/
Автор: Аллилуева А.С.
Теги: автобиография рабочий класс история россии воспоминания революционное движение
Год: 1946
Текст
34
^41Э
Л > \ jfrjL с
А.С. АЛЛИЛУЕВА
Посвящается молодым воинам
Красной Армии, героическим
защитникам социалистической
родины.
о*
Книга эта написана по воспоминаниям нашей, семьи
Аллилуевых.
Труд моего отца С. Я Аллилуева — его воспомина-
ния о революционной борьбе рабочего класса России,
о борьбе большевистской партии — натолкнул меня на
мысль дополнить его работу. Ведь многое из событий,
из деятельности людей, вошедших в историю, происхо-
дило на моих глазах, на глазах остальных членов
семьи.
Рассказы моей матери О. Е. Аллилуевой и брата
Ф. С. Аллилуева дополняли мои воспоминания. Боль-
шинство глав книги созданы нами сообща, и светлые
образы брата Павла и сестры Надежды неизменно со-
путствовали мне в моей работе.
Большую благодарность я приношу К. Д. Савченко,
И. Е. Федоренко и. другим товарищам, чьи сообщения
обогатили мою работу. С той же благодарностью вспо-
минаю ныне покойную |К. И. Николаеву.\
А. Ал л и л у е в а.
Литературная редакция
НИНЫ НАМ
Редактор М. КИЮ ВИЧ
Госуд;.;- .иная ।
БИБЛлО ЗиЛ
СССР
им. В. И.Ланмна
'Гл а в а псрв а я
Биостром пылает дом на узкой уличке тифлисской ок-
раины. Нестерпимо яркие в темноте южной ночи, языки
пламени готовы переброситься на соседние дома. От-
туда в страхе выскакивают люди. Они тащат наспех
схваченный скарб и бегут по улице. Из белого дома на-
против выходит женщина. Она прижимает к себе де-
вочку лет четырех, за руку она держит мальчика чуть по-
старше; подпрыгивая, он старается не отстать от матери.
Девочка на руках матери, испуганно вглядывающая-
ся в огонь,это я. Пожар на Батумской улице, в по-
селке Дидубе, летом 1900 года — первое неизгладимое
впечатление детства.
•|Я; просыпаюсь ночью, разбуженная криками, гром-
кими чужими голосами. За окном ветер раздувает жел-
тое пламя.' Оно освещает комнату, и в его свете я вижу
мать, торопливо'Одевающую брата. Потом мама подбе-
гает ко мне и дрожащими руками набрасывает на меня
платье. А отца пет. Он должен вернуться после ночной
смены. Вот и он вбегает в комнату и, бросив несколько
слов, исчезает.:Он спешит к месту пожара. Там в огне
квартиры товарищей — рабочих железнодорожных ма-
стерских. > Пожарная команда города не в силах спра-
виться с огнем. С пожаром борются добровольцы-рабочие.
Всю ночь оставался отец на пожарище. Он выносил
детей, таскал на плечах вещи погорельцев.
Навсегда запомнилось черное небо, звезды, до кото-
рых, кажется мне, добирается огонь. Я вижу собак, вою-
щих на пожар, и в отблесках зарева скачущие тени лю-
дей. Страшно! Мне хочется закричать, но меня уносят.
Со мной и братом Павлушей мать спешит к бабушке, к
домику за полем па Потийской улице.
...В белом доме на Батумской улице, в поселке Ди-
дубе, прошли первые годы моей жизни. Я родилась в
189б'году в Тифлисе. Товарищи отца — друзья ею по
работе и революционному подполью — были друзьями
нашего детства. Участники революционного движения
на Кавказе — М. И. Калинин, И. Франчески, Кириллов,
Чодришвили, его жена Мелани, Вано Стуруа, Георгий
Ртвеладзе, Родзевич, жена его, которая впоследствии
была моей первой учительницей, — всех их я помню.
Вечера, когда шумные споры, чтения и долгие бесе-
ды чередовались с игрой на гитаре и пением, живут
в моей памяти.
Мне и брату Павлуше, — он старше меня на два
года, — тогда казалось, что гости приходят для того,
чтобы повеселить нас, ребят, и поиграть с нами.
Нашим любимцем был дядя Миша. Он забегал рань-
ше всех и всегда находил время, чтобы заняться с нами.
Прогулки в парк Муштаид были особенно заманчивы,
когда нас водил туда дядя Миша. Он бегал с нами вза-
пуски по аллеям парка, и даже Павлуша не мог до-
гнать его. Он тряс тутовые деревья, и сладкая тута дож-
дем сыпалась на траву.
Мы не думали тогда о том, что дядя Миша, изобре-
тательный товарищ наших игр, — опытный революцио-
нер-подпольщик и что собиравшиеся в нашей квартире
рабочие учатся у этого двадцатичетырехлетнего питерца.
Дядя Миша — Михаил Иванович Калинин отбывал
в те годы ссылку в Тифлисе и жил в городе, в квар-
. тире-коммуне рабочего Назарова.
Он начал работать в железнодорожных мастерских
с начала 1900 года. Отец вспоминал, как пришел к ним
в цех молодой токарь, принесший в мастерские рево-
люционный опыт, стойкость, упорство подпольщика.
«Мастерские» — одно из первых слов, которые я на-
училась произносить.
— Мастерские! — постоянно звучало в доме.
— Папа в мастерских, подожди, вернется, пойдем гу-
лять,— говорила мама, когда я, совсем еще маленькая,
с трудом переступая по комнате, принималась звать отца.
— Вот вернется отец из мастерских, расскажу
ему, — говорила мама расшалившемуся Павлуше.
Протяжный резкий гудок врывался в тишину улицы.
— Пора в мастерские, — говорил отец.
Бывает, проходит день, ночь, еще день, а отец все
не возвращается. Он еще там, в мастерских. И мамин
брат, дядя Ваня, уходит туда, и дядя Миша, и все на-
ши соседи, знакомые уходят в мастерские.
С черными лицами, с замасленными руками возвра-
щаются люди из мастерских.
«Там, наверное, все черно и грязно», — думаю я,
глядя, как отец долго отмывает жирную, лоснящуюся
сажу с лица и рук.
Случалось, мать посылала меня и Павлушу в ма-
стерские отнести отцу еду. Мы подбегали к воротам и
останавливались, поджидая. Перед нами — длинные ка-
менные здания с большими мелко-застекленными ок-
нами. Напрасно старались мы разглядеть что-нибудь.
За грязными стеклами ничего не видно. Только оглу-
шающее лязганье и стук доносятся оттуда.
А из-под арки депо, пыхтя и ухая, выползают паро-
возы. Тяжело наваливаясь на поручни, рабочие двигают
поворотный круг, и паровоз послушно поворачивается.
Рабочие подползают под колеса и долго возятся, лежа
на земле. Мы видим, как они то и дело отирают пот
с закопченных лиц. Наверное, очень жарко под пыхтя-
щим паровозом!
В обеденный перерыв отец прибегает домой.
— Скорей скорей, — торопит он маму, садясь за стол.
Он наскоро съедает обед. Он даже не успевает снять
свою рабочую блузу. Только вчера мать с таким трудом
отстирала ее, а сегодня рубаха опять насквозь пропи-
тана гарью и маслом.
— Папа, когда же ты придешь насовсем?—при-
стаем мы к отцу. — Пойдем в Муштаид... Ты обещал...
— Пойдем, пойдем, — отвечает отец.
Долго не дождаться этого.
— Опять ушел в мастерские...
Иногда отец гневно говорил:
— Что они думают, рабы мы им, что ли?
Поздно возвращаются из мастерских. С отцом прихо-
♦ 7 *
дят Друзья. 1 Усевшись за ’прибранной стол, кто-нибудь
раскрывает книгу и читает вслух.1 В наш уюл, где на'
материнской кровати уложили меня и Павлушу, ясно
доносится голос чтеца. <
Я припдднимаю голову и гляжу на сидящих. Они все
мне кажутся сейчас особенно добрыми, хорошими. И'
как я люблю это задумчивое, с глазами, словно всмат-
ривающимися в даль, родное отцовское лицо. Д’ '
Успокаивающе звучат непонятные слова, когда, от-
ложив книгу, отец и товарищи о чем-то говорят между
собой. Как хорошо засыпать под рокот их голосов. Но
иногда я долго лежу с открытыми глазами... Не
уснуть... За столом говорят громко, требовательно,как
будто кого-то призывают к ответу.
Позже, когда до сознания моего доходил уже смысл
то гневных, то восторженных речей наших друзей, по-'
няла я, что те, кто собирались у нас, были борцами-ре-
волюционерами и что отец, наша семья, все мы на-
всегда, всей жизнью, всеми делами и мыслями связаны
с делом, за которое борются товарищи.
От отца потом узнала я о революционной работе
в железнодорожных мастерских. В те годы молодые ре-
волюционеры Сталин, Кецховели, Цулукидзе собирали
в подпольные кружки тифлисских рабочих. И дух воз-
мущения все больше охватывал рабочих Тифлиса, г.н
Отец вспоминал о маевке, которую тогда вместе со все-'
ми тифлисскими рабочими праздновали железнодорожни-
ки. Было это в 1900 году. Собирались в горах за городом,
по дороге к Соляному озеру, неподалеку от которого рас-
положен старинный монастырь. Узкие крутые тропинки,
опоясывающие горы, вели к монастырю. Ночью рабочие
под видом богомольцев шагали по тропкам. Отец часто и
живо описывал маевку, порой мне казалось — я сама
была ее участницей. Она начиналась с восходом солнца.
Хорошо помню эти места. Набегающие друг на друга
холмы, каменистые и голые, местами покрыты густой
цепкой травой. По склонам холмов кое-где видны кусты
ежевики и терна. От редкой этой зелени еще ярче ка-
жется желтизна земли под синим тифлисским небом.
Цепляясь за камни и кусты, поднимались рабочие
и говорили, говорили о том, что трудно жить, что все не-
выносимей становится гнет хозяев, что они ненавидят
этот порядок и настала пора подниматься на великую
борьбу. . •_ з;-
А после старых рабочих встал молодой, совсем еще
юноша. «Сосо!» — звали его рабочие. Сосо объяснил,
почему празднуется день 1 мая — день международной,
рабочей солидарности.
Все чаше собирались у нас товарищи. В их голосах
звучит озабоченность. Слово, которое они повторяли,,
давно мне знакомо: «Забастовка!» В железнодорожных
мастерских готовились к забастовке. я
Ночью вновь собрались в горах рабочие. Михаил
Иванович Калинин выступил первым.
— Власти попытаются сломить нас, — говорил он,—,
жандармы пойдут на все, только бы не допустить стач-
ки. Но пусть нас не пугает это.
Как предсказывал Михаил Иванович, жандармы по-,
пытались разгромить готовящееся выступление. В ночь
на первое августа зачинщиков, и моего отца в их числе,,
арестовали.
Утром об этом узнали в мастерских — и забастовка
началась. В токарном цехе, где работал Калинин, оста-
новили паровые машины. И сейчас же прекратил ра-
боту вагонный цех. Мастерские опустели. Все рабочие —•
четыре-тысячи человек — покинули их.
...Брошенный в тюрьму — в Метехский замок, отец
оставался там несколько месяцев. «Начнется ли во-вре-
мя стачка?» — волновался отец. Скоро он узнал об
этом. Каждый день новые заключенные прибывали
в тюрьму. Бастовали не только железнодорожные ма-
стерские. Остановились, забастовали почти все тифлис-
ские заводы и фабрики. Так откликнулись тифлисские
рабочие на призыв молодых революционеров.
Власти пытались приостановить движение, сотнями
хватая передовых рабочих.
Чтобы попасть из Дидубе к Метехскому замку, нуж-
но пересечь весь Тифлис. Я и Павлуша всю дорогу бе-
жим впереди. Маме и дяде Мише не догнать нас. Оста-
навливаясь, мы спрашиваем:
— Далеко еще?
Пыльные немощеные дороги окраин остаются по-
зади. Мы пересекаем каменную мостовую и выходим к
Куре.
Она здесь такая же быстрая и мутная, как и в на-
шем Дидубе. Высоко на юре Метехский замок — тиф-
лисская тюрьма. Мы переходим мост и останавливаемся
против тюрьмы. Я не могу оторвать глаз от решетча-
тых окон.
Вокруг толпятся люди — родные арестованных. Как
и мы, в какой-то тщетной надежде пришли они под эти
окна.
Мама расстилает на камнях платок и вытаскивает из
•мешка арбуз. Дядя Миша купил его по дороге. Мы рас-
саживаемся в кружок, и мама разрезает арбуз. Дядя
Миша рукой чертит в воздухе знаки, и мы видим, как,
отвечая ему, показываются руки из-за решеток тюрь-
мы. Нельзя на таком расстоянии разобрать лиц, и мы
напрасно стараемся увидеть в окнах отца. Сумеет ли
дядя Миша объяснить ему, что в бараньей голове, ко-
торую мы только что передали тюремщикам, лежит ска-
танная в комочек записка?
Громкий окрик заставляет нас вздрогнуть. Перед нами
два стражника. Мама незаметно толкает дядю Мишу.
— Что тут за сигналы? А ну-ка, пошли!
Дядя Миша делает удивленное лицо. Это не сиг-
налы. Он развлекал детей — показывал им «зайчиков».
Его не слушают. Нас ведут в участок.
Мы поднимаемся по узким и людным улицам Май-
дана. Рядом горланит, шумит тифлисский базар. Надо
перейти дорогу. Конвой останавливается. Фаэтон не мо-
жет разминуться с арбой. Путь загорожен, и мы видим,
как дядя Миша переглядывается с мамой. Через се-
кунду его уже нет с нами. Стражники ничего не заме-
чают— они переругиваются с кучером.
Только в участке обнаруживается исчезновение дяди
Миши.
— Кто с тобой был? — спрашивают маму.
— Я была одна. Одна, с детьми, — повторяет она.
- Она никого не знает, никого не видела. Какой-то
человек подсел к детям и играл с ними.
* 10 *
— Никого с нами не было, — упрямо повторяет
Павлуша.
— Никого! — вторю ему я.
Вечером нас отпускают из участка. Мы идем домой.
Дядя Миша остался на свободе!
Но охранка следит за ним. Через несколько дней
дядю Мишу увели в тюрьму, — туда же, в Метехский
замок.
Гл а в а
в т о р а я
В Тифлисе, в поселке Дидубе,*где прошли первые годы
моей жизни, родилась моя мать. Обнесенный открытой
I аллереей, дом деда был похож на все дома Дидубе.
Дел по дому было много. Не покладая рук работали
бабушка и ее старшая дочь Ольга — моя мать. Женщи-
ны стряпали, шили, стирали.
В доме всем распоряжался дед. Тихая жена и дети
трепетали перед стариком. Всегда вспыльчивый и упря-
мый, он к старости стал еще гневливей. Он был трудо-
любив и брался за все. Он хотел разбогатеть. Но что-
то ему всегда мешало. Доходы не увеличивались, а дол-
ги прибавлялись. Неудачи озлобляли старика, и он
срывал досаду на домашних.
Старшая дочь подрастала. Чаще заглядывал в дом
друг деда — владелец соседней колбасной. Выпивая
с гостем кружку-другую пива, дед примечал взгляды,
которые гость бросал на старшую дочь. У колбасника
были деньги. Неважно, что он уродлив и стар, что ле-
вый глаз у него стеклянный.
Судьба моей матери была решена. Ей не исполнилось
и шестнадцати лет, когда дед просватал ее за старика.
В доме уже тогда жил слесарь железнодорожных
мастерских Сергей Аллилуев. Дед не любил молодого
жильца из флигеля, который засматривался на Ольгу.
Что нужно этому голяку-рабочему? Не для него растит
дочь старик Федоренко.
Но ничего дед не мог поделать. Увлек молодой сле-
сарь Ольгу. Не богата была ее юность—улица в Ди-
дубе, дом, где иод тяжелую руку сурово расправлялись
с детьми, работа, которую как будто никогда не пере-
делаешь, одни и те же разговоры соседок. И вдруг в до;м
пришел молодой рабочий Аллилуев. Он ни перед кем не
смирялся. Однажды он увидел, как дед поднял руку на
мою мать. Неизвестный пришелец, бедный жилец из
флигеля — он осмелился остановить властную руку-
деда. ' '
— Не позволю чинить кулачной расправы, — твердо
сказал он старику.
И Ольга увидела, что ее отец, перед которым в стра-
хе все смолкали, отступил перед Аллилуевым.
народа, ко>-
встречались
никогда не
они казались сказочными,
эти невыдуманные
А рассказы молодого жильца о жизни
торые слушала Ольга, когда они тайком
под акациями бабушкиного дворика! Ей,
выезжавшей шз Тифлиса, -----•7-
Потом и мы слушали эти невыдуманные рассказы
отца, из которых узнавали, что не все в мире устроено
правильно, не все справедливо.
— Мой дед и отец были крепостными рабами, —
часто повторял папа.
Рабами! У бабушки отца, в прошлом крепостной
крестьянки, с молодости не было ни одного зуба — их
табакеркой выбил помещик. А деда много раз секли
на конюшне. Он показывал внукам глубокие, до старо-
сти не заросшие, рубцы, на спине.
— Но ты-то'ведь, папа, уже не был рабом? — не-
терпеливо спрашивали мы. ' "
Отец родился через шесть лет после уничтожения
крепостного права ” в селе Раменье, в Новохоперском
уезде Воронежской губернии. Не намного стало легче
жить крестьянской семье. Мой дед по отцу умер рано,
от холеры. Осталось пятеро ребят. Отец пошел «в лю-
ди» с двенадцати лет. Унижения, окрики, брань, дет-
ские незабываемые обиды. Отец и тогда был горд,
строптив и: непокорен.
С шестнадцати лет он стал скитаться по заводам.
Начал свой рабочий путь в борисоглебских железнодо-
рожных мастерских. Потом — мастерские в Ельце,
в Коврове, в Уфе. Хотел осесть в Москве или в Ниж-
нем. Не нашел работы. Вернулся обратно в Борисо-
глебск и там от товарища услышал о солнечном крае,
где будто бы жить рабочему человеку легче, чем всюду.
* 12 *
Так-отец-оказался - в -Тифлисе. . Это было в 1890
году. Ему было двадцать четыре года. В Тифлисе отец
около двух-лет проработал в-железнодорожных мастер-
ских и ушел, не захотел платить штраф, за то, что дал
пощечину доносчику. Когда на батумском заводе Рот-
шильда он наотрез отказался заменить штрейкбрехера,
• *
мастер, угрожая, пророчил ему:,- .
— Не миновать тебе Петропавловки!
... От бабушки узнал отец о том, как распорядился
судьбой дочери старик Федоренко. Плача, бабушка жа-
ловалась на жестокость мужа и на свое бессилие по-
мочь Ольге. .
. - - Был назначен день помолвки, но в ночь накануне
торжества невеста ушла из родительского дома,, ушла
с тем, кого выбрала сама. Несколько девичьих вещичек
сложила в узелок и, как условилась с суженым, выбра-
лась через окно. Рядом была комната деда. Цепной пес
Бельчик лежал внизу и никого не подпускал близко.
Этому сторожу дед верил и засыпал спокойно. Но
Бельчик давно привык к ласковой руке молодого жиль-
ца и не пошевелился, когда тот помог Ольге выскочить
из- окна. ' - - ' '
Молодые рабочие железнодорожных мастерских, то-
• варищи отца, которые помогли ему выкрасть невесту,
нашли и квартиру для молодых. Туда однажды явился
дед. В руках у него была плетка, которой он собирался
проучить непокорную дочь и вернуть ее домой. К деду
вышел отец. Старик понял, что случившееся непопра-
вимо и что ему остается только примириться с моло-
дыми. • . .
Начало семейной жизни мамы было началом ее ре-
волюционного пути. Через несколько дней после свадь-
бы ночью молодых разбудил стук в дверь. Дело в том,
что революционный кружок, участником которого был
отец, выпустил первые печатные прокламации, и гек-
тограф, на котором размножали листовки, полиция пы-
талась найти в квартире отца. Это был 1893 год.
С-тех пор много раз квартира наша подвергалась
обыскам. Семь раз арестовывали отца, ссылали его. Со-
. вершал побеги из ссылок, скрываясь от преследований
полиции, он переезжал из города в город, -менял
квартиры. Такой бродячей жизнью мы жили до переезда
в Петербург.
Еще детьми узнали мы все опасности и лишения,
выпадавшие на долю тех, кто вступал на путь борцов-
революционеров. Едва научившись говорить, мы уже
знали, что надо бояться полиции, надо скрывать то, о
чем говорят, чем заняты взрослые дома. Жизнь, в кото-
рой все для нас таило угрозу, опасность, стала нашим
уделом с рождения.
Но годы эти не оставили во мне тяжелых воспоми-
наний. Светлым и радостным вижу я и вновь восторжен-
но переживаю далекое это прошлое.
Лишения не рождали горечи. Нет, очень рано, со-
всем ребенком, стала я гордиться делом, которым жил-а
наша семья. И думаю я, что радость, которую вызывает
во мне прошлое, рождена общением с людьми, высокие
мысли, чувства которых озарили мое детство и юность.
Гл а в а т р е »/?, ъ ге
Поселок Дидубе был взволнован. У дворов оживлен-
но обсуждали ночное происшествие — убили и ограбили
самую богатую домовладелицу. Передавали страшные
подробности убийства. Это было особенно любопытно,
потому что все хорошо знали убийцу и его жертву.
Вместе с бабушкой мы стояли на улице и в который
раз слушали страшный рассказ. И вдруг все замол-
чали.
— Ведут! Ведут! — закричали мальчишки.
Два стражника вели убийцу. Он шел, потупив го-
лову, около нашего дома неожиданно замедлил шаги.
Все на улице услышали, как он громко сказал, указы-
вая на бабушку:
— А вот эту убить не смог, рука не поднялась...
Я услышала, как бабушка прошептала: «Несчаст-
ный!»
... Обиженные, в ребяческом горе, мы бежали к ба-
бушке. Она выслушает, утешит — и слезы высыхают.
Зажав в руке липкое лакомство, бежишь обратно, за-
быв обиду. :
* 14 *
Какой ласковой умела быть бабушка, когда отца
уводили в тюрьму и мать оставалась с нами одна. Ба-
бушка не осуждала своих детей — она гордилась ими.
Она сочувствовала бунтарям Дидубе. Рабочие железно-
дорожных мастерских любили бабушкин дом. Они зна-
ли, что хозяйка дома — их друг. И если было не безо-
пасно хранить у себя какой-нибудь сверток, всегда мож-
но было сказать, не вдаваясь в излишние пояснения:
«Магдалина Яковлевна, спрячьте это».
Все знали в Дидубе, что бабушкин дом открыт
для тех, кого преследует полиция. Знали это и в по-
лиции.
Однажды к бабушке зашла молодая незнакомая де-
вушка. Взволнованная, с заплаканными глазами, она
спрашивала, где тут живет старая Федоренко.
— Это я. А кто вас прислал к нам? — удивилась ба-
бушка.
— Мне нужны ваши родственники Аллилуевы.
К незнакомке вышла мама. Девушка рассказала^
что приехала в Тифлис к жениху, ссыльному Родзевичу.
— Только вчера арестован, — сказали ей в доме, где-
жил ее жених.
Никого—ни близких, ни знакомых — у девушки
в Тифлисе не было. Пришибленная известием, она на-
правилась к полицейскому участку. Там у пристава она
думала узнать о судьбе жениха.
— Задержан за преступление против властей, — от-
ветили ей в полиции.
Девушка невольно произнесла вслух:
— Что же делать? Куда деваться?
И тогда пристав не без иронии посоветовал:
. — А вы разыщите тут дом старухи Федоренко. Там
ее родичи Аллилуевы вас приютят.
Так незнакомка пришла к бабушке.
Жили в доме разные люди. Па драки, которые
устраивал во дворе один из жильцов, пьяница-плотник,
сбегался весь двор. С криками: «Маркелов дерется!»
неслась ребячья ватага. Плотник избивал жену или бро-
сался с кулаками на прохожих. Только бабушка могла
усмирить разбушевавшегося пьяницу. Она, бывало, вы-
бегала во двор и становилась перед Маркеловым. И он
15 *
отступал... Откуда брала худенькая маленькая старушка
силу, укрощавшую хулигана? . '
Страшный Маркелов был моим личным врагом. При-
таясь, из-за забора, наблюдали мы однажды, как пья-
ница избивал распухшую от побоев, истерзанную жену.
Н уж не помню, как произошло, по, не выдержав, я
плеснула в Маркелова водой. Мое детское сердце тре-
петало от негодования и жалости. о
Меня едва успели схватить и унести. Когда потом
он появлялся во дворе, я пряталась. Он. искал меня,
’Грозя убить. • . !
Во дворе знали — черная сотня спаивает и замани-
вает в свою шайку Маркелова. В «царские дни» он,
1 горланя песни, проходил по улицам Дидубе с бандой
черносотенцев, несущих портрет царя.
; • В 1905 году несколько дней наша улица была оцеп-
лена казаками. В доме скрывался дружинник. Уйти ему
не было возможности, пока казаки стояли у дома. И ба-
-:бушка решилась; она вышла на улицу. •
’> — Не знаешь приказа? — крикнули ей. — Выходить
’ запрещается! •
— А долго вы тут еще простоите? — ничуть не ;ис-
•шугавшись, спросила она. ’
Казаки замахнулись нагайками. • .
1 Мы твое воронье гнездо разгромим. А ну,, обы-
скать ее квартиру! • ....
'•'''И тут появился Маркелов.
— Не троньте эту старуху. Никого у них', нету. По-
ручусь за нееЛ; ' f
После смерти деда бабушке пришлось одной-забо-
титься’о большой семье. Старшему ее сыну едва ми-
йуло шестнадцать лет, а младшие были' нашими ро-
весниками. ’ ” " ' • Ч ШШЦ -У'
И никто никогда не слышал от старушки жалоб на
' судьбу или просьб о помощи. Зато к ней за; помощью
• й советом обращались все бедняки поселка.
Один раз покинула она Дидубе. Мы жили в Петер-
’бурге и вызвали ее к себе, чтобы заставить: полечить
’ Етаза.’ Она томилась в петербургском тумане; Каким
Заманчивым-казался ей Дидубе! Зеленая, залитая солн-
! !цем уличка, где можно каждого прохожего окликать по
• « 16- *
имени и слышать в ответ: «Привет вам, Магдалина
Яковлевна!» .
. Бабушка погибла случайно, попав под автомобиль ,
на Верийском спуске?
< Л
* • \ Г
: л..За густыми зарослями Муштаидского парка, где
начинался поселок Дидубе, тянулся пустырь. Мы назы-
вали его «полем». В конце его стоял бабушкин домик.
Истоптанная тропинка пересекала поле. На рассвете,
когда протяжный гудок будил Дидубе, тропинка ожи-
вала, поселок отправлял на работу своих отцов и сы-
новей. Смолкал последний гудок, и снова поле пустело.
- Днем хозяевами его становились мы. На широкой
тропинке удобно было играть в «кочи» (бабки). На >.
траве шла игра в «ножичек», который ловким броском
мальчики вонзали в землю. У разрушенной кирпичной
стены играли в монетку. -
Девочки с шитьем и вязаньем усаживались кружком
на траве. Игрушек на пустыре было мало. Однажды на-:
поле кто-то принес огромный разноцветный мяч. Целый
день его бережно передавали из рук в руки. Не мно-
гим удалось поиграть им, но и подержать мяч в руках
было радостью.
Пустырь знал и другие дни, когда протяжные гудки
ревели дольше и громче обычного. Но на их зов никто
не откликался. Мастерские пустовали, а поле заполня-
ла толпа. Мы торопились смешаться с нею. Все было
известно — на поле собрались рабочие, они бастуют. Мы
рады уступить поле отцам, но и мы не покидали пу-
стырь, громко выкрикивая приветствия рабочим ора-
торам.
... Вожаком, заводилой наших игр был Павлуша.
Беспрекословно сбегалась детвора на его призыв. Кочи,
тряпочные куклы, ножички оставались в траве. Готовил-
ся «набег» на Муштаид. Тута, стручки, сладковатые цве-
ты акации — доступные соблазнительные лакомства были
нашими трофеями.
За Муштаидским парком, свергаясь с далеких гор,
бежала Кура. Плотина у самого парка сдерживала ее те-
чение, и река неслась здесь, стремительная и глубокая.
2 Аллилуева
* 17 *
Павлуша бросался без раздумья в ее мутный по-.
ток. Переплыв дважды реку, он вылезал, исцарапанный •
камнями, а с берега мы, торжествуя, приветствовали его.
Помню, однажды — волненье в доме. Павлуша про-:
пал. Ватага, забросив игры, в поисках Павла рыскала
в окрестностях. Мама обегала все закоулки Дидубе.
Отец после работы, не возвращаясь домой, бродил по
Тифлису, разыскивая беглеца. Па другой день вечером
прибежала соседка, она еще с улицы кричала:
— Нашелся, нашелся!
Горы за Дидубе, их скалистые, поросшие невысоким
леском ущелья влекли Павлушу, он забывал о доме. И на-;
этот раз ночь застала его в лесу, у сторожки лесника.
; Не решаясь после двухдневных странствований вер-
нуться домой, он скрывался на чердаке у бабушки. Он
знал, что она сумеет заступиться за него.
А дома озорной Павлуша был заботливой нянькой и .
делил со мной обязанности кухарки. Много дел отры-
вало маму от дома. Отец в тюрьме — надо одной про-
кормить нас четверых. Мама достает работу — шьет •
с утра до вечера. И другие дела есть у мамы. Бывало,:
по утрам раздавался негромкий стук в дверь, входил,
кто-нибудь.из товарищей. Дверь за ним осторожно за-,
крывалась. Гость вынимал из кармана пачки пахнущих .
типографской краской листовок. Иногда, зашив скатан-
ные прокламации в .платье, мать надолго уходила. Не:
раз брала она Ci собой и Павлушу, и он уносил листов-
ки, которые мама прятала у него под рубашкой.
: О том, где они были, что они с мамой делали, Пав-
луша не рассказывал. : Мы рано научились молчать
о многом, что видели и знали.
' i
< Гл а в а ч е т вер т а я
Отец в тюрьме. Мы выброшены из квартиры в белом
доме, что на Батумской улице. Хозяин не хочет держать,
семью арестованного. Мы снова переезжаем к бабуш-,
ке, в домик за полем на Потийской улице. Там и ютим-
ся в двух комнатках, где живет бабушка, ее старший,
сын и четыре дочери., . >;•
18 *
Маме не сразу удается найти работу. Помогает кто-
то. из товарищей. В больнице на дом дают шить белье.
С утра до ночи мать сидит за швейной машиной. Мы
не мешаем ей. Поле гостеприимно принимает нас к се-
бе на весь день. Только уж больше не радует вечерний
гудок. Не к кому броситься навстречу на тропинку, пе-
ресекающую поле. Но товарищи отца узнают нас.
— Ребята Сергея, — слышим мы. — Ишь, молодцы
какие! Подождите, вернется отец. Скоро!
Отец возвращается. Нерадостные вести ждут его.
Тех, кто участвовал в августовской стачке, не прини-
мают на работу. Чтобы сломить забастовку, власти аре-
стовали четыреста человек. Многие еще в тюрьмах, мно-
гих выслали. За отцом следит полиция, встречаться
с товарищами, посещать собрания кружка можно лишь
с- большими предосторожностями. Товарищ Август Бург-
ман устраивает отца на маленький механический завод,
где сам работает литейным мастером.
Этот год был памятен участникам революционных
кружков Тифлиса. Пришли новые люди, принесли новые
мысли. «Надо от разговоров переходить к делу, — вот
что все чаще теперь повторяли. — Надо бороться от-
крыто, выступать смелее, настойчиво требовать призна-
ния своих прав».
Смелые эти мысли принесли молодые революционе-
ры: Сосо, — так называли тогда Сталина, — Ладо
и Саша. Ладо и Саша — это были Ладо Кецховели и
Саша Цулукидзе. И еще одно имя зазвучало в этом году
в нашем доме — Курнатовский. Отец произносил его
с особенным уважением.
Виктор Константинович Курнатовский приехал в Тиф-
лис из ссылки в 1901 году. Годы ссылки в Енисейской
губернии он отбывал вместе с Лениным, Надеждой
Константиновной и Кржижановским.
Отец часто потом повторял, что благодарен Виктору
Константиновичу за то, что он первый познакомил его
с Лениным. Виктор Константинович много говорил о
Ленине. И сам он был одним из тех русских интелли-
гентов, которые несли в рабочие кружки верное пони-
мание учения Маркса. С великой признательностью
вспоминал всегда о Курнатовском отец.
19 *
Наверное, средн товарищей, посещавших отца, видела
я Виктора Константиновича. Когда потом отец описывал
Курчатовского, я смутно вспоминала высокого худоща-
вого человека в распахнутом пиджаке, его наклоненную
к слушателю голову, — Курчатовский плохо слышал.
Ярче запечатлелись в моей памяти Ипполит Франче-
ски и Владимир Родзевич. Оба — из славной плеяды
русских революционеров-интеллигентов, близко связан-
ных с подпольными рабочими кружками Тифлиса. Мы
с Павлушей любили, когда приходили эти ласковые го-
сти. Мы бросались навстречу к красавцу-великану Род--
зевичу. Известно, что он выше всех на свете, он даже
выше отца, который рядом с невысокой худенькой ма-
мой кажется нам таким большим!
< • И как нам весело и радостно, когда, покончив с до-
машней возней, мама, умыв и приодев нас, ведет
к Клавдии Аркадьевне Франчески или к Калисте Афа-
насьевне Родзевич. Все, начиная с дома на красивой
широкой улице, где жили Родзевичи, кажется нам от-
личным' от нашего маленького домика в Дидубе. Ком-
ната Франчески, скромная комната тружеников-интел-
лигентов, представляется нам собранием редкостных ве-
щей. Кресло-качалка, картины на стенах, книги в шкапу
за стеклом, толстые чудесные книги с картинками. По ним
я у Франчески выучилась грамоте. С Павлушей, которому
шел девятый год, занималась Калиста Афанасьевна,
Я с благодарностью вспоминаю наших учительниц:
они находили время помочь семье рабочего-революцио-
нера, находили время для возни с нами, ребятами, по-
казывали маме новинки в шитье, сами брались шить
нам, во всем-старались поднять маму.
Бывает, что, гуляя с мамой, мы проходим мимо
дома, где живут Франчески, и не заходим в нарядную
квартиру Родзевичей у Верийского моста. Мы остаемся
в маленьком садике. Под ветвистым деревом, за сто-
ликом, я вижу папу, Ипполита Франчески, любимца
нашего великана Родзевича и того, кого отец называет
Виктором Константиновичем.
Потом я узнала, что здесь, над Курой, где под ака-
циями духанщик разносит молодое дешевое вино, соби-
рались участники подпольных кружков.
* 20 *
«В садиках над Курой слушали мы горячие, откры-
вающие широкие дали, речи Курчатовского», — вспоми-
нал отец.
Гулявшие по набережной тифлисцы не думали, что на
виду у всех молодые люди говорят о борьбе против того
порядка, который позволяет нарядным, богатым людям
беззаботно гулять по набережной, о борьбе против хозяев,
царя и его чиновников — за светлое будущее рабочих.
В начале весны 1901 года тифлисская охранка вы-
следила Курчатовского. Вместе с Джапаридзе, Фран-
чески и другими товарищами Курчатовский был аре-
стован. :
И все-таки через месяц революционеры организовали
первомайскую демонстрацию на улицах Тифлиса. В ней
участвовал и мой отец, который работал тогда на за-
воде Рукса.
В Дидубе в этот воскресный день проснулись, как
всегда, рано. Поодиночке выходили из домов и по Ки-
рочкой улице, через Верийский мост, поднимались
к Головинскому проспекту. Там собирались группами
железнодорожники и другие рабочие.
День по-летнему теплый, — солнце, безоблачное не-
бо, а товарищи в ватных пальто и папахах. Одетый не
по сезону железнодорожник Вано Стуруа улыбается.
Ему с товарищами придется принять на себя первые
удары казачьих нагаек.
Рабочие смешиваются с шумливой воскресной тол-
пой. Возвещая полдень, в арсенале пробила пушка. Ра-
бочие в папахах бросились на середину проспекта.
— Да здравствует Первое мая! Долой самодержа-
вие! — услышали гуляющие.
И неожиданно грозно и смело зазвучала песня:
Вихри враждебные веют над нами,
Темные сиды нас злобно гнетут...
Шагая по проспекту, рабочие пели «Варшавянку».
Но по улице уже скакали скрывавшиеся во дворах ка-
заки. Они врезались в толпу. Замелькали нагайки. Рассе-
янные в одном .месте, демонстранты появляются в другом.
Полиция, казаки, дворники теснят и избивают рабочих и
прохожих. Скрываясь в боковые улицы и переулки, демон-
странты окольными путями пробираются к Солдатскому
базару. Под красным знаменем там, па площади, собра-
лось несколько сот рабочих. В толпе разношерстного
тифлисского люда успели провести короткий митинг.
Гремят революционные песни. Красное знамя проносят
по площади. Но схватка с полицией начинается и здесь.
Демонстранты не уступают. Казаки прорываются к зна-
мени. Но им не удается завладеть им. Гордое знамя
снимают с древка, и женщины уносят его.
Знамя это хранится ныне в тифлисском музее.
С завода Рукса отцу пришлось вскоре уйти. Хозяева
не стеснялись.
— Чорт вас знает, как вы следите за работами, —
сказал отцу, придя однажды в цех, старик Рукс. — Вот
я сам управлял заводом: за отломанный у шестерни
зуб я выбивал у рабочего два зуба.
— Пожалуй, времена эти миновали,—ответил отец и,
'стараясь сохранить спокойствие, добавил, что те, кто дума-
ют иначе, легко могут поплатиться собственными зубами.
Хозяин побагровел, но, промолчав, ушел из цеха.
Через несколько дней один из новых учеников, маль-
чик-подросток, нечаянно сломал каретку станка. На за-
вод явился молодой Рукс, хорошо известный в Тифлисе
кутила и пьяница. Ему сказали о поломке, и оп, вбе-
жав в цех, с кулаками набросился на дрожавшего, пе-
репуганного мальчика. Отец встал между хозяином и
учеником и спокойно сказал, что кулачной расправы не
потерпит. Рукс посмотрел на отца, на стоявших у стан-
ков рабочих и повернулся к выходу. Вечером отца вы-
звали в контору и дали расчет.
Не найти теперь в Тифлисе отцу работы, но на по-
мощь пришла организация. Отца направили в Баку, где
Леонид Борисович Красин помог ему поступить на элек-
тростанцию, строящуюся на мысе Баилове.
Глава, п я, т а я,
4
j^fbjc Баилов уходит далеко в море. Гористая улица
тянется вдоль мыса, соединяя его с бакинской набе-
режной. В конце улицы начинаются нефтяные промысла
Биби-Эйбата.
* 22 *
; . Из наших окон в доме на электростанции видны пра-
вильные ряды буровых вышек. Море пенится внизу, у
двора, подернутая нефтью вода отливает радугой.
- Азербайджан недаром назвал свою столицу Баку
(Бакуэ) — «город ветров». Ранней весной и осенью норд
сотрясал стены дома. Песок забивался в щели закрытых
’ окон и покрывал толстым слоем подоконники и пол.
’ Когда на промыслах горела нефть, черная туча за-
волакивала небо, и сажа тяжелыми, жирными хлопьями
падала на город. Деревья не выживали в отравленном
воздухе. Зелени в Баку не было. Как поразило это нас,
' выросших в зеленом цветущем Дидубе!
Мы приехали в Баку летом. Осенью в этом году ро-
дилась Надя. Мама вернулась из родильного дома, и
мы с любопытством смотрели, как она осторожно пеле-
нает девочку. Потом Надю купали. Для нас было но-
' вым развлечением наблюдать, как она барахтается
в воде, розовая и улыбающаяся.
Отец работал старшим кочегаром на электростан-
ции. Он с вечера уходил в ночную смену, и мы оста-
вались одни с мамой. Спать не хотелось. Мы не могли
привыкнуть к завыванию ветра, к зареву нефтяных по-
жаров. Чтобы отогнать страх, мы просили читать нам
вслух.
Помню, на промыслах горела нефть. В окнах пры- <
тали отблески пламени. На море ревел шторм.
Мы сидели вокруг стола и слушали стихи о кавказ-
ском пленнике. Все было так необычно вокруг. И стихи
такие грустные.
Мама захлопнула книжку, — пора спать.
— Не туши свет, — попросил Павлуша.
— Спите, спите, — сказала мама и щелкнула вы-
: ключателем.
Я не спала. В углах двигались тени, и ветер завы-
вал человеческим голосом. Рядом ворочался Павлуша.
Я понимала, что и ему страшно. И вдруг он закричал.
Успокоить его было невозможно — он бился, плакал:
— Боюсь! Боюсь!..
— Беги за отцом, — сказала мне мать.
Я выскочила на улицу и побежала, забыв о буре
и пожаре. Яркий свет электростанции ослепил меня.
— Ты к кому, девочка? — посыпались вопросы, и
рабочие стали громко вызывать отца.
Врачи нашли, что у Павлуши нервное потрясение. .
— Хорошо было бы, — советовали они, — увезти его
к садам и зелени.
В прокопченном, пропитанном нефтяной и мазутной
гарью-Баку не было для нас ни зелени, ни свежего
воздуха.' Отец вспомнил о наших друзьях Родзевичах,
живших в Кутаисе. Он написал им, и Павлушу отвез-
ли в-Кутаис. Там он скоро поправился.
Совсем недавно пришлось мне побывать в нынеш-
нем Баку. Нарядная набережная, цветы и тропические
растения,' чистые асфальтированные улицы, ровно тя-
жущиеся от центра до промыслового района, новый,
• красивый и благоустроенный город. Я не узнала в нем
.старого знакомца моих детских лет. Сейчас не видишь,
что ходишь по земле, из которой тут же рядом черпают
нефть. А тогда она сочилась отовсюду. Стоило немного
отойти от главной — Великокняжеской — улицы и прой-
ди к-начинавшемуся у вокзала заводскому району —
«Черному городу», как приходилось уже осторожно пере-
прыгивать через блестящие разноцветные нефтяные лужи.
В Черном городе, на нефтяных промыслах Ротшиль-
да, отец работал в конце 1901 года, когда из-за непо-
ладок с администрацией-он принужден был уйти с элек-
тростанции. Теперь и следа нет этого Черного города.
-Тогда он в самом деле был черным, как будто только
что над ним. прошел дождь из сажи.
В длину всех черногородских улиц и закоулков тяну-
лись нефтеотводные трубы. Чтобы перейти улицу, надо
было перелезать через трубы, плясать по мосткам, за-
менявшим тротуар.
И люди, которые ходили по Черному городу, были
грязные, перепачканные мазутом и нефтью. Но к грязи,
к саже,-.к.жирному, носившемуся в воздухе песку, к уду-
шающему запаху мазута все привыкли. У бараков, где'
жили рабочие, возились дети. Куски железа и обломки
рельсов, валявшиеся в жирных лужах, старые чаны из-
под керосина стали игрушками. На липких трубах уса-
живались рабочие, чтобы здесь же пообедать пучком
зеленого лука и ломтем чурека.
* 24 *
Идя куда-нибудь с мамой, мы оглядывались на про-
хожих. Смуглые, лоснящиеся от пота и грязи лица,
обернутые чалмами головы, разноплеменный громкий
говор.
В Баку на промыслах работали азербайджанцы, пер-
сы, армяне, грузины, русские. . •
Хозяева старались, чтобы держались они обособлен-
но. В бараках Черного города, где было так же гряз-
но, как на улицах, где вповалку спали на цыновках,
расстеленных на земляном иолу, селились отдельно
персы и армяне, русские и азербайджанцы.
— Ты должен ненавидеть каждого армянина — так
велит мулла, — говорили детям в азербайджанских
семьях.
— Татарин — твой враг, — твердили сыновьям отцы
и матери армяне.
И .было спокойно хозяевам: армяне и татары не сго-
ворятся, не выступят сообща против хозяев. Не страшны
и приехавшие на заработки в Баку нищие крестьяне-
персы. Они темны и забиты.
— Рахмет! — повторяют они. — Такова судьба! Все—
судьба, и не боритесь с ней, — учит пророк!
А .я в Баку, как в нашем тифлисском доме, вижу
много людей, которые стараются уничтожить эту страш-
ную национальную рознь.
В обеденный час я помогаю маме накрывать на стол.
—: Сосчитай, — говорит мама, — сколько надо по-
ставить тарелок, — обедают десять человек. :
Я ставлю десять тарелок, но людей приходит боль-
ше. Они входят в дом вместе с отцом, и мама выносит
из кухни дымящуюся миску.
— За стол, за стол!.. Все готово!.. — торопит мама
вошедших.
И опять я слышу голоса, то гневные, то проникно-
венно спокойные; говорит кто-нибудь из гостей, потом
голоса сливаются, и мама говорит и смеется чему-то.
Я вижу, что лица у всех веселеют. Мама снова напол-
няет тарелки. . ; •
— Спасибо, Ольга! Спасибо, хозяйка, — повторяют
'за столом. .
.. .....Я слышу-.имя Ладо. ,
* 25 *
Тогда Ладо Кецховели приехал в Баку. Уже па од-
ной из узких гористых бакинских уличек, в подвале
дома с плоской кровлей, глухо шумела печатная ма-
шина, и Ладо с товарищами складывал листки. Шриф-
том корана, завитками армянского алфавита, русскими,
грузинскими буквами на листках написано:
«Бороться! Надо бороться! Нельзя терпеть’..»
Ладо! Высокий человек с откинутыми назад густыми
черными волосами, с бородкой. Он улыбается. Таким я
вижу его под ослепительно синим бакинским небом. Во-
круг столпились люди, и среди них я. Может быть, меня
подняли на руки. Под ногами людей блестит желтый пе-
сок, а рядом море — оно кругом, куда ни посмотришь.
На плоском голом, как побережье Апшерона, ост-
.ровке, где весной устраивали загородные гулянья, ба-
кинские рабочие праздновали день Первого мая.
— И ты была на этой маевке, — вспоминала мать.
Навсегда сохранились в памяти куски солнечного
дня, пароходики, на которых гремит музыка, палуба,
по которой бегают дети и куда, дрожа от восторга,
поднимаемся мы с Павлушей. На маевку ехали
с семьями, с детьми. Надо было, чтобы на берегу ду-
мали — собираются на обычное праздничное гулянье.
Под музыку высаживались на остров. Дети зате-
вали игры, шалили, а рядом шел митинг — ораторы
рассказывали о международной солидарности рабочих.
Окруженный группой товарищей, негромко говорит
высокий Ладо Кецховели, он встряхивает темными во-
лосами и предлагает затянуть песню. Он организовал
маевку на этом каменистом острове. По его зову со-
брались сюда передовые рабочие бакинских предприя-
тий. Они готовы подтвердить свою готовность к борь-
бе, к которой призывает их Ладо.
Осенью 1902 года жандармам удалось выследить
Ладо. Его арестовали, когда он перевозил типограф-
ский шрифт в новое, более надежное помещение. Пе-
чатную машину он по частям успел перенести туда
раньше. Полиция так и не узнала, где была спрятана
машина.
В этом же году, еще раньше, был арестован и мой
«отец. Утром он ушел из дому и не вернулся. Его аресто-
* 26 *
вали как участника революционных организаций Тиф-
лиса и в тот же день перевезли из Баку в Метехи.
Все это мы узнали позже. С трудом налаженная
жизнь наша оборвалась. Нужно куда-то уезжать, ско-
рее освобождать казенную квартиру. Как жить? Уе-
хать в Тифлис к бабушке? На дорогу нет денег.
И снова помогли товарищи отца. Нас поселили
-в.квартире одного из них.
Дом на Кладбищенской улице. Сразу за ним начина-
лось тюркское кладбище. Унылое выжженное солнцем
поле с плоскими каменными плитами. Закутанные чадра-
ми женщины, как привидения, проходили между могил и
протяжными гортанными воплями оглашали воздух.
4 Вестей от отца не было. Мать грустила, ее терзали
-тревога и забота. Да и трудно было. Она не могла
найти работы и продала все, что у нас было. На эти
деньги мы добрались до Тифлиса.
Гл а в а ш е с т а я
Опять мы в Тифлисе, под бабушкиным кровом. Не-
ожиданное наше вторжение не удивляет и не огор-
.чает старушку.
— Ну, вот и хорошо, что приехали, — говорит она и
берет на руки Надю.—Дождалась наконец новой внучки...
Мама только собралась разыскивать отца, как нео-
жиданно он пришел домой. «Отпустили из тюрьмы».
Вину его доказать не удалось.
В Тифлисе создавалась тогда подпольная типогра-
фия — на Авлабаре. Организация послала отца в тиф-
лисскую типографию «Грузинское товарищество». Его
взяли туда слесарем по ремонту машин. Он должен
был доставлять шрифты для авлабарской типографии.
Помогал ему молодой слесарь, тоже бывший железно-
дорожник, Гиго Лелашвили, из первого революцион-
ного кружка Сталина. Вечерами Гиго выносил шрифты.
Все делалось так осторожно, что в типографии ни о чем
не подозревали.
Однажды организация поручила отцу достать для
бакинцев шрифт на армянском языке. Его не нашлось
в достаточном количестве, пришлое!» уговорить мастера
отлить. Отец раздобыл портреты Маркса и Энгельса,
танком сделали клише в цинкографии. Все это надо
было поскорей доставить в Баку. И вдруг отец узнает,
что мешки со шрифтом и клише пропали, брошены на
станции. Те, кто везли их, испугались слежки. Шрифт
из типографии «Грузинского товарищества» мог навести
на след авлабарской типографии. Нельзя было допу-
стить это. Гиго отправился на поиски. Через друзей-же-
лезнодорожников, расспрашивая, уговаривая, где надо
подкупая, он добыл обратно дорогой груз, брошенный
в вокзальный подвал.
Как ни осторожен был отец, но переправлять шрифт
становилось все опасней. Кто-то из товарищей узнал, что
за отцом следят. Надо было покинуть «Грузинское то-
варищество». Весной 1903 года отец оставил типографию
и поступил на строительство керосинопровода между
Баку и Батумом. Мастерская керосинопровода была в
нескольких километрах от Тифлиса, на станции Навтлуг.
Нас на лето увезли из Тифлиса в деревню — Оль-
гинское поселение. Там в школе знакомая учительница
предложила маме комнату. Неспокойные слухи прихо-
дили из города. На тифлисских заводах готовилась
стачка. Мама нетерпеливо ждала вестей от отца. В де-
ревне уже говорили, что в Тифлисе против казаков вы-
ступили рабочие. И мать ждет, ждет...
Однажды с Надей на руках шла она по дороге. Мы
бежали за ней. Кто-то торопливо шагал навстречу; за-
метив нас, остановился. Мама узнала товарища.
— Здравствуй — говорит она.
Но человек молчит. Он смотрит на нас в каком-то
безотчетном страхе. Мы прижимаемся к матери. Мах-
нув рукой, товарищ говорит:
— Чего уж там скрывать! Беги в город! Сергея
схватили. Квартира открыта.
