Поповича).
Одной из тенденций современного
научного познания является возрастание роли
приборов, экспериментальной техники и
математического аппарата в сборе и
обработке эмпирических данных, в их
теоретическом осмыслении. В статье Г. Б. Жданова
на материале физической науки
раскрываются особенности современного
эксперимента и теории, их взаимодействие как
двух взаимодополняющих путей познания.
Большой интерес представляет
рассмотрение единства теории и эксперимента в
связи с активизацией роли субъекта в
познании.
В развитии и интерпретации
современных физических теорий важное место
заняла проблема измерения. Ее философские и
естественнонаучные аспекты обстоятельно
рассмотрены в статье М. Э. Омельянов-
ского.
Анализу некоторых методов современной
теоретической физики и ее
фундаментальных понятий, как уже говорилось,
посвящена статья Д. А. Франк-Каменецкого.
Автор подчеркивает, что в результате
физического исследования формируются новые
понятия. Здесь одна из сфер
соприкосновения с философской, общеметодологической
проблематикой. Среди общих физических

164
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
понятий, которые развиваются на основе
более конкретных представлений, в статье
рассматривается понятие инвариантности.
Раскрывая соотношение инвариантности
с бесконечностью, с симметрией, с
законами сохранения, автор показывает, как
развиваются и взаимообогащаются эти
физические понятия. В связи с анализом
приближенной инвариантности в статье
высказываются интересные суждения о
принципиальном значении приближенных
методов и теорий.
В других статьях третьего раздела
содержится анализ методов астрономии и
астрофизики (Б. А. Воронцов-Вельяминов),
химии (А. И. Китайгородский), физики Земли
(В. А. Магницкий), геологии (Г. Л.
Поспелов).
Большое место в книге уделено
методологическим проблемам современного
биологического исследования. Об этих проблемах
говорится как в ее первом разделе, так и
в разделах об общих и частных методах
естественных наук (статьи И. Т. Фролова,
М. Ф. Веденова, Г. Ф. Хильми, И. Б. Збар-
ского, В. С. Тюхтина, П. К. Анохина).
Авторы проводят и обосновывают идею,
согласно которой комплексное применение
методов различных наук в познании
жизненных процессов является не чем-то
внешним по отношению к биологическому,
а внутренне ему присущим.
Авторы книги уделяют осооое вшма-ние
методологическим аспектам кибернетики.
Их разработка стала тем более
настоятельной, что проблема взаимосвязи
философии и кибернетики не является частной
проблемой ввиду особого положения
кибернетики в системе наук.
П. К. Анохин в статье
«Методологическое значение кибернетических
закономерностей» выдвигает свое определение
понятия системы, связывая его с актуальным
для современной биологии понятием
целенаправленной активности. «Система
самоуправления,— пишет он,— это не простое
взаимодействие, это интегрирование
активности всех компонентов в одном-единствен-
ном направлении — на получение
необходимого в данный момент и специфического
для системы приспособительного
результата» (стр. 552—553).
Безусловно, определение, предлагаемое
П. К. Анохиным, фиксирует весьма
существенные стороны функционирования
системы, подчеркивая прежде всего его
приспособительный целостный характер. Вместе с
тем, по нашему мнению, определение
системы по ее функциональной
направленности неизбежно отодвигает на задний план
аспект ее структурной организации,
именно характер которой и дает возможность
данной системе достигать не только тех
результатов, которые необходимы в тот или
иной момент, но и тех, которые могут
оказаться необходимыми в иной ситуации.
Исходя из своего определения системы,
П. К. Анохин предпринимает интересную
попытку дать новую трактовку формулы
происхождения и сущности жизни. Он
подчеркивает, что для полной характеристики
жизненного процесса сейчас уже
недостаточно лишь чисто субстратного основания.
В книге уделяется немало внимания
вопросу о роли и месте системно-структурного
подхода в современной науке. Справедливо
признавая его значение в разных областях
познания, авторы в то же время
подчеркивают, что системно-структурный подход
вовсе не подменяет собой диалектики как
всеобщей методологии науки.
Проблема «оборачиваемости метода», о
которой писал в свое время Ф. Энгельс,
приобретает новые аспекты в эпоху
интеграции, единства научного знания.
Развитие научных исследований подтверждает
глубину известной методологической
формулы В. И. Ленина, согласно которой
«...всеобщий принцип развития надо
соединить, связать, совместить с всеобщим
принципом единства мира, природы, движения,
материи» (Поли. собр. соч., т. 29, стр. 220).
Само применение уже существующих
научных теорий в качестве метода решения
специальных проблем других, хотя и смежных
областей знания выступает как
специфическая конкретизация этой методологической
формулы.
«Выход» в другие области науки с
целью получения новых знаний, как
отмечается в книге, сопряжен с преодолением
ряда трудностей философского,
теоретического и психологического порядка. При
каждой попытке установления новых
понятий ученому приходится иметь дело с
философскими категориями, которые, в свою
очередь, сами развиваются на основе
«экстраполяции опыта познания и
преобразования объективного мира, вывода из
обобщенных результатов науки» (стр. 101).
Нельзя не заметить того обстоятельства,
что авторы вынуждены вновь обращаться к
проблеме активной роли субъекта,
рассматриваемого как продукт общественных
отношений эпохи. Новое содержание вновь
создаваемых теорий не может быть
сформулировано на основе простого обобщения
предшествующей истории познания. «Здесь
наиболее сильно проявляет себя творческое
воображение, и выход за рамки истории
просто необходим, но он может быть
плодотворным, если интуиция возвышается над
историей, а не пренебрегает ею» (стр. 56).
Таким образам, проблема человека и его
духовных ценностей неумолимой логикой
истории выдвигается на передний край
философских исследований. Это касается
не только процесса позналия, но и его
целей. В том же направлении движутся

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
165
и естественные науки. Преобразование
природы и перестройка общественных
отношений оказываются двумя сторонами единого
процесса. Естественники все больше
сталкиваются с проблемами, требующими
выхода в сферу общественных наук (в книге
это хорошо показано, в частности, в статье
Г. Ф. Хильми «Методологические вопросы
наук о биосфере»). Жизнь подтверждает
положение К. Маркса о том, что «сама
история является действительной частью
истории природы, становления природы челове-
В наш век проблемы морали
приобретают острейший идеологический смысл.
Отвергаются старые и утверждаются новые
моральные идеалы и ценности. Конфликт
между ними во все большей степени
выражает коренное различие двух социальных
систем.
Зависимость морального сознания людей
от их общественного бытия сложна и
многогранна. Чтобы осмыслить эту зависимость, а
также раскрыть роль морального фактора в
нашу эпоху, нужны специальные
исследования. Книга А. Ф. Шишкина и К. А.
Шварцман в значительной степени отвечает этой
потребности. Авторы рассматривают
важнейшие вопросы теории морали: о природе
моральных ценностей и общем критерии
нравственного прогресса (гл. I); о кризисе
моральных ценностей капитализма и
состоянии буржуазной этики (гл. II); о
моральных ценностях человечества и их
утверждении в обществе, строящем
коммунизм (гл. III); наконец, вопрос об
утверждении простых законов нравственности и
справедливости в отношениях между
народами (гл. IV).
В отличие от ранее изданных работ,
посвященных проблеме моральных ценностей,
в рецензируемой книге эта проблема
рассматривается как в философском, так и в
широком социологическом плане.
Авторы начинают с теоретического
анализа понятий «ценность», «моральная
ценность». Они отмечают, что практическое
отношение к действительности порождает
ее теоретическое освоение, которое
«содержит не только описание и интерпретацию
предметов, но и их оценку в соответствии с
определенными потребностями человека,
практическими задачами и планами
действия» (стр. 10). Оущность ценности,
следовательно, раскрывается через диалектику
объективного и субъективного, а понятие
ценности «имеет в общем тот же смысл, что
и понятие блага, значимости, достоинства
вещи и т. д.» (там же). Под моральными
ценностями авторы понимают принципы
покой. Впоследствии естествознание включит
в себя науку о человеке в такой же мере, в
какой наука о человеке включит в себя
естествознание: это будет одна наука»
(К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних
произведений. М., 1956, стр. 596).
Книга, по-настоящему содержательная и
интересная,— хороший пример
плодотворного сотрудничества философов и
естествоиспытателей.
А. Я. ИЛЬИН, В. С. МАГНУС-САМИНСКИЙГ
А. Р. ПОЗНЕР
ведения, идеалы (и соответствующие им
поступки и отношения между людьми),
которые полезны общественному человеку,
ориентируют человека на лучшие образцы
жизни и связаны с глубоким пониманием ее
нравственного смысла и назначения.
Вопрос о соотношении ценности и оценки
является в марксистской литературе
дискуссионным. Авторы отстаивают
положение, что вне оценки нет ценности. Оценку
же они рассматривают как специфическую
форму познания одновременно и
состояния социальной действительности и
нашего отношения к ней. Благодаря тому,
что в оценке присутствует отношение к
факту, она является одним из способов
воздействия на поведение людей. Этой же
цели, подчеркивают авторы, служит и
познавательный элемент, содержащийся в
оценке. Следовательно, нет основания для
отождествления познавательного элемента
оценки и научного познания. Если цель
науки — истина, то цель моральной
оценки — регулирование поведения. В свою
очередь, пишут авторы, оценка тем вернее,
«чем больше она основана на объективных
данных науки, на научном детерминизме»
(стр. 19). В связи с этим авторы считают
правомерным — и с этим нельзя не
согласиться — дополнение научного
анализа действительности критическим
отношением к ней с позиций
марксистского критерия долженствования,
выраженного в задачах рабочего класса, в его
«лозунгах борьбы», в его моральных
«заповедях» (см. стр. 20). Само «должное»,
отмечают авторы, может иметь рациональное,
научное основание, если оно выражает
назревшие потребности общественного
развития. Положительным следует считать
подробное рассмотрение в книге проблемы
объективности «этических качеств» и
суждений (гл. 1, § 2), которая в нашей
литературе не получила четкого освещения.
«Объективность» этических качеств
определяется рядом факторов: 1) фактическим
содержанием поступка; 2) его значением
А. Ф. ШИШКИН, К. А. ШВАРДМАН. XX век и моральные ценности человечества.
М., «Мысль», 1968, 272 стр.

166
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
«для многих или для всех людей данного
общества или класса независимо от того,
что думает или чувствует тот или иной
отдельный человек» (стр. 27); 3)
обусловленностью нравственных представлений
объективными общественными
отношениями. Авторы показывают, что марксизм
располагает объективным критерием для
сравнения моральных норм и отношений (§ 3).
«Передовой моралью в каждую
историческую эпоху была не та, которая
санкционировала существующие условия, но та,
которая соответствовала назревшим
историческим задачам и нуждам масс»
(стр. 47).
Проблемы кризиса морали и моральных
ценностей буржуазного общества, которым
посвящена вторая глава книги, за последние
4—5 лет внимательно и всесторонне
рассматривались советскими философами и
отчасти социологами (Ю. А. Замошкиным,
0. Г. Дробницким и Т. А. Кузьминой, И. С.
Коном и др.). В рамках задач,
поставленных в рецензируемой книге, авторы
должны были убедительно показать, как кризис
современного буржуазного общества
отражается в его этических теориях, как с
позиций буржуазной этики современные
философы Запада пытаются осмыслить
происходящее. В целом, на наш взгляд, авторы
справились с этой задачей, ярко и
убедительно показав духовный кризис
буржуазного общества, проявляющийся именно в
сфере человеческих отношений, а также
несостоятельность всех способов и рецептов
морального оздоровления капитализма.
В то же время в книге анализируются
попытки буржуазных мыслителей помять
причины кризиса, переживаемого буржуазным
обществом. Авторы отдают должное таким
философам, как Ж. П. Сартр, которые
ставят этические проблемы, показывают, что
трагизм «одиночества» человека не есть
измышление Фромма или Хайдеггера, что
«бытие, лишенное сущности», есть
отражение отчуждения человека в мире капитала.
Однако все это не меняет утопического
характера и иллюзорности философских
позиций даже наиболее радикальных из
буржуазных мыслителей. В § 1 второй главы
раскрывается марксово понимание отчуждения
человека и его современные проявления в
капиталистическом обществе. При
рассмотрении кризиса буржуазного
индивидуализма авторы не только прослеживают его
«генеалогию», но и обрисовывают
разновидности индивидуализма в современных
условиях, опираясь на свидетельства буржуазных
социологов и философов, а также
исследования зарубежных философов-марксистов
(Г. Оелзам, Д. Льюис).
Центральное место в книге занимает
третья глава — «Коммунизм и моральные
ценности человечества». Как видно из ее
содержания, авторы ставили перед собой
двоякую задачу: раскрыть сущность и
содержание новых нравственных идеалов и
ценностей, формирующихся в условиях
социализма, и показать их преемственность,
связь с ценностями, выработанными в ходе
предшествующей истории человечества.
Подобная задача чрезвычайно сложна и,
разумеется, не может быть решена
исчерпывающе в рамках одной работы. В начале
главы авторы отмечают, что они
предполагают рассмотреть лишь «некоторые из
идеалов, с давних пор являющихся мечтой
передовых умов человечества и воплощаемых
ныне в жизнь в условиях социализма:
1) признание достоинства и ценности
личности, утверждение гуманных отношений
между людьми; 2) признание моральной
ценности труда; 3) единство личного и
общественного интереса, братская
солидарность трудящихся; 4) единство
национального и интернационального интересов
тружеников, любовь к Родине и человечеству»
(стр. 138). Однако, анализируя развитие
этих идеалов, авторы затрагивают и
широкий круг смежных этических проблем:
сущность общественного долга, проблемы
счастья и смысла жизни и др. Авторы не
ограничиваются раскрытием содержания
этих идеалов, а последовательно проводят
анализ их социальной обусловленности,
раскрывают закономерности их
формирования и развития, показывают (хотя, быть
может, и менее обстоятельно) их роль в
общественной, революционной практике.
Авторы используют большой
конкретно-социологический материал в качестве основы
для изучения конкретных особенностей
формирования и развития нового
нравственного сознания в советском обществе.
На наш взгляд, менее убедительной
получилась характеристика нравственных
идеалов, предшествующих
коммунистическим. Эта характеристика (например,
домарксистского гуманизма) зачастую
слишком описательна. Общие слова о «смутных
мечтах народа о жизни, достойной человека,
и о человеке, достойном своего призвания»
(стр. 141 и след.), применимые, кстати, к
самым различным историческим эпохам, не
раскрывают ни социальной сущности
подобных идей, ни их исторической роли.
Некоторые из утверждений авторов
представляются спорными, например: «конфликт
между техническим и научным прогрессом,
с одной стороны, и нравственным развитием
человека — с другой, в условиях
капитализма есть одно из проявлений «древнего»
конфликта между экономической
необходимостью и гуманностью, характерного для
всей истории классового общества» (стр.
142—143). Гуманизм, как отмечают и
сами авторы, не является наяысторическим;
он возникает как результат, отражение
социальных процессов. Разве, например,
гуманистические идеалы эпохи Возрождения

