Н. КОЛЕСНИКОВА
МАССОВИКИ-
ПОДПОЛЬЩИКИ
ВОСПОМИНАНИЯ
О БАКИНСКИХ РАБОЧИХ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
СТАРЫЙ БОЛЬШЕВИК
МОСКВА
1935

ЛЕНИН О РАБОЧИХ-БОЛЬШЕВИКАХ.
В 90-х годах в Петербурге среди
социал-демократических рабочих особенно выделялся Иван
Васильевич Бабушкин. Он был слушателем того
кружка, с которым занимался Ленин. Бабушкин
принимал участие в организации «Искры», а
когда она. начала выходить, он посылал в нее
корреспонденции с разных мест России. Много сил
положил Бабушкин, распространяя, «Искру»
среди рабочих. Вел он и другую нелегальную
работу. Царское правительство сослало его за это в
Сибирь.
Когда революция 1905 года освободила
Бабушкина, он немедленно там же, в Сибири, с головой
ринулся в партийную работу, выполняя самые
ответственные поручения. Однажды он перевозил
транспорт оружия, его поймали и расстреляли
без всякого суда.
Только в 1910 году в партии стали известны
обстоятельства смерти Бабушкина. Когда до Вла-
:*

димира Ильича дошло известие о гибели
Бабушкина, он посвятил ему трогательный некролог.
Владимир Ильич /писал, что есть »люди,
распространяющие басню о том, что Российская социал-
демократическая партия оторвана от рабочих, что
она «интеллигентская» партия. Биография
рабочего Бабушкина опровергает это как нельзя
лучше.
«Без неустанной геройски-упорной работы
таких передовиков в пролетарских массах, —
говорит Ленин, — РСДРП не просуществовала бы не
только десятки лет, но и десятки месяцев» *.
Ленин называет этих людей народными героями.
«Это — люди, которые не год и не два, а целые
10 лет перед революцией посвятили себя целиком
борьба за освобеждение рабочего класса. Это —
люди, которые не растратили себя на бесполезные
террористические предприятия одиночек, а
действовали упорно, неуклонно среди пролетарских
масс, помогая развитию их сознания, их органи-
зиции, их революционной самодеятельности»...
«Без таких людей русский народ остался бы
навсегда народом рабов, народом холопов. С такими
людьми русский народ завоюет себе полное
освобождения от всякой эксплуатации»**.
Такие люди появились в нашей партии с
первых дней ее существования, и число их множилось
с каждым годом. В самые жестокие годы
реакции, когда царское правительство думало
тюрьмой, ссылкой, расстрелами устрашить рабочих, из
рабочей массы выделялись передовики, шли в
* Ленин, соч., т. XIV, стр. 398.
** Там же.
4

партию, отдавая ей все свои силы, молодость,
здоровье, шли, не оглядываясь назад, бесстрашно
принимая все муки, которыми награждало
помещичье-буржуазное правительство тех, кто смел
поднять знамя борьбы проти© царства гнета и
насилья.
Немало погибло пролетариев-партийцев,
прежде чем победила пролетарская революция.
Имена многих из них не сохранились, оставалось дело,
за /которое они боролись, оставалось знамя,
которое 'подхватывали новые борцы.
Вот о нескольких таких рабочих, с которыми
мне пришлось работать в Баку в годы подполья
(1907—1912 годы), мне хочется поделиться
воспоминаниями.
БАКИНСКОЕ ПОДПОЛЬЕ
Баку и в дореволюционное время стоял в
нервом ряду крупных промышленных центров
России. Промышленное значение Баку и путь его
экономического развития носили своеобразный
характер. Все определялось одним словом — нефть.
Вся кипучая промышленная энергия Баку
сосредоточивалась вокруг нефти: на промысловых
площадях Биби-Эйбата и Балаханов бурились
скважины и тарталась * нефть; на
нефтеперегонных заводах Черного и Белого* городков эта
нефть перерабатывалась в керосин, бензин и
различные масла, механические заводы занимались
оборудованием и ремонтом, потребным для до-
* Тартане—устарелый сбосо9 добынния нефти.
5

бычи и переработки нефти; электрические
станции подавали энергию на промысла и заводы.
Каспийский торговый флот главной своей
задачей имел перевозку нефти и нефтяных продуктов—
нефтеналивные шхуны составляли его основную
часть. На бакинской бирже шла спекуляция,
главным образом, бумагами нефтепромышленных
фирм. Самый город Баку занимал небольшую
площадь ino сравнению с площадью, занятой
промыслами и заводами, и городское население
(торговцы, городское мещанство) составляло
относительно небольшую часть населения по сравнению
с массой пролетариата.
Эта неразрывная связь всех звеньев
промышленность, сосредоточение ее на сравнительно
небольшой площади, классовый состав населения
налагали особый отпечаток на состояние самой
промышленности, на организацию бакинской
буржуазии и на классовую борьбу рабочих.
Нарушение работы в одном звене влекло за
собой расстройство ©сей промышленно-торговой
жизни Баку: остановка работы на промыслах
заставляла сокращать и даже приостанавливать
работы на заводах, так как нечего было
перерабатывать. Наоборот, остановка работы на заводах
влекла за собой переполнение «резервуаров нефтью
и перебои га добыче. Только бесперебойная работа
всех звеньев могла обеспечить прибыли
капиталистов. Это толкало на об,единение буржуазию,
вкладывшую капиталы в нефтяную
промышленность.
Об'единение бакинских нефтепромышленников,
носившее название «Совета с'ездов». было
довольно прочным.
G

От бесперебойной работы бакинских промыслоз
и заводов зависела и работа многих
промышленных предприятий России, питавшихся бакинской
нефтью. Вследствие этого самодержавное
правительство благожелательно относилось к об'еди-
нению бакинских капиталистов.
«Совет с'ездов» диктовал рынку цены на нефть и
нефтяные шродукты и этим обеспечивал
громадные барыши (капиталистам, вкладывавшим свои
капиталы в нефтяную промышленность. Недаром
иностранный капитал устремлялся 1в [Баку и все
время расширял сферу своего влияния. Промысла
и заводы Ротшильда и Нобеля являлись самыми
крупными предприятиями.
Единым фронтом выступали бакинские
нефтепромышленники и в своих взаимоотношениях с
рабочими: «Совет с'ездов» вырабатывал нормы
заработной 'платы, устанавливал продолжительность
рабочего дня, делал отчисления на культурные
нужды, строил и содержал больницы, школы и
народные дома, когда к этому принуждала
капиталистов борьба рабочих за улучшение своего
материального положения.
Но эти же особенности бакинской
промышленности давали сильное оружие в руки бакинского
пролетариата. Здесь ярче чем где-нибудь
сказывались противоречия капиталистического строя.
Бакинские рабочие очень рано осознали себя как
класс. Классовая солидарность бакинских
рабочих стояла на высокой ступени развития.
Вряд ли еще в каком-либо промышленном
центре России был такой пестрый в национальном
отношении состав рабочих — тюрки, персы,
армяне, русские, грузины годами работали рядом,
i

одинаково экоплоатировалйсь буржуазией,
среди которой тоже были представители различных
национальностей.
Этот факт, несмотря на неоднократно
устраивавшиеся царским правительством погромы,
травлю между национальностями, сделал бакинских
рабочих интернационалистами.
Всеобщая забастовка бакинских рабочих была
большой грозой не только для бакинских
нефтепромышленников. Наиболее ярким
доказательством этого являлась всеобщая забастовка 1904 г.,
которая окончилась победой рабочих. В
результате забастовки рабочие добились коллективного
договора с нефтепромышленниками. В этом
договоре были установлены нормы заработной
платы, 9-часовой рабочий день, оплату
квартирных денег и т. п.
Даже правительство, опасаясь нарушения
нефтедобычи, иногда не решалось чересчур
раздражать рабочих, вследствие чего
покровительственно относилось в легальным формам рабочего
движения и усиленно преследовало, главным
образом, большевиков.
Но особенности бакинской промышленности и
быстрый рост классового самосознания
бакинского пролетариата вовлекли за собой рост влияния
большевиков и крепость большевистской
организации.
Здесь одно время до II с'езда партии в
подпольной типографии печаталась «Искра». После II
с'езда бакинская организация в своем
большинстве примкнула к большевикам. В течение
короткого срока после IV обвинительного с'езда в
8

1906 году Бакинский комитет находился в руках
меньшевиков.
Большевики, в числе которых работали тогда
тт. Сталин, Шаумян, Джапаридзе *, Спандарьян **,
вышибли меньшевиков и так укрепили бакинскую
организацию, что корней ее не могла вырвать
жестокая реакция столыпинского периода.
Много славных страниц написано и еще можно
написать по истории бакинской большевистской
организации. Много героических образов
профессиональных революционеров и рабочих
большевиков, отдавших жизнь за дело рабочего
класса, сохранила память тех, 'кому выпало
счастье работать в бакинской большевистской
организации.
В 1907 году волна реакции еще не докатилась
до Баку, и это дало возможность нам — группе
в десять профессионалов — укрепиться на
заводах и промыслах. У нас почти везде были
организованы ячейки, которые собирались довольно
регулярно, были выбраны районные комитеты, и мы
сумели даже в течение одного года провести три
общебакинских конференции.
Тимофей Спандарьян и я были организаторами
Черногородского и Завокзального районов. Здесь-
то я познакомилась и сдружилась с теми
рабочими, о которых я хочу рассказать. Мне пришлось
с ними встречаться в различной обстановке — на
* Шаумян и Джапаридзе расстреляны в числе 26
бакинских комиссаров.
** Спандарьян был сослан царским правительством на
вечное поселение в Турухлнскн"! Kpaii и умер там в 1916
году.
У