Как долго шагаем мы с мамой то полем, то узкими
тропинками! Мы устали, голодны, хотим пить, но все
идем, идем за мамой. Мы добираемся до Дидубе и вхо-
дим в наш дом. Кто-то все разбросал в нашей комнате.
Вещи из комода и сундука валяются на полу. Но мама
как будто ничего не замечает. Она даже не запирает
дверей, сломанный замок остается болтаться на ручке.
Не оглядываясь, мама выходит из комнаты и идет
с нами дальше, к бабушкиному дому. Здесь я. остаюсь
с Федей и Надей. А мама торопится к полицейскому
участку. Там толпится все Дидубе, хотя городовые,
крича и бранясь, разгоняют женщин. Но, не слушая
криков, мама пробирается к воротам участка.
, — А, и ты здесь! — кричит ей старый знакомый
пристав. — Отойди, лучше отойди!
. Он знает, кого она ищет. Но мать не отогнать. Ей
удается заглянуть за ограду,—' Полицейский двор набит
людьми. Мама узнает отца, и он ее увидел.
. -— Ольга! — кричат ей. — Ольга, мы голодны. При-
неси поесть.
. Чурек, огурцы и газета — это все, что она может
купить. С мешком она возвращается обратно к участку.
Она опять около пристава, требует, настаивает, пытается
угрожать. Пристав разрешает раздать арестованным еду.
Вечером арестованных перевели в тюрьму. В тре-
тий раз захлопнулись за отцом ворота Метехского
замка. Тюрьма Метехи переполнена политическими.
С 1901 года, ожидая высылки, сидят в ней Виктор;
Курнатовский и Ипполит Франчески. Два года в не-
воле Ладо Кецховели. Год просидел он в бакинской
тюрьме, год уже как его перевели в Метехи.
• Ладо и в тюрьме оставался таким же, как и на сво-
боде, нетерпеливо-деятельным, горячим, смелым. Под
неусыпным глазом часового он из одиночной камеры
сумел перестукиваться с политическими заключенными.
Все, что делалось на воле, в революционном подпольи,
становилось ему известно. Он хотел знать подробней,
больше о своем детище — бакинской типографии.
; Ладо удалось даже получать газеты. В тюремной
типографии работал преданный ему наборщик. Он
ночью к шике, опущенной Ладо, привязывал газеты,
иногда книжки, принесенные с воли. Ладо прочитывал
их и отдавал в общую камеру.
Одиночная камера отца в третьем этаже оказалась
над камерой Ладо. Каждый день товарищи перекли-
кались. Ладо подходил к своему окну и бросал отцу
и товарищам несколько слов.
29 *
Предупреждения, угрозы тюремного начальства не;
останавливали Ладо. Он учил заключенных держаться
смелей, протестовать против издевательств. Неудиви-
тельно, что жандармы считали его очень опасным по-
литическим преступником.
Отец был свидетелем смерти Ладо. Тюремщики уби-
ли Ладо в Метехском замке 17 августа 1903 года.
Однажды, еще в начале месяца, утром, как обычно,
отец и сосед его по камере Вано Стуруа стали вызы-
вать Ладо. Он не откликнулся, не откликнулся и на
следующий • день. Отец и Вано забеспокоились, пред-
чувствуя недоброе. Через несколько дней узнали —
Ладо посажен в карцер. Тюремщики перехватили
письмо Ладо, которое он пытался отправить на волю.:
С этим письмом к Ладо пришел начальник тюрьмы.
— Что, попался? — со злой издевкой сказал он, раз-,
махивая клочком бумаги, мелко исписанным грузин-
скими буквами.
— Верните мое письмо, — просил Ладо.
Но тюремщик продолжал глумиться.
Ладо не стерпел и вытолкнул начальника из ка-
меры.
Из карцера Ладо вышел подавленным, точно что-то
в нем было убито.
«Не могу простить себе ошибки», — выстукивал он/
Несколько дней он не подходил к окну. И только
утром 17 августа товарищи услышали голос Ладо, что--
то кричавшего сверху.
Заключенные бросились к окнам Напротив, на дру-:
гом берегу Куры, толпились спустившиеся с гор пастухи-
армяне.. Они разыскивали в Метехском замке односель-
чан, схваченных полицией. Увидев беспокойно метав--
шихся по берегу крестьян, Ладо заговорил с ними. Но
часовой внизу, у стены, поднял ружье и крикнул:
— Молчать! Буду стрелять.
• Ладо, не сходя с подоконника, спокойно, почти шут-
ливо обратился к часовому: неужели его принуждают:
стрелять в человека только за то, что тот мирно разго-
варивает с товарищами по несчастью?
Часовой свистнул. Вышел караульный начальник.-
Отец видел из окна, как, энергично жестикулируя, он
* 30 *
что-то говорил часовому. Когда начальник 'отошел, сол-
дат повторил свой окрик:
— Молчать! — и снова поднял винтовку.
Часовой целился. Товарищи закричали Ладо:
— Отойди, отойди!
Но было поздно. Часовой выстрелил. На одно мгно-
венье наступила тишина. Негодующий гул прервал ее.
Крики возмущения неслись с берега.
В тюрьме шумели, требовали возмездия палачам за
смерть товарища. Приехавший полицмейстер напрасно
старался успокоить арестованных, говоря, что Ладо
жив, что он только ранен.
В тюрьме знали — Ладо убит!
Не стало замечательного революционера. Горько,
трудно было товарищам примириться с утратой.
Гл а в а сед ъ м а я
Отец все еще в тюрьме. Мать с утра уходит на ра-
боту. И тогда появляются друзья, товарищи отца, и те
из лучших людей тифлисской интеллигенции, о которых
и сейчас помнят в Тбилиси.
Доктора Худатова рабочие железнодорожных мастер- ,
ских считали своим доктором. Он бесплатно лечил
всех бедняков поселка. Упрямо добивался для боль-
ных рабочих лучших условий. Он был настойчив, и ему.
многое удавалось.
Худатов был интеллигентом-просветителем. Он устра-
ивал для рабочих лекции, концерты, вечера. Рабочие пла-
тили Худатову уважением и горой стояли за своего док-
тора, которого ненавидели черносотенцы Тифлиса. Под-
купленные бандиты ночью подстерегли и застрелили Ху-
датова, торопившегося к больному. Смерть Худатова
была уларом для всего рабочего населения Тифлиса.
Отец болел малярией. Однажды он — машинист па
паровозе — больной приехал в Тифлис.
— Нужна перемена климата, — сказал доктор Худа-
тов, осматривая отца, и сам взялся добиться для пего от-
пуска. И добился. В те времена это было не легко.
В дни и'месяцы ареста отца Худатов приходил к нам
узнать, не нуждается ли в чем семья. Лечил пас, прн-
31 ♦
носил лекарства. Мы ждали посещения милого доктора.
Высокий, грузный, всегда в черной широкополой шляпе,
он приходил и ласковой шуткой умел всех рассмешить.
Конфетка, которую он вынимал из кармана, казалось,
уносила болезнь.
Был еще Никита Макарович Кара-Мурза. Он зани-
мал административный пост на железной дороге. Ра-
бочие знали — Никита Макарович нс предаст— и всегда
обращались к нему за помощью. Семьи арестованных
рабочих находили у него поддержку.
Отца не было, и мы оставались одни в Тифлисе.
Мама с трудом перебивалась. Никита Макарович по-
мог cii найти работу. Зима в этот год была тяжелая.
В* Тифлисе неожиданно ударили морозы. Мы замерзали
в бабушкином домике. Топить было нечем, и мама по-
слала меня к Никите Макаровичу. И гут он нам помог.
С благодарностью вспоминаю елку в его гостеприим-
ном доме. Мы пришли одетые в лучшие своп платья и,
•смущенные, держась за руки, остановились на пороге.
— Заходите, заходите, — ободряюще звал нас Ни-
кита Макарович и вдруг громко закричал, обращаясь
к игравшей в зале детворе: — А ну-ка, ребята, скажите,
кто хочет получить персик?
Зололистый тифлисский персик! Всем хотелось по-
пробовать его в этот декабрьский морозный день. Шум
сразу поднялся невообразимый.
— Я, я хочу! Я хочу персик!—на все лады кричали дети.
И нам не терпелось крикнуть с порога, что и мы
хотим.
• А Никита Макарович неожиданно поднял в воздух
нашу Надю и поставил ее на столик, рядом с нарядной,
красивой елкой.
— Вот вам персик, глядите, какой румяный, — улы-
бался Никита Макарович, гладя,Щечку Надюши, которая
в самом деле со своим смугло-розовым личиком похо-
дила на настоящий спелый, откуда-то упавший персик.
Еще приходил Молокоедов. Он размахивал связкой
'бубликов и похлопывал по оттопыренным карманам —
мы знали, что они набиты яблоками.
Еще интереснее самим ходить к Молокоедову. Все
в его комнате необычно. На железной походной кровати
* 32 *
вместо простыни лежат газеты. На столе — пустые
жестянки—единственная посуда, которой пользовался
хозяин. Он пренебрегал удобствами и заработанные
деньги раздавал товарищам.
Молокоедов работал в железнодорожных мастерских.
Он был близок к революционным организациям Кав-
каза. Был он еще и неутомимым изобретателем. Мно-
гим поэтому он казался чудаком. Он придумал усовер-
шенствованную систему сцепления вагонов. Но никто
тогда не помог ему осуществить эту идею. И Молоко-
едов показывал нам свои чертежи, которые, покрываясь
пылью, аккуратными стопками лежали на полу в комнате.
. Самым заманчивым у Молокоедова была его под-
зорная труба. Вечерами он подолгу наблюдал звездное
небо и рассказывал нам о нем, учил различать в небес-
ном пространстве те или иные звезды.
Странности Молокоедова к концу его жизни при-
няли' болезненный характер. Неудачи с изобретением,
добровольные лишения сломили его. Он погиб в Петер-
бурге, не дождавшись революции, от тяжелой болезни.
Всегда приходил на помощь маме брат ее Иван Ев-
геньевич Федоренко. И мы любили молодого веселого
красивого дядю Ваню, который никогда не уставал во-
зиться с нами. То мы просили смастерить нам само-
дельную игрушку, то приставали, чтобы он под гитару
спел нам.
Дядя Ваня тоже работал в железнодорожных ма-
стерских и исполнял поручения подпольных кружков.
Как-то опять бастовали железнодорожные мастер-
ские. Опять собиралась толпа на пустыре. Через бабуш-
кин двор, вэрота которого давно сломаны, на пустырь
приходит весь поселок. С рассвета толпятся там ба-
стующие. На тропинке они становятся в ряд. «Не про-
пускать штрейкбрехеров!» — передают друг другу. Ора-
торы поднимаются, они говорят по-русски и по-грузински.
Стоит душное, жаркое лето. Жильцы бабушкиного
дома спят во дворе и на крыше. И мы вынесли наши
матрацы на галлерею.
• Солнце стоит еще совсем низко, когдг! шум па пу-
стыре будит людей. Вместе со взрослыми мы бежим к
забору. На поле — смятенье. Там — казаки. Всадники
3
Аллилуева
* 33 *
избивают людей плетками. Лошади топчут толпу, noir
кто-то упал под копыта. По толпа не отступает. Камни
летят в казаков. С крыши бабушкиного дома летят бу-
лыжники. Целятся, видно, метко. Один из всадников вы-
пускает поводья и медленно сползает с лошади.
— Готов! Так тебе и надо, собака! — кричат в толпе.
Казаки еще злее напирают на толпу. Отряд поли-'
цейских прискакал на помощь. Толпа не выдерживает
натиска и отступает. Люди спасаются, унося раненых
через ворота бабушкиного дома. Только трупы убитых
казаков остаются на опустевшем поле.
Сам околоточный на лошади въезжает к нам во
двор. Ищут тех, кто убил казаков. Полицейские схва-
тили дядю Ваню и ведут мимо галлереи, где стоим мы
все: бабушка, мама, тетки.
— Не виноват мой сын! Почему взяли его? — кри-
чит бабушка околоточному.
— Молчать! Ты мне, старуха, ответишь! Почему во-
рота не на запоре? Покажу, как укрывать, дождешься!
Арестовать бы тебя.
Околоточный ругается долго и исступленно. Тетя.
Ксеня не выдерживает:
— Псы, вы чего от нас хотите? — бросает она по*
лицейским. — Убирайтесь с нашего двора!
— А ну, спрячь девчонку! — кричит околоточный ба-
бушке. — Плохо ей будет.
Ксеню с трудом унимают. Двор пустеет.
Тревожно и уныло в бабушкином доме. Папа давно
в тюрьме. А теперь увели дядю Ваню. С ним вместе аре-
стованы двадцать два человека. Почти все они, как и
дядя Ваня, работают в железнодорожных мастерских.
Родные арестованных, соседи собираются в нашем дворе.
— Всех заковали в кандалы, — рассказывают жен-
щины. — Судить будут военным судом.
Мы давно знаем, что это самое страшное — «воен-
ный суд». Это — смертная казнь.
— Вернутся ли они домой, отец и дядя Ваня? — так
теперь начинаются разговоры в наших комнатках у ба-
бушки. , .
— Вернутся, — говорит мне Павлуша, — и в тюрьму
мы их больше не пустим. Давай сломаем все тюрьмы.
Мы уже в кроватях, я слушаю Павлушин шопот и
думаю, что он всегда прав. Как он хорошо придумал —
сломать все тюрьмы! Я стараюсь представить себе
тюрьму. Это Метехи, Метехский замок! Я хорошо его
помню. Легко ли его сломать?
Мама за швейной машиной, что-то шьет. Как всегда!
На минутку треск машины затихает, и Павлуша, кото-
рый продолжает ворочаться, громко говорит:
— Как было бы хорошо, если бы папа сейчас вернулся!
Мать оборачивается к нам: спать, спать! Но кто-то>
стучит во входную дверь. Вздрогнув, мама поднимается,
выходит из комнаты, и мы слышим ее торопливые шаги
по галлерее.
— Кто там? — спрашивает она.
— Открой, это я — Сергей.
Отец! Выпущен из тюрьмы! Мы вскакиваем, бежим
навстречу.
Отец вернулся, а дядю Ваню будут судить.
В день суда мы остаемся одни дома. Двор опу-
стел — все жильцы выступают свидетелями. Игры не
могут занять нас сегодня. До вечера у калитки мы под-
жидаем возвращения взрослых.
— ...Хорошо говорили защитники, — рассказывают,,
вернувшись, тетки. — Не боялись, всю правду сказали...
Последний день суда тянется особенно долго.
— Почему же они не возвращаются? — пристаю я к
Павлуше.
Громкие голоса, возгласы будят нас ночью. Мы от-
дергиваем занавеску, за которой стоят наши кровати.
В комнате светло, как в торжественные вечера. Пав-
луша вскрикивает:
— Ваня! Ваня пришел!
Утром от дяди Вани мы требуем подробного рас-
сказа. Правда ли, что он сидел в кандалах?
— Да, — говорит Ваня. — И гулять водили в кандалах.
Во дворе, в отдельном домике, сидел палач. Он из окна-
грозил нам кулаком, думал, что скоро расправится с нами.
Мы замираем.
— Пу, а вы?
— Мы! Если бы он только попался в наши руки! —
восклицает дядя Ваня. : -
На защиту рабочих, обвиненных в убийстве только
потому, что они были причастны к революционному
движению, поднялись лучшие люди тифлисской интел-
лигенции. Военный суд пришлось заменить обычным. Не-
которых из арестованных освободили сразу, остальных
выслали. Дядя Ваня был в числе освобожденных.
Опять мы одни с мамой. Не надо расспрашивать,
где отец, куда он уехал, когда вернется. Мы давно на-
учились не задавать лишних вопросов. И когда, прибе-
жав с улицы, мы вдруг видим папу, мы ни о чем не
•спрашиваем, только радостно вскрикиваем.
Дядя Ваня заглядывает в комнату. . . .
— Пошли, — говорит он отцу.
Надолго, до самого вечера, уходят они из дому.
Праздничной суетой начинается следующее. утро.
Завтра — Новый год, в комнатах убирают, мама и тетки
возятся на кухне. Бабушка с подносом и кастрюлей про-
ходит в кладовую. Время от времени нам перепадают ку*
сочки очищенных орехов, горстка кишмиша. А вон и дядя
Ваня вносит на крыльцо круглую плетеную корзину.
Новый—1904 — год радостно встречают в бабуш-
кином доме — из тюрьмы вернулись отец и дядя Ваня.
В лучшей комнате, где за занавеской стоят кровати, ве-
чером зажигают лампу и накрывают длинный стол.
Нас уложили спать. Мы вскакиваем и отдергиваем за-
навески. Нас не угомонить никакими сладостями. Голоса
за столом становятся громче. Смеются! Давно не был
слышен смех в наших комнатах. Мы глядим на отца. Он
снял с окна занавеску и, подвязав ее как фартук, обносит
гостей вином. Мы смеемся вместе со всеми. Как хорошо,
когда в доме смеются! Гости поднимают бокалы, пьют за
освобожденных из тюрьмы, пьют за молодых, недавно об-
венчанных тетю Ксеню и ее мужа Казимира Манкевича.
В доме много гостей. Нельзя не заглядеться на
большого русоволосого человека, он то и дело громко,
раскатисто смеется. Подмигивая и весело улыбаясь, он
подходит к нашим кроватям.
— А ну, мелюзга, познакомимся, — говорит он. —
Меня зовут дядя Вася.
36
Так в первый раз увидели мы Василия Андреевича
Шёлгунова/ тогда еще зрячего.
Мы редко встречаемся с отцом. Проходит несколько’
дней — опять он уезжает.' *
— Скоро увидимся, — обещает он нам.
В конце 1903 года в Баку налаживали подпольную
типографию. Тифлисские железнодорожники сделали
для типографии печатный станок. Шрифт тоже достали
тифлисцы. Перевезти это имущество в Баку поручили
отцу и В. А. Шелгунову. В корзине, которую принес-дя-
дя Ваня под Новый год, под пивными бутылками спря-
тали печатный станок. Его хранили среди старой 'до-
машней рухляди на бабушкином чердаке до того дня,
когда отец с Василием Андреевичем, разделив на две
части поклажу, поодиночке ушли из дому.
А накануне отец зашел к одному из товарищей, к Ми-
хо Бочоридзе, — в его квартире, в домике у Верийского
моста, хранился шрифт. Бабе, родственница Бочоридзе,
встретила отца.
— Михо нет дома. Заходи, обождешь! — пригласила
она.
Худощавый темноволосый молодой человек показал-
ся из соседней комнаты. Бледное лицо с резким изло-
мом бровей, карие испытующе-внимательные глаза ка-
жутся отцу знакомыми.
— Познакомьтесь, — говорит Бабе. — Это Сосо.
Сосо! Молодой пропагандист, который занимался
с рабочими железнодорожных мастерских. Он вывел на
демонстрацию батумских рабочих.
— Очень рад, — говорит отец и пожимает руку мо-
лодому товарищу. — Откуда сейчас?
— Издалека! — бросает Сосо.
. Скупо и коротко Сосо рассказал о том, как из тюрь-
мы, где он просидел много месяцев, его выслали в Ир-
кутскую губернию, в село Уда.
— Оттуда решил бежать. Сначала не удалось —
стражник не спускал с меня глаз. Потом начались мо-
розы. Выждал немного, достал кое-что из теплых вещей
и ушел пешком. Едва не отморозил лицо. Башлык по-
мог. И вот добрался. Сперва в Батум, а потом сюда.
Как тут у вас? Что бакинцы делают?
* 37 *
Отец рассказывает о бакинских делах, о типографии,
о поручении, делится сомнениями: удастся ли ему с
Шелгуновым благополучно довезти тяжелый, громозд-
кий груз — станок, барабан от него и еще шрифт?
Сосо внимательно слушает.
— А зачем вам везти все сразу? — говорит он. —
Станок действительно велик. Разберите его на части и
везите отдельно. Сядьте в разные вагоны и не показы-
вайте виду, что едете вместе. А шрифт пусть привезут
потом, другие...
Я запомнила рассказ отца о его первой встрече с мо-
лодым Сталиным. Это было в начале января 1904 года.
/ 'л. а в а
в о с ъ м а я
Теперь мы ждем писем из Баку. И однажды мы бе-
жим на пустырь с новостью: мы уезжаем. К отцу, в Баку.
Идут разговоры о море, о нефти. И нам завидуют.
Мы настоящие герои-путешественники.
...Недолго в этот приезд прожили мы у Каспийского
моря. Была весна. Груженные нефтью пароходы отхо-
дили от пристани, мы смотрели, как, неуклюже повора-
чиваясь, они плыли, вспенивая залитые мазутом волны.
Потом мы бежали в губернаторский сад — на единст-
венный зеленый кусочек бакинской земли. Между ас-
фальтированных дорожек поднимались чахлые, покры-
тые пылью деревья. Мы прыгали в начерченных мелом
квадратах. Вечером к приходу отца мы неслись домой.
С отцом придут товарищи — наши любимцы Алеша, Ва-
силий Андреевич. Они расскажут, прочтут что-нибудь.
Домой, скорей домой!
— Папа дома? — спрашиваем, влетая в комнату.
Но почему в комнатах пусто? И матери тоже нет.
Нас встречает соседка.
— Мама скоро вернется, — говорит она.
— А где отец?
Она молчит. И мы с недобрым, уже знакомым, пред-
чувствием остаемся одни в пустой квартире.
Отца задержали, чтобы объявить: по приказу на-
местника он высылается за пределы Кавказа.
* 38 *
С морем надо было распрощаться. Отец уехал в Гулу:
там товарищи. Наша дорога опять в Тифлис. Домик
бабушки в Дидубе всегда рад внукам. Шумно встречает
пустырь вернувшихся к нему путешественников.
Не удалось отцу устроиться в Туле на работу. Он
едет дальше, в Москву. Многие из бакинской организа-
ции сейчас там. Отец разыскал Леонида Борисовича
Красина, который предложил отцу поехать в Серпухов
на фабрику Коншина.
— Там безопасней, — говорит Красин.
В Дидубе приходит письмо из Серпухова. «Устроился
здесь на фабрике, — пишет отец. — Обещают квартиру.
Скоро сможете приехать».
Опять путешествие!
— Там мы еще не были, —- мечтательно говорит
Павлуша.
В мальчишеской жажде приключений, он приходил
в восторг от каждого нашего переезда. Неустройство и су-
матоха отъездов и приездов таили в себе заманчивую пре-
лесть необычного. В дороге Павлуша был маминой опо-
рой. Он пересчитывал вещи, успокаивал нас, когда мама
в отчаянии бросалась разыскивать завалившийся куда-то
мешок, бегал за кипятком и деловито объявлял, что наш
паровоз, может быть, даже обгонит скорый поезд.
У Серпухова, оказывается, совсем невеселый вид.
Грязь на улицах такая, что в ней вязнут ноги. Улица
так и называется «Грязная». На углу ее, в одноэтаж-
ном деревянном домике, наша комната. Отец привозит
нас туда, и мама осматривается. Только одна комната!
Какие низкие потолки, узкие оконца?
— Зато чисто и отдельная кухня! — утешает отец.
— А где же квартира? Казенная квартира, о кото-
рой ты писал? — спрашивает мать.
И отец рассказывает. Радость встречи с нами не мо-
жет унять его негодования. Если бы мать увидела эти
«квартиры», которые хозяева предоставляют рабочим!
Это не комнаты, а вонючие, грязные конуры, каморки.
Клопы, паутина. Перегородки не доходят даже до по-
толка, а ведь в каждой комнате живет по семейству.
Отец отказался от милостиво предоставленной ему
клетушки.
33
На работе машинист подручный поздравил его с по-
вой квартирой.
— Счастливчик ты, — сказал он.
Это не было насмешкой. Для тех, кто валялся на
грязных нарах общих казарм, и каморки казались раем.
Тогда отец не выдержал. Какое счастье! Он показал
в окно на недавно отстроенные хозяином конюшни —-
настоящий дворец, где два раза в день работницы мыли
полы и вытирали пыль со степ.
— Л где заставляют жить рабочих?!
Мастер, которому передали слова отца, прибежал
посмотреть, не пьян ли он, по сошел ли с ума. По отец
спокойно повторил все, что говорил машинисту.
— Так что же, вы от работы отказываетесь? — спро-
сил мастер.
— Нет, работать я буду.
После этого случая отношение начальства к отцу
сделалось насторожеино-подозрительным.
— Сразу стал опасным, — усмехается отец. л
Однажды в комнатке на Грязной появился гость —н
старый тифлисский знакомый Сила Тодрия. Вечером
вместе с отцом он куда-то ушел. Павлуша таинственно
молчал, как будто он что-то знал, ио с нами, с «ма-
ленькими», не делился. ' '
Тодрия по поручению организации подыскивал место
для устройства подпольной типографии. Красин посо-
ветовал попытаться организовать типографию в Серпу-
хове. Для типографии подыскали помещение, но впо-
следствии было решено организовать ее на одной из
подмосковных железнодорожных станций.
Серпухов не надолго стал приютом для путешествен-
ников. Через полтора месяца, в осеннюю слякоть, мы всей
семьей покинули Грязную улицу. Отцу пришлось уйти
с фабрики. Мы уезжали в Москву. Шел октябрь 1904 года.
Гл а в а дсвята я
„Цосква встретила пас холодом. Вот к чему мы совсем
не привыкли. В ноябре — уже морозы. Мы зябнем в на-
ших легких тифлисских пальтишках. Когда снег засыпает
улицы, мы не решаемся выйти в калошах. Шуб, валенок
* 40 *
4
1 его с но.
занялся на
злись раем
н п°казал
конюшни —.
'ницу мылв
прибежал
на. Но отец
зет у.
есь? — спро-
‘тва к отцу
тец. ..п
1.1 СЯ ГОСТЬ -т
1я. Вечером
таинственно
нами, с «ма-
• - - j -т
скивал место
Красин посо-
>ию в Серпу-
ние, но впо-
на одной из .
путешествен-
экоть, мы всей
ришлось уйти
брь 1904 года.
Му мы совсем
л зябнем в на-
слег засыпает
Шуб, валенок
у нас нет. В семье нужда. Отец безработный. Изредка—
случайный заработок, на который мы едва существуем.
Слежка за отцом не прекращается. На постоянную рабо-
ту устроиться невозможно.
В нетопленой комнате на Пресне, в Волковом пе-
реулке, где мы живем, не согреться. Отец лежит боль-
ной, у него приступ ревматизма. Я сижу около него и
искоса поглядываю на маму. Она за столом с ложечки
кормит Надю. Мне хочется сказать что-нибудь особен-
ное, чтобы сошла с маминого лица унылая задумчи-
вость, чтобы папа не лежал так, молча, отвернувшись
к стенке. Но что сказать? Слежка, работы не найти.
Как холодно в Москве! Почему нас заставили уехать
так далеко? Я вспоминаю солнечное Дидубе, жаркий
берег бакинского моря. А в комнате — мороз.
— Помнишь море? — шепчу я Павлуше. ’
О чем же заговорить еще? Как прервать это молча-
ние?- И вдруг звонок! Кто там?..
— Соня пришла! — кричат мальчики.
Как хорошо! Соня сейчас поговорит с отцом, помо-
жет маме.
Соня Липинская — одна из новых друзей, которых
мы нашли в Москве. Семья Никифоровых, девочки
Хренковы, журналист-большевик Василий Панов — рус-
ские революционеры, с которыми сблизился отец,
в Москве. Всех их постигла трагическая судьба.
Новые приятельницы, девочки-однолетки—десяти-
двенадцати лет, Валя и Соня Хренковы играли с нами-
в доме Никифоровых.
-— Их мама в тюрьме... Она революционерка... —
говорил мне Павлуша.
Мать Вали и Сони погибла в заключении, покончив
самоубийством. Подругу, также заключенную в тюрьму,
тюремщики высекли розгами. Тогда Хренкова в знак
протеста против надругательства облила на себе платье
керосином и подожгла. О ее гибели напечатали в под-
лольи брошюрку. Случайно книжечка эта попала в ру-
ки дочерей, от которых все время скрывали смерть
матери. Удар был нестерпимым — младшая, Соня, забо-
лела менингитом и надолго потеряла слух и зрение.
Всегда шумно и весело у Никифоровых. Опп любят
Госуд ниам
hili. In) u(A
(, Р
им. В. И. Лснинм
-Ь И» *
детвору и умеют занять ее. Мы нетерпеливо ждем, когда
мама отведет нас туда. Младший сын Никифоровых Се-
режа наш ровесник, а старший—двадцатилетний Саша—
изобретает игры и сам в них всегда главный.
Бедный Саша! Мало жизни было отпущено ему, а
был он полон жизни и любил ее. Старшие братья Ни-
кифоровы уже тогда скитались по тюрьмам. Сашу аре-
стовали в январские дни 1905 года, после событий на
Дворцовой площади в Петербурге. На другой день
после демонстрации его выслали в Нижний-Новгород.
Там его повесили—он стрелял в начальника охран-
ки, который издевался над арестованными. Помню Са-
шу в последний вечер перед арестом. Он зашел к нам,
мы, как всегда, шумно ему обрадовались.
— Саша, будем играть!.. Саша, во что?.. — тормо-
шили мы его.
Но Саша был задумчив и рассеян.
— Саша, да что же с тобой? — приставали мы.
— Так что-то, — ответил он и, оглядев нас, улыб-
нулся. — Я на минутку зашел, уходить мне надо, вот
и грустно вас покидать.
Мы, как могли, по-своему успокаивали его:
— Да ты же скоро вернешься, Саша! Опять пае
увидишь. Ты только возвращайся скорей...
— Да, да, — говорит Саша и смотрит на нас. —
Вернусь, вы меня ждите.
Не вернулся. Немного месяцев прошло, и в Ниж-
нем сбили палачи виселицу для Саши. В тюрьме по-
гибли и оба старших его брата. . '
...А в комнате на Пресне все так же холодно. По-
прежнему не каждый день готовится обед. Отец снова
бегает в поисках работы. Кончается декабрь 1904 года.
Работы все нет. Но почему отец так поздно возвра-
щается домой? Он подолгу говорит с матерью.
— Движение растет. Наши силы крепнут. Буря на-
двигается... Скоро дождемся, Ольга!
Слова, значение которых мы давно научились уга-
дывать. Как радостно их слышать!
Но в комнате на Пресне все еще печально. Забо-
лела мама. Соня Липинская приходила помогать. Од-
нажды она явилась сияющая.
* 42
— Ольга Евгеньевна, хочу вам предложить... Пока
Сергей без работы, вам так трудно живется... Не хоти-
те быть за хозяйку в студенческой квартире-коммуне?
Вы все сможете жить там...
В новый—1905—год мы переезжаем туда, на Влади-
миро-Долгоруковскую улицу. На пятом этаже, в малень-
кой комнатке, в конце коридора, нам ставят кровати.
Пятого января 1905 года мы в первый раз заснули
в нашем новом доме. Здесь тепло, не то, что на Пресне,
и Павлуша успел мне шепнуть:
— Студенты, кажется, парни ничего. По-моему, на-
стоящие революционеры, — деловито добавил он.
А вскоре пришел тяжелый, смутный вечер. Не
скрыть того, что произошло 9 января. В этот же день
узнали московские рабочие о крови, пролитой в Петер-
бурге на Дворцовой площади. Мама укладывает нас
спать раньше обычного. Мы не возражаем. Напряжен-
ная взволнованность взрослых передается нам. .Мы по-
нимаем — нельзя сейчас перечить матери. Мы знаем —
царь стрелял в людей, которые пришли к нему. Из пу-
шек и ружей убивали рабочих, детей...
Мы уже в кроватях. Надя и Федя заснули. Я и Па-
вел лежим с открытыми глазами и молчим. Мне все ме-
рещится кровь.
— Площадь была вся в крови, — говорили взрослые.
Из комнаты рядом доносятся приглушенные голоса.
Я знаю: там говорят все о том же, — о том, что прои-
зошло в Петербурге. Павлуша придвигается ко мне:
— Собрание уже началось.
Мы молча прислушиваемся. Павлуша поднимается,
хочет заглянуть в оконце наверху, которое выходит в со-
седнюю большую комнату. Там за столом сидят люди.
Они склонились над листами бумаги. Отец что-то запи-
сывает. Вот он поднимает голову. Мы прячем головы
под одеяла.
— Опп пишут прокламации, — говорит Павлуша, —
завтра их разбросают на улицах.
Десятого января у отца, в квартире на Долгоруков-
ской, состоялось собрание актива районной организации
большевиков. Товарищи готовились выпустить проклама-
ции, чтобы призвать к забастовкам московских рабочих.
* 43 *
Отцу поручили принять прокламации и раздать това-
рищам. Листовки должен был принести рабочий Сергей
Чукаев. На собрании решили, что отец поедет в Тулу
за патронами. Но вместо него уехала мама. За отцом
следила полиция. Трудно было бы скрыть его отъезд.
Я наблюдаю недолгие мамины сборы, и сердце у меня
сжимается.
— Ты скоро вернешься? — не выдерживаю я.
— Скоро, — мама отворачивается.
Она целует Надю, укладывает ее спать. Потом обни-
мает меня.
— Смотри за маленькими, — шепчет она. Ее голос
прерывается. — Ты ведь уже большая! Не шалите, не
бегайте на улицу.
Дверь за мамон захлопывается. Ее никто не прово-
жает. Мы с Павлушей идем в пашу каморку.
. — А мама повезла с собой прокламации, — говорил
он. — Их в Туле будут читать.
— Спи, уже поздно, — говорю я: так бы сказала
мама...
И в каморке все засыпают. Сколько проходит времени?
Что это?
Я просыпаюсь.
Утро? Но через оконце вверху я вижу зажженный
свет. В комнате слышны громкие голоса, окрики.
— Нюра, ты ие спишь? Что это? — толкает меня
Павлуша.
... Он сбрасывает одеяло. Мы опять у нашего оконца.
Как много чужих людей...
— Городовые! А вон жандарм. Обыск! Смотри,
смотри!
Павлуша придвигается ко мне совсем близко. Я
.смотрю вниз, туда, куда и он. В дверях стоит человек,
в поднятой руке у него револьвер. Двое людей в ком-
нате держат отца. Он раздет. На пол свалены откры-
тые чемоданы, их выворачивают городовые. Страх за
отца и ненависть к этим людям сгибают меня. Я падаю
на кровать. Павлуша поворачивает ко мне бледное лицо.
— Что они делают с папой? Нюра, я побегу к нему.
Павлуша опускается на кровать рядом со мной.
— Не надо, не надо!
W
* 44 *
Что бы сейчас-сделала мама? Я наклоняюсь над ма-
ленькими. Надя и Федя спокойно и мирно посапывают
во сне.
?— Тише, тише, дети спят, — повторяю я.
Голоса в комнате делаются громче. Я слышу отца.
Павлуша опять застыл у стекла.
— Нашли, — вдруг говорит он. — Нюра, — он со-
скакивает ко мне, — они нашли прокламации в маминой
жакетке.
— Нашли?
Я хочу опять взгромоздиться на стол, но голос отца
слышен у самых дверей. Я натягиваю одеяло и лежу
тихо, тихо. Замолчал и Павлуша.
— Вы не можете заставить меня бросить детей на
произвол судьбы, — говорит отец. — Кто-нибудь должен
позаботиться о них.
.. — А ну, уведи его! — окрик падает на нас, как
камень.
'г — Неужели уведут?!
Мы с Павлушей беремся за руки. Голоса за дверьми
делаются, громче.
Не пойду! — Неужели это голос отца?—Не бро-
шу детей одних!
— Пусти его.
Дверь к нам распахивается. Отец входит, за ним стоят
люди. В каморке так тесно, что им не пробраться ближе.
— Папа! — вскрикивает Надя.
Шум разбудил обоих маленьких. Федя тоже спол-
зает с кровати.
— Папа,— Надя сейчас заплачет, но отец берет ее
на руки и, наклоняясь, шепчет мне:
— Скажешь Соне, чтобы сейчас же дала телеграм-
му матери, слышишь, сейчас же.
— Ну, ну, поскорей там! — кричат из комнаты, и
отец громко говорит:
— Нюра, одевайся и беги к тете Соне. Пусть забе-
рет вас, а я должен уйти.
Я одеваюсь. Скорей, скорей! Я выскакиваю за дверь
и опрометью спускаюсь с лестницы. Соня Липинская
живет в этом же доме, в подъезде за углом. Но разве за
мной не гонятся? Сейчас меня схватят. Добегу ли я? Вог
45 *
и Сонни подъезд. Я дергаю звонок и падаю на руки, ко-
торые меня подхватывают. Мне не приходится много го-
ворить. Соня как будто знает все. Опа переспрашивает:
— Прокламации нашли только в маминой жакетке?
Сколько?
— Две, — отвечаю я. — Все другие мама днем спря-
тала в кладовой на лестнице.
— Хорошо, — говорит Сопя. — Пойдем сейчас же
обратно, я провожу тебя.
— А телеграмму? Папа велел скорей.
— Все сделаю. По ты знаешь—надо молчать.
— Знаю.
Неужели Соня думает, что я ничего не понимаю! Я
тороплю ее: а вдруг папу уже увели...
Я поднимаюсь одна по лестнице и звоню. Человек с
револьвером открывает дверь и подозрительно смотрит
на меня. Я пробегаю мимо и останавливаюсь перед отцом.
Надя все еще у пего на руках. Павлуша держит Федю.
— Соня придет за нами, — говорю я, — я ей ска-
зала.
«Все, все, и про телеграмму сказала», — это я толь-
ко думаю, но отец должен это услышать, ведь я смотрю
на него так пристально. Конечно, он услышал. Он от-
дает мне Надю и говорит:
— Пойдемте.
С папой уходят не все. Трое охранников остаются в
квартире. Это засада.
Утром Павлуша выходит на кухню за хлебом и
молоком. Я прислушиваюсь. С ним разговаривают, о
чем-то спрашивают.
— Книжечки и листики отец ведь прятал? Покажи,
куда.
— У нас книг больше пет, только вот эти. — Павлу-
ша, наверное, показывает на стол, куда вчера при обы-
ске свалили книги из шкапа.
— А ты сестру спроси, она знает.
Входит Павлуша и с ним один из наших стражей,
Брат смотрит на меня, говорит:
— Вот увидите, она скажет то же самое.
— Куда отец прятал книги и бумаги, скажи, — за
это к матери вас отведу.
* 46 *
У нас книг нету, только в шкапу, папа ничего не*
Н Ночью, когда мы опять одни засыпаем в нашей ка-
морке, Павлуша говорит мне:
_____ д знаешь, они спрашивали про машинку, на ко-
торой печатают прокламации. Они думают, она у нас..
— Ну, а что ты им сказал?
Павлуша смотрит на дверь и грозит кулаком.
На другой день утром в квартиру звонят.
— Кто это? Ведь каждого, кто зайдет, схватят, — го-
ворит Павлуша.
Звонил Сергей Чукаев. Он принес прокламации.
— Я ошибся этажом, — говорит он, — пустите меня..
Но его заставляют раздеться. Под пиджаком он обло-
жен листовками. Городовые бьют его. Потом его уводят.
— Как ты думаешь, маму они не схватят? — спра-
шивает Павлуша.
— Нет, тетя Соня дала ей телеграмму, она не при-
дет сюда.
Да, мама к нам не пришла. Она получила в Туле-
телеграмму с условленным паролем и все поняла. Па-
тронов с собой не взяла. Мама не зря подозревала слеж-
ку. Когда она садилась в Туле на поезд, чтобы ехать
в Москву, то удивилась, увидев тех же попутчиков, ко-
торые ехали с нею из Москвы. «Попутчики» и задер-
жали ее на московском вокзале.
Соня Липинская взяла нас к себе. О мамином аресте-
она уже знала. Надо было заняться нами. К Соне пришли
ее знакомые — Ржевские, они предложили приютить
Надю. Соня советовалась со мной, как со взрослой:
— Может быть, будет лучше, если Надя поживет
у Ржевских, они любят детей.
Я только кивнула головой: я знала, как сейчас при-
ходится туго Соне, когда семья ее увеличилась на
столько ртов.
Федя остался в доме на Долгоруковской. За ним
пришли от Тарарыковых — папиных друзей. Тарарыкова,
участника московских событий, вскоре арестовали; его
расстрелял карательный отряд в Коломне. Федю отвели
в другую семью. Он кочевал из дома в дом, пока не:
освободили маму.
.. Г. / (t в tt <) г г it т ft п
11 ать продержали в Таганской тюрьме около трех ме-
сяцев. Улик против нее не оказалось. Конечно, если бы
у нее нашли патроны, ей бы не минован» каторги.
Ес допрашивал и несколько pa i и выпустили наконец
на свободу.
-— Я вышла за тюремные ворота, — рассказывала
мама, — н остановилась. Куда иттн? Где пекан, детей?
Мы с Павлушей торопимся все рассказать скорей и
умолкаем.
— Л папа?
Об отце мать ничего не знала.
События приходили к нам противоречивыми расска-
зами с улицы, обрывками бесед взрослых. Мы слышали:
Каляев убил московского генерал губернатора, стреля-
ли в генерала Гренона, но чьему приказу для народа
патронов не жалели, хоиостых залпов не давали.
Мы повторяли то, что мы слышали, и то, что мы хо-
тели слышать.
— Везде будут бастовать: и в Ваку, и в Дидубе. Все,
рабочие выйдут с ружьями, н они победят, говорит Пав
душа.—И пана выйдет,- тогда выпустят всех из тюрем.
Мать искала работу. Опа нанялась портнихой в ка-
кую-то модную мастерскую на Страстной площади.
Рано утром уходила, мы оставались одни. И мы первые
увидели отца, да только вернулся он нс надолго.
— Никому не рассказывайте, что я был здесь,—
сказал он, — я опять уезжаю...
Из московской тюрьмы отца с аген том охранки отпра-
вили в Ростов-на-Дону. Там он должен был оставаться
под надзором полиции. «По я не мог жить там,—говорил
отец,—неизвестность о вас всех мучила меня». Он скрыл-
ся пз города и в апреле был в Москве: нас повидал, с то-
варищами встретился н снова уехал в Архангельск; на-
до было наладить связь с местной организацией.
Однажды мама сказала:
— Отец скоро вернется.
Это было вечером. Л па другой день утром в квар-
тиру позвонили. Мы, как всегда, были один — я, Пав-
луша и Федя. Незнакомые люди стояли в дверях.
* 48 *
— Аллилуев здесь живет? — спросили они.
Павлуша посмотрел на меня и ответил первый:
— Нет, он здесь не живет.
— Он в Ростове, — добавила я.
— Вам он папаша?
Нас расспрашивают ласково, предлагают конфеты.
Я не верю этим людям и твержу свое:
— Папа не возвращался из Ростова.
— Он там, — поддерживает меня Павлуша.
Люди ушли.
— Молодцы, — сказала мама, когда мы рассказали
ей о пришельцах.
Но ясно было, что отцу нужно скорее покидать
Москву. Опять в Баку! Там отец надеялся получить ра-
боту. Он прощался с нами и утешал нас:
— Может быть, скоро выпишу вас всех.
Лето. Мы скучаем в чужой Москве. Мама приходит
поздно, она работает до ночи, вечером учится на кур-
сах кройки и шитья.
И как же мы обрадовались, когда пришел к нам
старый наш друг дядя Миша — Михаил Иванович
Калинин. Мама была дома, когда вечером он позвонил.
— Откуда? — спрашивает мама.
— Из отдаленных мест,—отвечает Михаил Иванович.
Он возвращался из ссылки в Повенце.
— А товарищей моих узнать нельзя, — сказал хМи-
хаил Иванович, — как выросли. Их на плечи теперь не
поднимешь.
На другой день Калинин с Савеловского вокзала
уезжал к себе в деревню, на родину, в Тверскую губер-
нию. Мы с мамой провожали его.
Еще навестил нас в Москве старый тифлисский зна-
комый: Яша Кочетков. В Тифлисе он вместе с отцом
работал в железнодорожных мастерских. Сейчас, после
ссылки, которую отбывал в Архангельской губернии, он
собирался в Тифлис.
— И нам туда хочется, Яша,—заныли мы с Павлушей.
— Ну, что же, отпустите их, Ольга. Доставлю к отцу.
У Павлуши горели глаза. Новое путешествие! В са-
мом деле, не засиделись ли мы в Москве?
Мать отпустила нас. Отец писал, что он уже нашел ра-
4 Аллилуева
* 49 *
боту. Мама захотела закончить курсы и лишь тогда ехать
в Баку. Не думали мы, прощаясь с ней, что пройдет много
месяцев, прежде чем мы снова увидим ее и соберемся все
вместе. И курсов все равно маме окончить не удалось.
В дороге мы чувствуем себя самостоятельными. Павлу-
ша выходит на остановках и вскакивает на вагонную ле-
сенку после третьего звонка, чего никогда не разрешалось
делать при маме. Обстановка железнодорожных переез-
дов, такая привычная и знакомая по прошлым путешест-
виям, в этот раз удивляет неожиданным беспорядком.
Поезд подолгу стоит на мелких разъездах. На вокзалах
группами озабоченно собираются железнодорожники.
Наши кондуктора подбегают к ним. Яша Кочетков бесе-
дует с проводником. И мы услышали знакомое слово —
«забастовка»! Железнодорожники готовятся к стачке.
Мы подъезжаем к Ростову. Отсюда начинается ли-
ния Владикавказской железной дороги. По ней мы
должны добраться до Баку. Поезд останавливается. Мы
соскакиваем. Платформа оцеплена жандармами. Яша
Кочетков вместе с нашим проводником останавливается
около группы людей.
— Ни одного штрейкбрехера, — слышим мы. — Ба-
стует вся линия.
Владикавказская дорога забастовала. Поезда до
Баку не идут. Возбужденный, взволнованный Яша ку-
да-то убегает. Мы остаемся на платформе около наших
корзинок. Яша возвращается.
— Дождемся поезда в Новороссийск, — говорит
он, — а оттуда морем доедем до Батума. Оттуда в Тиф-
лис, потом в Баку.
Мы довольны всем. Павлуша объясняет мне, какой
пароход повезет нас из Новороссийска. «Наверное, поч-
тово-пассажирский — это самые большие». В новорос-
сийском поезде вагоны переполнены. Яша с трудом на-
ходит нам места.
Тяжелый пассажирско-грузовой’ пароход готовился
к отплытию в Новороссийском порту, когда мы с Яшей
добрались туда. Павлуше не терпелось взбежать по
трапу. Ехать на таком пароходе, да еще на палубе, как
обещает нам Яша, — разве это не ' восхитительно!
Мы пристраиваемся на корме. Под раздирающие воз-
* 50 *
дух пронзительные гудки пароход отваливает. Мы любу-
емся уходящими пристанями, мачтами. Яша успел купить
арбуз, и мы дружно его едим. Кто-то из наших соседей
смотрит на ясное небо и невесело качает головой.
— Как бы чего не нагнало! Ишь, разыгрывается...
Этот мрачный человек, наверное, плавал по многим
морям. Он правильно предсказал: шторм разыгрался,
как только скрылся из виду берег. Яша напрасно ищет
нам безопасное местечко. Нет защиты от дождя и волн.
И везде одинаково качает, точно пароход кто-то под-
брасывает в воздух.
А к утру шторм прошел. Солнце обсушило наше на-
мокшее платье. Правда, оно остается грязным и измя-
тым, — переодеть нас не во что. Похожие на оборван-
цев, мы высаживаемся на батумскую пристань. Мы
устали и хотим скорее домой. Как хорошо, что Яша ве-
зет нас в Тифлис, в наше Дидубе, к бабушке.
Вот наконец поле, улица, которая ведет к бабуш-
киному дому, а вон и она сама, как всегда, окруженная
соседками.
— Бабушка! — кричим мы, поднимаясь по знакомым
истертым ступенькам. — Это мы, бабушка!
Я остаюсь у старушки, Павлуша едет дальше, к
отцу, в Баку, куда направляется Яша Кочетков.
Гл а в а о д и и а а д ц а т а я
|<П;аль, что Павлуши нет со мной. Он знал бы раньше
меня, когда наконец придут события, которых все ждут.
Он объяснил бы мне все, что происходит. Но Павлуша
далеко, ни о нем, ни о маме, ни о маленьких Феде и Наде
я ничего не знаю. Я рассказываю бабушке о Москве.
— Там теперь, наверное, опять холодно,—говорю я.
И вспоминаю, что валенок мама так и не успела ку-
пить.
— Хоть бы они там уж на улицу не выходили, —
сокрушается бабушка.
— В Москве и в комнатах мороз, — отвечаю я.
Бабушка тяжело вздыхает, и я ее успокаиваю:
— Есть и теплые дома, ты не беспокойся.
51
Я знаю, что мама перед нашим отъездом собиралась
снять для себя и ребят отдельную комнату. Может
быть, эта комната в теплом доме? Интересно, что про-
исходит в Москве, готовятся ли там к событиям? Л мо-
жет быть, там все уже успокоилось? Как будет жалеть
Павел, что он не был в Дидубе и не видал, как мы ша-
гали под красным знаменем, и городовой и жандармы
не смели это запретить. Павел был бы первым в ко-
лонне. У Казимира Манкевича и его товарищей я ви-
дела винтовки. Павел знал, как с ними обращаться, ему,
пожалуй, дали бы ружье.
Винтовки скоро понадобятся, слышу я. И патроны
тоже. Тяжелые свертки, которые приносят бабушке пря-
тать, — это патроны.
Об этом надо молчать. Надо молчать обо всем. И о
том, что приехал дядя Ваня. Он появляется неожиданно
вечером, и бабушка только успевает всплеснуть руками.
— Ваня! — бросаемся мы к нему с Шурой.
— Тихо, — говорит дядя Ваня. — Надо сбегать за
Казимиром.
Казимир приходит с товарищами, и поодиночке они
все куда-то уходят. Последним, неслышно ступая мяг-
кими сапогами, прокрадывается на улицу дядя Ваня.
Мы долго прислушиваемся, все ли тихо...
Спустя несколько дней дядя Ваня спрашивает меня:
— Нюра, хочешь поехать со мной в Баку?
Я чуть не подпрыгиваю. Еще бы!
— Хочу! Когда? Скоро?
— Мы соберем ее за два дня,—отвечает Ксеня, жена
Казимира Манкевича, на вопросительный взгляд дяди.
Бабушка качает головой, когда вечером я рассказы,
ваю, что вместе с дядей Ваней уезжаю в Баку.
— Да ведь у тебя пальто нет! В чем поедешь?
— Сошьем ей новое, — успокаивает дядя Ваня.
На другой день со старшей теткой Варей мы идем
покупать материю на пальто. Первый раз мне шьют
пальто из новой красивой пушистой материи. Мне всег-
да перешивали старые пальтишки теток. Варя — порт-
ниха. Она шьет пальто. Когда его примеряют, я загля-
дываю в осколок зеркала и думаю: «В этом пальто я
буду самой нарядной девочкой в Дидубе».
* 52 *
В день отъезда я встаю чуть свет и от нетерпения
не могу ничего есть.
— Ешь, — уговаривает меня бабушка, — в дороге
такого не дадут.
Я давлюсь сладким жирным пловом и пугаюсь: а вдруг
дядя Ваня уехал без меня? Но вот за мной приходит те-
тя Ксеня. Мы поедем на вокзал от Манкевичей. Дядя Ва-
ня ждет нас там. Я иду и так волнуюсь, что не замечаю,
какое впечатление производит мое пальто в поселке. На
дяде Ване костюм, в котором я его еще никогда не ви-
дела. В этом костюме Ваня похож на богатых господ,
которые прогуливаются по Головинскому проспекту.