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
167
«противоречили» экономической
необходимости, а не были в конечном счете ее
порождением? Другое дело, что эти идеалы,
формировавшиеся преимущественно в
переломные эпохи, не могли быть
последовательно воплощены в жизнь в реальном
классовом обществе и содержали в себе
определенный элемент иллюзии. Но это не
дает основания для утверждений о
«древнем» конфликте между экономической
необходимостью и гуманностью. Приведенный
упрек относится, впрочем, не только к
рецензируемой книге. Вообще проблема
диалектики классового и общечеловеческого в
историческом развитии морали остается
недостаточно разработанной в нашей
этической литературе.
В четвертой главе — «Две социальные
системы и вопросы морали в отношениях
между народами» — предпринята успешная
попытка расширить круг проблем,
изучаемых марксистско-ленинской этикой. Здесь
рассматривается этический аспект важ/ней-
ших социально-политических проблем
современности, который заслуживает,
безусловно, большего внимания, чем уделяемое
ему до сих пор в научной литературе. Как
известно, классики марксизма-ленинизма,
решительно отвергая «моральную точку
зрения» на общественно-исторический
процесс, вместе с тем широко пользовались
социально-этическими понятиями,
основанными на материалистическом понимании
истории. Примером тому может служить
хотя бы многократное использование ими
понятий «справедливые» и «несправедливые»
по отношению к войнам. Изучение
социально-этического аспекта явлений
общественной жизни откроет новые возможности в
борьбе против реакционных
социально-этических спекуляций буржуазных идеологов.
Содержание четвертой главы
убедительно свидетельствует об этом.
В начале главы авторы выясняют
сущность простых законов нравственности и
справедливости в отношениях между
народами, показывают несостоятельность
вульгаризаторской недооценки или
игнорирования этих законов, неприемлемость их
отождествления с кантовским
категорическим императивом. Одно из важнейших
обстоятельств, делающих особо необходимым
марксистское рассмотрение простых законов
нравственности и справедливости и их
роли в международных отношениях,
заключается в весьма широком распространении в
буржуазной социальной науке естественно-
правовых концепций, в которых
общечеловеческие (трактуемые как
«надчеловеческие») моральные нормы занимают
центральное место.
В противоположность идеалистической
трактовке общечеловеческих моральных
ценностей в книге показывается, что
«простые законы нравственности... являются
результатом исторического развития
общества» (стр. 226), что в их основе лежат
объективные потребности народов в развитии
экономических, политических и культурных
связей и возрастающие предпосылки для их
осуществления. В числе последних авторы
называют научно-технический прогресс, с
одной стороны, и борьбу народов за свое
социальное и национальное освобождение — с
другой (см. стр. 227). Авторы
подчеркивают роль народных масс в утверждении
общечеловеческих моральных ценностей,
обращают внимание на значение этих
ценностей для современного международного
права. Они правильно показывают, что
империализм стремится к нарушению этих норм,
что только борьба народов против
империализма приведет к их утверждению в жизни
общества. Отмечая возросшую роль и
значение международного права для защиты
общечеловеческих моральных ценностей,
авторы, однако, мало говорят об объективных
основах правовых и моральных норм во
взаимоотношениях различных социально-
экономических систем. Нам представляется,
что в настоящее время вопрос об
объективных основах любых норм отношений между
народами, как правовых, так и этических,
невозможно рассматривать без детального
анализа объективных основ
взаимоотношений государств с различными социально-
экономическими системами. Далее, на наш
взгляд, было бы целесообразнее
общетеоретический аспект проблемы моральной
ответственности человека в современную эпоху,
чему посвящен последний параграф главы,
осветить там, где речь идет об
общетеоретических проблемах этики, а не в конце
книги.
Рецензируемую работу в целом отличает
высокий научно-теоретический уровень, и
в то же время она доступна не только для
специалистов, а представляет интерес и для
самых широких кругов интеллигенции.
Учитывая это обстоятельство, можно было бы
сделать один упрек авторам. Ссылаясь на те
или иные источники, они не всегда
указывают на принадлежность того или иного
цитируемого ими философа, социолога,
писателя или публициста к определенному
направлению. Быть может, стоило бы снабдить
книгу именным указателем, тем более что
только во второй главе приводится 88 имен
(из них значительная часть без пояснений).
Л. Г. ГРИНБЕРГ, В. Г. ИВАНОВ,
В. П. КОБЛЯКОВ, Б. Д. ЯКОВЛЕВ
(Ленинград)

168
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Д. М. ЛУКАНОВ. Гносеология американского «реализма». М. «Высшая школа»,
1968, 104 стр.
С тех пор, как лет двадцать назад И. Бо-
хенский объявил, что признание
диалектическим материализмом первичности бытия
по отношению к сознанию представляет
собою выражение не материализма, а
реализма, которые марксисты будто бы
путают, положение это стало общим местом в
идеалистической «критике» марксизма, а
проблема «материализм или реализм»
вновь оказалась одной из основных в
философской полемике. Не учитывая этого,
трудно определить действительную
значимость историко-философского анализа
«реалистических» концепций в современной
философии, которому в последнее время
посвящается немало работ советских авторов.
Рецензируемая книга Д. М. Луканова в
известной мере подводит итог исследованию
гносеологии американского «реализма».
Известно, что вопрос о соотношении
материализма и реализма поднимался еще
Ф. Энгельсом. Анализируя «мировую
схематику» Е. Дюринга, он показал, что
принципиальное отличие материализма от
«реализма» как признания основой мира
единственного и единого бытия состоит в том, что
первый (материализм) единство мира видит
в его материальности, тогда как признание
бытия мира есть лишь предпосылка
решения проблемы. В. И. Ленин рассматривал
этот вопрос в ходе критики махизма,
который выдавался рядом его сторонников за
«реализм». Из этого анализа Ленин сделал
вывод, что «реалисты» «есть партия
середины в философии, путающая по каждому
отдельному вопросу материалистическое и
идеалистическое направление» (Поли. собр.
соч., т. 18, стр. 361). В «Материализме и
эмпириокритицизме» дается
разносторонний анализ проблемы «реализма» и
главным образом в связи с «наивным
реализмом» — «наивным» убеждением
человечества в реальности внешнего мира, которое
«сознательно кладется материализмом в
основу его теории познания» (см. там же,
стр. 66). В трудах классиков марксизма
содержатся важнейшие предпосылки для
критики и современных «реалистических»
школ, но их развитие в XX веке требует
специального исследования, и прежде всего
потому, что современный «реализм» не
сводим к концепциям прошлого или начала
нынешнего века. В нем — даже в рамках
отдельных «реалистических» течений —
довольно далеко зашло размежевание
материалистических и идеалистических элементов
и сторон, причем одни из «реалистов»
тяготеют к объективному идеализму, тогда
как другие — к натурализму и даже к
материализму. Оставаясь все той же
промежуточной, межеумочной системой,
современный «реализм» в то же время
подвергает критике откровенный идеализм, в
особенности субъективный.
Исследование англо-американского
«реализма» — неореализма и критического
реализма — было начато в конце двадцатых
годов серьезными работами Д. Ю. Квитко;
в итоге появилась его известная книга
«Очерки современной англо-американской
философии» (1936). В конце
пятидесятых — начале шестидесятых годов вышло
еще несколько работ, посвященных
англоамериканским «реалистическим» школам:
Н. С. Юлиной, И. В. Вычко, В. Д. Ендовиц-
кого и автора данных строк. Не
исчерпана ли эта тема в советской
литературе, и если нет, то какое место занимает в
ней рецензируемая работа? Прежде всего
отметим, что книга Д. М. Луканова
отличается от работ упомянутых авторов,
во-первых, тем, что автор сосредоточил внимание
на гносеологии, чего по ряду причин не
могли сделать другие авторы; во-вторых,
главное внимание он уделил
сравнительному анализу двух основных
«реалистических» школ (и очень кратко изложил
воззрения «Ассоциации реалистической
философии»), причин и содержания эволюции
«реализма» в американской мысли. В
результате Д. М. Луканову удалось обогатить
наши представления о «реализме» в США.
Попробуем показать, чем же именно.
Рецензируемая работа открывается
главой, посвященной идейным источникам
гносеологии американского «реализма». Автор
видит их в решении Локком проблемы
объекта познания и проистекающих из него
субъективистских (Беркли) и
агностических (Юм, Милль) выводах. Д. М. Луканов
правильно характеризует противоречия, в
которые впадает субъективный идеализм
при попытке совместить утверждение об
ограниченности нашего знания сферой
субъективных данных с непреодолимой
убежденностью любого человека в существовании
внешнего мира. Наиболее вопиющее из
них — соединение идеи «научной»,
основанной на фактах философии, с апелляцией
к «вере» — к религиозной вере в бога и
бессмертную, субстанциональную душу
(Беркли) с субъективной, привычной
уверенностью в том, что нужно действовать
так, как если бы предметная
действительность существовала (Юм и Милль) (см.
стр. 9—11).
Этот анализ подводит автора к
рассмотрению позиций основоположников
неореализма в английской философии — Дж. Э.
Мура и Б. Рассела. С нашей точки зрения,
логичнее было бы сначала рассмотреть
попытку выйти из положения, в которое по-

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
169
ставил философию субъективный идеализм,
предпринятую Шотландской школой;
краткое упоминание о ней (см. стр. 14) вряд
ли может быть признано достаточным.
Между тем как раз в связи с современным
«реализмом» философия здравого смысла
(последнее время на нее практически не
обращается внимания в советской литературе;
даже упоминание о ней отсутствует в I
томе «Истории философии»).приобретает
немаловажное значение в силу критики ею
субъективного идеализма, агностицизма, а
также влияния на английский и
континентальный «реализм» (Брентано) (см.
M. Hempolinski. U zrôdel filozo-
fii zdrowego rozs^dku. Thomasa Reida
teoria spostrzezenia zmyslowego. War-
szawa, 1966).
Анализируя работу Мура «Опровержение
идеализма» и книгу Рассела «Проблемы
философии», автор раскрывает сущность
вывода Мура о нетождественности
объекта восприятию и вытекающее из него
понимание непосредственности нашего
знания, а также теории «внешних отношений»
и концепции универсалий Б. Рассела.
Именно эти элементы, как справедливо
указывает автор, послужили исходными
пунктами для американского неореализма.
Третьим элементом Д. М. Лукаиов считает
концепцию «чистого сознания» Джемса,
отождествляющую объект восприятия с
содержанием восприятия. И хотя автор в этом
совершенно прав, связь с неореализмом им
непосредственно не прослеживается.
Поскольку же вопрос (по крайней мере в
советской литературе) исследовался в
основном в плане критики неореализмом
прагматизма, он заслуживает, несомненно,
большего внимания.
Во второй главе, где анализируется
гносеология неореализма, Д. М. Луканов дает
развернутое изложение неореалистической
критики субъективного идеализма, выделяя
критику «эгоцентрического затруднения»,
«аргумента от единственного качества»,
«спекулятивной догмы». Он отмечает как
достоинства, так и несомненную
половинчатость неореалистической критики. Однако
здесь необходимо, как нам кажется, одно
уточнение, касающееся неореалистической
критики объективного идеализма: она не
сводится к критике теории «внутренних
отношений», поскольку неореалисты видят
другую, не менее важную ошибку
абсолютного идеализма — отождествление
действительности с «опытом» абсолютного
субъекта, бога. Поэтому (что немаловажно) в
своей критике неореалисты признают
родство субъективного и объективного
идеализма.
Позитивная доктрина неореализма
рассматривается автором в следующих
аспектах: интерпретация логики и ее связь
(через теорию «внешних отношений») с
гносеологией; доктрина «эпистемологического
монизма». Подробное изложение этих
концепций, раскрывающее тонкости, не
отмечаемые обычно в ходе критического
анализа, позволило автору показать слабости и
недостатки теории познания неореализма и
прежде всего теории «имманентности
независимого» (стр. 48—51).
Третью главу автор начинает с критики
неореалистической гносеологии
представителями второго «реалистического» течения
в США — критического реализма, переходя
затем к анализу «предельного
скептицизма» и, наконец, к проблеме «посредника»
в познании и расколу критического
реализма на две школы: «перцептивного»
реализма (Пратт, Лавджой, Селларс) и «эссенциа-
тивного» (Сантаяна, Стронг, Дрейк,
Роджерс). Глава завершается анализом
гносеологических основ аксиологии Сантаяны.
Все эти проблемы рассмотрены очень
удачно. Нельзя не отметить оригинальность
постановки вопроса в последнем параграфе:
исследование гносеологических основ
аксиологии позволяет автору решить очень
важный вопрос о связи абстрактных и как
будто бы далеких от жизни, от социально-
классовых интересов гносеологических
построений критического реализма с
социальной практикой. Разрыв факта и ценности,
ставший общим местом в буржуазной
философии в пору кризиса классического
рационализма, сказался на творчестве
Сантаяны. Анализ понимания этого разрыва
Сантаяной и попыток последнего
преодолеть этот разрыв приводит автора к мысли,
что буржуазный идеолог, констатируя тот
факт, что «вещи оседлали людей»,
оказывается не в состоянии найти выход из
этого положения. Здесь напрашивается (и
проводится автором) многозначительная
параллель между Сантаяной и
экзистенциалистами или таким мыслителем, как
Э. Фромм (см. стр. 85—88). Д. М.
Луканов, не анализируя специально социально-
политические работы Сантаяны, сумел
показать, как из гносеологической его
концепции вытекает стремление к бегству от
действительности, враждебной человеческой
личности.
Относительно третьей главы хотелось бы
сделать одно общее замечание.
Столкновение в американской философии
неореализма и критического реализма — часть более
общего процесса, захватывающего и
европейскую философию и другие, не только
«реалистические» течения. Этот процесс —
рожденная кризисом
субъективно-идеалистического сенсуализма и
распространением интуитивизма полемика между
«непосредственным» и «опосредованным
реализмом», охватившая как собственно
«реалистические» школы (неореализм, с одной
стороны, и критический реализм — с дру-