производстве, на заседаниях комитета, в их
домашнем быту, у меня на квартире.
Я не собираюсь писать лолных биографий моих
друзей, да (я их (биографий) и не знаю, знаю лишь
отдельные эпизоды из их жизни, поскольку они
мне их рассказывали сами, и хочу рассказать о
них, как о большевиках того периода, в который
мы встречались.
АРШАК АРАКЕЛЯН
На Балаханском шоссе там, где проходила
тогда черта города, стоял механический завод Хати-
сова. На наши теперешние масштабы это был
маленький завод с 200—300 рабочих. Но в Черном
городе он был хорошо известен всем рабочим:
пролетарский коллектив там был крепко спаян,
хранил революционные традиции и дружно шел в
авангарде при всех выступлениях бакинских
рабочих.
За исключением небольшого количества
рабочих по двору все остальные рабочие были
квалифицированными кадровиками. Самым большим
цехом был токарный.
Хозяин завода Хатисов был членом кадетской
партии. Он иногда либеральничал, заигрывал с
рабочими, пытался показать, что он—сторонник
всяческих свобод, и иногда закрывал глаза на то,
что других предпринимателей заставляло
немедленно обращаться к полиции и жандармам.
Администрация завода, понимая своего хозяина,
иногда тоже не доводила до его сведения о некото-
10

рых действиях рабочих, шедших в разрез с
правилами внутреннего распорядка.
Это давало возможность нам, большевикам,
прочно поставить здесь работу и использовать
завод для некоторых мероприятий, выходящих
даже за рамки завода.
Здесь-то я и познакомилась с Аршаком Араке-
ляном. Наше знакомство началось с лета 1907 г.,
когда я .по решению Бакинского комитета начала
работать организатором Черно-городского района.
Аршак был токарем и работал на заводе уже
несколько лет. Я застала его вполне сложившимся
большевиком, имевшим за плечами
революционное прошлое.
На заводе была ячейка человек ib (пятнадцать-
двадцать. Аршак был ее организатором и
руководителем. Ячейка регулярно собиралась и
аккуратно платила членские взносы. Аршак очень
умело руководил ячейкой: ни один мало-мальски
значительный вопрос заводской жизни, ни одно
событие политической жизни не проходило мимо
ячейки. Ячейка, конечно, была законсперирована,
но вес члены ее пользовались большим влиянием
среди рабочих, особенно же высоко стоял
авторитет Аршака.
Обсчитают ли рабочего при выплате заработной
платы, грубо ли обойдется мастер, наложат ли
противозаконно штраф — со всем этим рабочие
шли к Аршаку. Внимательно выслушает Аршак и,
если решит, что рабочий прав, он каким-то
особенно уверенным жестом надвинет плотно на
голову кепку и решительным шагом отправляется
об'ясняться с администрацией. Мы подсмеивались
над Аршаком, что он надвигает так шлотно кепку,
11

чтобы невзначай не снять ее перед
представителем администрации, с которым будет говорить,
но Аршак никогда не снимал шапки ни перед
каким начальством и вообще держал себя
независимо.
Заводская администрация (побаивалась Аршака
вследствие того авторитета, которым он
пользовался у рабочих; она знала, что в любой момент
вся масса пойдет за Аршаком. Поэтому, если
Аршак вмешивался в какой-нибудь заводской
вопрос, то администрация начинала искать такого
выхода, чтобы не довести дело до крайнего
обострения.
Мне вспоминается такой случай: однажды, как
всегда, я пришла к концу работы на завод, чтобы
присутствовать на собрании ячейки, а затем тут
же провести занятие кружка. До этого времени я
всегда свободно входила во двор,
предупрежденный заранее сторож меня не останавливал, я шла
к токарному цеху, здесь меня поджидал
кто-нибудь из рабочих, и мы направлялись туда, где в
этот день удобнее было провести собрание.
Но в этот раз только-что я направилась к цеху,
мне преградил дорогу какой-то маленький
толстенький человечек и начальническим тоном
спросил:
— Сударыня, вы куда идете?
Для нравов завода Хатисова это было так
необычно, что вихри мыслей моментально
закружились у меня в голове. Я понимала, что ответ надо
придумать такой, чтобы не внушить подозрений
относительно своей особы и не подвести рабочих.
— Я хочу узнать у кого-нибудь, работает ли
здесь мой двоюродный брат, — нашлась я.
12

— Потрудитесь пойти в контору и <йызойитё
того, кого вам нужно, — последовал
начальнический ответ.
Контора помещалась у ворот. Я повернулась и
медленно пошла к воротам, раздумывая, не
скрыться ли мне немедленно за ворота, или
попытаться вызвать Аршака. Я глазами искала во
дворе Аршака. Его не было видно, но я увидела,
что один рабочий уже заметил, что меня не
пропустили и убежал. Я не сомневалась, что он
побежал за Аршаком. Я еще больше замедлила шаги.
Не доходя до ворот, услыхала, что за мной кто-
то бежит. Я оглянулась — это был Аршак.
— Ольга Александровна *, в чем дело? Что он
вам сказал, куда вы идете?
Я ему рассказала.
— Это новый управляющий, — сказал Аршак.—
Он еще не знаком со всеми нашими порядками.
Идемте.
Мы направились прямо -к управляющему,
который с важным видом продолжал расхаживать по
двору.
— Почему вы остановили нашего товарища?
Она приходит заниматься -с нами, учит нас
грамоте. Или может быть вы думаете, что грамота
не нужна рабочему?—наступал Аршак на
управляющего.
Тот покраснел и торопливо заговорил:
— Да что вы, что вы? Я, 'конечно, не против.
Я только отвечаю за безопасность, станки еще не
были остановлены. Ваш товарищ по неопытности
* Моя партийная кличка.
13

могла задеть за станок, — бессвязно лепетал
управляющий.
— Об этом вы не беспокойтесь. Она здесь не в
первый раз и еще будет приходить. Мы отвечаем,
что ничего не случится, — отчеканил Аршак, и мы
прошли в цех.
С тех пор, если случалось, что управляющий
бывал во дворе, в то время, когда я входила в
калитку и замечал меня, он моментально
поворачивался спиной, и я попрежнему беспрепятственно
шла в цех.
Заседания Черногородского комитета иногда
мы устраивали в море на лодке. Брали большую
парусную лодку, вмещавшую десять — двенадцать
человек. Лодку всегда очень умело подбирал
Аршак. Он хорошо владел тюркским языком, а
лодочниками были преимущественно тюр»ки. Аршак
сначала отправлялся на пристань один и вступал
в разговоры с лодочниками; он останавливался
на том, который совсем не знал русского языка
и вообще был мало развит и мало интересовался
тем, что выходило за пределы возможности
побольше заработать на лодке.
Мы выезжали в море и свободно проводили
заседание. Пока шло заседание, мы успевали от'-
ехать далеко от города, в особенности, если этому
благоприятствовала погода. Исчерпав весь
порядок дня, мы начинали петь революционные песни.
Однажды, когда мы пропели всем хорошо
знакомые песни — «Марсельезу», «Красное знамя;»,
«Варшавянку» и др. — Аршак запел
«Интернационал». Обнаружилось, что никто из нас не знал ни
мотива, ни слов «Интернационала». Голос у Ар-
шака был слабый, но пел он с увлечением, отче-
14

канивая каждое слово. Затаив дыхание, слушали
мы; слова чудной песни. Когда он кончил, нам уже
не хотелось петь ничего другого, и мы решили,
что я запишу с (помощью Аршака слова
«Интернационала», выучим их и в следующий раз будем
петь все.
Меньшевиков Аршак ненавидел от всей глубины
своей пролетарской души. Когда ему приходилось
вступать в опор с меньшевиками, он всегда
быстро переходил в наступление и старался довести
противника до полной капитуляции. Аршак плохо
читал и писал по-русски, армянской нелегальной
литературы у нас почти не было, поэтому в
теоретических вопросах Аршак был слаб, но ему
помогал богатый практический опыт классовой
борьбы. Он хорошо хранил в своей памяти все, что
говорили, к чему призывали в моменты
обостренной борьбы и большевики и меньшевики; он так
искусно умел связать все это с насущными
интересами рабочих, что завоевывал сочувствие
слушателей, и меньшевики уходили посрамленными.
На заводе Хатисова было пять-шесть человек
меньшевиков из числа мастеров, но они не
решались никогда выступать на собраниях, а лишь
оповещали своих вождей о том, что творится на
заводе, и иногда кое-кто являлся на завод и
пытался дать нам бой.
Когда к осени 1907 года мы укрепились на
заводах и промыслах, Бакинский комитет решил
собрать общебакинскую конференцию, производя
где возможно, выборы по> ячейкам. Мы с Аршаком
подготовили собрание ячейки на заводе.
Меньшевики дали знать своим, и на собрание явился Ар-
15

шак Зурабов, * который в 'это время оказался в
Баку.
Председательствовал наш Аршак. Я делала
доклад. Я обрисовала то положение, которое
создалось в партии (после обвинительного с'езда,
показала (как меньшевики завели в тупик бакинскую
организацию, и кончила призывом выбирать на
конференцию, которая сплотит всю бакинскую
партийную организацию и поведет действительно
революционную работу.
Сейчас же после меня взял славо Зурабов. Он
метал громы и молнии на зловредных
большевиков, которые-де сеют рознь среди рабочих,
раскалывают партию и т. п. Кончил он угрозами по
моему адресу; он грозил, что ЦК привлечет меня
к ответственности за то, что я призываю
бакинских рабочих к расколу. Когда он кончил, Аршак
поднялся и спокойно, обращаясь к Зурабову, ска-
зал:
— Ну, что же, привлекайте Ольгу
Александровну к ответственности, только придется вам не
одну ее привлекать, а всех рабочих, которые не
только здесь 'Присутствуют, но и во всем Баку.
Не большевики раскалывают организацию, а вы,
потому что вы хотите на аркане вести за собой
рабочих-большевиков, которые вам не верят и за
вами итти не хотят. Так ли я говорю,
товарищи? —■ обратился он к рабочим.
— Так, Аршак! Дай мне слово, я его покрою
как следует! Запиши меня, я ему кое-что
напомню,— раздалось со всех сторон. Рабочие
начали выступать так, что Зурабов вскоре смылся,
* Делегат П-го с'езда, старший после меньшевиком,
депутат 11-ой думы
16