— Все ли готово? Пора собираться. — Ваня подхо-
дит ко мне совсем близко и говорит. — А ты ничего не
боишься, Нюрочка?
• Я отвечаю правдиво: я ничего не боюсь. Ксеня уво-
дит меня в другую комнату, и Варя из-под кровати
достает длинный зашитый в белое полотно сверток. Я
снимаю платье. Варя накручивает на меня сверток и
осторожно, стараясь не уколоть, пришивает его к лифчику.
— Не тяжело? — спрашивает она. — Удобно? А ну,
пройдись!
Потом она помогает мне надеть платье и, осмотрев
меня, говорит ДОВОЛЬНО:
— По-моему, ничего не заметно.
А Ксеня шопотом, хотя в комнате никого, кроме нас
троих, нет, произносит:
— Никому, никому не позволяй до себя дотрагиваться.
Я понимаю: на мне патроны, которые я везу в Баку.
Они нужны отцу и товарищам.
Мы едем на вокзал в фаэтоне. Когда лошади оста-
навливаются, к нам подбегает носильщик и хватает Ванин
чемодан. Дядя Ваня берет меня за руку, и мы проходим по
платформе. Носильщик идет сзади. В вагоне я удивленно
оглядываюсь. Как здесь нарядно! Мягкие диваны, ковер
на полу, зеркала. Это второй класс. А мы всегда ездили
в грязных голых вагонах третьего класса.
— Сюда, — говорит носильщик и ставит чемодан в
купе, где сидят два офицера.
Я смотрю на Ваню, но он неторопливо усаживается
на покрытый полосатым чехлом диван и предлагает мне
сесть рядом. Поезд трогается, и один из офицеров го-
ворит:
— Приятная у нас компания. — Он берет со столика
коробку конфет и протягивает мне.— Пожалуйста, ба-
рышня, попробуйте!
Я прижимаюсь к дяде Ване, он улыбается и говорит:
— Мы, кажется, не любим конфет...
— Нет, барышня должна попробовать...
— Ну, что же, — говорит Ваня,— раз так просят,
нельзя отказаться.
Я беру одну шоколадку из коробки. Потом иду в
коридор и долго смотрю на горы, мимо которых мы
проезжаем. Дядя Ваня разговаривает с офицерами.
— В Баку изволите ехать? — спрашивают они.
— Да, — отвечает Ваня.
— А там чорт знает что творится, — говорит офи-
цер, который угощал меня конфетами.—Обнаглел народ.
— Совершенно верно, господин офицер. — Дядя
Ваня, как всегда, говорит ровным негромким -голосом.
Когда в вагоне темнеет и проводник зажигает лам-
почку, Ваня зовет меня и говорит, что пора спать. Я хочу
сбросить пальто, и один из попутчиков тянется помочь мне.
Но Ваня, любезно улыбаясь офицеру, берет мое паль-
то и подсаживает меня на верхнюю полку. Я лежу там я
нащупываю на себе патроны, и все еще вздрагиваю: что,
если бы офицер до них дотронулся! Мне не очень удобно
лежать, ворочаться я не решаюсь, но скоро засыпаю и
открываю глаза, когда поезд подъезжает к Баку.
— Приехали, — говорит Ваня.
Он снимает меня с полки, набрасывает на меня паль-
то, и мы выходим на бакинский вокзал.
В комнате, куда нас привозят, какая-то женщина
раздевает меня и снимает патроны. Она прижимает меня
к себе.
— Молодчина девочка,— говорит она.
Когда через несколько месяцев я наконец увидела
маму, то рассказ о патронах приберегла напоследок.
— А тебе не тяжело было? — беспокойно спросила
мама.
— Нет, — независимо ответила я. — Я целый день
проходила с ними в. Баку.
И сама тут же ужаснулась своей лжи.
Мама упрекнула дядю Ваню за то, что он не снял
с меня сразу патронов.
— Да что ты, Ольга, сняли сейчас же.
Я слышала это из другой комнаты и чуть не распла-
калась от стыда. Но дядя Ваня, наверное, что-то понял.
Он сказал:
— Было бы нужно, она проходила бы с ними и день
и два. Вот ей и показалось...
Гл а в а две н а д ц а т а я
ожет быть, после путешествия с патронами меня
некому отвезти обратно к бабушке в Тифлис, а может
быть, отцу не захотелось расстаться со мной,, но снова
я вижу себя в доме бакинской электростанции, где че-
тыре года тому назад мы жили все вместе. Там, в ком-
натах наверху, я впервые увидела спеленутую Надю.
Тогда дом был еще не достроен. А сейчас он заново от-
делан. Балконы, висевшие без перил, обведены желез-
ной решеткой. Теперь бы мама не боялась, что мы мо-
жем свалиться оттуда. Ах, как досталось Павлуше,
когда однажды его застали свесившимся с узкого ка-
менного выступа! Мама сама чуть не плакала, втаски-
вая Павла обратно в комнату.
И тот же берег, по большим плоским камням кото-
рого мы любили скакать. А дальше, за домом, пристань,
куда причаливают пароходы. Какая была радость, когда
мама брала нас гулять туда и мы останавливались у вы-
соких, обмотанных толстыми канатами причалов и гля-
дели, как у купален под пристанью барахтались и ны-
ряли в море смуглые горластые мальчишки.
Эту пристань я запомнила, потому что однажды папа
едва не утонул здесь. Я и сейчас живо представляю это
забавное, чуть не ставшее трагическим происшествие,
в котором проявился весь наш решительный и настойчи-
вый отец.
Мы гуляли по пристани, когда ветром вдруг швыр-
нуло в море мою новую, только что купленную соломен-
ную шляпу. Я не успела горестно вскрикнуть, как папа.
* 55 *
сбросив пиджак и брюки, кинулся в воду и поплыл за
шляпой. Но она, точно спасаясь от преследования, нес-
лась по волнам все дальше в -море. Оцепенев от неожи-
данности, >мы так и застыли на пристани.
— Сергей, что ты делаешь?! Вернись!.. — унесло вет-
ром мамин возглас.
Предательский бакинский норд, как всегда, разыграл-
ся внезапно. Волны поднимались выше, и шляпа неслась
по ним, издеваясь над всеми нами. Папа плыл ловко я
быстро, но не мог схватить ее.
— Папа, вернись, вернись!.. — мы плакали и мета-
лись по пристани.
Но папа не слышал нас и упрямо догонял еле вид-
ный светлый соломенный кружок.
Мы никогда не видели море таким бурным. Мы кри-
чали все громче. Но вот мы уже смеемся сквозь слезы.
Папа приближался, и шляпа гордо торчала на его голо-
ве, бант победно раздувался рядом с отцовской бородой.
Теперь я одна, без мамы, без Павла, в маленькой
комнатке в нижнем этаже дома электростанции. На уз-
кой железной кровати спит отец, а я каждый вечер
укладываюсь на сундуке. Наташа, жена Георгия Ртве-
ладзе, — она снимала с меня патроны, — привела меня
сюда. Сероглазая женщина встретила нас у дома.
— Меня зовут Дуня, — сказала она.
Широкое открытое лицо ее улыбалось.
Потом все объяснилось. Мы с папой живем в квар-
тире его старого друга Назарова. Дуня — его жена.
Она — простая, веселая и нравится мне так же, как нра-
вится хмурый по виду, но такой заботливый ко мне Иван
Назаров. Все мне у них по душе. Люди, приходящие к
Назаровым, ласково со мной говорят, иногда читают
мне вслух, берут меня с собой гулять. Так же, как
дома, люблю я слушать, когда за столом, на который
Дуня ставит кипящий самовар, горячо и шумно бесе-
дуют гости.
Все больше, — так мне кажется, — вникаю я в их
речи. Пусть слова, которые произносят за столом, непо-
нятны. Все равно они доходят до меня скрытым, волную-
щим смыслом. Ведь не раз взрослые товарищи, посадив
меня рядом с собой, откладывают книгу, по которой по-
* 56 *
вторяли урок, и рассказывают мне, что в мире есть сы-
тые и голодные, хозяева и рабочие, те, кто защищают
обиженных, и те, кто заступников угнетенных ненавидят.
Я знаю — мой отец и его товарищи хотят справедливо-
сти для всех.
Бывает у Назаровых гость, которого я приметила сра-
зу. Голубоглазый, светловолосый, он выделяется среди
остальных. Зовут его Петр Монтин, и он часто шутит со
мной, звучно, громко смеясь. У Монтина приятный,
мягкий, раскатисто-певучий голос, и кажется мне, все лю-
бят слушать его. Когда Монтин говорит, в комнате за-
молкают и все глядят на него.
Дядя Ваня тоже приходит к Назаровым. По воскре-
сеньям он водит меня гулять и покупает мне кишмиш-
лаблабо — сладкий рассыпчатый горох с изюмом и бада-
буды — обсыпанные сахаром хлопья кукурузы. Продав-
цы-татары поджаривают сласти на углях у своих
лотков, тут же на улице.
Здесь все происходит на улице. На улице стригут и
бреют. Я останавливаю дядю Ваню, чтобы поглядеть,
как работают уличные пырюльники. Мужчины поднима-
ются с низких скамеечек и надевают на выбритые по-
средине головы замусоленные, грязные шапочки. Это но-
сильщики тяжестей, амбалы —- так их зовут в Баку. Я
вижу, как они идут посредине улицы, сгибаясь и вздра-
гивая под непомерной ношей. Мне кажется: вот-вот они
упадут. Подложив под головы веревочные носилки, ам-
балы спят в пыли, прямо на тротуаре. Это меня удив-
ляет.
— Почему они спят здесь, а не дома, в комнате? —
спрашиваю я дядю Ваню.
— А откуда ты знаешь, есть ли у них дом? — гово-
рит он. — Им, наверное, больше негде спать, раз они
лежат прямо на улице...
«Бедные, — думаю я. — Почему им никто не помо-
жет? Почему, не замечая валяющихся в пыли амбалов,
проходят мимо нарядные люди?»
Ни на кого не глядя, важно шагают почтенные крас-
нобородые тюрки. А за ними, постукивая каблучками,
скользят шуршащие шелками непонятные фигуры. На
лицах у них шелковые маски, и в прорезях сверкают
* 57 *
живые черные глаза. Со страхом и любопытством гляжу
я им вслед. Кто-то из прохожих говорит:
— Это жены-тюрчанки со своим мужем.
«Жены! Как у Синей бороды», — думаю я.
И вот эта, совсем маленькая, чуть повыше меня, тоже
жена? Очень хочется сдернуть с крошечной, смешно се-
менящей фигурки желтый цветастый платок и посмот-
реть, что скрывается за пестрым шелком. Обыкновенное
человеческое лицо? И точно в ответ мне, на какое-то
почти невидимое мгновение, — а может быть, мне это
тишь померещилось, — чуть-чуть приоткрывается кусо-
чек яркой ткани.
— Дядя Ваня! — торжествующе кричу я. — Дядя Ва-
ня, а ведь это девочка!
Но наступают дни, когда мы с дядей Ваней уже боль-
ше не гуляем по набережной. Меня и других детей со
.двора электростанции не выпускают на улицу. В городе
неспокойно. Взволнованно, озабоченно, не обращая на
меня внимания, разговаривают взрослые. Что-то страш-
ное, что в тяжелых снах 'мерещилось мне в январские
дни в Москве, опять вижу я за словами взрослых.
Резня! В городе началась резня! Татары и армяне
убивают, режут друг друга. Я ловлю отрывочные вос-
клицания, возгласы ужаса.
За что они ненавидят друг друга, татары и армяне?
Татары — это бедные амбалы, которые, согнувшись, пере-
носят тяжести, рабочие, которые в Черном городе едят
чурек, рассевшись на нефтяных трубах. Мне нравилось,
как на их смуглых, выпачканных коричневым мазутом
лицах ослепительно сверкали зубы. Рабочие всегда при-
ветливо улыбались нам.
А армяне? Наш дворник в доме электростанции —
армянин. Неужели его зарежут? Или он сам пойдет уби-
вать? Не может быть! Он всегда был добрым и не сер-
дился, когда мы брали и прятали его метлу.
Я сижу тихо в углу чистенькой Дуниной комнатки.
Мне, наверное, пора спать, но обо мне все забыли. Что-
то вдруг оглушающе рвется за домом.
— Пожар! пожар! Горят промысла! —кричат в кори-
доре. ....
Папа, Ваня . Назаров, служащие электростанции
я.
е МеНЯ, то?ке
- смешно се-
!? и посмот-
°Ь1кновенное
на какое-то
гь, мне это
зется кусо-
Дядя Ва-
уже боль-
их детей со
В городе
вращая на
)-то страш-
• январские
слых.
и армяне \
точные вос-
и армяне?
иись, пере-
ороде едят
нравилось,
м мазутом
всегда при-
'Станции —
ойдет уби-
и не сер-
комнатки.
>ы л и. Ч то -
ат в кори-
рос/а/шии
вбегают в комнату. Никогда я не видела отц.а таким
гневным.
— Не допущу этого! — ударяя кулаком по столу, вос-
клицает отец. — Трусы, шкурники! Я сам пойду и открою
ворота! Понимаете — там дети!
— Но и у нас дети, — говорит кто-то в комнате. —
А если ворвутся к нам и перережут наших детей?
— Пусть попробуют! Сумеем их встретить, — переби-
вает говорящего Ваня Назаров.
— Пойдем!.. — жестко и твердо произносит отец. —
Я сам открою ворота.
Я все поняла. К воротам электростанции пришли лю-
ди — армяне, матери с детьми. Их хотят убить, и они
у ворот умоляют о спасении.
Снова шум в коридоре. Чьи-то шаги, несмелые, не-
уверенные, и Дунин ГОЛОС:
— Сюда, сюда!..
Закутанные в рваные лохмотья, входят женщины.
На руках у них дети. Старший мальчик прижимается
к юбке матери.
— Садитесь, — приглашает Дуня вошедших.
Но женщины стоят, не решаясь коснуться белоснеж-
ной постели. Потом они рассаживаются и застывают,
оцепенелые, неподвижные. И вдруг, припав к коленям
матери, мальчик, жалобно всхлипывая, начинает пла-
кать. Сразу в комнате поднимается говор. Женщины
шикают, успокаивают ребенка и, перебивая друг друга,
ломая русские слова, рассказывают:
— Сожгли, все сожгли!.. Всех убили, зарезали!..
В подожженном доме, откуда они бежали, убили их
соседей и родных. Как только они сами успели спастись?
Мерно раскачивая головами, не вытирая крупных катя-
щихся по худым щекам слез, женщины горько, беззвуч-
но рыдают.
Ни папа, ни Ваня Назаров не спят в эту ночь. Они
проходят по коридору, и я перестаю ворочаться на своем
сундуке. Теперь я спокойна — наши защитят женщин и
детей, спящих в Дуниной комнате.
Все еще запрещено выходить из дому, ио утром мне
удается ускользнуть от Дуни. С соседскими ребятами я
бегу во двор. Мы взбираемся по узкой пожарной лестнп-
* 59 *
це, приставленной к дому. Сверху, с крыши, так инте-
ресно глядеть на зарево пожаров. Это промысла Биби-
Эйбата горят дымным пляшущим по ветру пламенем.
Прежде чем взрослым удается настичь нас, мы успеваем
пробежаться по двору и постоять у запертых тяжелым
засовом ворот. Их теперь редко открывают. Опасно
выходить за ограду электростанции. В городе все еще
стрельба, убийства, пожары.
Вечером, когда папа и Вайя Назаров садятся пить
чай, Дуня озабоченно разводит руками:
— Хлеба па электростанции больше нет. Что я зав-
тра дам детям? Надо ехать в город доставать еду.
— Я говорил с кучером... Боится, не хочет выез-
жать. — Ваня Назаров хмурится больше обычного, но
папа перебивает его:
— Поедет!.. Уговорим. Мы тоже поедем... Вместе с
Дуней... Согласна?
— Конечно, поеду, — серьезно говорит Дуня.
На другой день утром станционный шарабан, на ко-
тором угрюмо восседает наш кучер, подкатывает к дому,
и Дуня с папой, поставив под ноги плетеную корзину,
выезжают со двора электростанции.
Когда шарабан возвращается, я слышу, как кучер
сердито рассказывает спустившимся во двор жильцам:
— Ни за какие деньги больше не поеду! Мне жизнь
не надоела! Как только живы остались! Перед нами че-
ловека наповал убили...
Однажды с Дуней и папой в дом входят какие-то лю-
ди. Я узнаю Алешу Джапаридзе, его доброе с большими
ласковыми глазами лицо, его жену, красивую молодень-
кую Варо, которая приглаживает выбившиеся из-под
гребенок густые волнистые пряди.
Что это рассказывают гости? Алешу и Варо хотели
убить. Их дом окружили погромщики, они стреляли в ок-
на. Папа и Дуня с товарищами пришли на помощь. Эни
привели постовых солдат и вывели людей на улицу.
Алеш-а и Варо останутся у нас, здесь их никто не
тронет.
Дальше события путаются в моей памяти. Приходит
день, когда отец исчезает.
Взволнованы взрослые; давящая, тяжелая тишина на-
* 60 *
ступает вечером в комнатах. А перед этим было шумно
Во дворе топали тяжелые сапоги, щелкали затворы вин
товок, и кто-то, вбегая в комнату, повторял испуганно
— Войска! Войска окружили электростанцию...
А утром Дуня ласково говорит со мной и помог ает
мне одеваться.
— Где папа? — спрашиваю я.
Дуня не сразу отвечает.
— Сейчас пойдем к нему, может быть, увидим.
— А где он?
Я безнадежно гляжу, а Дуня только отворачивается.
Через несколько дней во дворе длинного каменного
здания я увидела отца; рядом с ним, строго подняв вин-
товки, выстроились часовые. Нельзя подойти к отцу.
Дуня крепко держит меня за руку.
— До свидания! — кричит мне папа. — Кланяйся
бабушке!..
Гл а в a т р и н а 0 ц а т а я
Л£еня опять привозят в Тифлис, в Дидубе, к бабушке.
Пустырь за бабушкиным домом не покидают ни взрос-
лые, ни наша детская ватага. Молчат гудки железнодо-
рожных мастерских. Бастуют все тифлисские заводы. На
пустыре рабочие выстраиваются рядами и идут по
улицам. Мы шагаем за ними и подпеваем:
Вставай, подымайся, рабочий народ!
Вставай на врагов, люд голодный!
Раздайся, крик мести народной!
Вперед! Вперед! Вперед!
Торжественна наша песня. Она точно поднимает,
точно возносит куда-то.
Взрослые дали нам красные ленты, и, приколов к
платью банты, .мы всей ватагой пробегаем мимо горо-
довых.
— Ура! Да здравствует революция! — кричим мы.
Они не смеют нам ничего сказать. Это победа? И,
подталкивая друг друга, мы торжествующе глядим на
жандармов.
* 61 *
Однажды жандармы на .лошадях ворвались в Дидубе.
Они несутся по затихшей, пустой улице. Тихо сегодня
в поселке. Горе приглушило голоса людей.
Во дворе перед галлереей собираются соседи, они
плюют вслед скачущим жандармам.
— Собаки, — говорят они, — убили Вано...
Убит не только Вано из домика напротив. Убитых
десятки.
Полиция набросилась на безоружных рабочих, кото-
рые мирно собрались около городской управы. Трупы
рабочих остались на Эриванской площади.
В день 17 октября на улицах Тифлиса шумит наряд-
ная, довольная толпа. Но на пустыре молчаливо соби-
раются рабочие. Мы бежим в Нахаловку, к тете Ксене.
У домика Казимира Манкевича стоят его товарищи.
Они угрюмыми взглядами провожают спешащих в
город люден. Вечером приходит Манкевич. Сегодня все
говорят о дарованной царем свободе.
В дом к бабушке приходит товарищ и просит спря-
тать тяжелый сверток. Никто не спрашивает, что в нем.
Становится все ощутимей, что приближаются большие
события.
В комнате Манкевичей каждый день собираются
люди. Однажды Казимир приходит к нам, и бабушка
с галлереи громко кличет меня. Я бегу со всех ног.
Казимир идет навстречу.
— Хочешь увидеть отца?^ — спрашивает он.
Отца! Я ' молчу от волнения и жду, что же он ска-
жет. Пусть говорит, скорей говорит.
И Казимир рассказывает. Его слушает весь двор.
— Завтра идем встречать освобожденных из Кар-
ской тюрьмы, — говорит Манкевич, — их везут в Тиф-
лис. С ними Сергей.
...В толпе, которая шагает по улицам Тифлиса, и я
с Шурой. Мы стараемся не отставать от Казимира.
Идут железнодорожники, друзья из Дидубе и Нахалов-
ки. Я любуюсь красным полотнищем. Ветер развевает
его, — ничто не может быть ярче. Знамя колышется в
такт песне. Я пою. Громче, громче, я хочу слышать
свой голос. Все эти люди идут к вокзалу встречать
моего отца и товарищей. Волна гордости заливает меня.
р J й'Р3*'
а, сП’-'СкзеТС'
* W"
ом
Отеи Г)С14'К
гаг,р Чая®
квартир- -
Почему < '
сеянно здоЯ3
1|1еК.о и отходи\
шуток в«' 1
бумаги- Когда'
тает телегра I
вечером выстр<
У отца дро-
ный листочек.
У меня тос
Петра, его гол
кий и глубоки
его убили? Ki
т
ролся за нарт
Я вспушив,
ЩИ.МИ голосам
w, очень ЛЮ(
сказывала:
~~ Петра :
его Удержа -
под
Яассзые 7 ВА
^ак;'НЦЫ !
ЙНФеРенЦВЮ
деч. ,. L •
ДНа на vi
.’°иица
R-
-ь в Дидубе
йхо УГОДИЯ
сосеД»,- они
ив. Убитых
'°ЧИХ, кото-
1ВЫ- Трупы,J
мит наряд.
1*1 иво соби-
тете Ксене.
товарищи,
ешащих в
-егодня все
)ОСИТ спря-
что в нем.
я большие
.обираются
и бабушка
всех ног.
н.
<е он ска-
:ь двор. z
из Кар-
т в Тиф-
)лиса, и я
Казимира.
Нахалов-
развевает
ышется в
слышать
встречать
ает меня.
Как громко звучит песня! Но она уже смолкла. Люди
кричат «ура».
Мы на вокзале. А на платформе еще новые и новые
Казимир.
друзья.^
— Сейчас подойдет поезд, — говорит
Мне хочется плакать. Это, наверное, от радости. Вон.
папа спускается с подножки вагона.
— Нюра!
Он целует меня
Отец остался в
квартире Манкевича.
кричит он мне.
я вижу, что и у него глаза в слезах.
Тифлисе. Он живет в Нахаловке, в
. Каждый день мы навещаем его.
Почему нерадостно, сегодня в доме Казимира и так рас-
сеянно здоровается со мной отец? Он треплет меня по
щеке и отходит к
шуток и слов привета. В руках у отце
бумаги. Когда товарищи рассаживаются
товарищам.
слышно ооычных
ца я вижу лист
' I, отец вслух чи-
тает телеграмму из Баку, всего несколько слов: «Вчера
вечером выстрелом в голову убит Петр Монтин».
У отца дрожит голос. Он кладет на стол скомкан-
ный листочек. В комнате долго молчат.
У меня тоскливо сжимается сердце. Ведь я помню
Петра, его голос, такой звонкий, когда он говорил, мяг-
кий и глубокий, когда он затягивал песню. За что же
его убили? Кто-то поднимается и говорит:
— Ушел из жизни любимый наш товарищ. Он бо-
ролся за народную свободу, и за это его убили.
Я вслушиваюсь в слова, которые произносят дрожа-
щими голосами. Я вижу слезы на лицах. Монтина, зна-
чит, очень любили. Я помню
как Дуня Назарова рас-
сказывала:
— Петра звали неуловимым. Никогда не удавалось
его удержать в тюрьме, всегда убегал. Как-то к тюрьме
подъехала подвода с хлебом. Петра вывели на прогулку.
Часовые и не заметили, как он оказался под телегой.
Не успели хватиться, а он уже был за воротами.
Бакинцы послали Монтина в Тифлис на Кавказскую
конференцию большевиков, которая проходила под ру-
ководством Сталина. Монтин вернулся в Баку, и в тот
же день на улице его застрелил подосланный охранкой
убийца.
Рабочие Баку тысячной толпой вышли на улицу про-
* 63
мм
водить тело погибшего товарища. Гневом, горечью пол-
. ны были их речи. Гроб с останками Монтина везли в
Тифлис. Там Петр родился, там, в Дидубе, в железно-
дорожных мастерских начал он свой путь борца-рево-
люционера.
Тифлисская полиция не могла помешать траурной
встрече. Гроб Монтина выставили на площади, воору-
женные железнодорожники выстроились у тела товари-
ща: почетный караул. Приспущен красный флаг.
Молчаливым потоком движется толпа туда, где на
постаменте стоит цинковый гроб. С Варей и Шурой я
в толпе.
Цветы в руках людей. Цветы на гробу. Розы, хри-
зантемы, астры — все, чем щедра тифлисская осень.
Траурный марш разрывает тишину. Я гляжу вокруг:
люди плачут. Мы подходим ближе, поднимаемся к гро-
бу. Раздвигая ветки, я заглядываю в стекло, вделан-
ное в изголовье гроба. Лицо Монтина кажется мне жи-
вым. Я узнаю его крупные черты, широкий лоб. Только
закрыты глаза и виднеется темное запекшееся пятныш-
ко у виска.
Маленькая сморщенная старушка стоит у гроба,
кто-то ее обнимает.
— Это мать Петра, — шепчет тетя Варя. — Они ведь
жили в Дидубе, рядом с нами. А потом Петр уехал в
Баку. Его и привезли сюда, чтобы похоронить на роди-
не. Его все здесь знают.
Вперед выходит товарищ.
— Мы будем бороться за то, за что погиб наш
Монтин...
Простые слова. Дети их запомнят.
Похороны Монтина показали властям силу тифлис-
ского пролетариата. Вооруженная охрана рабочих под-
держивала образцовый порядок. Черносотенцы не
посмели помешать. Цепь железнодорожников не под-
пустила близко полицию.
Похороны Монтина явились началом декабрьских
событий в Тифлисе. 12 декабря закавказские железно-
дорожники объявили всеобщую забастовку. Это было
ответом на вооруженное восстание в Москве на Пресне.
* 64
Гл а в a ч с т ы р и а д ц а, т а я
Шумит поле перед мастерскими. С винтовками прохо-
дят рабочие по улицам. Это дружинники — так мы их
теперь называем. В их рядах шагают новые друзья. На
низких поджарых лошадках появлялись они на окраи-
нах Тифлиса. Мы всегда останавливались, любуясь лов-
костью всадников. Джигиты! У них повязанные башлы-
ками головы, они в бурках и высоких мягких са-
погах.
Это пастухи и крестьяне пришли с гор сражаться
рядом с рабочими. Отряды горцев собираются в Наха-
ловке и Дидубе.
Еще не слышно выстрелов, но однажды бабушка за-
пирает меня и теток в комнатах.
— Хватит вам бегать, — говорит она, — не для детей
там теперь дела.
Но нас нельзя удержать. Мы пытаемся украдкой вы-
скочить на улицу, но в тишине, которая удивляла с утра,
сухо и резко рвется выстрел. Еще один... За ним
несколько залпов. Мы бросаемся к окнам. По улице
пробегают дружинники. Стрельба не прекращается. Нам
кажется, что выстрелы доносятся издалека. Соседки,
которые забегают к бабушке, приносят вести:
— На Дидубе и Нахаловку движутся войска, дру-
жинники готовят защиту.
— Наши засели в большом доме.
Большой дом — это трехъэтажный дом близко от нас.
Выстрелы не смолкают и ночью. Мы не спим, слу-
шая, как гулко они отдаются в горах. Утром в Дидубе
врываются войска. Казачьи лошади проносятся мимо
окон.
— Они скачут в Нахаловку, там ищут оружие,— го-
ворят во дворе.
Женщины напрасно пытаются выбежать на улицу.
Она оцеплена казаками и жандармами.
Замахиваясь нагайками, казаки запрещают выходить
из домов. И снова гремят выстрелы. Они кажутся сей-
час оглушительными. Стреляют совсем близко. От кого-
то мы узнаем, что большой дом окружили казаки. Дру-
жинники отстреливаются, они не хотят сдаваться.
5 Аллилуева
* 65
Бабушка оттаскивает пас от окна, но мы успеваем
увидеть, как, громыхая, проезжает мимо пушка. Ее
устанавливают против большого дома.
То, что наблюдала я из окоп бабушкиного домика,
эти новые стремительные и грозные события были про-
должением борьбы русских рабочих и крестьян в пер-
вой революции.
Тайком вооружаясь, тифлисские рабочие вербовали в
горах крестьян, живо откликнувшихся на призыв больше-
виков. Торцы рвались сразиться со своими угнетателями.
Отряды повстанцев пробирались к Тифлису -- им
должны были подготовить в городе удобные стратегиче-
ские пункты. Но, трусливо противодействуя открытой
борьбе, предатели меньшевики требовали оставить пар-
тизан в рабочих поселках — Дидубе и Нахаловке.
Большевики знали, что нельзя начинать наступление в
застроенных хибарками рабочих районах, куда, конечно,
в первую голову двинут власти войска. Надо перебросить
боевые силы в город, в районы, частью заселенные рабо-
чими, — в Куки, Авлабар, Пески, Ортачалы, в Татарскую
часть, — открыть там боевые действия и, втянув в борьбу
сочувствующее революции население, попытаться захва-
тить важнейшие пункты города — вокзал, почту, банки.
Таков был план большевиков, горячо одобренный горца-
ми. В узких, гористых, подобных ущельям, уличках старой
части Тифлиса они готовы были сражаться, как в родных
горах, где каждый камень и куст служат прикрытием.
Повстанцы с гор ждали выступления, как часа дол-
гожданной расплаты с царской властью. Они верили
призывам большевиков и готовы были итти за ними.
Немедля стремились они занять улицы города, уйти с
плоских окраин Нахаловки и Дидубе, куда, как в за-
падню, завлекали их меньшевики.
Но меньшевики вели расчетливо и неуклонно поли-
тику провокации и отступления, отвергая план больше-
виков, и добились того, что горцы начали покидать город.
А в лагере врага уже били тревогу. Власти разоружа-
ли менее надежные воинские части. Было приказано не
выпускать солдат из казарм, никому не давать отпус-
ков. Из гарнизона приходили известия, что власти гото-
вят войска для разгрома Дидубе и Нахаловки.
66 *
Рабочие отряды встали на защиту поселков. Воору-
женные револьверами и бомбами, дружинники заняли
посты на улицах Дидубе и Нахаловки.
Домик Манкевича в Нахаловке, где жил отец, стоял
за полотном железной дороги, рядом с казармами сапе-
ров — самой революционно настроенной части тифлис-
ских войск. Несколько дней тому назад саперов разору-
жили. Но однажды ночью отцу и Казимиру сообщили,
что получен приказ о выступлении на поселки. В полной
военной готовности должны выйти пехота, конница и
артиллерия.
В эту ночь в поселках не спали. Из окон видели, как
по дороге тяжело прошла конница. За ней прогрохотала
артиллерия. Сзади двигался санитарный обоз. Уже рас-
светало, когда издалека донеслись редкие ружейные
залпы. Казалось, стреляют в горах. Выстрелы не смол-
кали. Отец с Казимиром вышли из дому. Навстречу из
поселка шел отряд пехоты. Солдаты конвоировали двух
арестованных. Одного отец узнал сразу: это был армя-
нин-духанщих из Нахаловки — «Ванечка». «Ну и хорош
трофей достался жандармам!»
Второй пленник, на голову которого было наброшено
пальто, открыл окровавленное, в сгустках запекшейся
крови, лицо и посмотрел на отца.
— Камо! — едва удержал восклицание отец.
Да, это был Камо. Жандармы схватили одного из
храбрейших товарищей, одного из любимых юных уче-
ников Сталина.
Всю ночь хозяйничали войска в поселках, отряды
солдат врывались в дома, во дворах искали оружие. Но
люди были предупреждены. Оружие спрятали.
Под натиском регулярных войск дружинники, не на-
чиная открытых действий, отошли в глубь поселка и
двинулись дальше к ущелью, надеясь пробраться в горы.
Но власти предвидели возможность отступления пар-
тизан. В горы, в обход, были высланы казаки-пластуны.
Дружинники наткнулись на них по дороге к Соляному
озеру, у Худатовского леса. Пластуны ползли наперерез,
целясь из ружей. Западня! Оставалось только открыть
огонь и попытаться прорваться через живую цепь.
...Когда после ухода войск революционный штаб со-
* 67 *
брался в своем помещении, туда, еле переводя дыхание,
.вбежал лесник из Худатовского леса.
— Скорей! — крикнул он с порога. — Там, в лесу,
убитые. Один жив...
И он повернулся, чтобы бежать обратно. Отец с то-
варищами бросились за ним. По дороге лесник расска-
зывал, что изрешеченные пулями и проколотые штыками
трупы дружинников лежат в кустах по склону горы.
Один из раненых приполз к сторожке лесника. Теряя
сознание, он просил об одном — передать друзьям, что
товарищи погибли не как трусы, не сдались, пе просили
пощады, дрались, пробивая путь вперед.
Раненого подобрали, перевязали. На нем было две-
надцать штыковых ран, но он был еще жив. Его уда-
лось спасти...
Убитых перенесли в один из домов поселка. Люди
шли прощаться с героями. Долго не прекращалось
траурное паломничество к телам партизан. Вырыли
братскую могилу на склоне горы, за поселком, у ущелья,
где геройски отдали товарищи жизни свои революции...
Скорбная тишина нависла над Дидубе и Нахаловкой.
Войска уходят, можно выбежать из дому. Невыносимое
зрелище разрушения и смерти представилось нам. Мы
идем молча, мы знаем — «те» сейчас победили. Но разве
это конец? Мы стоим у большого дома. Перед нами —
развалины. Пушка снесла верхний этаж, внизу вместо
окон дыры. Но товарищи, которые засели в доме, не сда-
лись. Им удалось бежать. Я знаю, я уверена, что они
спаслись. Значит, они будут бороться и дальше.
А теперь — в Нахаловку. Все идут туда. Люди дви-
жутся медленно. Они останавливаются у домика, где, я
знаю, живет товарищ отца. А вот и отец. Я подбегаю к
нему.
— И ты здесь, Нюра! Что ж, смотрите, учитесь,—
говорит он нам.
На нарах лежат трупы убитых. Их уже убрали, об-
мыли.
— Это убитые, — шепчет Шура.
А человек, который стоит рядом, сжимает пальцы в
кулак и громко говорит:
— Они дорого за них заплатят...
* 68 *
Мы выходим из дому «Нет, конец еще не наступил, —
проносятся горячие мысли в моей голове. — Я буду, я
хочу возить на себе патроны, носить прокламации, только
бы отомстить тем, кто убил товарищей, лучших людей».
Г. 1 а в а п я т н а д ц а т а я
Очень скоро отец приходит за мной к бабушке.
— Собирайся, — говорит он, — поедем в Баку.
Опять расставаться с бабушкой, оставить теток, под-
руг... Отец посмеивается над моей печалью.
— А мать забыла совсем, — укоризненно произносит
он. — Она ведь тоже приедет в Баку, увидишь ее там.
Я стою онемевшая. Сколько прошло дней, захлес-
нувших собою все недавнее,—когда семья была вме-
сте и жизнь определялась маминым голосом, когда
рядом был Павлуша, с которым вместе играли, делили
горести и радости, когда были младшие, забота о кото-
рых была и моей заботой.
— Все приедут? И Павлуша? — обретаю я наконец
голос.
— Все, — отвечает отец. — Надо собирать семью, —
говорит он будто про себя.
Бабушка, тяжело вздыхая, укладывает мое убогое
приданое, и мы с отцом уезжаем.
Мама с Павлушей, Федей и Надей приезжают в
дом на Баилове, где отец нашел нам квартиру. Она в
нижнем полуподвальном этаже. Окна выходят на ули-
цу. Сзади каменистый двор отлого спускается к морю.
Мне нравится, что море так близко.
Наступил наконец день, когда мы снова вместе. Как
выросли Федя и Надя! За столом идут рассказы о Мо-
скве. Иногда мама забывает или пропускает что-ни-
будь, и Павлуша с Федей старательно ее поправляют.
Восстание на Пресне застало маму в комнате на
Бронной. Павлушу она отправила в Нижний, к Соне
Липинской. А сама сняла комнату в деревянном доме
извозчика-ломовика. В этой конурке едва помещалась
кровать. Федю мама взяла к себе. Надя оставалась у
Ржевских.
— На целый день я уходила в мастерскую, — го-
ворит мама, — и Федю одного было страшно оставлять.
— И вовсе не страшно! Я ничего не боялся.
Федя рассказывает нам, как бастовала Москва. Во-
допровод не работал, воду брали в колодцах. Павлуша
^объясняет, что только с десяток колодцев сохранилось
в Москве и за несколько дней их вычерпали досуха.
А у нас во дворе был свой колодец, — торопится
вставить Федя. — Сколько народу приходило к нам за
водой!
Я никак не могу привыкнуть, что Федя полноправный
собеседник. И мама, осудив мою недоверчивость, встав-
ляет:
— Не шутите с Федей! Он на баррикадах дрался.
И, гордясь своим младшим сыном, мама рассказыва-
ет. Девятого декабря вечером возвращалась она домой.
На улицах шла перестрелка, и путь от Страстной до
Бронной занял несколько часов. Был уже вечер, когда
она подходила к дому. Рядом строили баррикаду, под-
катывали бочки, из окон выбрасывали столы, стулья.
Какой-то ребенок карабкался на верх сооружения. Ма-
ма остановилась. На баррикаде стоял Федя, крепко дер-
жась за дружинника, товарища Салищева.
— Потом я пошла за Надей,—рассказывает мать.—
И снова на улицах перестрелка, итти опасно, но мы до-
брались благополучно.
А Федя торопится досказать:
— Как только мама с Надей ушли, в дом к Ржев-
ским, где жила Надя, попала бомба.
Павлуша рассказывает свою, не менее интересную,
историю. Он всегда знает о том, что мне не удается
узнать самой. Слово «Потемкин» я тоже впервые слы-
шу от Павлуши.
— Броненосец «Потемкин»... корабль, который под-
нял бунт против царя. Ушел в море, не боясь пушек.
Так туманно передает мне Павлуша о корабле, под-
нявшем знамя восстания.
— Знаешь, — Павлуша говорит таинственным топо-
том,— у дяди Вани прятались матросы с «Потемкина».
— С «Потемкина»?!
. — Ну да, с броненосца «Потемкин».
* 70 *
И верно, двое моряков-потемкинцев через Баку про-
бирались дальше. Отцу поручили скрыть их, и он при-
вел матросов к дяде Ване. Потемкинцы прожили в Баку
несколько дней, прячась в Ваниной комнате, и потом
благополучно скрылись.
Павлуша и в Нижнем видел рабочих, шагавших с
винтовками.
— Они требовали прав для себя, — говорит он,—ты
знаешь, ведь по-настоящему все должно принадлежать
рабочим. Но хозяева выслали жандармов и полицию. У
них было больше оружия, и у них были пушки. Только
поэтому они победили.
— Но и у рабочих будут пушки, вот увидишь!
И мы вдруг вспоминаем Сашу Никифорова, нашего
приятеля Сашу, которого повесили жандармы. Невоз-
можно представить повешенного Сашу, и, содрогнув-
шись от жалости, мы смолкаем.
Море и солнце вволю отпущены нам в Баку. Неслыш-
но плещутся разноцветные волны. Поодаль от дома
уходят в море мостки пристани. В конце ее на бревне
сидит Павлуша. У него новое увлечение — он научился
рыбачить. Свесив над водой ноги, он застывает со сво-
ей удочкой. На веревке виснет голубовато-серебряная
гроздь — крохотные бычки, другая рыба не идет на
Павлушину приманку.
Сегодня воскресенье, потому что мама одела меня и
Надю в самые нарядные белые платья. Но куда же
итти, если Павлуша рыбачит на пристани? Держась за
руки, мы подходим к нему. Пойманные бычки трепыха-
ются, блестят на солнце, и я нагибаюсь, чтобы прикос-
нуться к ним. И вдруг сзади пронзительный крик. Он
переходит в жалобный плач. Надя! Я отпустила ее руку,
и она с края шатающейся доски упала вниз—в море,
в грязные мазутные волны. Но прежде чем я успеваю
вскрикнуть — Павлуша уже внизу. Он поднимается с
Надей, отряхивает ее платье и ставит сестру передо
мной. Платье погибло, но Надя невредима и опять
смеется. Беду от мамы не скрыть, и, подняв Надю на
руки, я несу се домой.
Жизнь на Баилове, у моря, недолго радует своим
спокойствием. Мы опять ощущаем непрочность окружа-
ющего. Нахмуренным возвращается домой отеп. Взрос-
лые друзья, которые собираются вечером, забывают о
нас. Они долго говорят о своем, и вот течение дня в
доме нарушилось. Отец не идет па работу, с утра к нам
забегают товарищи.
— Бастуют, — говорит Павлуша. — Электростанция
бастует. Папа в стачечном комитете.
Забастовка кончается, и Павлуша узнает об этом
первый. Что же будет дальше? Жизнь снова становится
беспокойной. Мы бежим к морю, оно плещется, как буд-
то ничего не случилось, но ведь мы пришли прощаться
с ним. Дома мама укладывает вещи. Надо итти помочь
ей. Завтра мы уезжаем в Тифлис.
Г л а в а ш е с т и а д ц а т а я
1ъак перелетных птиц, встречает нас Дидубе. Обле-
тев чужие края, мы возвращаемся к старым друзьям.
Обогащенные опытом, мы приходим на пустырь. Мы
рассказываем,—слушателей всегда достаточно. И друзья
стали старше. И мы слушаем рассказы,—винтовки в ру-
ках у отцов видали ведь не мы одни.
Проходит несколько дней. Дидубе, поле и новый дом,
в котором мы живем, кажутся снова привычными и неиз-'
менными. Так же, как и раньше, по гудкам из мастер-
ских мы просыпаемся, бежим в лавочку за хлебом. Ули-
ца, пустырь... По тропинке идет отец...
И снова глава пашей ватаги — Павлуша. Никто увле-
кательней не придумает, как в игре повторить сражение
дружинников с жандармами, как взять жандармов в об-
ход, как завладеть ущельем. Игры сейчас становятся
разнообразнее. В жизнь пришли книги и с ними новые
друзья: маленькие обиженные герои Диккенса, гонимые
и благородные индейцы, отважные путешественники.
Ради книг иногда забывается улица—не легко оторвать-
ся от страницы, на которую капнула слеза. И разве не
повторяет жизнь прочитанное? Бедняки лондонских тру-
щоб, невзгоды которых заставил пережить Марк Твэн,--
* 72 *
разве я нс вижу их и здесь, в нашем поселке — ешс бо-
лее оборванных, бедных, голодных? Не они ли поднима-
ются с рассветом и вереницей идут по тропинке к ма-
стерским? И когда я читаю о девочке, которая вместе с
отцом жила в тюрьме, я вижу замок на горе над Куройт
в решетчатых окнах которого мерещатся мне лица дяди
Миши, Алеши, отца, многих других...
Но ярко солнце над Тифлисом и над домами бедня-
ков в Дидубе. Нельзя не откликнуться на его зов. Вата-
га бежит по улице. Наверное, придумали новые приклю-
чения. Отложена книга — скорее за товарищами, не
опоздать бы!
Жизнь снова внушает уверенность. Ватага беззаботна.
Но почему мама пришла на поле? И с ней женщины
из поселка. Они беспокойно собираются толпой. А гудка
еще нет. Почему нет до сих пор гудка? За матерью по
тропинке мы бежим к мастерским. Там солдаты и жан-
дармы, они стоят около мастерских. Они оцепили ограду.
Женщины и дети останавливаются. Их дальше не
пускают. Солдаты поднимают винтовки. И, держась за
матерей, мы долго стоим под палящим солнцем. Теперь
уже все известно. В мастерских арестовали рабочих. Их
уведут в тюрьму, их не отпустят. Многих — и отца то-
же. Кто это мне подсказывает? Распахиваются ворота, и
поодиночке оттуда выходят люди. Опп идут молча.
Невеселые, нахмуренные лица. Женщины окружают их..
— Васо, а где Николай? Скажи, где Вано?
Здесь все знают друг друга по именам. Но те, кото-
рые вышли, неохотно отвечают на расспросы.
— Сергея не видели? — мать останавливает каждого..
— Нет.
О Сергее Аллилуеве никто ничего не знает. Ничего не-
известно и о других. Во многих домах Дидубе сегодня
останется незанятым отцовское место.
...Только несколько месяцев прошло со дня, когда
объявили о дарованном царем манифесте. Многое было-
обещано царской милостью, да ничего рабочим не оста-
лось. На линии закавказской железной дороги объявили
военное положение. Приближались выборы в Думу.
И власти торопились убрать из мастерских всех непо-
корных. Случай представился. Выведенные из терпения
* 73 *
доносами и шпионажем, рабочие убили провокатора, ра-
ботавшего в мастерских. Стрелявшие скрылись.
На другой день в обеденный перерыв мастерские окру-
жили войска. Жандармы и полиция наводнили цехи.
Офицеры Тифлисского стрелкового полка потребовали
назвать подозрительных. По списку офицеры задержали
тридцать человек. Среди них был и отец. Арестованных
вывели во двор, надеясь учинить над ними самосуд. Но
рабочие не поддались на провокацию, и пленников под
конвоем повели в Ортачальскую тюрьму, — она была вер-
стах в семи. На полпути их остановил отряд стрелков.
Офицер громко крикнул что-то начальнику конвоя, и
тотчас же отца, который стоял в задних рядах, товарищи
оттеснили в середину и окружили тесным кольцом.
Предосторожность была не напрасной. Стрелки по
чьим-то указаниям готовились убить отца. На него уже
замахнулись прикладом. Это был обычный способ — от
неожиданного удара арестованный подавался вперед, и
тогда с криком: «А, бежать задумал!» его приканчивали
пулей или штыком в спину.
...Военно-полевой суд грозит арестованным. Страшно
думать об этом!
Каждый день вместе с матерью Павел куда-то ухо-
дит— узнать правду, добиться, где отец. Павел сейчас
молчалив и задумчив. Он кажется нам совсем взрослым.
Вечером имы долго лежим, не засыпая. Темнота кажется
угрожающей. Как страшно обернулась жизнь! Павлуша
и Федя лежат рядом под одним одеялом. Я слышу их
ШОПОТ:
— Ну что же,—говорит Павлуша,—мы сами должны
будем зарабатывать теперь...
— Сами! А как же? — допытывается Федя у старше-
го брата.
— Мы будем сначала продавать газеты...
— Газеты, — повторяет Федя.
Ну, конечно, Павел прав. И я ведь смогу бегать
с газетами и кричать: «Ахали Цховреба!» («Наша жизнь»,
так называется газета, которую приносят товарищи).
Заключенным в Ортачальскую тюрьму железнодорож-
никам объявлено: их предают военно-полевому суду.
Люди ждут, готовые ко всему. Первые жертвы уже на-
74
значены — только что присуждено к смерти несколько
товарищей.
Слухи приходят: в Ортачальской тюрьме расстреляны
товарищи. Называют имена, кажется, Аллилуев среди
них. И тогда женщины, жены арестованных, не выдер-
живают. Они идут и требуют, чтобы их принял началь-
ник дороги, — по его приказу арестованы их мужья. За
что им грозит смерть?
Начальник принимает женщин. Он не перестает улы-
баться, пока, сдерживая слезы, волнуясь и негодуя, гово-
рят жены арестованных. Потом они замолкают, они ждут
ответа.
— Не вижу причин для беспокойства,—говорит на-
чальник,—арестованные чувствуют себя превосходно и
тюрьму покидать не торопятся, иначе они назвали бы
действительных виновников убийства.
Голос начальника теряет ласковость. Он грозит. Если
убийц не выдадут, всех арестованных погонят в Сибирь.
Помолчав, он оглядывает женщин:
— Впрочем, родственники могут помочь арестован-
ным. Укажите убийц, и ваши мужья будут освобож-
дены...
Женщины переглядываются — они понимают друг
друга. Нет! Такой ценой они не хотят свободы мужьям.
Начальнику ничего не удается узнать. Женщины уходят.
И опять тянутся дни унылого ожидания, слухов, ко-
торые приходят с улицы, вестей, которые приносят из
города товарищи и друзья. В назойливом стуке маминой
машинки слышится все тот• же вопрос: «Что же будет
с отцом, что же будет с нами?»
Павлуша в эти дни становится как-то взрослее. Он
ходит по маминым поручениям, останавливает нас, если,
забывшись, мы поднимаем возню, и когда, на минуту
отодвинув машинку, мама роняет голову на руку, он под-
ходит к ней и тихо говорит:
— Мама, не надо.
И, взглянув на старшего сына, мама выпрямляется —
и опять ровно стучит машинка. Но трудно одной этой
шумливой машинке прокормить столько ртов. Мы узна-
ем — мама пойдет на работу, товарищи нашли ей 'место
приказчицы в лавке — первом кооперативе рабочих-же-
* 75 *
лезнодорожипков. Вечером, лежа в постелях, мы обсуж-
даем новость.
— Мы можем помогать матери, — говорит Павлу-
ша,— можем тоже наняться работать — упаковывать,
разносить покупки...
Как хороню представлять себя помощницей матери!
Мы засыпаем спокойней. Утром нас будят голоса. Шумят
на галлерее. Вот голос матери. Он кажется громче и
уверенней. Добрые вести пришли в дом: арестованные
живы, и с ними разрешено свидание — завтра мы уви-
димся с отцом.
...Сначала конкой, потом пешком по выжженному по-
лю мы идем к тюрьме. Мы не одни — впереди, рядом,
догоняя нас, идут люди, — это все родные арестованных.
Дорога кажется бесконечной. Маленькая Надя устает, и
Павлуша, посадив на плечи, несет ее.
— Вон тюрьма, вон она...
Ортачальская тюрьма не похожа на знакомый мне
Метехский замок. За оградой видны невысокие серые
здания. Решетчатые окна, тяжелые ворота на запоре.
Меня охватывает дрожь: сколько раз я слышала об этой
тюрьме — тюрьме смертников, где приговоренные к каз-
ни ждут последнего часа!
— Нюра, видишь? — толкает меня Федя.
Я оборачиваюсь. Федя остановился у врытого в землю
столба с длинной скривившейся перекладиной.
- — Здесь они были повешены, — говорит кто-то. —
Они отказались завязать глаза, сами надели веревки на
шею и сами выбили скамьи из-под ног.
Это говорят о казненных товарищах. Сколько расска-
зов слышала я о них! Я не помню их имен, но я знаю—
они погибли за правду и свободу, за то дело, за которое
сейчас брошен в тюрьму мой отец и его товарищи. Опп
боролись со злом, с несправедливостью. Их убили так
же, как убили Сашу и тех, чьи трупы нашли в лесу на
горе, как убили многих других...