170
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
гой), так и имманентную школу,
феноменологию, неотомизм.
На наш взгляд, с этой точки зрения
может быть объяснена эволюция
современного «реализма» от «непосредственного»
(неореализм) к «опосредовалному»
(критический реализм) и от него — к критической
онтологии, разрешающей противоречие
между ними за счет превращения познания
в отношение самого «бытия»,
онтологическое отношение. Постановка вопроса о
непосредственном и опосредованном знании
здесь несколько отличается от
классической, как и от трактовки ее в
диалектическом материализме; но это не
псевдопроблема, и ее решение возможно лишь с точки
зрения практики как основы познания.
Интересно, что как раз таким путем пошел
Р. В. Селларс, получивший благодаря этому
возможность приблизиться к
диалектическому материализму (см. «Вопросы
философии», 1962, Xi 8).
Нам представляется, что вышесказанное
определяет одно из возможных
направлений дальнейшей разработки вопроса.
Другое из направлений — исследование
проблемы обоснования реальности внешнего мира.
Д. М. Луканов анализирует ее в связи с
гносеологией критического реализма,
убедительно показывая, что, исходя из
концепции данности человеку только содержания
сознания, невозможно обосновать
существование внешнего мира. На примере
критического реализма это особенно ясно. Правда,
автор несколько преувеличивает
имеющийся в критическом реализме элемент
скептицизма, частично отождествляя
недоказуемость существования внешнего мира с со-
Рецензируемая книга, как показывает ее
название, посвящена этическим проблемам
управления социалистическим обществом,
которым до сих пор не уделялось должного
внимания исследователями-марксистами.
Автор книги, философ из ГДР Ганс Бек, уже
известен советскому читателю своей
монографией «О марксистской этике и
социалистической морали» (М., 1962). В
рецензируемой работе в центре внимания —
вопросы сознательного использования
закономерностей развития нравственного сознания в
процессе управления социалистическим
обществом, различными сторонами
деятельности людей.
Г. Бек справедливо отмечает, что,
хотя среди марксистов и принято считать
этику частью философии, для многих ра-
мнением в его существовании (см. стр. 56—
58). Так, утверждение Сантаяны, что
крайний скептицизм есть «ложная догма» (см.
G. Santayana. Scepticism and Animal
Faith. Dover, 1955, p. 41), говорит о
неприемлемости последнего для критического
реалиста.
Но здесь встает еще один важный
вопрос, которому уделяется, пожалуй,
слишком мало внимания в марксистской
литературе: как же все-таки обосновывается
реальность, существование внешнего мира
(этот вопрос, как мы видели, предшествует
вопросу о его материальном единстве).
Д. М. Луканов разделяет точку зрения,
согласно которой основа для признания
существования внешнего мира заложена
в практическом отношении человека к
миру, предполагающем изменение в
результате этой практики как субъекта, так
и объекта (см. стр. 60). Но это лишь самое
общее решение, нуждающееся в
дальнейшей разработке.
Уже из краткого обзора содержания
книги Д. М. Луканова видно, что
проведенное им исследование не сводится только к
историко-философскому анализу двух-трех
школ буржуазной философии. Этот анализ
открывает путь к выявлению ее новой
проблематики, еще далеко не достаточно
изученной в самом диалектическом
материализме. А разве это не является одной из
важнейших задач истории философии как
теоретической дисциплины? Выполнение ее,
или хотя бы стремление к этому, разве не
может быть хорошей рекомендацией для
историко-философского труда?
А. С. БОГОМОЛОВ
бот по этике характерна «педагогиза-
ция» (S. 11). Подобный подход, как и
абсолютизация аксиологического момента,
по мнению Бека, не способствует
разработке марксистской этики. Автор
рекомендует изучать моральное сознание строго
в связи с анализом объективных законов
общественного развития и, следуя этому
принципу, выделяет три проблемы:
«Моральный долг и ответственность в
развивающейся общественной системе
социализма», «О сущности и структуре
моральных стимулов в производственной
деятельности трудящихся»,
«Закономерности процесса образования социалистическое
го морального сознания и использование их
в социалистической управленческой
деятельности».
Н. ВОЕСК. Ethische Probleme der sozialistischen Fühningstätigkeit. Berlin 1968, S. 270.
Г. БЕК. Этические проблемы социалистического управления.

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
171
В книге показывается, что этическая
сторона управления выражается прежде
всего через категории долга и
ответственности (ем. S. 35). В условиях
революционных социальных изменений и
научно-технической революции, при все более
широком участии ма>сс в управлении резко
возрастает роль моральной ответственности
руководителей и всех трудящихся.
Содержание долга и ответстведао>сти, как пишет
Г. Бек, конкретизируется в системе
моральных норм «как системе обязанностей,
отражающих более или менее четко общую
систему основных интересов общества или
определенного класса» (S. 37).
Подчеркивая, что единственно
правильный путь к пониманию содержания норм
морали — анализ коренных потребностей
общества и социальных групп, автор
предостерегает от механического отождествления
моральных требований и индивидуальных
моральных суждений. С этой точки зрения
конкретно-социологическое исследование
мнений людей само по себе не может дать
адекватной картины содержания моральных
норм. Оно может дать представление об
уровне морального сознания граждан,
показать степень его соответствия объективно
существующей тенденции общественного
развития. Научное управление обществом
должно быть ориентировано в нравственном
отношении на содержание этих норм, а не
на мнения о них.
С раскрытием механизма воздействия
моральных норм на человека и человеческие
отношения Бек связывает решение
моральных проблем управления обществом.
Воздействие моральных норм идет, согласно
мнению Бека, по двум главным
направлениям: во-первых, через политику, право,
систему общественных организаций и др.;
во-вторых, через специфическую
воспитательную деятельность, выработку
соответствующих моральных качеств личности.
Исходя из единства политической и
моральной сторон мотивации человеческого
поведения, автор книги показывает полити-
Коротко о книгах
А. М. РУМЯНЦЕВ. Проблемы современной
науки об обществе. М., «Наука», 1969,
389 стр.
Основу книги составляют статьи и
выступления автора в период 1964—1969
годов. Одну из главных своих задач А. М.
Румянцев видит в том, чтобы показать
место и роль общественных -наук в нашу
эпоху. При этом он подчеркивает возросшее
значение социальных знаний для всех сфер
ческую обусловленность морального
сознания соответствующих классов в классовом
обществе. Одним из важнейших
политических моментов воспитания коммунистической
морали и является научно обоснованное
управление социальными процессами со
стороны партийных, государственных и
хозяйственных оргажнв. «Оно не ставит в один
ряд факторы, влияющие на развитие
социалистической морали, а объединяет
действенность всех факторов, всех элементов
социалистического воспитания и
самовоспитания масс» (S. 235). Поэтому научное
управление обществом образует звено, от
овладения которым зависит планомерное
развитие социалистического общественного
сознания, социалистической морали.
Как отмечает автор, правильное
«понимание морально-воспитательного
воздействия социалистического управления
затрудняется, если сводить его к
установлению отношений между руководителями и
подчиненными» (S. 240). В условиях
социализма подчинение коллектива воле и
требованиям руководителя или руководящего
органа является выражением и вместе с
тем необходимой формой проявления власти
трудящихся, необходимым условием
свободного и творческого труда масс. Вместе с тем
социалистическое управление не
ограничивается формированием сознания людей.
Существенным элементом управления
является организация практической деятельности
масс в соответствии с требованиями
экономических и иных законов развития
социалистического общественного строя (см.
S. 242-243).
Исследование этических аспектов
социального управления является назревшей
проблемой. Книга Г. Бека в определенной
мере устраняет пробел, существующий в
марксистской этической литературе, и дает
толчок новым исследованиям в этом
направлении.
Д. Ж. ВАЛЕЕВ, К. Н. ЛЮБУТИН
(Свердловск),
Г. П. ТОРОЩИН (Кемерово)
деятельности современного человека.
Книга включает разделы «Революционная
теория и практика», «Экономические законы и
социалистическое хозяйствование» и
«Идеология, наука, культура». В статье
«Исторический опыт Октября» раскрывается
всемирно-историческое значение Великой
Октябрьской социалистической революции,
анализируется многообразный опыт Октября -«-
опыт мирного и немирного свершения
социалистической революции, использования пар-

172
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
ламента, однопартийной и многопартийной
систем, опыт социалистических
преобразований, кооперирования крестьянства и
вовлечения его в социалистическое строительство
с учетом национального своеобразия.
Главное в опыте Октябрьской революции, как
подчеркивается в статье,— это установление
и осуществление диктатуры пролетариата —
государства нового типа, воплощающего в
себе союз трудящихся при руководящей
роли рабочего класса в строительстве
социалистического общества. Этот опыт
принадлежит ©сему человечеству и прежде всего
народам, уже вступившим или вступающим
на путь социализма. В статье «Триумф
творческого марксизма» освещается
эволюция буржуазной критики марксизма.
Отказавшись от грубого шельмования учения
Маркса, современные буржуазные
теоретики прибегают к так называемой
имманентной критике марксизма; »в моду вошел
тезис о «частичной истинности»
классического марксизма, на смену которому якобы
приходит более развитая, реализованная в
работах буржуазных философов и
социологов теория общества. Показывая
несостоятельность "новейших приемов «критики»
теоретического наследия Маркса, А. М.
Румянцев отмечает, что она приводит к
результатам, противоположным ожидаемым,
дает своего рода «бумеранговый эффект».
В статье также раскрывается актуальность
исследованных и сформулированных
Марксом эхо«омических законов капитализма,
отражающих сложные динамические
отношения эксплуатации наемного труда.
Вместе с тем, подчеркивается в статье,
гениальная теоретическая прозорливость
основоположника марксизма шла дальше
непосредственных экономических отношений его
времени. Автор также пишет о
современном значении марксовой критики различных
оппортунистических течений (праворефор-
мистского оппортунизма и «левого»
доктринерства). Значительное место в книге
отведено критическому анализу концепций
маоистских теоретиков. Этому посвящена
статья «Диалектический материализм или
маоизм?». Автор описывает исторические
условия, в которых формировались и
складывались взгляды Мао Цзэ-дуна,
раскрывает причины, которые привели его и
других китайских теоретиков к
упрощенному, примитивному пониманию
марксизма, в конечном итоге к искажению его
революционного классового содержания.
В статье специально рассматривается
ключевая проблема «философских идей»
Мао Цзэ-дуна — проблема единства и
борьбы противоположностей, и
показывается, как маоистские теоретики
фальсифицируют материалистическую диалектику,
превращают ее в мертвую догму, в
духовное орудие своей авантюристической
субъективистской политики. Критика
маоистских концепций дается автором и в
других статьях («Основное противоречие
нашей эпохи», «VII Конгресс Коминтерна»,
«Маркс и вопросы социалистической
культуры», «Социальная наука и научная
идеология» и другие).
В. Н. ПАНКРАТОВ. Диалектика
становления и развития коммунистической
формации. Минск, 1968, 278 стр.
Автор разделил свое исследование на
две части. В первой он показывает
наиболее общие закономерности перехода от
капитализма к социализму. Во второй —
анализирует процесс перерастания социализма
в коммунизм. Он отмечает, что для этапа
становления и развития коммунизма
характерны специфические закономерности.
Автор подчеркивает естественноисторический
характер становления коммунистической
формации. Он подробно рассматривает
закономерности экономического и
социально-политического развития общества в
период перехода к коммунизму, а также
закономерности развития духовной культуры
и задачи коммунистического воспитания.
Проблема форм движения в современной
науке. Киев, «Наукова думка», 1968, 283
стр. Редакционная коллегия: М. Б. Виль-
ницкий, П. С. Дышлевый, Н. П. Депенчук,
Ю. Г. Пономаренко, В. М. Свириденко (на
укр. языке).
В книге рассматривается ряд важных
аспектов концепции форм движения материи.
Авторы полагают, что в свете современных
тенденций развития естествознания
традиционный подход к данной проблеме
является уже недостаточным. В связи с этим
предлагается несколько иной лодход, при
котором учитываются пределы
применимости понятия «форма движения». Авторы
считают, что на современном этапе
развития естествознания для анализа
соотношений между различными науками и
теориями более рационально использовать такие
понятия, как «уровень организации
материи», «материальная система»,
«материальная структура» и другие.
Книга состоит из четырех разделов. В
первом анализируется концепция форм
движения материи с учетом особенностей
развития современной науки и указываются
возможные направления в разрешении этой
проблемы. В последнем разделе книги речь
идет об общих и частных свойствах
материальных систем на различных уровнях
организации материи, раскрывается смысл
понятия «движение материи» с помощью
понятий «причинность», «пространство»,
«время».
В. И. ГУБЕНКО. Знание и
преобразование действительности. Киев, «Наукова
думка», 1968, 170 стр. (на укр. языке).
В сфере человеческой деятельности автор
выделяет два момента—практику и
преобразование; в книге показывается роль
практики как основы познания и критерия
истины, а преобразования — как
реализации знаний.
При анализе структуры знаний
выделяется временной аспект и рассматриваются
знания ретрогностические, синхрогностиче-
ские и прогностические, подчеркивается осо-