а мы с большим под'емом провели собрание и
выбрали делегатов на конференцию.
Перед «конференцией Бакинский комитет
обсуждал, как лучше и безопаонее устроить
конференцию. Аршак предложил цровести конференцию «а
заводе Хатисова, заявив, что он берется все так
организовать, что конференция сможет спокойно
работать. Комитет знал, что Аршак никогда слов
на ветер не бросает и очень серьезно относится
к поручаемой ему работе, поэтому принял его
предложение.
И действительно, конференция сошла блестяще.
Она работала ночью от 11 до 4 часов утра в
одном из цехо'в. Искусно расставленные по дороге
к заводу патрули так умело направляли делегатов,
даже незнакомых с местоположением завода, что
никто не плутал, у ворот дежурили товарищи,
которые провожали к месту собрания через двор,
погруженный в темноту.
Позднее, когда мы устраивали конференции на
Биби-Эйбате и в Балаханах, у нас бывали
кое-какие неполадки, и мы всегда вспоминали, как
хорошо все дело организовал Аршак.
Когда перед Бакинским комитетом встал
вопрос о намечении выборщиков в третью
Государственную думу и было предложено одну
кандидатуру выдвинуть от Черногородокого района,
единогласно была выдвинута кандидатура Ар-
шака.
Выборы прошли под руководством
большевиков, и все четыре кандидатуры, выдвинутые
большевиками, получили большинство, в том числе м
Аршак.
2 Н, Колесников
17

Но бакинским выборщикам, согласно
избирательному закону, надо было ехать в Армению, в
Эривань и там вместе с крестьянскими-выборщи-
ками выбрать одного депутата в думу.
Нам было ясно, что главную роль среди наших
четырех выборщиков придется сыграть Аршаку,
так как он почти один должен будет провести
агитацию «среди крестьян, большая часть которых
не знает никакого другого языка, кроме
армянского, а среди наших выборщиков один Аршак
говорил по-армянски. Надо было убедить крестьян
об'единиться на одной кандидатуре и провести в
думу большевика. Мы начали готовить Аршака к
выступлениям среди крестьян. Он чувствовал ту
ответственность, которая на него падала, и был
очень смущен.
— Дай м«е любого рабочего, самого отсталого,
и я сумею его сагитировать, сумею убедить, а ведь
с крестьянами я не знаю как говорить, никогда
я в деревне не жил и даже роственников крестьян
у меня нет. Ведь я же все дело могу провалить —
говорил он.
Увы! обстановка для маших выборщиков
действительно сложилась неблагоприятная.
Крестьянские выборщики с'ехались в Эривань,
уже IB достаточной мере сагитированные
дашнаками *, сумевшими сыграть на национальном
угнетении. Поэтому хотя нашим выборщикам и
удалось кое-кого перетянуть на свою сторону, но
большинство пошло за дашнаками, и в
Государственную думу был выбран кандидат, выставлен-
* „Дашиакцутюн"—армянская националистическая партия, в
своей программе имевшая много общего с эсерами,
18

пый этой партией,—доктор Сагателян, который
на выборном собрании обещал крестьянам
бороться за землю и волю, а в думе вошел в
партию кадетов—партию 'помещиков и буржуазии.
Аршак вернул'ся в Баку очень удрученный. Нам
пришлась убеждать его, что он не виноват в
случившимся, что виноваты мы, что не предусмотрели
обстановки, которая сложится в Эривани.
Аршаку было лет 30—35, когда я с ним
познакомилась. У него не было детей, но была жена
Анюта, как юн ее знал. Это была тихая, замкнутая
женщина. Анюта смотрела на Аршак а глазами
преданной рабыни, хотя он всегда обращался с
ней мягко. Надо полагать, что Аршак никогда не
посвящал Анюту в свои дела, но очевидно ей раз
навсегда было внушено, что когда к нему
приходит товарищ, она долж)на уйти. Стоило нам кому-
нибудь показаться на пороге квартиры, как
Анюта накидывала -платок \и скрывалась.
Однажды, придя к Аршаку, я не застала его
дома. Анюта возилась около керосинки. Мне
захотелось поговорить с этой одинокой, как мне
казалось, женщиной. Беседа наладилась не сразу.
Анюта бросала на меня робкие взгляды и
отвечала односложно. Но вот мне удалось затронуть
ее чувствительную струнку:
— Вы, Анюта, должно быть очень дружно
живете с Аршаком? — спросила я.
—■ Он очень добрый,—поспешно заговорила
она, — другие жен бьют, ругают, а он никогда
даже не прикрикнет, деньги все мне отдает, а я
их у него и не спрашиваю, на что они мне...
Детей у нас нет, все равно на него хочется все
истратить. Только...—и слезы вдруг градом покати-
о*
19

лись по ее щекам,—больной он, кашляет все,
вчера ночью кровью харкал. Стараюсь ему
сготовить что получше, а он почти ничего не ест.
— А что он всегда такой больной был?
— Нет, что вы, он такой здоровый, полный
был, а его в 1905 году на одном собрании
жандармы лошадьми топтали, >в тюрьму его тогда
посадили. Из тюрьмы вышел — узнать было
нельзя — худой, желтый. С тех пор и болеет.
— Его бы надо было полечить, Анюта.
— Знаю я. Я (ведь сама самарская. Зову его —
поедем на мою родину, там недалеко можно на
кумыс (Поехать. Я бы могла там на работу
поступить, а он бы полечился.
— Ну и что же — не соглашается?
— И слышать не хочет. Как, говорит, я от
завода, от товарищей уеду, да я там от тоски
пропаду, все равно не поправлюсь.
На прощанье я обещала Анюте, что поговорю
с Аршаком о необходимости лечиться. Несколько
раз пробовала я в этом убеждать Ар.шака, но
всегда- безуспешно. Доводы его, что некогда этам
заниматься, всегда были одни и те же: «как я
могу лечением заниматься, когда колгодоворная
кампания на носу», или «ведь знаем же мы с вами, что
через месяц должна быть общебакинская
конференция»... и т. п.
Чувствовалось, что нет такой силы, которая
могла бы оторвать его от партийных интересов,
хотя бы на время, что не мыслит он себе даже
временного существования вне завода, вне
партийной среды.
Между тем, реакция надвигалась и на Баку. Все
труднее становилось проникать на заводы и
20

устраивать там собрания. Но Аршак продолжал
отстаивать хатисовскую «цитадель».
Летом 1908 года мне пришлось на несколько
месяцев уехать из Баку. Когда я вернулась,
картина на промыслах и заводах уже резко
изменилась: проникнуть на предприятие постороннему
человеку не было никакой возможности. Но мне
надо было восстановить старые связи. Конечно,
я первым долгом отправилась на квартиру к Ар-
шаку. Я встретила в хорошо знакомой мне
квартире чужих людей.
На мой вопрос, не знают ли они, куда переехал
Аршак, они ничего мне не могли ответить. Я
наугад зашла в соседнюю (квартиру, и там узнала,
что месяца полтора назад Аршак умер, Анюта
распродала вещи и уехала на родину. Позднее от
товарищей я узнала, что за месяц до смерти Ар-
шака уволили с завода, попытки поступить на
другой завод не увенчались успехом, так как и в
Баку предприниматели стали заводить «черные
СПИСКИ».
Аршак очень тосковал, что он вырван из
родной стихии. Надо было уезжать из Баку, а ему
так не хотелось расставаться с товарищами, с
которыми он работал в годы подполья.
АВЕТИС НЕРОЕСЯН и ЯША ЛОЖКИН
На заводе Хатисова подрастала и новая смена
таким старым революционерам, каким был
Аршак. Из этой -смены особенно обращали на себя
внимание два закадычных друга — Аветис Нерсе-
сян и Яша Ложкин. Оба они были учениками Ар-
шака по токарному делу: пятнадцатилетними
21

мальчуганами попали они на завод и были
поручены Аршаку как опытному токарю. Аршак не
только сделал из них квалифицированных
рабочих, но и старался воспитать их как
большевиков. Им было лет (по 18—19, когда я с ними
познакомилась. Аршак гордился ими и говорил, что
они должны сделать для партии больше чем он,
потому что они более грамотны, молоды, сильны.
Яша и Аветис были очень дружны; станки их
на заводе стояли рядом, они вместе проводили
вечера, вместе читали, и как они сами говорили,
все знали друг про друга. Между тем по
характеру и по темпераменту они представляли резкую
противоположность. Яша — резкий, порывистый,
нетерпеливый, Аветис— всегда задумчивый,
методически точный и в словах и в поступках, всегда
готовый взвалить на свои плечи любую тяжелую
обязанность.
Оба одинаково горячо взялись за партийную
работу и понемногу начали вести агитацию среди
рабочих. Первый политический экзамен Аветис и
Яша держали весной 1908 года, когда мы
проводили колдоговорную «кампанию. Они не только
хорошо агитировали за нашу платформу среди
отдельных рабочих, но оба так удачно выступили
на общем собрании рабочих, что все хатисовские
рабочие были поражены, как незаметно в их
среде выросла такая молодеж. Аршак сиял. Алеша
Дженаридзе, проводивший собрание, потом
неоднократно повторял:
— «Эх и молодежь у нас подрастает —
красота!»
Нередко Яша и Аветис захаживали ко мне. Их
очень интересовало, как живут и борются рабочие
22