Я смотрю на братьев, Павла и Федю: они не могут
оторвать глаз от зловещего столба.
Мы долго стоим у тяжелых ворот. Когда же они от-
кроются? Увидим ли мы отца? Но нельзя выражать
нетерпение, и люди молча ждут под палящим солнцем.
%* 7g ❖
Наконец ворота медленно распахиваются, тюремный
двор перед нами. Кто-то объясняет шопотом:
— Сюда их выводят на прогулку.
Сейчас двор пуст. Во всю его длину стражники про-
тягивают веревку. Около нее становятся часовые, и то-
гда родным разрешают пройти. Заключенных выводят.
Они приближаются, нетерпеливо вглядываясь в толпу.
Отца мы не видим. Где он?
— Где Сергей? — спрашивает мать.
Но мы уже видим его, вот он. Все четверо мы вскри-
киваем:
— Папа!
Он издали улыбается нам. Надя протягивает к нему
руки, но часовой не сводит с заключенных глаз, и отец
выпрямляется.
— Ну что? Объявили?.. — спрашивает мама.
— Ничего, ничего, успокойся.
Арестованным уже известно, что они приговорены к
ссылке куда-то на дальний север.
Гл а в а с е м н а д ц а т а я
. -Па четвертый месяц после ареста отца высылают.
Мы готовимся теперь к дальнему путешествию — на
север, в Архангельскую губернию. Наш совет ежевечер-
не собирается на обсуждение. Мы слушаем Павла — он
всегда умеет увлекательно представить будущее и объ-
яснить все, что происходит в настоящем.
— Там снежные поля, тундры и леса, ели и сосны,—
говорит он так, как будто видит перед собой эти зане-
сенные снегом тундры и леса.—А какие там водятся
звери: олени, белые медведи! Мы с папой будем ходить
на охоту и приносить маме к обеду зайцев. А шкуры
можно продавать...
Увлекательные мечты! У Феди блестят глаза. А его
возьмут на охоту? Возьмут, конечно. Павел уговорит
папу, к тому времени Федор подрастет.
Но Павлуше не пришлось хлопотать за Федю. Мы не
увидели тундры и не испытали превратностей охоты в
северных лесах. В Архангельск мы не поехали. Неожп-
* 77 *
данпо сборы прекратились. Нас всех сваливает корь. Не-
сколько дней мы мечемся в жару, потом приходит облег-
чение. Но мы еще долго лежим, ослабевшие, худые, и
целый день то над одной, то над другой кроватью скло-
няется мамина голова. Однажды вечером, уже перед
сном, я слышу топот.
— Нюра, ты только молчи... папа вернулся, бежал из
ссылки. Я пойду его встретить... Лежи, прислушивайся...
Маленькие уже спят, и Навел спит, не буди их.
Я приподнимаюсь па кровати, едва сдерживая радост-
ный крик. Мама гладит меня.
— Тихо, тихо! Ты поняла?..
Конечно, все поняла. Мама набрасывает платок и не-
слышно выскальзывает из комнаты. Я поднимаюсь... Не
могу лежать. В комнате слышно только спокойное дыха-
ние спящих. Тогда я не выдерживаю.
— Павлуша, Павлуша, — звенящим топотом бужу я
старшего брата.
Протирая глаза, он поднимает голову.
— Папа вернулся, слышишь, Павлуша! Папа...
Павлуша усаживается на мою кровать. И, прижав-
шись друг к другу, мы ждем.
— Он бежал! Бежал из ссылки... Что же с ним теперь
будет? Как он бежал? За ним ведь, наверное, гнались.
Его надо скрыть ото всех.
Но, заслышав осторожные шаги на галлерее, мы за-
бываем обо всем. Соскочив с кровати, бежим к двери и
за руки втаскиваем отца в комнату.
Отец остается, но укладывается спать на балконе.
При малейшей опасности оттуда по дереву можно спу-
ститься вниз, на улицу. Ночь проходит благополучно, но
утро приносит смятенье. Обход полиции. В доме, кото-
рый сплошь населен рабочими-железнодорожниками,
жандармы производят очередной обыск. Как по беспро-
волочному телеграфу, о событии оповещаются все жиль-
цы. Каждый находит способ предупредить соседа. Мол-
ниеносно весть доходит и до нас. Что делать? Жандар-
мы во дворе, засада, наверное, поставлена и на улице.
По галлерее, на которую выходят двери всех квартир,
уже стучат тяжелые сапоги. Куда деваться отцу? Flo
мама вдруг машет рукой, и отец становится за дверью,
* 78 ♦
во второй комнате. Мама садится за швейную машинку..
Мы все в этой же комнате, все в своих кроватях.
Жандармы приоткрывают дверь.
— А, это ты!
Они ее хорошо знают,
— А где твой муж?
Только тогда мама перестает крутить машинку и под-
нимает голову. Я вижу, что глаза ее полны слез.
— Да ведь вы сами знаете, что его нет в Тифлисе.
Ведь он выслан... Выслан!.. Вы это знаете. А я здесь
одна, одна с больными детьми, — мама обводит руками
комнату, — видите, вот все, все лежат больные.
Было столько убедительности в мамином голосе, что
жандармы, оглядев комнату, повернулись и ушли. Мы не
двинулись, пока шаги их не смолкли.
Папа пробыл в Тифлисе несколько дней. Больше
оставаться было нельзя. Кто-то проболтался о его воз-
вращении, и отец уехал.
Я вижу себя снова в Баку. Опять море... Я не одна,
со мной маленькая Надя и мама. Мы в Баку потому, что
опять арестовали отца. Он в бакинской тюрьме, мама
приехала хлопотать о его освобождении.
По бакинской пыльной улице со мной и Надей мама
куда-то спешит.
— Куда ты, мама? — пытаюсь спросить ее, но мама
не отвечает.
Она торопливо шагает, мне и Наде приходится бе-
жать за ней.
В большой комнате, где у стен расставлены стулья,
мама усаживает меня и Надю. Человек в мундире с бле-
стящими пуговицами разговаривает с мамой.
Отца арестовали на собрании бакинского комитета
большевиков. По совету товарищей, мама, приехав в-
Баку, пошла к градоначальнику. Она сумела доказать
ему, что муж ее пострадал невинно.
— Он на таком хорошем счету у начальства, вам смо-
гут это подтвердить, — говорила она.
— Найдите поручителей за мужа, и мы освободим
его, — сказал градоначальник.
79 *
-- Он поглядел па тебя и Надю. Вы, обнявшись, так
грустно и испуганно сидели на ауле, рассказывала
мама.
Флеров, Красин и Винтер приняли участие в осво
вождении отца. .Леонид Борисович сам пыл с мамой у
градоначальника и вручил ему подписанное Винтером
поручительство.
II вог мы с мамой во шратплпсь в 1ифлпс. Напа под
чужой фамилией скрылся из Баку.
Мы переехали из Дидубе, мама нс может оставаться
там, где все нас знают, где нгосторожное слово наведет
на след отца.
У гор, гряды которых окружают I ифлпс, лепится к
скале деревянный домик. Он с гон г в конце Цхнетскоп
улицы, крутыми уступами поднимающейся в гору. В этом
домике, у хозяйки-прачки, мама сняла комнату. Через ви-
ноградники в посевы кукурузы тропинки от нашей тер-
расы вели к далеким ущельям. У последних кусочков
вспаханной земли мы останавливались, нс решаясь караб-
каться дальше. Оголенные вершины пугали пас. Когда-то
с толпой паломников, в сопровождении бабушки и мамы,
мы отправлялись в горы. Эго были праздничные прогулки,
на которые собиралась тифлисская родня, отец, дядя
Ваня, рабочис-желсзподорожиики. Эхо в горах повторя-
ло многоголосый шум — песни, возгласы, крики детей.
С Цхиетской улицы близко до Давидовой горы.
С площадки п обратно вверх скользят но канату вагон-
чики фуникулера. На Давидову гору поднимаются, чтобы
полюбоваться Тифлисом с высоты. Весь он виден отсю-
да—с широкими проспектами, с узенькими уличками
окраин, с серебряной лептон Куры. Башни Метехского
замка кажутся отсюда не такими грозными. Мы хотим
разглядеть наше Дидубе, по его не видно за зеленью
Муштаидского парка. Летом, когда внизу, в лощине, го-
род задыхается от зноя и горячих испарений, сюда, на-
верх, ветер приносит прохладу с гор.
На склоне Давидовой горы, па узкой площадке ютит-
ся старинное кладбище; в середине его поднимаются
арки и башенки церкви святого Давида. Лестницы по
обеим сторонам склона ведут к кладбищу и церкви. Там,
где они сходятся, под оградой в скале выбит грот, обве-
.к эд *
денный железной узорчатой решеткой. Внутри грота теп-
лилась лампада, и на мраморной доске мы читали:
«А. С. Грибоедов». Мы знали: это могила убитого на
чужбине поэта. Много-много лет спустя дважды я посе-
тила Тифлис, тогда уже Тбилиси, — и не узнала горы
Давида:
Там, где на площадке крутились карусели и стояли
балаганы, около которых из-за любимцев-борцов шли
азартные драки, теперь возвышался дворец с террасами
для танцев, рестораном, концертным залом. Старые игру-
шечные вагончики фуникулера заменены комфортабель-
ными, сверкающими никелем и сталью вагонами. Широ-
кая белая лестница от станции фуникулера ведет на
вершину горы, к гранитной фигуре Сталина.
Чудесная картина открывается взору вечером, когда
огни электричества заливают Тбилиси.
Всей семьей посетили мы и кладбище на Давидовой
горе. Несколько новых могил прибавилось к старинным
памятникам. На небольшом гранитном пьедестале стоит
мраморная плита, на ней по-грузински написано: «Екате-
рина Георгиевна Джугашвили». Недавно еще я видела
дорогую старушку в ее маленькой скромной квартире на
проспекте Руставели.
Встреча с ней запечатлелась в памяти. Да и трудно
было забыть всегда приветливо спокойную бабушку
Кеке. В ее своеобразном облике было сдержанное досто-
инство, которое приходит к людям после долгой, в заботах
прожитой жизни, горести которой не сломили человека.
Болезнь и привычка к теплу заставляли Екатерину
Георгиевну жить в Тифлисе, вдали от близких, дорогих
ей людей. Она не жаловалась на свое одиночество, но
по тому, как настойчиво и подробно расспрашивала о
своих, я видела, что разлука с ними тяжела ей и все ее
мысли там, с ними, в Москве.
Пристально, точно изучая, глядела она на фото, ко-
торые я ей привезла.
— Вырос... Глаза отцовские, — сказала она, не отры-
ваясь от фотографии внука, которого видела, когда при-
возили его в Тифлис, совсем маленьким.
В скромной, непритязательно обставленной ее комнате
на столе лежало много грузинских газет.
• > Аллилуева
* 81 *
— Вот,—сказала опа, — каждый день читаю...
И она заговорила о событиях, о которых в этот день
сообщала печать. Нельзя было не почувствовать, как
хотелось ей найти в газетных каждодневных сообщениях
сведения о трудах и днях близких ей людей.
Екатерина Георгиевна прожила длинную, полную ли-
шений жизнь и была очень скромна и нетребовательна.
Помню, как я ее увидела в Боржоме, куда она при-
ехала лечиться. Она сидела на скамейке в одной из ал-
лей парка, худенькая, но прямая, несмотря на болезнь и
старость. Из-под туго стянутой черным платком твердой
бархатной шапочки сверкали ее темносерые глаза, в ко-
торых светилась живая мысль. Я удивилась, почему в
невыносимо знойный день она так одета.
— Нельзя иначе,— ответила Екатерина Георгиевна,—•
все здесь меня знают...
И другую могилу отыскала я на старом кладбище,—
небольшая металлическая доска с надписью отмечает ее.
Старый наш друг, большевик-писатель Сильвестр Тодрия.
покоится под ней.
Гл а » а
в о с е Л1 и а д ц а т а я
II рощай, Тифлис!
В золотой день покидали мы его. На вокзале мы с тру-
дом пробиваемся с тюками и корзинами к вагону. Дядя
Ваня, который провожает нас, с небольшим потертым че-
моданом шагает поодаль. Неожиданно маму останавли-
вают. Два вокзальных жандарма хотят осмотреть ее
вещи. Может быть, они узнали жену бунтовщика Алли-
луева. Но мама не протестует:
— Пожалуйста!..
Она только оглядывается на дядю Ваню. Он со своим
чемоданом остановился в стороне.
Вещи ощупаны, перерыты. Ничего предосудительного.
Наше имущество наконец вталкивается в вагон. Третий
звонок, потом пронзительный свисток. Мы стоим на ва-
гонной площадке. Поезд трогается. И тогда к вагону под-
бегает дядя Ваня. Никто не обращает внимания на то, как
ловко он подбрасывает к нашим ногам свой чемодан.
Путь был знакомым: Елисаветполь, Кюрдамир, Аджи-
Кабул. Баку оставался в стороне, за станцией Баладжа-
ры. Сюда, чтобы встретить нас, приезжает Казимир Ман-
кевич. У мамы с ним конспиративная встреча, она пере
дает ему пакет из Ваниного чемодана.
Потом проезжаем Дербент, Грозный, Ростов. В пере-
полненный вагон входят новые пассажиры. Казаки! Мы
помним их на лошадях с нагайками, от них шарахалась
толпа на пустыре, они конвоировали арестованных, среди
которых был и отец. И вдруг они дружелюбно занимают
места в нашем вагоне, шутят, предлагают сбегать за ки-
пятком. Я подталкиваю Павлушу, но он ничем не выдает
себя. Ночью казаки стелют на пол свои бурки и предла-
гают нам лечь.
— Так будет помягче, — говорят они.
Когда мы сходим в Петербурге на вокзале, я шепчу
маме:
— Что бы было, если бы они узнали, кто мы такие?!
Ошеломленные, растерянные, стоим мы с узлами на.
петербургском перроне. Папа ждет нас на улице, чтобы
не вызвать подозрений. С папой незнакомый приветливый
человек; нам кажется, что он всех нас давно знает. Он
даже зовет нас по именам.
— Конон, Конон,— обращается к незнакомому отец.
Никогда мы не слышали такого странного имени. Но
человек ласково улыбается и говорит:
— А ну, поехали ко мне в ямку!
Мы удивленно прислушиваемся. Дядя Конон укла-
дывает наши вещи на подводу, садится сам, помогает
взобраться Павлуше, и они едут в загадочную «ямку».
Меня, Федю и Надю усаживают на извозчика с ма-
мой. Петербург! Нет, он не лучше Тифлиса. Дом, к ко-
торому мы подъезжаем, высокий, серый и угрюмый. Мие-
не нравится этот дом. Мы поднимаемся на третий этаж
— Здесь живет товарищ Полетаев, наш депутат в
Думе,— говорит папа,— у него переночуете, а утром по-
смотрим комнату, которую я вам выбрал, она в этом же
доме.
Взять нас к себе отец не может-, ведь по паспорту он
Евстафий Руденко, бездетный...
Мы предстаем перед Полетаевым. Нас приветливо
6*=
* 83 *
встречают, хотя мне кажется, что жена Полетаева встре-
вожена многолюдным вторжением. По скоро все устраи-
вается, нам отводят комнату, и мы укладываемся спать.
На другой день с утра идем смотреть новое наше жи-
лище. Унылая питерская комната, узкая, полутемная, на
потолке расползлось зеленоватое пятно. Незачем спра-
шивать у хозяина, не сыро ли в комнате. Поэтому и от-
дают ее дешево.
Устраиваемся на новом месте. На полу стелем наби-
тый шерстью матрац. Его смастерили еще в Тифлисе для
далекого путешествия в архангельскую ссылку. Матрац
так широк и удобен, что всем хватает на нем места. Федя,
Надя, я — мы лежим и болтаем. Ни мамин строгий го-
лос, ни усталость не могут унять нас. Мы говорим
-о Питере и сравниваем его с нашим Дидубе.
— Ты видела, здесь есть дома — восемь этажей, —
сообщает Федя.
Потом вспоминаем о Павлуше, который остался там,
в таинственной «ямке» дяди Конона. Павел прибегал днем
повидаться с нами и объяснял:
— Дядя Конон живет в большущем доме... Он стар-
ший дворник, дядя Конон. Ямка—это дворницкая, в под-
вале, в ней скрываются товарищи,—шептал Павлуша.—
Дядя Конон помогает революционерам! -
Павлуша уже стал гордиться дядей Кононом и своей
•близостью с таким замечательным человеком.
Папа давно попрощался с нами и ушел к себе на
Боровую улицу, где живет с товарищем-революционером,
скрывающимся, как и папа, от полиции.
— Нелегальный, — повторяю я.— И папа тоже неле-
гальный. . .
Трудно уснуть после всех этих впечатлений.
Неожиданно в дверь стучат. Мы, притаившись, ждем.
— Откройте, я от Сергея...
Мама открывает дверь, и вошедший передает записку.
— От папы!
Сердца у нас замирают...
Отец прислал товарища, которого. надо приютить на
ночь. На Боровой опасно. . .....
— Значит, он тоже нелегальный?—допытываюсь я
• г— — • . - • ».<—•• — а, »•« ,
у мамы.
* 84 *
Но она велит мне угомониться наконец. Гостя уложили
в углу, прямо на полу, потому что вся мебель в комнате—
один наш четырехспальный матрац.
. ч * •
"4
В полутемной комнате в доме на Забалканском нача-
лась наша питерская жизнь. Папу видали редко. Он оста-
вался Евстафием Руденко. Работал он слесарем в типо-
графии Березина на Ивановской улице. Типография была
близка организации. Там работали большевики — не-
сколько рабочих и заведующий типографией Беляков.
В конторе работал товарищ Радченко, Степан Иванович.
Как и отец, многие товарищи были на нелегальном по-
ложении. У них чужие паспорта, и, когда, обмолвив-
шись, они окликали друг друга настоящим именем, про-
исходило замешательство.
На работу в типографии отца направил Красин. Орга-
низация стремилась, чтобы товарищи приобретали квали-
фикацию печатников: нужны были люди для выпуска под-
польной литературы. Из типографии Березина не раз
выносились шрифты для печатания прокламаций.
Жизнь под чужой фамилией заставляла отца быть все-
время настороже. Чувство постоянной опасности пере-
живали и мы, дети. Когда папа бывал у нас, мы вздра-
гивали при каждом звонке. Как-то выяснилось совсем не-
предвиденное обстоятельство. Просматривая газету, отец
наткнулся на заметку: корреспондент из Баку сообщал,
что рабочий Евстафий Руденко убил провокатора и куда-
то скрылся.
Что-то надо было предпринимать. Отец пошел посове-
товаться к Михаилу Ивановичу Калинину, который ра-
ботал тогда в Питере. Михаил Иванович сказал:
— Надо немедленно переменить паспорт. Савченко-
вам поможет.
Были в Питере дворники, сочувствующие революцио-
нерам, выручавшие их то пропиской, то паспортом.
Верным помощником революционеров был Конон
Савченко. В его дворницкой и было все устроено. У Ко-
нона гостил его брат Мирон. Он был близок к больше-
вистской организации, недавно вернулся из ссылки и
собирался уезжать на родину, в Смоленскую губернию.
* 85 /
Он выправил себе «совсем чистенький вид на житель-
ство».
— Вот он, — видите, — похвалился Мирон отцу.
Отец рассказал о своей беде, и чистенький паспорт
Мирона Савченко перешел к нему: «В деревне, — решил
Мирон, — как-нибудь обойдется».
С паспортом Мирона Савченко отец чувствовал себя
уверенней. Было решено, что мама снимет недорогую,
по нашим средствам, квартиру и отец поселится с нами
в качестве жильца. В нашей комнате жить становилось
невозможно: протекал потолок, разводы на стенах все
увеличивались. Когда, случилось, заболел Федя, при-
шлось отвезти его в каморку отца на Боровой. Скоро
нашлась квартира тут же на Забалканском: недорогая,
в густо населенном доме, где мы не могли быть осо-
бенно приметны.
Мы еще не успели перебраться в новое жилье, как
Надя заболела скарлатиной. Надо было поместить ее
в больницу.
Мы собрались вместе всей семьей лишь месяц спустя,
после того как Надя вернулась домой, вытянувшаяся,
похудевшая, с бритой головкой.
Отец жил у нас. Он был угловой жилец на кухне. Мы
сделали все, что полагалось, чтобы не вызвать подозрений.
Наклеили в воротах записочку: сдается угол на кухне.
Приходили наниматели, и мама сговорилась с «Мироном
-Савченко». При чужих мы называли папу дядей Мироном,
отец с опаской пробирался на кухню, где стояла его кро-
вать. Но мы недолго прожили в этой квартире. Так пове-
лось по приезде в Питер. Перестав менять города, мы
начали менять квартиры.
У отца начались нелады на работе. Белякову при-
шлось уйти из типографии. За ним администрация уво-
лила и отца. Он остался без работы. Наступило тяже-
лое время. Отцу помогали товарищи, организация, но с
большой семьей маме было все труднее и труднее сво-
дить концы с концами. Приближалось лето. Отец все
«ше не работал. На лето он решил отправить нас
к своим родным в Тамбовскую губернию; там, в городе
Ъорисоглебске, жили его брат и сестра.
Глав а дев я т и а д ц а т а я
Осе для нас в Борисоглебске было новым, совсем не
знакомым, начиная с домика тетки. В маленьких душных
комнатках по углам — киоты с иконами, вечером перед
ними зажигались лампады. В нашей семье религия была
не в почете. И тетка сразу почувствовала, что божьи
образа благоговения в нас не вызывают. Да и все, что
тетка знала о брате и его семье, ее пугало.
Нескрываемое недоверие к себе читали мы в глазах
теткиного мужа. Что за дети у него поселились! Отец их
сидел в тюрьме, да и мать — такая же. Тетка, правда,
попыталась навести на путь истинный заблудших детей.
Начиналась пасхальная неделя. Она повела в церковь
Павлушу, Федю и меня. У входа она сунула нам по пята-
ку, строго сказав:
— Подадите дьячку.
Я не решилась ослушаться. Когда дьячок с подносом,
на который молящиеся бросали свои медяки, подошел
к нам, я и Федя, по примеру тетки, положили в дар богу
свои пятаки. /Мне показалось, что то же самое сделал и
Павлуша. Но когда мы выходили из церкви, Павлуша
украдкой показал нам зажатую в кулак монету.
— Дурочка, неужели ты свой в самом деле отдала
попам?—прошептал он.
И я пожалела, что оказалась не такой сообразитель-
ной, как мой старший брат.
Настороженность тетки и ее мужа, их плохо скрытая
боязнь — в доме ведь поселились «политические» — не
пришлась маме по душе. У тетки мы не остались и дня
через два перебрались к дяде — местному портному. В
единственной комнате — теснота, спать мы укладываемся
под кроватью. Но нас это ничуть не печалит. Зато никто
в доме нас не упрекает в безбожьи, никто нас не боится.
Мы быстро освоились в зеленом Борисоглебске, где
за каждым домиком тянулись фруктовые сады. Ребята
немедленно научили нас, как залезать в эти заросли яб-
лонь, вишен и груш.
А письма от отца приходили неутешительные. Из ску-
пых его строк мы понимали—на работу с чужим паспор-
том попасть не легко. Правда, он устроился куда-то на
* Н7
временную работу. Но приходилось думать о будущем.
Семья в пять человек должна была как-то существовать.
Отца тянуло работать по специальности—электро-
монтером. Папа обратился к Глебу Максимилиановичу
Кржижановскому с этой просьбой—устроить его на пункт
кабельной сети электрической станции Акционерного об-
щества 1886 года. Член большевистской организации,
Кржижановский тогда был одним из инженеров станции.
Отец знал, что большинство заводов Питера для него,
закрыто. Это было время «черных списков». В них за-
носились все «неблагонадежные» — рабочие, замешан-
ные в революционном движении. Владельцы предприя-
тий рассылали «черные списки» с завода на завод, с
фабрики на фабрику, из города в город. Как было из-
вестно, электростанция 1886 года черных списков не
имела. Но, думая о безопасности отца, Кржижановский
советовал ему, прежде чем поступать на работу, начать
жить под собственной фамилией.
— Станьте снова Сергеем Аллилуевым,—сказал Глеб
Максимилианович.
Отец опять пошел за советом к Михаилу Ивановичу.
К Калинину обращались во всех затруднительных случа-
ях — его проницательность, ясный, трезвый ум всегда
выручали товарищей. Михаил Иванович был согласен с
Кржижановским — отцу следовало попытаться стать
«легальным».
— Нужно найти квартиру, где вас пропишут без пас-
порта, — советовал Михаил Иванович, — а в полицию
надо заявить о потере документов и добиваться нового
паспорта как Сергею Аллилуеву. И помочь в этом,—до-
бавил Михаил Иванович, — сможет вам опять Савченко.
Снова состоялось совещание в «ямке» у Конона. Так
как дело на этот раз было сложнее, Коион привлек еще
одного из «своих»—старшего дворника с Васильевского
острова. И вскоре в одном из домов какой-то Василье-
островской линии прописали крестьянина Сергея-Алли-
луева, прибывшего из провинции и обокраденного в до-
роге. Потом крестьянин Аллилуев подает в полицейский
участок’ заявление с просьбой выдать ему временный
вид на жительство, пока не затребуют с его родины по-
стоянного паспорта. ? '
• * 7 " ,• , ’ J г ’г - ’ ’ ' ’ ! * •' z
•— * •
• - . * 88 *
— Пришлось побегать, пока тянулась волокита, —
рассказывал потом отеи.
Он скрывался в Лесном, где жил Сила Тодрия, не-
давно -приехавший шз Финляндии. Там вместе с товари-
щем Сила налаживал подпольную типографию.
Но наступил все-таки день, когда крестьянин Сергей
Аллилуев получил «временное свидетельство на право
проживания в столице», и скоро в кармане у него.
лежал собственный чистенький паспорт.
— Ну вот и хорошо,—встретил отца Глеб Максими-
лианович. ; '' •
Его, молодого талантливого инженера, ценили на пи-
терской электростанции Акционерного общества 1886 го-
да и сразу же приняли на работу рекомендованного им
монтера. Так начал свою службу отец в питерской элек-
тросети. ’ ! '
Пока отец в Питере с таким трудом добивался воз-
можности жить и работать, мы продолжали кочевать.
Из Борисоглебска отправились в станицу Урюпино, ко
второму брату отца — Михаилу. Дядя Михаил служил
приказчиком в мелочной лавке. В семье была горькая
чужда. Пятеро ребят, старшая девочка, тяжело больная,
прикована к постели. Денег на лечение нет. Сыновья
дяди — Жора и Серафим были наши ровесники, и друж-
ба между нами завязалась сразу. Братья посвятили нас
в свой, как они говорили, «промысел». Целыми днями
бродили ребята по улицам и пустырям Урюпина, подби-
рая отбросы — кости, тряпки—то, что сейчас называет-
ся утилем. Эта добыча за несколько копеек сдавалась
тряпичникам. Мы с увлечением примкнули к деловому
предприятию. Там, в Урюпине, познали мы сладость пер-
вого трудового заработка.
Гл а в а О в а О ц а hi а я
Но наши скитания кончились. Отец вызывал нас в Пи-
тер. Подыскали квартиру на Лиговке, у Обводного ка-
нала, в нижнем этаже большого, набитого людьми дома.
Надо было торопиться устраиваться на зиму, начинать
учиться. Кочуя, мы учились всегда урывками.
* 89 *
Только в Тифлисе, перед отъездом в Питер, в школе
Общества учительниц учились мы по-настоящему.
Мама спешила здесь, в Питере, скорее устроить нас
•в школу.
Первая оседлая зима в Питере не была счастливой.
Тяжело и опасно заболела мама. Ее увезли в больницу.
Без маминого присмотра, без ее хлопотливых забот дом
на много дней осиротел. Я и Павлуша старались заме-
нить маму младшим. С жаром мы брались за все, что,
как помнили, делала мама. Павлуше шел уже четырнад-
цатый год, но его не смущала «девчонская» работа.
Милый, заботливый, верный Павел!
Как-то за мытьем полов нас застала девочка-соседка
из верхней квартиры.
— Почему же вы сами пол моете? — Ясно было, что
занятие это показалось ей недостойным. — Разве у вас
нет прислуги?
— Нету,—ответил Павел. — Мы сами моем, и ниче-
го в этом стыдного нет. Надо мыть — и моем. — С новым
рвением он окунул тряпку в воду.
Когда мама вышла из больницы, в Петербурге нача-
лась холера. В нашем доме, в подвалах, ютилась
беднота, и каждый день оттуда «холерная» карета кого-
.нибудь увозила. Однажды в нее усадили и меня. Я от-
равилась абрикосовыми косточками, и напуганный эпи-
демией врач отправил меня в барак «по подозрению в
холере». Я лежала среди больных и плакала от страха
и жалости, слушая крики и стоны.
Наконец мы пошли учиться. Мы жили опять на но-
евой квартире, на 14-й линии Васильевского острова. Пав-
лушу, меня и Федю мама определила в городское на-
чальное училище. Главный предмет в училище был за-
кон божий. Каждый день нам рассказывали о боге и его
.делах, о чудесах, которые он совершал. Попутно внуша-
лось, что этот бог велит любить начальство и царя. В
молитвах, которые мы в школе возносили богу, прослав-
лялся царь. Но о царе мы давно знали совсем другое.
Недаром через наше детство прошла первая русская
революция.
— Крови рабочих он требует, вот что ему нужно,
щарю, — говорил Павлуша.
Мы мечтали скорее вырасти и тоже бороться, как на-
ши старшие друзья, за дело народа. Но мы давно поня-
ли—о многом, что знаешь, надо молчать. И мы с Федей
покорно заучивали притчи и тексты из евангелия—в кон-
це концов святые истории были занимательны, как
сказки.
Совсем другое было с Павлушей. Бунтарский дух
искал в нем выхода, и казенное унылое преподавание
разжигало упрямое мальчишеское противодействие. Он
ненавидел дух смирения, который насаждался в учили-
ще. Павел смеялся над батюшкой и его притчами, над
преподавателями, умильно рассказывавшими о царе. На
уроках он читал приключенческие романы — вот это бы-
ло близко и понятно, а то, что заставляли зубрить, —
скучно и ненужно. Павлушу пришлось взять из учили-
ща. Он продолжал заниматься дома, с нашими старин-
ными друзьями-студентами, и сам решил готовиться к
экзаменам на аттестат зрелости.
Федя и я окончили училище и поступили в гимназию.
Об этом всегда мечтала мама. Шутя она любила повто-
рять:
— Гадалка мне предсказала, что вы будете ученые.
Не все были согласны с нашей мамой. Когда перед
поступлением в гимназию я пришла в училище взять
какие-то справки, начальница, оглядев меня, зло засме-
ялась:
— Скажите, пожалуйста! И ты в гимназию! С ка-
ких это пор все бедняки начали мечтать о гимна-
зиях!
Я поступила в частную гимназию, о которой говори-
ли, что она «прогрессивная». Не было там такой рутины,
как в училище, но тот же закон божий, те же молитвы...
Гимназический батюшка старался внушить ученицам,
что в мире все незыблемо и благополучно. Он рассказы-
вал о рае, который ждет на небе праведных.
— Почему же бог не хочет пустить в рай хоть не
надолго грешников? — прозвучал однажды в классе мой
вопрос. — Ведь бог .всепрощающий.
Девочки повернулись в мою сторону: как я набралась
такой смелости? Батюшка обычно ко мне благоволил,____
ему нравилась моя священная фамилия. Но не смутился
батюшка, он умел отвечать за бога, — он его хороню
знал. ' ' ' ' ' ' ,
— Это вполне попятно, дети! Бог не пускает греш-
ников в рай для их же собственного блага. Чтобы вам
это было ясно, представьте себе рай: светло, как будто
на нашем гимназическом балу, играет музыка, кругом
богатое убранство. В нарядных платьях вы кружитесь
в танце. И вдруг к вам на бал является нищенка, обо-
рванная, грязная. Ей неловко будет в лохмотьях среди
вас, чистых, благоухающих. И вам будет неприятно ее
присутствие. Не ясно ли, что место этой нищенки не
здесь, а среди таких же, как она, нечесаных, немытых
оборванцев. Подобен этой нищенке и грешник в раю.
Батюшка смолк, не сомневаясь, что убедил нас образ-
ной своей речью. Был он добродушен и незлобив и, по-
жалуй, искренне верил в то, что рассказывал. Он обе-
щал нам рай на небе! А на земле? И на земле грязных
нищенок не пускали в рай. Чем же виноваты те, для
которых жизнь на земле была адом? Много вопросов
хотелось задать мне батюшке. Но надо было молчать.
А то пойдут расспросы: «Где ты это слышала? Не гово-
рят ли об этом дома?»
Я с гордостью думала: пусть он обещает рай на не-
бе, зато все наши — отец, мать, товарищи, все борются
за то, чтобы на земле был создан рай... для всех, для
всех без исключения.
Борьба не прекращалась — я хорошо знала это. На-
ша квартира давно стала явочной. К нам наезжали това-
рищи с Кавказа, приходили питерцы, работавшие с от-
цом, большевики и близкие к организации рабочие. В
эти годы нужно было соблюдать большую осторожность:
охранка, полиция, жандармы в страхе перед революцией
выслеживали каждого подозрительного. Собрания и сход-
ки в нашей квартире были опасны, — квартира была
слишком на примете. Ее и выследила скоро полиция. Она
охотилась за одним из товарищей, который жил у нас,
как жилец. Вместе с Павлушей он спал в передней.
Однажды ночью нас разбудил громкий стук. Мы по-
няли сразу: полиция. Звонить полицейские в эти дни не
решались. Недавно жандармы потерпели поражение. В
одной из выслеженных квартир, когда полицейский на-
* 92 *
жал кнопку звонка, взорвалась адская машина. Взрывом
были убиты двое жандармов. Теперь из предосторожно-
сти жандармы к звонкам не прикасались.
Отец открыл дверь, полицейские вошли. Но тот, кого
они искали, был предупрежден. Еще утром он скрылся.
Жандармы тщательно обыскали квартиру, заглянули под
все кровати, открыли шкапы. Но мы успели сжечь лите-
ратуру, документы, кое-что мама успела спрятать.
Опять приходилось менять квартиру. С 14-й линии
Васильевского острова мы переехали на 15-ю. И сразу
несчастье — тяжело заболел отец. Его отвезли в больни-
цу и на третий день вызвали мать, чтобы сказать ей —
отец безнадежен. Но врачи добавили:
— Впрочем, больного можно спасти, он нуждается в
специальном уходе. Нужна сестра... Хорошо бы достать
шампанского—поддержать силы больного. Вряд ли на
все это у вас есть средства.
На шампанское, конечно, средств не было. Но мы бы-
ли не одиноки. Была организация, были друзья, которые
помогли. Товарищи Флеров, Джибладзе, Голубев, Гал-
кин, Афанасьев сами по очереди дежурили у кровати
отца. Шампанское, лекарства, лучший уход — все было
оплачено. Отец начал медленно поправляться.
Начиналась весна. В гимназии приближались экзаме-
ны. Я и Федя зубрили с утра до вечера. Туже всех при-
ходилось Павлу. Он готовился к экзаменам за курс ре-
ального училища. За один год он преодолевал програм-
му нескольких классов.
Озабоченный, молчаливый, Павел запирался от нас.
Мы не расспрашивали: было понятно, что его страшат
испытания. Накануне первого экзамена си утром ушел и
не вернулся. Решили, что он, может быть, заночевал у
товарища. Но, когда он не появился и на следующий
день, поднялась суматоха. Начали припоминать странное
поведение Павла. Я вспомнила, что, уходя, он долго
упаковывал какой-то сверток. Я полюбопытствовала:
— Куда ты, Павлуша?
. — В баню, — ответил он коротко.
Всплывало в памяти, как все в Павле в эти дни было
необычно — сумрачность, растерянность. Мама бросилась
к Павлушиным друзьям. Никто ничего не знал. Но пос-
* 93 *
ле неотступных просьб закадычный друг Павла признал
ся: он знает, где Павел, но связан словом и должен
молчать. В конце концов он все рассказал. Павел решил
начать жизнь, о которой читал в своих любимых рома-
нах: путешествия, борьба, опасности, приключения — вот
чего он хотел. Море, корабли, новые земли...
— Не ищите его, он бежал в Америку, — закончил
приятель.
— С какого вокзала? — только спросила мама.
За Павлом поехали наши друзья — товарищи Матве-
ев и Вилинсон. На станции Тосно они захватили беглеца.
Павел вернулся. Он решил работать, хотел быть ближе
к революционному кружку. Отец наш понимал Павла.
— Пусть окунется по-настоящему в жизнь рабочей
среды, пусть поварится в этом «пользительном соку»,—
говорил папа.
Павел поступил помощником монтера в кабельную
сеть электростанции. Дело ему было знакомо. С двена-
дцати лет помогал он отцу вычерчивать самые сложные
электротехнические чертежи.
Гл а в а д в ад ц а т ъ п е р в а я
/Дежурный пункт кабельной сети Выборгского района
помещался на Сампсониевском проспекте в многоэтаж-
ном доме, который выходил вторым фасадом на Сара-
товскую улицу. В этот дом мы переехали в 1911 году,
когда отца назначили заведующим пунктом. Как хоро-
шего специалиста, его утвердили в новой должности.
В квартире, которую занимал пункт, было четыре
комнаты. В двух больших помещались служебный каби-
нет и монтерская, где дежурила смена монтеров; две
маленькие комнаты были наши; одну мы называли сто-
ловой, в ней стоял обеденный стол и диван, на котором
обычно спал кто-нибудь из живущих у нас товарищей;
другая комната называлась детской — там стояли наши
четыре кровати, на тахте спала мама. Квартира при
пункте, где сменялись дежурные монтеры, где по служеб-
ным делам станции то и дело приходили и уходили
люди, была удобна. Не вызывая подозрения, ее могли
* 94 *
посещать и питерские и кавказские товарищи. На ночь,,
на день, когда это было необходимо, они находили при-
ют в комнатах на Сампсониевском проспекте.
— Да у вас не квартира, а настоящая гостиница,—
сказал Михаил Иванович Калинин, когда в 1912 году,
после возвращения из деревни, зашел к нам. Как старо-
го друга нашего детства, мы радостно встретили его.
Не мало людей побывало в квартире на Сампсониев-
ском проспекте. Они приносили с собой горячее дыха-
ние революционного подполья. Примером и словами они
учили нас стремиться к тому, что было целью всех близ-
ких нам. Может быть, поэтому гимназия, учителя, гим-
назический класс никогда не были для нас настоящей,
жизнью. Жизнь проходила дома в дружбе друг с дру-
гом, в дружбе со взрослыми.
Мы становились старше — в общем деле у нас появи-
лись обязанности. Правительство продолжало посылать
десятки товарищей в тюрьмы, на каторгу, в ссылку. Те,
за кем шли революционные массы царской России, в эти
годы были в ссылке. В сибирской глухой тайге жили
Сталин, Я. Свердлов, И. Ф. Дубровинский. Товарищам
нужна была помощь. По почину отца, в 1912 году был
создан денежный фонд, из средств которого ссыльным
отправлялись деньги и посылки с вещами и продуктами,
что хоть немного могло поддержать и скрасить жизнь
в далеких углах. Фонд составлялся из взносов членов
организации и близких к ней людей из питерской интел-
лигенции— знакомых отца по Баку. Монтеры электро-
станции поддерживали фонд.
Сборщиками взносов были я и сестра Надежда. Каж-
дый месяц обходили мы квартиры наших данников. Пас
не заставляли ждать. Те, к кому мы приходили, были’
давние знакомые — Красины, Флеров, Посталовский. Кон-
верты с вложенными туда деньгами вручались нам вме-
сте с радушным приветствием, с просьбой передать пок-
лон отцу, маме. Деньги в фонд помощи получали мы от
братьев Савченко, от нескольких знакомых В. А. Шел-
гунова. Мама покупала вещи и продукты. Упаковывать
и отправлять посылки было нашей обязанностью. Мы
* 95 *
складывали вещи, аккуратно зашивали пакеты, и Надя
своим крупным, еще детским почерком надписывала ад-
реса — Нарымский, Туруханский...
Теперь уже и Надя поступила в гимназию, и она слу-
шала там уроки закона божия. Но дома она вместе с
нами слушала уроки наших взрослых друзей. Когда мы
с ней пошли первый раз в церковь — в гимназии требо-
валось свидетельство о причащении, она так насторожен-
но и недобро отвечала священнику, что он, поразившись
ее свободомыслию, сокрушенно сказал мне:
— Ну и колючая у тебя сестра, почаще ей надо свя-
щенные книги читать.
А мы в этот год читали очень много. У нас был
взрослый друг, который выбирал и приносил нам книги.
Мы читали их ему вслух. Этот наш друг — Василий Анд-
реевич Шелгунов — был слепой.
Со своей большой светлой душой Шелгунов вошел в
раннее наше детство. Еще в Тифлисе мы узнали его. Ва-
силий Андреевич, питерский пролетарий, был одним из
первых русских рабочих, революционный путь которого
начался под руководством Ленина. С именем Ленина он
и приехал в Баку в начале девятисотых голов, когда ох-
ранка выслала его из Питера. Одним из первых привез
он на Кавказ рассказы о великом собирателе сил рабо-
чего класса — Владимире Ильиче Ленине. Шелгунов на
Кавказе начал работу в революционной ''пганизании Ба-
ку, которая росла и крепла тогда волей первого ленин-
ского сподвижника—молодого Сталина.
В Баку Шелгунова постигло несчастье. Он ослеп. На
электростанции, где он работал, ему в глаз попала рас-
каленная железная стружка. Глаз сразу распух, начал
гноиться. «Нужно длительное лечение»,—сказали в боль-
нице. Но времени у Шелгунова не нашлось. Только что
начала работать типография,—он был там и наборщиком
и метранпажем. Когда Василий Андреевич опять пока-
зался врачу, было поздно — глаз надо было удалить. Но
и это не помогло. Василий Андреевич ослеп.
Несчастье не сразило Шелгунова, не отняло у него
жизнерадостности, его живой неиссякаемой бодрости. Он
продолжал воспринимать жизнь так же светло, как и
тогда, когда видел мир.
* 96 *
Он вернулся слепым в революционное подполье, стра-
шась одного — что не сможет уже быть полезным. Но
этого не случилось. Не было поручения, которое он бы
не выполнил. Он жил интересами партии, личной жизни
у Василия Андреевича не было. Жизнь его проходила
необычно, «на людях», как он говорил. Был ли у Васи-
лия Андреевича когда-нибудь свой угол, своя комната,
многие этого так никогда и не узнали. Он приходил к
товарищам, к друзьям, его приходу радовались, его жда-
ли, и где его заставала ночь, там он и оставался.
С первого, дня, в который Василий Андреевич пере-
ступил порог нашего дома, он стал другом нашего дет-
ства, близким и любимым товарищем. Он занимался с
нами, играл, рассказывал. Он был нашим учителем, мы
узнавали от него о тех, кто работает, делает все своими
руками и терпит нищету, обиды, угнетение. Он умел
рассказывать, и слова его доходили до детских сердец,
заставляли любить и ненавидеть.
Отчетливо, живо вспоминаю рассказы Василия Ан-
дреевича, — это была его жизнь, — тяжелые и радостные
годы труда и борьбы. Помню, в Питере Василий Андре-
евич оставался с нами, и мы, усадив его в кресло или
на диван, окружали и заставляли рассказывать. Мы не
отрывались от его незрячего лица с темными очками.
Невзгоды и горе не исказили этого красивого русского
лица, сохранившего светлое и спокойное выражение. И
мы так хорошо представляли, как много лет тому назад
пришел в Питер на заработки полный сил и задора юно-
ша, как вначале оглушили его заводские машины и как
стал он примечать, что непосилен труд людей, окружаю
щих его, что они унижены и забиты. Василий Андреевич
говорил нам:
— Я стал задумываться, что сделать, чтобы людям
этим жилось полегче. Все они молодые, а лица невесе-
лые, угрюмые... Начал сам учиться, — вспоминал Шелгу-
нов, — доставал книги у товарищей, ходил в библиотеки.
Потом поступил в вечернюю школу. Теперь уже я знал,
что многие рабочие делают так же, как я. А образован-
ные люди — студенты, учителя тоже хотят помочь рабо-
чим. Познакомился я тогда с Красиным.
И Шелгунов начинал интересный рассказ о молодых
7 Аллилуева
* 97 *
студентах Красине н Кржижановском, которые в те го-
ды налаживали первые связи с питерскими рабочими.
Красина Германа Борисовича и его семью мы знали еще
по пятому году в Москве. Здесь, в Питере, не раз виде-
ли Глеба Максимилиановича. И еще одно имя услышали
мы от Василия Андреевича. Он рассказывал, как одна-
жды встретил у Красина невысокого скромного человека.
— ...Владимира Ильича Ульянова... В партии его
звали Лениным...
Василий Андреевич говорил, что Ленин простой, до-
ступный человек, вспоминал, как занимался он с рабо-
чими.
— По три, по четыре часа беседовал, бывало, со
мной, — говорил Василий Андреевич, — не уставал разъ-
яснять. Мы начинали понимать самые серьезные вопросы.
И Василий Андреевич еще раз повторял, как удив-
лял его Ленин своими знаниями.
Папа, который иногда подсаживался к нашему круж-
ку, чтобы послушать Василия Андреевича, добавлял о
Ленине все, что знал от Курчатовского. Так вставал пред
нами образ человека, как будто совсем простого, но об-
ладающего чудесной силой ума, характера, познаний,
притягательной силой.
Василия Андреевича всегда помню неутомимо дея-
тельным и полным энергии. Он был живым связываю-
щим центром, через него передавали то, что нельзя было
доверить почте. Часто весь день ему приходилось ша-
гать от одного товарища к другому. Мы вызывались его
провожать — страшно было за него: как он один, незря-
чий, бродит в суматошной питерской толчее? Он умел
ходить и один, но был доволен, когда мы его провожали.
Мы шли с ним, а он забегал вперед и говорил:
— А сейчас вот будет тупичок, справа здесь фонарь,
а на углу большой дом с колоннами.
Невозможно было представить Василия Андреевича
мрачным или угрюмым. Неугасающим своим оптимизмом
он заражал зрячих. Слепой — он видел на лицах уныние
и не допускал этого.
— Вы живете, товарищи, боретесь, видите! Что вам
еще надобно?
Когда, покончив с делами, он приходил к нам, мы чн-
тали ему вслух газеты и его любимые книги — Шевчен-
ко, Горького, Некрасова. Стихи он любил больше всего..
И сам любил декламировать. Когда собирались товари-
щи и заканчивались деловые разговоры, смолкали спо-
ры, вставал Шелгунов. Большой, с поднятым кулаком, он
встряхивал головой и начинал:
Вот парадный подъезд...
Он читал громко и певуче, грозя врагу кулаком, а его-
невидящий взор точно проникал сквозь стены и видел
то, что обещали ему его любимые поэты.
Он прекрасно играл в шахматы по какой-то своей си-
стеме. Следил за всем новым в марксистской литературе
и сам диктовал кому-нибудь собственные статьи и замет-
ки. Василий Андреевич в течение двух лет был для вла-
стей официальным редактором «Правды». По этой долж-
ности он обязан был отсиживать в тюрьме за конфиско-
ванные царской цензурой номера. Он так и звался средн
товарищей — «зиц-редактор». По месяцу, по два он от-
сиживал в тюрьме не раз. И я думаю, что и там он был
так же неуемно бодр, энергичен и, наверное, и в одиноч-
ной камере, закинув голову, вставал и декламировал:
Властитель мира, ты не прав...
J'. / (t в а
<) в а <) ц а т ь
в hi о р (( я
Шестиэтажный дом судовладельца Колобова по Шпа-
лерной расположен недалеко от Сампсониевского про-
спекта. В доме жили модные адвокаты, богатые военные
и чиновники из «важных». Во втором этаже барскую-
квартиру занимал черносотенный депутат Пуришкевич.
Внизу, в подвале, была дворницкая— «ямка» дяди Коио-
на. Не раз дворницкая Конона Савченко служила спо-
койным приютом для тех, за кем охотилась полиция. В
верхних квартирах размеренно текла сытая жизнь, а
внизу, в «ямке» складывались стопки свежих проклама-
ций, брошюр и хорошо увязанные тяжелые свертки, ко-
торые дядя Коион прятал подальше. Для оружия и бомб
у него были свои укромные уголки — в дровяных скла-
дах дома, на чердаках барских квартир.
* 99 *
В верхних квартирах уважали сметливого и растороп-
ного старшего дворника.
— Верный мужик... Предан и надежен,—говорили
хозяева.
Коион Демьянович считал, что лучшими укромными
углами летом являются квартиры Пуришкевича, дирек-
тора государственного банка Бера и сенаторов Александ-
рова и Морозова. Переезжая на дачи, они оставляли
квартиры на его попечение. Кто решился бы искать не-
легальную литературу в уставленных старинной мебелью
сенаторских владениях или большевистские проклама-
ции в квартире Пуришкевича?
Надежным местом для склада оружия дядя Коной
считал также церковь против Колобовского дома. Свя-
щенником в ней был царский духовник протопресвитер
Янышев. Молилось в церкви придворное духовенство. Но
церковный сторож был приятелем Конона и «сочувству-
ющим» и сам помогал Конону в 1906 году прятать ру-
жья и патроны за драгоценными ризами иконостасов.
Недаром через много лет припоминал Конон:
— Так я и проходил двадцать лет с веревкой на шее.
Дворницкая на Шпалерной была овеяна для нас оре-
олом революционного подполья. Она непреодолимо ма-
нила к себе особенным, добродушным и ласковым
гостеприимством дяди Конона. Сколько раз в предвку-
шении радостных часов в дворницкой пробегали мы
недолгий путь от Сампсониевского до Шпалерной, торо-
пясь передать дяде Конону поручение отца. А их всегда
►было немало—у Савченко хранилась литература, списки
•членов денежного фонда. Он прятал их в часах и в ико-
не. Мы знали, что никогда из дворницкой сразу не от-
пустят. Хозяином и хозяйкой там был дядя Конон, —
жена его умерла, — и он сам пек какие-то особенные
пироги, варил какой-то удивительный борщ. А как он
умел угощать, посадив всех нас за стол в дворницкой!
Но не в пирогах и борще было дело. Главное было в
удивительных рассказах хозяина «ямки».
.— Дядя Конон, а ну, дядя Конон, расскажите, как
вы служили в крепости под Варшавой, а потом расска-
жите, как ваш брат бежал с гауптвахты, а потом... а
потом как дядя Кузьма пел перед царем, а потом...
* 100 *
Заказы неисчерпаемы, как неисчерпаема быль семьи;
Савченко. Из шестерых братьев Савченко мы близко зна-
ем троих. Еще в Тифлисе вместе с Михаилом Иванови-
чем приходил к нам сосланный на Кавказ столяр Мирон
Савченко.
Интересно слушать, слушать все, с самого начала.
Как подрастали парни в бедняцкой избе Савченко. Зем-
ли отпущено на них не было, братья шли в мастерство.
Потом стали «политическими». «Политику» первый при-
нес в избу Мирон. От хозяина-столяра он ушел на завод
в Питер.