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
173
бое значение последних для
преобразования. В преобразовательной деятельности
выделяются аспекты преобразования мира
и преобразования человека, раскрывается
соотношение преобразуемого и
преобразующего.
Пространство и время в современной
физике. Киев, «Наукова думка», 1968, 298 стр.
В книге публикуются материалы второго.
Всесоюзного симпозиума по философским
проблемам теории тяготения Эйнштейна и
релятивистской космологии, состоявшегося
в Киеве 1—4 июня 1966 года. Статьи
различных авторов (среди которых есть
известные ученые и философы) составляют
три тематических раздела: 1. Основания
теории Эйнштейна и ее философское
значение. 2. Философский анализ понятий
пространства и времени. 3. Методологическая
роль пространственно-временных
представлений в развитии физики.
А. А. БРАТКО. Психология и
кибернетика. Киев, «Радянська школа», 1968, 144 стр.
(на укр. языке).
В книге рассматриваются
принципиальные возможности моделирования
психической деятельности при помощи
современных средств кибернетической техники.
Автор отмечает, что на «стыках» кибернетики
и психологии возникает много новых
проблем. Смежной для этих двух наук
является проблема создания обучающих машин,
разработка методов управления учебным
процессом, организация оптимального
взаимодействия человека и машины при
автоматизации производства и пр. Но наиболее
тесного сотрудничества кибернетиков и
психологов требует -решение проблемы
искусственного интеллекта, моделирования
психической деятельности кибернетическими
устройствами. Именно этот аспект связей
психологии и кибернетики рассматривается в
данной книге. В ней обсуждается вопрос о
сущности общей теории моделирования,
теории моделирования психической
деятельности. Затем автор исследует проблему
построения моделей психической
деятельности, рассматривая знаковые, программные,
вещественные модели.
В. М. СВИНЦИЦКИЙ. Философский
анализ понятия управления в кибернетике.
Киев, «Наукова думка», 1968, 105 стр. (на
укр. языке).
Автор анализирует основные концепции,
связанные с понятиями управления и
управляющей системы в кибернетике, и
делает попытку выявить методологические
принципы системного исследования в
кибернетике, показать их коррелятивность введению
того иги иного «языкового каркаса»,
раскрыть их связь с методологией научного
познания. Указывая на процесс стихийного
проникновения кибернетики в различные
сферы естествознания, автор отмечает
характерную особенность этого процесса,
связанную, с одной стороны, со структурой
кибернетики как синтеза многих научных
направлений, а с другой — со спецификой
предмета ее исследований, включающего в
себя проблематику анализа высших
ступеней развития форм движения материи
(анализ явлений жизни, человеческого
мышления и поведения, применения методов
кибернетики в экономике, социологии и т. д.).
Кибернетика не может средствами
собственной концептуальной системы решить эти
сложные задачи. В этой ситуации
оказывается необходимым обратиться к науке,
исследующей наиболее общие
закономерности материи и человеческого познания — к
диалектико-материалистической философии.
В книге анализируется определение и
генезис понятия управляющей системы,
исследуется логическая структура управляющих
систем, характер их функционирования. В
связи с этим обсуждается понятие
целесообразности, целенаправленного поведения
управляющих систем, обратной связи как
регулятивного принципа адаптации,
управления как целенаправленного процесса.
С. Е. ЗЛОЧЕВСКИЙ, А. В. КОЗЕНКО,
В. В. КОСОЛАПОВ, А. Н. ПОЛОВИН-
ЧИК. Информация в научных
исследованиях. Киев, «Наукова думка», 1969, 290 стр.
В данной книге авторы пытаются
теоретически осмыслить опыт
научно-информационной деятельности, которая в настоящее
время исследуется специалистами логики,
кибернетики, семиотики, документалистики
и ряда других дисциплин. Рассматривая
методологические принципы теории научно-
технической информации, авторы
анализируют содержание понятия «информация» в
использующих его дисциплинах и границы
применимости различных определений
этого понятия в научно-информационной
деятельности.
Описание научно-технической
информации, ее содержания и способов
использования авторы связывают с анализом
специфики деятельности
потребителей-производителей информации, то есть
научно-технического персонала, участвующего в
различных (классифицированных в книге) типах
исследований и научно-конструкторских
разработок.
Авторы учитывают специфику
деятельности адресата информации (а также
попытки выявления этой специфики) и в той
части книги, в которой анализируются
вопросы, связанные с разработкой и
функционированием информационно-поисковых
систем, способы оценки научно-технической
информации, а также возможности
повышения ее экономической эффективности. С
этой целью рассматривается опыт,
накопленный как самими авторами, так и
другими исследователями у нас в стране и за
рубежом, включая подробный критический
анализ таких известных информационно-
прогностических комплексов, как «Перт» и
«Паттерн». В книге имеется предметный
указатель.

174
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
B. П. КЛЮЧНИКОВ. Методологические
основы критики В. И. Лениным идеализма.
Изд-во Киевского университета, 1969, 202
стр. (на укр. языке).
В качестве главного методологического
принципа ленинской критики идеализма
автор рассматривает принцип партийности,
классового подхода к анализу буржуазной
философии.
Свое развитие и конкретизацию этот
принцип получил в гносеологическом и диа-
лектико-логическом анализе идеализма.
Автор акцентирует внимание на
принципиально важных моментах развития В. И.
Лениным диалектико-материалистической
философии, а именно: на реализации требований
диалектики об объективном содержании
философских категорий и научных понятий,
необходимости отграничения философско-
идеалистической интерпретации от
объективного содержания научных теорий, на
развитии учения об истине, критике
релятивизма. Диалектический характер ленинской
критики раскрывается на примере
реализации единства диалектики, логики и
теории познания, единства исторического и
логического методов критики идеализма,
критической переработки рационального
содержания идеалистических учений,
противопоставления им глубокой
диалектико-материалистической разработки актуальных
теоретических проблем. В книге также
рассматривается значение ленинской критики
идеализма для развития современной
науки.
C. Н. ИКОННИКОВА, В. Т.
ЛИСОВСКИЙ. Молодежь о себе, о своих
сверстниках. Лениздат, 1969, 132 стр.
Авторы провели
социально-психологическое исследование общественного мнения,
настроений, жизненных планов и идеалов
современной советской молодежи. Они
подчеркивают, что интерес к проблемам
молодежи вызван не только так называемым
«демографическим взрывом», то есть
ростом удельного веса молодежи в возрасте
до 30 лет в общей численности населения,
но и социально-психологическими
особенностями становления характера, спецификой
процесса включения молодежи в
социальную жизнь. Немаловажное значение в этом
процессе имеют изменения
общеобразовательного и профессионального уровня
современного молодого поколения, коренные
преобразования в его духовном мире,
являющиеся следствием
социально-экономического развития нашего общества.
Авторы поставили перед собой задачу
определить механизм воздействия
важнейших социально-политических изменений,
происходящих в современный период в
процессе коммунистического строительства, на
духовный облик молодежи, на его
ценностные ориентации и жизненные планы/ В
книге рассматривается также проблема
преемственности поколений.
Анализируя статистические данные и
результаты анкетного опроса различных
категорий молодежи, авторы раскрывают
наиболее устойчивые черты характера
современной молодежи и как бы создают
социальный портрет молодого человека; они
выясняют также причины отрицательных
высказываний некоторой части молодежи о
своем поколении.
Анализируя жизненные планы
современной молодежи, авторы книги не
отождествляют их с выбором профессии, а
рассматривают шире, связывают с целью и
смыслом жизни, с потребностями и интересами.
В книге обобщены и проанализированы
значительный статистический материал,
данные массового опроса различных групп
молодежи, в ней содержится богатая
информация о духовном мире, интересах,
потребностях и идеалах молодежи.
М. СУЖИКОВ. Социально-экономические
проблемы национальной консолидации. Из
опыта перехода казахского народа к
социализму, минуя капитализм. Под редакцией
и с предисловием М. С. Джунусова. Алма-
Ата, изд-во «Наука» Казахской ССР, 1968,
379 стр.
Исторический опыт формирования
среднеазиатских социалистических наций,
имеющий большое значение для определения
путей и средств некапиталистического
развития, служит предметом анализа в книге
М. Сужикова
Внимание автора сосредоточено главным
образом на социально-экономических
проблемах национальной консолидации
(характерные черты экономической жизни
отсталых и угнетенных народностей, отличие их
экономики от экономики буржуазной
нации; социально-экономические
преобразования и факторы, создающие общность
экономической жизни социалистической нации;
влияние общности экономической жизни на
другие признаки нации).
Значительное место в книге отведено
анализу основных моментов, тормозящих
национальную консолидацию отсталых и
угнетенных народностей, а также раскрытие
социально-политических предпосылок
национальной консолидации на пути
некапиталистического развития к социализму.
М. Сужиков рассматривает два
взаимосвязанных этапа: первый—ломка и ликвидация
феодальных, полуфеодальных хозяйств,
старых социальных связей, второй этап —
возникновение новой общности
экономической жизни на основе победы
социалистического способа производства,
социалистических производственных отношений.
Процесс национальной консолидации в
условиях Средней Азии и Казахстана, как
показано в книге, имел ряд особенностей.
Это и ликвидация остатков национального
гнета, и необходимость проведения
дополнительных, особых
социально-экономических преобразований, направленных на
ликвидацию феодальных экономических
связей, межнациональных противоречий,
борьба и преодоление различных уклонов в
ходе проведения социальных преобразований,
и, наконец, помощь со стороны
победившего пролетариата в переходе ряда
народностей от кочевого и полукочевого образа
жизни к оседлому.

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
175
На богатом конкретном материале автор
прослеживает решающее влияние
социалистической индустриализации и
коллективизации на процесс национальной
консолидации.
В ходе а«ализа он разоблачает
несостоятельность взглядов таких буржуазных
социологов и «теоретиков» национального
вопроса, как Джоффери Уилер, Р. Эмерсон,
Л. Аббег, Г. Мангоии, А. Кардинер, Ю. Мо-
лонп и другие.
Вопросы научного атеизма. Вып. 6. II
Ватиканский собор (замыслы и итоги). Отв.
редактор сборника А. Ф. Окулов. М.,
«Мысль», 1968, 436 стр.
Авторы книги (М. П. Мчедлов, M. М.
Шейнман, Я. В. Минкявичюс, В. Ю. Нюнка,
Е. JA. Бабосов, Б. Я. Рамм, Н. А.
Ковальский, А. А. Гайдне, И. М. Кичанова, И. И.
Кравченко, Л. Н. Великович, И. Б.
Ястребов, И. Р. Григулевич, М. В. Андреев)
знакомят читателя с дискуссиями,
проходившими во время II Ватиканского собора, и
его наиболее важными решениями,
критически анализируют нашедшие отражение в
материалах собора и последних папских
энцикликах современные тенденции в
католицизме. Значительное внимание в книге
уделено анализу и оценке тех новых
явлений, которыми характеризуется
современное развитие католицизма, обновленческих
тенденций, затронувших не только
методы деятельности церкви, но и ее
вероучение и культ. Церковь, отмечается в
книге, вырабатывает новую политику, новые
методы подхода к рабочему и национально-
освободительному движению, новое
отношение к современному научно-техническому
прогрессу, к опасности термоядерной
войны, к светской власти, в том числе к
государству, к другим христианским и
нехристианским церквам. Модифицируется
социальная доктрина церкви, ее
отношение к капитализму и социализму. В книге
исследуются новые тенденции в
католической философии, этике, философской
антропологии. В современной католической
философии выделяются в качестве наиболее
ярких следующие тенденции: упадок
монопольного положения традиционного
томизма, распространение влияния тейярдизма,
усиление католического персонализма,
некоторая ассимиляция с экзистенциализмом.
Вместе с тем усиливается влияние
характерной для католицизма концепции
«третьей линии» в философии, которая по-своему
отражает «плюрализм в »духовной ситуации
католиков и самой церкви». В статьях
сборника также рассматриваются и другие
вопросы, нашедшие отражение в
материалах собора: католическая трактовка
социальных отношений в развитых
социалистических странах, проблемы войны и мира,
диалога коммунистов с католиками.
Сборник завершает библиография работ о II
Ватиканском соборе (на русском языке).
Ф. БУРЛАЦКИЙ. Маоизм — угроза
социализму в Китае М., Политиздат, 1968,
192 стр.
В книге дается прежде всего
исторический анализ причин социального явления в
жизни Китая, получившего название
«культурной революции». Автор рассматривает в
исторической последовательности события,
предшествовавшие возникновению этого
антигуманного по своему существу
общественно-политического феномена.
На основе анализа теоретических работ
Мао Цзэ-дуна и его внешней и внутренней
политики автор заключает, что Мао
никогда не был последовательным марксистом,
а в последние годы начал открыто
отказываться от основных марксистских положений
в пользу мелкобуржуазных и
националистических идей. Он «китаизировал»
марксизм, то есть на свой лад препарировал
основы научного коммунизма в целях
антинародной, антисоциалистической
политики. В сущности, для Мао вся теория
сводится к нескольким догмам, касающимся
главным образом тактических вопросов:
насилие как единственное средство
осуществления социальных преобразований,
партизанская война как способ завоевания
власти, «новая демократия» как
альтернатива диктатуры пролетариата,
крестьянство (а не рабочий класс!) — решающая
сила в революции, неизбежность мирового
конфликта и развертывание гражданской
войны как единственный путь к мировой
революции.
В главе «Деформация структуры» автор
показывает, что идейная борьба в КПК
между маоистами и их противниками по
важнейшим экономическим, социальным и
политическим вопросам неизбежно
сказывается на ха-рактере, формах и темпах
осуществления социальных преобразований в
стране.
В заключение автор подчеркивает, что
группа Мао своими действиями наносит
огромный вред делу социализма не только в
своей стране, но и во всем мире.
ВОЛЬФГАНГ ХАЙЗЕ. В плену иллюзий
(Критика буржуазной философии в
Германии). М., «Прогресс», 1968, 672 стр.
Книга философа из ГДР В. Хайзе
посвящена исследованию важнейших
теоретических проблем истории и критики
современной буржуазной философии в Германии за
последнее столетие. Основная задача,
поставленная автором,— проследить
закономерности, формы, тенденции, внутренние
противоречия развития немецкой идеологии
в целом и особенно философии. Исходный
пункт и предмет исследования — «поворот
к религии» как характернейшая черта
современной немецкой буржуазной
философии. Сущность этого поворота,
интерпретируемого автором довольно широко,
раскрывается на многообразном материале
немецкой философии от неокантианства и
позитивизма до современного
иррационализма. Чтобы полнее охарактеризовать кризис
буржуазной философии, В. Хайзе
предварительно дает критический
историко-философский обзор формирования философии
империалистической буржуазии, вскрывая
социальные, гносеологические и классовые
корни рассматриваемых философских
концепций, социологических построений,
идеологических иллюзий, анализирует истоки