в таких городах, как Петербург, Москва. С
особым увлечением расспрашивали они меня о
вооруженном восстании в Москве. В их
представлении обо всем этом было много наивного,
ребяческого. Яша нередко заявлял:
— Ух, и чешутся у меня руки фараонов бить,
так бы, кажется, зубами в глотку вцепился.
Во время этих дружеских разговоров я узнала,
что Яша не знал своих родителей — он питомец
воспитательного дома, несколько лет шатался
беспризорником, потом попал к жестянщику,
который научил его лудить и паять старую посуду,
а потом через своего кума устроил на завод.
Семьей Яши был рабочий коллектив, и по
временам казалось, что Яша (крепко сросся с этим
коллективом, что iHie сойдет он с того пути борьбы,
на который стал.
Но порой Яша поражал своей
неустойчивостью: то вдруг начинал громить беспартийных
рабочих, называя их трусами и шкурниками, то об'-
являл, что эсеры правы, борясь при помощи
террора. Долго приходилось убеждать его,
доказывать, что он не прав.
Про Аветиса я знала, что он живет в семье и
является ее единственным кормильцем. Вскоре
мне случайно пришлось познакомиться с его
семьей поближе. Арестовали одного товарища и
прошел слух, что у него захватили какие-то
адреса. Из предосторожности надо было немед-
лено уйти с квартиры. Аветис предложил побыть
несколько дней у него, говоря, что это удобно, и
семья его против этого возражать не будет.
Выхода у меня в эту минуту не было, и я
согласилась. Семья Аветиса состояла из стариков—отца
23

й Матери, 18-летней сестры Вари и 10-летнего
братишки; Ж1ила с ними и стариная сестра, муж
которой в это /время был 'без работы. Не знаю как
об'яснил им Аветис мое внезапное вселение к
ним, но встретили меня довольно приветливо. Со
стариками мне приходилось разговаривать через
Аветис а или Варю, так как они не понимали
пору соки.
Вскоре я убедилась, что в семье царят и строго
охраняются патриархальные нравы. Содержал
всю семью старший сын Аветис, и это считалось
в порядке вещей. Но в то же время Аветис был
бесправным в семейных делах — все решали
старики. И меня поразило то, что Аветис не только
не старался изменить этот лшрядок, но сам считал
себя обязанным ему подчиняться.
В первый же вечер мне с торжеством показали
два диплома Вари—один об успешном
окончании ею четырехклассного городского училища,
другой — об окончании школы кройки и шитья.
Меня удивило, почему же Варя тоже не помогает
семье своей работой. Я высказала эти мысли Аве-
тису. Он замахал руками:
— Что вы, что вы, Ольга Александровна, да
родители до этого не допустят.
— А ты убеди родителей, что лучше будете
жить, если Варя поступит куда-нибудь в
мастерскую, или, наконец, на дом будет брать работу.
— Нет, нельзя. Что про меня соседи скажут,
если я допущу, чтобы моя сестра на чужих
работала, да ее замуж после этого не возьмут.
Девушка должна работать только у себя дома по
хозяйству, и Варя дома работает.
24

Никакие мои доводы не убедили его, что он
ошибается. Он уперся на том, что может быть в
русских семьях можно девушкам наниматься на
работу, а у армян нельзя.
Вскоре я убедилась, что семья Аветиса знает,
что он связан с партией, и что ее это волнует.
Дня через два после того, как я поселилась у
Аветиса,, вернувшись домой, я застала такую
картину: зашедший ко мне Тимофей* с которым мы
вместе работали в районе, ведет какое-то об'ясне-
(ние с матерью Аветиса. Они говорили
по-армянски, поэтому я не понимала, в чем дело, но
видела, что оба возбуждены до крайности. Старуха
плакала, ломала руки Тимофея * пыталась стать
перед ним на колени, а он ее удерживал, и пот
градом катился по его лицу.
— Выйдем поговорить, — поспешно сказал он,
увидев меня.
Мы пошли вглубь двора на скамеечку, где
всегда вели деловые разговоры.
— Это чорт знает что такое! Тебе надо отсюда
поскорее уходить, а то будет форменный скандал,
если ты навлечешь обыск на эту квартиру, —
сказал Тимофей.
Я ему отвечала, что об этом беспокоиться
нечего, что я уже нашла комнату и могу перейти
хоть сейчас.
— Но в чем дело? Что за об'яснеяие было у
тебя со старухой?
— Она умоляла, чтобы мы отпустили Аветиса
из партии, что его могут арестовать, а он кормит
всю семью. Я ей об'яснял, что мы Аветиса не дер-
* Партийная кличка т. Спандарьяна.
25

жим, что это его добрая воля — быть или не
быть в партии, но она все повторяла: «Отпусти
его! Если ты скажешь, чтобы он ушел из партии,
он тебя послушает!»
Я подождала, когда Авети-с пришел с работы,
сказала, что нашла комнату, поэтому ухожу от
них и прошу поблагодарить его родных за
гостеприимство. Пока я собирала свои вещи, Варя,
очевидно, передала Аветису разговор матери с
Тимофеем. Он подошел ко мне смущенный, на
глазах его были слезы.
— Ольга Александровна, вы уходите из-за
матери?
— Нет, Аветис, я нашла комнату еще раньше,
мне не зачем вас .затруднять, я все равно сегодня
собиралась уходить от вас. Но вот тебе надо
растолковать матери, что мы никого силой в
партии не держим.
— Постараюсь это сделать. Только трудно с
ним/и об этом говорить, не поймут они. Я км
как-то сказал, что работаю я на них, сколько сил
хватает, все деньги им отдаю, не курю, не пью
а с партией никогда не растанусь, что бы они ни
говорили.
Я ушла и больше не бывала в семье Аветиса.
Только иногда я спрашивала его:
— Ну, .как у тебя дома?
— Все также, — грустно отвечал он, но
продолжал работать в партии, точно выполняя все
поручения.
Неожиданно я узнала, что Яша пишет стихи.
В это время мы издавали нелегальную газету
«Бакинский пролетарий». На одном из заседаний
редакции было решено открыть в газете отдел
26

рабочей хроники. Мне было поручено
подготавливать материал для этого отдела. И вот ко мне
стали стекаться заметки рабочих. Особенно
наседала я на молодежь, чтобы она писала, так как
старики были безграмотными.
Однажды ко мне пришел Яша и очень
смущенно заявил, что он хочет со мной поговорить, но
просит над ним не смеяться и никому не
рассказывать о нашем разговоре. Я его горячо уверяла,
чтобы он на этот счет не беспокоился.
Тогда он признался, что пробует писать стихи
и просит меня их просмотреть, может быть можно
что-нибудь поместить в газету. Нечего и говорить
о том, с какой радостью я согласилась на его
просьбу. Он оставил мне небольшую пачку
листков.
Когда я прочла первые два стихотворения, у
меня явилось убеждение, что Яша—талант
самородок. Во-первых, он владел размером и рифмой,
во-вторых, он давал глубокие и совершенно
своеобразные по содержанию вещи.
Сейчас, когда мы имеем уже порядочные кадры
пролетарских писателей, которые умеют
отобразить в поэзии и героическую борьбу рабочего
класса и наше социалистическое строительство,
творчество Яши, вероятно, не поразило бы так,
как поразило оно меня тогда. Жизнь рабочего
класса, его революционная борьба не находила,
да и не могла тогда находить отражения в поэзии.
И вот я вдруг наталкиваюсь на стихи, в
которых ключом бьет ж!ишь рабочего: здесь нашли
отражение и завод с подневольным трудом для
капиталиста, и грохот машин, выковывающих
коллективную волю рабочего класса, и проклятый
27

быт с винным угаром и голодными ребятами, й
призыв к борьбе за новую светлую жизнь.
Я была поражена.
Когда Яша пришел /справиться о своих стихах,
я ему сказала, что ставлю на редакцию
предложение кое-что напечатать в газете, а он должен
продолжать писать и работать над собой, чтобы
стихи выходили еще лучше.
Увы! Скоро Яша изменил нам. Вдруг он
перестал бывать «а собраниях и в кружке, перестал
заходить ко мне. Я спросила у Аветиса, в чем
дело.
— Неладно с Яшей,— отвечал Аветис,—
сдружился он с Руденко, целыми днями с ним дге-то
пропадает, как только кончит работу на заводе,
так и бежит к нему. И от меня стал скрываться,
ничего мне не говорит.
Руденко мы все знали. В партию он не входил,
но оказывал нам кое-какие услуги, иногда мы
пользовались его квартирой для деловых
свиданий и для хранения нелегальной литературы. Он
был рабочий-металлист, но работал не на заводе,
а где-то в мастерской; ходили слухи, что он
является сам хозяином этой мастерской, но когда ему
задавали в упор вопрос об этом, он отшучивался.
Он нередко высказывал чисто анархистские
взгляды и в особенности горячо защищал террор
и экспроприации.
С Руденко и сдружился Яша. Эта дружба не
предвещала ничего хорошего. Я шросила Аветиса
постараться устроить мне встречу с Яикей. Ему
это не удалось. Вскоре он сообщил, что Яша взял
на заводе расчет, до упорно не захотел ни Ар-
шаку, ни Аветису сказать, почему и зачем он это
28