Там в социал-демократическом кружке занимался с
молодыми рабочими Калинин. Мысли, принесенные Ми-
роном, волновали братьев.
Обильными землями на Смоленщине, откуда родом
были Савченко, владел князь Оболенский. Крут был
князь, и в 1905 году, требуя ответа за горе, за униже-
ние, двинулись к княжескому поместью крестьяне. Вел
их пришедший на побывку в родную избу солдат—Кон-
стантин Савченко.
Долго горело имение князя. Не успели потушить его,
как Константина схватили и заперли на гауптвахте. Рас-
сказ о бегстве Константина мы не уставали слушать.
— Помочь ничем нельзя. Не миновать вам веревки,—
сказал Константину защитник.—Одно спасение — бе-
жать.
Мы замирали. Рассказ подходил к самому волную-
щему месту.
Обреченный солдат решил воспользоваться советом
защитника. Под вечер ему случайно удалось выскочить
в коридор, где часовые зажигали керосиновые мигалки..
Константин успел набросить на себя шинель, и в темно-
те часовые приняли его за одного из своих.
— Ну, а вдруг бы его остановили? — задаем мы не-
изменный вопрос.
— А он держал в руке гривенник и сказал бы, что
бежит в тюремную лавочку за махоркой.
Пленнику удалось проскочить во двор, но за ворота
гауптвахты трудно выбраться. Перед беглецом высокая
ограда, по обе стороны ее гуляют часовые. Сумерки уже
совсем сгустились, пленник оглядывается. Часовой шага-
* 101 *
ст, не замечая его. Минута — и скатанная шинель пере-
кинута за ограду, а через мгновение этот же путь про-
делывает пленник.
Удача сопутствовала ему во всем. Кусты и сумерки
скрыли беглеца. Константин отполз несколько шагов. До
родной избы было двадцать верст. Он пустился бежать
напрямик по сугробам.
Только на полчаса опередил он своих преследовате-
лей. Но этого было достаточно. Его успели переодеть—
.и надолго исчез Константин Савченко.
— А как же он теперь? — топотом спрашиваем мы.
— Да так... — неопределенно отвечает рассказчик.
Мы больше не спрашиваем. Мы знаем, что под чу-
жим именем Константин скитается по России.
Это уже продолжение рассказа. Однажды Констан-
тин появился в лесной избушке Кузьмы. А через две
недели вечером к лесу прискакал отряд конных жандар-
мов. Но братья обманули преследователей, Константин
убежал задним двором, пока Кузьма Демьянович бесе-
довал с подъехавшим к дому начальником отряда, при-
ставом.
— Так же, верно, и сейчас бродит где-нибудь...
Наши сердца замирают, мы представляем себе опас-
ности, которые везде подстерегают Константина.
...Разгневался князь Оболенский, узнав, что сбежал
от казни бунтовщик Савченко, и приказал схватить стар-
шего Савченко — Василия.
«Он главный вожак»,—доносил князь и, конечно, не
ошибался. Старший Савченко по всей округе считался
мужиком передовым и сознательным.
— Далеко сослали Василия, пишет, что лежит там
больной, искалеченный...
В «ямке» становится тихо.
— Ну, что же, разве спеть вам, — говорит Кузьма
Демьянович — частый гость в «ямке».
Сразу шумный отклик:
— Спойте, дядя Кузьма, пожалуйста, спойте. Спойте,
что перед царем пели.
Разливается, рокочет тенор Кузьмы:
.Чудный месяц плывет над рекою...
* 102 *
Перед царем пели эту песню песельники конно-грена-
дерского полка. Мы знаем ее наизусть. Певцов привезли
в петергофский дворец, где кутили офицеры. Запевалу
Кузьму спрятали наверху, у слухового оконца, чтобы его
голос звенел из неизвестного далека.
Да, хоть и пел перед царем Кузьма, но, когда про-
знали о нем правду, выгнали из полка.
А было это так.
Забритый в солдаты, широкоплечий и ладный Кузь-
ма попал в конно-гренадерский полк, стоявший в Пе-
тергофе. Голос Кузьмы снискал ему славу. Красавца-
запевалу баловали в полку. Ему покровительствовал
сам командир, великий князь Дмитрий Константинович.
И вдруг все оборвалось. Кузьма уже был на бес-
срочной службе, когда в руки к великому князю попала
переписка Кузьмы с братом Мироном. Красавец-запе-
вала, которого слушал сам царь, оказался бунтовщиком!
«Убрать в двадцать четыре часа, — приказал вели-
кий князь. Только нежелание «выносить сор из избы»
остановило князя. — Выгнать, но паспорта не пор-
тить», — закончил он '.
И Кузьме с семьей — у него уже был сын тогда —
пришлось бросить обжитый угол в Петергофе и по-
даться в неизвестность.
Закочевал Кузьма. Был лесником, был школьным
сторожем, здесь же в Колобовском доме, в Сергиев-
ском училище. И все время оставался ловким, смелым
подпольщиком.
— Дядя Кузьма, расскажите, как вы в полене лите-
ратуру прятали!
Долго валялось выдолбленное гнилое полено в неза-
лиравшейся каморке на лестничной площадке, где скла-
дывали дрова для школы.
— Ля, чуть малейшая опасность, — тут как тут,
к своему поленцу... Суну в него все листки, брошюрки,
опасные бумаги — и спокоен.
Несколько раз приходили с обыском в школу. Там
арестовали учителя, близкого к революционным круж-
кам. Все перевернули, а про полено никому и в голову
не пришло.
1 Письмо хранится в Центральном архиве.
* 103 *
Однажды в комнату школьного сторожа зашёл худо-
щавый невысокий молодой человек в картузе, из-под ко-
торого непокорно выбивались русые волнистые пряди
Бородка делала молодого человека старше. Он пыт-
ливо и остро взглянул на Кузьму.
— Вы будете Савченко, Кузьма Демьянович? — и
передал письмо.
Брат Мирон направлял к Кузьме товарища, кото-
рого с Кавказа выслали в Ревель. Товарищу надо не-
долго пробыть в Питере, надо сто устроить получше,
то есть по возможности безопасно.
— Так я познакомился с Михаилом Ивановичем Ка-
лининым, — вспоминал Кузьма Демьянович. — Прожил
он в моей комнатке две недели. Подолгу беседовали
мы. Иногда заговоримся — ночь просидим. Многое
разъяснилось мне тогда по-новому.
В 1904 году Кузьма Демьянович воевал с японцами.
И об этом он увлекательно рассказывает. Бил японцев
дядя Кузьма, ему за это георгиевский крест дали. А сей-
час, после японской войны, служит вахтером в кавалер-
гардских казармах. И там Кузьма—любимый запевала.
Опять в «ямке» льется песня. У нас навертываются
слезы на глаза.
Ямщик лихой—лихая тройка,
И колокольчик под дугой.
И дождь и грязь, но кони бойко
Телегу мчат. В телеге той
Сидит с осанкою победной
Жандарм с усищами в аршин,
А рядом с ним какой-то бледный
Лет в девятнадцать господин.
...Какое ты свершил деянье?..
— - «- _
. ’ ' . . ' -
Хорошо поет дядя Кузьма!
— Вы? могли бы стать артистом, дядя Кузьма!
Кузьма Демьянович только улыбается. Мог бы, ио
не стал. А вот в-Колобовском доме, в верхней квар-
тире, жила горничная. Она распевала дуэты с Кузьмой.
Она-то стала артисткой. Эта горничная была знамени-
тая впоследствии певица Вяльцева. •
* 104 *
Как занимательные сказки, слушали мы истории ше-
стерых Савченко. Своя судьба, своя дорога вела каж-
дого к одной цели.
К пустому дому вернулся с солдатчины Конон. На-
дорвавшись на барщине, умерла его жена, за ней ста-
руха-мать. И, взяв сироту-сынишку, ушел Конон из род-
ной деревни. Пошел по хозяевам. Когда сыну минуло-
десять лет, Конон решил учить мальчика. Пошел к хо-
зяину просить, чтобы помог отправить сына в Смоленск,,
определить в гимназию. Хозяин раскричался:
— Чего захотел! Кто ты есть, чтобы твой сын был.
образованным! '
Конон не снес оскорбления. Уложил свой сундучок,,
взял сына и попросил расчет.
— Алеша мой будет образованным, — это он решила
крепко. ' *
Приехал в Питер, через земляка определился двор-
ником. Кочевал от одного купца к другому, пока не-
обосновался наконец в «ямке». Алеша уже учился в чет-
вертом классе реального училища. Учился очень хо-
рошо. После реального поступил в университет, на
математический факультет.
Мы всегда заставали Алешу за книгами и были’
убеждены: Алеша знает все!..
Он все умел объяснить и на все понятно ответить..
Гл а в a dead ц а т ъ ш р с т ъ я
Кончилась наша третья зима в
Петербурге.
Опять наступало лето, чахлое, пропыленное лето-
большого города. Мы вспоминали Тифлис, где наш Ди-
дубе сейчас цвел миндалем и абрикосами. Как теперь
это далеко! Невозможно поехать туда, и страшно оста-
ваться в каменном плену Петербурга. Неожиданно-
мальчики принесли радостное известие.
— Кузьма Демьянович уезжает лесничить в Там-
бовскую губернию. Берет нас с собой...
Кузьма Демьянович болел, и ему надо было оста-
вить туманную, сырую столицу, — болезнь грозила ту-
беркулезом. Он подрядился стеречь казенные леса под.
Козловом, в Тамбовской губернии.
105
Мы уезжали в предвкушении свободы, простора,
леса. Все лето прожили мы в домике лесника вместе
с семьей Кузьмы Демьяновича, как настоящие лесные
люди — так мы себя называли. Мальчики охотились, и,
хотя на всех была только одна двухстволка, не раз на
стол подавалась дичь, добытая нашими охотниками.
Не каждое лето удавалось покинуть Петербург.
В 1910 году мы оставались в городе. Летние месяцы
прожили на 8-й линии Васильевского острова, в квар-
тире при Васильесстровском пункте кабельной сети, ко-
торым заведывал Кржижановский. Уезжая в Москву,
Глеб Максимилианович оставил отца замещать его на
пункте, и мы заняли просторную квартиру Кржижанов-
ского. Там в это лето посетил нас один из замечатель-
ных русских революционеров и строителей большевист-
ской партии Иосиф Федорович Дубровинский, трагиче-
ски погибший в 1913 году в ссылке в Туруханском крае.
Он приехал в этот год из-за границы по поручению
партии. Адресом Кржижановского Иосифа Федоровича
снабдили товарищи-эмигранты. Поэтому с питерского
вокзала Дубровинский направился на Васильевский
остров. Узнав, что Глеба Максимилиановича замещает
Аллилуев, Иосиф Федорович спокойно прошел в наши
комнаты. С отцом они были старыми знакомыми, хотя в
лицо никогда не видели друг друга. Дубровинский напом-
нил отцу, где началось их знакомство. Это и мы помнили.
В 1905 году в Москве Дубровинский и отец были
соседями по тюремным камерам. Перед высылкой отцу
обещали дать свидание с семьей, и мама со всеми
нами пришла на тюремный двор. Мы ждали. Прошел
час, два, три, — к отцу не пускали.
— Не пришел начальник, — говорили тюремщики,—
.не имеем права пускать.
Прождав до вечера, мама решила уйти. Отец уви-
дел нас из окна и, поняв, что свидания не будет, решил
•чем-нибудь выразить протест и в отчаянии табуретом
выбил стекла в окне. Часовой выстрелил. Отцу угро-
жали карцером. На ночь, хотя была зима, его оставили
в камере с выбитыми стеклами. Арестованные, вспоми-
нал Дубровинский, шумно требовали, чтобы отца пере-
вели в другое помещений. Наутро к отцу с допросом
106
приехал прокурор. Он пытался вызвать допрашивае-
мого на откровенность.
— Я все это слышал, — вспоминал Дубровинский, —
в стене моей камеры была печная вьюшка, из которой,
•надеясь на возможность бегства, я потихоньку выламы-
вал кирпичи.
Во время допроса отец услышал, как через вьюшку
ему крикнули: «Остерегайтесь этого волка в овечьей
шкуре!»
В Петербург Дубровинский приехал нелегально.
Надо было устроить ему безопасный приют. Отец на-
правил Иосифа Федоровича на Охту, к товарищу Гал-
кину — одному из работников электростанции. Иосифу
Федоровичу удалось проскользнуть на Охту незаме-
ченным.
Через два дня, выглянув в окно, мы с Федей заме-
тили внизу подозрительную фигуру. Шпик! Мы давно
научились их узнавать. Отец недоумевал: кто мог на-
вести шпика? Охранник пришел по следам Дубровин-
ского. Но напрасно продолжала гулять у нашего дома
эта фигура. Дубровинский жил у Галкина и, преду-
прежденный о наблюдении, был осторожен. Ему вскоре
удалось выехать в Москву. Как было условлено, оттуда
он должен был вскоре вернуться обратно. Отец ждал
его, но известий от Иосифа Федоровича не было. А по-
том мы узнали, что в Москве Дубровинского высле-
дили — его задержали на Николаевском вокзале, когда
он собирался сесть в поезд, чтобы ехать в Питер. Его
арестовали и выслали в Туруханский край. Там через
два года Иосиф Федорович погиб. Он утонул в Енисее.
Г л а в а 0 в a 0 ц а ш ъ ч е т в е р т а я
В один из первых сентябрьских дней 1911 года в пе-
редней продребезжал звонок.
— Открой, Нюра! — крикнула из соседней комнаты
мама.
Я пробежала мимо монтерской, где у телефона раз-
говаривал дежурный, и открыла входную дверь.
— А, Сила! Пожалуйста, заходите!
Я шумно обрадовалась нашему взрослому другу
Силе Тодрия, по смолкла, увидев за невысоким Силой
кого-то, мне незнакомого. В черном пальто, в мягкой
шляпе, незнакомец был очень худощав. Когда он вошел
в переднюю, я рассмотрела бледное лицо, внимательные
карие глаза под густыми, остро изломанными бровями.
— Папа дома? — спросил Сила. — Мы к нему с To-
ri а р и ще м.
— Скоро должен вернуться. Входите! Мама в сто-
ловой, — приглашала я.
Они оба прошли в комнату, и, здороваясь, Сила
сказал маме:
— Познакомься с товарищем, — это Сосо!’
Я не решилась пройти в столовую, потому что, при-
глушая голос, Сила о чем-то заговорил, и я поняла —
мне не надо присутствовать при разговоре.
Время подходило к обеду, но папа все еще не воз-
вращался. Товарищи оставались в столовой. Сила зашел
к нам поболтать, перелистал наши книги, над чем-то
посмеялся. Тот, кого он назвал Сосо, продолжал чи-
тать газеты, лежавшие на столе. Из-за притворенной
двери к нам доносился его чуть глуховатый голос, ко-
ротко и неторопливо о чем-то спрашивавший Силу.
Папа пришел позже и обрадованно поздоровался
с гостями. Он долго пожимал руку Сосо и что-то ска-
зал ему и Силе. И глуховатый голос раскатисто и на-
смешливо произнес:
— Ну вот... везде вам они мерещатся!
— А посмотрите сами в окно.
Все трое приблизились к открытому окну, выходив-
шему на Саратовскую улицу.
— Ну, что, видите? — продолжал отец. — Меня эти
не проведут. Я их сразу приметил, подходя к дому.
Мы невольно прислушались к разговору. Дверь
в нашу комнату распахнулась. . •
— А ну, ребята, — позвал папа, — по очереди вый-
дите во двор, посмотрите, — ходят там двое этаких,
в котелках...
Я первая сбежала вниз и сделала несколько шагов
в глубину двора. У арки ворот я заметила одного из
тех, о ком говорил отец. Второго я увидела на улице,
там, куда выходили наши окна. Стараясь как можно
* Ю8 *
удачнее притвориться, что я вышла по делу, я добежала
до угловой лавочки и, вернувшись, опять заметила
обоих шпиков. Поднявшись в комнаты, я обо всем по-
дробно рассказала.
— Придется подождать, — сказал Сосо.
Мы теперь уже знали, что это тот самый Сосо, о ко-
тором часто говорили товарищи. Сосо — известный ре-
волюционер, папа знал его еще в Тифлисе и Баку. Сосо
несколько раз арестовывали и ссылали, но он всегда
убегал из ссылки. И сейчас бежал из далекого Север-
ного края, и вот его уже опять ищет полиция.
Федя тоже сошел вниз и, вернувшись, повторил,
что двое в котелках все еще гуляют у дома.
Наступал вечер, за окном стемнело. В монтерской
сменились дежурные, и монтер Забелин зашел в столо-
вую. Дверь в нашу комнату захлопнулась плотнее, и,
не смея больше ни о чем расспрашивать, мы уже укла-
дывались спать, когда слова прощальных приветствий,
которыми обменялся Сосо с отцом и мамой, донеслись
в нашу комнату.
...Через несколько дней Сила опять зашел к нам.
Все были дома. Сила был невесел и озабочен.
— Арестовали, — ответил Сила на общий безмолв-
ный вопрос.
Подробно о том, что произошло в эти дни, мы
узнали потом от Сталина, из рассказов Силы и папы.
Вот как все это было. Накануне Сталин приехал в Пи-
тер. Было хмурое, дождливое утро. Он вышел с Нико-
лаевского вокзала и решил побродить по городу. В Пи-
тере были друзья, кто-нибудь может встретиться на
улице. Это безопасней, чем искать по адресам.
Под дождем он проходил весь день. Вечером опять
вышел на Невский.
Толпа на Невском редела. Гасли огни реклам, реже
мчались лихачи, когда он уже третий или четвертый
раз от Литейного поднимался к Фонтанке. И только
тогда на одном из прохожих остановился его внима-
тельный взгляд. Он пошел следом и чуть слышно про-
изнес приветствие. Сила Годрия — он возвращался пос-
ле работы из типографии — едва не вскрикнул, но Сосо
сказал:
109 *
— Идем, идем, — и вместе они зашагали дальше.
— Очень опасно, — говорил Сталину Сила. — После
убийства Столыпина вся полиция па ногах. Ворота
и подъезды в двенадцать запирают... Придется будить
дворника, показывать паспорт. Хозяева в квартире
боятся всего подозрительного.
— Поищем меблированные комнаты... где-нибудь не-
далеко, — предложил Сталин.
В меблированных комнатах на Гончарной ему от-
вели номер. Швейцар долго и подозрительно оглядывал
его, вертел в руках паспорт, в котором он значился
Петром Алексеевичем Чижиковым.
Утром, как они сговорились, Сила уже был у него.
Вышли и вместе направились к Сампсониевскому. Они
не заметили, что шли не одни. Двое шпиков, которых
папа потом увидел около дома, шли следом.
В этот вечер Сталину удалось ускользнуть от них.
Монтер Забелин, с которым он ушел от нас, провел его
закоулками к себе в Лесной. Сталин переночевал там,
днем сумел повидаться с нужными людьми, а вечером,
чтобы не подводить товарищей, пошел опять на Гончар-
ную. в меблированные комнаты. На рассвете его раз-
будил громкий стук.
— Чего вы спать не даете? — крикнул он.
Но из коридора требовали, чтобы он открыл дверь.
Это была полиция. Его арестовали.
Теперь, когда мы знали Сосо, видели и говорили
с ним, еще интереснее было слушать о нем рассказы
товарищей. А о нем всегда говорили так, что мы по-
нимали — Сосо один из самых главных, самых неустра-
шимых революционеров. Сила нам рассказывал, что
в Батуме, где Сосо вывел рабочих на уличную демон-
страцию, его прозвали «Коба», что по-турецки означает
«неустрашимый». Это слово — Коба — осталось его
кличкой.
— Полиции никогда не удавалось удержать Кобу
в ссылке, — говорил Сила Тодрия.
Коба бежал в 1903 году. В 1909 году, летом, опять
бежал из Сольвычегодска.
Тогда он опять появился в Питере. Папа рассказы-
вал, что Сосо перед бегством написал ему, спрашивал
Jer
*1 ,ер«
J
й!<»шие
папа шел в та
, п0.то пересека
глаза на прохо/
Спокойно, чуть
Сосо.
Они ПОШЛИ I
- Два раза
застал. Подума
ввжу - навстре»
Куда же нтт
порил отец. - Я
вдохнуть...»
И сразу отш
сад рядом. С
Колобовского д<
итого ему обы
83 ГОСТЯ, Которе
' бы
* V
•Ч lin50 1
’т0м ж н
по
наш питерский адрес. Папа сейчас же ответил по-
дробно, где нас найти, — мы жили тогда на углу Гла-
зовой и Боровой.
Отправив письмо с нашим адресом, папа знал, что
следует ждать приезда Кобы, но прошел месяц, другой,
а он не появлялся.
Уже летом,— мы с мамой жили тогда за горо-
дом, в деревне, — папа шел по Литейному. Серенький
летний питерский день, деловая уличная сутолока, гро-
мыхающие трамваи, спешащие куда-то прохожие, —
папа шел в толпе, ни на кого не оглядываясь. И вдруг
кто-то пересекает ему дорогу. Папа недовольно поднял
глаза на прохожего — и не сразу нашел нужные слова.
Спокойно, чуть насмешливо улыбаясь, перед ним стоял
Сосо.
Они пошли рядом, и Сосо говорил:
— Два раза заходил к вам на квартиру, никого не
застал. Подумал, может, встречу на улице, и вот
вижу — навстречу шагаешь...
Куда же итти? «Он был бледный, утомленный, —го-
ворил отец. — Я понимал: ему надо дать возможность
отдохнуть...»
И сразу отца осенила мысль: «Ямка!» «Ямка» была
совсем рядом. Они в несколько минут прошли путь до
Колобовского дома. Конон был у себя. Не надо было
ничего ему объяснять. Дядя Конон посмотрел на отца,
на гостя, которого он привел, и сейчас же стал соби-
рать на стол. Потом Сталина уложили на кровать за
ситцевой занавеской и стали совещаться, как быть
дальше.
— Лучше бы свести товарища к Кузьме, в кавалер-
гардские казармы, — сказал Конон, — а то ненароком
околоточный заглянет, пожалуй, усомнится, что това-
рищ— земляк, со Смоленщины...
Сталина вечером проводили в казармы кавалергар-
дов. Там, во флигелечке вольнонаемных служащих,.
Кузьма Демьянович занимал две обособленные ком-
натки. Семейство его было в деревне, в комнатах оста-
вался только родственник, молодой паренек.
В этом флигеле, рядом с казармами, рядом с Тав-
рическим садом, куда то и дело подкатывали пролетки
. HpHinopiibiMii офицерами, Сталин прожил около двух
педель.
Он час io бывал в городе, виделся с товарищами.
Иод взглядами казарменных часовых он спокойно про-
ходил. прижимая локтем домовую книгу кавалергард-
ских казарм.
1лце об одной встрече с Кобой в Баку в 1907 году
рассказывал отец. Коба приехал с Лондонского съезда.
Огца тогда арестовали вместе с бакинским комитетом
нартни. Улик против отца не было, его выпустили на
поруки. Эго был седьмой арест, и товарищи советовали
отцу скрыться от полиции.
В низеньком глиняном татарском домике на Баи-
лове мысе, где у хозяина-тюрка Сталин снимал ком-
нату, отец беседовал с Кобой о своих делах, совето-
вался, как быть. Отец рассказывал, что по приглаше-
нию Красина хочет с паспортом товарища Руденко
уехать в Питер. Коба спросил, как предполагает отец
добраться до Питера, что думает предпринять дальше.
— Ну что ж, — сказал Сталин на прощанье, — надо
тебе ехать. Желаю благополучно добраться. — И доба-
вил: — А вот тебе деньги, возьми, они тебе понадо-
бятся.
Отец пытался отказаться, говорил, что деньгами его
уже снабдили. Но Сосо твердо и спокойно повторил:
— Берн, у тебя большая семья, дети. Ты должен им
помочь!
...Зима этого года запомнилась мне снежными суг-
робами, морозами, ледяной санной дорожкой. В фев-
рале, когда наступила масленица, выехали на улицы
украшенные лентами, звенящие колокольчиками и бу-
бенцами низкие финские саночки.
— Садись, прокачу на вейке! — зазывали кучера-
.финны, взмахивая кнутами.
Коренастые лошадки, потряхивая заплетенными гри-
вами, несли по укатанной дорожке смеющихся седоков.
— А ну, кто хочет прокатиться на вейке? Живо,
одевайтесь, поедем сейчас же!
Мы все вскочили с радостными восклицаниями.
* 112 *
Только что из окна мы любовались проносившимися
мимо санками — и вдруг нам предлагают прокатиться
па них. И кто приглашает—Коба, Сосо! В этот приезд
свой в Питер он уже не в первый раз заходит к нам.
Мы теперь знаем Сосо ближе. Знаем, что он умеет
быть простым и веселым и что, обычно молчаливый
и сдержанный, он часто по-молодому смеется и шутит,
рассказывает забавные истории. Он люби г подмечать
смешные черточки у людей и передает их так, что, слу-
шая, люди хохочут.
— Все, все одевайтесь!.. Все поедем, — торопит Сосо.
Я, Федя, Надя, паша работница Феня, — мы все
бросаемся к шубам, сбегаем вниз. Сосо подзывает
кучера.
— Прокатишь!..
Мы рассаживаемся в санках. Каждое слово вызы-
вает смех. Сосо хохочет с нами,- и над тем, как рас-
хваливает заморенную лошаденку наш возница, н над
тем, как мы визжим при каждом взлете на сугроб, и
над тем, что вот-вот мы вывалимся из сапок.
Санки скользят но Сампсонневскому проспекту, про-
езжают мимо станции, откуда паровичок везет пасса-
жиров в Лесной.
— Стоп! Я здесь сойду. А вы езжайте обратно.
И, выскочив из санок, Сталии торопливо зашагал к
остановке паровичка.
...Он пришел к нам в ту зиму вместе с Яковом Ми-
хайловичем Свердловым. Оба они бежали из Парым-
ского края осенью 1912 года.
Дома и в монтерской говорили тогда о выборах
в Государственную думу, к которым готовились все
партии. Собираясь у пас, товарищи называли имена
кандидатов, обсуждали, кого выставят «наши» и «те».
И мы, как все кругом, вол повались и переживали га-
зетные сообщения, спорили об исходе кампании.
Многое, конечно, доходило до нас только наме-
ками. Мы могли лишь догадываться, что выборы в Ду-
му большевики используют для агитации среди нигер
ских рабочих, что товарищи выступают тайком па фаб-
риках и заводах.
Помню, утром, — электропункт только что начинал
Н Аллилуева
ИЗ
свою /(еловую жизнь, - два или три раза Сталин заходил
к нам. Усталый, он присаживался на диван в столовой.
— Если хотите немного отдохнуть, Сосо, — говорила
мама, — прилягте на кровать в угольной комнатке.
Здесь, в этом гаме, разве дадут задремать...
В комнатах у нас затихало только поздно вечером.
Утром и днем непрерывно толкались люди, приходили
монтеры, забегали товарищи. Садились пить чай, спо-
рили, читали вслух газеты.
Крохотная комнатка за кухней в конце коридора
была самым тихим и спокойным местом в квартире.
Гам стояла узенькая железная кровать, и Сталин не-
сколько раз отдыхал па ней. Он приходил после бес-
сонной ночи. Поздно затягивались подпольные сходки
в дни думской кампании; ему, «нелегальному», бежав-
шему из ссылки, приходилось после сходок сбивать со
следов полицию, ночи напролет бродить но Питеру.
Свердлов был вместе с ним. Путая охранников, они пе-
ресекали улицу за улицей, проходили переулками. Если
попадался трактир, входили .туда. За стаканом чая мож-
но было сидеть до двух часов ночи. Если, выйдя из
трактира, натыкались па городового, изображали под-
гулявших ночных прохожих. Потом можно было снова
набрести на извозчичью чайную и среди кучеров в махо-
рочном чаду дождаться утра и спокойно добраться до
чье й-и и б уд ь кв а р ти р ы.
За Сталиным яростно охотились. Ежевечерне надо
было придумывать: где провести ночь? Однажды, уходя
от нас, он попросил маму:
— Пожалуйста, выйдемте со мной.
Мама ни о чем не расспрашивала. Оделась, вместе
со Сталиным вышла на улицу. Они наняли извозчика
и поехали, обо всем условившись заранее. По знаку
Сталина мама сошла. Он, видимо, сбивал шпионов со
своих следов. Дальше он поехал один.
Как-то он позвонил вечером и, не раздеваясь, ска-
зал маме:
— Пожалуйста, Ольга, пойдите сейчас же в Мариин-
ский театр, успеете к началу. — Он протянул ей би-
лет. — Хотелось хоть раз побывать там... Видите,
не удается, нельзя...
* 114 *
AlMO II14<I<VI<CI ‘UMIlllHHHllIodOII J.xlh'y •Iflflli: 011 O.IOMHII HO
'A'IUIIIIHIj II.III.xIjh l-looili ‘ifOlHO.l I!I|(>M OV.I ‘.Dili.) I ,hiw я
•«hiXm
111 llirilll'lll '< I.) К I! II1111 l.’dot IO JU 'll Ilini.l Jll ‘•I.HIIl'AllKI/'U<i
on oiiiii.'.iAit.ni o,i, Aiaijiioii on ‘iiinoiiidn i'.iijw uno o.iom in:
‘oil'll) 0|| •<'!. I I! I Illi .1 OA l/JH'J I'llJllM Jll.lAli'lf O.I.JlI.I II Ii AxAll
-он Ale wohiip :i/’iii нм.) и ii'i;m<<Ij'l/'i'iii он к о.in ‘iiiiifl.’.i/)
IfUUl'IlJBMOOml ‘XII 4.1.1! Ill All'.) OI!'JO|/I!II 0.10.1, o‘|f
•>10.1,011 If
iiriini j.i oooiid jh iiii'i.'.iiih oMAOd.i uno A.iodoi/' oioq ‘oiiAm
min о ivoii'i/o и iiin.'xo i‘iiinni!d.i ov oridoioM ‘no<iiiM<i’.).)i.’ii
xAhV iiii.iAiii.’ii mi.’m ‘no in.'iii'ii i.'Mjjiid 'i.ni.iw') 'i.’.i.doiioi.’ii
o.ioiihiiiii.’il.ii!!.' i:.iii ‘oiri ifii.i.ni'Jii они i join j.i А и о к. no
IfllllldoilO.) MI.’M ‘l.’ll II l/l.’.I ') JO I.’1Г1! 1111'I II’.) к омо.оп О.1ОН\д/
|\ll4IIIUIO|f 0 IIH.hI.I.OH KH’V
1IOMI!<I\| 11 lflll/1 0 llllin.'.l') HlVI'ldl.'l I 111 l.'.IJOOll 0ir.)O| I
•Jlllllf
imoVA'x i‘ii i.'ijnr.i oi'HiiihiMAl/i.’t oinii'iifotj ‘i.’M'i/odoo huikImi
‘ruoiroil Jl'IIIIAIOI Jl'lllllirill O.IJ 4.)llirillll\IOHI!}; HIIIC.I.JIIIkIiI on
-IIOMOII.) II llOM.H.'ir O1IOMIIIIIIIIO l/’I'IO IIO l!l/.IO.)J| 'o<).).) >1 Ifl.’il
•II.IK.I lldn llOlfl/'doir ) or 1.1 OOM.IK 1Л1 П0ОН.) HOH'liro.l Н11Н1/ Д'
•iri.’liOlM
-l!(! он.)|!<1мо(1| I llOll'H'dJir ) В01ГК0WJJI.’d OlfOO.Ml II OIIIIlAV
-od.ooV (iii,iiiioiaii!i: .hi o.io,I.с к oi.h ‘’ihiouiaiAV I'l.i, у -
•iiiiiru.iv) irii<loiio.i ••’koii'i.’iijih; o.i.VAy ‘А'жО1Г и
Ohj.o<IAm<oV ooh.) ii ‘oiri.'nrio ‘‘ioAh.mmI11 •i.,h.i,oiiki:ox jo
i i AiriinniA ‘kqj.i, n.i oonoiln HOii'i.'di.’ i..) i.i.'d om'ii/'om'j
MlllV OHMOin!'!/' U.K. llll'IIIIIIIMOII.HI JIIIM lldll 0.1. MI!M hllilOlf
iiiixiivv пом]-; ii iiiiifi!.!/) uno i.’yo 'i.’iioirvdoir) ii.i.dowo oil
o.lirolf’liroil ‘Avo.l lAKU 1!1Г1/1!Н I.KIIOI/’ II OMO Oil oVi l.’do I
IIOMlloyA B.)‘l I l!IAIIIIII!i; ‘AmIiOII hj.iiii
-o.l, <1.1 I! Ii H1111 Ul.< )X •IJOirn'l/OX lldll OlfOIIOIIOll AllOirVd ЛГ)
•lllllflMQ KOIfUllllOIMOdll
— ‘A.i.hon uh i:ed iiiiiiiiiiiii’ n.iAiiiniroMoA к icnpoiif --
•JOOI.'i: XlHIllll.’lMOtf J.o BOiruWoyOVlOO ‘lioi.lioil 111?
h.hi'kinii.’<ln i о oim ‘.i.oi 'Am'i/'k(Ioii.)i.’<I Awoiiuoiiiion o|| 'nod
-.1 OIAIOI/'IIM OM'IK'OMOOII llll'lll lim.’W'l.'MIH l-’Я ‘ЬМЬОН i.’ii'iiVoxikIii
i.’W.ioM ‘hhV iiirrio iiWBMiinVni.'dii nm'iiini!tf>Ko.iiro']/' •jmiitij.) vi
m'nioirViloiH) oo no i/'iimi мем 'iriini'iciniooud
lioiro OM'lirOMOOH 'I.I.l.’VAxIoil
olfru Kin 'HluiidiMioi 1Л1/Ж o.io om<oic и oiii ‘irutiiM.) ii()
дали, пришлось уничтожить. Было утро. Покинув стан-
цию, он зашагал к базару. Какой-нибудь случай, встре-
ча,— думал он, — выручат его. Шумел местечковый
базар. Сталин пересек его несколько раз. И вдру| Kio-
to остановил его:
— Вы по здешний? Кого-то ищете? Вам, может,
негде остановпгься? — спрашивал местный житель, бед-
няк но виду.
Что-то было в человеке, внушающее доверие,
и Сталии ответил:
— Да, мне надо остановиться здесь не надолго.
— 11ойдемте ко мне, — сказал человек.
Но дороге разговорились: он поляк, сапожник, жи-
вет здесь, поблизости. Пришли в ci о домик; хозяин
предложил отдохнуть, разделить с ним обед. Он был
радушен и по назойлив, этот бедняк-сапожник. Он
только спросил, издалека ли приезжий.
— Издалека — ответил Сталии. II, взглянув на
принадлежности ремесла хозяина, па низенький столик
п табурет, стоявшие в углу, сказал: — Мой отец был
тоже сапожником, там, па моей родине, в Грузии.
— В Грузни? — переспросил поляк. — Вы, значит,
грузин? Слыхал, у вас красиво — горы, виноградники!
П царские становые, гак же, как в Польше, — то ли
спрашивая, то ли утверднтелыю добавил он.
— Да. Так же, как в Польше, — ответил Сталин.—
11ет родных школ, но есть становые.
Они молча поглядели друг на друга. «Можно ли ему
довериться?» — подумал Сталии. П, решившись, просто
сказал:
-г- Мне надо сегодня же перейти границу.
Хозяин хибарки больше ни о чем не расспрашивал.
— Хорошо! — сказал он. — Я сам проведу вас. Я
знаю дорогу.
Когда стемнело, они вышли из дому. У границы,
прощаясь, Сталии вынул деньги — он хотел отблагода-
рить за гостеприимство, за услугу. Но проводник отвел
его руку.
— Пет, — твердо произнес он. — По надо! Я сделал
это не из-за денег. Мт — сыны угнетенных наций, мы
должны помогать друг другу. — Он обменялся со
116 *
Сталиным крепким рукопожатием. — Счастливый вам
путь!.. ,г> “ хй
Я слышала этот рассказ много лет спустя, после
Октябрьской революции, в Москве. Смолкнув, Сталин
задумался. Он точно вглядывался в прошлое.
— Хотел бы я знать, — медленно произнес он, —
где сейчас этот человек, что с ним сталось? Как жаль,
что я забыл его имя и не могу его разыскать.
Сталина неожиданно арестовали в феврале
1913 года, когда его выдал провокатор Малиновский.
Это случилось на благотворительном вечере, который
устраивали большевики в здании Калашниковской бир-
жи. О вечере этом у нас говорили много. Рассказывал
и Сережа Кавтарадзе, занимавшийся со мной по мате-
матике, и Сталин как-то мельком заметил, что вечер
должен быть интересным. Во время концерта, когда
Сталии присел к товарищам за столик, полицейские по-
дошли и увели его с собой.
Его сослали к Полярному кругу, в Туруханский край.
У нас теперь был новый адрес, по которому мы отправ-
ляли посылки и деньги из фонда помощи. Сталин вспо-.
мииал, как однажды был обрадован в своем одино-
честве записочкой, которую неожиданно нашел в кар-
мане пиджака. Мы вложили этот привет от нас, когда
отправляли ему зимний костюм.
С отцом он переписывался. Мы читали его письма и
видели далекий край, где свирепствует лютая зима.
Там, в избе остяков-рыболовов, в деревушке, затеряв-
шейся в унылой бесконечной тундре, он жил.
Но в письмах Сталина не было ни слова о тяжелых
условиях. Он просил ничего ему не посылать, не тра-
тить денег: «Не забывайте, что у вас большая
семья», — напоминал он в письме, адресованном отцу.
«Всем необходимым я уже запасся», — обычно сооб-
щал он. Вот что он написал однажды:
25/XI . Для Ольги Евгеньевны
Очень-очень Вам благодарен, глубокоуважаемая Ольга Ев-
геньевна, за Ваши добрые н чистые чувства ко мне. Ник-оТда
не забуду Вашего заботливого отношения ко мне! Жду мо-
мента, когда я освобожусь из ссылки и, приехав в Петер-
бург, лично поблагодарю Вас, а также Сергея, за все. Ведь
мне остается всего-навсего два года.
Посылку получил. Благодарю. Прошу только об одном —
не тратиться больше па меня: Вам деньги самим нужны.
Я буду доволен и тем, если время от времени будете присы-
лать открытые письма с видами природы и прочее. В этом
проклятом крае природа скудна до безобразия, — летом река,
зимой снег, это все, что дает здесь природа, — и я до глу-
пости истосковался по видам природы хотя бы на бумаге.
'Мой привет ребятам и девицам. Желаю им всего-всего
хорошего.
Я живу, как раньше. Чувствую себя хорошо. Здоров
вполне, — должно быть, привык к здешней природе. Л при-
рода у нас суровая: недели три назад мороз дошел до
45 градусов.
До следующего письма.
Уважающий Вас I о с и ф.
Из Курении он прислал отцу законченную рукопись
своего труда по национальному вопросу. Он просил пе-
реслать эту рукопись за границу, Ленину, который
ждал эту работу.
Вместе с сестрой Надей мы отнесли рукопись това-
рищу Бадаеву, который и отправил ее Владимиру
Ильичу.
I1 л а в а
д в а д ц а т ъ п я т а я
| еперь по вечерам в комнатках на Сампсониевском
все берутся за учебники. Надя наклоняет над ста-
рательно исписанной тетрадкой голову и крупно вы-
водит многозначные числа. Я сажусь за алгебру, —
хочется поскорее отделаться от запутанной задачи, и...
отодвигаюсь, чтобы дать за столом место маме. Она
раскрывает толстую книгу: «Биология».
— Надо прочесть целую главу, — озабоченно гово-
рит она и берется за свои записи.
Мама уже несколько месяцев учится на акушерских
курсах. Как-то в эту зиму ей показалось, что дел
в доме стало меньше.
— Дети ведь совсе.м взрослые...
*
118 '*
Ну да, совсем взрослые — мама могла бы немного
отдохнуть.
Но отдыхать она не любила. И с решительностью,
которая отличала ее во всем, за что бы она ни бралась,
она начала учиться.
— Добьюсь знаний, профессии. С юности мечтала
об этом, — немного застенчиво признавалась она нам.
Такая уж она была — наша мама.
Она сидит за столом рядом с нами и повторяет свои
лекции. Помощник у всех нас один — Федя. «Наш ре-
петитор», — зовет его мама.
Еще в училище он проявлял замечательные способ-
ности, получал одни пятерки. Его и в гимназии учили бес-
платно, как лучшего ученика. С уроками он справ-
лялся молниеносно: поглядит страницу и запомнит ее
руть ли не наизусть. И вот энергия его уже ищет даль-
нейшего приложения.
— А что вам задано? — допытывается он у меня и
у Нади.
Надя была на два класса младше, а я на класс
старше Феди.
И не успевала я еще обратиться к нему, как он без
затруднений объяснял новую теорему и туг же спешил
проверить Надины тетрадки.
Но, конечно, самой благодарной ученицей Феди была
мама. Федя помогал ей разбираться в ее записях, вы-
слушивал все, что ей было задано. Он хотел, чтобы мама
знала все на-зубок. Он снова читал вслух ее лекцию, а
мама с нескрываемым удовольствием снова слушала.
Покончив с уроками, Федя брался за газеты. Это
было его непременной обязанностью. Теперь, когда
мама училась, часть домашних дел лежала на мне и
на Наде. И если я не успевала просмотреть газеты, то
уж, конечно, обо всем, что было в них интересного,
сообщал Федя.
И о том, что сегодня пишут в «пашей» газете, тоже
раньше всех узнавал Федя. Наша газета — это «Звез-
да», потом «Правда». По воскресеньям Федя выбегал
па улицу чуть ли не на рассвете, чтобы выхватить у га-
зетчиков «Правду», прежде чем ее успеют конфиско-
вать, — а это случалось довольно часто. С каким тор-
* 119 *
жеством вбегал Федя домой со спрятанной под курт-
кой газетой, торопясь рассказать, что мальчик-газетчик
едва успел передать ему номер.
— Двое городовых уже были тут как тут!
Но обычно «Правду» приносили из монтерской, —
там с ней были связаны по-деловому. Через монтеров
ее распространяли. Рабочий монтерской Савинов, так
же как и Василий Андреевич, был одно время офици-
альным редактором «Правды».
Помню первые разговоры о выходе новой газеты.
— Ежедневная рабочая газета. Массовая, спаянная
с рабочими. Такая давно нужна. «Звезда» ведь выхо-
дила не чаще двух раз в неделю.
На «Правду» шли сборы. Каждый день приходили
новые и новые рабочие копейки. Деньги на «Правду»
собирали и в монтерской. Потом пришел первый номер
«Правды». Отец принес ее. Он рассказывал, что план
газеты составил Коба. Как раз тогда Коба, после бегства
из ссылки, скрывался в квартире «неприкосновенного» де-
путата Полетаева. Сталина выследили и арестовали
в день выхода первого номера «Правды».
Из Баку для работы в «Правде» приехал Степан
Шаумян. Он остановился у нас.
Редакция, дела партии, наверное, отнимали все
время Шаумяна. Я только несколько раз застала его
у нас. Как-то поздним вечером я увидела его за столом,
когда мама, не слушая никаких возражений, застав-
ляла его выпить стакан чая.
С черной недлинной бородкой, с густой прядью над
лбом, строгое, правильное лицо Шаумяна по первому
взгляду показалось мне сумрачным. Но он, улыбнув-
шись, что-то ответил маме, и лицо его осветилось.
Однажды я застала его днем. Одетый, в пиджаке,
он прикорнул на диване.
— Тише,—сказала мама, — прилег на полчаса, не
спал всю ночь.
Каким окрыленным, радостно взволнованным прихо-
дил к нам Шелгунов! Он переживал выход «Правды»,
как личное большое радостное событие. Мы вслух пе-
речитывали ему по нескольку раз всю газету, и он рас-
сказывал нам о письмах, которые приходят в «Правду».
Отовсюду пишут, из самых медвежьих углов, с У ра-
ла, с Дальнего Востока, с Кавказа.
И мы читали в газете эти корреспонденции. Просто,,
немногословно рассказывали о своем житье-бытье рабо-
чие. В Харькове подростки работают по одиннадцати
часов в сыром, прогнившем сарае. В Питере в какой-
то мастерской от изнеможения и усталости упала в об-
морок работница. Она осталась лежать на земляном
полу — никто не посмел нагнуться, чтобы поднять ее..
Только хозяин, войдя, толкнул ее ногой:
— Убрать. Здесь не лазарет для больных.
Странным и чуждым представлялось нам спокой-
ствие, царившее в гимназии. Строй чинных девочек на
молитве, проповеди «батюшки» — после письма из нер-
чинской каторги. Там всех политических заковали
в ножные и ручные кандалы за то, что они не вытяну-
лись в строй перед губернатором. Чахоточных, больных,
умирающих людей! в кандалах бросили в камеры уго-
ловников.
Каждый день «Правда» сообщала о забастовках.
Эти заметки вызывали столько воспоминаний. Я часто1
читала их вслух маме, и откуда-то из глубины сущест-
ва во мне поднималась гордость. Ее рождало сознание
общности с теми, о ком писала газета. Это чувство
жило во мне с детства. Может быть, оно пришло тогда,
когда на пустыре, вместе с ребячьей ватагой, я кри-
чала «ура» выступавшим с речами рабочим. Может
быть, оно родилось еще раньше, когда в Баку, пятилет-
ней девочкой, держась за мамину юбку, я слушалгз
«Марсельезу», которую пели рабочие на маевке, на го-
лом пустынном островке.
Забастовка! Это не было для нас сухим, условным
обозначением.
Газетные строки рассказывали: на фабрике, где-то
в западной! губернии, рабочие бастуют, — они требуют
убрать мастера, избившего работницу.
И я представляю себе домик рабочего в этом незна-
комом заштатном городке, который назвала газета. Я
знаю, как это будет. Придет час обеда — мать нарежет
хлеб; может быть, кто-нибудь из детей спросит:
— Это все?
Л может быть, и не спросит. Ведь мы не спраши-
вали. Но вечером, наверное, придет товарищ отца. Он
что-то передаст матери, и она, так же, как говорила
наша мама, тихо скажет:
— Не надо, другим нужнее.
— Нет, — ответит товарищ, — возьми, у тебя чет-
веро...
Сборы в помощь бастующим никогда не прекра-
щались. Я знала, что деньги собирали на питерских за-
водах, постоянные сборы шли в монтерской.
Так доходил до нас смысл слов «рабочая солидар-
ность». Так поняли мы их тогда, когда у далекой си-
бирской реки, в тайге, расстреляли рабочих Ленских
золотых приисков!
Много говорили об этом у нас в доме.
«Правда» тогда еще не выходила. Однажды Павел
принес «Звезду» и дал ее нам—мне и Феде.
— Читайте, — сказал он.
Мы читали статью, которая начиналась словами:
«Закованная в цепях, лежала страна у ног ее поработи-
телей».
— Это Сосо пишет... Читайте дальше...
«...Тронулась река народного движения».
— Тронулась!
Эту фразу повторяли в доме. Друзья, которые за-
бегали теперь чаще обычного, добавляли:
— Стачки продолжаются... Сегодня бастуют... — и
назывался какой-нибудь новый завод.
Вот как доходил до наших сердец смысл чудесных
слов «рабочая солидарность».
С восторженным любопытством глядели мы па Ми-
хаила Ивановича, когда в эти дни он не надолго пока-
зался в комнатах на Сампсониевском. Михаил Ивано-
вич работал на орудийном заводе. После ленского
расстрела этот завод забастовал первым. Михаил Ива-
нович руководил стачкой.
Ленский расстрел и дело Бейлиса, которое несколько
месяцев заполняло страницы газет, — два как будто раз-
ных события,— для меня в те годы связывались оди-
наковым впечатлением кровавого ужаса. Трупы в дале-
кой тайге, зверски убитый мальчик, найденный на свалке
* 122 *
в Киеве, и клевета, которая никак не умещалась в со-
знании: «ребенок убит евреями, им нужна христиан-
ская кровь».
То, что не все, с кем я сталкивалась вне дома, от-
вергали эту клевету, было самым страшным. Вне дома
была гимназия. Удивляло равнодушие учениц.
Мне хотелось иногда заговорить не так осторожно,
как обычно я разговаривала в гимназии. Мне хотелось
протестовать резче, громко разъяснить всю ложь, ска-
зать, что я не принадлежу к миру сытых. Но порыв
этот проходил. Мы ведь хорошо знали: мы дети под-
польщика и должны быть осторожны, должны молчать
до поры до времени.
В гимназиях хитро улавливали детские души. В Фе-
диной, тогда считавшейся передовой, гимназии рас-
суждали о «крамоле», и преподаватель истории с па-
фосом доказывал:
— Бездельники и лентяи, никчемные молодые люди,
те, что не находят места в жизни, — это они подрывают
порядок.
Горечь и ненависть вызывали эти слова в тринадца-
тилетнем Феде. Он приходил домой и ждал возвра-
щения Павла, чтобы рассказать ему, как лгут в гим-
назии.
Все, чем жил теперь старший брат, поднимало его
в наших глазах на уровень «совсем взрослого». Павел
теперь работал на электростанции в кабельной сети и
учился на вечерних технических курсах. Конечно, он
был членом революционного кружка. Мы об этом дога-
дывались. Он нам ничего не рассказывал, но ведь мы
знали, что существует конспирация. У нас собираются
товарищи Павла, они говорят о своем, и часто мы слы-
шим слова: «доклад», «готовиться к кружку», «подо-
брать литературу».
И в гимназии находились единомышленники.
Однажды Федя пришел после классов домой. Уви-
дев его, я поняла — что-то произошло. И Федя расска-
зал мне.
...В гимназии в этот день служили панихиду. Была
годовщина смерти кого-то из Романовых. Все было
очень торжественно. Черными шеренгами выстроились
123
гимназисты. И по возгласу дьякона ученики и настав-
ники падали на колени.
И тогда произошло невероятное. Среди коленопре-
клоненного зала в шеренге старшеклассников осталась
стоять одинокая юношеская фигура. Еще и еще раз па-
дали на колени, а черная фигура продолжала одна вы-
ситься над всеми.
— Понимаешь, — говорил Федя, — это ведь он вы-
ступил против царя, против попов... Он осмелился, а
ведь знал, что его ждет. Я побежал, хотел подойти
к нему после панихиды, а его уже не было. Его исклю-
чили сейчас же...
В Фединых словах было восхищение.
Вся жизнь вокруг подтверждала нашу правоту. Да,
за нашими старшими друзьями шли тысячи людей.
В том же доме, где жили мы в квартире дяди Вани,
год назад приехавшего в Питер, жил рабочий с за-
вода «Новый Лесснер» — Август Тоом. Мы дружили
с ним. Август был одним из руководителей стачки на
заводе. Рабочие бастовали, требуя увольнения мастера,
виновника смерти их товарища — еврея Стронгина. За-
травленный и оклеветанный мастером цеха, обвинявшим
«жида» в воровстве, Стронгин повесился.
Август рассказывал, каким тихим, забитым челове-
ком был покойный. Мы расспрашивали о подробностях
его трагической смерти. Стронгин повесился в ночную
смену на лестнице, которая вела в цех. Он оставил
товарищам записку: «Я не виновен, но жить опозорен-
ным не могу».