176
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
этого кризиса, исследует условия
образования философского идеализма в мире
господства товарного фетишизма и
отчуждения.
Затем рассматриваются
теоретико-познавательные и социологические аспекты
идеологии немецкого империализма. Автор дает
исторический анализ особой роли, места и
функции философии в системе буржуазной
идеологии, определяет всеобщие и
существенные черты этой идеологии как
превращенной формы отражения буржуазной
действительности.
Анализ тенденций и закономерностей
кризиса буржуазной идеологии и
особенностей этого кризиса в Германии (в
частности, идеологий гитлеровского фашизма и
боннского режима) предваряет
исследование кризиса буржуазной философии,
рассмотрению которого посвящается последняя
глава книги.
Послесловие к книге написано А. С.
Богомоловым, который критически разбирает
авторскую концепцию и ставит на
обсуждение ряд спо-рных проблем критики
современной буржуазной философии.
Въпроси на историческия материализъм.
Т. I. Предмет, структура, категории и
метод на историческия материализъм. София.
Изд-во на Българската Академия на науки-
те. 1969, 325 стр.
Вопросы исторического материализма. Т.
I. Предмет, структура, категории и метод
исторического материализма.
Первый том многотомного труда наггисан
коллективом авторов, в который вошли
П. Гиндев, С. Попов, Т. Вылов, Н.
Стефанов и другие. Он посвящен вопросам,
касающимся предмета, структуры, категорий
и метода исторического материализма. В
первом разделе раскрывается сущность
исторического материализма как науки,
изучающей общие и специальные законы об^
щественного развития и тем самым
решающей основной вопрос исторического
материализма об отношении между
общественным бытием и общественным
сознанием. Автор раздела полемизирует со
сторонниками различных точек зрения
относительно предмета исторического материализма и
соотношения последнего с социологией.
Исторический материализм
рассматривается им как единственно научный метод
познания общих и частных законов
общественного развития. Автор касается также
вопроса об историческом материализме как
нераздельной составной части марксизма.
Во втором разделе делается попытка
проанализировать с точки зрения
марксистско-ленинской философии объективную
диалектику общественного развития и показать
действие общих законов диалектики в
социальном развитии. Особое внимание
уделяется классификации видов «скачков» в
развитии общества, ибо, с точки зрения
автора, решение этого вопроса имеет
кардинальное значение для понимания
диалектики социального развития.
В третьем разделе рассматривается
система категорий исторического
материализма, их методологическое значение для
социального познания, а также процесс
возникновения новых категорий.
Формы, структура и закономерности
развития общественного сознания — такова
тема четвертого раздела. Исходя из
основного положения диалектического
материализма — общественное сознание есть
отражение общественного бытия,— автор пытается
раскрыть «базисную структуру*
общественного сознания. Большое внимание
уделяется проблеме дифференциации и
интеграции отдельных форм общественного
сознания.
В пятом разделе исследуются некоторые
наиболее существенные аспекты процесса
математизации и моделирования в
социальном познании. Автор показывает различие
между математическим и философско-шо-
сеологическим смыслом понятий «точность»
и «строгость». Выясняется ряд трудностей,
связанных с математизацией социального
познания: это, во-первых, трудность
раскрытия математических закономерностей в
обществе, во-вторых, отсутствие
соответствующего математического аппарата.
Автор пытается дать гносеологический
анализ процесса моделирования общественных
явлений.
Рассмотрение различных аспектов
изучения общественных явлений (синхронного,
диахронного, функционального и
собственно структурного) явилось содержанием
шестого раздела книги.
В заключительном разделе
рассматривается вопрос о роли исторического
материализма «а современном этапе развития
научного познания, в особенности в связи со
структурализацией, математизацией и
кибернетизацией общественных наук.
Die Wissenschaft von der Wissenschaft»
Philosophische Probleme der
Wissenschaftstheorie. Dietz Verlag, Berlin, 1968, 339 S.
Наука о науке. Философские проблемы
теории науки.
Работа коллектива немецких философов
представляет собой опыт теоретического
исследования сущности, структуры,
функций и тенденций развития современной
науки. Авторы рассматривают свой труд как
основу для дискуссии по существенным
вопросам марксистско-ленинской теории
науки и как толчок для дальнейших
исследований в этой области.
В первой главе речь идет о принципах
построения марксистской теории науки;
вниманию читателя предлагается краткий
историко-философский экскурс, дается
критика неопозитивистской концепции теории
науки, делается попытка определить место
«мета-науки» в системе марксистской
философии. Вторая глава посвящена анализу
дефиниций современной науки,
имеющихся в современной буржуазной
философии (неопозитивизме, неотомизме,
экзистенциализме, феноменологии) и в
марксистской философии. Проблемы науки как
социального феномена явились материалом
третьей, седьмой и восьмой глав работы.
Здесь рассматриваются социальные основы

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
177
и функции науки при социализме и в
системе государственно-монополистического
капитализма, анализируется связь науки с
другими областями и формами
общественной деятельности человека, показывается
соотношение науки и идеологии, научности
и партийности. Комплекс этих вопросов,
касающихся внутренней структуры науки
как системы теоретического знания,
анализируется отчасти в четвертой, а также в
пятой и шестой главах книги.
В книге имеются подробные примечания
и именной указатель.
RICHARD M. GALE. The Language of
Time. Routledge and Kegan Paul, London.
Humanities Press, New York, 1968, p. 248.
РИЧАРД M. ГЕЙЛ. Язык времени.
В книге рассматривается вопрос об
объективности «становления во времени».
Существуют две различные мысленные
модели времени. Согласно одной из них,
все события, составляющие «историю»
Вселенной, по своим объективным
характеристикам разделяются на прошлые (уже
не существующие, но существовавшие в
действительности), настоящие, которые (и
только они) существуют реально, и
будущие (еще не существующие, но
которые будут существовать). Относительно
любого момента настоящего времени все
остальные (будущие и прошлые) события
непрерывно меняют свое положение.
Будущие события становятся «все менее
будущими» и через момент настоящего уходят
в прошлое, становясь «все более
прошлыми». Это изменение их положения
выражается терминами «течение времени» и
«становление во времени». Такое понимание
времени зафиксировано в языке
грамматическими временами. Эта модель, или
концепция времени, получила название
динамической.
Вторая — статическая — модель
времени рассматривает все события
временного многообразия как реально
существующие: в отношении атрибута реальности
существования нет никакой разницы
между событиями прошлого, настоящего и
будущего. Все они существуют «сразу», и
различие между ними определяется только
их положением во временном
многообразии, которое упорядочивается отношением
«раньше (позже) чем...». Это отношение
устанавливает раз и навсегда данный
(неизменный) порядок между событиями.
Сторонники статической концепции отрицают
объективную реальность становления,
тогда как сторонники динамической
концепции стремятся доказать, что
становление присуще предметам внешнего мира
самим по себе.
Обоснование и защита объективности
становления и критика аргументации
противников этой точки зрения и составляют
задачу автора; главное внимание он
уделяет рассмотрению проблемы в рамках
лингвистики и логики; но доказательства его
имеют в основном негативный характер, то
есть направлены не столько на
обоснование объективных критериев «становления
во времени», сколько на критику и
опровержение аргументов, приводимых в
доказательство их субъективности.
12. «Вопросы философии» Nfe 8.

ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
Дискуссия о «новых левых»
среди марксистов США
В последние годы в журнале «Political Affairs», теоретическом органе
Коммунистической партии США, был опубликован ряд статей, посвященных движению «новых
левых» в этой стране К В них предпринята попытка дать анализ содержания,
классовой сущности движения «новых левых», тенденций его развития и задач коммунистов
по отношению к этому движению.
Движение «новых левых» возникло в США несколько позднее, чем в некоторых
других странах (Англия, Франция, Италия), тем не менее здесь оно достигло
исключительного размаха. Это движение «воспламенило Америку», как писал Д. Проктор
в своей статье, способствовало активизации демократических сил страны и краху
профашистской политики маккартизма.
Какова же политическая и идеологическая платформа «новых левых»? Давая их
общую характеристику, Д. Проктор пишет: «Они являются левыми, поскольку
выступают против американской системы как системы и все более усиливают требования
глубоких структурных изменений. Они являются воинственными, бескомпромиссными
и вообще считают, что единственным реальным решением кризиса в Америке является
совершенно новая система, может быть, некая форма социализма. Они называют себя
«новыми», поскольку рассматривают современный подъем деятельности прогрессивных
сил как совершенно новое начинание, не связанное с битвами, которые имели место
со времени основания нашей страны» («Political Affairs», 1965, № 12, p. 33—34).
Сотни тысяч молодых американцев участвуют в движении «новых левых». Состав
участников этого движения неоднороден. Среди них есть выходцы из различных слоев
американского общества: интеллигенции, рабочего класса и трудящихся фермеров.
Важно учесть некоторые особенности возникновения этого движения в США. Оно
возникло в конце 50-х годов в условиях разгула реакции в этой стране, когда
коммунистическая партия подвергалась жесточайшим полицейским и судебным преследованиям
и не могла оказывать влияние на «новых левых».
Авторы ряда статей ставят вопрос о сущности идеологии «новых левых», о влия
нии марксизма в этом движении. Д. Проктор отмечал, что многие представители
«новых левых» отмежевываются от всякой идеологии, утверждая, что они начинают с
«чистой доски». Однако в действительности они находятся под влиянием различных
идеологических течений. Характеризуя идеологические воззрения «новых левых»,
Р. Фриден писал: «Концепции, которые они выражают, являются смесью идеалов
анархизма, расплывчатого социализма, нигилизма, романтизма и зачастую отрицания
всякой идеологии» («Political Affairs», 1967, № 8, p. 52). Однако вопрос о формировании
идеологии «новых левых» в статьях Д. Проктора, Р. Фридена и других участников
дискуссии специально не рассматривается.
Среди авторов статей, участников дискуссии о «новых левых», имеются
значительные расхождения по вопросу о степени влияния марксистских идей в этом движении.
Д. Проктор писал, что «большинство из них отвергает ценность марксизма для
современности» («Political Affairs», 1965, № 12, p. 34). Однако такой вывод вызывает
возражения Б. Креймера и некоторых других авторов. Они отмечают значительное
влияние среди «новых левых» идей марксизма, причем подчеркивают, что это влияние по-
1 J. Proctor. The New Left, «Political Affairs», N. Y., 1965, j\fe 12; B. H e i s i e r.
The New Left Undergoing Change, Ibid, 1966, № 3; J. D a v i s. Communists Are Part of
New Left, Ibid; E. J u 1 i o. Youth Vanguardism, Ibid; T. Cohen. Many Can Be Won For
Communism, Ibid; B. Kramer. Understanding the New Left, Ibid, 1966, № 4; D. Ham-
mersquith. Once Again on the New Left, Ibid, 1966, № 5; G. Hall. The Communist
Partv — A Review and Perspective, Ibid; D. H e a 1 e y. How to Build New Left, Ibid, 1967,
№. 7;*R. Free den, Some Notes on Ideology, Ibid, 1968, № 8.

ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
179
степенно усиливается. «Поскольку, — пишет Б. Креймер, — Проктор связывает
марксизм только с Коммунистической партией США, постольку это совершенно неверно»
(«Political Affairs», 1966, № 4, p. 57), ибо многие марксисты являются беспартийными.
Имеется значительное число левых, отмечает Б. Креймер, глубоко изучающих
марксистское учение. «Не следует утверждать, — пишет Б. Креймер, — что все новые
радикалы должны называть себя марксистами... Именно следует говорить, что многие из
нас — я хочу сказать большинство — признают, что мысли Маркса и тех, кто следовал
за ним, в высшей степени применимы сегодня, и интересуются еще большим изучением
марксистской теории и ее применением» (там же, стр. 57—58). Возможно, суждение
Б. Креймера является преувеличением, но не подлежит сомнению факт усиления
влияния марксистских идей в движении «новых левых». Следует также отметить, что
политическая ориентация, стратегия и тактика «новых левых» в значительной степени
изменились.
Прежде всего необходимо отметить тот факт, что изменилось их отношение к
социалистическому миру. Если вначале подавляющее большинство «новых левых»
отрицательно относилось не только к капитализму, но и к социализму, то в дальнейшем
успехи мировой системы социализма, национально-освободительного движения,
нарастание протестов во всем мире против агрессивной политики США стали оказывать
заметное влияние на мышление студенческой молодежи. Многие из радикальных
студентов пришли к признанию реакционной роли американского империализма как
главного источника международной напряженности и к пониманию важного значения
мировой системы социализма как основного фактора мира. Однако далеко не все «новые
левые» связывают эти идеи с революционным движением рабочего класса.
Подавляющее большинство представителей этого течения не признает ведущей роли рабочего
класса в революционном переустройстве общества. Отсюда проистекают и другие
ошибки «новых левых», в частности игнорирование ими значения организации и
руководства, «Новые левые», — писал Д. Проктор, — справедливо возмущены тем, что это
общество (капиталистическое.— И. Ч.) отчуждает массы людей и позволяет учреждениям
и бюрократии манипулировать их жизнями. Но вместо того, чтобы увидеть в этих
явлениях классовое господство одних над другими, «новые левые» абстрактно делают
вывод, что всякое руководство является якобы манипуляторским и что все
организации, даже рабочего класса или народных движений — сами по себе явления
отрицательные...» (см. там же, 1965, № 12, стр. 41). В отрицательном отношении «новых
левых» к лидерам и организациям отразилось их недоверие к прожженным буржуазным
политикам, манипулирующим массами, к буржуазным партиям и буржуазным
учреждениям.
Одной из существенных ошибок части «новых левых» являлась их тенденция
следовать тактике по принципу «чем хуже — тем лучше», игнорирование значения борьбы
за демократические реформы. Некоторые из них допускали целесообразность избрания
президентом США Б. Голдуотера, полагая, что его открыто агрессивная,
профашистская позиция больше способствовала бы разоблачению правительства в глазах народа.
По их мнению, приход ультраправых к власти усилил бы радикализацию масс 1.
Однако опыт борьбы «новых левых» все более способствует переходу многих из них на
правильные, близкие к марксистским позиции в этих вопросах. Б. Хайслер подчеркивает,
что «новые левые» все больше говорят о ведущей роли организованных рабочих.
«Новые левые», — пишет он, — двигались неуклонно к марксистскому подходу к этой
проблеме» («Political Affairs», 1966, № 3, p. 47). Теперь многие левые радикалы,
отмечает он, изучают роль монополий, военно-промышленного комплекса в жизни Америки,
выступают против «травли красных». Анархистские концепции теряют влия-ние
в этом движении, хотя еще и продолжают существовать. Б. Креймер также указывает
на неизбежность перехода многих «новых левых» на позиции научного коммунизма,
признания великой исторической миссии рабочего класса. «Я осмелюсь предсказать,—
пишет он,— что когда усилится борьба внутри (и вне) Америки против
господствующего класса США, некоторые недостаточно активные слои пролетариата начнут играть
свою историческую роль более полно и сознательно, и это привлечет студенческих
радикалов к рабочему классу и тем самым приведет к возникновению подлинно «новой
левой» (там же, 1966, № 4, стр. 60).
Авторы статей, посвященных «новым левым», признают необходимость
деятельности коммунистов в этом движении, которая, по их общему мнению, была до этого
совершенно недостаточной. «Новые левые»,— писал Д. Проктор,— потенциально
являются большим союзником рабочего класса, и именно коммунисты обязаны сделать все
возможное для завоевания этого союзника на свою сторону («Political Affairs», 1965,
№ 12, p. 42). В статье Д. Дэвиса «Коммунисты составляют часть «новых левых»
рассказывается о работе коммунистов среди студенческой молодежи. Некоторые мо-
1 В редакционной статье журнала «Studies on the Left», посвященной итогам
президентских выборов в США, отмечалось, что нет существенной разницы между
безответственным поджигателем» (Голдуотером) и «ответственным» (Джонсоном). В
статье, в частности, говорится: «...Возможно, лучше быть под руководством ответственного
поджигателя, чем безответственного. Но целью подлинного радикализма является
наступление на структуру государства «холодной войны», а не поддержка менее агрес*
сивного поджигателя («Studies on the Left», 1965, vol. 5, JSfe 1, p. 5).