делает. Мы условились с Аршаком, что он
постарается, во-первых, выведать что-нибудь у Руденло
вонвторых, вырвать Яшу из-под его влияния. ,
Через некоторое время Аршак сообщил, что
разговор с Руденко ни к чему не .привел, а когда
он пошел к нему второй раз, то его квартира
оказалась пустой и никто из соседей не мог сказать,
куда он девался. В это же время Аветис сообщил,
что Яша тоже не живет на старой квартире.
Несколько месяцев мы ничего не слыхали о них.
Потом пошли слухи, что в Баку и его
окрестностях появились «красносогенцы», совершающие
налеты и грабежи под видом экспроприации, и что
Руденко и Яша находятся в их числе.
В так называемую «красную сотню» в годы
реакции уходили те неустойчивые элементы,
которые впадали в отчаяние, не понимали
необходимости упорной подготовительной работы для
нового под'ема. Таким оказался и Яша.
Все остальное о судьбе его мы знали только по
слухам. Во время одного из таких налетов
Руденко и Яша были пойманы, их судили и
приговорили к повешению. Говорили, что они сделали
отчаянную попытку к побегу. Кто-то из них был
подстрелен при побеге часовыми, другой пойман
и, очевидно, был казнен.
Когда по условиям конспирации мне пришлось
переменить район, я потеряла из виду Аветиса.
Встретились мы в 1918 году, но встреча была
мимолетна. Время было горячее. Оба мы были
заняты каждый на своем участке работы.
Собирались встретиться, чтобы побеседовать, но это не
удалось.
29

СТЕПАН ЯКУШОВ
Степан Якушов был бондарем на заводе
Нобеля. Про нобелевцев тогда ходила плохая слава:
трудно было их убедить принять участие в
каком-либо выступлении (забастовке,
демонстрации), скорее и чаще всех шли они на попятный.
Завод был большой, на заводе были кадровики-
пролетарии, насчитывавшие десятки лет
производственного стажа, были сочувствующие социал-
демократам, но ячейки нам не удавалось там
сорганизовать.
Об'яснялось это тем, что у Нобеля применялись
усовершенствованные методы эксплоатации:
верхушка рабочего класса искусно подкупалась — за
выслугу лет давались преимущества, были
построены семейные квартиры, казармы были лучше
;чем на других заводах, была недурно
обставленная школа, больница, богадельня для
престарелых. Рабочие знали, что в случае если кто-либо
из них попадал на заметку, как бунтовщик, он
лишался всех этих благ, и раз уволенный рабочий
на завод уже не принимался.
Но мы не теряли надежды укрепиться на этом
самом крупном в Черном городе заводе и не
упускали случая поагитировать среди нобелевцев.
Для этих целей мы нередко пользовались так
называемой «нобелевской горой». За заводскими
зданиями был довольно большой пустырь. Посреди
его было пологое возвышение, засаженное
редкими деревьями, среди которых полукругом были
разбросаны скамейки. Сюда приходили
нобелевские рабочие посидеть вечерком после работы.
Здесь, пользуясь скоплением рабочих, устраивали
30

мы беседы, а иногда удавалось проводить и
митинги.
Однажды, на другой день после одного из
таких митингов, ко мне на квартиру пришел
незнакомый мне до тех пор рабочий и заявил, что он
jB'4iepa слышал мою речь на митинге и что ему
крайне нужно со мной поговорить. Я была
смущена: кто он, зачем пришел, как узнал, где я
живу? Он, очевидно, заметил мое смущение и
торопливо заговорил:
— Вы уже извините меня, что я вчера
выследил куда вы шли, и таким образом узнал, где вы
живете, иначе ведь я никак не мог с вами
встретиться и поговорить наедине. Вчера я не в первый
раз слышал вас и Тимофея, я не пропускаю ни
одного собрания с тех шор, как вы стали ходить
к нам на «гору». И давно я хотел говорить с вами,
да все не удавалось. Вчера я решил, что больше
ждать не могу.
Он очень волновался, лицо его то бледнело, то
краснело, руки дрожали. Дальше он рассказал,
что ранее он крестьянство/вал не то в Калужской,
не то в Рязанской губернии, в деревне у них в-се
наряду с крестьянской работой занимаются
бондарными промыслами, что он тоже бондарь и с
прошлого года работает в бондарке у Нобеля.
— Я пришел просить вас, чтобы вы приняли
меня в партию большевиков, чтобы и я смог
-бороться за освобождение рабочих и (крестьян.
Хотите я поклянусь вам, что в любую минуту жизнь
отдам за партию, — горячо закончил он.
Пока он говорил,, я с любопытством его
рассматривала. По наружности он был одним из тех, про
кого говорят, что природа не очень долго тру-
31

дилась над его созданием. Он производил
впечатление нескладного- деревенского парня, только-
что надевшего городскую одежду. Он был
высокого роста, широчайшие плечи, впалая грудь,
громадные руки, большое скуластое бледное лицо
и небольшие василькового цвета глаза — все это
хорошо запомнилось мне.
Так состоялось мое знакомство со Степаном
Якушевым.
В ответ на просьбу принять его в партию я
стала говорить о том, какие обязанности
возлагает партия на своих членов, с какими
трудностям и сопряжена работа в партии, говорила об
опасностях, грозящих члену партии, о тюрьме и
ссылке.
Он отвечал, что все это знает, все обдумал, но
что его ничто не останойит. Я условилась с ним,
что этот вопрос мы обсудим у себя и в сл'едую-
Щ)ий раз, когда я буду на «горе», скажу ему ответ.
Когда я рассказала обо всем Тимофею, он
высказал опасение, не подослан ли он полицией,
не является ли провокатором. У меня самой
шевелились эти мысли*, но они н'е вязались с гем
впечатлением, которое осталось у меня от беседы
с Якушовым. Не хотелось верить, что этот
большой нескладный парень, у которого слезы стояли
в глазах, когда он просил принять его в партию,
может быть гнусным предателем.
Мы решили, что Тимофей постарается
проникнуть в нобелевскую бондарку, повидается и
поговорит с Якушовы/м, расспросит о нем других
рабочих, что мы поруч)им его прощупать и кое-
кому из наших большевиков рабочих.
Результатом этой проверки было то, что и у Тимофея и
32

у всех рабочих, говоривших со Степаном,
составилось о нем самое лучшее представление, все были
убеждены в его искренности, у всех
складывалось мнение, что в партию его можно принять,
и он будет преданным большевиком.
И мы не ошиблись, приняв его. Какое бы
поручение мы ни давали Степану, он выполнял его
быстро и аккуратно. Жажда знания у него была
неутолимая. При встречах чувствовалось, что он
старается не упустить ни одной минуты, чтобы
получить ответ на тот или другой интересующий
его вопрос. Вскоре он стал просить у меня книпк.
Я охотно ему давала. Но, увы! в книгах для него
было много непонятного. Технически он читал
хорошо, но смысла не понимал. Он рассказывал,
что читать он всегда любил, но в деревне он мог
доставать книг и только у попа, и тот давал
читать жития святых. Степан старательно
выписывал себе в тетрадку то, чего не понимал, и просил
ему об'яснить. Когда непонятное становилось ему
ясным, все лицо Степана расцветало. Он был очень
деликатен и каждый раз волновался, что он
такой непонятливый и ему приходится отнимать у
меня много времени. Однажды он меня спросил:
а как другие рабочие ведь тоже, вероятно, не все
понимают, что в книгах написано?
Я ему рассказала, что партия организует
кружки, в которых рабочие занимаются с
пропагандистами, указала на существующие в Черном городе
кружки, в которых я и Тимофей ведем занятия.
— А вот у вас, нобелевцев, никак такие
занятия не налаживаются, — сказала я.
Когда через несколько дней после этого
разговора я опять встретилась с Якушевым, то сразу по
3 Н. Колесников
33

его лицу заметила, что он что-то собирается
спросить, но не решается.
— Ну, Степан, говори с чем пришел.
— Ольга Александровна, если я сорганизую
кружок, вы будете с нами заниматься?
— Конечно, буду.
— А что кружюк большой нужно
сорганизовать?
— Зачем большой, можно 5—6 человек, только
чтобы ребята были свои, проверенные.
Через неделю Якушов явился ко мне сияющим.
— Ольга Александровна, я кружок сколотил, со
мной вместе 8 человек, ребята хорошие. Только
вот насчет того, где заниматься — загвоздка. Все
ребята живут там же, где и я — в Ки1шлах.
Заниматься-то там удобно по очереди на квартире у
каждого, ни одна полицейская собака не
пронюхает, особенно, если попозднее начинать. Ребята
говорят, что шпики туда боятся ходить, они было
после 1905 года туда нос сунули, да их там
здорово поколотили в темных углах. Только вот
вам-то удобно ли ходить так далеко?
Кишлы — деревня, которая в то время отстояла
от Баку в 3-4 километрах. Рабочие селились там
потому, что квартиры были дешевые.
Я уверила Якушова, что для меня труда не
составит раз в неделю ходить в (Кишлы, что мы в
первую очередь должны заботиться о том, чтобы
сохранить конспирацию.
— Только вот вам по очереди придется меня
ночью до города провожать, а то, пожалуй,
небезопасно будет, — сказала я, зная, что в то время
в Баку бывали случаи изнасилования и убийства
женщин в пустынных местах.
34

— На этот счет не беспокойтесь. Я буду за вами
каждый раз приходить и обратно буду вас про*
вожать.
Мы начали собираться один раз в неделю.
В этот день Степан совершал путь в 20—25
километров. Окончив работу, он шел домой,
переодевался, приходил опять в город за мной, мы шли
в Кшцлы, затем после занятий он провожал меня
домой и шагал офатню в Кишлы. Я убеждала его
сократить этот путь,, приходить ко мне прямо
после работы и, переждав у меня до вечера, итти
вместе в Кишлы. Степан не соглашался.
— Ну, что я вам глаза буду мозолить 3-4 часа
да и помыться, почиститься надо после работы,
как же я к вам чумазый приду!
Кружок просуществовал довольно долго,
отпали два человека, остальные ходили аккуратно.
Степан занимался с огромной энергией. Он
выучился составлять конспекты, научился
рассказывать прочитанное, пользоваться цитатами. Это
радовало его бесконечно. Он начал выступать во
время бесед и митингов на «горе». Особенно
радовало его, когда ему удавалось какой-нибудь
отдельный случай нобелевской жизни связать с
общими задачами борьбы рабочего класа.
Авторитет его среди нобелевских рабочих начинал
расти. Но сам он не переставал повторять, что ему
надо много учиться, что он еще многого не знает.
В дружеской беседе как-то он мне рассказал,
что ему 28 лет, что он недавно овдовел, и в
деревне у него осталась пятилетняя дочка Настя,
которую он очень любит и (на которую
ежемесячно посылает матери 5 рублей от своего
30-рублевого заработка.
з*
36

Однажды, уже через год или полтора после
начала нашего знакомства, Степан пришел ко мне
какой-то торжественный и смущенный. Он
старался скрыть это и начал с обычных наших
разговоров о 'партийных делах. Потом, очевидно, со
бравшись с духом, сказал:
— Ольга Александровна, а ведь я женюсь.
— Ну что же, Степан, поздравляю.
— Да вот в чем дело, в бога я, конечно, не
верю и этих долгогривых терпеть не могу, а ведь
придется венчаться в церив-и. Как можно это
члену партии?
Я об'ясняла ему, как партия относится к
церковным обрядам и почему нам приходится самим
иногда эти обряды выполнять. Он успокоился.
— Но меня вот что интересует, Степан, сказала
я: не отразится ли твоя женитьба на другом. Как
дело будет у тебя с партией, не заставит ли тебя
жена фросить (партию, Hie будет ли она ныть над
тобой?
— Нет, — твердо сказал Якушев. — Я ее
предупредил, что для меня всего дороже на свете
партия, что меня могут арестовать, сослать, чтобы
она была к этому готова и напер!ед об этом
подумала, а после бы не жаловалась, потому что
жалобы ее ни (к чему не приведут.
— Ну и что же она?
— Подумала, подумала, согласилась и дала
слово, что жаловаться не будет.
Позднее я познакомилась с женой Степана. Она
оказалась симпатичной и умной женщиной. Мне
кажется, что она никогда не мешала -партийной
работе мужа, и после женитьбы Степан также
36

энергично1 и беззаветно работал в партии, как и
раньше.
Когда бакинская организация задумала
выпускать легальную газету, то, коиечно, первым
долгом встал вопрос об официальном -редакторе,
который бы, подписывая газету, знад, что в любую
минуту он может оказаться за решеткой. Якушов
сам предложил свою кандидатуру. Вышло у него
это очень просто.
— Товарищи, — сказал он, — если вы считаете
меня для этого дела подходящим, то и думать
больше нечего. Я, конечно, знаю, что в настоящие
редактора я не гожусь, в назначьте кому газету
редактировать, ну а подписывать нашу газету я
готов двумя руками и сидеть за нее готов, если
потребуется.
Кандидатура Якушова была подходящая со
всех тачек зрения: у .полиции он еще не был на
подозрения, и мы были уверены, что интересы
газеты, как нашего органа, он будет свято
соблюдать.
И вот Степан Якушов стал редактором газеты.
К своим обязанностям он относился прямо-таки
благоговейно. Конечно, скоро газету начали
штрафовать, а Степана таскать в полицию.
Держался он с полицейскими всегда тактично и даже
обнаружил д и п ло м ат и ч е ски е ото с оби о с т и. Мы
подшучивали над ним. А он отвечал, всегда одно:
— Ведь надо же всеми силами стараться газету
сохранить.
Но сохранить газету, как и надо было ожидать,
надолго не удалось—ее закрыли, а Степана
посадили в тюрьму.
37

Продержав несколько месяцев, ему дали
административную высылку, назначив местом ссылки
Астрахань. Еще в тюрьме у него обнаружилось
острое желудочное заболевание. Он вышел из
тюрьмы очень изменившимся: так похудел ,что
пиджак висел на нем как на вешалке, лицо
приобрело землистый цвет. Но он попрежнему горел
преданностью партии и с жаром говорил о том,
что теперь, когда он принял первое боевое
крещение, посидел за дело партии в тюрьме, он
чувствует еще большую связь с партией и
постарается отдавать ей еще больше сил.
Но он прожил после этого недолго. Товарищи,
с которыми он встречался в Астрахани,
рассказывали потом, что на работу его нигде, как
ссыльного, не принимали, что он страшно бедствовал,
голодал и тщательно от всех это скрывал.
МИТЯ ЕГОРОВ
В Баку в это время было два крупных
профессиональных союза: союз нефтепромышленных
рабочих, включавший рабочих, занятых на
промыслах в Балаханах >и на Биби-Эйбате, и союз
механических рабочих, об'единявший рабочих
механических заводов Черного города и мелких
мастерских, которых было немало в Баку, при чем в
союз нередко входили и хозяйчики этих
мастерских. Союз нефтепромышленных рабочих был и
наших руках, председателем его- был Алеша
Джапаридзе, вырастивший через профсоюз немало
хороших большевиков. Союз механических
рабочих долгое время оставался цитаделью
меньшевиков. Бакинский комитет решил в Черном городе
38

открыть отделение союза нефтепромышленных
рабочих. Наши партийцы рабочие должны были,
выйдя из союза механиков, составить первое ядро
этого нового отделения. Решено было, что
отделение начнет функционировать, как только удастся
выделить крепкого партийца в секретари.
Однажды ко мне на квартиру зашел молодой
паренек и спросил Тимофея. Некоторое время мы
молча друг друга рассматривали. Лицо парня
меня рассмешило: белые как лен волосы, прядям«и
свисавшие на лоб, белое лицо, залитое нежным
румянцем, делали его похожим на девушку,
небольшие карие глаза смотрели на меня сурово,
исподлобья, этот взгляд казался мне
искусственным, так как губы хотели улыбаться.
Когда я сказала, что Тимофея нет дома, но
вероятно скоро придет, можно его подождать, мой
посетитель молча сел на табуретку и уткнулся в
газету.
Никогда раньше нигде я его не встречала.
Тимофей не предупредил, что кто-нибудь должен
притти, как он делал всегда, когда кого-нибудь
ждал.
Мне надо было немедленно прощупать, с кем
я имею дело, но посетитель так демонстративно
давал мне понять, что он не желает со мной
говорить, что я не знала как к нему 'подступиться,
не знала даже можно ли назвать его товарищем.
— Как вас зовут?
— Митя, — буркнул он.
— Вы, очевидно, недавно приехали в Баку?
— Да.
— А вы Тимофея знаете, видали его раньше?
39

— Нет.
— А вам по какому делу нужен Тимофей?
— Вряд ли это вас как-нибудь касается .
Положительно незнакомец конспирировал от
меня. Я тоже решила не открывать своих карт.
Но мне надо было уходить на собрание одной из
ячеек, и я была в затруднительном положении.
Я сама предложила ему ждать Тимофея; но кто
он, кто в моем отсутствии останется на квартире?
Я, наконец, решила поставить вопрос прямо.
— Вы можете не говорить мне, зачем вы
пришли к Тимофею, но вы должны мне сказать, кто
прислал вас сюда, кто указал эту квартиру. Иначе
я потрошу вас уйти.
— Меня прислал Алеша Джапаридзе, он дал
адре!е квартиры.
Я успокоилась.
— Ну, вот что, Митя, мне надо уходить по делу.
Тимофей должен притти с минуты на минуту.
Сидите и ждите его.
Когда через два часа я вернулась домой,
Тимофей и Митя оживленно беседовали. Митя уже не
смотрел исподлобья, наоборот, глаза его горели,
как угольки, сквозь длинные ресницы.
— Ну знакомьтесь, — сказал Тимофей. — Это
Ольга Александровна, с которой вместе мы ведем
партийную работу в районе, — обратился он к
Мите, кивая на меня, — а это Митя — секретарь
Черногородского отделения союза, которое мы
на-днях откроем.
Митя густо покраснел и опустил глаза.
— Черти, — процедил он сквозь зубы.
— Вы кого же это ругаете, Митя?—спросила я.
40

— Да вот тех товарищей, которые меня
направили сюда к вам. Не предупредили, что я здесь,
кроме Тимофея, встречу вас. Ведь я вас принял
просто за квартирную хозяйку и не хотел с вами
разговаривать.
— Ну ничего, Митя, это не важто. Вы меня не
знали, не знали даже, что можете здесь встретит
е,ще кого-нибудь из партийцев, и потому
конспирировали — это не плохо. Я тоже конспирировала,
потому что видела вас в первый раз. Ну, будем
знакомы.
Мы крепко пожали друг другу руку.
На другой день я, (как человек хорошю
знакомый с районом, помогала, Мите подыскать поме
щение для союза, связывала его с заводами.
Митя стал часто навещать меня, мы так
крепко сдружились, что перешли на «ты», а, узнав
мое настоящее имя, Митя называл им меня,
когда рядом не было посторонних.
После трудового дня Митя любил, как он
выражался, «забредать на огонек», и так как мы
жили близко друг о'т друга, то' чаще всего он
заходил ко мне. Когда наступила змма с
холодными ветрами и дождями, и мы, продрогшие,
возвращались домой, для нас большим
удовольствием было затопить печурку и, усевшись перед ней
на полу, наслаждаться теплом.
Обстановка располагала к беседам. Вот в такие-
то вечера я узнала всю историю митиной жизни.
Родился он в деревне Саратовской губернии.
Отец работал в городе на заводе и приезжал в
деревню раза два в год. На клочке земли
хозяйничали мать .и старшая сестра Лиза. О Лизе Митя
говорил с большим волнением. Она его вынянчи-
41

ла, она .ему заменила мать, которая умерла,
когда Мите было лет десять. Лиза любила Митю
горячей самоотверженной любовью, Митя платил
ей тем же.
Вскоре после смерти матери отец взял семью
в город. Митя проучился две зимы в школе,
затем отец отдал его на завод в ученики по
слесарному делу. На заводе Митя сдружился с таким
же парнишкой Николаем.
— Ничего-то я хорошего не видел сн'ачала в
жшзни, — говорил Митя.
Отец его пил, иногда пропивал не только свою
получку, но и заработанные Митей гроши,
нередко все сидели голодные. На заводе мастер
кормил подзатыльниками, ^посылал за водкой,
рабочие сквернословили. Только Лиза дома
приласкает, припрячет кусочек повкуснее, смастерит
какую-нибудь рубашку, чтобы принарядить
своего ненаглядного Митю.
По вечерам и по воскресеньям некуда деваться
от скуки. И вот Митя и Николай пристрастились
к орлянке. Сначала они играли между собой, кто
проигрывал, получал щелчки в нос или катал
другого на спине. Потом стали играть с другими
ребятами и взрослыми, перешли к игре на
деньги. Денег -в кармане было мало, надо было их
где-то добывать, чтобы удовлетворить все
растущий азарт. Стали приятели воровать на заводе и
спускать на базаре куски проволоки, гайки,
мелкие инструменты. Тут впервые Митя начал
учиться ловкости; надо было ухитриться украсть,
чтобы никто не заметил, надо было вынести из
завода украденное, чтобы не поймал сторож.
Ребята с неистощимой изобретательностью при думы-
42

вали самые различные способы и никогда не
попадались.
Но бот митина жизнь стала переходить на
другие рельсы.
На завод поступил новый рабочий. Он был уже
не молод, седина пробивалась на голове ив
бороде. Он -как-то сразу выделился среди всей
массы рабочих: опытный слесарь, он охотно помогал
в работе всем, у кого бывали затруднения, его
никто никогда не видел пьяным, он не ругался,
был хорошо грамотен, писал письма всем, кто
просил, часто в свободное время его видели с
книгой. Все дер|жались с ним
боязливо-почтительно, хотя его карие грустные глаза ласково
смотрели на (каждого рабочего из-под густых
бравей. Все звали его Петровичем. Шопотом
передавали, что Петрович сидел в «остроге», а
потом был в Сибири на поселеньи.
И вот однажды Петрович заметил, как Митя с
Николаем стянули кусок проволоки. Ребята вдруг
почувствовали себя плохо <под грустным
взглядом Петровича.
— Э-эх, мальцы, нехорошо это, — тихо сказал
он.
Но мальцы вдруг обрели задор и храбрость и
наскочили на старика.
— А тебе жалко, что ли? Ведь не твое. Ну, что
же, иди доноси, нас вышвырнут с завода,
— Да разве в том дело, что я доносить
собираюсь, никуда я не пойду. Оно, конечно, может
быть эта провол'ка и все, что есть на заводе, нам
больше принадлежит, чем хозяину. Да вас-то
воровство до добра не доведет.
43

Не понял и ребята, что* хотел сказать старик, и
сначала не поверили, что он не скажет мастеру о
краже. Но прошел день, другой, все шло обычным
порядком.
Только вдруг опротивела орлянка ребятам, и не
протягивалась рука к заводскому добру. Скука
стала томить еще сильнее, и ничего светлого не
виделось впереди.
В один жаркий воскресный день приятели
лежали на берегу Волги 'и во все горло пели песни,
которые распевали обычно подвыпившие рабочие.
Наоравшись вволю, замолчали. И вот они
услышали чье-то другое пение. И мотив и слова были им
незнакомы. Что-то покоряющее было в этом
пении, хотя голос певца был, видимо, слаб. Ребята
замерли, вслушиваясь, и тихо поползли по траве
на голос. Скоро они увидели в кустарнике
Петровича. Старик сидел, охватив руками колени и пел,
как будто не замечая ребят. Они подошли и
опустились около него на траву.
— Петрович, спой еще,— тихо окликнули они,
когда он замолчал.
— А, ребятки, здорово! Услышал я ваши песни,
не понравились они мне, вот и затянул свои
любимые. Послушайте, может и вам понравятся мои
песни, научу вас петь.
И Петрович пел им одну песню за другой: одйи
песни были грустные, в них говорилось про
узника, про неволю, про постылую каторгу; другие
были бодрые, звали на борьбу, сулили светлую
жизнь.
Кусочек какой-то новой жизни открылся перед
ребятами, и они жадно потянулись к нему. С тех
нор для них было праздником, когда они условли-
44

вались с Петровичем «встретиться где-нибудь за
городом. Сии заучивали одну песню за другой и
присоединяли свои голоса к голосу Петровича. С
каждым разом смысл тесни раскрывался им все
глубже. Они засыпали старика вопросами, и он им
отвечал, как мог. Узнали онп, что есть люди,
которые борются за то, чтобы изменить эту
постылую жизнь, в которой рабочий не видит ничего
светлого, а хозяин живет припеваючи; узнали, что
правительство преследует этих людей.
Рассказал пм Петрович как з'вал он рабочих на
эту борьбу, как организовал забастовку, как
арестовали его за это и сослали в Сибирь.
Забыта навсегда орлянка, забыты похабные
песни, изменился характер разговоров ребят между
собой. Они начинают мечтать как они будут
бороться за лучшую жизнь для всех трудящихся,
как они убегут, если их арестуют и т. п. Они
тормошат Петровича, чтобы он сказал им, что надо
делать, чтобы сейчас же начать борьбу. А
Петрович все что-то медлит, говорит о том, как много
страданий претерпевает тот человек, который
решается на такую работу: <и казаки-то его
нагайкой постегают, и в тюрьме могут избить, и
поголодать придется, и вшей покормить.
— Пугает пас Петрович, думает — сдрейфим —
говорят ребята между собой.
— Ну что же, ребятки, не страшно итти в
революцию? — спросил Петрович в конце одной
такой беседы.
— Нет, — твердо заявили ребята.
— Ну, ладно, завтра вечером сведу вас с одним
человеком, он лучше меня вам все об'яснит,
скажет, что надо делать.
45

Так вошел Митя в партию и началась для него
беспокойная жизнь подпольного революционера.
Дружба с Петровичем не порвалась. Старик учил
их конспирации, учил как путать шпиков, как
прятать литературу, (как разговаривать с
жандармами. И надо правду сказать—Митя стал
прекрасным конспиратором. Достаточно сказать, что
ему удалось проработать в Баку с 1907 до 1912
года без ареста; 'несколько раз у него были обыски
и дома и в профсоюзе <и никогда ничего не
находили, хотя мы неоднократно поручали ему
передачу нелегальной литературы рабочим.
Подошел 1905 год, Митя выступает на
массовках, на митингах, его выбирают в забастовочный
комитет. Шпики начинают ходит за ним по пятам,
завод приходится бросить. Осенью 1906 года в
его отсутствие дома производят обыск и
устраивают засаду. Домой итти нельзя. Комитет велит
уехать в другое место. Дает знать домой, чтобы
приготовили бельишко, что на-днях, когда ночь
будет потем1*ее, проберется огородами домой
проститься и забрать вещи.
Выдалась темная ночь, дождь льет как из
ведра—вряд ли какому шпику захочется высунуть
нос на улицу. Пробирается Митя к дому, ноги
увязают в грязи. На полдороге перед ним вырастает
закутанная в платок фигура.
— Митенька, ты? — шепчет женщина, схватывая
его за руку.
Это — Лиза. Третью ночь дежурит она на
огороде под порывами осеннего ветра, поджидая
Митю.
— Не ходи домой. Вдруг где-нибудь стерегут
они тебя. Схватят, родной, изобьют. Вот тебе все
46

приготовила, возьми, — говорит она, подавая ему
из-под платка узелок.
Обнялись, расцеловались, перекрестила его Лиза
несколько раз, и ;расстались. Не был он с тех пор
дома, да если бы и попал туда, Лизы уже не
увидел. Через три месяца узнал Митя, что слегла с
того дня Лиза в постель, воспаление легких свело
ее (в могилу.
Порвалась последняя пить, связывавшая Митю
с семьей, но зато крепли нити, связавшие его
с партией, со всей рабочей массой. Началась
полная тревог и опасностей славная жизнь
профессионального революционера *.
Через полгода Митю арестовали и выслали в
Архангельскую губернию. Спустя месяц после
водворения на место ссылки, он искусно скрылся,
бежал и "вот очутился в Баку.
Уменье связываться с массами у Мити было
поразительное. Месяца через два-три после того,
как он организовал отделение союза
нефтепромышленных рабочих в бывшей маленькой лавчен-
ке, он знал все предприятия района, везде у него
были доверенные лица, в любую минуту можно
было спросить Митю, как обстоит дело на том
или другом заводе, и он даст точные сведения.
Он устанавливал связи для нас, предупреждал на
кого из рабочих, в какой степени можно
положиться, «ого рабочие подозревают в близости к
охранке и т. д. В характере Мити замечалась
некоторая двойственность: с одной стороны, он
был суров, иногда груб, очень требователен к себе
* Профессиональный революционер, делавший революцию
своей профессией.
47

и другим, с другой — часто предавался
мечтательности, тянулся к ласке, проявлял такую тонкость
чувств, которую трудно было от него ожидать.
Однажды 'под большим секретом Митя
признался мне, что ему 'очень хочется быть писателем,
что он пробует писать стихи и рассказы, но
категорически отказался показать что-либо
написанное им. Он рассказал, что кое-что из написанного
он посылал А. М. Горькому и спрашивал его
совета. Горький ему ответил, что ему много надо
поучиться, прежде чем начинать писать.
Я предлагала Мите заниматься; мы с ним
наметили даже программу, как и чем будем
заниматься, но ничего из этого дела не вышло. Он
освобождался от работы обычно поздно, приходил
усталый, плохо соображал, скоро начинал
дремать над книгой или тетрадью, приходилось
бросать занятия и посылать его домой спать.
— Придется должно быть подождать, когда в
тюрьму посадят, тогда там приналягу на книги,—
говорил, шутя, Митя.
У Мити накапливался богатый практический
опыт работы, у него было безошибочное
классовое чутье, он умел ухватить сугь статей в нашей
партийной печати, умел передать ее рабочим, но
техническая малограмотность все время являлась
камнем преткновения; в особенности трудно было
ему излагать свои мысли письменно; приходилось
помогать ему с этой стороны даже в его-
профсоюзной работе.
Митя был удивительно скромен и пз временам
даже застенчив, несмотря на то, что его влияние
и авторитет в массах росли у всех на глазах; он
низко ценил свои организаторские способности,
48

краснел и ругался, когда мы подчеркивали его
достижения, упирался, когда мы хотели дать ему
особо ответственное поручение, говорил, что он
не справится и не принесет партии той пользы,
какую принесет другой, более способный
товарищ. Мечтой Мити было поехать за границу
повидать Ленина.
Работать нам в Баку становилось все труднее:
росли репрессии, провокация, один провал
следовал за другим.
В (конце 1909 года в Баку приехал провокатор
Черномазов, но нам, конечно, и ib голову не
приходил, что он за птица. А он, очевидно, не
только сам работал на охранку, но сумел подобрать
кое-кого из местных рабочих и сделать их
сотрудниками охранки.
Приходилось принимать предосторожности,
уезжать на время из Баку, заметать «следы. За
мной начали неотступно следовать шпики. Я
уехала, попробовала приспособиться к работе ч
других городах, но меня все время тянуло в Баку.
Месяцев через 7—8 я опять вернулась в Баку.
Конечно, первого, как всегда, я разыскала
Митю. Меня поразило, как изменился он за такой
короткий срок: щеки ввалились, окруженные
темными кругами глаза глядели устало, он нервно
вздрагивал при неожиданном шуме. Оказалось,
что он уже опасается жить на одном месте,
ночует каждую ночь в разных местах, где придется,
спит часто на полу или на столе, подстелив
газеты, в союзе он уже не может работать, его
усиленно разыскивают; с трудом я вырвала у него
признание, что он нередко голодает, так как де-
4 Н. Колесников
49

Her iB организации почти нет, и он стесняется
брать, (Когда ему дают.
Но не это еще было главное.
Пойми, Надя, как тяжело, — говорил Митя —
среди партийных рабочих растет недоверие друг
к другу, провалы так участились, что начинают
друг друга подозревать в провокации. Да и я
теряюсь; говорю с человеком, а голову мысль
сверлить: а чорт тебя знает, может быть ты сейчас же
пойдешь в охранку, все передашь.
— Митя, тебе невозможно здесь работать, ты
немедленно должен уехать, — говюрю я.
— Что вы все сговорились что ли, твердите —
уехать, уехать, как можно сейчас уезжать, когда
каждый день хватают людей и сажают в тюрьму,
все меньше работников остается в организации.
— Но ведь тебя не сегодия-завтра арестуют,
для работы все равно' пропадешь, а в другом
месте, где тебя не знают, ты сможешь работать.
— Нет, нет, ты об этом и не заикайся, у меня
здесь связи установились, я здесь больше могу
сделать, чем в другом месте. Мы вот тут с
несколькими вполне проверенными рабочими кое за
кем слежку установили, может быть нам удастся
провокаторов разоблачить. Ведь надо же от них,
гадов, партию очищать, иначе работа совсем
развалится. Я в этом деле могу быть полезен.
Я видела, что Митя уперся, и его (пока не
убедить.
Вскоре мы начали готовиться к Пражской
конференции. Я точно не помню, имели мы право
послать двух делегатов, или это было
самостоятельное решение, но мы наряду с основным
нашим делегатом, Спандарьяном, решили послать и
50

Митю, условившись между собой устроить так,
чтобы Митя не возвращался в Баку по крайней
мере в течение года. Когда вопрос был решен
окончательно, у Мити начались колебания. То он
выражал радость, что он, наконец-то, попадет за
границу, увидит Ленина, послушает, как
обсуждаются и решаются важнейшие партийные
вопросы, может быть сможет остаться там на
некоторое время поучиться. То вдруг он начинал
толковать о том, что не следует ему ехать, что он не
подготовлен к тому, чтобы участвовать на таком
важном совещании, каким будет Пражская
конференция, и т. п. Но чем дальше, тем все больше
захватывала его перспектива поездки.
Увы! все рухнуло в самую последнюю минуту.
О дне и часе от'езда Мити никто не знал, кроме
одного человека, который должен был доставить
на вокзал его чемодан, купить ему билет и ждать
его в вагоне, куда Митя должен был войти за
5 минут до отхода поезда. На этот раз Митя
промахнулся. Впоследствии мы узнаем, что именно
этот человке, провожавший Митю (оалаханский
рабочий), был провокатором.
Только-что Митя подошел к вагону,
неизвестно откуда вынырнул полицейский и об'явил, что
он арестован.
Через несколько времени мне удалось наладить
переписку с Митей. На мои письма он вначале
отвечал лаконически, что он здоров, и что ему
ничего не надо. От других товарищей из тюрьмы
я узнала, что он, кажется, очень удручен арестом,
держится особняком, молчит, сообщали также,
что по всем признакам он болен, по ночам его
душит кашель.
*4#
51

Но постепенно он стал более разговорчивым, it
мне начал писать более обстоятельные письмо.
В одном из писем он рассказал, что произошло в
жандармском управлении, когда его вызвали на
допрос. Жандармский ротмистр встретил его
необычайно приветливо, угостил папиросой,
вежливо попросил сесть и повел разговор о том, как
много талантливой энергичной молодежи губит
себя, борясь за пустую мечту, химеру, слепо
подчиняясь всяким интеллигентам, которые от
нечего делать играют в революцию. Затем ротмистр
перешел к вопросу о Мите, что вот и он при
своих способностях и энергии мог бы жить
припеваючи, не губить понапрасну своей молодости
и т. п .
— Я понимал, куда он клонит речь,—писал
Митя,— ждал, когда он дойдет до решительного
момента, чтобы ответить ему достойным образом.
Как только жандарм сформулировал свою мысль
приблизительно в таком роде:
— Поступайте к нам на службу, мы сумеем
оценить и вознаградить вас как следует.
— Я, — пишет Митя, — собрал во рту плевок
побольше и плюнул ему в самую рожу.
Больше на допросы его не вызывали, и скоро
судьба его была решена. При обыске у него ничего
не нашли, «дела» создать не удалось, лишь
открылось, что он бежал из ссылки, поэтому
последовало решение: отправить по этапу на место
ссылки в Архангельскую губернию, прибавив к
трем годам ссылки еще два.
Весна в тот год в Баку была больше похожи
на осень: холода и дожди тянулись целый месяц.
Между тем из тюрьмы шли тревожные вести о
52

здоровье Мити—показалась кровь горлом.
Состояние его здоровья давало возможность
просить об отсрочке его отправки. В Баку было,
конечно, лучше сидеть Мите, чем в другом месте,
так как мы делали все возможное, чтобы
облегчить его положение. И товарищи в тюрьме и я
в письмах просили Митю подождать хорошей
погоды. Но он не соглашался и твердил:
— Не могу сидеть взаперти, скорей доеду до
ссылки, скорей убегу оттуда, скорей вернусь к
работе.
По условиям конспирации я не могла навещать
Митю в тюрьме. Мне хотелось увидаться с ним
в тот момент, когда его поведут этапом из
тюрьмы на вокзал,—знала, что ему это доставит
удовольствие. Но тюремщики постарались лишить и
этой маленькой радости тех, кто шел в далекую
ссылку. Было об'явлено, что этап отправится из
тюрьмы в 5 часов утра. С 4 часов ночи я и еще
несколько человек родственников отправляемых
с этапом были у ворот тюрьмы. Тщетно два часа
мокли мы под дождем и затем узнали, что этап
был отправлен в 3 часа утра. На вокзал я итти
не решалась, так как знала, что если даже поезд
еще не отправлен, то там полно шпиков.
Из писем высланных в одно время с Митей
товарищей к их родным я узнала, что в Москве
Митя уже не мог итти от вокзала до тюрымы и его
везли на подводе. Но и в Москве он не
воспользовался своим правом лечь в больницу, а, наоборот,
настаивал на своей отправке. Вскоре мы узнали;
что он доехал до Архангельска, его прямо из
вагона отправили в тюремную больницу, и через
несколько дней он умер.
53

Так (порвалась жизнь 25-летнего пролетария—
революционера.
Тюрьма, ссылки, казни вырывали одну за
другой жертвы из рядов пролетарского авангарда.
Но такова была сила той правды, которую
несла рабочему классу его партия, что на место
каждого выбывшего из ее рядов, приходили
десятки новых. Партия росла и крепла, закалялась
в боях и, несмотря ни на какие гонения,
неуклонно шла к своей цели. Это идало партии
победу в Октябре 1917 года.
54

СОДЕРЖАНИЕ
1. Ленин о рабочих-большевиках . • • . 3
2. Бакинское подполье 5
3. Аршак Аракелян 10
4. Аветис Нерсесян и Яша Ложкин 21
5. Степан Якушов 30
6. Митя Егоров • . . 38
Ответвтенный ред. С. Н. Смидовиг, Технич. ред. И. И. Ионов
Сдано в производство 2/X1II-34 г. Подписано к печати 20/XI-34 г.
Формат бум 72X110 см */з2 Д- л- Пе^ лист- 18/4« Бум- 7/в л-
В печ. лист. 42.000 зл. Зак. из-ва № 115. Зак. тип. № 670.
Уп. Главлита № Б-39914. Тираж 5000
13-я типо-цинкография Мособлполиграфа, Петровка, 17