Больше трех месяцев держались рабочие. Второй
завод Лесснера, «Старый Лесснер», присоединился
к бастующим. Хозяева объявили расчет всем, кто уча-
ствовал в стачке. Расчета не брали. За лесснеровцами
стояли тысячи питерских рабочих. На всех заводах со-
бирали деньги, чтобы поддержать бастующих.
— Мне-то ничего, — говорил нам Август, — я холо-
стой, вот семейным тяжело.
Да, мы это знали.
«Новый Лесснер» был на Выборгской стороне, не-
далеко от Сампсониевского. Мимо нас к заводу про-
скакали жандармы, высланные для усмирения рабочих.
Чтобы задержать жандармов, рабочие повалили товар-
ный вагон на железнодорожном пути, пересекавшем до-
рогу к «Лесснеру». Жены и дети рабочих разворачивали
мостовую. Тогда по рукам ходила нелегальная
брошюрка с объяснением, как строить баррикады, раз-
рушать мостовые, чтобы затруднить продвижение ка-
валерии. К брошюрке была приложена подробная схема.
Нам в руки эта брошюрка пришла из монтерской.
Как когда-то дидубийский пустырь в Тифлисе был на-
шей первой революционной школой, так сейчас Выборг-
ская сторона продолжала наше воспитание.
Гл а в а 0 в а <) ц а т ь ш е с т а я
Откуда бы ни возвращались мы домой, — из гимна-
зии, из кино или с катка, — первыми нас встречали то-
варищи из дежурной комнаты электропункта — монтер-
ской, как мы называли ее. Дежурные открывали нам
дверь, и, поздоровавшись, мы прежде всего спраши-
вали — спокойно ли на линии?
— Аварий нет? — допытывались мы. — Все благопо-
лучно? А наши дома?
И дежурные знали о наших делах.
— Ну как? Вызывали? Хорошо ответили? Подска-
зать успели? — спрашивали они.
Бывало, мы возвращались с запрещенной папой кар-
тины. По виноватому нашему виду дежурные догады-
вались, что мы боимся.
— Ничего, не трусьте... Сейчас он в хорошем на-
строении, — торопились они сообщить, и мы, воспрянув
духом, смело проходили в комнаты.
Мы любили подолгу оставаться в монтерской, где у
большого стола посредине сидели дежурные. Не спуская
глаз с прибитого у стены электрощита, они записывали
все, происходящее в их электрохозяйстве. Мальчики на-
учились обращаться с приборами в монтерской и не раз
заменяли дежурных у щита, когда, в дни тяжелых ава-
рий, все монтеры уходили к месту происшествия. Мы с
11адей в этих случаях вызывались дежурить у телефона.
Нам всегда хотелось услужить друзьям из монтерской.
125 *
Многие из них были овеяны героической славой револю-
ционеров-подпольщиков. Со дня, когда папа пришел ра-
ботать на Выборгский электропункт, монтерская на
Сампсониевском стала неписаной явкой питерского и
кавказского подполья. Много людей прошло через
монтерскую. Там встречали мы старых близких друзей —
Михаила Ивановича Калинина, Василия Андреевича
Шелгунова, в монтерской работали Молокоедов, Забе-
лин, Заонегии.
Мы нашли там и новых друзей. Как-то пришел на
пункт высокий, чуть сутуловатый человек. Слегка
тронутое оспой худощавое его лицо с внимательными
глазами и высоким лбом располагало к себе. И в том,
как папа и все в монтерской говорили с новым при-
шельцем, чувствовалось особенное к нему уважение.
Евлампий Дунаев — так звали его. Ткач из Иванова.
Там все знали Дунаева. Когда на иваново-вознесенских
фабриках рабочие говорили о тяжелой своей доле, оби-
дах и унижениях, которых не счесть, то с надеждой и
признанием называли имя Дунаева. Но власти и началь-
ство, которые тоже хорошо знали Дунаева, с нена-
вистью произносили его имя. Когда в Иваново-Возне-
сенске толпу безоружных рабочих расстреливали каза-
ки, то, давая команду: «Пли!», полицеймейстер кричал:
«Дунаева мне, Дунаева!»
Своим ровным, спокойным говорком на «о», часто
шутливо вставляя: «Да, так-то, царица ты наша небес-
ная!» (в монтерской Дунаева так и прозвали «царица
небесная»), Дунаев рассказывал о своем родном горо-
де— русском Манчестере, где в потомственной семье
Вознесенских ткачей прошло его голодное детство.
— Да, царица небесная, десять ртов... Когда на
ночь все в ряд укладывались спать на полу, то уж
не войдешь в каморку.
Мальчишкой Дунаев пошел на фабрику, чтобы, как
дед и отец, узнать премудрость ткацкого мастерства, а
через несколько лет, в 1897 году, двадцатилетним юно-
шей он был одним из застрельщиков стачки на Возне-
сенских фабриках.
Не легко было раскачать забитых страхом и вечной
голодовкой ткачей. Но, слушая Дунаева, я понимала,
126 *
что за ним должны были итти рабочие. Он говорил спо-
койно, без пафоса, с удивительной практической сметли-
востью, живо, просто. Он как будто проникал и угады-
вал мысли собеседника. С ним невозможно было не
соглашаться.
Когда Дунаева в Питере арестовали и выслали на
север, он стал одним из адресатов фонда. Он писал нам
из ссылки, коротко и скупо рассказывая о невеселой
жизни. Однажды он прислал оттуда карточку. Он снял-
ся вместе с женой и двумя своими ребятишками. Года
через два он опять появился в Питере и пришел на
Сампсониевский — такой же подвижной, общительный,
готовый взяться за дело. Он только еще больше поху-
дел, резче обозначались на его лице провалы щек,
и русая бородка его стала как будто реже. В Петер-
бурге жить ему после ссылки нельзя было, но отцу
удалось устроить Евлампия Александровича опять к
себе на Выборгский пункт, и Дунаев поселился за Лес-
ным, в деревне — за чертой столицы.
Вместе с дядей Ваней в этом году из Тифлиса к нам
приехала тетя Шура — моя подруга дидубийских вре-
мен. Шура, которая была на пять лет старше меня, уже
не казалась моей ровесницей. Ей исполнилось девят-
надцать лет. Она была веселая, подвижная, с густой
белокурой косой, со свежим румянцем, и после ее при-
езда чаще засиживался у нас друг из монтерской —
Лазарь Яблонский. Мы особенно уважали Лазаря за то,
что, никогда не посещая никаких учебных заведений, он
занимательно и толково объяснял гимназический курс.
Не было такого трудного урока, который Лазарь не
помог бы одолеть. И латынь он знал и с Федей вместе
любил наизусть произносить звучные тирады римских
героев. Лазарь пришел работать на пункт, как и многие,
тоже после тюрьмы. Он был арестован в Петрозаводске
и присужден к тюремному заключению за принадлеж-
ность к социал-демократической партии.
Вызвать Лазаря на разговор было не легко. Обычно,
когда в монтерской собирались, он молча прислуши-
вался к спорам и вступал в спор тогда, когда его что-
нибудь уж очень сильно заденет. Мы любили слушать
его речь. Его бледное строгое лицо оживлялось, глаза
* 197 *
вспыхивали, и, увлекаясь, он приводил исторические
примеры, вставлял строки из стихов и заставлял себя
слушать, зажигая, восхищая нас своим красноречием.
Как горько думать, что два большевика — Евлампий
Дунаев и Лазарь Яблонский, соединившие в себе благо-
родство, одаренность, простоту и революционную стой-
кость, погибли так рано. Они оба увидели лишь утрен-
нюю зарю великого дела, за которое боролись. В 1920
году Евлампий Александрович умер от тифа. Он был
тогда председателем Нижегородского совета рабочих
депутатов. А Яблонский погиб еще раньше. Его в 1919
году расстреляли деникинские банды на юге, в Ни-
колаеве, куда его послало советское правительство.
...В монтерской становилось особенно шумно и мно-
голюдно вечером. Окончив работу, приходили на пункт
сдавать инструменты ремонтщики, сменялись на дежур-
стве монтеры. И тогда можно было краем уха услы-
шать, о чем говорят товарищи. На Выборгском электро-
пункте знали все о Выборгской стороне. Монтеры
следили за электрооборудованием всех заводов, и эго их
официальное положение позволяло, не вызывая ничьих
подозрений, сближаться с передовыми рабочими. На за-
водах у наших были «убежища», где можно скрывать
нелегальную литературу, листовки, а иногда и оружие.
Эти убежища — трансформаторные будки. Череп, две
накрест сложенные кости и надпись «смертельно» дела-
ли будки запретными для всех. В одной из трансформа-
торных будок Яблонский несколько лет хранил гекто-
граф, на котором в той же будке вместе с Дунаевым
размножал прокламации.
Не удивительно, что чаще всего говорят в монтер-
ской о настроениях на Выборгской. Мы слушаем. Разго-
воры идут о сегодняшнем настроении рабочих, о том,
чего надо добиваться, какое направление сегодня дол-
жна принять борьба. Бывает, что беседа переходит в
спор. Он иногда делается ожесточенным, — ведь среди
работающих на пункте есть и меньшевики и эсеры.
Наши симпатии определены давно, и споры в монтерской
укрепляют уверенность в правоте «своих». «Свои» —
это папа, Коба, Михаил Иванович, Дунаев, Василий
Андреевич, Яблонский. «Свои» — это большевики. И
128 *
когда раздражительный, прозванный нами за длинный
нос и подслеповатые глаза «гусем», меньшевик Матю-
хин, зло возражая нашим, повторял: «Русские рабочие
должны вариться в капиталистическом котле еще
пятьдесят, а может быть, и сто лет, до пролетарской
революции они не доросли», нам хотелось самим всту-
пить в спор.
Но есть кому и без нас ответить Матюхину. Уже
и молчаливый Яблонский, отложив свои записи, спокой-
но спрашивает Матюхина:
— А вы-то сами говорили об этом с русскими рабо-
чими? Да и знаете ли вы тех, от чьего имени повторяете
одно и то же?
И слова, которых мы ждем, замирая, — о смелой,
мужественной борьбе, о действенной вере русских рабо-
чих в то, что победа придет скоро, что усилия и
жертвы не пропадут, — эти слова произносит Яблонский.
И за ним Дунаев, как всегда, тихо и спокойно, рас-
сказывает о борьбе ивановских ткачей. И напрасно
«гусь» что-то выкрикивает, мы понимаем, что ему нечего
больше сказать. Каким он кажется сейчас жалким! Но,
хотя мы и готовы пожалеть его, мы торжествуем: правы
ведь наши. Правы!
Я люблю, когда в спор вступает отец. Непререкаем
для нас отцовский авторитет. Ведь никогда у него
слово не расходилось с делом.
И сейчас он входит в монтерскую. Так и видишь его,
немного насупленного, строго вглядывающегося в спо-
рящих...
— Да что же это такое? На улице слышно! Лазарь,
Евлампий! Вы что? Забыли о конспирации...
Матюхин, а иногда и работавший на другом пункте
эсер Берг, воспользовавшись минутным замешатель-
ством, начинают опять выкрикивать о «демагогических
требованиях» большевиков, об их «нетерпимости», о
том, что они «сразу хотят перескочить через все фазы
рабочего движения». Тогда и отец забывает о конспи-
рации.
— А вы хотите эти «фазы» пройти, виляя хвостом
перед хозяевами? — гремит он.
Иногда из монтерской к нам в руки попадали листов-
9 Аллилуева
129 *
кп, которые за границей издавала «Правда». Тонкие,
почти прозрачные листки. «Свободу пленникам цариз-
ма!»—требовали напечатанные на листке крупные
строчки. Помню листовку, которую я связывала с судь-
бой Саши Никифорова, — она называлась «Царское
правосудие и два столба с перекладиной». Была лис-
товка: «Один пролетариат — одна партия» — и мы гор-
дились, что эта партия была наша.
Из монтерской товарищи шли заканчивать беседы, в
паши комнаты. Там со стола никогда не сходил само-
вар. Чаепития стаповились особенно привлекательными,
когда на Сампсониевском появлялся Василий Андре-
евич. Он приходил аккуратно в «свои» дни. Погостит у
нас денька три, и мы провожаем его к другому гостепри-
имному крову. Чаепитие было слабостью Василия
Андреевича. Он уверял, что может «усидеть» целый
самовар. Пил. он чай истово, по-московски, в прикуску,
всегда с блюдечка. Отдуваясь и вытирая большим крас-
ным платком капельки пота со лба, он повторял:
— Хорошо!.. И вкусен же у вас чаек, Ольга Евгень-
евна!
К вечернему чаю заходил Михаил Иванович Калинин,
братья Савченко. Беседа делалась задушевной. Говорили
горячо, обсуждали все, что сообщали газеты. Вспомина-
ли прошлое.
Тихо присев к столу, слушаю. Говорит Василий Ан-
дреевич. Вспоминал ли он что-нибудь из своей полной
встреч и событий жизни, пересказывал ли услышанное,
всегда он захватывал своими рассказами.
Любили мы слушать Михаила Ивановича. Он часто
рассказывал о деревне, о земляках-односельчанах. С его
слов мы.узнавали русскую деревню. Чувствовалось, как
он привязан к родным местам, к земле. Говорил он ти-
хим, ровным голосом, часто проводя рукой по спадавшим
на лоб волосам. Воспоминания иногда переходили к ди-
дубийским временам. Михаил Иванович припоминал
наши проказы и, запуская руку в карман пиджака, выта-
скивал горсть подсолнухов. Он и в Дидубе угощал нас
семечками, и как тогда, в те давние времена, и сейчас
принимался вместе с нами грызть их.
Когда Михаил Иванович жил в Лесном, он особенно»
» •• . Л I*
* 130 *
нкие,
ариз-
fnaue
судЬ-
?ское
ЛИС-
>’ гор-
_ Л ifH,
13или
змина-
часто бывал на Сампсониевском. По пути в город захо-
дили к нам отдохнуть, обогреться жена его и ребята.
Трудно жилось тогда семье Калинина. Михаилу Ивано-
вичу редко удавалось удержаться на постоянной работе.
Не проходило и нескольких месяцев, как его выслежи-
вала охранка. Увольнения, обыски, аресты, — много раз
пришлось пережить это Михаилу Ивановичу и его семье.
— Опять Михаила Ивановича выслали, опять он
уехал в деревню, — узнавали мы, но скоро он вновь по-
являлся в столице, и вновь питерские рабочие чувство-
вали его присутствие.
— Только я уже не Калинин, — предупреждал он.
И опять выручала гостеприимная «ямка».
Помню, Михаил Иванович смешно рассказывал, как,
пробродив ночь, зашел он к Конону Демьяновичу и
усталый прилег на кровать. У дверей вдруг загудел чей-
то бас. Вызывали старшего дворника.
—- Лежите не шевелясь, — шепнул Конон Демьянович
и вышел на зов.
— Все ли в порядке? — спрашивал городовой и мял-
ся, ожидая приглашения.
Михаил Иванович изображал, как Конон Демьянович
захрустел бумажкой, выпроваживая гостя. Трехрублевка
помогла. Не проявляя излишнего любопытства, городо-
вой откланялся, а Конон Демьянович, провожая его,.
лй Ан-
ДОДНОЙ
I анное,
:ь. как
он ти-
[ЯВ1ПИМ
1 к ДН-
- ' I ин ад
зыта-
,ал нас
сейчас
обенно
приговаривал:
— Угощайтесь! И за мое здоровье не забудьте.
Особенно любили мы, когда друзья из монтерской со-
бирались внизу, в комнатах дяди Вани. Хозяйничала там
жена его Марья Осиповна, — она всегда рада молодому
сборищу. В квартире жили студенты, они присоединя-
лись к нам. Общество рассаживалось на большом ковре,
прямо на полу. Мебелью дядя Ваня не богат, и кавказ-
ский ковер кажется «роскошью».
Вечера «по-восточному», на Ванином ковре, были
неотразимо привлекательны. Гордость дяди Вани—его
самодельный граммофон появлялся перед гостями. Герои-
ческая машина! Все ее части дядя Ваня сделал своими
золотыми руками. Сам выпиливал, вырезывал, точил каж-
дую деталь. Хозяин сиял, когда глуховатый рокот его
детища веселил гостей. Под Ванин граммофон мы танцо-
* 131 *
вали лезгинку и «русскую», которую мастерски, в при-
сядку, с «коленцами» отплясывал Дунаев.
Рассевшись на ковре, мы слушали, как Дунаев декла-
мировал гейневских «Ткачей»:
Челнок снует, станок гремит,
II день it iio'ii, нее ткач сидит.
- Мы ткем, неустанно мы ткем...
Потом все подхватывали за ним припев любимой его
песни:
Грохот машин, духота нестерпимая,
В воздухе клочья хлопка.
Маслом прогорьклым вопиет удушливо...
Да, жизнь ткача нс легка.
Эта песня и стихи были напечатаны is нелегальном
сборнике «I lecini борьбы и свободы». Тоненькую издан-
ную в Риге книжечку таинственно, как настоящий заго-
ворщик, передал мне Федя. Вму дали ее в монтерской.
Это было знаком большого доверия — получить оттуда
нелегальный сборник. В книжке были и давно известные
нам «Варшавянка», «Интернационал», «Мапшнушка».
Очень любили, когда «Маншпушку» затягивал Шелгу-
нов. Медью звенел его баритон, когда он выводил:
Но страшись, грозный царь,—
Мы не будем, как встарь,
Безответно сносить свое горе:
За водною водна, поднимаясь от сна,
Люд рабочий П у hi уст, как море.
Он разрушит вконец твой ро'сколнпын дворец
И оставит лишь пепел от тро-па,
И отнимет в бою он порфиру твою
И разрежет ее на знамена.
Часы пролетали быстро. Мама приходила за нами.
— Домой! — звало она.
— Как, разве уже нора? — изумлялись мы.
Только что Ваня поставил новую пластинку: Карузо
поет «Матипату» Леопковалло. И дядя Ваня уговаривал
маму:
132 *
— Ольга, еще рано! Возьми-ка лучше гитару... Спой
нам сама.
Маму начинали упрашивать все:
— Спойте, Ольга Евгеньевна!
Окающий говорок Дунаева выделялся из общего,
хора:
— Да уж, пожалуйста, Ольга Евгеньевна, порадуйте...
Мама любила петь «Узника»:
Вот узник вверху, за решеткой железной,
Стоит, прислонившись к окну;
Он взор устремил свой в глубь ночи беззвездной!
И словно впился в тишину...
Вокруг часовые шагают лениво,
В ночной тишине то и знай,
Как стО'Н, раздается протяжно, тоскливо:
— Слушай!..
Я слушаю маму, и думается мне, что в песнь она
вкладывает все пережитое. Сколько горестей и забот
было в ее жизни и сколько твердости и мужества про-
явила она! Мужество, вера в лучшее никогда не изме-
няли нашей маме, маленькой, хрупкой, моложавой, весе-
лой певунье. Бывало, и не догадаешься, что ей тяже-
ло, — напевает за работой, нас всегда убаюкает песней.
И в тюрьме она пела. Те, кто были с ней в заключении,
рассказывали: когда, взобравшись на окно своей одиноч-
ной камеры, мама вызывала товарищей, из-за решеток ей
кричали:
— Спойте, товарищ Ольга, спойте нам!
И мама начинала песню. Ее грудной, низкий, вырази-
тельный голос утешал, успокаивал людей, поднимал их
силы. Часовые кричали, требуя замолчать, но мама про-
должала петь, и не раз, — вспоминали товарищи, —
сами тюремщики заслушивались ее и давали докончить
песню.
И сейчас я слышу в ее голосе мужество и силу... Под
аккорд гитары глухо замирает припев:
— Слушай!
* 133 *
Не мне одной хочется смахнуть слезу. Но Павлуша
уже подсаживается к маме.
— Ну, а теперь «Калинку», мама!
Это его любимая. И, растормошив всех, он заставляет
подхватить:
В саду ягода малинка, малинка моя...
На пороге появляется отец.
— Почему никого нет дома в такой поздний час?
В самом деле, не пора ли всем па покой? Но Марья
Осиповна не отпускает. А чай! С кавказским вареньем,
и настоящие чучхели из Тифлиса!
Восточные лакомства расставлялись на ковре, «Ка-
линка» звучала еще громче. И пана сам не мог уже уси-
деть на месте.
— Да разве так поют?
— А ну, Сергей, покажи-ка им, молодежи, — подза-
доривает кто-то.
Папа встает. Это уж решительный момент, если отец
готов запеть.
Поет он «Среди долины ровные», со всем своим не-
удержимым темпераментом затягивая лихои припев:
...Эх, вы пташки, канашки мои...
Он притоптывает и разводит руками невидимую гар-
монь.
Дед на теще капусту рубил.
Молоду жену в пристяжке водил.
Кто же может удержаться, чтобы не подхватить:
'А бумажки-то все новенькие, двадцатипяти-
рублевенькие.
Гл а в а О в а д ц а т ъ сед ъ л/ а я
Среди друзей в монтерской Павлуша давно равноправ-
ный товарищ. Он работает в кабельной сети, и, хотя ему
только восемнадцать лет, он пользуется у солидных, по-
жилых кабельщиков непререкаемым авторитетом. Павел
умел подойти к ним и по-дружески поговорить, навести
134
их на размышления. Его старания не пропали даром. Ле-
том 1913 года, когда тревожно и глухо зашумела Вы-
боргская сторона, когда забастовали лесснеровцы, вы-
ступили на «Парвиайнене» и на других заводах, эконо-
мическая стачка готовилась и на «Электрокомпании 1886
года».
В забастовочном комитете добивались, чтобы рабочие
на всех пунктах выступили одновременно. Склонить на
забастовку монтеров-кабельщиков поручили Павлу. Это
было не просто. Кабельщики держались обособленно,
компания их ценила, им лучше платили, у многих был
хороший, обеспеченный заработок.
Павел говорил с кабельщиками, убеждая каждого в
отдельности, старался пробудить в людях чувство рабочей
солидарности, объяснял, как много значат нынешние вы-
ступления.
Кабельщики собрались в маленькой чайнушке у Об-
водного канала. Там они и решили:
— Надо и нам выступить, присоединиться к бастую-
щим.
Тут же в чайной они составили и написали свои тре-
бования. Облава, которая нагрянула, никого не испугала.
Чтобы замести следы, стачечники, как заядлые кутилы,
перешли улицу и расположились в трактире напротив.
Шпики поглядели, поглядели и ушли. А требования пока
что были переписаны.
Кому же поручить передать их администрации? Ми-
нутное замешательство, нерешимость на всех лицах. То-
гда Павел, угадывая мысли собравшихся, говорит:
— Поручить это следует молодому холостому рабо-
чему. Если его и арестуют, пострадает только он один.
У женатого останется семья, дети, — кто тогда позабо-
тится о них? Если я заслужил ваше доверие, товарищи,
предлагаю: поручите это мне.
Кабельщики выбрали Павла — самого молодого сре-
ди них — вести переговоры с начальством. Но на дру-
гой день после того как Павел вручил администрации
требования рабочих, он был схвачен полицией и уведен
в тюрьму.
В эти летние месяцы 1913 года я, Надя и Федя, после
экзаменов, жили в деревне. Нетерпеливо мы ждали ма-
* 135 *
му, которая наезжала к нам из города. Мы знали — на
Выборгской неспокойно. Мама приехала взволнованная,
растерянная: Павел в тюрьме. И печаль, и гордость в на-
ших душах. Но что будет с Павлом, что его ждет?
Федя начинает нетерпеливо расспрашивать: как все
произошло, когда увели Павла, что он говорил?
Я понимаю Федино волнение, читаю на его лице и во-
сторг, и страх за брата. Почему он не может быть там,
вместе с Павлом? Почему четырнадцатилетним не дове-
ряют настоящих революционных дел?
Мама рассказывала. На Сампсониевском еще не зна-
ли, что Павел арестован, когда пристав и городовые при-
шли туда. Отец решил, что это за ним. Но когда поли-
цейские начали рыться в ящиках письменного стола, отец
заглянул в ордер на обыск и прочитал: «Павел Алли-
луев».
— Вы, вероятно, к моему сыну? Вот его вещи.
В вещах, на которые указал отец, предосудительного
ничего не обнаружили. Полицейские ушли, и, прощаясь,
пристав утешал маму:
— Ничего, мадам, не поделаешь! Такая уж нынче мо-
лодежь пошла. Я за своих и то боюсь!..
Арест Павла всколыхнул кабельщиков. Главное было
достигнуто. Кабельная сеть примкнула к бастующим.
— Пока не освободят нашего делегата, к работе не
приступим, — заявили рабочие.
Павел просидел в «предварилке», в одиночной каме-
ре, около месяца. Его несколько раз допрашивали, доби-
вались имен организаторов стачки. Следователь пускался
на хитрости, устраивал очные ставки с арестованными,
грозил. Но Павел прикидывался простачком, мальчишкой
и никого не выдал, ничего не рассказал.
Администрации «Компании 1886 года» пришлось пой-
ти на уступки. Забастовка грозила остановить многие за-
воды Петербурга. Большинство требований рабочих было
удовлетворено. Павла освободили.
Шумней и оживленней становилось в комнатах на
Сампсониевском. В дом пришли новые друзья — това-
рищи Павла и Феди, мои, Надины подруги. Если Павел
дома, то в столовой обязательно слышишь картавый го-
лос Вани Рубшина. Он учился с Павлом на вечерних по-
* 136 *
литехнических курсах. Рядом с чертежами, которые Ваня?
раскладывал на столе, лежали книги по экономике, со-
циологии, они с Павлом читали их, объясняли друг другу
непонятные главы, иногда спорили. Мы удивлялись не-
утомимости Рубшина. Он работал на Балтийском заводе-
и каждый день отправлялся туда из Лесного, шагая доб-
рую половину пути пешком, чтобы сберечь гривенник.
В большой семье Рубшиных столько ртов, такая нужда,
что Ваня отдавал туда весь заработок. На курсы он то-
же ходил пешком. Мы подсчитывали, сколько верст пре-
одолевает Ваня каждый день. Худенький, похожий на
подростка, Ваня никогда не казался усталым. Он был
всегда добродушен и серьезен. Павел был с ним нераз-
лучен. Их связывала работа в кружке, поручения стар-
ших товарищей, — они распространяли литературу, через
них общались с заводскими кружками.
Бывали у Павла и другие товарищи. Он умел схо-
диться с людьми. Искренность его и простота к нему
притягивали.
7 л а в а два О ц а т ъ вое ь л* а я
.Dоскресенье начиналось возгласом отца:
— Вставать!.. Вставать!.. Чай на столе... Одевать-
ся! — Он ставил у кроватей до блеска начищенные наши
ботинки. — Глядите, как постарался для лентяев.
По воскресеньям папа требовал, чтобы к столу сади-
лись все вместе. Завтрак проходил шумно и оживленно.
— А у нас в гимназии...
— А вчера в монтерской...
Всем домом по воскресеньям мы отправлялись на ноч-
ные бдения в Народный дом. В эту зиму пришло увле-
ченье театром. Сначала это была опера. Мама и ее сест-
ры пели, дядя Ваня учил нас петь под гитару. Мы люби-
ли грузинские напевы, знали русскую музыку. В Питере
мир звуков раскрылся нам по-новому. Мы услышали
оперные спектакли, пели Шаляпин, Собинов, Баттистинщ
Карузо.
Простоять ночь у кассы Народного дома и получить
билет на «Фауста» — разве это дорогая цена, если Me-
* 137 *
фистофеля поет Шаляпин? Билет стоил гривенник, и в
жажде вкусить радость искусства у Народного дома со-
биралась веселая молодая толпа: студенты, рабочие, кур-
систки. За ночь успевали перезнакомиться, хвастались
автографами любимцев, передавали шутку, брошенную
Шаляпиным, и утро наступало быстро.
Была еще Александринка с Савиной, Давыдовым,
Варламовым. И наконец кино. Начиналась русская «Зо-
лотая серия» с Полонским, Мозжухиным, Верой Хо-
.л од ной.
Папа восстал против «Золотой серии».
— Разлагающее влияние, — говорил он.
Он стал снисходительней к «Великому немому», когда
кто-то из товарищей посоветовал ему посмотреть «Угле-
копов» Золя. Кино было амнистировано, оно стало одним
из воскресных развлечений, к которым принадлежал и
каток, где особенные успехи проявила Надя, сразу ловко
и безбоязненно заскользившая по льду.
Но пришли этой зимой и безрадостные воскресенья.
Уныло в доме. Прибегая из гимназии, мы в тревоге гля-
дим на мать. У всех один вопрос на языке:
— Как Павел?..
После ареста, после тюрьмы Павел опять работал и
учился. Надломились ли его силы, сдал ли организм, но
третий месяц лежит он в больнице. «Туберкулез же-
лез», — говорят врачи. Сделали ему операцию, и все-та-
ки болезнь не сломлена. Неужели не встанет с больнич-
ной койки, не придет домой, не склонится над неокон-
ченным своим чертежом наш трудолюбивый, мужествен-
ный, всегда открытый и прямой Павел? Я вдруг поняла,
чем был для каждого из нас старший брат. Отважный
атаман наших игр, он умел радостно преобразить нелег-
кие будни нашего детства. Всегда он рвался участвовать
в новых событиях, разбирался в них, и несколько скупо
брошенных им фраз объясняли и ставили все на место.
На путь, который мы видели перед собой, он вступил
первым. Был он спокоен, немногословно ласков, не допу-
скал ссор и раздоров в доме, и лучше всех я знала, что
за кажущейся замкнутостью старшего брата скрываются
мягкость и отзывчивость. А сейчас он опасно болен, и,
кажется, нет средств спасти его.
* 138
— Солнце и море нужны больному, все остальное мы
испробовали, — ответил профессор отцу, требовавшему,
чтобы сказали наконец правду о состоянии Павла.
Профессора удивила папина настойчивость.
— Разве это в ваших средствах? — бросил он
Папа пришел домой в негодовании.
— Почему они не сказали об этом раньше? — повто-
рял он и строил уже планы, как добьется возможности
отвезти Павла в Крым, где в Симферополе и в Старом
Крыму были у него друзья.
Кончался май четырнадцатого года, когда мы прово-
дили в Крым папу с Павлушей.
— Он должен вернуться здоровым, — твердила я
себе.
С безучастием тяжело больного Павел выслушивал
наши пожелания, но хотелось верить: тепло, солнце изле-
чат его. В монтерской утешали нас:
— Поправится... сломит болезнь... Не таковский он,
чтобы поддаться ей.
Немного прошло дней после отъезда Павла, как в
монтерской оживленно и взволнованно заговорили о ба-
кинской забастовке. Из Баку сообщали товарищам —
стачка нефтяников началась. И «Правда» уже писала об
этом. Читая заметки, мы рассматривали в газете фото.
Нефтяные промысла — берег моря с остриями вышек,
баки, высокие, как дома. Это мыс Баилов, Зубаловские
промысла, где началась забастовка. Ею руководили зна-
комые и дорогие люди: Алеша Джапаридзе, Вано Сту-
руа, Фиолетов, Мельников, Шалман — все папины
друзья. И наш старый товарищ — Яша Кочетков, кото-
рый провожал меня и Павла в памятном путешествии из
Москвы в Тифлис, и Георгий Ртвеладзе, в квартиру ко-
торого привез меня дядя Ваня, когда с патронами я при-
ехала из Тифлиса. Квартира Ртвеладзе никогда не запи-
ралась, все, кого подстерегала полиция, могли в любое
время прийти и спрятаться там.
Не хотелось отрываться от разговоров и споров в
монтерской и браться за учебники. Но наступила пора
экзаменов, пора зубрежки и волнений. То, что происхо-
дило в Баку, продолжало занимать мысли, хотя с мон-
терской приходилось на время разлучиться. После экза-
менов меня, Федю н Надю мама отправила в финскую
деревушку Лум яки погостить и отдохнуть у знакомых
железнодорожников. Как «старшая» ехала тетя Шура,
она была тогда уже невестой Яблонского, но мама всех
нас считала недостаточно взрослыми и, провожая, напут-
ствовала:
— Отдыхайте, пейте молоко и не шалите.
В домике в Лумяках хозяйничала Надя. «Где она
всему этому научилась — ставить тесто, печь пироги?» —
удивлялись мы, а Надя смеялась и продолжала ловко и
быстро управляться на кухне, хотя готовить приходилось
в русской печи, что не так-то просто.
Мама, изредка навещавшая нас, была довольна. Мы
угощали ее Надиной стряпней, и мама хвалила своих хо-
зяйственных дочек.
— Могу теперь отдыхать... Слава богу, вырастила
помощниц...
Мама привозила новости о бакинских и петербуогских
делах. Бакинцы продолжали бастовать, и питерские за-
воды поддерживали их. Многие из заводов уже прекра-
тили работу. Мама рассказывала, что по Выборгской то
и дело скакали конные жандармы.
— Дело, пожалуй, дойдет до серьезного. Ну что ж,
если надо, выйдем опять на баррикады.
В июле возвратились из Крыма отец и Павлуша. Пол-
ные крымских впечатлений, они рассказывали о море, та-
тарской деревеньке Коктебеле на берегу феодосийской
бухты, где жили в рыбачьем домике. Павел вернулся
преображенным, от болезни не осталось следа.
— Это все солнце, — рассказывал отец. — Лежали
у моря, грелись на солнце, как советовали добрые люди.
Видите, какого молодца привез!..
И папу оживил Крым. Это был для него отдых за
много лет мытарств, забот, неустанной работы.
Но отец уже торопился вновь к делу, его вызывали
обратно на пункт, да и события требовали присутствия
отца. Бакинская забастовка длится третий месяц, в Пе-
тербурге бастуют заводы и фабрики.
140
J1 л а в а д в а д ц а т ъ дев я т а я
Знакомый кондуктор привез известие из дому: папа
вызывал нас всех в город. Мы поняли — случилось не-
обычное. Тревога томила нас несколько дней. Доходили
вести, что в Питере, на Выборгской, на Путиловском,
«шумят» рабочие. Рассказывали, что в бастующих стре-
ляла полиция. Все это мы вспоминали, заканчивая тороп-
ливые сборы к отъезду.
— Наверное, кто-нибудь из наших арестован. Я ви-
дела плохой сон, — беспокойно твердила тетя Шура.
Тревожились мы не напрасно. Арестованы товари-
щи — питерцы, кавказцы, связанные с бакинской орга-
низацией.
Этим сообщением встретил нас в городе отец.
— Надо позаботиться о них, попытаться передать
вещи, деньги. Я хочу поручить это вам, — говорит он.
Мы узнаем подробно о событиях, только что потряс-
ших Выборгскую. Баррикады сооружались у заводов и
домов.
Михаил Иванович Калинин сегодня у нас. С отцом
они говорят о событиях. Мы слышим о том, как вышли
на улицу рабочие, и хотя на усмирение забастовок посла-
ли войска, на заводах не отступили.
— Если бы не объявление войны, если бы не воен-
ные законы... — говорил Михаил Иванович.
Да, Выборгская сторона подтвердила в предвоенные
дни, что бурлит она скрытыми силами и готовы они вы-
рваться на волю.
На Выборгской, на заводах ее, работали большевики.
На «Айвазе» — Михаил Иванович Калинин; на заводе
«Парвиайнен» кропотливо собирал подпольные силы
товарищ Шверник; смело выполняла боевые поручения
молоденькая большевичка, работница Клавдия Нико-
лаева.
Поход на Выборгскую начался с разгрома «Правды».
Она запрещена. Газета собирала пожертвования в пользу
бастующих рабочих, ей приказали прекратить сборы, но
она вышла с жирно напечатанной суммой пожертвова-
ний. Этого было достаточно, чтобы жандармы ворвались
в редакцию..
* 141 *
Закрыт па Выборгской рабочий клуб «Самообразова-
ние». Он помещался недалеко от нашего дома па Самп-
сонпевском. Кружки воскресной школы давали там пер-
вые теоретические уроки классовой борьбы. В клубе ра-
бочие разыгрывали любительские спектакли, устраивали
лекции, концерты. Все запрещено!
Арестованных товарищей скоро сошлют, сейчас они
в тюрьме на Гороховой.
Родным, очевидно, разрешат свидание с ними. Мы
скоро пойдем туда, в тюрьму. Отец повторяет нам, как
должны мы себя вести: назваться родными, добитьсд
разговора с товарищами, узнать, в чем они нуждаются.
Мы идем втроем — Шура, я, мама. Нас впускают на
тюремный двор. Там уже толпятся люди. Как мы, они
просят о свидании с заключенными. Мама здоровается,
со знакомыми. Я слышу, как кто-то спрашивает:
— Чья это девочка?
И кто-то негромко отвечает:
— Дочь Сергея.
Мы стоим против серой тюремной стены и глядим в
провалы решетчатых окон. Там, за решетками, люди.
Много в каждом окне. Из-за решеток кивают, кажется,
окликают. И вдруг рядом стоящие подталкивают меня:
— Нагнитесь, возьмите, вам бросили.
Как будто камешек упал к моим ногам. Наверное, из
того окна. Я наклоняюсь, ощупываю в руке комочек. За-
катанная в хлеб записка.
Нас просят принести теплые вещи и деньги. Деньги
я передаю при прощальном свидании. В мрачное поме-
щение за перегородку приводят арестованных. Под
взглядами часовых мы обмениваемся скупыми фразами.
Я сжимаю в руке двадцатипятирублевую бумажку. Пере-
даем часовым теплые вещи и махорку.
— Ну, что же, до свидания, — говорят мне, и из-за
перегородки протягивается рука.
Пожатие — деньги взяты. Может быть, я сделала
это неловко, мой жест заметил часовой? Нет. Он безраз-
лично глядит в сторону. Товарищей уводят. Медленно,
стараясь подольше задержать на нас взгляд, они скры-
ваются за дверьми.
* 142 *
лава
т р и д ц а т а я
1) этот день пронзительные крики газетчиков потрясли’
столицу.
— Война! — кричали на улице.
— Германия объявила войну России... Война, война!’
Петербург менялся. Назывался он теперь Петроград..
Несли портреты царя по Невскому. Шли мобилизован-
ные, пели:
Соловей, соловей, пташечка'!
Печатались известия с фронтов. На картах в гимна-
зии двигали пестрые флажки, отмечая путь союзных
войск. На уроках рукоделия вязали шарфы и варежки,-
шили солдатам теплое белье.
Тихо на Выборгской. А на Невском оживление. Это>
принесла война. Больше, чем всегда, толпятся у витрин,
движутся по проспекту нарядные, франтоватые, доволь-
ные люди. Дорогие платья и драгоценности... Рысаки с
военными, мундиры всех полков... А война? Разве где-то
есть война?
О войне говорят дома. Недавно мы увидели маму
в белом платочке с красным крестом на груди. Сестра
милосердия. Мама прошла курсы сестер в повивальном
институте. Теперь она работает в госпитале, который тор-
жественно, с молебном и банкетом, открыла «Компания
1886 года».
Мама рассказывает о раненых. Их все больше и боль-
ше. Искалеченные, страдающие, они говорят о преда-
тельстве на фронте. Горьким обманом обернулась парад-
ная шумиха первых дней войны.
— А наши солдаты? Как они выносливы и настой-
чивы, — безответные смельчаки! — говорит мама. И с
горечью добавляет: — Ио чего только не заставляют их
терпеть!
...Домой из полковой казармы приходит Павел. Его
призвали в армию в начале пятнадцатого года. Как мон-
тера-техника, его оставили в Питере в авточасти. Иногда,
добившись отпуска, он забегает на Сампсониевский. С
раздражением он рассказывает о службе. В тыловой ча-
сти скрываются от войны сынки питерской знати, куп-
* 143 *
нов — все, кто могут откупиться от фронта. На лихачах
к часу переклички подкатывают они к казармам.
Унизительную муштру несут за них другие. В казар-
мах озлобление, и, оживляясь, Павел рассказывает, что
ему удается говорить по душам с солдатами, вызывать
их на откровенность.
— Недовольных много. А там, на передовых пози-
циях, их еще больше...
Павла скоро отправили на фронт. Мы пришли на вок-
зал проводить его. Вот когда ощутила я близость войны!
Воинский эшелон уже стоял у платформы — теплушки
и серые шинели. Сколько их? Далеко уходит хвост по-
езда.
Соловей, соловей, пташечка!..
Все та же песня гремела из вагонов. Солдаты пели
<ее по-своему, она звучала грозно, заунывно и грустно:
Раз, два!—э-эх... Горе не беда.
Канареечка жалобно поет.
Солдаты кивали нам, шутливо окликали. Уныния на
их лицах я не видела, — а ведь едут на войну! Но об
этом как будто никто из солдат не думал. Бренча чай-
никами, они пробегали за кипятком. В свистках и грохоте
вокзала тренькали балалайки, гудели гармони.
Павел стоял у теплушки и кричал нам:
— Сюда!
Он был веселый, точно вырвался на волю из надоев-
шего плена. Радовался подаркам, которые мы принесли
ему. А мы вдруг загрустили, не могли это скрыть.
— Ну, ну, не надо, — улыбался Павел. — Ждите пи-
сем и не забывайте...
Теплушки с серыми шинелями мелькали перед нами.
Мы долго смотрели вслед удалявшемуся поезду. Куда,
в какую неизвестность мчатся все эти люди и с ними наш
Павел? И, точно в ответ, сквозь лязг колес все гремело:
Э-эх!.. Горе не беда!..
Война не прервала помощи сосланным товарищам.
Надо быть только еще более осторожными! Каждый ме-
сяц отправлялись мы с Надей по давно выученным
*> 144
наизусть адресам, где нам вручали конверты с деньгами.
С войной все дорожало, денег требовалось все больше.
Опять мы упаковывали посылки, отправляли денежные
переводы в далекое Заполярье. Оттуда, из ссылки, к папе
обращались с поручениями. Оттуда приходили письма,
десятки писем. Настойчиво связывались из ссылки с во-
лей. Но против тех, кто остался на воле, продолжались
преследования.
Осенью арестовали большевистских думских депу-
татов.
Мама, расстроенная и взволнованная, рассказывала:
— Арестован Петровский. Только что узнала об этом
от Доминики. Кажется, схвачены все депутаты-больше-
вики.
Событие касалось знакомой нам семьи Григория Ива-
новича Петровского, которого папа знал с давних времен
по Екатеринославу, где оба они работали на сталелитей-
ном заводе и оба участвовали в заводском революцион-
ном кружке. С женой Григория Ивановича, Доминикой
Федоровной, мама сблизилась во время их общей учебы
на акушерских курсах.
Много схожего было в судьбе мамы и Доминики Фе-
доровны. Жены революционеров, они умели мужественно
и терпеливо сносить превратности, выпадавшие на их
долю. Мама говорила о Доминике:
— Энергичная она, деятельная... Со своей настойчи-
востью всего добьется. И всегда неунывающая, жизнера-
достная.
Мама, верно, не замечала, что она чертит свой соб-
ственный портрет.
Участь арестованных большевистских депутатов была
вначале далеко не ясна. Для них требовали военно-поле-
вого суда, грозили смертной казнью, вечной каторгой.
По ни у Доминики Федоровны, ни у жен других аре-
стованных не опустились руки. Вместе с товарищами они
предприняли все возможное, чтобы поднять обществен-
ное мнение против ареста своих мужей, облеченных, как
депутаты, судебной неприкосновенностью. Они требовали
свидания с мужьями и добились его. Они встретились
и говорили с арестованными у подъезда Окружного суда,
когда тех из тюрьмы привезли на допрос.
10 Аллилуева
* 145 *
Доминика Федоровна рассказывала, как независимо и
достойно держатся депутаты.
— Готовы ко всему, ни в чем не проявляют малодушия.
Она и сама была готова ко всяческим испытаниям. На
ее красивом лице нельзя было прочесть, сколько тяже-
сти ложится теперь на ее плечи. Одна она должна будет
поддерживать всю семью — троих ребят.
Все, что относилось к думскому процессу, близко при-
нималось к сердцу и подолгу обсуждалось в нашем доме.
Знаком нам и Алексей Егорович Бадаев. Мы с Надей пом-
нили его еще с тех пор, когда передавали ему рукопись
Сталина. Участью арестованных обеспокоен отец. Все
они — его товарищи по общему делу.
С облегчением узнали мы наконец, что судить товари-
щей депутатов будет обычный суд. Смертный приговор
исключен. Отчеты о заседаниях суда прочитывались дома
вслух. Часто наизусть повторялись выдержки из правди-
вых речей большевистских депутатов. Их присудили
к бессрочной ссылке в Сибирь.
Немного спустя из Сибири мы получили от них фото-
графическую карточку, которую принесла нам Доминика
Федоровна. Большевистские депутаты снялись в Енисей-
ске, куда они пришли этапом, пешком из Туруханска.
Тогда же, в дни высылки большевистских депутатов,
пришла из Сибири еще одна весть: из Туруханского края
отцу писал Сталин. Он и отбывавшие вместе с ним ссылку
товарищи — Сурен Спандарян, Вера Швейцер, Масленни-
ков — просили отца передать приветствие редакции жур-
нала «Вопросы страхования». Журнал этот только что на-
чал выходить после долгого перерыва. Приветствуя жур-
нал, товарищи просили передать редакции деньги, соб-
ранные ими вскладчину.
Глава тридцать первая
Петроград!
В переполненном военными вагоне волнение и суета,
неизбежные перед концом путешествия. С полок снимают
чемоданы,
покойно пассажиры толпятся в коридоре.
За тощие корзиночки беремся и мы с Надей. В этом
выставляют в проходе, нетерпеливо и бес
* 146 *
поезде, который мчится из Москвы, мы возвращаемся до-
мой, в пасмурный и сырой Петроград. Он и сейчас, в позд-
ний августовский день, встречает нас туманом и уньн
лым дождиком.
Восемь лет отделяют нас от того дня, когда в такой же
туманный и невеселый день сошли мы в первый раз на
питерской платформе. Мы полюбили Питер за эти годы.
Не стал разве он нашей второй родиной? Дружба и учеба,
революционное питерское подполье — все, что окружало
нас, все, что нашли мы в Питере, привязало нас к нему^
В мае, четыре месяца тому назад, мы покинули
Питер. Невеселые месяцы скитаний!
Последний год для отца был тяжелым. С войной ос-
ложнялась работа на пункте. Придирчивей, требователь-
ней делалась администрация. Электростанция снабжала
энергией военные заводы. Еще больше ответственности
лежало теперь на отце. Надо было много разъезжать,
чаще приходилось дежурить ночами, острее сказыва-
лись последствия давнего несчастного случая — удара
электрическим током. Нервное недомогание усилива-
лось, работа на пункте стала для отца нестерпимой.
— Уехать куда-нибудь, переменить бы работу, — ча-
сто говорил он.
Вся обстановка на пункте тяготила его. И папа не вы-
держал, написал старому знакомому, тогдг! уже крупному
инженеру, Глебу Максимилиановичу Кржижановскому,
в Москву. Нельзя ли отцу обосноваться в Москве, не най-
дется ли и для него там дело? Глеб Максимилианович не
замедлил ответом. Пусть отец приезжает, работа и дело
ему, конечно, найдутся. Отец оживился. Возможность отъ-
езда, предстоящая перемена обстановки подбодрили его.
— Ну как, девочки? Поедете со мной? Хотите в Моск-
ву, на новое место? Не жаль вам Питера? — совето-
вался он с нами.
По молодости мы не возражали. Путешествие, новые
•места, новая жизнь—разве все это не заманчиво? Толь-
ко мама подала голос благоразумия. Ее пугала мысль
покинуть насиженное место.
— Не легко, не просто! Шутка ли, заново пере-
страивать жизнь! Идет война... Как быть с учением?
Здесь Федя учится бесплатно.
10*
* 147 *
Решили, что отец попросит отпуск и уедет один. Мы
с Паден приедем попозже, когда окончим занятия
в гимназии.
В Москве отец не задержался. Глеб Максимилиано-
вич предложил ему работу в поселке под Богородском,
там, где, по идее Кржижановского, выстроили первую
1в России электростанцию на торфах. Туда в копие
мая.'мы приехали с Надей.
Электростанция стояла на краю небольшого, разбитого
в сосновом лесу, поселка с чистенькими домиками. В на-
рядных, удобных виллах жили семьи администрации. Кот-
теджи попроще занимали инженеры. В скромных, некра-
шеных домиках жили рабочие. В поселке был водопровод,
перед домами палисадники, цветущие клумбы. Поселок
нам понравился, мы нашли здесь старых знакомых: Але-
ксандра Васильевича Винтер, Германа Борисовича Краси-
на. Они работали на электростанции и жили в поселке.
Красиных мы помнили еще по Москве и помнили хорошо.
Екатерина Васильевна, жена Германа Борисовича, прихо-
дила маме на помощь в тяжелые дни в Москве. Мы по-
мнили игрушки, которые нам дарили у Красиных, весе-
лую елку в их доме. Нас позвали играть к ним в тен-
нис, перезнакомили с молодежью, которой был полон
их дом.
Мы бродили по электрогородку, подолгу останавлива-
лись на изрытом торфяном поле. Женщины—«торфушки»,
как их называли, — рязанские и мордовские крестьянки в
расшитых паневах и белых рубахах, складывали торф для
сушки. Мы слушали их песни и удивлялись: «торфушки»
работали с рассвета до поздних сумерек и пели не
смолкая.
— Этак нам легче, — объясняли словоохотливые ря-
занки.
У торфочерпалок и у сушилок стояли пленные — ав-
стрийцы и венгры. Они старались проявить свое дру-
желюбие: смешно выговаривая незнакомые слова, они
нам громко кричали:
— Здравствуй! Как живешь?
Федя, не надолго приехавший из Питера, попросился
работать на электростанции. Его поставили у сушиль-
ных печей, где работали пленные. Довольные своим
* 148 *
житьем в России, они говорили, что их поражает доб-
рота русского народа.
Бывали мы и на самой электростанции. Не смолкая
гудели турбины. Неужели только что извлеченные из
земли пласты торфа давали жизнь системе механиз-
мов, посылавшей по проводам тысячи киловатт энергии?*
Мы вспоминали бакинскую электростанцию, которую
кормило жидкое черное топливо. Этот похожий на
комья земли торф, значит, может вполне заменить его.
Мы бывали на станции часто. Каждый вечер приносили
мы ужин отцу. Папу назначили ночным дежурным,—рабо-
та, которая была ему сейчас совсем не под силу. Его со-
стояние не улучшалось. Мы подмечали, как он все боль-
ше худел и сильнее нервничал. Он не мог спать днем и
после бессонной ночи, не сомкнув за день глаз, к вечеру
опять торопился на свой пост. Мы видели, что долго так
он не выдержит. Понимал это и он сам, и это еще более
удручало его. Тяжко было ему сознавать, что, всегда вы-
носливый и неутомимый, он сейчас почти падает от уста-
лости. Папе не раз делалось плохо. Мы с Надей пугались.
— Ты не можешь итти на работу, ты совсем бо-
лен, — уговаривали мы его.
Но убедить отца поступиться своими обязанностя-
ми было невозможно. Превозмогая себя, он выходил
на дежурство.
Но однажды он не смог подняться с постели. Мы
побежали к Винтеру, и к нам в домик сейчас же при-
слали врача.
— Работать нельзя. Надо лечиться.
Врач посоветовал поехать в Липецк. Это было неда-
леко и, главное, недорого. Кржижановский и Винтер
помогли, и папа, совсем больной, уехал.
— Как же вы одни останетесь? — допытывался он.
• Мы беззаботно отвечали:
— О нас не волнуйся. Проживем здесь, пока ты
поправишься.
Но мы тяжело вздохнули, проводив отца. Сей-
час же после отъезда папы нам заявили, что квартиру
в коттедже надо освободить. Мы растерялись. Как нам
быть? Ехать в Питер — некуда. Квартира на Сампсо-
ниевском уже не наша. Мама работает в госпитале п
* 149 ♦
ночует у знакомых. Как она огорчится, узнав, что все
для нас так тяжело обернулось! Мы невесело раз-
думывали и вдруг вспомнили о Екатерине Васильевне
Красиной, всегда искренней и участливой. Превозмогая
застенчивость, мы пошли и рассказали ей обо всем.
Она встрепенулась, засуетилась.
— Бедные девочки! Как вам помочь? Погодите, по-
годите. Есть прекрасный выход. Я все устрою. Вы
только не огорчайтесь, не волнуйтесь.
В тот же день Екатерина Васильевна отвела нас
к управляющему торфяными разработками. В пятиком-
натном коттедже он жил один. /Кена его с заболев-
шим ребенком уехала в Москву.
— Вы сейчас один, приютите девочек, — шутливо
попросила Красина. — Они замечательные хозяйки, по-
заботятся обо всем доме.
Мы встретили отзывчивого и доброго человека.
— Располагайтесь, как вам удобно, — тотчас же пред-
ложил нам хозяин коттеджа и повел показывать дом.
Мы выбрали для жилья маленькую светелку с балкон-
чиком, в мезонине. Оказалось, наш хозяин знал маму и
отца еще по пятому году в Москве. Он вспоминал, как по-
сле ареста отца четырехлетнюю Надю приютил его брат.
— Вы-то, наверное, забыли, — говорил он Наде, —
а ведь с моим братом тогда вы путешествовали в Киев.
Нам хотелось отплатить за гостеприимство, мы хо-
зяйничали, хлопотали в доме. Искусная кулинарка
Надя угощала своей стряпней, и наш хозяин уверял,
что так вкусно его давно не кормили.
Екатерина Васильевна забегала навестить нас.
— Хватит вам возиться, — говорила она, — идемте
к нам в сад. Поиграете в теннис, в крокет.
Мы бывали на теннисе, но чаще Надя отказывалась.
— Не стоит... Зачем мы им? — говорила она, когда
я уговаривала последовать приглашению.
Я понимала ее: как ни радушно встречали нас, но
с нашими невзгодами мы были так далеки от беззабот-
ного общества любителей крокета и тенниса. И Надя,
застенчивая и самолюбивая, не могла перенести мыс-
ли, что, может быть, нас принимают лишь из любезной
снисходительности гостеприимных хозяев.
150 *
— Побудем лучше дома, — предлагала она, и мы
оставались коротать вечер на нашем балкончике.
Приближалась осень, кончались каникулы, скоро
начало занятий в гимназии. Сможем ли мы вернуться
в Питер? Война накладывает отпечаток на все. Труд-
ней становится передвигаться по железным дорогам.
Как мы доберемся домой, если пребывание наше здесь
затянется? Но в августе пришло письмо. Мы облег-
ченно вздохнули: от папы! Питерский штемпель! Отец
писал из Петрограда, он опять работал в кабельной сети.
«Возвращайтесь поскорей — в новую квартиру, она
за Невской заставой. Не знаю, как вам там понра-
вится». Он точно извинялся перед нами: «Комнаты
маленькие, неустроенные», — продолжали мы читать.
Мы знали эту квартиру, мы были там у товарища
отца. Около шести километров от центра. Добираться
надо на паровичке. Это почти за городом — электро-
пункт за Невской заставой.
- Но разве могло что-либо огорчить нас теперь, ког-
да мы знали, что вновь возвращаемся в любимый наш
Питер! Разве не все равно, в какой квартире соберемся
мы все вместе.
Недолгие наши сборы затянулись, трудно было до-
стать билеты до Питера. С трудом усадили нас
в поезд. Отсчитывая последние версты, поезд наконец
приближается к Питеру. Уже в окне показались фабрич-
ные трубы, ровные ряды заводов, серые одинаковые стро-
ения. Окраина Питера! Где-то здесь Невская застава,
где-то здесь, в питерском предместья, будем мы жить...
Я хочу заговорить об этом с Надей, но поезд замед-
ляет ход, и я слышу, как, высунувшись в окно, Надя
вскрикивает:
— Папа!
Да, это отец, торопливо и озабоченно вглядываясь
в вагоны, шагает по платформе. Рядом с ним Федя.
Сердце у меня болезненно сжимается. Отсюда, из окна
вагона, я горько подмечаю, как похудел и осунулся отец.
Не легко достались ему месяцы скитаний, болезни. Он
беспокоился о нас, боялся, что болезнь его затянется и
он не сможет вызвать нас в Питер, снова наладить
наше ученье, устроить нашу жизнь, собрать всю семью.
* 151 *
Наверное, угнетало его н то, что пришлось на время
оторваться от подпольной работы. Кровно, всеми ио
мыслами связан с ней папа.
Выскочив из вагона, я бегу к отцу. Скорей успокоить
его, сказать, что мы всем довольны, ничто пас не огорчаегГ
Мы обнимаем отца и Федю, Надя восклицает:
— Как это хорошо, что у нас новая квартира... Мы.
ее сами уберем, пана. Ты не беспокойся.
/\? а в а
ш р и О ц а т ъ в т о р а и
Й'
. som за Невской заставой и впрямь встречает нас не
очень приветливо. Отец живет здесь один, мама все
еще в госпитале. Мы с Надей торопимся взяться за ра-
боту, чистим, моем, скребем. Скорей повесить занавеси,
расстелить скатерти. Отец возвращается вечером, и мы.
радуемся его изумлению.
— Совсем уютно! — говорит он. — Молодцы, - все
преобразили.
Теперь и мама может переселиться к нам, все гото-
во к ее приезду.
Мама приходит поздно вечером прямо из госпиталя,
усталая, но довольная.
— Наконец-то, — говорит она, — опять все вместе-,
под моим крылом...
Мама поглощена уходом за ранеными, они ее близ-
кие друзья. Она печалится их горестями и бедами.
— Неприглядно сейчас у нас на фронте. Жалуются
мои солдатики, недовольны. Хочется им кончить войну.
Только и слышно: «За что мы гибнем?» — передавала
мама свои впечатления. — Говорю с солдатами и ви-
жу — наши они, наши!..
Выздоровев, покинув госпиталь, раненые аккуратно
переписывались с мамой. «Дорогая наша сестричка», —
писали они, спрашивали совета, просили помочь до-
биться чего-нибудь.
То, что рассказывали маме раненые, читали мы
между строк Павлушиных писем. Второй год он на
передовой линии. Он-болел, долго лежал в лазарете и
теперь опять писал нам из окопов.
152 *
Так в доме за Невской заставой начиналась осень
1916 года. Я училась в Психо-неврологическом инсти-
туте. Обстановка там была мне по душе. Передовое,
революционно настроенное студенчество, разговоры,
споры, которые я там слышала, были близки и понятны.
В новой гимназии начала с этой осени учиться Надя..
Она-давно рвалась уйти из казенной гимназии; сухая,,
унылая обстановка угнетала ее с младших классов.
Надя всегда-была живой и непосредственной, откры-
той, прямой, в детстве очень шаловливой. Все это так
не подходило к нравам казенного училища.
Однажды отца вызвали к начальнице. Суровая от-
ставная фрейлина строго отчитала отца за Надину жи-
вость, звонкий голос и непокорные волосы.
— Думаю, что резвость в детях вовсе не плоха, ма-
дам, — не смутился отец. — А голос у моей дочери от
природы звонкий, и поделать я тут ничего не могу.
После этого случая гимназические воспитательницы
сделались к Наде еще придирчивей. Может быть, это
было потому, что папа не преминул сообщить началь-
нице о своем рабочем происхождении.
Надя не любила жаловаться, но по отрывочным
фразам, которые вырывались у нее, я догадывалась, что
в гимназии ей тяжело и смириться она не может. Как
облегченно она вздохнула, когда весной, покончив с
экзаменами, уезжала со мной в Москву!
— Уф, вырвалась наконец на волю! — твердила она
в вагоне.
Сейчас она училась в частной гимназии, где гово-
рили, что там «либеральный» дух. По утрам Надя
охотнее шагала на занятия.
— Здесь классные дамы не такие ископаемые чуди-
ща, хоть засмеяться на перемене разрешают. И девочки,
проще,—поведала она мне первые свои впечатления.
В этот год Надя увлекалась музыкой. Слух у нее был'
хороший, и ей хотелось учиться играть на рояле. Инстру-
мента у нас не было, но Наде удалось поступить на музы-
кальные курсы поблизости от дома. Каждый день после
уроков ходила она туда, чтобы проиграть своп гаммы.
За Невской заставой у нас вечерами уже не было
так многолюдно. Друзьям теперь труднее добираться
* 153 *
до нас: паровичок, который соединяет заставу с горо-
дом, ходит редко, а пешком до нас пять-шесть кило-
метров. Не видно и Василия Андреевича Шелгунова.
Его отсутствие для всех заметно, нехватает его рас-
сказов, известий, которые он приносит.
Мы с Надей разыскали его адрес и пошли к нему за
Нарвскую заставу, где он жил тогда у родных. Василий
Андреевич растрогался и обрадовался нашему появлению.
— Спасибо, что навестили... Самому ходить все труд-
ней. На улицах многолюдно, машины, трамваи. Не попаду
к вам никак, — пожаловался он нам и, расспросив о
наших, о доме, стал рассказывать о том, что творилось
вокруг.
Он полон был событиями на заводе «Треугольник»,
где работали его родные. На «Треугольнике» начиналась
забастовка. Василий Андреевич говорил с оживлением:
— К забастовке примкнули и другие заводы. Тре-
буют улучшения условий работы, разрешения собраний.
Он, как всегда, был приподнято-оптимистически на-
строен.
— Верьте мне, у всех раскрываются глаза. Не сдо-
бровать правителям.
Передавал нам разговоры вернувшихся с фронта
солдат.
— Разве они не видят всего, что творится? За что
они шли на смерть, проливали кровь...
То, что рассказывал Шелгунов, повторяют и дома,
и на Выборгской, куда мы часто забегаем повидать
старых друзей.
Ропот и недовольство на заводах и в армии прорыва-
ются почти открыто. Забастовки на Выборгской не
прекращаются. h
— Солдаты заодно с рабочими, — говорят товарищи
монтеры с Выборгского пункта и рассказывают, как на их
глазах совсем недавно к забастовщикам на заводе
«Русский Рено» примкнули солдаты 181-го пехотного
полка.
Разговоры о событиях связываются с именами от-
сутствующих.
— Их нехватает, — говорят товарищи. — Как нужны
были бы они сейчас...
* 154 *
В далеком Заполярьи, в Сибири те, о ком говорят това-
рищи. Оттуда приходят письма. Из ссылки пишет Сосо.
Недавно в одном из своих писем он спрашивал отца о
судьбе Сурена Спандаряна. Друг Сосо, больной Спанда-
рян был выслан вместе со Сталиным в одну деревню. Но
потом их разлучили. Сталина перевели дальше.. Сейчас,
писал он, связь его с Суреном прервалась, через отца он
хотел узнать о друге. Незадолго до этого отец отправил
Спандаряну деньги, но получил их обратно с извещением:
«Не доставлено за смертью адресата». Сурен умер в
Сибири от чахотки. Печальное это известие отец сооб-
щил Сталину.
- Немногим в эти годы удавалось вырваться из ссыл-
ки. Пристально следили власти за каждым шагом
сосланных. Тем удивительнее было в эту осень появ-
ление в столице Алеши Джапаридзе, бежавшего из
Енисейской губернии. Повидаться с отцом, зайти к нам
Алеше не удалось. Скрываясь от полиции, он пробыл в
Питере несколько дней и уехал в Баку.
Мне рассказывала позже о всех перипетиях этого
бегства Клавдия Ивановна Николаева, которая была
тогда в ссылке в Енисейской губернии и помогала
Алеше в осуществлении давно задуманного им плана.
— Однажды,—рассказывала Клавдия Ивановна,—хо-
док-книгоноша разыскал мою избу и передал мне книжеч-
ку, священного писания, объяснив, что встреченный им на
ночлеге человек купил у него это евангелие и просил, если
придется побывать в Казачинском, отдать его мне. И еще
добавил книгоноша, что человека того вели два страж-
ника. Вертела я эту книгу, перелистывала и наконец, дога-
давшись, пошарила в переплете и извлекла оттуда пись-
мецо от Алеши. «Ведут по этапу в Енисейск на допрос,—
писал он.—Вблизи Казачипского, в селе Каргино, остано-
вимся, постарайся пробраться туда».
Недозволенная отлучка грозила наказанием, но это
не удержало Клавдию Ивановну. Она добралась до
Каргино, и с Алешей они обсудили, как лучше при-
вести в исполнение план бегства.
Решили, что скроется Алеша из Казачипского, сев
там на пароход.
Из Енисейска Джапаридзе переводили обратно в
* 155 *
cc.no Каменку, — еще три года ссылки ждали его. Но
Алеша пробрался в Казачинское, и ссыльные, жившие
там, помогли ему уйти па волю. У одного из ссыльных
нашлись франтовские вещи — костюм, ботинки, шляпа.
Все это отдали Алеше. Одетый барином, оп уже не вы-
зывал подозрений, его почтительно пропустили с приста-
ни на подошедший пароход. С парохода этого только что
снесли на берег и бросили без помощи умирающего от
чахотки политического каторжанина Навроцкого. Каза-
минские ссыльные, издали наблюдавшие за отъездом
Джапаридзе, подобрали больного. Он умер через не-
сколько дней, казачинская колония похоронила его.
Бегство Алеше удалось, его нигде не задержали, ит
пересев с парохода на поезд, он доехал до Питера.
Тысяча девятьсот шестнадцатый год подходил к
концу. Темные слухи шли из царского дворца, повто-
рялись на перекрестках, в домах столицы. Имена,
смердящие грязной славой, произносились с отвращени-
ем; Распутии, Вырубова, великие князья,царица, царь —
все они смешивались в бессмысленном неправдоподобии
своего существования, которое все же оказывалось реаль
ностыо. Скоро в Питере узнали об убийстве Распутина..
Но в эти же дни в питерском подпольи собирались си-
лы, поднималась и крепла организация. Люди встреча-
лись, говорили о сделанном, подводили итоги совершив-
шемуся. Питерские большевики намечали товарищескую
встречу нового—семнадцатого—года. Мысль об этом воз-
никла одновременно у нескольких товарищей. О необходи-
мости собраться, обменяться тем, что переживалось сей-
час так остро, заговорили как-то у нас дома папа, Василий
Андреевич Шелгунов и Егор Афанасьевич Афанасьев.
О том же говорили у Полетаева. Тогда его квартира
была местом встречи многих участников революционно-
го подполья. В квартире Полетаева и решено было со-
браться.
Помню, как под Новый год осторожно поднимались
мы в двухъэтажный особнячок, где жили тогда Поле-
таевы. Приглашенных было много, но собирались по-
одиночке,—не привлечь бы внимания полиции. Этот вечер,
на котором были многие питерские большевики—рабочие
с заводов, революционеры-профессионалы,—представлял-
* 156- *
<?я нам большим событием. Мы задолго знали—на вечере
будет Максим Горький. Волновало, что автора «Буре-
вестника», «Мальвы»,' «Челкаша» увидим мы среди нас.
Не могу хорошо вспомнить, что говорил тогда Алексей
Максимович, знаю только: слова его, обращенные к
собравшимся у Полетаева большевикам, в канун насту-
пающего семнадцатого года прозвучали пророчески.
Я запомнила тогда навсегда облик Алексея Макси-
мовича, его высокую фигуру, глаза его, веселые и
живые. Запомнила я и ту радостно-счастливую встречу,
которую устроили Горькому собравшиеся. Пришел
Алексей Максимович на вечер вместе с Демьяном
Бедным. Они не остались до конца вечера — ушли к
друзьям-писателям, как сказал Горький.
А мы, когда он ушел, просили Василия Андреевича
Шелгунова прочесть нам из Горького все любимое и,
затаив дыхание, слушали «Буревестника», автору ко-
торого только что пожимали руку.
Г.1 а в а
т р и <) ц а т ъ
т р е т ь н
"семнадцатый год начался беспокойными днями и
укрепил в столице ожидание неизбежных перемен.
Нет, конечно, дальше так продолжаться не могло. Это
чувствовалось во всем. Надвигался голод. Столичная
окраина волновалась, становилась все более дерзкой,
не считалась с полицией. Женщины не хотели уходить
из лавок с пустыми руками.
— Дети голодают, мужья умирают на фронте! —
кричали они.— За что? Чтобы царь с царицей пьянст-
вовали с прихлебателями! Это немка... это Алиса по-
губила Россию. Перебить их всех!
В толпе не стеснялись. Камни летели в окна магазинов.
— Чортовы спекулянты! Погодите, вам покажут,
как обирать народ.
Только недавно была опубликована новая такса, в
несколько раз увеличивавшая цены на продукты. Спе-
кулянты наживались па казенных поставках, продукты
исчезали из магазинов и с рынков. Шумные выступле-
ния шли на заводах. Забастовки не прекращались с
* 157 *
начала нового года. С 9 января щиты в трансформа-
торных будках на Сампсониевском электропункте, на
Лиговке, за Невской заставой все чаще и чаще пода-
вали сигналы:
— Завод остановился! Забастовка!
Как верные барометры, щиты отражали настроение
питерских окраин. Сейчас сигналы не прекращались.
Заводы останавливались повсюду. Не боясь угроз,
забастовщики выходили на улицы.
Так пришел февраль семнадцатого года. 25 февраля
петроградцы увидели толпу, двигавшуюся с Выборг-
ской к Невскому проспекту. Солдаты, рабочие, женщи-
ны, бедняки питерских окраин... Красные лоскуты
развевались над их головами.
Вставай, под н и м а й с я,
рабочий
парод!
гремела песня.
— Что это? — спрашивали испуганно прохожие.
— Революция! — отвечали им. — Это революция!
Мы — я, Надя, тетя Маня — шли с этой толпой.
Она двигалась с Выборгской к центру столицы.
Накануне мы пришли на Сампсониевский и оста-
лись там в квартире дяди Вани. После выжидающей ти-
шины Невской заставы—мы в гуще событий. Здесь знают
подробно о том, что происходит. Знают, какие полки и за-
воды поднялись и готовы выступить. Многие из тех, кто
сейчас руководит забастовками, хорошо нам знакомы.
— Завтра будет решающий день, — повторяют у нас.
Завтра, которое мы нетерпеливо ждем, приходит
гулом выкриков, цоканьем лошадиных копыт. Эти зву-
ки врываются в окна и будят нас.
Рабочие идут к Невскому. Они близко. Дом на
Сампсониевском окружили казаки.
— Вниз, скорее вниз! — торопим мы друг друга.
Скорее выйти на улицу, посмотреть, что происходит
там, присоединиться к толпе! Но со двора не выбраться.
Отряд казаков загородил дорогу. Кони стоят неподвиж-
но, всадники, что-то выжидая, сдерживают поводья.
Оттесненная конями, толпа сгрудилась у ворот. Не-
понятно, — что происходит?-’ Мы пытаемся пробраться
к воротам, когда оттуда выскакивает человек в ко-
158 *
жаной куртке. Он поднимает руку, блестит дуло
револьвера.
— Сдавайтесь! — кричит человек казакам. — Сда-
вайтесь, братцы. Нас много... Присоединяйтесь к нам!..
Мы узнаем старого знакомого, Августа Тоома с за-
вода Лесснера. Но возглас казачьего офицера заглу-
шает его слова.
— Вперед! Шашки вон! — командует офицер.
Но казаки не двигаются. Неподвижна и толпа.
И вдруг, стегнув коней, всадники резко поворачи-
вают... Минута — и лошади скрываются в противопо-
ложных воротах. Напрасно командир один посреди
двора потрясает шашкой... Выскочивший из толпы
дворник что-то шепчет офицеру, и тот, испуганно огля-
нувшись, скрывается вслед за своими.
Мы уже на улице. На грузовике у ворот поют
«Марсельезу». Там Август Тоом. Мы кричим:
— Куда вы? Куда нам итти?
— К Московским казармам! Бегите скорей! —
отвечают с грузовика.
Мы торопимся по пустынной Боткинской, — вот
уже медленно движемся с толпой по Нижегородской
улице. Новые группы военных и рабочих присоеди-
няются к шествию. Слышно, как в толпе кричат:
— Ура волынцам! К нам, братцы, к нам! Идемте-
с нами! Ура, братцы!
Так приветствуют солдат автоброневых частей.
— Долой царя! — кричат в толпе.—Долой преда-
телей народа!
Несколько раз по пути возникает замешательство.
Нас теснят назад. Где-то близко беспорядочная стрельба..
— Стреляют, — слышим мы, — стреляют в толпу.
Но никто ие поворачивает обратно. Люди стоят, не
разбегаясь. Выстрелы не страшат, опять мы идем вперед.
В этот день толпа освобождала из тюрем полити-
ческих заключенных. Под вечер во дворе дома на
Сампсониевском мы застаем первых освобожденных из
Выборгской тюрьмы. В арестантских куртках, с непо-
крытыми головами, они забегают греться в подъезды.
Холодно и морозно к концу февральского дня. Надо-
помочь людям, одеть, накормить их. С товарищами.
* 159 *
живущими в нашем доме, мы решаем обежать квар-
тиры и у жильцов собрать одежду для освобожденных.
В шкапу дяди Вани нашлось его старое пальто,
пиджак, шапка. Вещи нам всюду дают охотно, выно-
сят еду. И тут же, посреди двора, люди наскоро пере-
одеваются, жуют хлеб, кто-то уже строит их в отряды.
— Идите, присоединяйтесь к восставшим, — напут-
ствуют освобожденных.
Новой жизнью живет столица. Газеты не выходят,
но по расклеенным на стенах домов листкам и объяв-
лениям узнаем, что все полки примкнули к восстав-
шим рабочим, свергнут царь. Прохожие на улицах
громко читают текст царского отречения. Арестованы
министры. Новое правительство в Думе. Туда, к Тав-
рическому дворцу, весь день движутся толпы питерцев.
На электростанции рабочие проводят первые откры-
тые собрания. Выбран революционный заводской ко-
митет, в него вошли Яблонский, отец, другие товарищи.
Отец теперь дни и ночи, почти не забегая домой,
проводит на электростанции, где заводской комитет
по-новому налаживает работу кабельной сети Питера.
Когда с колоннами рабочих мы идем к Таврическому
дворцу, в обгоняющей нас машине мы видим отца.
— Папа, папа!—Мы с Надей не можем сдержать
громкого возгласа. Наконец-то после стольких дней мы
увидели отца. — Приезжай на Выборгскую! Мы там!
Отец слышит и, придерживая у ног винтовку, машет
нам рукой. На рукаве его пальто красная повязка.-
— Где мама, Федя? — издали доносится до нас.
Знакомым путем, которым много лет подряд я ходила
в гимназию, движемся мы к Думе. Новыми кажутся
исхоженные мостовые и тротуары. Толпа, красные флаги,
мелодия «Марсельезы»... У Арсенала на Литейном —
толпа. Люди с красными повязками на рукавах раздают
винтовки. Арсенальные служащие присоединяются к
нашей колонне. Впереди арсенальцев шагает Конон
Демьяиович Савченко. Когда мы проходим по Шпалер-
ной 'мимо знакомого дома Колобова, мимо гостеприим-
ной «ямки», Конон Демьянович, оглянувшись на дом,
, не №
g OKfftf
зка^
t
....р тешите
f при -' 1
да не С®сет
<фзрао«ов>
с НИМИ М
„.Мы идя
Сколько №
февральские
ДйтейшИ' &
проспектом. 1
густой поток
порядочно рз
жась за рун
мя!-о6ъясе
«Фараоны;
-останавливается.
— Поглядите-ка
туда, вон в то окно! Видите? Этот
стрелы обры
Прохожие ш
пырей, кагор
Ирадок
'адо огля;.
'Фарад
я°Днкмая п
- уз<;; |
г -Лентой
Дсоо(
У 8 к0<Х)
r. ‘^ej
. ^зопа -
* 160 *
еще не дождался расправы. Сам Пуришкевич. Ничего,
придут и за ним...
В окне, куда указывает Конон Демьянович, мы ви-
дим испуганно перекошенное лицо. Пуришкевич! Лицо
знакомо по газетным портретам. 'Может быть, сейчас
он еще тешится надеждой.
С крыш домов, с колоколен, с вышки Исаакиевского
собора полицейские пытаются расстрелять толпу. Но
это не спасет Пуришкевича! Предательские попытки
не удаются, вызывая у толпы дикое озлобление.
«Фараонов» стаскивают с чердаков и расправляются
с ними тут же.
...Мы идем дальше, переходим Литейный мост.
Сколько раз пробегала я его в такие же снежные
февральские дни, любуясь широким пустынным
Литейным. Сейчас дымное пламя поднимается над
проспектом. Горит здание окружного суда. Темный,
густой поток людей движется по улице. Выстрелы бес-
порядочно рвутся рядом. Вместе со всеми, крепко дер-
жась за руки, мы с Надей прижимаемся к стенке.
— С чердака стреляют... Засели там, иродово пле-
мя! — объясняют рядом.
«Фараоны» стреляют сверху в грузовик с военными.
Машина останавливается, солдаты вбегают в дом. Вы-
стрелы обрываются. Вниз, на тротуар, что-то летит.
Прохожие поднимают кусочки железа — обломки пан-
цырей, которые были на «фараонах».
Городовых выводят из подъезда. Они тупо и испу-
ганно оглядываются. Усы их топорщатся.
— Фараоновы души! — озлобленно кричат на улице,
поднимая кулаки, но военные сдерживают толпу, горо-
довых увозят.
...Лентой кино шла жизнь. Мы едва успевали за ней.
Газеты сообщали что-то наспех, отрывочно. Разве мож-
но в коротких строчках уложить сегодняшнее! На
Сампсониевский, в старый наш дом, приходят друзья —
каждый сейчас очевидец и участник событий.
«Последние из колебавшихся полков Петроградского
гарнизона — Семеновский и Егерский — отдали себя в
распоряжение нового правительства», — так писали
газеты. А вечером Кузьма Демьянович Савченко рас-
11 Аллилуева
♦ 161 *
сказывает, как пришли к Думе семеновцы. Л ведь в пя-
том году они заслужили недобрую славу усмирителей
революции.
Па бегах семеновского плаца Кузьма Демьянович ра-
ботал последние годы. Офицеры-семеновцы собирались
там ежедневно. Когда с окраин двинулись рабочие, офи-
церы заперлись в беговом ресторане; они понимали — в
толпе и на улице им не следует показываться. Стоя
у дверей, Кузьма Демьянович слушал. Офицеры назы-
вали рабочих сволочью и чернью. Командир полка
Назимов успокаивал офицеров и клялся, что бунту бу-
дет скоро положен конец.
— Семеновцы не выдадут. Они добьют бунтовщи-
ков. Патронов у нас много, а в казармах только и
ждут моей команды.
Кузьма Демьянович захотел убедиться, так ли уж
прав полковник.
Казармы семеновцев отделены от улицы решетчатой
оградой. По-походному одетые, в шинелях, солдаты и
офицеры толпились там. Из окон казарм торчали дула
пулеметов. Несколько унтеров прогуливались во дворе.
Кузьма Демьянович с решетки, на которую взгромоз-
дился, обратился к ним. Унтера и несколько солдат
подошли поближе. У ограды, прислушиваясь, собира-
лась толпа.
— Чего ждете, братцы? — начал Кузьма Демьяно-
вич. — Разве не знаете, что происходит? Неужели, как
в пятом году, хотите прослыть палачами народа?
Речь слушали с молчаливым одобрением, последние
слова солдаты нетерпеливо перебили:
— Неверно это! И мы с народом.
Кто-то выкрикнул:
— Некому только вести нас. Вожака у нас нет.
Из казарм к ограде подбегали солдаты.
— Слезай да помоги нам! — кричали подошедшие..
Соскочив с ограды, Кузьма Демьянович попросил:
— Ведите меня к трубачам! . j
Когда музыканты грянули полковой марш, семенов-
цы в боевой готовности выстроились на улице. Их
окружили прохожие, многие со слезами обнимали
солдат. ' ’
* 162 *
— Спасибо, братцы! Не выдали! Стойте за народ,
докажите, что вас обманули в пятом году.
Делегация от егерей подходила к Кузьме Демьяно-
вичу. Егерские казармы были недалеко, туда дошла
весть, что семеновцы присоединяются к восставшим.
Делегация просила повести и их.
Внезапно напротив вспыхнул пожар. Кем-то подож-
женное, загорелось здание полицейского участка.
— Освободить арестованных! — потребовали семе-
новцы.
Арестованных вывели, и семеновцы двинулись на
соединение с Егерским полком.
Два полка, двадцать тысяч вооруженных солдат,
привел Кузьма Демьянович к Думе.
Питер вышел на улицы отдать последний долг
погибшим в дни Февраля. К Марсову полю шли деле-
гаты от всех районов и заводов. С утра вместе -с ра-
бочими-электриками мы двинулись в путь. Шли с семья-
ми, с детьми. Гремел похоронный марш. Пахло весной,
и в дурманящей свежести воздуха четко и многого-
лосо звучало:
Вы жертвою пали
в борьбе роковой...
Медленно двигались по Невскому колонны людей.
Высоко поднятые, колыхаясь, плыли красные гробы,
покрытые венками. К концу дня, когда уже смеркалось,
дошли мы до Марсова поля. Вокруг площади, над
свеженабросанными могильными холмами, величаво-
торжественно горели смоляные факелы. Безмолвно
проходили люди мимо могил.
Февральская революция была закончена. Все нала-
живалось по-новому. Приподнято, многолюдно прошли
на электростанции выборы нового завкома. С жаром
говорили, упрямо отстаивали свое представители всех
партий. От имени большевиков говорили отец и Яблон-
ский.
Победа была за большевиками. В новом комитете их
большинство. Выбран отец. Председатель нового комитет
та — Лазарь Яблонский.
11*
163 *
7\i ci в a m p ii <) ц a ni ъ ч e tn в e p tn а я
Первые мартовские вечера всегда, казалось мне, пре-
ображали знакомые улицы столицы. Эту сумеречную
необычность широких проспектов Санкт-Петербурга,—
мы называли его теперь Петроградом, — я ощутила
особенно остро весной 1917 года.
Обновленным, молодым, по-иному красивым пред-
ставал предо мной Петроград.
Шагая вечерами, после занятий, домой, я жадно
подмечала каждую подробность весенней жизни города.
Милиционер в студенческой фуражке неловко и непри-
вычно переминается на посту, поднимая руку с красной
повязкой на рукаве. Грузовик останавливается на углу,
окруженный толпой молодежи. «Митинг», — думаю я.
Остановиться, послушать? Нет! Я бегу дальше. Нельзя
задерживаться: дома сейчас собирается семья. Скоро
вернется отец; мы редко видим теперь его дома: в зав-
коме и по электростанции у него много дела. А мама
вернется тоже поздно. Хозяйство, заботы о быте ле-
жат на мне. Я прибавляю шагу. Я тороплюсь к паро-
вичку.
Пыхтя и Громыхая, подкатывают к остановке двухъ-
этажные вагончики. Я взбираюсь наверх. Паровичок, со-
бравшись с силами, устремляется вперед, пробегает
Старо-Невский и мчит нас к набережной. Нева здесь
угрюмая. Ей точно скучно после дворцов и парадных
особняков омывать унылые домишки заставы. Я соска-
киваю с поезда там, где Нева подбегает к корпусам
Торнтоновской фабрики. Напротив поднимаются три
этажа нашего дома. Там пункт кабельной сети, которым
заведует отец. Я вбегаю в подъезд. В радостной при-
поднятости (она не покидает меня с первых дней рево-
люции) вхожу домой. Кто-то из товарищей монтеров
открывает дверь.
’ — Наши дома? — спрашиваю я и оглядываюсь, ви-
сят ли в передней знакомые пальто.
Но мужское чёрное драповое пальто на вешалке мне
незнакомо. И на столике чей-то длинный теплый полоса-
тый шарф.
— Кто у нас? — спрашиваю я монтера.
164 *
— Вернулся Сталин... — отвечает он. — Из ссылки...
Только приехал.
Сталин! Иосиф! Вернулся! Уже в Петрограде! Да,
да: он ведь писал отцу с дороги. Мы ждали его. И
все-таки эта весть поражает меня. Быстро распахиваю
дверь. В комнате, у стола, стоит наш гость. Я помню:
он не любит долго сидеть и, даже рассказывая что-
нибудь, шагает по комнате. Движения его при этом
спокойны и уравновешенны. И сейчас вот, увидев меня,
он неторопливо делает шаг в мою сторону.
— А!.. Здравствуйте! — говорит Иосиф.
Я не видела его четыре года. Четыре года, которые
он провел в ссылке, в тяжком, суровом одиночестве. Да,
конечно, он изменился. Я хочу уловить: в чем же то
новое, что я замечаю в нем? В одежде? Нет. Он в та-
ком же темном, обычном для него костюме, в синей
косоворотке. Странными, пожалуй, кажутся мне его
валенки. Он не носил их раньше. Нет, изменилось его
лицо. И не только потому, что он осунулся и похудел,—
это, должно быть, от усталости. Он так же выбрит, и
такие же, как и раньше, недлинные у него усы. Он так
же худощав, как прежде. Но лицо его стало старше —
да, да, значительно старше! А глаза — те же. Та же
насмешливая, не уходящая из них улыбка.
— Как вы нас отыскали? — нахожу я наконец сло-
ва. — Вот уж не думала увидеть вас сегодня.
Иосиф вынимает изо рта свою трубку, — трубку, без
которой с тех пор я не могу его представить.
— Видите, отыскал. Попал, конечно, туда, на ста-
рый адрес, на Выборгскую... Там сказали... И куда вас
в этакую даль занесло? Ехал на паровике, ехал, ехал,
думал — не доеду.
— Да, мы недавно здесь. Думаем переезжать. А
давно ли вы тут у нас? Папа скоро вернется и мама то-
же, — бросаю я слова, досадуя, что вот наконец-то из
такого далека приехал долгожданный человек — и ни-
кто его не встретил, не принял, как надо.
— Да час, пожалуй, с лишним. Ну, как вы здесь
все? Что Ольга, Сергей? Где Павел, Федя? Где сестра?
Я тороплюсь объяснить, что Павел на фронте и пи-
сем от него давно уже нет. Федя, наверное, где-то
* 165 *
задержался. Л Надя сейчас придет —она на уроке
музыки.
И, спохватившись, я вспоминаю о своих хозяйских
обязанНОСТЯХ:
— Вы, наверное, голодны. Хотите поесть? Я сейчас
приготовлю.
— Не откажусь... От чаю не откажусь...
Я выбегаю из комнаты —- скорей на кухню: успеть
бы управиться. В передней сталкиваюсь с отцом.
— Иосиф приехал... — бросаю я на ходу.
Отец торопливо шагает в столовую. Я слышу взвол-
нованные восклицания, вопросы. Папин голос радостно
гудит.
Самовар только что разожжен, когда в кухне появ-
ляется Надя.
: любопыт-
IIIа почку и
— 1\го это у пас.'' — спрашивает она ।
ством. Она даже не успела снять свою
пальто.
— Иосиф приехал... Сталин...
1 — А!.. Иосиф!..
Надя сбрасывает пальтишко и идет в
Когда я вновь появляюсь, чтобы накрыть на
ловой уже оживленно и шумно. Отец, мама,
? д
ГД.
J вс ,в
' Но для aFMl
_ Сочли, 41
ж- говорил
Левая №
yd '• :
гаоенне, а тат
столовую,
стол, в сто-
Надя, Федя
окружили Иосифа. Смех, взрывы смеха... Сталин в ли-
цах изображает встречи на провинциальных вокзалах,
которые присяжные, доморощенные ораторы устраивали
возвращающимся из ссылки, товарищам. Иосиф копи-
рует очень удачно. Так и видишь захлебывающихся от
выспренних слов говорильщиков, бьющих себя в грудь,
повторяющих: «Святая революция, долгожданная, род-
ная... пришла наконец-то...» Очень смешно изображает
их Иосиф. Я хохочу вместе со всеми.
— Кормите же скорее гостя, — торопит нас отец.
Мы хлопочем вдвоем с Надей. И скоро на столе
дымятся сосиски, которые, к нашей величайшей радос-
ти, нашлись в шкапу.
Долго мы сидим, слушаем гостя.
Сталин рассказывает, как торопился он в Питер из
Ачинска, где застали его события 17 февраля. Он при-
ехал в Петроград одним из первых. Конечно, если бы
он ехал из Курейки, то был бы в пути дольше. С труп-
* 166 *
- Не 3H2J
та или маз
вел, - веном?
Но след (
•ТО И upj
вать оставш
Ачинск.
Мы проа
ОН с
о бесковдд
1 Wlfo 1
Доверие, ?
Прялось
Чем ОНИ. ]
го
расход
Не Пода.
На ловлю
^Угое Vi
На оста.1
лой ссыльных он на экспрессе доехал из Ачинска в Пет-
роград за четыре дня.
Сталин рассказывал, как попал он в Ачинск. В
октябре 1916 года ссыльных призывали в армию. Из
Туруханского края ссыльных-призывников и с ними
Иосифа Вассарионовича отправили в Красноярск. Доби-
рались туда на собаках, на оленях, пешком. На пути
останавливались, встречались с сосланными товарищами,
а чтобы не вызывать подозрения, устраивали гулянки:
мобилизованные, дескать, кутят — прощаются перед
уходом в армию. '
Но для армии Сталина забраковали.
— Сочли, что я буду там нежелательным элемен-
том, — говорил он нам,— а потом придрались к руке.
Левая рука Сталина плохо сгибалась в локте. Он
повредил ее в детстве. От ушиба на руке началось на-
гноение, а так как лечить мальчика было некому, то
•оно перешло в заражение крови. Сталин был при смерти.
— Не знаю, что меня спасло тогда: здоровый орга-
низм или мазь деревенской знахарки, — но я выздоро-
вел, — вспоминал он.
Но след от ушиба на руке остался навсегда, к это-
му-то и придрались красноярские чиновники. Отбы-
вать оставшийся срок ссылки они послали Сталина в
Ачинск.
Мы просим Сталина рассказать о ссылке, о крае, где
провел он столько лет. И он говорит: о севере, о тундре,
о бесконечных снежных далях, о замерзших реках, где
у проруби просиживают часами низкорослые добродуш-
ные люди. Он жил в их простой избе. Он заслужил их
доверие, и они полюбили его.
— ...Они звали меня Осипом и научили ловить рыбу.
Случилось так, что я стал приносить добычи больше,
чем они. Тогда, замечаю — хозяева мои шепчутся. И од-
нажды говорят: «Осип, ты слово знаешь!» Я готов был
расхохотаться. Слово! Они выбирали место для ловли и
не уходили, — все равно, шла рыба или нет. А я выйду
на ловлю, ищу места: рыба идет — сижу, нет ее — ищу
другое место. Так — пока не добьюсь улова. Это я им и
сказал. Кажется, они не поверили. Они думали, что тай-
на осталась при мне.
167 *
Он вспоминал северные реки: Енисей, Курейку,
Тунгуску, волны которых текут, сливаясь с небом,
спокойным и задумчивым, молчаливым небом севера.
По яростны и неукротимы волны северных рек, когда
они поднимаются на человека.
— Случалось, что буря заставала меня на реке.
Один раз показалось, что все уже кончено. Но добрался
до берега! Не верилось, что выберусь, — очень уж
разыгралась тогда река.
Потом Иосиф Виссарионович начинает расспраши-
вать нас о пережитом. Ему интересны все наши рас-
сказы.
Самовар давно потух, а мы все сидим и слушаем
гостя.
— А когда вам завтра вставать? — спрашивает
Иосиф. — Мне надо завтра рано утром быть в редакции
«Правды».
— И мы встанем рано. Нам тоже надо в город... Мы
разбудим вас, — обещаем мы.
Сталина укладывают спать в столовой, там же, где
спит папа, на второй кушетке. Мы уходим в комна-
ту рядом — это наша общая спальня: моя, мамы и
Нади. .
Но спать нам не хочется. Мы с Надей болтаем, шеп-
чемся, вновь и вновь вспоминаем. Неожиданно Надя по-
вторяет слова вокзальных ораторов, которым так удачно
подражал Сталин. Это до того смешно, что мы не мо-
жем удержаться и фыркаем в подушки. Мы знаем, что
за стеной ложатся спать, но чем больше мы стараемся
удержать смех, тем громче наши голоса. И вдруг стук
в стенку. Это отец.
— Да замолчите вы наконец, егозы этакие! Спать
пора!
Восклицание отца покрывает голос Иосифа:
— Не трогай их, Сергей! Молодежь... пусть смеются...
И только тогда, притворившись, что мы и в самом
деле пристыжены, мы замолкаем. . . • :
Но рядом в комнате еще слышны голоса. Сталин бе-
седут с отцом о делах электростанции, о районах, с ко-
торыми связан папа. Отец делится своими сомнениями,
рассказывает о своих успехах: ;
168
— В завкоме много меньшевиков и эсеров, прихо-
дится здорово воевать...
— Как рабочие читают «Правду»? — спрашивает
Сталин.
— «Правда» идет нарасхват, — говорит отец. —
Нехватает экземпляров... ; .
Мы уже засыпаем, но все еще слышим густой отцов-
ский голос, прерываемый короткими, отрывистыми реп-
ликами Сталина.
Нам не приходится утром будить гостя. Он просы-
пается раньше нас. Мы усаживаемся за стол и тороп-
ливо пьем чай. По рукам ходят свежие газеты. Утро-
приносит вести о том, что творится там, за стенами до-
ма, там, куда сейчас уйдет Иосиф, куда уходит отец и
куда готовимся уйти и мы. . -
— Скорей, скорей, — торопит нас Иосиф Виссарио-
нович.
Опять старомодный запыхавшийся паровичок бежит
к остановке. Вчетвером — Иосиф, Федя, Надя и я — мы.
взбираемся на крышу двухъэтажного вагончика.
—Куда, собственно, вы собрались? — допытывается
Иосиф Виссарионович. — Сегодня воскресенье...
Мы объясняем Сталину, что собираемся переезжать
с Невской заставы, где так далеко от города, и едем
искать новую квартиру. На одной из Рождественок
сдается, кажется, совсем подходящая.
— Ну, вот и хорошо, — довольно замечает Иосиф. —
Вот и хорошо. Только вы обязательно в новой квартире
оставьте комнату для меня. Слышите, обязательно-
оставьте...
С этими словами он вместе с Федей покидает нас..
И еще раз, кивая нам на прощанье, повторяет:
— Так смотрите же, обязательно. И для меня комна-
ту! Не забудьте...
Объявление о квартире на IO-п Рождественке мы с
Надей вычитали в газете: три комнаты, кухня, ванна.
И теперь мы нетерпеливо шагаем по Рождественке,
отыскивая эту квартиру.
Роскошный подъезд с представительным швейцаром
несколько ошеломил нас, и, поднимаясь на лифте на
шестой этаж, мы с Надей примолкли. Но, войдя в квар-
* 169 *
тиру, мы облегченно вздохнули. Все здесь нам понрави-
лось. Просторная прихожая, большая светлая комната,
удобная для столовой и для спальни отца и Феди. Дру-
I ая комната, которая кажется нам уютной и веселой,
будет нашей, и наконец третья, совсем обособленная
комната в конце коридора, точно нарочно предназна-
чена для Иосифа Виссарионовича. Ему будет спокойно
в ней и удобно работать. Мы немедленно начинаем пе-
реговоры с хозяйкой.
Квартира на 10-й Рождественке в доме номер 17
осталась за нами '.
Гл а в а ш р и ц a т ь п я ш а я
Все наше несложное имущество было сейчас же пере-
везено на Рождественку.
Комната Иосифа Виссарионовича, которую мы забот-
ливо убрали, стояла пустая, ожидая хозяина. Случилось
гак, что предшественником Сталина в этой комнате ока-
зался Владимир Ильич Ленин.
В семье каждый по-своему входил в новую жизнь.
Отец и мать были заняты ею крепко: маму поглощала
работа в госпитале, отца отнимали от дома многие де-
ла, партийные и служебные. Меня послали работать на
первый съезд советов. От Павлуши пришло письмо из
Новгорода, куда направлен был его полк. Там Павла
выбрали секретарем большевистского комитета партии.
Я проводила дни в светлом просторе старинных зал
кадетского корпуса, где скоро должен был открыться
первый съезд советов. Прерывистым гулом откликались
сводчатые стены корпуса на несмолкавший гул разго-
воров, восклицаний, шагов. По залам ходили делегаты.
'Я обосновалась в помещении мандатной комиссии. Там
•я принимала у делегатов их мандаты и взамен выда-
вала пропуска для посещения съезда. Делегаты все при-
бывали и прибывали. Иногда я узнавала знакомых: то-
варищей с Кавказа, питерских друзей. Среди выбран-
ных на съезд были рабочие, крестьяне, учителя, сту-
денты, но больше всего было военных. На гимнастерках
1 Сейчас эта квартира — музей.
Л.
170 *
некоторых армейских депутатов желтели георгиевские
ленточки.
В залах до начала съезда шли митинги. Часто высту-
пали меньшевистские ораторы. Но однажды пронесся
слух: на митинг ждут Ленина. Будет говорить вождь
большевиков Ленин! Имя, которое для меня было зна-
комым и близким. «Ленин!» — повторяли в толпе, на
съезде, на улице. «Ленин!» Это имя произносилось вез-
де, где собирался питерский народ.
Отец встречал Владимира Ильича на Финляндском
вокзале. Он говорил о том, как тысячи питерских рабо-
чих пришли на вокзал встретить своего вождя. Расска-
зывал, как увлек он, как зажег все сердца простыми,
понятными словами, которые бросил с броневика.- Ле-
нин говорил, что власть должна принадлежать рабочим
й крестьянам и что те, кто трудится, должны сами
управлять своей страной.
— Всем нам дал Ленин большевистскую зарядку,—
сказал отец и добавил: — Сталин был там, с ним, с
Лениным. Они вместе уехали с вокзала.
11 На митинге в кадетском корпусе я впервые услыша-
ла Ильича с трибуны. Мне не удалось пробраться к
первым рядам: в проходах между стульями и у дверей
стеной стояли люди.
Стиснутая людьми в солдатских шинелях, я застряла
v входа. До меня долетали только отрывки фраз, произ-
носимых Лениным. Хорошо разглядеть Ильича мне
тогда не удалось. Я была ниже всех, стоящих впереди
меня. Напрасно вытягивалась я, пытаясь увидеть лицо
оратора. Я только ухватила стремительный жест Вла-
димира Ильича, движение его руки, протянутой к слу-
шателям.
На открытии съезда 3 июня я опять увидела Ленина
па трибуне. Он выступил с ответом на слова Церетели
о том, что «нет такой партии, которая бы говорила:
дайте власть в наши руки».
— Есть такая партия! — крикнул Ильич с места и
прошел к трибуне.
Он рассказал съезду, что должно сделать пролетар-
ское правительство после завоевания власти.
Когда Ильич на минуту смолкал, в зале гремели
171 *
аплодисменты. Мепыневики пытались заглушить, смягь
это выступление.
— Довольно!.. Регламент кончился!.. — кричали из
президиума Ленину.
— Продолжать, продолжать!.. — требовали в зале.
На открытии съезда были Сталин и Свердлов. Вме-
сте с Лениным они пришли одними из первых. Я уви-
дела их еще до начала заседания. Втроем они входили
в тесно уставленный венскими стульями зал, когда он
был еще совсем пуст. Я издали наблюдала, как они
прошли вперед и сели в одном из первых рядов.
Сталина мы не видели тогда много дней. Комната его
все пустовала.
— Надо проведать его,—решили мы однажды с На-
дей. — Может быть, он раздумал к нам переезжать?
Найти его вернее всего можно было в редакции
«Правды». Туда мы и отправились как-то под вечер.
В небольших комнатах редакции было накурено и людно.
Внимание наше привлекла худенькая женщина, которая
сидела за одним из столов. Удивительно привлекатель-
ным показалось нам ее лицо. Ее пышные каштановые во-
лосы были заколоты двумя гребеночками. Она сидела,
читая какую-то рукопись. На ней было темное платье
с высоким стоячим воротником, окаймленным белой
кружевной полоской. Мы не удержались и спросили,
кто это.
— Марья Ильинична Ульянова. Сестра Ленина,—от-
ветили нам.
Сталина мы нашли в другой комнате. «Занят»,—ска-
зал нам кто-то. Но мы попросили передать, что хотели
бы его видеть, и он вышел к нам.
— Здравствуйте! — ласково улыбаясь, сказал он. —
Прекрасно сделали, что зашли. Как там у вас дома?
— Хорошо, — ответили мы. — Все здоровы. А ком-
ната ваша ждет вас. Помните, — комната, о которой вы
просили?
Лицо Сталина опять прояснилось от улыбки и туг
же сделалось озабоченным.
— Вот за это спасибо! Но сейчас не до этого, я за-
нят, очень занят. А комнату мне оставьте. Обязательно
оставьте.
* 172 *
Кто-то подошел к нему, и Иосиф торопливо пожал
нам руки.
— А комнату считайте моей, — сказал он на про-
щанье. — Маме привет и Сергею.
Гл а в а
ш е с т а я
т р и д ц а т ь
П оследние дни съезда я почти не покидала кадетско-
го корпуса. Приходилось много писать, сверять стено-
граммы, составлять архивы. Домой я возвращалась раз-
битая, бледная и сейчас же ложилась спать. Утром с
трудом поднималась. Мама встревожилась:
— Ты расхворалась, Нюра. Надо к доктору. Вспомни:
твои легкие...
И мама начала вспоминать. Еще в школе предупре-
ждали, что за моим легкими надо следить. А вот сей-
час я об этом совсем забыла, и это нехорошо... Мама
тут же поговорила с отцом. Сколько я ни отнекивалась,
меня заставили показаться врачу.
— Бросить сейчас же работу, — сказал доктор. —
И лучше всего из города уехать.
Отца и маму напугали слова врача. Они посоветова-
лись. Был у них товарищ финн. Он ездил кондуктором
по Финляндской дороге, и там, в Левашеве, у него жили
друзья.
— Туда и отправьте дочку, — посоветовал он. — Я
все устрою.
И я уехала в Левашево. Квартира на Рождественке
совсем опустела. Надя гостила под Москвой. Федя рабо-
тал в деревне. Папа с мамой остались одни.
Тишина Левашева, чистенького дачного уголка, пора-
зила меня после шумного Питера. Я покинула город в
пред-июльские дни, когда все больше запутывались дела
временного правительства и ропот народного недоволь-
ства и возмущения становился внятней и громче.
Я пыталась отдыхать в Левашеве, пила молоко, заго-
рала на солнце, но покоя не находила. То и дело я бе-
гала на вокзал. Сюда, вместе с пассажирами, наползали
слухи, смутные и неверные отголоски того, что происхо-
дило в столице.