ш
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
лодые коммунисты ведут большую работу среди студентов по разъяснению целей и
задач компартии, принципов марксизма-ленинизма. Д. Дэвис отмечает преемственную
связь «новых левых» с традициями левых 30-х годов, добившихся значительных успехов
в руководстве борьбой рабочего класса за повышение уровня жизни и принятие
прогрессивного социального законодательства. Большинство «новых левых», отмечает
Д. Дэвис, стремится вместе с коммунистами изменить общество, создать лучший мир.
«И я знаю,— пишет он,— что в этой борьбе мы поможем им, тем самым и себе и
вместе пойдем вперед» (там же, 1966, № 3, стр. 53).
В статье Д. Хили «Как развивать движение «новых левых» подчеркивается
необходимость дифференцированного подхода к этому движению, поддержки
прогрессивных сил в нем и критики ультралевацких элементов, дезорганизующих его, а также
критики идей анархизма и нигилизма. Необходимо глубоко изучать
марксизм-ленинизм, использовать ценные завоевания науки и культуры, знать уроки прошлого, чтобы
правильно действовать в настоящее время и предвидеть будущее. Коммунистическая
партия призывает добиваться единства всех левых сил, покончить с
противопоставлением «старых» и «новых левых» («Political Affairs», 1967, № 7, p. 19). На необходимость
дифференцированного подхода к «новым левым» и усиления деятельности коммунистов
в этом движении обращает внимание генеральный секретарь Коммунистической
партии США Г. Холл. В статье «Коммунистическая партия: обзор и перспективы» он
пишет: «Это левое течение включает тех, которые имеют социалистические
убеждения; тех, которые ищут фундаментальные решения, но не имеют ясного представления
о том, какими они должны быть; и активных борцов, еще ищущих ответы» («Political
Affairs», 1966, № 5, p. 10). Отмечая, что в прошлом коммунисты уделяли недостаточно
внимания «новым левым», Г. Холл призвал коммунистов усилить политическую и
идеологическую работу среди «новых левых», помочь им стать убежденными марксистами-
ленинцами, сознательными борцами за социализм.
Следует отметить, что в последние годы усилились связи коммунистов с
движением «новых левых». Перед студентами все чаще стали выступать руководящие
деятели Коммунистической партии США с освещением ее целей и задач, с разъяснением
марксизма-ленинизма. Большое внимание работе среди молодежи уделил
состоявшийся в начале мая сего года XIX съезд Компартии США, которая значительно расширила
свои ряды, главным образом за счет молодых борцов, активных участников движения
за мир и гражданские права. Дискуссия о «новых левых», развернутая на страницах
журнала «Political Affairs», стимулирует более глубокое изучение содержания и
сущности этого движения, раскрытие его сильных и слабых сторон; она будет
способствовать объединению этого движения с борьбой рабочего класса и его авангарда —
Коммунистической партии.
И. И. ЧЕРКАСОВ

Исследование истории философии
в скандинавских странах
Soren Holm. Filosofien i Norden for 1900. Kobenhavn, 1967, 356 p.
Soren Holm. Filosofien i Norden after 1900. Kobenhavn, 1967, 324 p.
В послевоенные годы значительно повысился интерес к различным сторонам
жизни народов Северной Европы. В области общественных наук этот интерес привел к
рождению комплексной научной дисциплины — скандинавистики, которая ставит своей
задачей всестороннее изучение истории, экономики, политики, философии и культуры
скандинавских стран и Финляндии. Следует, однако, сказать, что, хотя марксистская
историческая наука и добилась заметных результатов в разработке ряда ранее не
исследованных проблем и периодов истории скандинавских стран, она еще не
располагает обобщающими трудами в этой области. Еще меньше исследований истории
культуры в широком смысле этого слова. В результате нам мало известно о социальной
и духовной жизни скандинавских народов, об истории развития социальных,
политических, философских, правовых и иных идей.
Это обстоятельство наряду с неразработанностью методологических вопросов в
значительной мере затрудняет исследование философской мысли в Скандинавии. До
сих пор ни в советской, ни в зарубежной марксистской литературе нет
монографических исследований по истории философии в странах Северной Европы. Крайне мало
таких работ и в немарксистской литературе. Недостаточность исследований порой
порождает скептические представления относительно наличия в Скандинавии достойной
внимания философии, иллюзию о существовании там чуть ли не «философского
вакуума».
Страны Северной Европы и ныне продолжают оставаться одним из наименее
изученных нами в культурно-философском отношении регионов мира. Поэтому всякая
работа, особенно написанная в историко-философском плане и стремящаяся осветить
этапы зарождения, развития и современного состояния философской мысли в этих
странах, вызывает большой интерес.
Недавно вышла в свет двухтомная работа известного датского философа Серена
Холма «Философия в странах Северной Европы» (первая книга охватывает период с
средневековья до 1900 года, вторая — после 1900 года). Значение этой работы станет
яснее прежде всего на фоне ранее написанных работ по этой теме. Таких исследований
совсем немного.
До сих пор были опубликованы лишь три обобщающие работы, две из которых
посвящены истории философии в Швеции, а третья — Скандинавии в целом. Имеются
также очень краткие обзоры (в основном по XIX век), написанные в конце XIX века
шведскими философами Р. Гейером и П. Э. Лильеквистом для известного «Очерка
истории философии» Ф. Ибервега и датским философом X. Хефдингом в его учебнике
по истории философии нового времени.
Работа Акселя Нюблеуса «Философские исследования в Швеции» (см. А. N у Ь-
1 а е u s. Den filosofiska forskningen i Sverige frân slutet af adertonde ârhundradet.
4 delar. Lund, 1873—1893) — первая крупная обобщающая книга по истории шведской
философии. Она до сих пор продолжает оставаться единственной как по объему
(4 тома), так и по доскональности анализа философских источников, охватывая
сравнительно небольшой, но важный период в развитии философии в Швеции — с
конца XVIII до второй половины XIX века.
Несмотря на методологические и иные недостатки, работа А. Нюблеуса в целом
содержит полезный фактический материал, пронизана стремлением к всестороннему
изложению взглядов шведских философов, в том числе иногда и на
социально-политические проблемы.
История философской мысли в североевропейских странах рассматривается также
в работе Анатона Олла «Философия в странах Северной Европы» (см. А. А а 11.
Filosofien i Norden, Kristiania, 1919). Это сочинение норвежского автора представляет
интерес как первая попытка изложения истории философии не только в Швеции, «о и в
Норвегии, Дании и Финляндии. Однако оно во многом грешит мозаичностью, а данный
в нем анализ поверхностен.
Книга доцента Лундского университета Эрика Рюдинга «История шведской
философии» (см. Е. R у d i n g. Den svenska filosofiens historia. Stockholm, 1959) пред-

182
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
ставляет интерес как единственная работа, в которой рассматриваются (правда, в
популярной форме и весьма бегло) все основные периоды в развитии философской
мысли в Швеции — от средних веков до нашего времени.
Профессор систематической теологии Копенгагенского университета С. Холм
известен своими работами по философии религии, истории философии древнего времени
и средневековья, нового и новейшего времени, а также работами о Кьеркегоре.
Сочинение С. Холма «Философия в странах Северной Европы» представляет
собой отдельное издание материалов, написанных первоначально для подготавливаемого
в Швейцарии нового, четырнадцатого издания «Очерков истории философии» Ф. Ибер-
вега (см. «Grundriss der Geschichte der Philosophie»).
Несколько слов о структуре и методе изложения истории философии в
двухтомной работе Холма. В первой книге рассматриваются взгляды свыше двухсот
мыслителей (философов, теологов и нескольких поэтов) по странам—сначала в Дании,
затем в Норвегии, Финляндии и Швеции (в алфавитном порядке) с XVII века до
1900 года. Во второй книге рассматриваются взгляды философов и теологов в тех же
странах в период с 1900 года по настоящее время. Метод изложения следующий:
вначале дается краткая (страница-две) общая характеристика философской мысли в той
или иной стране за соответствующий период (з первой книге— с XVII—XVIII веков »до
1900 года, во второй — в XX веке), затем рассматриваются взгляды отдельных
философов в хронологическом порядке, объединяемых в большинстве случаев в отдельные
группы по самым различным признакам (например, «романтики», «психологическая
философия», «этическая философия», «философия права», «гегельянцы», «философия
религии», «позитивисты» или же просто — «отдельные мыслители», «три епископа»
и т. п.). Изложение взглядов философов начинается с кратких биографических
сведений, затем дается суммарная характеристика мировоззрения (без подтверждающих
ссылок на первоисточники) и завершается большим списком сочинений
рассматриваемого мыслителя и литературы о нем. Объем большинства статей об отдельных
мыслителях колеблется от полустраницы до 2—3 страниц. Исключения составляют лишь
несколько статей о наиболее крупных философах. Так, в статье о С. Кьеркегоре одна
лишь биография занимает 14 страниц.
Библиография к статьям хотя и не исчерпывающая, но довольно богатая. И не
случайно автор книги в предисловии благодарит «библиотекаря Палле Хоффа,
составившего очень обширные и подробные библиографические разделы» (т. I, стр. 5).
Не переоценивая значения своего труда, С. Холм прямо пишет, что библиографические
разделы «в конечном итоге, возможно, являются наиболее нужными во всей книге»
(там же).
Чтобы наглядно представить себе принципы периодизации С. Холма, обратимся
к разделам по истории философии в Швеции. XVII век: Шернъельм. XVIII век:
а) Рюделиус, б) Линней и Сведенборг, в) вольфианцы и эмпирики, г) кантианство
(Боэциус); Просвещение: а) Густавианский период, б) Чельгрен, в) Торильд, г) Эренс-
верд; Период классицизма и романтизма: 1) Философы идеализма: (а) Хойер, б) Би-
берг, в) Груббе); 2) Философы романтизма: (а) Гейер, б) Тегнер, в)
поэты-романтики); 3) Бустрем, 4) бустремизм. Конец XIX в.: 1) Норстрем, 2) одиночные мыслители.
Упсальская философия: 1) Упсальская школа, 2) Хагерстрем, 3) Фален, Викнер,
4) влияние Хегерстрема (Теген, Оксеншерыа, Марк-Вогау, Моритц, Ведберг, Хедени-
ус и др.). Лундская философия: 1) Ларссон, 2) психологизированная философия»
3) историки идей (Нильссен, Нюман, Аспелин и др.), 4) Нюгрен. Отдельные философы.
Три епископа. Дискуссия о вере и знании. Новое поколение философов религии (шесть
персоналий).
В этой периодизации, как и в ходе самого анализа, проявилась недооценка
автором методологических принципов историко-философского исследования. Тем больший
интерес представляют его отдельные замечания на этот счет, особенно о факторах,
определяющих генезис философских учений, и специфике философской проблематики в
странах Северной Европы.
С. Холм вынужден признать, что в процессе работы над историей философии в
скандинавских странах ему «во многих случаях трудно было решить, в каком
параграфе нужно рассматривать того или иного философа, и поэтому обсуждение его
творчества в определенном параграфе может подчас показаться чисто произвольным»
(т. II, стр. 13). То же самое автор говорит и в отношении самого членения книги на
разделы. Действительно, при чтении книги трудно отделаться от впечатления
произвольности отнесения того или иного философа к определенной «рубрике». Но чем
вызвана эта отмечаемая автором трудность? Что касается датской философии, то С. Холм
считает, что «разделение на направления и школы трудно осуществить, так как
индивидуальные черты личности, как правило, слишком сильны, чтобы можно было
провести четкую границу между направлениями. Тот или иной философ, как правило,
является больше самим собой, нежели членом какой-либо группы» (там же, стр. 14).
В известной мере это объяснение, конечно, верно, но в целом оно звучит
неубедительно. Ибо дело не столько в «индивидуальных чертах», сколько в выборе и способе
решения основных философских проблем.
С. Холм считает естественным, что скандинавская философия не заняла такого
же ведущего положения во всемирной истории философии, как, скажем, немецкая,
французская и английская. Ибо, во-первых, страны Северной Европы в силу «истори-

ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
183
ческих и географических причин» отставали в духовном развитии от Центральной и
Западной Европы, и, во-вторых, язык этих стран мало кто знает за их пределами
(«языковой барьер»).
В период реформации связи стран Северной Европы с общеевропейской
культурой несколько ослабли. В связи с тем, что латинский язык, как язык науки, уже
уступал место национальным языкам, и по ряду других причин
скандинавские страны оказались в известной духовной изоляции. В результате всех указанных
причин самостоятельная светская философская мысль в Швеции появилась лишь в
XVII веке, в Дании—в начале XVIII века, в Норвегии и Финляндии — в начале
XIX века.
С. Холм считает, что среди скандинавских стран Швеция была первой в своем
философском развитии в силу двух случайных причин: во-первых, в XVII веке королевой
Швеции стала Христина, которая проявляла интерес к философии и пригласила
Р. Декарта (незадолго до его смерти) в Стокгольм, и, во-вторых, Карл XI пригласил
С. Пуфендорфа работать в Лундском университете. С таким мнением согласиться
нельзя, так как развитие философской мысли определяется не случайными, внешними
событиями, а закономерностями развития социальной жизни. В начале XVII века Швеция
превратилась в новую великую державу, которая стремилась достичь
соответствующего ранга также в области духовной культуры, в том числе философии. В условиях
разложения феодальных отношений и развития капиталистического уклада в стране
начало пробивать себе дорогу новое мировоззрение —антифеодальное,
антисхоластическое, проникнутое идеями гуманизма эпохи европейского Возрождения Философия,
все более отпочковываясь от теологии, становилась самостоятельной отраслью знания,
развиваясь как натурфилософские концепции н рационалистические системы этики.
Авторы этих концепций, хотя и непоследовательно, выступали за связь с
развивающейся наукой.
Рассматривая философские взгляды скандинавских мыслителей, С. Холм не ставит
их в какую-либо связь с социально-историческими условиями и общественной
психологией в соответствующей стране определенного периода. Все же он вынужден в одном
месте признать, что философ «не может полностью избежать влияния характера
народа своей страны или тех «социологических» предпосылок, в которых он живет»
(стр. 11).
С. Холм правильно отмечает, что философская мысль в странах Северной Европы
развивалась отнюдь не изолированно от философских учений в других странах, а в
самой тесной связи с ними. Так, в XVII веке важные последствия имела деятельность
сторонников философии Декарта Картезианство наряду с другими антифеодальными
силами подготавливало идейную почву для перехода к периоду Просвещения.
В XVII веке влияние на скандинавскую философию шло главным образом со стороны
английских (Локк и др.) и французских (Монтескье, Руссо, Дидро, Вольтер и др.)
философов. В конце века началось проникновение кантианства (которое
воспринималось под углом зрения этических, а не теоретико-познавательных проблем) и
романтизма. В первой половине XIX века сильное влияние оказывали философские идеи Фихте и
Шеллинга и—в гораздо меньшей степени—Гегеля. В конце XIX века начали
распространяться позитивизм и эволюционное учение Дарвина. XX век ознаменовался
значительными изменениями в развитии господствующей философии. Главным течением
буржуазной философии и социологии в странах Северной Европы стал неопозитивизм.
Различным формам логического эмпиризма и лингвистической философии в известной
мере противостоит неопротеста.нтская теология.
Отмечая определенное сходство в проблематике и исторических путях развития
философской мысли стран Северной Европы, С. Холм в то же время подчеркивает и их
различие. «Датская философия,— пишет он,— почти всегда была философией
личности, а это означает, что на передний план выступали психологические и этические
мотивы, тогда как в Швеции — нередко метафизические, а подчас и мистические
мотивы...» (т. 1, стр. 12). Шведские философы также проявляли интерес к «философии
личности», но в отличие от датских стремились при этом создавать
спекулятивно-метафизические и теологические системы. Если шведская философия XIX века нередко
была занята системосозиданием и поисками некоей «цельности», «тотальности» бытия
и мышления, теории познания и нравственности, то датская философия, как правило,
была больше а-налитической, чем синтетической. «Поэтому в Дании совсем не было
законченных философских систем или монистических учений. Три из наиболее
значительных и в то же время различных датских мыслителей — Хольберг, Грундтвиг и
Кьеркегор — были решительными дуалистами, а X. Хефдинг если и называл себя
монистом, то всегда перед этим словом ставил «критический» (т. 2, стр. 11).
Что касается современного состояния буржуазной философии в странах Северной
Европы, то С. Холм, в сущности, признает, что она оторвана от науки, замкнулась
сама в себе, в своих узкоспециальных проблемах (например, в чисто технических
проблемах логического анализа) и тем самым подвержена кризисным явлениям.
«Значительное изменение в XIX веке состоит в том,— пишет он,— что философия в большей
степени, чем раньше, становится делом самих философов, в то время как
представители специальных наук стремятся не выходить за рамки своей специальности и, таким
образом, настроены сугубо позитивистски» (т. 2, стр 12). Позитивистский дух
проникает в какой-то мере даже в теологию, «у которой есть тенденция стать дефилософи-

184
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
рованнои, а у религии—демифологизированной» (там же). С. Холм отмечает, что
многие из молодых представителей «философии религии» пытаются применить
лингвистическую философию к теологии.
После второй мировой войны в Швеции развернулась интересная дискуссия о
«вере и знании», которая, по сути дела, была дискуссией между неопозитивистами и
протестантскими теологами. Поводом к дискуссии послужила резкая критика
неопозитивистом И. Хедениусом ряда епископов-теологов. Исходя из принципов
логического позитивизма, он указывал, что, во-первых, религиозная вера утверждает такие
вещи, которые наука не может верифицировать; во-вторых, то, во что верят, должно
быть сведено к простым фактам и выражено во всеобщепонятных языковых формах
и, в-третьих, религиозные высказывания и понятия веры не должны содержать в себе
противоречий. Поэтому вера в чудеса должна быть отвергнута, так как это
противоречит разуму. Ответы теологов на эту критику не блистали оригинальностью и
убедительностью. Т. Болин, Р. Бринг, И. Гуллберг и другие отвечали, что вера не может
быть поставлена в один ряд с наукой, так как она оперирует символами, которые
являются не только наглядными формами выражения, но и посредниками для связи с
супранатуральным содержанием.
Хотя сам Холм и не делает вывода о результатах дискуссии о вере и знании, все
же он напрашивается сам собою: дискуссия между неолозитивистами и теологами
имела положительный смысл в том отношении, что она объективно способствовала
расшатыванию религиозной веры.
Подытоживая анализ работы С. Холма, нужно сказать, что в ней
рассматриваются исключительно представители идеализма. Из материалистов упомянут лишь
датский философ первой половины XIX века Фредерик Дрейер, и то с оговоркой, что он
стремился превратить «теоретический материализм» в основу «практического
идеализма», то есть этики. Правда, «чистых» материалистов в истории домарксистской
философии в Скандинавии почти не было. Но материалистические тенденции, точнее, идеи
эмпиризма и сенсуализма, в ней были представлены довольно широко (например, в
творчестве шведских философов П. Н. Хришернина, М. Фремлинга, К. Г. аф
Леопольда, Н. фон Розенштейна и др.)- Что касается истории распространения марксистской
философии (например, в работах А. Даниэльссона, С. Линдерута и др.), то автор счел
возможным почти начисто исключить ее из своего обзора, кратко упомянув лишь о
датском социал-демократе начала XX века Г. Банге. Зато теологам и теологическим
тенденциям в истории и современном состоянии философской мысли в странах
Северной Европы он уделил внимания явно больше, чем они того заслуживают. Это и
понятно: ведь сам автор — один из видных теологов Скандинавии.
Значение двухтомного труда С. Холма как историко-философского исследования
состоит главным образом в том, что он дает обширный справочный материал, ибо в
нем собраны и расположены в хронологическом порядке краткие характеристики более
чем 400 философов и теологов Швеции, Дании, Норвегии и Финляндии с довольно
подробной библиографией.
Анализ историко-философских работ по Скандинавии показывает, что задача
исследования истории и современного состояния философской мысли этого региона мира
и изложения ее в целостно-концептуальном виде еще ждет своего решения. Оно
возможно лишь на основе научных методологических принципов историко-философского
исследования.
А. Г. МЫСЛИВЧЕНКО

SUMMARIES
В. M. KEDROV. Concerning the Nature of Scientific Concept
The focal point of Lenin's analysis of the nature of scientific concepts is the
interpretation of concepts as a reflection of objective reality (the materialist view on concepts)
and examining them in their interconnection, movement and development (dialectical-
logical approach). When anlyzing concepts in Lenin's "Philosophical Notebooks," special
emphasis can be put on the following aspects: 1) the connection of scientific concepts with
experience, with practice. This permits to trace the genesis of concepts inasmuch as
generalized in them are the data of experience, and at the same time their purposive
designation as cognitive means; 2) unity of the content of concepts (this unity is
determined by the fact that concepts are reflections of objective .reality), and their form
(as a specific form of thinking due to the fact that the reflection itself is a process,
movement, and not some fixed structure of thought); 3) scientific concepts as the unity of
opposites, notably as the unity of the general and the special, where their universality
appears as a reflection of the essential, owing to which a scientific concept (interpreted as
a genus) proves to be correlated with the law. This is of much significance for the logic
of contemporary natural science and simultaneously emphasizes the urgency of studying
and further elaborating Lenin's "Philosophical Notebooks" so as to bring them into
conformity with the outstanding scientific achievements and discoveries of our time.
A. A. STERBALOVA. Traditional and Contemporary China: Peculiarities of Social
Development
The complex conditions obtaining in present-day China, which find expression in
sharp social collisions and contradictions, are depicted by Mao Tsë-tung and his followers
as a "continuation of the revolution under the dictatorship of the proletariat." But
revolution is interpreted by them not as a revolutionary process of transforming the undeveloped
economic foundation and immature social relationships, but as a forcible upheaval in the
superstructure and the consciousness of the masses, which allegedly lays behind the
already evolved and crystallized socialist relations of production. However, the actual
meaning of these declarations consists in the fact that the low level of economic and
cultural development, restriction of consumption, standardization of culture, unification
of the individual and the social levelling serve as a kind of pedestal for unlimited
dictatorship by a narrow military-bureaucratic caste that has usurped domination over
society with the aim of imposing and carrying into effect its hegemonistic programme.
Deformation of China's social and political life dictates the need of focussing attention on the
objective factors of China's development, the singular character of her economic structure
and social organization, which exerted considerable influence both on the pattern of China's
social revolution and the entire subsequent development of the country. The article closely
analyzes certain historical peculiarities of China's social development and their
manifestation in the contemporary socio-political form.
I. I. REVZIN. Development of the Concept: "Structure of Language".
The article examines problems arising in the logical explication of the "language
structure" concept—the principal concept ofcontemporary linguistics. The author graphically
shows how structural linguistics gradually overcomes contradictions between (a) the
wealth and diversity of the explicandum and the poverty of the explicatum, (b) semantic
orientation of the explicandum and formal orientation of the explicatum, (c) integrality of
the explicandum and locality of the explicatum, (d) graduality of the explicandum and
the none-or-all principle of the explicatum. The simplest syntactical structures and the
structure of the phonological system are used as an example to show that these
contradictions can be eliminated by means of constructing an explicatum as a set of separate or.

186
SUMMARIES
generally speaking, not interconnected models, each of which reflects only one aspect of
explicated concept, one of the viewpoints from which it can be reflected. The author stresses
the fundamental non-completeness of each of these models and the need to introduce
hypotheses expressing non-formalized aspects of the explicandum, putting forward some
general remarks emphasizing the importance of drawing on the experience of structural
linguistics in the process of semeiotization of other branches of the humanities.
V. M. SVIRIDENKO (Kiev). Change of the Categorial Form of Explanation in Physics
The author analyzes the problem of explanation in atom physics, proceeding from the
need of investigating the logical-gnosiological aspect of the correlation of classical and
quantum physics. The article shows that the basis of the classical form of explanation is
provided by a definite "logical framework"—a whole system of physical categories (such
as object, state, process, interaction, physical quantum, measurement and device), the
meaning of which is determined by a fundamental assumption of the concept of dynamic
variables (physical quanta) as continuous and differable functions of time. The introduction
in physics of constant h means the destruction of the above-mentioned logical framework.
For the construction (functioning) of a new logical framework quantum physics must alter
the logical status of the concepts "device" and "measurement," convert them into essential
elememnts of the categorical model of reality by logically counterposing "quantum-object"
and "device".
Directly connected with this is the changed meaning of the basic physical categories,
in particular the category of device, which found expression in the conceptions elaborated
by Niels Bohr with regard to the essential difference between the "classical" and
"complementary" (quantum) description mode in physics.
The content of the notion of explanation changes in conformity with the new logical
framework: the spatial and temporal picture of atomic phenomena disappears, but the
logical and pragmatic functions of explanation remain.
N. V. POZIN Methodological Problems of Modelling the Neuron Structures
The nervous system of a living organism is now being studied not only by
scientists specializing in the theory of control. The novelty of the situation consists in the
fact that the traditional notions on the subject, methods and aims of research undergo
important changes in the light of the new tendencies. The various regions of the brain are
more and more frequently regarded as parts of a complex automatic system, the traditional
neurophysiological methods are often complemented with cybernetical methods and, lastly,
the aims of research are determined not only by the needs of medicine but by the tasks
facing the theory of control, which sees in the study of the brain a source of new ideas
and new principles for the construction of complex systems.
The article shows that the modelling of the neural nets paves the way to a clear
understanding of the mechanisms governing the operation of the nervous system. Much
attention is devoted to discussing the possibility and effectiveness of analyzing the
principles of nervous activity in the concepts and terms of the theory of control. The object
of such research consists in disclosing the laws of informational transformation, in
elucidating the laws governing the structure of the control processes taking place in the
brain of every living organism. The author examines possible approaches to the study of
the main control functions of the brain, the sum and substance of the neural nets
modelling method, the aims of modelling, the correlation between countinuity and discontinuity,
dçterminity and randomness in the operation of the neural nets.
Alexander YANOV. The Slavophils and Konstantin Leontyev
An eminent Russian conservative thinker, Konstantin Leontyev (1831-1891) has for
many decades remained outside the field of vision of our social sciences: philosophy and
literary criticism, history and sociology. This circumstance in conjunction with inadequate
elaboration of certain basic methodological concepts indispensable for analysis of
reactionary ideologies led to the appearance, in foreign as well as in pre-revolutionary
Russian and Soviet literature, of many different interpretations of Leontyev's historico-
philosophical legacy in a spirit distorting its real essence. The author makes an attempt at
schematically outlining the typology and structures of reactionary ideologies to serve as a
basis for a close analysis of the real social function performed by the earliest faction of
Russian conservatism represented by classical Slavophilism of the 1840's-1860's, and to
establish the actual meaning of K- Leontyev's conception of the philosophy of history.
This attempt is primarily aimed at bringing out the artificiality and scientific
inadequacy of the numerous "interpretations" of Leontyev's heritage. Another important
purpose pursued by the author is to draw attention to the history of 19th-century
conservative thought by graphically demonstrating the significance and urgency of the
problems posed by it.