* 173 *
— Большевиков разгоняют, Керенский их к власти не
допустит, — ловила я обрывки чужих разговоров.
— Демонстрацию большевистскую расстреляли. Да
они не сдадутся! Сила ведь за ними.
Я слушала эти фразы, произносимые то со злорад-
ством, то гневно, с затаенной угрозой, и сердце у меня
замирало: большевиков арестовывают, демонстрации раз-
гоняют. Как же там наши? Что с отцом, с мамой? Они,
наверное, были на демонстрации. Мне стало невыносимо
в Левашеве. Мама собиралась приехать навестить меня,
но через товарища-кондуктора передала, что задержится
в городе и не приедет. Это окончательно напугало меня,
я сунула в чемоданчик свои вещи, бросила прощальный
взгляд на мирные домики Левашева и влезла в перепол-
ненный дачный вагон.
Поезд шел медленно. Пассажиры входили и выходи-
ли,— дачники и дачницы, какие-то чиновники, молочни-
цы с бидонами. И между ними — солдаты, моряки, с
оружием и безоружные.
Притиснутая к скамейке где-то у выхода, я жадно
прислушивалась к разговорам. События в Питере затме-
вали все интересы. По-разному одетые люди, разно
думающие, чужие друг другу — все говорили и спорили
об одном: что происходит в столице?
— Большевики, Ленин!.. — слышалось в разных
углах вагона.
— Большевики разогнаны... Ленин бежал... Расстре-
лян...
Я слушаю, волнуюсь. Я возмущаюсь, не хочу, не
могу верить... '
А пассажиры, прерывая один другого, торопятся уди-
вить друг друга захватывающими «достоверными»
подробностями случившегося.
— Бежал, знаю наверное... Скрывается в Кронштад-
те. Его там видели. -*
— Нет, его вывезли на миноносце... Братишка один
мне1 сам рассказывал.
Хочется заткнуть уши, чтобы не слышать этой вздор-
ной болтовни. Но поезд уже у питерской платформы.
Соскакиваю, пробегаю площадь Финляндского вокзала.
Летний жаркий июльский день. Город кажется неожи-
* 174
данно спокойным. знакомым н обычным Ciiyioi нрохо
жне. подходят н уходят трамваи. Неужели в 'мой пет
роплпвой уличной суете назреваю г события, неуклонно и
тревожно приближающиеся?
Я не без труда забираюсь в набн гып людьми трамвай
В трамвае говоря т О том же. Тревога моя рвете г, 11о но i
и дом на 10-и Рождественке. Останавливаюсь, перевожу
дыхание и заглядываю в стекло тяжелой двери. Ненси
мутимо, как ни в чем не бывало, сидит в подъезде зна
комый швейцар. Я стараюсь говорить спокойно:
— Не знаете, дома ли наши? Вы их видели?
— Все здравствуют. В полном порядке. Папаша ваш,
кажется, дома.
И все-таки у меня дрожит рука, когда я нажимаю
кнопку звонка. Удивительно, почему не сразу открывают
дверь. Звоню еще раз. и дверь медленно приотворяется
— Папа! Это я... Как вы тут?..
Отец не сразу отвечает. Неужели он так недоволен
моим возвращением? Он настороженно глядит, озабочен
но прислушивается и проверяет, хорошо ли заперта
дверь. Только тогда он говорит мне:
— Ну что же, пойдем в столовую, там у нас. гости.
И мать там.
Ах, вот в чем дело! У нас гости! Верно, товарищи
зашли к отцу. А я ворвалась так неожиданно. II, уж<’
успокоенная, я иду в столовую.
У обеденного стола сидят люди. В доме у пас я их
вижу впервые. Но того, к кому первому подводит меня
отец, я узнаю сразу. Он сидит на диване без пиджака, в
жилете и светлой рубашке с галстуком (в комнатах в
этот невыносимо жаркий день очень душно). Вннматель
но прищурившись, он глядит на меня.
— Познакомьтесь, Владимир Ильич. Моя старшая
дочь — Нюра.
Стараясь принять спокойный, совсем (покойный вид,
я пожимаю руку Ленину.
И сразу все вздорные разговоры, которые я слышала
в поезде, в трамвае, на улице, приходят мне в голову
Бежал в Кронштадт, прячется на миноносце! А он здесь
в наших комнатах на Рождественке, в самом ценаpt-
175 *
'Питера. И я решаюсь передать Лепину всю ту нелепую
болтовню, которую только что слышала.
— Не ожидала вас встретить у нас. Ведь в поезде
говорили, что вы бежали в Кронштадт, прячетесь на
миноносце. Правда, правда... Вас видели в Кронштадте
hi на миноносце тоже...
— Ха-ха-ха!.. — заразительно весело, откидываясь
всем телом назад, смеется Ленин. — Так говорите — на
-миноносце?.. Ну, что ж, и превосходно! Еще один вари-
ант моего бегства. Очень хорошо, что меня видели в
Кронштадте. Как вы думаете, товарищи?
Владимир Ильич заставляет меня повторить все, что
я слышала в дороге. Он расспрашивает, что я заметила
на улицах, как выглядит сегодня Петроград. После на-
пряжения целого дня я совсем успокаиваюсь и, разгова-
ривая с Лениным, оживаю, смеюсь, забываю свои недав-
ние страхи...
Владимир Ильич так прост, так подкупающе внимате-
.лен, с таким искренним любопытством задает он вопросы
и слушает меня, как будто я совсем, совсем ему равная.
— Какой же он замечательный, какой замечатель-
ный! — говорю я маме, когда мы выходим в кухню.
— О, это такой человек!.. Такой... — мама, как и я, не
находит слов. — Он второй день у нас. Я у Полетаевых
•его встретила. Говорили, что Ленину там оставаться
небезопасно. Керенский его хочет арестовать. Предлагали
ему сдаться добровольно. Но он категорически отказался.
Иосиф тоже против. Решили, что он на время скроется.
Теперь по всему городу ищут его. Какое счастье, что мы
на новой квартире и никто не знает нашего адреса.
Я требую, чтобы мама все подробно рассказала, как
пришел к нам Ленин, как все было.
О том, что в наших комнатах удобно скрыть Ленина,
ттодала первый голос мама. Это было в квартире Поле-
таева. Разговор шел о том, где скрыться Ленину. Адрес
Полетаевых хорошо известен, прийти сюда могут каж-
дую минуту.
— А вот нашу квартиру никто не знает, — сказала
мама, — месяц-два всего и живем в ней.
Мама зашла к Полетаевым прямо из госпиталя. Дома
юна не была уже несколько дней. Решили, что она пой-
* 176 *
дет и проверит, как все обстоит в квартире, и вернется,
чтобы отвести туда Ленина. Медлить было нельзя, и
мама пошла домой. В подъезде она столкнулась с отцом.
— Только бы быть уверенным, что мы сможем предо-
ставить Ильичу безопасное убежище, — сказал папа,
услышав о том, что произошло у Полетаевых.
Когда мама вернулась обратно, Владимир Ильич под-
жидал ее. Мама объявила, что все благополучно.
— Вы будете в полной безопасности у нас, Влади-
мир Ильич! Уверена в этом.
На другой день Ленин сам пришел к нам рано ут-
ром. Было в нем столько добродушного спокойствия и
уверенности, и он с таким заботливым вниманием осве-
домился о мамином здоровьи, что казалось: просто на
минуточку зашёл в дом гость — любезный, веселый.
Прежде всего он попросил:
— Ольга Евгеньевна, покажите-ка мне все входы и
выходы в квартире.
И через кухню он вышел на черную лестницу. Под-
нялся выше — там был чердак. Он заглянул и туда.
Спустившись в квартиру, опять прошелся по комнатам.
Потом, сидя на диване, он со смешливой, лукавой хитре-
цой посмотрел на маму и сказал:
— Ну, а теперь Ольга Евгеньевна, — гоните меня, —
я все равно не уйду. Уж очень мне у вас понравилось.—
И внезапно рассмеялся: — Я, знаете, что вспомнил? Как
у некоторых из знакомых, к которым я заходил в эти
дни, вытягивались лица, а глаза от страха делались
круглыми... Ну, я тут же поворачивал обратно...
— Так он у нас и остался, — закончила мама. —
Устроили его в комнате Иосифа. Думаю, там ему будет
спокойно. Иосиф уже был вчера, должен опять зайти с
минуты на минуту.
Иосиф Виссарионович зашел к Ленину часа через
два после моего приезда. Они пили чай в комнате Иль-
ича и долго совещались. Потом Сталин, торопясь по
какому-то срочному делу, ушел. Перед уходом он за-
шел на кухню-и отвёл маму в сторону.
— А как у вас с продуктами? Как Ильич питается?
Ты смотри, Ольга, корми его по-своему.
Когда Сталин ушел, мама засмеялась.
12 дллилуева
177 •
— А Ленин то же самое о нем спрашивал. «Вы, —
говорит, — как Сталина кормите? Позаботьтесь уж о
нем, Ольга Евгеньевна, он как будто осунулся...»
Чему-чему, а уж кормить товарищей — этому маму
учить не приходилось. Она была неумолима, когда при-
ближался час обеда или ужина. Стараясь быть неслыш-
ной, подходила она к комнате Ильича. Дверь он всегда
оставлял открытой. За письменным столом он или читал,
делая пометки, или очень быстро, не отрывая руки от
бумаги, исписывал страницу за страницей.
Несколько секунд мама выжидала на пороге. Если,
поглощенный рукописью или книгой, Ильич не сразу за-
мечал маму, она отходила. Через несколько минут она
возвращалась.
Она повторяла эти свои попытки по нескольку раз,
выжидая, пока Ильич наконец поднимет голову. Тогда
мама тихо окликала его. Но он обычно сразу чувствовал
мамино приближение.
— Ольга Евгеньевна, пожалуйста. Вы ко мне, доро-
гая? — говорил он со своей особенной,предупредитель-
ной приветливостью.
— Владимир Ильич, пора обедать, — тихо, но твердо
объявляла мама.
— Что вы, Ольга Евгеньевна, я совершенно не голо-
ден. Стоит ли вам, право, беспокоиться. Не хлопочите, я
буду работать. Работы-то уж очень много, Ольга Ев-
геньевна.
— Нет уж, Владимир Ильич, как хотите, а обед я
вам сейчас принесу. Поедите и будете опять работать.
В голосе мамы звенели неумолимые нотки. Она под-
ходила к письменному столу и осторожно отодвигала бу-
маги. Ильич взглядывал на нее и добродушно улыбался.
— Так это обязательно? — покорялся он.
— Абсолютно обязательно, — удовлетворенно говори-
ла мама и бежала на кухню взять уже приготовленную
тарелку с какой-нибудь едой.
Мама всегда прислушивалась к тому, что делает
Ильич. Готовая поспешить на его зов, она время от вре-
мени заглядывала в коридор, который вел в его комнату.
Однажды она уловила мимолетный жест. Оторвавшись
178 •
6т рукописи, Ленин устало и рассеянно провел рукой по
глазам. Мама заглянула в комнату и тихо спросила:
—- Вам ничего не нужно, Владимир Ильич? Сегодня
вы работаете с самого утра. Ночью вы тоже писали и
заснули только под утро. Отдохнули бы сейчас, прилегли.
Но Ленин уже опять взялся за перо.
— Нет, Ольга Евгеньевна, нужно работать... А отдох-
нем уже потом.
Маму очень сокрушало то, что она ничем не могла
разнообразить меню Ильича. Продуктов в Питере стано-
вилось все меньше. Добавку к нашему столу иногда до-
ставал папа. Несколько раз что-то из съестного прино-
сил Сталин. У нас был еще запас гороха, и гороховым
супом и кашей, которые мама старалась повкуснее при-
йравить, она кормила всех: Ильича, товарищей, прихо-
дивших к нему, а заодно и нас.
Хлеб доставали с трудом в очередях. Но в доме были
сухари, которые еще до Ильича привез один из Павлу-
шиных друзей.
Однажды мне повезло —- на рынке я сумела купить
корзиночку клубники. Я хорошо запомнила этот день —
и вот почему: шагая по направлению к рынку и неволь-
но, по привычке, оглядываясь, я увидела впереди высо-
кую женщину. Медленно, задумавшись, она шла мне
навстречу.
В очень скромном холстинковом платье, в маленькой
соломенной шляпке на светлых седеющих волосах, она
поразила меня строгим обликом, выражением большой
душевной чистоты. Я так пристально взглянула на незна-
комку, когда она поровнялась со мной, что вызвала ее
удивленный ответный взгляд. И неожиданная мысль
мелькнула у меня: «Да не жена ли это Владимира Иль-
ича? Такой, конечно, такой, должна быть Надежда Кон-
стантиновна». Я слышала, как произносили товарищи это
имя, знала, что, быть может, Надежда Константиновна
зайдет к Владимиру Ильичу, ио ни ее самой, ни ее фото-
графии я никогда не видела.
Я еще раз оглянулась на незнакомку и опять поймала
себя на мысли: «Да не она ли это?» И сейчас же мне на
'память пришло то, что о встрече с Надеждой Константи-
новной рассказывал Павел. Новгородская партийная ор-
13 Аллилуева
* 179 *
ганизация в мае послала его на областную большевист-
скую конференцию, которая происходила во дворце
Кшесинской. Павел впервые увидел там Ильича и услы-
шал его с трибуны. Как все делегаты с мест, на конфе-
ренции должен был выступить и Павел. Выступить перед
таким большим собранием, да еще в присутствии Иль-
ича, — на это он не мог решиться. Он пошел и поговорил
с Крупской — по работе в секретариате она была связана
с приезжими товарищами. Она все поняла.
— Ободрила меня... «Не волнуйтесь, говорит, не вол-
нуйтесь», — рассказывал нам Павел, — и сразу согласи-
лась принять доклад в письменном виде, попросила
только, чтобы поподробнее.
...В самом радужном настроении, — это было от удачи
с клубникой, — я вернулась домой. Внесла в столовую
корзинку спелых ягод и чуть не выронила ее от изумлен
ния. За столом, рядом с Ильичем, сидела так поразившая
меня незнакомка.
— Вот и великолепно, что вы зашли! Надя, позна-
комься— это дочь наших милейших хозяев.
Я пожала руку Надежды Константиновны и предлог
жила ей и Ленину отведать клубники.
— Ну вот, это уж совсем лишнее, — запротестовал
он. — И зачем вы тратите деньги? Право, право, мне это
совсем не надо... Оставьте лучше Ольге Евгеньевне.
Яс трудом уговорила его съесть немного ягод. Вла-
димира Ильича всегда стесняло, что он заставляет нас
хлопотать, беспокоиться о нем. Он боялся затруднить
маму и меня малейшей просьбой. Никогда не забывало
предупредительной вежливостью поблагодарить за самую
незначительную услугу. А если, оставив работу, он на
несколько минут заглядывал в столовую или на кухню,,
то всегда находил тему, чтобы дружески поболтать со,
мной и мамой.
Разговаривая с ним, трудно, было представить, что
здесь, в обыденной питерской обстановке, он скрывается
от большой опасности, от угрозы, может быть, смертель-
ной. Он никогда не говорил об этом, не выражал ни бес-
покойства, ни тревоги. ‘ . ..
Однажды все мы пережили беспокойную ночь. Былр
уже после двенадцати, все легли спать. Неожиданно рез-
* 180 *
кий звонок задребезжал с черной лестницы. Мы с мамой
спали на кухне и вскочили первые. Кто это мог быть?
Все были дома, товарищи давно ушли, никто из них не
мог прийти в этот час, тем более, что после двенадцати
ворота и подъезд запирались.
И тогда появился Ленин — быстрый в движениях и1
невозмутимо спокойный.
— Надо открыть, Ольга Евгеньевна, — сказал он.
Мама тихо подошла к двери. Поколебавшись мгно-
венье, она спросила:
. — Кто там? " ‘
— Это я! Свои! Откройте, пожалуйста! — голос был
женский.
Мама открыла дверь — на пороге с маленьким чемо-
данчиком стояла женщина.
— Я из Москвы. С поручением к Ленину, — объ-
яснила она.
Помнится, это была Ногина.
Я первый раз увидела, как Ленин рассердился:
— Какой же вы после этого конспиратор!—сказал:
он Ногиной. — Да вы понимаете, что могли провалить
все, подвести всех нас и хозяев квартиры тоже!
Ногина стала оправдываться срочностью поручения.
Владимир Ильич не принял ее доводов.
— Все равно, вы должны были дождаться утра, —
говорил он и опять начинал перечислять те правила, ко-
торым должен следовать всякий уважающий себя под-
польщик. Позже, в своей комнате, Владимир Ильич
слушал Ногину, которая передавала ему поручения
товарищей.
Почти каждый день к Ленину приходил Сталин.
В первый же день по переезде Ильича в нашу квартиру
к нему вместе со Сталиным зашел Серго Орджоникидзе.
Был тогда и Ногин, была Стасова. Обсуждали, следует
ли Ильичу отдать себя в руки временного правитель-
ства. Сталин и Серго возражали единодушно — для них
было ясно, что обещаниям Керенского верить нельзя.
— Юнкера убьют Ленина, прежде чем доставят
его в тюрьму, •—сказал Сталин. •'
13*
* 181 *
Однажды вместе со Сталиным пришла к Ильичу Ма-
рия Ильинична. Это было на другой день после раз-
грома «Правды» юнкерами.
Вскоре после этого к нам зашел сын Полетаева —
Михаил. Ленин вышел в столовую, и Полетаев тут же,
при мне и маме, сообщил Ленину, что Каменев при-
нял предложение Керенского и сегодня же садится
под арест. Известно было даже, что за ним пришлют
карету.
Мы почувствовали, что рассказ Михаила Полетаева
произвел на Владимира Ильича тягостное впечатление.
Он обратился к маме:
— Ольга Евгеньевна, у меня будет к вам поручение.
Надо пойти к Каменеву. Передайте ему еще раз мое ка-
тегорическое требование—ни в коем случае не согла-
шаться на предложение Керенского... Сходите туда
сейчас же...
Мама ушла. Она вернулась в самом беспокойном
состоянии и не могла скрыть его, когда рассказывала
все, что произошло с ней.
На лестнице, поднимаясь в квартиру Каменева, мама
встретила Ногина. Он шел сверху и остановил маму:
- — Угадываю, от кого и зачем вы идете. Думаю, что
все будет напрасно. Там уже, — кивнул он наверх,—
решение принято.
Мама поднялась и позвонила. Открыла жена Каме-
нева. Узнав, что мама от Ленина, она встрепенулась:
— Нет, нет!.. К Каменеву нельзя. Он плохо себя чув-
ствует... Передайте мне все, что вы хотите сообщить
Каменеву.
Мама, поняв, что к Каменеву ее не допустят, рас-
сказала все, на чем настаивал Ленин. Жена Каменева
неприязненно воскликнула:
— Каменев сам знает, как ему поступить! Он в учи-
телях не нуждается...
И сейчас же скрылась в другой комнате. Из-за не-
плотно закрытой двери послышался ее возбужденный
голос. Она повторила только что переданные мамой
слова Ленина и истерически закричала:
— Ни в коем случае ты не должен соглашаться на
это! Нам грозит смертельная опасность. Если ты немед-
* 182
*
ленно не примешь предложения Керенского, мы- все
погибнем! j м-
Она переходила от угрозы к мольбе. Потом она вы-
шла к маме и холодно объявила, что Каменев действи-
тельно принимает предложение временного правитель-
ства и сегодня же садится под арест и что власти уже
извещены об этом. .. —
Ильич выслушал рассказ мамы, и лицо; его не вы-
разило ни гнева, ни возмущения, он только пожал пле-
чами и сказал: '
— Я почти был в этом уверен... ) ' с
И пошел к себе. : . .. . э
Наш адрес слишком многим стал известен, и опас-
ность для Ленина быть открытым все увеличивалась.
Тогда-то возникла мысль об отъезде Ильича в Сестро-
рецк, на Разлив.
Подробности отъезда Ленин обсуждал вместе с от-
цом, Ильич обязательно хотел наметить и вычертить
точный путь к Приморскому вокзалу.
Отец, который много лет работал в этом районе,,
знал все закоулки,
— Доведу вас, Владимир Ильич, — говорил он, —
Мне там все повороты известны. — И папа стал пере-
числять улицы и перекрестки, которых следовало дер-
жаться.
Ильич все же настаивал на необходимости предва-
рительно вычертить путь по плану города. На другой
день план был Ильичу доставлен. Вместе с отцом они
погрузились в его изучение, а вечером в этот же день
Владимир Ильич покинул наш дом.
К часу, назначенному для ухода, пришел Иосиф Вис-
сарионович. Собрались все в комнате Ильича. Стали
обдумывать, как переодеть Ленина, чтобы сделать его
неузнаваемым. Мама предложила забинтовать Ильичу
лицо и лоб. Предложение это сначала одобрили, и мама,
взяв широкий бинт, стала наматывать его на голову
Ленина. Но, взглянув в зеркало, Ильич остановил
маму.
— Нет, Ольга Евгеньевна, пожалуй, не стоит. С этой
повязкой я скорее привлеку к себе внимание. Не стоит...
Повязку сияли.
* 183 *
— Не лучше ли всего побриться? Посмотрите, ка-
ков я без усов и бородки, — предложил Ленин.
Остановились на том, что Ленина следует побрить.
Через несколько минут Ленин уже сидел с намыленным
лицом. Брадобреем был Иосиф Виссарионович. Без усов
и бородки Ленин и в самом деле стал неузнаваемым.
— Ну, а теперь давайте мерить кепку, — обратился
Владимир Ильич к отцу.
Еще раньше было решено, что Ленин наденет паль-
то и кепи отца. В нахлобученной кепке, в длинном, меш-
ковато сидящем, порыжевшем отцовском пальто, Ленин
очень походил на финского крестьянина. Переодевание
было признано удачным. В сопровождении Сталина и
отца Ленин вышел из квартиры. Шли поодиночке. Впе-
реди шел Ленин. Поодаль шагали Сталин и отец.
Все сошло благополучно. Спокойно дошли до При-
морского вокзала, и оттуда, никем не замеченный в дач-
ном переполненном вагоне, Владимир Ильич уехал на
Разлив.
Г. г а в a tn у и <) ц a tn ь с е д ъ м а я
1
Комната Иосифа Виссарионовича на Рождественке
наконец дождалась хозяина.
После отъезда Ильича Сталин зашел к нам. Заго-
ворили о переезде его в нашу квартиру.
— Очень бы хотелось перебраться к вам, — сказал
Иосиф Виссарионович. — Но думаю, что сейчас не стоит.
За квартирой могут начать слежку. Из-за меня могут
быть неприятности у вас. '
— О нас, Иосиф, не беспокойтесь. Мы • к слежкам
привыкли, — ответила на это мама. — Вашему присут-
ствию в квартире я буду только рада, но, если для вас
>это опасно, лучше, конечно, переждать.
Но когда Иосиф Виссарионович через недельку за-
шел снова, мама решительно заявила:
— Слежки за домом как будто нет. Переселяйтесь
к нам. Сможете отдохнуть, выспаться, жить более нор-
мально.
Так Иосиф Виссарионович остался у нас.
В день переезда к нам Сталин казался озабоченнее
* 181 *
обычного. Пришел он поздно вечером. После чая сейчас
же ушел к себе, и, засыпая, мы слышали, как он нето-
ропливо шагал в своей комнате. Заснул он, вероятно,
много позже, — свет в его комнате долго не гас. Утром
он вышел в столовую, когда мы все уже сидели за
завтраком. Придвинув к себе стакан чая, он улыбнулся:
— Ну, выспался, как давно не удавалось.
Потом, точно вспомнив что-то, обратился к маме:
— Вы не беспокойтесь, если день или два не приду
ночевать. Буду занят, да и не мешает соблюдать осто-
рожность. •
Он и в самом деле не ночевал у нас несколько дней.
Иногда под вечер, иногда рано утром он забегал, что-
бы ' переодеться, выпить стакан чая или на полчаса
вздремнуть у себя в комнате.
Переезд Сталина к нам совпал с открытием VI съезда
партии ', проходившего полулегально. Агенты Керенско-
го выслеживали участников съезда, особенно старательно
подстерегая членов ЦК. Сталину, делавшему на съезде
доклад, приходилось быть все время настороже. Поэто-
му-то не приходил он ночевать в эти дни и только забе-
гал, вырывая для короткого отдыха неурочное время.
Все его вещи были в небольшой плетеной корзунк^,
которую он привез еще из ссылки. В ней были его ру-'
копией, книги, что-то из одежды. Костюм у него был
один, давнишний, очень потертый. Мама однажды взя-
лась починить его пиджак и после тщательного осмотра
заявила:
— Нельзя вам больше, Иосиф, ходить в таком об-
трепанном костюме. Обязательно нужен новый.
— Знаю, все знаю, Ольга. Времени только нет этим
заняться. Вот если бы вы помогли...
Мама вместе с тетей Маней обошли магазины и раз-
добыли Иосифу Виссарионовичу костюм, который впол-
не пришелся ему по размеру. Сталин остался доволен и
только попросил маму сделать ему под прджак теплые
вставки. У него болело тогда горло, да и не любил он
1 Заседания VI съезда происходили сначала на Сампсоинев-
ском проспекте в здании Сергиевского братства, потом в поме-
щении школы у Нарвской заставы, там, где теперь Нарвский дом
культуры.
* 185
носить воротнички с галстуком. Мастерица на все руки,
тетя Маня сшила Иосифу Виссарионовичу две черные
бархатные, с высоким воротом, вставки. Он носил их.
В комнатах на Рождественке становилось оживлен-
ней и шумней.
Вернулся Федя. К началу занятий приехала из Мо-
сквы Надя.
Она расспрашивает меня и сама торопится поделить-
ся со мной всем, что слышала и видела.
— Ленин! Ленин был у нас! Счастливая, ты видела
Ленина! — восклицает она и вдруг смеется. — Ты поду-
май, как удивительно. И там, на даче, тоже разделились
на два лагеря. Те, что были не с нами, придумывали вся-
кие басни о большевиках, о Ленине. А чтобы оскорбить
меня, мне вслед кричали: «Ишь ты, какая... большевич-
ка! Недаром твой отец из тех, кто скрывают Ленина...»
Она шумно обрадовалась пианино, проиграла на нем
любимые вещи и, усталая от дороги, улеглась спать.
Надя любила хозяйничать, любила в доме образцо-
вый порядок.
На другой день приезда спозаранок она взялась за
работу. Передвинула все вещи, заново убрала все в
в столовой и спальне.
На шум переставляемой мебели выглянул Сталин.
— Что это тут творится? — удивился он. — Что за
кутерьма? — и увидел Надю в фартуке, со щеткой. —
А, это вы! Ну, сразу видно—настоящая хозяйка за
дело взялась!
— А что! Разве плохо? — встала в оборонительную
позу Надя.
— Да нет! Очень хорошо! Наводите порядок, наво-
дите... Покажите им всем...
С утра, выпив с нами чаю, Иосиф Виссарионович
уходил на весь день. Не каждую ночь удавалось ему
вернуться домой, к себе в комнату. Часто и папа не
ночевал дома. Вечерами в столовой мы с Надей по-
долгу поджидали их обоих.
Я теперь работала в Смольном. Мы знали — силы
большевиков прибывают. Вернувшись к вечеру домой,
я говорила об этом с Надей. Она нетерпеливо расспра-
шивала:
* 186 *
— Кто выступал сегодня? Кого ты слышала, о чем
говорят товарищи?
Надя еще училась, но все в гимназии было ей чуждо,
неинтересно и далеко. Не в классах, где гимназистки по-
вторяли сплетни о большевиках, были ее мысли. Давно
переросла она восторженных поклонниц «душки» Керен-
ского и знала, что переубеждать их бессмысленно. Боль-
шинство гимназисток рассуждали, вероятно, повторяя
слышанное дома:
— Большевики! Ужас, ужас! Чего они хотят?! Все
уничтожить!
Что они знали о большевиках, о том, за что борются
большевики! Но громко говорить об этом еще нельзя. Не
следовало привлекать внимание к себе, к дому, где быва-
ли те, за кем охотились враги. Но убеждений своих На-
дя не скрывала.
— Ну вот, окончательно прослыла большевичкой, —
сообщила она как-то. И рассказала: — Понимаешь, гимна-
зистки вздумали собирать пожертвования. Для каких-то
обиженных чиновников... Пришли к нам, обходят всех.
Все что-то дают, жертвуют!.. Подходят ко мне. А я гром-
ко, чтобы все слышали, говорю: «Я не жертвую». Они, ко-
нечно, всполошились. «Как не жертвуешь? У тебя, навер-
ное, денег с собою нет, ты, наверное, дома забыла». Я по-
вторяю: «Нет, деньги у меня есть... Но я на чиновников не
• жертвую...» Тут-то и поднялось. Все в один голос: «Да
она' большевичка! Конечно, большевичка...» Ну, а я очень
довольна... Пусть знают.
Я не всегда могла удовлетворить законное Надино
любопытство. За будничной канцелярской работой в од-
ном из отделов Смольного трудно было мне ухватить все
главное, что совершалось вокруг. Тем нетерпеливей под-
жидали мы обе возвращения своих. 'Мы торопились уз-
нать правду о новом, сегодняшнем.
О заводах Выборгской, Васильевского, Невской заста-
вы рассказывал отец. Все уверенней говооил он о том, как
возрастает влияние и авторитет рабочих-большевиков.
Подробно о заводских событиях расспрашивал отца Иосиф
Виссарионович. Он вникал вовсе, советовал отцу, как по-
ступать дальше, говорил, какими словами надо вернее
бить маловеров, колеблющихся.
187 *
Мы слушали беседы Сталина. Огромное совершаемое
'большевиками дело становилось ощутимей, понятней.
Иногда Сталии не появлялся несколько дней. Мы под-
жидали его и долго не укладывались спать. Бывало так,
что, когда мы уже теряли надежду и ложились в постели,
в дверь к нам неожиданно стучал кто-то.
— Неужели спите? — слышали мы голос Сталина.—
'Поднимайтесь! Эй, вы, сони! Я тарани принес, хлеба...
Мы вскакивали и, накинув платья, бежали в кухню
готовить чай. Часто, чтобы не будить спавших в столо-
вой отца и маму, мы собирались в комнате Иосифа. И сра-
зу становилось шумно и весело. Сталин шутил. Карика-
турно, иногда зло, иногда добродушно, он изображал тех,
•с кем сегодня встречался. В доме мишенью для его не-
злобивых шуток была молоденькая, только что приехав-
шая из деревни девушка. Ее звали Паня. Она по-северно-
!му окала и часто повторяла: ’ >
— МлЫ-то... скопские мы!..
— Скопские, — смеясь и напирая на «о», поддразни-
вал девушку Сталии. — Отчего же это вы такие, скоп-
ские? А ну, расскажи! ‘
Паня поднимала фартук к лицу и фыркала.
— Да уж какой ты, эдакий, все смеешься!—И под
общий хохот повторяла: — Конечно же, скопские мы.
Он любил давать клички людям. Были у него свои
шутливые любимые прозвища. Если он был в особенно
хорошем настроении, то разговор с нами он пересыпал
.обращением: «Епифаны-Митрофаны».
— Ну как, Епифаны? Что слышно? — спрашивал он.
Добродушно вышучивая кого-нибудь из нас или журя
за неточное выполненное поручение, за какую-нибудь оп-
лошность, он повторял: «Эх, Митрофаны вы, Митрофаны!»
Было у него еще словечко: «Тишка». Он рассказывал,
что дал такую кличку собаке, которую приручил в ссыл-
ке. Любил вспоминать об этом псе.
— Был он моим собеседником, — говорил Сталин.—
Сидишь зимними вечерами,—если есть керосин в лампе,—
пишешь или читаешь, а Тишка прибежит с мороза, уля-
жется, жмется к ногам, урчит, точно разговаривает. На-
гнешься, потреплешь его за уши, спросишь: «Что, Тишка,
замерз, набегался? Ну грейся, грейся!»
* 188 *
Рассказывал он, как в длинные полярные вечера по-
сещали его приятели-остяки.
— Один приходил чаще других. Усядется на корточ-
ки и глядит не мигая на мою лампу-молнию. Точно притя-
гивал его этот свет. Не проронив ни слова, он мог про-
сидеть на полу весь вечер. Время от времени я давал ему
пососать мою трубку. Это было для него большой ра-
достью. Мы вместе ужинали мороженой рыбой. Я тут же
строгал ее. Голову и хвост получал Тишка.
Рыбу Сталин, как уже было сказано, сам добывал, за-
пасая ее с теплых дней. Но и зимой приходилось попол-
нять запасы. В прорубях устанавливали снасти, вешками
отмечая путь к ним. Однажды зимой он с рыбаками от-
правился проверить улов. Путь был не близкий — за не-
сколько километров. На реке разделились. Сталин пошел
к своим снастям. Улов был богатый, и, перекинув через
плечо тяжелую связку рыбы, Сталин двинулся в обрат-
ный путь. Неожиданно завьюжило. Начиналась пурга.
Мгла полярной ночи становилась непроницаемой. Крепчал
мороз. Ветер хлестал в лицо, сбивал с ног. Связка за-
мерзшей рыбы тяжелее давила на плечи, но Сталин не
бросал .ношу. Расстаться с ней — значило обречь себя на
голод. Не останавливаясь, борясь с ветром, Сталин шел
вперед. Вешек не было видно — их давно замело снегом.
Сталин шел, но жилье не приближалось. Неужели сбился
с пути?
И вдруг, совсем рядом, показались тени, послышались
голоса.
— Го-го-го!—закричал он. — Подождите!..
Но тени метнулись в сторону я исчезли. Голоса смолк-
ли. В шуме вьюги он только слышал, как ударялись друг
о друга замерзшие рыбы за его плечами. Теряя силы, он
все же продолжал итти вперед. Остановиться—значи-
ло погибнуть. Пурга все бушевала, но он упрямо боролся
с ней. И когда казалось — надеяться уже не на что, по-
слышался лай собак. Запахло дымом. Жилье! Ощупью
добрался он до первой избы и, ввалившись в нее, без сил
опустился на лавку. Хозяева поднялись при его по-
я в л е и и и.
— Осип, ты?—Они в страхе жались к стене.
: — Конечно, я. Не лешак же!
189 *
— Л мы встретили тебя и подумали — водяной идет.
Испугались и убежали...
И вдруг на пол что-то грохнуло. Это отвалилась ле-
дяная корка, покрывавшая лицо Сталина. Так вот по*
чему шарахнулись рыбаки там, но пути. Обвешанный
сосульками, в ледяной коре, он показался им водяным,
Да еще рыба, звеневшая за его плечами! Он не мог удер-
жать смеха, глядя на остяков, смущенно окружавших его.
— Я проспал тогда восемнадцать часов подряд, —
вспоминал он, рассказывая о пурге.
Иногда во время вечерних чаепитий в его комнате
Сталин подходил к вертящейся этажерке у кровати и до^
ставал томик Чехова.
— А хорошо бы почитать. Хотите, прочту «Хамеле^
она»?
«Хамелеон», «Унтер Пришибеев» и другие рассказы
Чехова он очень любил. Он читал, подчеркивая неповто-
римо смешные реплики действующих лиц «Хамелеона»,
Все мы громко хохотали и просили почитать еще. Он чш
тал нам часто из Пушкина низ Горького. Очень любил и
почти наизусть знал он чеховскую «Душечку».
— Ну, эта-то! Настоящая «Душечка», — часто опреде-г
лял он чеховским эпитетом кого-нибудь из знакомых.
Рассказывая о самых больших, серьезных событиях,
он умел передать, подчеркнуть их смешную сторону. Его
юмор точно и ярко показывал людей и события. Помню,
как повторяли у нас дома его рассказ о заседании ЦК, на
котором обсуждался вопрос о том, садиться ли Ленину
под арест. Сталин изображал, как темпераментный Серго
Орджоникидзе, хватаясь за несуществующий кинжал,
восклицал: . ,
— Кинжалом того колоть буду, кто хочет, чтобы
Ильича арестовали!
Приятельски ровно умел обходиться Иосиф Висса-
рионович с молодыми нашими друзьями, завсегдатаями
дома — Федиными товарищами, моими и Надиными
подругами.
Как бы поздно ни возвращался домой Иосиф Висса:
рионович, он и после наших чаепитий, и после бесед с
мамой и отцом всегда усаживался за работу. Усталость,
вероятно, брала свое, и может быть, поэтому у Иосифа
* 190 *
Виссарионовича выработалось обыкновение—прежде чем
сесть за письменный стол, не надолго прилечь на кровать.
Дымя трубкой, он сосредоточенно и углубленно молчал, а
потом неожиданно поднимался и, сделав несколько шагов
по комнате, садился за стол. Как-то случилось, что Сталин
задремал с дымящейся трубкой в руке. Проснулся он, ко-
гда комната уже наполнилась гарью: тлело одеяло,
прожженное огнем из трубки.
— Это со мной не впервые, — с досадой объяснил
Сталин, — как ни креплюсь, а вдруг и задремлю.
В сентябре в Петрограде, в Александрийском театре,
открылось демократическое совещание. На этом совеща-
нии я работала опять в мандатной комиссии. Помню ра-
достную встречу с кавказцами. Дня через два после на-
чала совещания Сталин привел к нам домой товарища из
кавказской группы. Мы его не знали. Иосиф Виссарио-
нович сказал:
— Познакомьтесь, — мой товарищ.
Мы с любопытством поглядели на гостя, который
конфузливо пожал всем руки, улыбаясь большими доб-
рыми глазами. Гость сразу расположил нас к себе. Не
очень высокий, коренастый, с черными гладкими воло-
сами, с бледным матовым лицом,- Говорил он с замет-
ным кавказским акцентом. Сталин сказал нам:
— Это Камо. Послушайте его. Он вам такое рас-
скажет!..
В самом деле, это был Камо, герой легендарных при-
ключений. Сталин дружески подразнивал его:
— Знаете, почему его зовут Камо? Да потому, что
он всегда твердит—кому, кому!
Камо только улыбался шуткам Сталина.
Иосиф Виссарионович оставил у нас гостя, а сам
ушел, бросив на прощание:
— Вы его порасспросите, пусть он вам о всех своих
похождениях расскажет.
Камо просидел у нас весь вечер, и мы не заметили,
как прошло время -—так захватили нас рассказы этого
настоящего романтика революции. Теперь история Камо
всем хорошо известна по его биографии, но тогда мы
были потрясены описаниями этой полуфантастической
жизни.
Участник знаменитой тифлисской экспроприации го-
сударственного банка, Камо был арестован в Германии.
В тюрьме он симулировал сумасшествие и провел опыт-
нейших врачей-немцев. Он был в заточении много лет и
несколько раз организовывал смелые побеги. Нас рас-
трогал его рассказ о воробье, которого он приручал в
тюрьме. Камо много говорил о Сталине — и тихий спо-
койный голос нашего гости становился восторженным.
Сталин был первым учителем Камо.
Подробно описал нам Камо, как готовил он попытку
бегства . из Харьковской каторжной тюрьмы, в которой за-
стала его революция. Он хотел притвориться умершим^
чтобы бежать после того, как его вынесут и бросят в
мертвецкую. Но Февральская революция освободила Ка-
мо. Нам тогда показалось, что он немного жалеет о том,
что ему не пришлось осуществить свой дерзкий план.
Потом он заговорил о будущем.
— До того, как захватим власть, придется еще
драться, — сказал он.
У него не было сомнений в том, что большевики
победят.
Гл а в а
т р и д ц а, т ъ в о с ь м а к
Большевики, конечно, победят — и мы не сомневались
в этом. Мы знали, что на Выборгской стороне, там, где
продолжал жить дядя Ваня и куда мы часто заходили,
рабочие открыто требуют передачи власти партии Ленина.
Мы видели, как кипел наш Сампсониевский. Там слу-
шали только большевистских ораторов. Меньшевикам
лучше было там не показываться.
— Вот скоро появится. Ленин, — говорят на Выборг-
ской.— Тогда все будет иначе...
Но Леины еще не мог вернуться в Питер. Мы знали,
что из Разлива он уехал в Финляндию. Уже перед са-
мым Октябрьским переворотом как-то днем в квартиру
позвонили. Я пошла открыть.
На пороге стоял невысокий человек в черном пальто
и финской шапке. Безбородое лицо с короткими усами
мне 'показалось незнакомым. <
— Кого вам? — недоумевая, спросила я.
* 192 *
— Сталин дома?
И тут по голосу я узнала Ленина.
— Боже мой! Да вы, Владимир Ильич, настоящий
финн!
— Здорово, правда? — Ильич рассмеялся. — Сталин
дома? — еще раз спросил он.
В переднюю выглянула мама. Она не могла удер-
жать радостного возгласа:
— Да как же я рада! Владимир Ильич!.. Здрав-
ствуйте!..
Ильич обнял ее, они расцеловались.
Сталин был дома и уже выходил в переднюю. Он из
комнаты услышал голос Ильича. Мама пригласила обоих
в столовую, предлагала поесть чего-нибудь. Ленин отка-
зался. После короткой беседы он вместе со Сталиным,
ушел из дома.
В напряженной предоктябрьской жизни Смольного-
сходились нити того, что свершилось в вечер осеннего дня
25 октября; Ленин, еще не показываясь открыто, неви-
димо присутствовал при выполнении своих указаний.
Сталина я видела в Смольном: домой он приходил
еще реже. Иногда звонил нам по телефону, который
был внизу в подъезде.
— Зайду сегодня, — говорил он кому-нибудь из нас,,
кто спускался вниз на вызов швейцара, — может, удастся
пораньше. Дома будете? — спрашивал он.
— Заходите обязательно,— просили мы его, догады-
ваясь, что он не спал уже несколько ночей. — Приходите
скорей.
— Постараюсь. Через час, может, буду.
Через час ему зайти не удавалось, ио мы не расхо-
дились спать, поджидая его.
Он был доволен, если заставал всех пас в столовой.
Дома, с нами, Сталин был по-обычному общителен,
спокойно насмешлив.
— А мы уже волновались, — встречала его мама. —-
Почему вас так долго не было? Ведь время-то какое —
не знаешь, что и думать.
Иосиф Виссарионович не упускал случая подтрунить.
— Зачем же волноваться, — притворно серьезно от-
вечал он. — Это я должен беспокоиться, Ольга Евцень-
* 193 *
+ 161
:.|ISI\l0d.l ‘AlllllllBIV Н1ГНМ<А(1МО I.OieilA.I.O.I.O 011 I4.)(id I HIM e
— ‘VOElint .i.oi.t no irenei/odoii mim. ‘miirodneii isoiond
ul/Aiio bViiuivom ‘.loiMOirAn .i.iihodio eMiiuoiiodp t||
’iWMiitlonodp x и и inolfe irii et’ ‘IL)il l Ve ini
HChIm OMhO.I Jib).I ( ) ‘OlllO II OHIO XI.’MKlIolM (I ll’UHMl l.'MOOe( I
’IlVOIIf OUMOOAd OHIIHHi.l .Hill Oil-. 1O< | ||ЧН'|ЛН|'(11\1 ‘I'liril'Oll'DVV
•••.i.Aii.iod'i/on *.i Aifii uno e‘mi lAdV et o.ioiiVo i.boom iiirAii ed
-omhoi j.Kifuii min ин ii(>)i(i i 11 " oi'iiii опом< moi hij'|||
•|l)IB(loi\l OHM.Hill.I iriilj (lllllllie 1.0
oiAiiii()(|ioiro.i. iiuBiiei мем ‘ireteMooed oiiijiiil Ron hq
’iilliii o.ioiiik Hiidoiioo iMOHiiHiroti ‘oih i ooifonio noV
-our mni i ooM<Ai\i 4JBUIHIIX.IOH ‘ireiirii enooed no biIijbimo (J?;
XBII-I IH'JOO ( ) HIHIHIOMOHJ 0M< IIOMU l IHHMol/' Il’OIIIlldll HHh'UI )
‘qioeiru BUHi/odeii eiioinii Hie.i.oA biithj homiih i edoo oio
и HHiinoj/ invBiiifiioA мем ‘о ни oirooii ‘biIijbimq oiroo| ।
” iMomnoii run 4i.oen'<,| хемАН хшнен н
iij.obh oo<t| ivoenXLorin ed.iuej; iouoiin ooh ’e'|/'
'OIIHOM
I 4
-OIL) ‘IIIJliO 1ПМ i\l(»H»ll If ‘L’HIO ii'I.’illAirH'lU H( ) OVuilot
U J IIUOX.)IIO(||| OIL ‘l\lOi и niuiiiu J LlhloiimiM 1111 h U I ) 'HI.' Ii
ПНИНЫ IL\ II iLlVlhl | | О I J * I I 11 l\l < I < > >1 < 111 ‘I Ilf If! I ll< и hi | U |\| U |\/
*l‘li\l ‘LlllirifUi III I * < I <J< I |(||IL)( || I ‘ \
UIAIOI/ HirriiJ 0J<| IMIfli >1 IfOillOilU
HlllfUl/) ‘llllJ.H) ULi.'hlfll i H‘li Hill lid \ M >l< Lt | дф J'K OLGlUi II
AmuIXm All vA)imIa>i oiahumodi ilhii/adjii u iujoj j uAiiun ).
’Ud(JB|.>l() JIlAllDHfll IhilAlOlf li\HIIII(lll HO Mini ‘(HIIIMdll
HIM НН I MH’J IM)< 111 < I II IM II >1 I. JO k 11 I \111 >1 I ( H I и }| hl | l\l II uli’M
i I
но iioiroi e'l/odii‘Hodjhoh‘но.»\d । hi i,'i/m<Aoo h ironiA ii( >
"\i.ih 41 hiihLhio.i oidkoim iimii/onr IIIMHMIM ' )
KISlIo.l HOU ‘HOlfoIir Xlll-fe ill 4I/A(JIIH 0.10»
xenoiro iiirn omiiA i ooii о i.) hhiiiihhi edihi о ii i.hiihi емооеч!
ll( ) I! Ill I I IO(| о I O Kill m id M > *14 I (। I 10(1 II ‘1,41 I O'K \ IM (I.IOMOOliOHOir
Oh o.ioiiPiiriMj 14 i.doh x ini ii iriil/ox eii ii( ) tioireiiod i hi imind
-o|om о ‘xи i ui/ii'o.i ‘xhmihIohi ‘xiiiHKjed xi.’lidoi ин xhu
I »If X 14 I .Hid 11 ‘ X 14 114 1Г0 I НПО l\l 1.4 О irildoilo I llllirui) OlOHlj
iiomAiI eirexeni онмоЛ/еш og emeni
X.JBIO IIIIIIHJO Вон II ‘14.14 I inillliA III I (I Ifl.'lKiroiHiilll HO O| I
'Hi.’Miroii ашш мн । iiifoi/Axoii мем ‘iHbi । ini o.i nd kii\iooii
I.OH I! ‘UlllWIM 4. i II lf|! 11111! >|( HI lA 'HI *0.1 II I Alli OOH I4||
'4IIIII.4IX.I IIOlRII'Olf OIIHI!'|/ .11,41 JIIIMOHOlloAl
j.iire i ini io i ii >i i пн ни nodii iih.id mil ihh oiimuxi ihhio
«Ура, ура!» В броневике растерялись. И сдались. Вся
команда сдалась в плен.
И ОПЯТЬ ПОВТОРИЛ:
— Молодцы, молодцы!
В Смольный сообщали: к Зимнему, где засело вре-
менное правительство, идут вооруженные рабочие, дви-
жутся части питерского гарнизона. Штурм Зимнего
начинался.
А вечером в Смольном должен открыться 2-й съезд
советов. Уже известно, что большинство делегатов
съезда — большевики. Б Смольный они прибывают ото-
всюду, — это все рабочий люд и крестьяне. Я смотрю на
делегатов, говорю с ними, указываю, куда им пройти.
Внутреннее мое волнение переходит в уверенность: мы
победим. Я уже знаю, что Ленин в Смольном. Он вы-
ступает на фракции большевиков.
В Смольный на открытие съезда я обещала взять
Надю. Я должна пробраться домой и с Надей вернуться
обратно. В сумерках мне удается выбраться на улицу. Я
бегу, сжимая в кармане пропуск для Нади. Удивляюсь
спокойствию улиц, их тишине и безлюдию. Моросит
дождь. Осенний питерский ветер пронизывает насквозь.
Дома застаю Надю одну. Я тороплю ее. Наскоро
что-то ем, и мы выходим. Промозглая ночная тьма ка-
жется непроницаемой. Фонари не горят. Мы идем по
трамвайным путям, дождь сменился снегом, и мокрые
хлопья падают на нас. Кроме нас, на улице ни одного
прохожего. Мы отходим уже далеко, когда впереди
вырастает тень. Обгоняем ее. Это какой-то старик, он
шагает по рельсам. С ним рядом понуро плетется со-
бака. Палка старика гулко стучит по мостовой.
— Не укусит нас ваша собака? — спрашиваем мы,
обрадовавшись неожиданному попутчику.
— Не бойтесь, — говорит старик, — она не кусается.
Куда же это вы, девушки, в этакой темноте? Неспокой-
но ведь в городе... У Зимнего, сказывают, бой идет...
. — По делу мы, дедушка, по делу...
Старик сворачивает в сторону, и в непроницаемой
темноте мы опять остаемся одни. Но вот мелькают
огни. Мы близко от площади Смольного. Видны уже его
окна, ярко освещенные изнутри.
195
I Вжазывасм наши пропуска часовому н входим. Сразу
ослепляет свет, ошеломляет шум и движение людской
толпы. Пробираемся к залу заседаний. Ищем знакомые
лица. Ио возбужденным голосам, по громким восклица-
ниям мы угадываем, что произошло что-то очень
большое.
11 неожиданно в толпе, движущейся нам навстречу,
узнаем Сталина. Он идет, окруженный товарищами. Мы
решаемся окликнуть его. Сталин останавливается и ки-
вает нам.
— Л, вы!.. Хорошо, что пришли! Слышали? Только
что взят Зимний! Наши уже вошли в него!
А на другой день, вечером 26 октября, в Смольном,
на 2-м заседании съезда советов, я увидела Ильича. Как
п накануне, шумели, гудели голосами залы и коридоры.
В Колонном зале Смольного, где шло заседание, люди
сидели повсюду, у дверей и в проходах стояли стеной.
Меньшевики еще пытались выступать. Ио зал не
слушал их. Делегаты кричали с мест:
— Уходите, не мешайте!
Но вот Лепин, такой обычный, знакомый, в черном
своем стареньком костюме, показывается на трибуне.
— Лепин, Ленин! — рукоплещут исступленно де-
легаты.
Лица у всех радостно преображаются. Ведь они
встречают Ленина после долгого его отсутствия, после
того, как все, предуказанное им, они свершили.
Наступает тишина. Ленин, своим неповторимым же-
стом вытягивая вперед руку, начинает:
— Пролетарская революция в России свершилась!..
Художник И. Николаевцев.
Техн, редактор С. Симонов.
А 21158. Подписано к печати 4/II 1946 г. Печ. л. 121/о Автор, л. 10,39.
Уч.-изд. л. 10,4. Формат бумаги 84Х1081/82. Тираж 4G ООО экз.
Цена 8 р. 50 к. Заказ № 6503.
1-я Образцовая типография треста « Полиграфкнига» Огиза при СНК РСФСР.
Москва, Валовая, 28.