SUMMARIES
.187
V. S. SHVYREV and E. G. YUDIN. The so-called Scientism in Philosophy
The significance of the problem of scientism in modern philosophy is determined not
only by the fact that the interrelation between philosophy and present-day science is
examined in the light of this problem; it is also important to note that its discussion
enables one to form a clearer idea of the specific nature of philosophical knowledge.
Scientism is a socio-cultural position founded on the conviction that concrete scientific
knowledge is the highest cultural value and adequate condition for the world-outlook
orientation of man. In adaptation to philosophy, the position of scientism consists in that
philosophy must orient itself on the mode of thinking that has taken shape and form in
concrete science. As a conscious position scientism began to evolve in philosophy at the
turn of the 20th century, but its sources date back to the collision between two modes of
thinking—speculative and scientific and concrete, a collision characteristic of the new
period, when the world-outlook conclusions following from scientific and concrete
knowledge begin to differ markedly from similar conclusions obtained by means of
traditional philosophical judgment. The emergence and evolution of this position and its antipode
in the shape of anti-scientism are traced in the article on the historico-philosophical
material, as well as on the material of modern philosophy.
The author maintains that Marxism, while upholding the scientific principles of the
philosophical world outlook, is at the same time far removed from the absolutization of
science characteristic of narrow scientism and proceeds from the assumption that the
practical vital activity of man is based on the unity of different spiritual and object-
sensory forms of assimilating and transforming reality. The diametrically opposite nature
of scientism and anti-scientism is a unilateral expression of the development of self-
consciousness of science and, viewed in a broader aspect, of human culture as a whole.
K. A. ABULKHANOVA-SLAVSKAYA. S. L. Rubinstein's Philosophical Heritage
S. L. Rubinstein's work "Man and the World" is devoted to the philosophical
problem concerning the correlation of man and real being. S. L. Rubinstein maintains that
the generalization of data furnished by natural sciences as expressed in the philosophical
conception of matter cannot be cut short on the approaches to man: not only nature but
the social and historical existence of man must be introduced into the concept of real being.
How does the appearance of man affect real being, what kind of modifications occur in
the comparative levels of real being with the emergence of man, what is the type of
interrelations between man and being—these questions are the focal points of research.
The existence of consciousness and activity is a specific feature of the human mode of
existence as the higher level of evolution of being. Although in relation to being man
appears in the role of subject, the correlation of man and real being is viewed by S. L.
Rubinstein as an objective correlation. He traces the objective changes introduced by man
in the world, in life, in real being on all planes—ethical, esthetic, psychological, etc.

CONTENTS
EDITORIAL: Leninism and Philosophy. B. M. KEDROV. Concerning the Nature of
Scientific Concept. E. K. VOISHVILLO. Concept Consideret as a Form of Phinking. A. A. STER-
BALOVA. Traditional and Contemporary China: Peculiarities of Socal Development.
STANISLAW LEM (Poland). A Model of Culture. I. I. REVZIN. Development of the
Concept: " Structure of Language". V. M. SVIRIDENKO (Kiev). Change of the Categorial
Form of Explanation in Physics. N. V. Pozin. The Methodological Problems of Modelling
the Neuron Structures, ALEXANDER YANOV. Slavophils and Konstantin Leontyev.
E. Z. MIRSKAYA (Rostov on the Don). Communications in Science. V. S. SHVYREV
and E. G. YUDIN. The so-called Scientism in Philosophy. S. L. RUBINSTEIN. Man and
the World. K. A. ABULKHANOVA-SLAVSKAYA. S. L. Rubinstein's Philosophical Heritage.
LIFE IN SCIENCE, BOOK REVIEWS, PHILOSOPHY ABROAD, ENGLISH SUM-
MARIES, THE AUTHORS.
SOMMAIRE
EDITORIAL: Léninisme et philosophic В. M. KEDROV. Sur la nature du concept
scientifique. E. K. VOICHVILLO. Concept comme une forme de la pensée. A. A. STER-
BALOVA. La Chine traditionnelle et contemporaine: Les particularités de son
développement social. STANISLAW LEM (Pologne). Un modèle de la culture. I. I. REVZINE. Le
développement du concept «structure de langue». B. M. SWIRIDENKO (Kiev).
Changement de la forme catégoriale de l'explication dans la physique. N. V. POZINE. Problèmes
méthodologiques du modelage des structures de neuron. ALEXANDRE YANOV. Les
Slavophiles et Konstantin Léontyev. E. Z. MIRSKAÏA (Rostov-sur-Don). Les
communications dans la science. V. S. CHVYRIOV et E. G. YOUDINE. Le dit scientisme dans
la philosophie. S. L. RUBINSTEIN. L'homme et le monde. K. A. ABULKHANOVA-
SLÄVSKAIA. L'héritage philosophique de S. L. Rubinstein. VIE SCIENTIFIQUE, NOTES
CRITIQUES, PHILOSOPHIE À L'ETRANGER, RÉSUMÉ EN ANGLAIS, LES AUTEURS.
INHALT
LEITARTIKEL: Leninismus und Philosophie. В. M. KEDROW. Von der Natur des
philosophischen Begriffs. E. K. WOJSCHWILLO. Begriff als Denkform. A. A. STERBALOWA.
Das traditionelle und gegenwärtige China: Die Eigentümlichkeiten seiner sozialen
Entwicklung. STANISLAW LEM (Polen). Das Kulturmodell. L I. REWSIN. Die Entwicklung des
Begriffs „Struktur der Sprache". W. M. SWIRIDENKO (Kiew). Die Veränderung der
kategorialen Form der Erklärung in der Physik. N. W. POSIN. Die methodologischen
Fragen der Modellierung der Neuronstrukturen. ALEXANDER IANOW. Die Slawophüen und
Konstantin Leontjew. E. S. MIRSKAJA (Rostow am Don). Die Kommunikationen in der
Wissenschaft. W. S. SCHWYRJOW und E. G. JUDIN. Vom sogenannten Szientismus in
der Philosophie. S. L. RUBINSTEIN. Der Mensch und die Welt. K. A. ABULCHANOWA-
SLAWSKAJA. S. L. Rubinsteins philosophisches Erbe. WISSENSCHAFTLICHES LEBEN,
REZENSIONEN, PHILOSOPHIE IM AUSLANDE, ZUSAMMENFASSUNGEN IN
ENGLISCH, DIE AUTOREN.

Наши авторы
КЕДРОВ
Боиифатий
Михайлович
ВОЙШВИЛЛО
Евгений Казимирович
— академик, директор Института истории естествознания и
техники АН СССР, член редколлегии журнала «Вопросы
философии»
— доктор философских наук, профессор кафедры логики
МГУ
СТЕРБАЛОВА
Антонина Андреевна
ЛЕМ
Станислав
— научный сотрудник Института международного рабочего
движения АН СССР
— польский писатель-фантаст
РЕВЗИН
Исаак Иосифович
СВИРИДЕНКО
Вадим Михайлович
ПОЗИН
Никита Владимирович
ЯНОВ
Александр Львович
МИРСКАЯ
Елена Зиновьевна
ШВЫРЕВ
Владимир Сергеевич
ЮДИН
Эрик Григорьевич
СЛАВСКАЯ
Ксения Александровна
— доктор филологических наук, старший научный сотрудник
Института славяноведения АН СССР
— кандидат философских наук, старший научный сотрудник
Института философии АН УССР
— кандидат технических наук, старший научный сотрудник
Института автоматики и телемеханики АН СССР
— критик-публицист
— кандидат философских наук, преподаватель философии
Ростовского государственного университета
— кандидат философских наук, старший научный сотрудник
Института философии АН СССР
— кандидат философских наук, старший научный сотрудник
Института истории естествознания и техники АН СССР
— кандидат педагогических наук, старший научный
сотрудник Института философии АН СССР

Вниманию товарищей, занимающихся
в системе партийной учебы
В 1969/70 учебном году журнал «Вопросы философии» будет публиковать цикл
статей «Ленинизм и философия», предназначенных для участников теоретического
семинара в системе партийной учебы. Серия включает следующие темы:
1. Ленинская теория отражения и современная наука.
2. Ленинский подход к решению философских проблем естествознания.
3. Ленинизм и диалектика общественного развития.
4. Ленинская теория отражения и современная эстетика.
5. Ленинские принципы анализа идейных течений эпохи империализма.
6. Ленинский этап в истории марксистской философии. Ленинизм и проблемы
истории философии и культуры.
Помимо статей на эти темы, редакция планирует публикацию других материалов
по данной проблематике.
Статьи предназначаются для индивидуальной и групповой работы в
соответствующих проблемных и методологических семинарах системы партийной учебы. Они
рассчитаны в первую очередь на научно-техническую интеллигенцию, преподавателей
вузов и других учебных заведений, партийный актив, но могут быть использованы и
другими категориями читателей.
Редакция рассчитывает охватить основные стороны философского наследия
В. И. Ленина, показать его огромное значение для современной социальной практики
и научного познания. Освещение проблем цикла будет сопровождаться
методическими рекомендациями и ссылками на научную литературу. Журнал будет также
публиковать по каждой теме списки рекомендуемой для самостоятельной работы
литературы.
Замечания по тематике, содержанию, форме изложения публикуемых по циклу
«Ленинизм и философия» статей просим направлять по адресу: Москва, Г-19,
Волхонка, 14.
В этом номере нашего журнала мы публикуем передовую «Ленинизм и
философия» и статью Б. М. Кедрова «О природе научного понятия».
Для дополнительного изучения рекомендуются следующие работы:
редакционная статья «Великий образец партийности и научности философского исследования»
(«Вопросы философии» № 5, 1969); П. В. К о п н и н. Философские идеи В. И. Ленина
и логика. М. «Наука», 1969, гл. 1, § 2, гл. IV, § 2; M. M. Р о з е н т а л ь. Ленинская
диалектическая теория познания и ее современное развитие в книге «Ленинская теория
отражения и современная наука», М., «Наука», 1966.
у

СОДЕРЖАНИЕ
Передовая — Ленинизм и философия 3
Академик Б. М. Кедров — О природе научного понятия .... 13
Е. К. Войшвилло — Понятие как форма мышления 25
A. А. Стербалова — Традиционный и современный Китай —
особенности социального развития . . 37
Станислав Лем (Польша)—Модель культуры 49
И. И. Ревзин — Развитие понятия «структура языка» 63
B. М. Свириденко (Киев)—Изменение категориальной формы
объяснения в физике 75
Н. В. Позин — Методологические вопросы моделирования
нейронных структур 85
A. Л. Янов — Славянофилы и Константин Леонтьев 97
Е. 3. Мирская (Ростов-на-Дону) — Коммуникации в науке . , . 107
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
B. С. Швырев, Э. Г. Юдин — О так называемом сциентизме в
философии . 116
НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ И ПУБЛИКАЦИИ
Член-корр. АН СССР С. Л. Рубинштейн — Человек и мир ... 129
К. А. Абульханова-Славская— Философское наследие С. Л.
Рубинштейна . . 139
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
И. В. Мартынычев— В. И. Ленин и философские проблемы физики 150
А. П. Ермилов — О координации научной работы в области
философии 154
М. Д. Ахундов, В. И. Борисов — Всесоюзный симпозиум
«Исследование систем» .... .... 158
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
А. Я. Ильин, В. С. Магнус-Саминский, А. Р. Познер —
Материалистическая диалектика и методы естественных наук 162
Л. Г. Гринберг, В. Г. Иванов, В. П. Кобляков, Б. Д. Яковлев
(Ленинград) — А. Ф. Шишкин, К. А. Шварцман. XX век и мораль- г
ные ценности человечества 165

192 СОДЕРЖАНКЕ
А. С. Богомолов — Д. М. Лукашов. Гносеология американского
«реализма» 168
Д. Ж. Валеев, К. Н. Любутин (Свердловск), Г. П. Торощин
(Кемерово)— Г. Бек. Этические проблемы социалистического
управления 170
Коротко о книгах 171
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
И. И. Черкасов — Дискуссия о «новых левых» среди марксистов
США . : 178
А. Г. Мысливченко — Исследование истории философии в
скандинавских странах , 181
Резюме на английском языке 185
Наши авторы 189
Вниманию товарищей, занимающихся в системе партийной учебы 190
В следующем номере:
К 100-летию со дня рождения В. И. Ленина:
Проблема объективного знания и социальной оценки
Кредо воинствующих гегемонистов
Кибернетика и жизнь
Хроногеометрия и причинная теория времени
Тенденция современного католицизма
Тип культуры как историческая целостность
В разделе «Дискуссии и обсуждения» — Методологические проблемы
историко-философского исследования
В разделе «Научные сообщения» — Критика идеи «пробуждения психики»
В разделе «Наши интервью» — Ж. П. Вернан в редакции «Вопросов философии»
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
И. Т. Фролов (главный редактор), В. Г. Афанасьев, Б. А. Грушинг Ю. А.
Замошкин, А. А. Зиновьев, Б. М. Кедров, В. Ж. Келле, Ф. В.
Константинов, П. В. Копнин, В. А. Лекторский, М. К. Мамардашвили (зам. главного
редактора), Ю. С. Мелещенко, М. Б. Митин, Л. Н. Митрохин, Т. И. Ойзер-
ман, П. Н. Федосеев, Д. И. Чесноков, В. И. Шинкарук, А. Ф. Шишкин.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРАВДА»