/
Автор: Брусилов А.А.
Теги: всеобщая история история российского государства история история россии воспоминания мемуары история российской империи
ISBN: 985-13-1003-4
Год: 2003
Текст
АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ
Минск
ХАРВЕСТ
2003
УДК 947
ББК 63.3(2)
B8SL
Седо мнощШ в 2000 моду
Брусалов А.А.
Б89 Мои воспоминания: Воспоминания. Мемуары/А. А. Бру¬
силов. - Мн.: Харвест, 2003. - 432 с. - (Воспоминания).
ISBN 985-13-1003-4.
Воспоминания великого русского полководца, известного генерала от
кавалерии Алексея Алексеевича Брусилова (1853-1926) - это уникальное
описание истории России начиная с 50-х гг. XIX в. и до 1925 г. С его именем
связана одна из самых успешных операций русской армии в Первой мировой
войне - наступление Юго-Западного фронта летом 1916 г., вошедшее в
историю под названием «Брусиловский прорыв».
Жизнь русской императорской армии вплоть до революции 1917 г.,
Москва в послевоенные годы, внешняя и внутренняя политика большевиков
и ее критическая оценка - все это есть в воспоминаниях.
При подготовке книги к изданию сохранены особенности языка автора,
внесены незначительные правки орфографического и стилистического
характера. Предназначена для широкого круга читателей.
УДК 947
ББК 633(2)
ISBN 985-13-1003-4
© Оформление. Харвесг, 2002
Часть 1
На службе России
ПРЕДИСЛОВИЕ1
Видное место в западноевропейской литературе^ по ис¬
тории войны 1914—1918 гг. занимают воспоминаний ее уча¬
стников — лиц, занимавших высшие руководящие посты, и
непосредственных участников боев.
Русская военная литература, по сравнению с западноев¬
ропейской, очень бедна трудами подобною рода; их можно
назвать меньше десятка. Несомненно, что мемуары бывше¬
го главнокомандующего Юго-Западным фронтом ген. А.Бру-
силова, представляя исключительный интерес, а также бла¬
годаря личности автора и содержанию, займут видное место
в литературе, освещающей этот период.
Как военачальник и полководец ген. Брусилов личность
несомненно выдающаяся. Победы армий, которыми он ко¬
мандовал, объясняются умелым и твердым руководством с
его стороны.
Бурное развитие революционного процесса привело Бру¬
силова к значительной растерянности и даже смятению, и
хотя после многочисленных преследований и заключений в
тюрьму большевики и предоставили ему во время польской
войны пост инспектора кавалерии РККА, он не мог прими¬
риться с большевизмом и в своих мемуарах, написанных в
большевистском окружении, нашел гражданское мужество,
чтобы дать справедливую оценку прошлого и подтвердить
свое чувство симпатии к вел. кн. Николаю Николаевичу и
престолу.
1 Настоящее предисловие было подготовлено к рижскому изда¬
нию воспоминаний А.А. Брусилова.
6
ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ
С детских лет до войны 1877—1878 гг.
Я родился в 1853 году 19 августа старого сггиля1 в г. Тиф¬
лисе. Мой отец был генерал-лейтенантом и в последнее вре¬
мя состоял председателем полевого аудиториата2 Кавказ¬
ской армии. Он происходил из дворян Орловской губернии.
Когда я родился, ему было 66 лет, матери же моей всего
27— 28. Я был старшим из их детей. После меня родился
мой брат Борис, вслед за ним Александр, который вскоре
умер, и Последним — Лев. Отец мой умер в 1859 году от
крупозного воспаления легких. Мне в то время было 6 лет,
Борису 4 года и Льву 2 года. Вслед за отцом через несколько
месяцев умерла от чахотки и мать* и нас, всех троих, взяла
на воспитание наша тетка, Генриетта Антоновна Гагемей-
стер, у которой не было детей. Ее муж, Карл Максимович,
очень нас любил, и они оба заменили нам родителей в пол¬
ном смысле этого слова.
Дядя и тетка не жалели средств, чтобы нас воспитывать.
Вначале главное их внимание было обращено на обучение
нас различным иностранным языкам. У нас были сначала
гувернантки, а потом, когда мы подросли, гувернеры. Пос¬
ледний из них, некто Бекман, имел на нас громадное влия¬
ние. Это был человек с хорошим образованием, окончивший
университет, отлично знал французский, немецкий и анг¬
лийский языки и был великолепным пианистом. К сожале¬
1 Все даты до февраля 1918 г. указаны по старому стилю. — РеЛ
1 Аудиториаты — военно-судебные органы, существовав¬
шие в России с 1797 по 1867 г.
7
нию, мы все трое не обнаруживали способностей к музыке
и его музыкальными уроками воспользовались мало. Но
французский язык был нам как родной, немецким я владел
также достаточно твердо, английский же вскоре, с молодых
лет, забыл из-за отсутствия практики.
Моя тетка сама была также выдающаяся музыкантша и
славилась в то время своей игрой на рояле. Все приезжие
артисты обязательно приглашались к нам, и у нас частоты*
вали музыкальные вечера. Да и вообще общество тога вре¬
мени на Кавказе отличалось множеством интересных людей*
впоследствии прославившихся и в литературе, и в живопи¬
си, и в музыке. И все они бывали у нас. Но самым главным
впечатлением моей юности были, несомненно, рассказы о
героях кавказской войны. Многие из них в то время еще
жили и бывали у моих родных. В довершение всего роскош*
ная южная природа, горы, полутропический климат скра*
шивали наше детство и давали много неизгладимых впечат¬
лений. •'
Я прожил в Кутаиси до 14 лет, а затем дядя отвез меня в
Петербург и определил в Пажеский корпус, куда еще мои
отец зачислил меня кандидатом. Поступил я по экзамену* в
4-й класс и быстро вошел в жизнь корпуса. В отпуск я ходил
к двоюродному брату моего названого дяди, графу Юлию
Ивановичу Стембоку. Он занимал большое, по тому време¬
ни, место директора департамента уделов. Видел я там по
воскресным дням разных видных беллетристов — Григоро¬
вича, Достоевского и многих других корифеев литературы и
науки, которые не могли не запечатлеться в моей душе. Учился
я странно: те науки, которые мне нравились, я усваивал очень
быстро и хорошо; иные же, которые были мне чужды, изу¬
чал неохотно и только-только подучивал, чтобы перейти в
следующий класс: самолюбие не позволяло застрять на вто¬
рой год. И когда в 5-м классе я экзамена не выдержал и
должен был оставаться на второй год, я предпочел взять го¬
довой отпуск и уехать на Кавказ к дяде и тетке.
Вернувшись через год, я, минуя шестой класс, выдержал
экзамен прямо в специальный, и мне удалось быть,в него
8
принятым. В специальных классах было гораздо интереснее.
Преподавались военные науки, к которым я имел большую
склонность. Пажи специальных классов, помимо воскресе¬
нья, два раза в неделю отпускались в отпуск. Они считались
уже на действительной службе. Наконец, в специальных клас¬
сах пажи носили кепи с султанами и холодное оружие, чем
мы весьма гордились. В летнее время пажи специальных
классов направлялись в лагерь в Красное Село, где в составе
учебного батальона участвовали в маневрах и различных во¬
енных упражнениях. Те же пажи, которые выходили в кава¬
лерию, прикомандировывались на летнее время к Никола¬
евскому кавалерийскому училищу, чтобы приготовиться к
езде. Зимой пажи, выходившие в кавалерию, ездили в при¬
дворный манеж, где на свитских лошадях под управлением
одного из царских берейторов изучали искусство ездить и
управлять лошадью. В то время при Пажеском корпусе еще
не было ни своего манежа, ни лошадей.
В 1872 году войска Красносельского лагеря закончили
свое полевое обучение очень рано — 17 июля, тогда как
обыкновенно лагерь заканчивался в августе. В этот знамена¬
тельный для нас день всех! выпускных пажей и юнкеров собра¬
ли в одну деревню, лежавшую между Красным и Царским
Селом (названия ее не помню), и император Александр II
поздравил нас с производством в офицеры. Я вышел в 15-й
драгунский Тверской полк, стоявший в то время в урочище
Царские Колодцы в Закавказском крае. Пажи в то время
имели право выбирать полк, в котором хотели служить, и
мой выбор пал на Тверской вследствие того, что дядя и тетка
рекомендовали мне именно этот полк, как ближе всего сто¬
явший от места их жительства. В гвардию я не посягал вы¬
ходить вследствие недостатка средств.
Вернувшись опять на Кавказ уже молодым офицером, я
был в упоении от своего звания и сообразно с этим делал
много глупостей; вроде той, что сел играть в стуколку с не¬
знакомыми людьми, не имея решительно никакого понятия
об этой игре, и проигрался вдребезги — до последней ко¬
пейки. Хорошо, что это было уже недалеко от родного дома
9
и мне удалось занять денег благодаря престижу моего дяди.
Я благополучно доехал до Кутаиси. Через некоторое время,
едучи в полк и проезжая через Тифлис, я узнал, что полк
идет в лагерь под Тифлисом и поэтому остался в Тифлисе
ждать его прибытия.
В то время в Тифлисе был очень недурной театр, много
концертов и всякой музыки. Общество отличалось своим
блестящим составом. Так что мне, молодому офицеру, было
широкое поле деятельности. Таких же сорванцов, как я (мне
было всего 18 лет), там было несколько десятков. Наконец,
к 1 сентября, прибыв в полк, я тотчас же явился к команди¬
ру полка полковнику Богдану Егоровичу Мейендорфу. В тот
же день перезнакомился со всеми офицерами и вошел в
полковую жизнь. Я был зачислен в 1-й эскадрон, команди¬
ром которого был майор Михаил Александрович Попов, отец
многочисленного семейства. Это был человек небольшого
роста, тучный, лет сорока, чрезвычайно любивший полк и
военное дело. Любил он также выпить. Впрочем, я должен
сказать, что и весь полк в то время считался забубенным.
Выпивали очень много и почти все при каждом удобном и
неудобном случае. Большинство офицеров были холостяки;
насколько помню, семейных 3—4 человека во всем полку. К
ним мы относились с презрением и юным задором.
В лагере жили в палатках, и каждый день к вечеру все,
кроме дежурного по полку, уезжали в город. Больше всего
нас привлекала оперетка, во главе которой стоял Сергей
Александрович Пальм (сын известного беллетриста 70-х годов
Александра Ивановича Пальм), его брат Григорий Алексан¬
дрович Арбенин, Колосова, Яблочкина, Кольцова, Волынс¬
кая и много других талантливых певцов и певиц. Даже такие
великие артисты, как О.А. Правдин, начинали свою артис¬
тическую карьеру в этой оперетке. Завершали мы вечер
обычно, направляясь целой гурьбой в ресторан гостиницы
«Европа», где и веселились до рассвета. А.И. Сумбатов-
Южин, тогда начинавший писать стихи и пьесы студент, так¬
же участвовал в ужинах, дававшихся артистам. Иногда при¬
ходилось, явившись в лагерь, немедленно садиться на
10
лошадь, чтобы отправляться на учения. Бывали у нас и в ла¬
гере фестивали, которые зачастую кончались дуэлями, ибо
горячая кровь южан заражала и нас, русских.
• Помнится мне один случай. Это был праздник, кажется,
2-го эскадрона. Так как наш полковой священник оставался
в Царских Колодцах, то был приглашен протопресвитер
Кавказской армии Гумилевский. Сели за стол очень чинно,
но к концу обеда князь Чавчавадзе и барон Розен из-за чего-
то поссорились, оба выхватили шашки и бросились друг на
друга. Офицеры схватили их за руки и не допустили крово¬
пролития. Но в это время о. Гумилевский, с перепугу и не
желая присутствовать при скандале, хотел удрать из этой
обширной палатки, причем застрял между полом и полот¬
ном настолько основательно, что мы были вынуждены его
извлечь, посадить с торжеством на извозчика и отправить
домой. На рассвете состоялась дуэль между Чавчавадзе и
Розеном, окончившаяся благополучно: противники обменя¬
лись выстрелами и помирились.
К сожалению, далеко не всегда нелепые состязания кон¬
чались так тихо: бывало много случаев бессмысленной гибе¬
ли. Однажды и я был секундантом некоего Минквица, кото¬
рый дрался с корнетом нашего же полка фон Ваком.
Последний был смертельно ранен и вскоре умер. Был суд.
Минквица приговорили к двум годам ареста в крепости, а
секундантов, меня и кн. И.М. Тархан-Муравова, к четырем
месяцам гауптвахты. Потом наказание нам было смягчено,
и мы отсидели всего два месяца. Подробностей этой исто¬
рии я хорошо не помню, но причина этой, дуэли была сущим
вздором, как и причины большинства дуэлей того времени.
У меня осталось только впечатление, что кругом виноват
был Минквиц, так как это был задира большой руки, сла¬
вившийся своими похождениями, — и романтическими и
просто дебоширными. Хотя, конечно, это был дух того вре¬
мени, и не только на Кавказе, и не только среди военной
молодежи. Времена Марлинского, Пушкина, Лермонтова
были от нас еще сравнительно не так далеки, и поединки,
смывающие кровью обиду и оскорбления, защищающие
11
якобы честь человека, одобрялись даже людьми высокого
ума и образования. Так что ставить это в укор нам, зеленой
молодежи того времени, не приходится.
В отношении военного образования, любви к чтению и
дальнейшего самообразования мы сильно страдали, и исклю¬
чений среди нас в этом отношении было не много, хотя Кавказ¬
ская война привлекла на Кавказ немало людей с большим
образованием и талантами. Замечалась резкая черта между
мало образованными офицерами и, наоборот, попадавшими
в их среду людьми высокого образования. В этой же среде
вертелось немало военных авантюристов вроде итальянца
Корадини, о котором ходило много необыкновенных рас¬
сказов, или офицера Переяславского полка Ковако — изоб¬
ретателя электрической машинки для охоты на медведей.
Война 1877-1878 гг.
В Турецкой войне 1877—1878 гг. я уже участвовал лично
в чине поручика и был полковым адъютантом Тверского
драгунского полка.
В 1876 году мы стояли в своей штаб-квартире в урочи¬
ще Царские Колодцы Сигнахского уезда Тифлисской гу¬
бернии. Много было толков о войне среди офицеров, кото¬
рые ее пламенно желали. Однако никто не надеялся на
скорое осуществление этой надежды. В особенности нетер¬
пеливо рвались В'бой молодые офицеры, наслушавшиеся
вдоволь боевых воспоминаний от своих старших товари¬
щей, участвовавших в Турецкой войне 1853 —1856 гг; и в
кавказских экспедициях. Как вдруг 2 или 3 сентября ко¬
мандиром полка была получена телеграмма начальника
штаба Кавказского военного округа, в которой полку пред¬
писывалось немедленно двинуться через город Тифлис в
Александропольский лагерь. Трудно описать восторг, охва¬
тивший весь полк при получении этого известия. Радова¬
лись предстоящей новой и большинству незнакомой бое¬
вой деятельности (все почему-то сразу уверовали, что без
войны дело не обойдется); радовались неожиданному пере¬
рыву в однообразных ежедневных занятиях по расписанию;
12
радовались, наконец, предстоящему, хотя бы и мирному
походу, который заменял собой скучную до приторности
штаб-квартирную казарменную жизнь.
Часто впоследствии при перенесении разных тяжких не¬
взгод наша штаб-квартира вспоминалась нам в радужном
свете, но в это время, я уверен, в полку не было ни одного
человека, который бы не радовался от всего сердца насту¬
пившему военному времени.
Впрочем, нужно сказать правду, что едва ли кто-либо был
особенно воодушевлен мыслью идти драться за освобожде¬
ние славян или кого бы то ни было, так как целью большин¬
ства была именно сама война, во время которой жизнь течет
беззаботно, широко и живо, содержание получается боль¬
шое, а вдобавок дают и награды, что для большинства было
делом весьма заманчивым и интересным.
Что же касается нижних чинов, то, думаю, не ошибусь,
если скажу, что более всего радовались они выходу из опос¬
тылевших казарм, где все нужно делать по команде; при
походной же жизни у каждого большой простор. Никто не
задавался вопросом, зачем нужна война, за что будем драть¬
ся и т.д., считая, что дело царево — решать, а наше — лишь
исполнять. Насколько я знаю, такие настроения и мнения
существовали во всех полках Кавказской армии.
6 сентября полк, отслужив молебен, покинул свою штаб-
квартиру в составе 4 эскадронов. Нестроевая же рота была
оставлена в Царских Колодцах впредь до особого распоря¬
жения, потому что все тяжести были оставлены на месте, за
неимением средств поднять их своими силами. Полковой
обоз был (у нас в блестящем положении, так как стараниями
нашего бывшего полкового командира барона Мейендорфа
были изготовлены фургоны, как у немецких колонистов, на
прочных железных осях. Но у нас по мирному времени было
всего 15 подъемных лошадей, да и то весьма незавидных, а
потому пришлось двинуться с места с помощью обыватель¬
ских подвод и погрузить строевых лошадей походным вью¬
ком» забрав притом лишь самое необходимое на короткое
время.
13
Стодвадцативерстное расстояние от Царских Колодцев
до г. Тифлиса полк прошел за трое суток и в Тифлисе имел
две дневки. Уже после первого перехода оказалось много
побитых спин у лошадей. По прибытии же в Тифлис обна¬
ружилось, что побиты спины чуть ли не у половины лошадей
полка, хотя у большинства это ограничивалось небольшими
ссадинами на хребте у почек лошади, которые скоро про¬
шли бесследно. Виной была, конечно, малая сноровка лю¬
дей, которые не умели ловко укладывать вещи в чемоданы и,
приторачивая их к задней луке, недостаточно подтягивали, а
кроме того, сами на походе болтались в седле. >
Командир 1-го эскадрона майор князь Чавчавадзе, про¬
сил и получил разрешение вместо чемоданов сделать своему
эскадрону подушки, набивать их вещами и класть на ленчик
под попоной. Способ такой перевозки вещей практиковал¬
ся во время Кавказской войны во всех наших драгунских
полках и был перенят у казаков. Другие последовали при¬
меру 1-го эскадрона, и мы всю кампанию проходили с та¬
кой укладкой вещей, оказавшейся действительно весьма
практичной и удобной.
Жирные тела лошадей, не втянутых заблаговременно в
работу, при первых относительно больших переходах в силь¬
ную жару дали себя знать: лошади сразу спали с тела и осу¬
нулись. (Как упомянуто выше, мы прошли 120 верст в три
перехода, без дневок, в обычное же время проходили это
расстояние в пять переходов с двумя дневками.)
Я остановился на этих мелочах потому, что тут немед¬
ленно сказалось неправильное воспитание всадников и ло¬
шадей в мирное время, т.е. погоня за красотой и блеском в
прямой ущерб боевому делу. Тому виной были не командир
полка и не эскадронные командиры. Те, будучи старыми
кавказскими офицерами, не могли симпатизировать таким
приемам обучения, но поневоле покорялись требованиям
свыше, с досадой выбивая из головы боевой опыт и заменяя
его изучением и обучением плацпарадным замашкам, кото¬
рые всегда были так противны кавказцам.. Результаты наше¬
го мирного воспитания, как я упомянул, сказались тотчас
14
же. Потом нам пришлось пожинать еще много плодов это¬
го воспитания и опять, уже во время войны, учиться и учить
старым сноровкам, заброшенным по приказанию и вы¬
плывшим снова наружу, как только мы столкнулись с бое¬
вой деятельностью.
Уже 9 сентября эшелон, состоявший из нашего полка и
5-й пешей батареи Кавказской гренадерской дивизии, дви¬
нулся из Тифлиса по Дилижанскому шоссе в г. Александро-
поль, куда и прибыл согласно данному маршруту 26 сен¬
тября.
На первом переходе батарея пошла между дивизионами
драгун, хотя о^Ьло Тифлиса неприятеля, конечно, и предви¬
деться не могло, да еще в мирное время. При таком порядке
не замедлила подтвердиться пословица, что пеший конному
не товарищ: пешая батарея совсем заморилась и все-таки
отставала от головного дивизиона, который постоянно дол¬
жен был останавливаться, чтобы дать подтянуться колонне;
задний же дивизион шел черепашьим шагом. К счастью, со
второго перехода был изменен порядок движения, и батарея
пошла отдельно. Полк же старался развить шаг лошадей и
достиг того, что, подходя к Александрополю, мы легко дела¬
ли около 7 верст в час Причем было обращено строгое вни¬
мание на то, чтобы хвост каждого эскадрона не рысил и не
смел оттягивать. Шли мы без мундштуков, на трензелях.
В Александрополе нас встретил и пригласил к себе на
обед — как офицеров, так и нижних чинов — 154-й пехот¬
ный Дербентский полк, в котором мы и пировали почти всю
ночь. Нечего говорить, что как большинство тостов, так и
все разговоры были на тему «война», которую мы надеялись
• предпринять осенью же. Обычай встречи и угощения при¬
бывающей воинской части какой-либо другой частью тогда
твердо укрепился в кавказских войсках; такие две части
называли себя кунаками, т.е. друзьями. Обычай этот имеет
великий смысл в боевом отношении, так как части-кунаки
не только не покинут друг друга в бою, но и приложат все
силы, чтобы помочь друг другу и выручить — как на поле
брани, так и в походе и в лагере.
15
В начале октября был отдан приказ о формировании дей¬
ствующего корпуса на кавказско-турецкой границе1 и о на¬
значении командующим корпусом генерал-адъютанта Ло-
рис-Меликова В день своего прибытия он объяил в войсках
лагеря тревогу, а после церемониального марша собрал вою
руг себя всех офицеров и сказал соответствующую случаю
речь. Мы ей очень обрадовались, так как, во-первых, могли
из нее заключить, что дело положительно клонится к войне,
которой мы очень желали, а во-вторых, нам было объявлено
о выдаче полугодового оклада жалованья сверх нормы и о
переходе на довольствие по военному положению
Вскоре после того кавалерия действующего корпуса по¬
лучила новую организацию: Кавказская кавалерийская ди¬
визия, состоявшая из 4 драгунских полков, была расформи¬
рована, и были составлены три сводные кавалерийские
дивизии. 1-я, и 3-я дивизии состояли из 1 драгунского и 4 ка¬
зачьих полков, а 2-я — из 2 драгунских и 3 казачьих. Началь¬
ником кавалерии был назначен генерал-майор кн. Чавчавад-
зе, а начальниками дивизий: 1-й — свиты его величества
генерал-майор Шереметев, 2-й — генерал-майор Лорис-
Меликов, 3-й — генерал-майор Амилахвари (3-я дивизия
была в Эриванском отряде).
Одновременно с этим было приказано усиленно готовиться
к зимней кампании. Началась покупка полушубков для ниж¬
них чинов насколько мне помнится, по высокой цене и с
большими затруднениями. Интендантство же доставило:в
наш полк всего лишь около ста полушубков довольно плохо¬
го качества Началась также покупка обозных лошадей ддя
укомплектования их по военному времени; на каждую обо¬
зную лошадь казной было отпущено 100 рублей, и покупка
этих лошадей не составила никакого затруднения.
26 октября была объявлена дислокация войск действую¬
щего корпуса для расположения на зимних квартирах.
1 Корпус составился из главных сил, находившихся в Алеюсандро-
поле Эриванского отряда АА Тергукасова и Ахалцыхского отряда
ФАДевеля.
16
На долю 1-й кавалерийской дивизии выпало зимовать в
духоборских селениях и армянских аулах пограничною Ахал-
калакского уезда. Тверской драгунский полк, вошедший в
состав этой дивизии, выступил из Александрополя 29 октяб¬
ря и прибыл на свои зимние квартиры 1 ноября.
На зиму полк разместился в трех духоборских деревнях.
Стоянка была сносная в отношении расположения людей и
лошадей, но из-за сильных холодов и метелей, а главное, по
привычке добиваться упитанности лошадей в ущерб их вы¬
носливости и силе, проездки не делались. Рассуждали так:
будет война или нет — бабушка надвое сказала, а во всяком
случае на военном смотру лошадей нужно показать наподо¬
бие бочек, а то, пожалуй, влетит порядком. Такой взгляд
совершенно не разделял наш новый начальник дивизии, но
его требования нам были еще мало известны. Эскадронные
командиры не могли так быстро изменить привычки, усво¬
енные в мирное время. И хотя на словах вполне соглашались
с мнением, что лошадь, хорошо кормленная, требует и хо-
рошей-езды, но на деле как-то так выходило, что друг перед
другом они не могли не хвастаться упитанностью лошадей и
старались перещеголять других именно в этом направлении.
Тут еще раз наглядно подтвердилась истина, о которой
так много говорят и пишут и которая все-таки забывается,
когда минует необходимость: в мирное время от войск нуж¬
но требовать непременно и исключительно только того, что
необходимо им в военное время. Эта забывающаяся истина
впоследствии очень часто напоминала о себе, и много раз мы
проклинали наши мирные методы обучения.
- К январю 1877 года полк был приведен в материальном
отношении в блестящее положение. Оставшаяся часть пол¬
кового обоза и необходимые тяжести прибыли сюда из Цар¬
ских Колодцев в декабре, так что мы могли тронуться в
поход по данному приказанию тотчас же.
По телеграмме командующего 1 апреля полк выступил в
г. Александрополь усиленным маршем в два перехода. По¬
года была ненастная. Громадные сугробы таявшего снега пре¬
пятствовали движению. Поэтому полк, своевременно при¬
17
бывший к месту назначения, два дня оставался без обоза*
Все войска главных сил были стянуты к Александрополю
11 апреля. Хотя нам никто ничего не объявлял, разнесся
между нами слух, что 12-го будет объявлена война и что мы
в ночь с 11-го на 12-е перейдем границу. В 7 часов вечера
весь лагерь, по распоряжению корпусного командира, был
оцеплен густой цепью с приказанием никого в город из лаге¬
ря не выпускать. В 11 часов вечера все полковые адъютанты
были потребованы в штаб корпуса. Там нам продиктовали
манифест об объявлении войны и приказ командующего кор¬
пусом, в котором значилось, что кавалерия должна перейти
границу в 12 часов ночи. Так как оставалось всего полчаса до
полуночи, то я поскакал в свой лагерь для объявления этой
новости. Я застал лагерь уже собранным и всех готовящими¬
ся к выступлению. Кто, когда и как успел это объявить —
оказалось невозможным узнать; сам командир полка пол¬
ковник Наврузов удивлялся, почему полк собирается.
Выступили мы в половине первого ночи и быстро подо¬
шли к турецкой казарме, стоявшей на правом берегу Арпа-
чая. Ночь была очень темная. Река была в полном разливе.
Мы переправились частью вброд и частью вплавь. Турки
крепко спали, и нам стоило больших усилий разбудить их и
потребовать сдачи в плен. После некоторых переговоров
турки, видя себя окруженными, исполнили наше требова¬
ние и сдались без единого выстрела вместе со своим бригад¬
ным командиром. Другая наша колонна так же успешно
выполнила возложенное на нее поручение. Мы взяли тогда в
плен больше сорока сувари (турецкие драгуны) и сотню
турецкой конной милиции со значком.
Одолев около 60 верст в первый день перехода границы,
полк остановился на первую ночевку в селе Кизил-Чах-Чах.
После этого 1-я Кавказская кавалерийская дивизия, в состав
которой мы входили, начала снимать неприятельские посты
по Арпачаю, не удаляясь в глубь страны. К вечеру стало из¬
вестно, что турецкий отряд из трех родов войск стоит вер¬
стах в двадцати от нас. Начальник дивизии послал разведку в
сторону противника, а дивизию расположил биваком около
18
какого-то турецкого селения, название которого я не по¬
мню. К пяти часам утра, когда нам было приказано высту¬
пить, разведка точно выяснила, что турецкий отряд со свое¬
го бивака снялся и спешно отступил к Карсу. Мы двинулись
за ним, но догнать его не смогли.
Подойдя к Карсу, мы узнали, что значительный отряд
турецких войск выступил из Карса в Эрзерум и что с этим
отрядом ушел главнокомандующий Анатолийской арми¬
ей Мухтар-паша. Обойдя вокруг крепости Карса, на что
потребовалось много времени, мы погнались за Мухтар-
пашой. Взяли много отставших турецких солдат, часть их
обоза, но догнать сам отряд не могли и заночевали у подно¬
жия Саганлукского хребта, с тем чтобы на другой день вер¬
нуться обратно к Карсу. В окрестных селениях турки встре¬
чали наши войска угрюмо и молча, армяне же с восторгом.
Когда мы выступили из Александрополя, то взяли с собой
на двое суток сухарей и больше ничего. А так как шли уже
третьи сутки после нашего выступления, то приказание «ра¬
стянуть» не могло быть выполнено, ибо уже все сухари были
съедены. Лазаретный фургон и обоз сбились с дороги и по¬
пали в руки шайки башибузуков, которые убили и изуродо¬
вали нескольких солдат. Все эти жертвы были ни к чему, так
как Мухтар-паша успел удрать в горы и скрылся в лесу. Но¬
чью был сильный холод, огней разводить не позволяли, и
мы были очень злы. Вместо Мухтар-паши взяли нескольких
отставших пленных с оружием, часть обоза и патронных
ящиков.
/ На рассвете следующего дня выступили обратно, но, про¬
ходя мимо карских укреплений, наткнулись на засаду, же¬
лавшую преградить нам путь к нашим главным силам. При
стычке, насколько мне помнится, мы потеряли одного или
двух воинов, засаду опрокинули и вернулись обратно к вос¬
току от Карса, где встретились с нашей пехотой. Помнится
мне, 26 апреля главному командованию было донесено, что
за северным фронтом Карса пасутся большие стада быков.
Туда была отправлена бригада кавалерии, состоявшей из Твер¬
ского полка и, кажется, казачьего Горско-Моздокского. Скота
19
мы не встретили, но зато встретились с производившим
вылазку из Карса турецким отрядом, состоявшим из пехоты,
артиллерии и кавалерии. Турецкая пехота цепями начала на¬
ступать на нас. Наш полк спешился и открыл по ним ружей¬
ный огонь. Тогда турки открыли орудийный огонь: У нас по¬
явились убитые и раненые офицеры и солдаты. Ввиду наличия
перед нами значительных турецких сил, приказано было от¬
ступать, посадив спешенные части опять на лошадей.
Я ехал за своим полковым командиром шагах в десяти,
как вдруг между командиром полка и мной со страшным
воем упал и разорвался неприятельский снаряд. Лошадь
полковника Наврузова сделала большой скачок, оборвав все
четыре повода, и понесла его, врезавшись в третий эскад¬
рон, где ее и словили. Моя лошадь от испуга опрокинулась
навзничь, и я вместе с ней упал на землю. Затем она вскочи¬
ла и ускакала, я же остался пеший. В это время весь наш
отряд тронулся рысью, и я, чтобы не попасть в плен, побе¬
жал по пахотному полю. Когда я увидел нашего трубача,
изловчившегося поймать мою лошадь, я несказанно обрадо¬
вался, быстро вскочил на нее и понесся догонять свое на¬
чальство. На этом, собственно, и кончился наш бой с турка¬
ми, вернувшимися обратно в Карс.
Постепенно Карс окружался нашими войсками, и вско¬
ре мы обложили его со всех сторон. Нам подвезли осадную
артиллерию, и началась первая осада крепости.
Время это для нас было очень беспокойное. Ежедневно
турки делали вылазки. Тогда кавалерию вызывали вперед,
и мы должны были на рысях, в разомкнутом порядке, под
сильным артиллерийским огнем доходить до ближайших
фортов, никогда не сталкиваясь с неприятелем, но теряя
людей, и возвращались домой. Помнится мне следующий
случай. Некий майор Артадуков, увидев неприятельскую
батарею, стоявшую на открытом поле, развернул свой ди¬
визион и, бросившись в бешеную атаку, прогнал ее. Но до¬
скакать до нее вплотную не смог, так как перед батареей
оказалась громаднейшая балка с очень крутыми склона^
ми, по которым он спуститься не мог. Увидев, что батарея
20
удирает и, таким образом, цель достигнута, он скомандо¬
вал; «Повзводно налево — кругом». Во время этого пово¬
рота крепостная граната из Карса попала во взвод эскад¬
рона; при этом убило лошадей всего взвода, но ни одного
человека не ранило. Граната ударила по голове правофлан¬
говой лошади и, спускаясь ниже, последней лошади во взво¬
де оторвала копыто. Я никогда более такого случая в жиз¬
ни не видал.
Этим 2-м взводом 2-го эскадрона командовал 17-летний
вольноопределяющийся Р.Н. Яхонтов1 * * * У, брат моей второй
1 Яхонтов Ростислав Николаевич сводный брат моей второй
жены был удивительно чистой души человек, скромный и тихий.
Прожил он 66 лет, и никто никогда не слышал, чтобы он с кем-
нибудь поссорился или на него кто-либо серьезно сердился. Его лю¬
били и старые и молодые. Выйдя в отставку, он продолжал жить в
Царских Колодцах и, будучи старым холостяком, был окружен гро¬
мадной полковой семьей. И не только в полку, но и среди поселян он
был любим. Кроме книг и токарного станка, его страстью была охо¬
та. Охотники всего Кавказа хорошо его знали и любили, так как
вместе с ним исходили и изъездили все дебри, самые глухие и непро¬
ходимые места в горах и лесах. Историю Кавказа, нравы и обычаи,
поверья и легенды множества народностей, его населяющих, он знал
удивительна Беседа с ним была крайне интересна, так как он был
очень остроумный, наблюдательный и всегда добродушно-веселый
собеседник.
В годы революции присутствие его было для меня большим уте¬
шением. Он был мистиком. Близость верований и убеждений, общие
воспоминания, твердость его духа делали наши беседы большой от¬
радой для меня. В 1920 году он сильно болел, буквально погибая от
истощения. Он провел в своей жизни три войны: Турецкую — 1877—
1878 гг, Японскую—1904—1905 гг. и Германскую—1914—1917 гг.
У него было много боевых наград и отличий, но так страдать от голода
и холода, как в Москве в 1918—1920 гг, ему раньше не приходилось. У
него в комнате в эти зимы бывало до 4* мороза. Тогда нам всем
бывало худо. Эго, конечно, и отозвалось на всех нас, но я лично питался
несколько лучше, так как многие друзья делились со мной куском
21
жены1, который получил за это дело георгиевский крест. Мне
пришлось молодым офицером начинать воевать рядом с ним
и закончить свои боевые подвиги старым генералом в Гер¬
манскую войну 1914—1917 гг., имея его у себя в штабе уже
старым полковником. Он провел всю свою жизнь в Тверс¬
ком полку и последние два года перед германской войной
был в отставке. Когда же Германия объявила нам войну, он
примчался ко мне с Кавказа, одушевленный старой дружбой
и желанием послужить еще родине под моим начальством,
что я и имел возможность ему устроить; тем более, что я его
горячо любил и считал благородным, верным мне другом.
Продолжаю дальше. Мы называли эти вызовы кавалерии
к Карсу «выходами на бульвар», и этот «бульвар», признать¬
ся, нам порядочно надоел.
Вскоре наш полк переместился с восточной на западную
сторону Карской долины. В это же время двинули и отряд
хлеба Яхонтов служил в Главкоже, в канцелярии Главного военно¬
инженерного управления; наконец покойный друг наш Дмитрий
Николаевич Логофетперед самой своей смертью устроилего в Турк-
представительство по конной части. Слабый, больной, исхудавший,
Ростислав Николаевич тащился в лютые зимы ранним утром на служ¬
бу, добросовестно работал и, усталый и измученный, иногда возвра¬
щался домой в 6 и 7 часов вечера Когда его сократили на службе, он
был страшно потрясен. Начались хождения и часовые ожидания в
очередях, в профсоюзе, на бирже труда и тд. Не стало сил, и он, жес¬
токо страдая от грудной жабы, туберкулеза легких и расширения
сердца, скончался. Для меня и моей семьи это была тяжелая потеря.
После моих братьев и сына Яхонтов был самый близкий мне чело¬
век. Последнюю услугу он оказал мне, начертив для меня две карты
галицийских битв. Какое горячее участие принимал он во всем, ка¬
савшемся моих военных дел и лично меня, видно из его писем к
сестрам с войны. При жизни я его любил, но мало ценил, и только
теперь это осознал.
1 Вторая жена АА Брусилова—Желиховская Надежда Владими¬
ровна была дочерью известной тогда детской писательницы В.П. Же-
лиховской. — Ред.
22
(состоявший, насколько мне помнится, из Кавказской гре¬
надерской дивизии, 2-й сводной казачьей дивизии с соот¬
ветствующей артиллерией) на Саганлукский хребет но до¬
роге в Эрзерум против турецкого отряда, шедшего на
выручку Карса. Наша атака при Зевине оказалась неудач¬
ной, и наши войска стали отступать.
Когда я думаю об этом времени, я всегда вспоминаю за¬
бавный и вместе с тем печальный эпизод с талантливейшим
корреспондентом петербургской газеты (кажется, «Новою
времени») Симборским1. Он приехал в Кавказскую армию,
одушевленный лучшими намерениями. Завоевал все симпа¬
тии своими горячими прекрасными корреспонденциями, сво¬
им веселым нравом и остроумием. Но после неудач у Зевина
дернула его нелегкая написать экспромтом стихи по этому
поводу. Они стали ходить по рукам и всех нас несказанно
веселили. Вот эти стихи, насколько я их помню.
Чертова дюжина
Под трубный звук, под звон кимвалов,
В кровавый бой, как на парад,
Пошли тринадцать генералов
И столько ж тысячей солдат.
Был день тринадцатый июня;
: , 4 Отпор турецкий был не слаб:
Солдаты зверем лезли втуне, —
Тринадцать раз наврал наш штаб.
Под трубный звук, под звон кимвалов.
С челом пылающим... назад...
Пришли тринадцать генералов,
® Но... много менее солдат...
Громы и молнии понеслись на бедного Симборского от
высшего начальства. Особенно был обижен генерал Гейман-,
1 Симборский Н.В. — поэт, в 1877 г. корреспондент «Нового вре¬
мени» в Кавказской армии. — Ред.
> 1 Генерал В.А. Гейман был сыном барабашцика-еврея. Чтобы в
то время прославиться и дослужиться до больших чинов, ему нуж¬
но было бьггь исключительно талантливым и умным человеком.
23
отличившийся под Ардаганом и сплоховавший под Зевином.
Симборский во время одной пирушки опять обмолвился по
его адресу:
Прощай, друзья. Схожу с арены,
Отдаться силе все должны,
Я гибну — жертвою измены...
Измены — счастия войны.
Из шутки, сказанной вполпьяна.
Устроить пошлость и скандал
Не смог бы витязь Ардагана,
Сумел зевинский генерал.
После этого судьба нашего веселого талантливого журна-
листа-корреспондента была решена окончательно: его вы¬
слали за пределы Кавказской армии, и русская публика была
лишена возможности читать правдивые и талантливые ста¬
тьи о войне.
Вслед за тем выяснилось, что наш отряд, окружавший
Карс, должен снять осаду и уходить, что и было сделано
очень искусно и спокойно. Турки заметили наше отступле¬
ние лишь тогда, когда мы окончательно ушли. Мы отошли
перехода на два назад и стали на месте, где в прошлую войну
1854 года было сражение при Кюрюк-Дара. Нам было ука¬
зано, где должны были остановиться войска в случае наступ¬
ления турок, и обозначены позиции, которые каждая часть
войск должна была занимать. Но мы эти позиции не укреп¬
ляли, относясь к туркам слишком свысока, чтобы в их честь
рыть землю. Турки наступали по горам очень осторожно.
Мы же беспечно шли внизу по долине, нисколько о них не
беспокоясь. Когда мы остановились, они тотчас же остано¬
вились над нами и закрепились. В таком положении мы
простояли довольно долго друг против друга.
В это время Эриванский отряд генерала Тергукасова так¬
же потерпел неудачу и отошел в деревню Игдырь, где и
остановился. Там совершенно так же русские стояли вниву,
а на горных высотах над ними стояли турки. Решено было
начать наступление Эри ванским отрядом, а потому к нему в
подкрепление послали бригаду конницы (в которую входил
24
наш полк и, кажется, Кизляро-Гребенской казачий) под на¬
чальством генерал-майора князя Щербатова.
Этот князь был в своем роде «оригинал». Он всегда гово¬
рил: «Я люблю, чтобы вверенная мне часть была всегда сыта
и довольна, и я ей эту сытость устрою за счет жителей». К
счастью для последних, их по дороге в Эриванский отряд не
попадалось, ибо мы шли по совершенно обнаженной равни¬
не, где решительно ничего не было.
В три перехода мы перешли до Игдыря, где и располо¬
жились. Тут мы простояли довольно долго (месяца полто¬
ра), ничего не предпринимая. Только раз турки сами пере¬
шли в наступление и, вероятно, не особенно охотно стали
медленно спускаться с гор. Все войска по тревоге выступили
и заняли назначенные им позиции. В нашей бригаде артил¬
лерии не было, но была ракетная батарея, которая и откры¬
ла огонь по спускавшимся туркам вместе с артиллерией на¬
шей пехоты. Турки остановились, а затем спешно удрали
обратно в горы, чем это дело и закончилось.
К концу лета наша бригада была отозвана обратно в глав¬
ный отряд, чему мы очень обрадовались, так как в Игдыре
находились без нашего обоза, и большинство из нас имели
на себе только одну рубашку. При той страшной жаре, ко¬
торая летом обычна в этом крае, это обстоятельство было
мучительно. Обычно мы делали так: раздевались догола и
садились под бурку, а белье, снятое с нас, кипятили в котел¬
ке, а затем вывешивали на солнце. Что касается пи1ци, то в
те времена походных кухонь не существовало. Когда войска
стояли на месте, то они варили себе пищу в котлах. В тех же
случаях, когда войска находились в движении или без обоза,
как мы, то продукты выдавались на руки, и каждый варил
себе что мог. В этом отношении солдаты и офицеры страда¬
ли одинаково.
Тем же порядком мы вновь вернулись в главный отряд.
Мы очень удивились, застав войска отряда в другом положе¬
нии, чем в то время, когда мы его оставили. Оказалось, что
накануне нашего прибытия турки своими главными силами
атаковали наш отряд, сбили его и заставили несколько отсту¬
25
пить. Это нас очень сердило, и все серьезно обижались на
врагов за то, что «те осмелились нас атаковать». В таком
презрении мы держали тогда турок! Прибыв в Башкадык-
лярский лагерь, мы расположились на назначенные нам ме¬
ста и вошли в курс обычной жизни в лагере. Каждый день
один дивизион ходил в сторожевое охранение, а другой от¬
дыхал. Иногда мы делали экскурсии в сторону врага.
Так наши части и турки стояли друг против друга до
конца сентября. За это время к нам подошло подкрепление:
1-я гренадерская дивизия, два оренбургских казачьих полка
и разные другие части, названий которых я не помню.
Наконец мы перешли в наступление, причем одна часть
ударила по противнику с фронта, а другая, сильнейшая, вышла
ему в тыл. Таким образом противник был разрезан пополам.
Та часть, которая была отрезана нами, сдалась и сложила ору¬
жие. Остальные бежали в крепость Карс, где и спрятались.
Когда это совершилось, со мной произошел такой случай.
Наш полк выступил 2 октября вечером совместно с целой
колонной пехоты и артиллерии. Мы шли всю ночь и к рассве¬
ту подошли к юре Авлиар, которая была в центре неприя¬
тельской позиции. На нее пустили в атаку 1-й Кавказский
стрелковый батальон, и он быстро овладел этой сильной по¬
зицией. В это же время турки начали продвигаться своим
фронтом к Авлиару, и нашему полку было приказано пройти
рысью к оврагу, который отделял Авлиар от остальной турец¬
кой позиции, и спешиться у оврага. Командир полка прика¬
зал мне скакать вперед и выбрать место для этого. Я поска¬
кал, но не успел приблизиться к нужному месту, как лошадь
моя внезапно сделала неестественный скачок и упала убитая.
Но я остался цел. Чтобы выполнить порученную мне задачу,
я приказал трубачу, сопровождавшему меня, спешиться, а
мне дать свою лошадь, и поскакал дальше вполне успешно.
Вскоре подошедший полк спешился в указанном мной ме¬
сте, и солдаты, побежав вперед, заняли цепь по краю оврага.
Турки, уже было спускавшиеся вниз, бросились обратно и гу¬
стой цепью заняли другую сторону оврага. Цепи лежали друг
от друга шагах в двухстах. Огонь был очень сильный, пули
26
перелетали через наших стрелков и попадали в наших несчас¬
тных лошадей, но, конечно, и часть людей сильно пострадала.
Случайно я своим советом спас одною из штаб-офице¬
ров, майора Гриельского, который лег рядом со мной. На
этом месте было мною плоских камней. Один из них я по¬
ставил перед своей головой и посоветовал ему сделать то же
самое. Только он выполнил мой совет, как пуля ударила по
этому камню и свалила его. Не будь этого — Гриельский
был бы убит наповал.
Лошади в течение суток ничего не пили и изнемогали от
жажды, поэтому полку было приказано отправиться к на¬
шему лагерю, так как это было ближайшее место для водо¬
поя. После водопоя мы сейчас же вернулись обратно. Но за
время нашего отсутствия войска отступили от того места,
где стояли раньше, и вели усиленный бой у возвышенности,
именуемой Кабахтана Нас поставили в резерве за ней. За¬
тем весь боевой порядок двинулся вперед, и мы расположи¬
лись на ночь на тех местах, которые занимали утром
Нарассэете другого дня мы продолжали атаку противника,
опрокинули его и прогнали к Карсу. Артиллерийский огонь
карских укреплений остановил наше наступление Тут мы при¬
ступили ко второй осаде Карса, окружив его со всех сторон.
. Наш полк расположился с западной стороны. Опять доставили
дальнобойную артиллерию, которая вновь стала обстреливать
карские форты. Помнится мне, что 24 октября турками была
произведена большая вылазка, в отражении которой участво¬
вал и наш полк. Впрочем, он ничего особенного в этот раз не
сделал Отличились же, насколько мне помнится, тифлисские
гренадеры, которые взяли штурмом одно из главных укрепле¬
ний Карса — Хофис-Паша Впрочем, в эту же ночь они вынуж¬
дены были этот форт очистить, так как он находился под об¬
стрелом цитадели всех фортов Карса Этот эпизод, однако,
показал/чго турки — уже не вояки, как прежде. По-видимому,
поэтому и было решено попробовать взять крепость штурмом
Штурм был назначен в ночь с 5-го на 6-е ноября. Было
распределено, какие части какие форты штурмуют, а вся
кавалерия была расположена на Эрзерумской дороге, так
27
как это был единственный путь отступления для карского
гарнизона Штурм начался вечером, как только стемнело, и,
по поступившим сведениям, форты Карса один за другим
попадали в наши руки. Наконец, к рассвету выяснилось, что
все форты взяты, а громадная колонна турок, выбитых из
крепости, направилась по Эрзерумской дороге. Тут-то и
начала действовать кавалерия, атакуя турок на ходу.
Наш полк попал в такое положение. Увидя перед собой
турецкую колонну, он готовился ее атаковать и уже выстроч¬
ил фронт, когда из этой колонны начали махать руками,
шапками, чтоб мы подошли к ней. В это же время другая
колонна вышла нам в тыл, и мы опасались, что попали меж
двух огней. Но вдруг и оттуда стали кричать и звать нас,
чтобы мы подошли и забрали их. Командир полка отправил
по два эскадрона к каждой из этих колонн, и они обе нам
сдались По расспросам пленных выяснилось, что все выле¬
завшие из крепости турки потому только и выходили, что
войска, штурмовавшие Карс, брали в плен неохотно и пред¬
почитали пленных уничтожать. Поэтому выбитые из крепо¬
сти турки предпочитали выйти и сдаваться кавалерии. Дей¬
ствительно, рассмотрев положение турок, пришлось
согласиться, что у них другого выхода не было: до Эрзерума
было не менее 3—4 переходов, вышли они в одних своих
куртках, без всякого обоза, и в таком одеянии, без пищи, по
колено в снегу, дойти до Эрзерума им было бы невозможно.
К утру окончательно выяснилось, что Карс нами взят со
всеми своими укреплениями и цитаделью, со всей много¬
численной крепостной артиллерией и всеми запасами. Вско¬
ре после этого было получено известие, что часть войск Алек-
сандроиольского отряда и весь Эриванский отряд под
общим начальством генерал-лейтенанта Геймана разбил ту¬
рецкую армию у Деве-Бойну. Таким образом, противника в
Малой Азии больше не было, а оставались только незначи¬
тельные силы, спрятавшиеся в крепости Эрзерум, которую
штурмовали войска Геймана, но безуспешно.
Эрзерумский отряд после неудачного штурма отступил
и, тесно блокируя, стал осаждать крепость. Что касается на¬
28
шего Александропольского отряда, бравшего Карс, то мы
были распущены на зимние квартиры, причем наш полк
попал на наши старые места в Джалол-Оглы, Воронцовку и
Покровку. Я сдал должность полкового адъютанта и был
назначен начальником полковой учебной команды, кото¬
рую на зиму вновь собрали. Офицеры по очереди ездили в
отпуск в Тифлис, и вообще полк расположился по нормам
мирного времени. У нас было затишье, тогда как в Дунайс¬
кой армии война продолжалась. Читали мы в газетах о взя¬
тии Плевны, о выигранном сражении под Шипкой, о быст-
ром'приближении наших войск к Андрианополю, который
и был взят без боя, о приближении нашего авангарда к Сан-
Стефано. Вообще, было ясно, что война кончается. 19 фев¬
раля был подписан мир, а в марте нашему полку со всей 1-й
кавалерийской дивизией было приказано идти в Эрзерум,
который был сдан по мирным условиям. Прибыли мы к Эр-
эеруму в апреле и были поставлены перед ним по дороге на
Трапезунд, занятый турецкими войсками.
После заключения мира мы держали оккупацию доволь¬
но свободно. В начале сентября 1878 года было получено
известие, что турецкий отряд из трех родов войск прибудет
в Эрзерум для принятия его от нас. В назначенный день
навстречу туркам был послан как бы почетный караул, со¬
стоявший из эскадрона драгун нашего полка, батальона пе¬
хоты и одной батареи. Мы выстроились развернутым фрон¬
том вдоль дороги и ждали их приближения. Сколько помню,
турецкий отряд состоял из 5—6 батальонов пехоты, 3—4 эс¬
кадронов кавалерии и 2—3 батарей артиллерии Увидев нас,
турки остановились в нерешительности, не понимая, для
чего мы вышли навстречу. Тогда генерал Шереметев послал
своего переводчика доложить начальнику турецкого отря¬
да, какому-то паше, что часть русской армии встретила их
для отдания им чести и что он просит их смело двигаться
вперед. Наши музыканты начали играть какой-то марш, а
офицеры салютовали шашками Турецкие войска прошли
мимо нас, имея довольно хороший вид. Очевидно, это были
лучшие турецкие части. Но что показалось нам странным,
29
это то, что в конце турецкой колонны впереди войскового
обоза ехало несколько карет, в которых сидели турецкие
дамы — очевидно, жены начальствующих лиц. Они нами
очень заинтересовались, повысовывались из окон экипажей
и жадно на нас смотрели. Кареты их были запряжены быка¬
ми, что нас тоже очень поразило. Когда шествие это закон¬
чилось, мы вернулись в свой лагерь, а на другой день высту¬
пили обратно через Карс в свои пределы. Эту зиму мы
провели опять в Джалол-Оглы и его окрестностях, но на
совершенно миртом положении.
Служба в Петербурге
В сентябре 1879 года мы вернулись через Тифлис в Царс¬
кие Колодцы, где и заняли свои прежние казармы. Мне надо¬
ело все одно и то же, и начинать после войны опять старую
полковую жизнь я находил чрезмерно скучным. Поэтому сле¬
дующим летом я постарался уехать на воды в Ессентуки и
Кисловодск, так как чувствовал себя не совсем здоровым. В
то время готовилась экспедиция в Теке. Я был назначен в
состав этой экспедиции и хотел оправиться настолько, что¬
бы здоровье не помешало мне принять в ней участие: К
сожалению, это не удалось: я заболел, и наш начальник диви¬
зии, ген. Шереметев, бывший также в Ессентуках, потребо¬
вал меня к себе и заявил, что не находит возможным разре¬
шить мне ехать в экспедицию. Я донес командиру полка
решение начальника дивизии и взял свое первоначальное
заявление обратно. Экспедиция должна была отправиться в
июле. Я же оставался на водах до осени, после чего вернулся
в полк, который в то время был в двухэскадронном составе,
ибо первый дивизион ушел в Ахал-Теке. Мое здоровье по¬
правлялось плохо. Я все еще болел, но тем не менее нес
службу, заведуя полковой учебной командой, за что был пред¬
ставлен в производство в чин ротмистра. Провел я очень
скучную зиму и впервые заинтересовался медиумизмом.
При мне случалось много очень интересных явлений,
которые убедили меня, что эта область, неизведанная нау¬
кой, действительно существует. Между прочим, мне помнит¬
30
ся, на одном из сеансов дано было сообщение, что майор
Булыгин убит накануне, о чем полку решительно ничего не
могло быть известно. Этот штаб-офицер командовал 1-м эс¬
кадроном. Он был самостоятельный, умный и распоряди¬
тельный человек, которого в полку очень любили и уважали.
Наш кружок не поверил сообщению, но на следующий день
утром была получена телеграмма от начальника дивизиона
из Ахал-Теке, в которой тот докладывал:командиру полка,
что Булыгин действительно был убит в день, указанный на
сеансе. Это нас всех очень опечалило, но еще более привлек¬
ло к спиритическим опытам.
На одном из сеансов у нас появилось несколько фраз, на¬
писанных на неизвестном нам языке. Мы отложили в сторо¬
ну этот лист бумаги, так как ничего, не поняли, но когда в
комнату вошел один из наших товарищей, персидский принц1,
и взглянул на эти строки, он сильно побледнел. Оказалось, что
это было .написано по-персидски и относилось к нему. Его
бабушка, давно умершая, будто бы упрекала его в том, что он
отходит от заветов предков, пьет вино и т.д.
Эти поразительные факты мне сильно засели в голову, и я
с тех пор стал стремиться читать как можно более книг по
такой тематике. Но достать их в то время в глуши Кавказ¬
ских гор, в военной среде было весьма затруднительно. Гораз¬
до позднее, в Петербурге и за границей, я начитался вдоволь
всевозможных журналов и книг по этим вопросам.
До 1881 года я продолжал тянуть лямку в полку, жизнь
которого в мирное время, с ее повседневными сплетнями и
дрязгами, конечно, была малоинтересна. Разве только охота
на зверя и птицу — великолепная, обильная, в чудесной гор¬
ной лесистой местности — несколько развлекала.
Я. решил поступить в Кутаисский иррегулярный конный
полк, состоявший из туземцев Кутаисской же губернии. Но
в это время командир Тверского полка предложил мне по¬
ступить в переменный состав Офицерской кавалерийской
1 Видимо, имеется в виду подполковник Хан-Баба-Хан, персидс¬
кий принц, уроженец г. Тавризы. — Ред.
31
школы, находившейся в Петербурге. Я это предложение
принял, полагая, что после этого вернусь обратно в свои
полк. Но вышло так, что я остался в Петербурге: в 1883 году
мне было предложено зачислиться в конно-гренадерский полк
и оставаться в постоянном составе Офицерской кавалерий¬
ской школы. Вследствие этого, волей судеб, я остался в Пе^
тербурге и на много лет поселился на Шпалерной улице близ
Смольного монастыря в Аракчеевских казармах, низких и
приземистых, представлявших громадный контраст с чуд¬
ной природой Кавказа, который с тех пор я окончательно
покинул. Петербург был мне все же близок, так как я в нем
воспитывался и считал его родным.
Я был зачислен адъютантом школы, начальником кото¬
рой в то время был генерал И.Ф. Тутолмин. Но вскоре он
был назначен начальником Кавказской кавалерийской диви¬
зии, а начальником школы стал В. А. Сухомлинов, в то время
еще полковник. Одновременно я был назначен начальни¬
ком Офицерскою отдела Офицерской кавалерийской шко¬
лы. В это время я часто проводил различные набеги и кавале¬
рийские испытания, и жизнь моя наполнилась освоением
весьма интересовавшего меня опыта кавалерийского дела.
В этот период в течение нескольких лет я также ведал ездой
пажей, для чею приезжал в Пажеский корпус, где в манеже
давал уроки езды. Отношения с молодыми людьми были у
меня самые товарищеские.
В 1884 году я женился на племяннице моего названого
дяди Карла Максимовича Гагемейстера — на Анне Никола¬
евне фон Гагемейстер. Этот брак был устроен, согласно же¬
ланию моего дяди, ввиду общих семейных интересов. Но,
несмотря на это, я был очень счастлив, любил свою жену
горячо, и единственным минусом в моей семейной жизии
были постоянные болезни и недомогания моей бедной, сла¬
бой здоровьем жены. У нее было несколько мертворожден¬
ных детей, и только в 1887 году родился сын Алексей, един¬
ственный оставшийся в живых.
Во время моего пребывания в постоянном составе школы
у меня было много мимолетных приятелей, товарищей по
32
кутежам и всевозможным эскападам, в особенности до моей
женитьбы. Но серьезной и глубокой привязанности в то вре¬
мя не помню. Более других я любил Евгения Алексеевича
Панчулидзева, с которым впоследствии пришлось вместе пе¬
реживать Галицийскую эпопею во время германской войны.
Он умер в Киеве от болезни сердца в 1915 году. Помню также
Константина Федоровича Брюмера, с которым меня связыва¬
ла более серьезная дружба, чем с остальными приятелями.
Все эти годы моей петербургской жизни протекали в кава¬
лерийских занятиях Офицерской школы, скачках, всевозмож¬
ных конкурсах, парфорсных охотах, которые позднее были
мной заведены сначала в Валдайке, а затем в Поставах Виленс¬
кой губернии. Считаю, что это дело было поставлено мной
хорошо, на широкую ногу, и принесло значительную пользу
русской кавалерии. Охоты эти проводились с большими сво¬
рами собак, со строевыми лошадьми, прекрасно выдержан¬
ными, проходившими громадные расстояния без всякой за¬
держки. Время это — одно из лучших в воспоминаниях
многих и многих кавалеристов. И сам я вспоминаю эти охо¬
ты — создание моих рук — с большой любовью и гордостью,
ибо мне пришлось превозмочь много препятствий, много раз
мне вставляли палки в колеса, но я упорно работал, наметив
себе определенную цель, и достиг прекрасных результатов.
В школе я тогда читал офицерам лекции по теории езды
и выездки лошадей. Но все эти кавалерийские интересы не
поглотили меня всецело. Я читал военные журналы, множе¬
ство книг военных специалистов, русских и иностранных, и
всю жизнь готовился к боевому делу, чувствуя, что могу и
должен быть полезен русской армии не только в теории, но
и на практике. Я давно говорил об этом близким людям, и
многие это помнили. В то же время меня интересовали и
оккультные науки, которыми я усердно занимался вместе с
писателем Всеволодом Соловьевым1, С.А. Бессоновым,
М.Н.Гедеоновым и другими.
1 Имеется в виду Соловьев Всеволод Сергеевич — сын известного
историка С.М.Соловьева. — Ред.
33
Много лет спустя, изучая оккультизм и читая теософи¬
ческую литературу и книги других авторов по этим отвле¬
ченным вопросам, я убедился, насколько русское общество
было скверно осведомлено, насколько оно не имело в то
время никакою понятия о силе ума, образования, высоких
дарований и таланта своей соотечественницы Е.П. Блаватс-
кой1, которую в Европе и Америке давно оценили. Ее «пси¬
хологические» фокусы — такой, в сущности, вздор. Они в
природе вполне возможны, это нам доказала Индия. Но если
бы этих явлений даже и не было, если бы Блаватская на по¬
теху людям их и подтасовала, то, оставляя это в стороне,
стоит почитать ее сочинения2, подумать о том духовном
пути, который она открывала людям, о тех оккультных ис¬
тинах, с которыми она нас знакомила и благодаря которым
жизнь человеческая становится намного легче и светлее.
В последнее время (т.е. в 1924 г.) я часто стал бывать на
кладбище Новодевичьего монастыря, так как там похоро¬
нили моего друга и племянника Блаватской Р.Н. Яхонтова.
Совсем близко от его могилы нашел я и могилу Всеволода
Сергеевича. Это заставило меня много раз мысленно пере¬
живать то старое время, о котором в последующей моей
жизни я почти забыл.
Странный был человек В.С. Соловьев: в нем рядом со свет¬
лыми сторонами, умом, талантом, исключительной симпа¬
тичностью резко проявлялись темные стороны. Будто одер¬
жимость какая-то. Он иногда и сам говорил: «В меня
вселяется иногда нечисть какая-то, меня отчитывать следу¬
ет». А про Е.П. Блаватскую он так же всегда говорил, что в
ней — бес, что темная сила ею овладела. Недавно я читал
1 Блаватская Елена Петровна, урожденная Ган, — автор религиозно-
мистических сочинений, основательница Теософского общества. — Ред.
- «Изида» — два тома,«Секретная доктрина» —- три тома, «Ключ
к теософии», «Голос безмолвия» и множество статей в периодичес¬
ких журналах. В России известны были ее книги под псевдонимом
Радда Бай: «Из пещер и дебрей Индостана», «Голубые горы», «Дур-
бар в Лагоре» и др.
2 Зак 1397
34
все три тома «Воспоминаний» Витте1. Сергей Юльевич —
двоюродный брат Блаватской. В третьем томе он посвяща¬
ет ей несколько страниц и тоже говорит, что в ней было что-
то «демоническое». Он к ней очень несправедлив и пристра¬
стно подчеркивает все россказни того времени об ее юных
годах. Дело не в этих ее похождениях молодости, а во мно¬
гих тоМах ее сочинений, которые сами по себе представля¬
ют собой если не чудо, то весьма трудно объяснимый факт.
Вспоминая, что она получила образование, какое давалось
нашим барышням 30-х—40-х годов, стоит задуматься, от¬
куда она набралась бездны премудрости, о которой тракту¬
ет хотя бы во многих томах своей «Секретной доктрины» и
других своих книгах. С.Ю. Витте — очень образованный, го¬
сударственного ума человек, но в оккультных науках — пол¬
ный невежда. Смешно читать чепуху, которую он написал о
Блаватской2.
Однако я забежал на много лет вперед. Вернусь к старому
Петербургу того времени, когда мы дружили с Вс. Серг.
Соловьевым, занимались оккультизмом, читали журналы и
книги по этим вопросам, устраивали спиритические сеансы
и т.д. и т.п.
Между прочим, я видел знаменитого медиума Энглингго-
на — англичанина, приезжавшего на время в Петербург. В
наших сеансах участвовала баронесса Мейендорф с доче¬
рью, лейб-гусар князь Гагарин, флигель-адъютант полков¬
ник князь Мингрельский, князь Барклай-де-Толли и многие
другие лица, которых я теперь не помню. Сеансы устраива¬
лись иногда у меня, иногда у Мейендорф. У нас являлся
довольно часто некий Абдула, называвший себя индийским
принцем; затем являлась какая-то женщина, якобы с доч¬
кой, и разные другие лица. Энглингтон был очень сильный
.1 Витте Сергей Юльевич — известный русский государ¬
ственный деятель. — Ред.
1 И вообще в его воспоминаниях на страницах, где он гово¬
рит о своих двоюродных сестрах Блаватской и Желиховской,
очень много предвзятых неточностей.
35
медиум, и при нем происходили поистине необычайные фе¬
номены: взлетали под потолок тяжелейшие вещи, из другой
комнаты при плотно закрытых дверях прилетали тяжелые
книги и т.п.
Подтасовки тут не могло быть никакой, и я, впервые
видя это, был буквально поражен. Несколько позднее на
петербургском горизонте явился с юга некий медиум Сам-
бор, у которого мне также пришлось наблюдать поразитель¬
ные явления. Я и их изучал и много наблюдал за ними. Еще
видел я госпожу Фай (англичанка miss Fay), поразительно
сильную своим медиумизмом. Один только Ян Гузик был у
меня под сомнением со своими материализованными зверя¬
ми; хотя окончательно уличить его мне и не удалось, но ве¬
рить было трудно.
Семейная моя обстановка в эти годы была следующая. Жена
происходила из лютеранской семьи, и имение ее брата было
расположено в Эсгляндской губернии недалеко от Ревеля. У
меня были очень хорошие отношения с семьей моей жены,
но по своим чисто русским, православным убеждениям и ве¬
рованиям я несколько расходился с ними. Моя кроткая и
глубоко любившая меня жена с первых же лет нашего брака
пошла за мной и по собственному желанию приняла право¬
славие, несмотря на противодействие ее теток, очень недо¬
вольных тем, что она переменила религию. Впрочем, это не
помешало нам поддерживать самые дружеские отношения об
всей ее семьей. Почти каждую осень после лагерного сбора
мы проводили некоторое время у них в деревне, за исключе¬
нием тех лет, когда ездили за границу. Посещали мы обычно
Германию и Францию, как-то прржили лето в Аркашоне,
откуда я один съездил в Испанию, в Мадрид.
В общем, могу сказать, что мой первый брак был, безус¬
ловно, счастлив. Смерть детей, ранняя кончина жены глубо¬
ко меня потрясли. Последние годы своей страдальческой
жизни жена была все время больна и почти не покидала по¬
стели. Скончалась она в 1908 году. В последнее мгновение пе¬
ред смертью ее лицо, искаженное страданием, вдруг-преоб¬
разилось, радостная счастливая улыбка появилась на лице.
36
Она вся просветлела и подалась вперед, протянув руки, будто
увидела кого-то, к кому давно стремилась, и умерла. Эго было
очень реально и потому укоренило во мне убеждение, что
смерти нет, а есть только видоизменение нашего бытия.
Я остался один со своим сыном Алексеем, который в то
время кончал Пажеский корпус и вскоре вышел корнетом в
лейб-гвардии конно-гренадерский полк. Любил я его горя¬
чо, но отцом был весьма посредственным. Окунувшись с
головой в интересы чисто служебные, я не сумел приблизить
его к себе, не научился руководить им. Считаю, что это боль¬
шой грех на моей душе.
Тут хочется забежать на много лет вперед и сказать не¬
сколько слов о моем бедном сыне. Хотя во время германс¬
кой войны он был далеко от меня, но я знал от его ближай¬
шего начальства, что он вел себя прекрасно, заслужил много
наград и был произведен в следующий чин. В 1916 году во
время затишья на фронте он бывал в отпуске в Москве, го¬
стил у моей жены и в имении брата Бориса под Москвой.
Вот эти отлучки из полка, которыми я был очень недоволен,
и сыграли роковую роль в его жизни. Но в то время мне
было не до него — надвигалась революционная буря.
Я был поражен, когда год спустя получил телеграмму от
моего сына из Москвы, в которой он просил у меня разре¬
шения жениться на семнадцатилетней Варваре Ивановне
Котляревской. Я ответил согласием, хотя и был крайне сму¬
щен такой неожиданностью. Я видел эту девочку за два года
до того, когда перед войной был с женой в Киссингене, а она
со своей бабушкой Варварой Сергеевной Остроумовой были
нашими соседями по столикам табльдота в гостинице. Во
время войны я и мой сын стали получать на фронте массу
любезных телеграмм и подарков, подписанных их именами.
Мы отвечали телеграммами с благодарностями, но так как
меня и мою армию в то время вся Россия баловала внимани¬
ем и подношениями, то я и не придавал особого значения
посылкам Остроумовой и Котляревской. Жена моя мне ра¬
нее писала и говорила во время своих приездов на фронт,
что Остроумова ужасно за ней ухаживает, намекая на то,
37
что ее внучка вбила себе в голову выйти замуж за моею сына.
Они обе с увлечением рассказывали моей жене о спирити¬
ческих сеансах, на которых будто бы являлась моя покой¬
ная жена, выражая одобрение этой свадьбе.
Я слишком был занят фронтом и мало обращал внима¬
ния на эти разговоры. Конечно, я кругом виноват, я должен
был вникнуть в этот вопрос серьезнее. Картина ясна: бабуш¬
ке и внучке, богатым и честолюбивым, пожелалось блеснуть
перед московскими подружками блестящим браком. По¬
милуй бог, сам сын главнокомандующего прославленного
Юго-Западного фронта! Мою жену я сильно виню во всем
происшедшем. Она должна была быть более осторожной, а
на деле оправдывалась обычными женскими доводами: «Де¬
вочка сама этого хочет, она хорошей семьи, православная,
хорошая патриотка и прекрасно образованная; средства
большие, кажется искренней и доброй». К сожалению, в та¬
ких случаях не должно ничего «казаться», а нужно знать, а
еще лучше — не соваться в чужую жизнь и не брать на себя
тяжелую ответственность. Я очень виню свою жену, но и для
нее все случившееся потом было большим горем.
Сына обвенчали весьма быстро. Усталый от фронта, от
своего предыдущего неудачного романа, он искал уктга, от¬
дыха, тепла, семьи, комфорта и ласки. Но грянул большеви¬
стский переворот. Я был ранен, потерял свое положение, все
были выбиты из колеи. «Бабушка» сразу превратила моего
несчастного сына в «офицеришку-нахлебника». Обе жен¬
щины создали ему такой домашний ад, что он буквально
сбежал от них куда глаза глядят. С тех пор я его больше не
видел. Существует несколько версий об его смерти, но дос¬
товерно я ничего не знаю. Он пропал без вести. Вот почему
считаю себя виноватым перед ним и говорю, что это тяжкий
грех на моей душе. Не зная людей, я не должен был давать
согласия на этот брак.
Что касается его жены, то доходившие до меня слухи
были поразительны. Дело в том, что когда мой сын пропал,
а ее бабушка умерла, мы по долгу совести звали ее жить с
нами, желая такой молоденькой женщине оказать заботу,
38
думая, что под нашим кровом ей будет безопаснее жить. Но
она не приняла нашей руки, а стала устраивать у себя поли¬
тические салоны то с правым, то с левым уклоном. Ее гостя¬
ми были то епископы, монахи и монахини, то матросы и
деятели крайнего большевизма. Такая мешанина очень сму¬
щала меня и мою жену, и мы все постепенно отдалились от
нее. Затем до нас дошли, слухи, что она сошлась с коммуни¬
стом, лотом он умер. Затем вдруг из газет мы узнали, что она
арестована по церковному делу, ее судили и приговорили к
смертной казни. Моя жена хлопотала, чтобы ее спасти. В ее
ходатайстве было указано на ненормальность Котляревской
(«больных не казнят, а лечат» ), было приложено медицинс¬
кое свидетельство двух врачей, знавших с детства эту сумас¬
бродную особу и подтверждавших ее истеричность и пси¬
хопатию. Профессора Г.И. Россолимо и В.А. Щуровский1,
большие авторитеты, и ходатайство моей жены спасли
жизнь этой экзальтированной бедняжке. Ее амнистирова¬
ли и выпустили на свободу. Немного погодя она опять со¬
бралась выходить замуж за кого-то. Дай ей бог счастья, но
только забыть бы мне весь тот трагический сумбур, какой
она внесла в мою жизнь.
Я счел долгом подробно осветить все это, так как в загра¬
ничных газетах много писали о ней, как о какой-то Жанне
д’Арк. Между тем это была большая сумасбродка, фантазер¬
ка, многим, и прежде всего самой себе, повредившая своей
болтовней и выходками, совершенно ненормальными. К со¬
жалению, она носила нашу фамилию и тем еще более при¬
влекала к себе внимание любопытных обывателей. А шум
возле ее имени в заграничных газетах ей весьма льстил и
кружил и без того больную юную голову. Должен сказать,
что рядом с полоумными выходками она делала много доб¬
ра, и я лично обязан ей многими заботами и вниманием во
время моей болезни и ареста. Ее душевные порывы относи¬
тельно людей доходили до самопожертвования. Ведь ранее
1 Россолимо Г.И. — специалист по нервным и душевным болез¬
ням? Щуровский В.А. — специалист по внутренним болезням. — Ред.
39
тою она оказала немало серьезных услуг семье моего брата
Бориса, когда он умер в Бутырской тюрьме в 1918 году.
Мой сын, как и большинство офицеров, совершенно не
был подготовлен к революции и не разбирался ни в каких
политических партиях. Он ошалел от всего происшедшего,
но честно принял свое новое положение. Стал учиться бух¬
галтерии, стал искать работы какой угодно, самой тяжелой,
ничем не смущаясь, и принял революцию, как благо для рус¬
ского народа, спокойно отдавая все прежние прерогативы
на общую пользу. Бедный человек. Но таких много. И в Рос¬
сии не один я отец, скорбящий о погибшем сыне; нас много!
Возвращаюсь к прерванному рассказу на много лег на¬
зад. Кроме сына, около меня в то время было два младших
брата с семьями. Старший, Борис, служил вначале в том же
самом Тверском драгунском полку на Кавказе, что и я; но
вскоре вышел в отставку, женившись на баронессе Нине
Николаевне Рено. Она была украинкой, православная, но с
французской фамилией, воспитанием и образованием.'Рено
были люди очень богатые. Борису повезло, ибо он совсем не
знал своей невесты, был сосватан заочно, а получил исключи¬
тельно милую, добрую, любящую жену, да еще ее мать и
бабушку, которые буквально боготворили его и баловали, как
родного сына. Вначале Борис и Нина жили в Петербурге, но
вскоре родными Нины специально для них было куплено
имение Глебово под Москвой, около г. Воскресенска. Пока
мать была жива, хозяйство этого прекрасного имения велось
хорошо, но после ее смерти все пошло вкривь и вкось, ибо
Борис воображал себя помещиком, но ровно ничего в хозяй¬
стве не понимал. Несмотря на это, крестьяне его любили.
Мой младший брат, Лев, всегда служил в морском ведом¬
стве и очень увлекался своим делом. Впоследствии он был
назначен начальником морского генерального штаба и в чине
контр-адмирала скончался в 1909 году. Нужно правду ска¬
зать, что наши морские неудачи на Дальнем Востоке и все¬
возможные непорядки в морском министерстве сильно вол*
новали его и, конечно, не могли не ухудшить состояния его
здоровья. Женат он был на Екатерине Константиновне Па-
40
нютиной, происходившей из морской семьи; женился он в
бытность свою в Черноморском флоте, в Николаеве.
Мы все жили дружно, и наши семейные события всегда
были близки одинаково нам всем, хотя часто мы проживали
в разных местах и виделись редко. По характеру, образу
жизни и служебным интересам все три брата были весьма
различны.
В девяностых годах прошлого столетия я был назначен
помощником начальника Офицерской кавалерийской шко¬
лы. Начальником школы был в то время генерал-майор Ав-
шаров. Он был человек с виду добродушный, но с азиатской
хитрецой и — не знаю, вследствие ли старости или свойств
характера — не отличался особым рвением к службе и вез¬
де, где мог, старался доставить мне неприятности и затруд¬
нения. В сущности, во внутреннем распорядке школы всем
управлял я, а он был как бы шефом, ничего не делающим и
буквально бесполезным. Он старался как будто бы и дру¬
жить со мной, но одновременно выказывал большую хит¬
рость, заявляя всем начальствующим лицам, а в особенно¬
сти вел-, князю Николаю Николаевичу1, что управляет всей
школой он и что ему необыкновенно трудно управлять мной
и моими помощниками. Великий князь Николай Николае¬
вич отлично знал, в чем дело, но благодаря генералу Пали-
цыну, его начальнику штаба, считал нужным терпеть Авша-
рова и дальше.
Лично меня это нисколько не устраивало, и поэтому в
один прекрасный день я написал ген. Палицыну письмо, в
котором изложил, что не настаиваю на том, чтобы меня на¬
значили начальником школы, но прошу о назначении меня
командиром какой-либо кавалерийской бригады, так как не
считаю возможным оставаться на должности помощника
начальника школы и нести все его обязанности, не имея
1 Великий князь Николай Николаевич Младший — сын вел.
кн.Николая Николаевича Старшего, внук имп. Николая 1. Генерал
от кавалерии и генерал-адъютант. Окончил Николаевское инженер¬
ное училище и Николаевскую академию генерального штаба. — Ред.
41
никаких прав и преимуществ по службе. Об этом я просил
его доложить и великому князю.
Оказалось, как мне это было впоследствии сообщено, что
великий князь все время настаивал, чтобы я был назначен
начальником школы, и что это был каприз Палицына —
сохранить такое невозможное положение. В скором време¬
ни после этого Авшаров был смещен и назначен состоящим
в распоряжении великого князя, а я был назначен начальни¬
ком школы. При этом Николай Николаевич сказал мне, что
более бездеятельного ц бесполезного человека, чем Авшаров,
он никогда в жизни не встречал и что отнюдь не он виноват
в том, что Авшарова так долю держали на этом месте.
Вскоре затем, по выбору Николая Николаевича, я был
назначен начальником 2-й гвардейской кавалерийской ди¬
визии. Она считалась лучшей и, конечно, была балованным
детищем Николая Николаевича. В ней числились следую¬
щие полки: лейб-гвардии Конно-гренадерский, л.-г. Уланс¬
кий ее величества полк, л.-г. Гусарский его величества;полк,
л.-г. Драгунский, Гвардейский запасный десяти эскадронный
кавалерийский полк; 2-й дивизион Гвардейской конно-ар¬
тиллерийской бригады тоже числился в этой дивизии. Ко¬
мандирами этих полков были следующие лица: Владимир
Христофорович Рооп, Александр Афиногенович Орлов, Бо¬
рис Михайлович Петрово-Соловово и герцог Георгий Геор¬
гиевич Мекленбургский1. Каждый из них имел свои хоро¬
шие и дурные стороны, но со всеми ними у меня были
прекрасные отношения. Все мне верили и считали необхо¬
димым стараться угождать мне в той или иной степени.
Каждый из этих генералов имел, конечно, свои специфи¬
ческие свойства. Рооп, человек очень красивый, изящный,
корректный, выдержанный, в своем полку почти никакой
роли не играл, и корпус офицеров его почему-то не любил.
Что касается Орлова, то он, наоборот, имел громадное вли-
1 Мекленбургский Георгий Георгиевич — сын герцога Георгия
Мекленбург-Стрелицкого и вел кн. Екатерины Михайловны, внук вел
кн. Михаила Павловича, правнук имп. Павла I; генерал-майор. — Fed.
42
я*гие на офицеров своего полка, и все они очень уважали и
любили его. Он сильно пил, и даже эта страсть не мешала
любви офицеров к нему, а, напротив, как бы увеличивала эту
любовь; бывали случаи, когда офицеры скрывали от высших
начальствующих лиц его дебоши. Наружность его была ис¬
ключительно красивая. Он на моих глазах буквально сгорел,
будто (ожженный внутренним огйем отчаяния и горя. Эго
тот самый Орлов, о котором передавали легенды романти¬
ческого характера1. Я уверен, что Ничего грязного тут не
было и не могло бьггь, но что им увлекались — это верно.
Отчасти благодаря этим увлечениям, вернее, одному из увле¬
чений, он и погиб. Заболев скоротечной чахоткой, он был
отправлен в Египет, но, не доехав, умер, и тело его привезли
в'Петербург. Я чрезвычайно сожалел о его ранней смерти.
Командир Гусарского полка Петрово-Соловово был чест¬
нейший и откровеннейший человек, я очень его любил. Не
знаю, где он и что с ним случилось. Что касается герцога Мек¬
ленбургского, то он в мое время окончил командование сво¬
им полком и вскоре затем скончался. Это был большой чу¬
дак, и как он ни старался быть хорошим полковым
командиром, это ему мало удавалось. Он был очень чест¬
ный, благородный человек и всеми силами старался выпол¬
нять свои обязанности. Женат он был на очень умной и энер¬
гичной женщине — Наталии Федоровне Вонлярской
(графиня Карлова). Она много способствовала смягчению
странностей его характера. Сдал он лейб-драгун при мне гра¬
фу Келлеру, известному своим необычайным ростом, чван¬
ством и глупостью.
Граф Келлер был человек с большой хитрецой и карьеру
свою делал ловко. Еще когда он был командиром Александ¬
рийского гусарского полка, в него была брошена бомба,
которую он на лету поймал и спасся от верной смерти. Он
был храбр, но жесток, и полк его терпеть не мог.
1 Видимо, Брусилов намекает на распространенные тогда слухи
об интимной близости генерала Орлова с императрицей Александ¬
рой Федоровной. — Ред.
43
Женят он был на очень скромной и милой особе — княж¬
не Марии Александровне Мурузи, которую все жалели. Од¬
нажды ее совершенно незаслуженно обидели из-за ненависти
к ее мужу. Это было в светлый праздник. Она объехала жен
всех офицеров полка и пригласила их разговляться у нее. Кел¬
леры были очень стеснены в средствах, но долговязый граф
пожелал непременно задать шику (чтобы пригласить всех
офицеров гвардейского полка разговляться, нужно было очень
потратиться). Хозяева всю.ночь прождали гостей у роскош¬
но сервированного стола и дождались только полкового адъ¬
ютанта, который доложил, что больше никого не будет.
Затем распространились слухи, что офицеры решили по¬
бить своего командира полка и бросили жребий, на кого
выпадет эта обязанность. Об этом мне доложил командир
бригады, также бывший лейб-драгун, барон Нетельгорсг. Я
от него узнал, что главным воротилой в этом деле был пол¬
ковник князь Урусов — старший штаб-офицер полка. Я его
потребовал к себе по делам службы, сказал ему, что знаю о
подготовляемом в полку скандале, и заявил ему официально,
что ничего подобного я не допущу и что в этом случае он
первый пострадает, ибо я немедленно доложу великому кня¬
зю, кто первый зачинщик в этом деле, и попрошу об исклю¬
чении скандалиста со службы. Урусов этого никак не ожи*
дал и до того растерялся, что мне стало даже жаль его. Но
тем не менее эта моя мера привела к тому, что вполку, хопгя
бы временно, все успокоилось.
Вскоре после этого вел. князь Владимир Александрович1,
бывший шефом этого полка, пригласил меня к себе на се¬
мейный завтрак, после которого у себя в кабинете рассказал
мне об этих слухах и просил моего энергичного содействия,
чтобы прекратить всякую, болтовню по этому поводу. Я его
1 Великий князь Владимир Александрович — сын имп. Александ¬
ра II. Генерал от инфантерии и<генерал-адъютант. Участник русско-
турецкой войны 1877—1878 гг. В 1881 —1905 гг. — главнокоман¬
дующий войсками Гвардии и Петербургского военного округа. —
Ред.
44
заверил, что все это мне известно и что мной приняты все
меры к пресечению подобною. Еще до этого мной был со¬
бран корпус офицеров драгунского полка, причем команди¬
ру полка я предложил не являться на это собрание. Я дал
слово офицерам, что командир полка изменит свое обраще¬
ние с ними. Затем я отправился к графу Келлеру и серьезно
переговорил с ним. Как офицеры, так и он жаловались друг
на друга. Я и с него взял честное слово изменить его грубый
образ действий относительно офицеров и тем предупредить
возможные эксцессы.
Это все характеризует человека, и я остановился на этом
инциденте лишь потому, что с именем графа Келлера было
связано много сплетен и рассказов. Я же теперь (1924 г.)
прочел в изданной только что переписке Николая II с импе¬
ратрицей, что этот граф Келлер старался мне вредить и на¬
бросить тень на меня. Я убедился, что напрасно старался
оберегать его от заслуженных побоев офицеров. Значит, они
были правы в своей ненависти к нему.
Мои отношения с главнокомандующим войсками гвар¬
дии и Петербургского округа вел. князем Николаем Нико¬
лаевичем были прекрасные. Он относился ко мне чрезвы¬
чайно любезно и верил мне безусловно. Точно так же и для
меня он был авторитетом по военным делам. Я твердо знал,
что он честно и правдиво выполняет все свои обязанности.
Это не мешало возникновению различных конфликтов, ко¬
торые иногда случались между нами. Однажды я был при¬
глашен к нему на завтрак и приехал заблаговременно к ^ча¬
сам. Дежурный адъютант мне тотчас передал, что великий
князь ждет меня с большим нетерпением и приказал при¬
гласить в кабинет, как только я приеду. Я поспешил войти.
Он тотчас же начал объяснять мне свои воззрения по пово¬
ду случая в одном из полков. Я не был согласен с его мнени¬
ем и высказал это прямо. Тогда он вскочил со своего места
и, подбежав к окну, стал барабанить пальцами по стеклу.
Так прошло несколько минут. Я встал и тоже молча стоял.
Затем великий князь буквально выбежал из кабинета и
скрылся. Я в недоумении бросил курить, а затем, несколько
45
погодя, видя, что он не возвращается, вернулся назад в при*
емную комнату и сказал адъютанту, что мне нужно немед^
ленно вернуться домой по экстренному делу. Прошло не^
сколько дней, очень для меня тревожных. Как-то утром я
вновь по телефону был. приглашен пожаловать к завтраку.
Великий князь встретил меня словами: «Забудем о наших
недоразумениях. Я вам ничего не говорил, а вы мне ничего не
возражали. Пойдемте Завтракать». Этим дело и закончилось.
Служба в Варшавском
и Киевском военных округах
В декабре 1908 года я получил извещение, что должен
получить армейский корпус и что предположено дать мне
XIV корпус, который стоял в г. Люблине. В начале января
1909 года я покинул Петербург.
Приехав в Варшаву, я явился к командующему войсками
округа генерал-адъютанту Георгию Антоновичу Скалону. Он
принял меня очень хорошо, и я отправился в Люблин* кото¬
рого раньше никогда не видел. Город произвел на меня пре¬
красное впечатление.
Сначала начальником штаба XIV корпуса стал генерал
Федоров — человек очень толковый, дельный, симпатичный.
Мне было очень приятно иметь с ним дело. Но у него оказа¬
лась одна странность: он любил занимать меня очень про¬
странными рассказами и, когда увлекался подробностями,
всегда подкладывал одну ногу под себя. Это был плохой при¬
знак. Если я бывал занят чем-нибудь другим, а он устраивал¬
ся поудобнее, подложив ногу под себя, я сейчас же призывал
его к порядку и просил принять более официальную позу. К
сожалению, я вскоре расстался с этим милым человеком,
так как он получил дивизию.
Начальником штаба на его место был назначен генерал-
майор Леонтович — раздражительный, подозрительный, бо¬
лезненный, неприятный человек. Мне постоянно приходи¬
лось разбирать какие-то казусы по поводу различных обид,
которые ему якобы причиняли. В общем, это был неснос¬
ный субъект, и мне пришлось представить его к увольнению
46
от занимаемой должности, что мне было крайне неприят¬
но» так как он был человек семейный. Вскоре его назначили
командиром одной из дивизий в другом корпусе, и я слы¬
шал» что он и там показал себя с очень плохой стороны.
После его ухода от меня должность начальника штаба
временно исполнял командир Тульского полка С.А. Сухо¬
млин — в высшей степени толковый и исполнительный чело¬
век; после него — начальник штаба 18-й пехотной дивизии
полковник В.В. Воронецкий. А, затем ко мне приехал на эту
должность генерал Владимир Георгиевич Леонтьев — умный,
дельный, к сожалению, очень болезненный человек.
Три года я прожил в Люблине в очень хороших отноше¬
ниях со всем обществом. Губернатором в то время был тол¬
стяк N1 — в высшей степени светский и любезный человек,
но весьма самоуверенный и часто делавший большие прома¬
хи. Однажды у меня с ним было серьезное столкновение.
Всем известно, что я был очень строг в отношении своего
корпуса, но в несправедливости или в отсутствии заботы о
своих сослуживцах —генералах, офицерах и тем более о сол¬
датах — меня упрекнуть никто не мог. Я жил в казармах
напротив великолепного городского сада. Свою ежедневную
прогулку совершал по его чудесным тенистым аллеям. Про¬
гулки эти разделял мой фокстерьер Бур. В один прекрасный
день, когда я входил в сад, мне бросилась в глаза вновь вы¬
вешенная бумажка на воротах, как обычно вывешивались
различные распоряжения властей: «Нижним чинам и соба¬
кам вход воспрещен». Я сильно рассердился. Нужно по¬
мнить» что мы жили на окраине, среди польского, в боль¬
шинстве враждебного к нам, населения. Солдаты были
русские, я смотрел на них как на свою семью.
Я свистнул своего Бурика, повернулся и ушел. В тот же
день я издал приказ, чтобы все генералы и офицеры наряду с
солдатами не входили в этот сад, ибо не мог позволить оби¬
1 Видимо, имеется в виду Евгений Васильевич Менкин, люблин¬
ский губернатор, впоследствии — директор департамента духовных
дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел. — Ред.
47
жать солдат. Можно было запретить сорить, грызть семеч¬
ки и бросать окурки, рвать цветы и мять траву. Но ставить
на один уровень солдат и собак — это было слишком бес¬
тактно и неприлично. Кроме того, я сообщил об этом ко¬
мандующему войсками и просил его принять меры к укро¬
щению губернатора. Так как Г.А. Скалой был не только
командующим войсками, но и генерал-губернатором, то он
и отдал соответствующий приказ об отмене распоряжения
губернатора, который приехал ко мне и очень извинялся,
что прежде не посоветовался со мной. Впоследствии он чрез¬
вычайно заискивал передо мной.
В то же время, или немного ранее, в Москве появился
новый военный журнал «Братская помощь», издаваемый очень
талантливо и интересно. Во главе его стоял полковник гене¬
рального штаба Михаил Сергеевич Галкин, но душой жур¬
нала и вдохновительницей всего дела, по собственному пе¬
чатному признанию редактора-издателя, была Надежда
Владимировна Желиховская (дочь покойной Веры Петров¬
ны Желиховской), которую я уже много лет не видал. С
этой семьей я разошелся в свое время из-за интриг Всеволо¬
да Сергеевича Соловьева.
Я знал Надежду Владимировну молоденькой девушкой.
Я вспомнил о ней, всегда мне нравившейся, вспомнил ее брата
Ростислава, моего друга юности, и потянуло меня узнать,
где она, что с ними творилось все эти долгие годы. Я написал
в редакцию «Братской помощи», спрашивая адрес Надеж¬
ды Владимировны. Однако получив его, я, не отдавая себе
отчета почему, порвал эту открытку и запомнил только, что
две сестры Желиховские живут в Одессе. Я читал статьи На¬
дежды Владимировны о ее впечатлениях от московских ла¬
заретов, удивляясь ее впечатлительности, вполне одобряя
все ее выводы и взгляды на положение наших раненых и
увечных в Японской войне. Меня безусловно тянуло к этой
энергичной девушке, но я боролся с собой и отдалял от себя
мысль о том, что ее жизнь, полная самоотверженной рабо¬
ты на пользу изувеченных солдат и их обездоленных се¬
мей, — именно то, что для моей жизни было бы самым под¬
48
ходящим и важным. Я откинул мысль о Надежде Владими¬
ровне, взял отпуск и уехал в заграничное путешествие. На
этот раз я решил посвятить все свое время Италии и в Гер¬
мании был только проездом.
Из Италии я проехал в Грецию и Турцию и вернулся в
Россию через Одессу. Я помнил, что там живут сестры Же-
лиховские, но решил проехать мимо, не заезжая к ним, тем
более, что я запоздал в своем отпуске. Странная борьба про¬
исходила все это время в моей душе. Мысль моя постоянно
возвращалась к Надежде Владимировне и к ее семье, к тому
далекому времени, когда она была совсем молоденькой де¬
вушкой, даже девочкой, какой я ее знал еще в Тифлисе и
затем в Петербурге. С другой стороны, я сам себя сдержи¬
вал и убеждал, что не виделся с ней около двадцати лет и не
зияю, что с ней, как она жила все эти годы, захочет ли выйти
за мена замуж. Эти переживания были очень тяжелыми. С
одной стороны, я считал, что моя жизнь кончена, что я дол¬
жен, жить только для сына, и полагал, что если мне нужна
женщина, то я мог бы найти ее и без женитьбы; с другой
стороны, неотступно стояла мысль, что я непременно дол¬
жен жениться на Надежде Владимировне
В этих колебаниях прошел еще год. Я жил в Люблине,
возился со своей службой, объезжал весь корпус, который
был размещен по разным городам и местечкам Царства
Польского. Довольно часто бывал в Варшаве и, несмотря на
любимое дело и милое общество, томился своим одиноче¬
ством. У меня была прекрасная квартира в 9 или 10 комнат,
балкон выходил в великолепный городской сад, и вообще
все было ладно, кроме отсутствия хозяйки.
В конце 1910 года я все-таки написал в Одессу, затем по¬
ехал туда и вернулся в Люблин уже женатым человеком. Но
почему я должен был это сделать и кто мне это внушал, я не
знаю. Тем более, что семьи братьев и добрые знакомые в
Люблине предлагали мне устроить богатую и гораздо более
блестящую женитьбу. Я всегда был очень самостоятелен и
тверд по характеру и потому, чувствуя как бы постороннее
влиянием внушение какой-то силы, сердился и боролся про¬
49
тив своего плана женитьбы на девушке, которую 20 лет не
видел. Если бы мы жили в одном городе и с ее стороны было
желание, выражаясь вульгарно, ♦ поймать выгодного жени¬
ха», можно было бы подумать, что меня гипнотизируют.
Много раз я писал ей письма и рвал их. И когда она узнала,
наконец, о моих планах, то крайне удивилась и даже не сра¬
зу согласилась на это. Этот случай достоин внимания психо¬
лога, и поэтому я так подробно останавливаюсь на нем.
Последний год в Люблине я прожил уже с женой, кото¬
рая вскоре завоевала все симпатии в городе и в войсках. Она
энергично принялась подготавливать дело помощи раненым
солдатам и инвалидам, так как давно уже отдавала свои силы
этому делу.
В конце лета 1911 года приезжала к нам из Америки стар¬
шая сестра жены Вера Владимировна со своим мужем Чарль¬
зом Джонсоном. Веру Владимировну я знал с давних пор, но
ее американца-мужа увидел впервые. Публицист, писатель,
теософ, оккультист, переводчик древних манускриптов и книг
с санскритского, индусганского, бенгальского языков, он за¬
интересовал меня очень, и мы провели с ним несколько инг
тересных для меня вечеров. Они погостили у нас недолго.
После их отъезда наступили тревожные дни. Были маневры,
пробные полеты самолетов, тогда только что появившихся у
нас. Приезжали великие князья, различное начальство и ино¬
странцы. Закопошились какие-то вражеские элементы. Я стал
получать анонимные письма, что меня убьют, чтобы я не по¬
являлся перед войсками и т.п. В Одессе в это время умерла
старушка-няня моей жены, и она, по вызову сестры, уехала
туда. Вскоре туда же приехал и Ростислав Яхонтов, и они
похоронили эту свою бескорыстнейшую слугу, верного само¬
отверженного друга рядом со своей матерью.
Вскоре в моей служебной карьере произошла большая
перемена. Меня назначили помощником командующего
войсками Варшавского военного округа генерал-адъютанта
Г.А. Скалона. Жена моя уже обжилась в Люблине и очень
мало интересовалась моей карьерой. Это меня даже огор¬
чало. Ей не хотелось переезжать в шумную Варшаву. Тем не
so
менее надо было ехать. Военный официальный Люблин и
частный дружеский кружок знакомых провожал нас сер¬
дечно, трогательно и пышно.
. Приехав в Варшаву и остановившись в великолепной го¬
стинице «Бристоль», мы стали подыскивать себе квартиру в
ожидании прибытия обстановки из Люблина. В это время
весь служебный персонал Варшавы жил в казенных пре¬
красных квартирах, а генерал Скалой — в замке бывших
польских королей. Но для его помощника казенной кварти¬
ры не было. Мы устроились на Уяздовской аллее, вблизи
парка, в прелестной квартире и были очень ею довольны. Но
когда моя жена узнала, что мне полагается по должности
казенная дача, где можно провести остаток лета, то с радо¬
стью поехала туда вместе со своими собачками Буром и Бел¬
кой, кЬторых очень любила и которым места в варшавской
квартире было весьма мало. Я шутил^и дразнил жену, утвер¬
ждая, что она гораздо больше любила своих фоксов, чем
мою военную карьеру.
Наша казенная дача была в 30 верстах от города в упраз¬
дненной крепости Зегрж, на берегу широкой реки Буго-
Нарев. Это был поистине райский уголок: громадный парк,
чудный фруктовый сад, цветник, дом большой со всеми при¬
способлениями для удобной и приятной жизни и летом и
зимой. Искусный садовник ежедневно украшал нашу жизнь
редкими цветами, фруктами и ягодами. Эго была не жизнь,
а сплошной праздник. Телефон, соединявший нас с Варша¬
вой, автомобили, постоянные приезды друзей. Там же на
своей отдельной даче жили начальник штаба генерал-лейте¬
нант Клюев со своей хорошенькой нарядной женой, гене-
рал-iквартирмейстер Постовский со своей многочисленной
семьей, полковник Калинг с женой и дочерью и ехце не¬
сколько военных семей. Скалой предпочитал летом жить в
Варшаве в Аазенках. Из всех генерал-губернаторов, кажет¬
ся*,4только Гурко любил Зегрж и проводил там каждое лето.
В парке над речным обрывом был очень живописный уго-
лрк со скамейкой под старым развесистым дубом, перед гла¬
зами расстилалась чудесная даль. На этом дереве была при-
51
бита доска с надписью: «Здесь любил отдыхать генерал-фель¬
дмаршал И.А. Гурко». И я последовал его примеру и часами
просиживал на этом месте во время прогулок.
Несмотря на многие плюсы нашей жизни в Варшаве, пере¬
вешивали все-таки минусы моей служебной жизни, и мы про¬
жили там всего год с небольшим. Но об этом речь впереди.
; Мы с женой настолько полюбили Зегрж, что даже зимой
несколько раз ездили туда. Моя жена организовала там шко¬
лу для русских детей вместе с польскими и еврейскими.
Зимой устраивала им елку, снабжала детскими книгами. На
все это несколько косились в Варшаве, но первое время мы
этого не замечали.
В Варшаве нас окружило блестящее общество, элегант¬
ная жизнь, множество театров, в которых у меня были свои
ложи по очереди с начальником штаба, концерты, рауты,
обеды, балы и сплетни, интриги, невообразимый водоворот
светской пустой жизни. Разобраться в отношениях людей,
служебных и частных, было вначале очень трудно. У моей
жены дело понемногу наладилось и составился более интим¬
ный и симпатичный кружок знакомых. / ;
В мое окружение входили следующие лица. Мой ближай¬
ший начальник, командующий войсками Варшавского во¬
енного округа генерал-адъютант Скалой, одновременно на¬
значенный генерал-губернатором Привислинского края. Это
был добрый и относительно честный человек, скорее царед¬
ворец, чем военный, немец до мозга костей. Соответственно
определились и все его симпатии. Он считал, что Россия
должна поддерживать неразрывную дружбу с Германией,
причем был убежден, что последняя должна командовать
Россией. Сообразно с этим он состоял в большой дружбе с
немцами и в особенности с генеральным консулом в Варша¬
ве бароном Брюком, от которого, как я слышал от многих,
никаких секретов не держал. Барон Брюк был большой пат¬
риот своего отечества и очень тонкий и умный дипломат.
Я считал эту дружбу неудобной для России, тем более,
что Скалой откровенно говорил, что Германия должна по¬
велевать Россией, мы же должны ее слушаться. Насколько
52
точка зрения Скалона была правильна — это другой вопрос.
Но при тогдашних обстоятельствах, при официальной друж¬
бе России с Францией, я считал это совершенно неуместным,
чтобы не сказать более. Я знал, что наша война с Германией
не за юрами, и находил создавшуюся в Варшаве обстановку
угрожающей, о чем и счел необходимым частным письмом
сообщить военному министру Сухомлинову. Мое письмо, по¬
сланное по почте, попало в руки генерала Утгофа (начальни¬
ка Варшавскою жандармскою управления). У них перлюс¬
трация действовала усиленно, а я наивно полагал, что больших
русских генералов она не могла касаться. Утгоф, тоже немец,
прочтя мое письмо, сообщил его для сведения Скалону.
В этом письме я писал Сухомлинову, что, имея в виду
угрожающее положение, в котором находятся Россия и Гер¬
мания, считаю такую обстановку весьма ненормальной и
оставаться помощником командующею войсками не нахо¬
жу возможным, почему и прошу разжаловать меня и назна¬
чить обратно командиром какою-либо корпуса, но в другом
округ?, по возможности — в Киевском.
Сухомлинов ответил, что он совершенно разделяет мое
мнение относительно Скалона и будет просить о моем на¬
значении командиром XII армейскою корпуса, находивше¬
гося в Киевском военном округе, что спустя несколько вре¬
мени.и было исполнено.
Не могу не отметить странного впечатления, которое
производила на меня тогда вся варшавская высшая адми¬
нистрация. Везде во главе стояли немцы: генерал-губерна¬
тор Скалой, женатый на баронессе Корф, губернатор — ее
родственник, барон Корф, помощник генерал-губернато¬
ра Эссен, начальник жандармов Утгоф, управляющий кон¬
торой государственного банка барон Тиэенгаузен, началь¬
ник дворцового управления Тиздель, обер-полицмейстер
Мейер, президент города Миллер, прокурор палаты Гессе,
управляющий контрольной палатой фон Минцлов, вице-
губернатор Грессер, прокурор суда Лейвин, штаб-офице¬
ры при губернаторе Эгельсгром и Фехтнер, начальник При-
вислинской железной дороги Гескет и т.д. Букет на подбор. Я
53
был назначен по уходе Гершельмана и был каким-то рез¬
ким диссонансом: ♦Брусилов». Зато после меня это место
получил барон Рауш фон Траубенберг. Любовь Скалона к
немецким фамилиям была поразительна. Я хорошо знаю,
что многие из этих людей были искренними русскими пат¬
риотами и честными людьми, но предвзятость такого под¬
бора смущала многих.
Начальником штаба был, однако, русский генерал Ни¬
колай Алексеевич Клюев — очень умный, знающий, но же¬
лавший сделать свою личную карьеру, которую ставил выше
интересов России. Потом в военное время оказалось, что
Клюев не обладал воинским мужеством. Но в то время это¬
го, конечно, я знать не мог.
Зимой 1912 года я был послан к военному министру с
докладом о необходимости задержать увольнения с действи¬
тельной службы запасных солдат. В Петербурге я доложил
военному министру о положении дел в Варшавском округе,
и он нашел необходимым, чтобы я доложил об этом лично
царю. Я сказал Сухомлинову, что считаю это для себя не¬
удобным. Но когда он стал настаивать, то я ему сказал, что
если сам царь меня спросит об этом, то я по долгу службы
и русского человека ему скажу, что думаю, но сам выступать
не стану. Сухомлинов заверил меня, что царь обязательно
спросит о положении дел в Варшавском округе. Но когда я
явился к Николаю II* то он меня ни о чем не спрашивал, а
лишь поручил мне кланяться Скалону. Это меня крайне уди¬
вило и оскорбило. Я никак не мог понять, в чем тут дело.
Как бы то ни было, я уехал в Варшаву, заручившись обе¬
щанием военного министра, что получу корпус в Киевском
округе. Ранее было решено, что в случае войны я буду назна¬
чен командующим 2-й армией, которой впоследствии ко¬
мандовал Самсонов1, столь неудачно окончивший свое жиз¬
ненное поприще. Естественно, что при данной обстановке я
1 Самсонов АЗ. — генерал от кавалерии. Участник русско-турец¬
кой войны 1877—1878 гг., затем занимал ряд руководящих постов в
русской армии. — Ред.
54
не заикался об этом предположении в Петербурге и не зару¬
чился на случай воины решительно никакими обещаниями.
Летом 1913 года я окончил мою службу в Варшавском
округе и перешел в Киевский. В августе я участвовал на ма¬
неврах в качестве главного посредника в Полтавской губер¬
нии под общим руководством генерала Иванова. Казалось
бы, что перемещение из блестящей Варшавы в маленький
провинциальный город Винницу, где стоял штаб 12-го ар¬
мейского корпуса, должно было огорчить и меня и мою
жену, но на самом деле мы оба обрадовались, что уезжаем от
очага всевозможных интриг и конфликтов. Вернувшись с
маневров, я забрал жену и, простившись с варшавским об¬
ществом, покинул этот край. На вокзале я был растроган
единодушно сердечными проводами.
< Прибыв в Винницу, я осмотрелся, принял корпус, который
считался одним из самых больших в России, ибо в нем было две
пехотных дивизии, одна стрелковая бригада, две кавалерий¬
ских дивизии, саперные части и т.д. Корпус был разбросан по
всей Подольской губернии, и войска располагались, главным
образом, на австрийской границе; До меня этим корпусом
командовал генерал Корганов, у которого были свои заслуги,
но который в последнее время был совершенно больным че¬
ловеком, и сильно запустил корпус 19-я пехотная дивизия этого
корпуса ранее была на Кавказе и была мне близка по Турец¬
кой войне 1877 года. Я очень обрадовался встрече с дивизией,
редкой мне по далеким воспоминаниям молодых лет.
Винница — очень хорошенький, уютный городок, живо¬
писно расположенный на холмистых берегах красивой реки
(Западный Бут), с удивительным сочетанием культуры и за¬
холустья одновременно. Рядом с целыми старосветскими
усадьбами с садами и огородами посреди города — театр, ко¬
торый смело можно перенести в любую столицу; шестиэтаж¬
ная гостиница с лифтом, электричеством; трамваи, водопро¬
вод, прекрасные парные извозчики. И тут же боковые улочки
и переулки, заросшие травой, и мирно разгуливающие поро¬
сята,'куры и цыплята. Окрестности очень красивые, много
старинных польских и украинских поместий, монастырей и
55
хуторов. Близость Галиции сказывалась во многом. Во вся¬
ком случае, мы с женой сразу заинтересовались этим город¬
ком и были очень довольны; что судьба занесла нас в нею. А
близость Одессы еще более радовала мою жену. ’ '• •
Подчеркиваю: это было в 1913 году. Но в этом крае Никто
не задумывался о возможности близкой войны и никто не
думал о ней, кроме меня. Я стал объезжать войска вверенного
мне корпуса, солдаты и офицеры которого только тогда и
увидели, что у них есть командир корпуса. Войска были пре¬
красные, но ими ранее мало занимались, и мои требования
сначала казались моим подчиненным несколько тяжелыми.
Зимой я в особенности налегал на военную игру и проэкзаме¬
новал всех начальствующих лиц в этом отношении. Громад¬
ное большинство начальников охотно пошло на мои требова¬
ния и усердно занимались, насколько могли. В общем, я был
доволен и надеялся, что к 1914 году войска подготовятся
надлежащим образом. Была также очень интересная военная
игра в Киеве, в штабе округа. Кроме того, весной была совер¬
шена полевая поездка в войска корпуса, к которой я привлек
всех начальствующих лиц. Многим из них в следующем году
пришлось воевать вместе со мной в Галиции (генерал Кале¬
дин, Орлов, Рагоза, Сухинский, Ханжин и т.д.).
Зимой и весной к нам приезжал мой сын, сестра и брат
жены; бывали в театре, на концертах. Я много ездил с сыном
верхом.
Винница — это последний этап нашего мирного, тихого
бытия в прошлом. Всего год мы там прожили до войны. Наш
скромный уютный домик с садиком, любимые книги и жур¬
налы, милые люди, окружавшие нас, масса зелени, цветов,
прогулок по полям и лесам, мир душевный... А затем —
точка... Налетел ураган войны и революции, и личной жизни
больше нет. Конец прошлому — в малом и великом. Винни¬
ца была для нас на рубеже, на перевале и потому ярко со¬
хранилась в памяти сердца.
Первую половину войны моя жена с сестрой оставались в
Виннице, которая оказалась у меня в тылу. Ими была органи¬
зована целая сеть лазаретов, госпиталей, летучих отрядов, при¬
56
ютов, и работа их была оценена в войсках и обывателями по
заслугам. В нашей семье сохранились самые лучшие воспоми¬
нания об этом милом городе, о сердечных отношениях с людь¬
ми разных рангов, положений и национальностей.
, В 1914 году я решил поехать за границу, чтобы опять по¬
лечиться в Киссингене. Летом этого года мы с женой осуще¬
ствили мое намерение и жили в Киссингене, где пили воду,
купались и гуляли. Я был твердо убежден, что всемирная
война неизбежна, причем, по моим расчетам, она должна
была начаться в 1915 году; поэтому мы и решили не откла¬
дывать нашей лечебной поездки и отдыха и к маневрам вер¬
нуться домой.
Мои расчеты основывались на том, что хотя все великие
державы спешно вооружались, но Германия опередила всех
и должна была быть вполне готовой к 1915 году, тогда как
Россия с грехом пополам предполагала приготовиться к это¬
му великому экзамену народной мощи к 1917 году; да и
Франция далеко еще не завершила своей подготовки.
Было ясно, что Германия не позволит нам развить свои
силы до надлежащего предела и поспешит начать войну,
которая, по ее убеждению, должна была продлиться от 6 до
8 месяцев и дать ей гегемонию над всем миром.
Хочется вспомнить интересную картинку из нашей жиз¬
ни в Киссингене. Перед самым отъездом мы как-то собра¬
лись присутствовать в парке на большом празднике, о кото¬
ром публику извещали громадные афиши уже несколько дней
подряд. Праздник этот живо характеризует настроение не¬
мецкого общества того времени, а главное — поразительное
умение правительства даже в мелочах ставить во главе всяко¬
го дела таких организаторов, которые учитывали необходи¬
мость подготовки общественного мнения к дальнейшим со¬
бытиям, которые вскоре нам предстояло пережить.
Ничего подобного в России не было, и наш народ жил в
полном неведении о том, какая грозовая туча на него надви¬
гается и кто его ближайший лютый враг.
В тот памятный вечер весь парк и окрестные горы были
великолепно убраны флагами, гирляндами, транспаранта¬
57
ми. Музыка гремела со всех сторон. Центральная же пло¬
щадь, окруженная цветниками, была застроена прекрасны¬
ми декорациями, изображавшими московский Кремль, его
церкви, стены и башни. На первом плане возвышала? Васи¬
лий Блаженный. Нас это очень удивило и заинтересовало.
Но когда начался грандиозный фейерверк с пальбой и раке¬
тами под звуки нескольких оркестров, игравших «Боже, царя
храни» и «Коль славен», мы окончательно поразились. Вско¬
ре масса искр и огней с треском, напоминавшим пушечную
пальбу, рассыпаясь со всех гор на центральную площадь
парка, подожгла все постройки и сооружения Кремля. Пе¬
ред нами было зрелище настоящею громадною пожара. Дым,
чад, грохот и шум рушившихся стен. Колокольни и кресты
церквей накренялись и валились наземь. Все горело под тор¬
жественные звуки увертюры Чайковского «12-й год». Мы
были поражены и молчали в недоумении. Но немецкая тол¬
па аплодировала, кричала, вопила от восторга, и неистовству
ее не стало пределов, когда музыка сразу при падении пос¬
ледней стены над пеплом наших дворцов и церквей, под
грохот апофеоза фейерверка, загремела немецкий нацио¬
нальный гимн. «Так вот в чем дело! Вот чего им хочется!» —
воскликнула моя жена. Впечатление было сильное. «Но чья
возьмет?» — подумалось мне.
В описанный мною день мы еще не отдавали себе насто¬
ящего отчета о положении вещей и уходили с курортного
праздника с тяжелым впечатлением от шума, гама, трес¬
котни, чада, дыма и немецкой наглости. Горы и парк все еще
сияли огнями потухающей иллюминации. Мы молчали, ду¬
мая свою горькую думу. Вдруг до нас долетел громкий весе¬
лый голос своеобразного патриота — нашего соотечествен¬
ника. Он влез на стул и во все горло кричал: «Ферфлюкторы
проклятые, а вы забыли, как русские казаки Берлин спаса¬
ли». «Да, основательно забыли, и не только это, но и многое
другое — и забыли, и не учли», — подумалось мне. Смешно
и в то же время грустно стало на душе от этой выходки не¬
сколько вульгарного, но симпатичного представителя рус¬
ского купечества.
58
Мы почти заканчивали курю нашего лечения в Кисеинге¬
не, когда было получено неожиданное известие об убийстве
наследника Австро-Венгерского престола эрцгерцога Фран¬
ца-Фердинанда и его жены в Сагаеве. Общее негодование
было ответом;на этот террористический акт, но никому и в
голову не могло прийти, что это убийство послужит поводом
для начала страшной всемирной войны, которой все ждали
и опасались. Многочисленная курортная публика Киссинге-
ыа .оставалась совершенно спокойной и продолжала свое ле¬
чение. Однако удивительный ультиматум императора Фран-
цй-Иосифа к Сербии поколебал общее оптимистическое
настроение, а заявление России, что она не может остать¬
ся спокойной зрительницей уничтожения Сербии, меня
лично убедило, что война неизбежна. А потому, не ожидая
дальнейших известий, мы с женой решили немедленно
собраться и ехапъ домой, тем более, что я в то время был
командиром XII армейского корпуса, стоявшего на границе
Австро-Венгрии.
/^Встречавшиеся знакомые, с которыми я прощался, имея
уже билеты в кармане, смеялись надо мной, уверяя, что
никакой войны не будет.
По дороге нигде не было заметно особенного возбужде¬
ния. Не то нашли мы в Берлине. Переезжая на автомобиле
из Anhalter Banhof к центральному вокзалу на круговой
железной дороге, мы были остановлены на улице Unter den
Linden, у нашего посольства, громадным скоплением наро¬
да в несколько тысяч человек, которые ревели патриотичес¬
кие песни, ругали Россию и требовали войны. С трудом доб¬
рались мы до вокзала, добыли билеты и ночным скорым
поездом уехали на Александрово, куда и прибыли благопо¬
лучно в 5 часов утра 16 (29) июля.
Между прочим, во все время нашего пребывания в Кис-
сингене нашим соседом за табльдотом был бравый усатый
военного вида кавалер. Он ежедневно приезжал на автомо¬
биле и всегда очень спешил по каким-то делам. На всех
прогулках он нам попадался на пути. Садясь в вагон в Кис-
сингене, а затем в Берлине, мы опять его видели. Тут уж я
59
сообразил, что это неспроста. Очевидно, он наблюдает за
мной и знает, что я — командир русского корпуса, сгояще-
го на границе. Когда в Александрове, в виду наших жандар¬
мов, проверявших паспорта, он опять мелькнул среди пуб¬
лики, остававшейся за границей, я не вытерпел и, сняв шляпу,
иронически ему поклонился. Мне стало очевидно, что я сча¬
стливо ускользнул из его рук: еще два дня и меня бы аресто¬
вали. Нельзя не удивляться й не оцёнить берлинскую воен¬
ную разведку, если даже в мирное время она была, так
предусмотрительна и всех нас грешных, русских генералов-
путешественников, знала наперечет.
В Варшаве, которую мы проезжали в тот же день, все
было спокойно, и публика, по-видимому, не подозревала,
что мы находимся накануне войны. Помощник командую¬
щего войсками Варшавского военного округа генерал от
кавалерии барон фон Траубенберг, которого мы встретили на
вокзале, передал мне, что пока мобилизуется лишь Киевский
военный округ, но все уверены, что войны мы избежим. .
ГОДЫ войны
(1914-1917)
Я никогда не вел дневника и сохранил лишь кое-какие
записки, массу телеграмм и отметки на картах с обозначе¬
нием положения своих и неприятельских войск в каждой
операции, которую совершал. Великие события, участником
которых я был,, неизгладимыми чертами легли в моей памя¬
ти. Я не имею намерения писать связанные между собой
подробные исторические воспоминания о мировой войце, и
тем более не в моих намерениях подробно описывать боевые
действия тех армий, которыми мне пришлось командовать
во время этой войны. Цель моих воспоминаний более скром¬
ная. Она состоит в том, чтобы описать мои личные впечатле¬
ния и переживания в тех великих событиях, в которых я был
или действующим лицом или свидетелем.
Думаю, что эти страницы будут полезны для будущей
истории. Они помогут многое правильно осветить, охарак¬
теризовать только что пережитую эпоху, нравы и психологию
60
ныне уже исчезнувшей, а в то время жившей вовсю русской
армии и многих ее вождей. Надеюсь, читатель не посетует,
что на этих страницах он не найдет ничего стройного, цельно¬
го, а прочтет лишь то, что меня наиболее мучило или радова¬
ло, что захватывало меня полностью, да еще несколько кар¬
тинок, почему-либо ярко сохранившихся в моей памяти.
Перед войной
Утром 18 июля 1914 года я прибыл из отпуска в Винницу,
а вечером 19 июля получил циркулярную телеграмму, что
Германия объявила нам войну; вслед за сим объявила нам
войну и Австрия (26 июля). Итак, свершилась давно ожида¬
емая и неизбежная катастрофа, размер и последствия ко¬
торой никто и вообразить не мог.
В каком же положении находилась к этому времени наша
армия и в какой степени боевой готовности в этот момент
оказалась Россия? Чтобы ясно это понять, необходимо хотя
бы в нескольких словах вспомнить, как развивались наши
военные силы в царствование императором Александра III
и Николая II.
Александр III, человек твердый и прямой, не имел склон¬
ности к военному делу, не любил парадов и военной мишуры,
но требовал как можно большего усиления военной мощи
России. Военный министр Ванновский, при помощи своего
даровитого помощника начальника Главного штаба Обручева,
за время этого тринадцатилетнего царствования сделал очень
много и значительно упорядочил и развил наши военные силы.
А кроме того, главное внимание обратил на обороноспособ¬
ность нашего Западного фронта против Германии и Австро-
Венгрии; этот театр военных действий усердно ими подготов¬
лялся. Новая дислокация войск, постройка крепостей, новое
устройство крепостных и резервных войск немедленно по¬
ставили Россию в завидное положение государства, серьезно
готовящегося к успешной защите своих западных границ.
К сожалению, с воцарением Николая II, и в особенности
после удаления Ванновского и Обручева, картина резко пе¬
ременилась.
61
Возникли, по свойству характера молодою царя, колеба¬
ния то в ту, то в другую сторону, а новый военный министр
Куропаткин не был достаточно настойчив в своих требова¬
ниях, не получал достаточных кредитов и старался лишь уго¬
дить великим мира сего, хотя бы и в ущерб делу.
Несбыточные и непродуманные миролюбивые тенденции
привели к фатальной для нас Гаагской мирной конферен¬
ции, которая лишь связала руки и затормозила наше воен¬
ное развитие, тогда как Германия продолжала энергично
укрепляться. А затем мы затеяли порт-артурскую чепуху,
приведшую к печальной памяти Японской войне.
Эта проигранная нами война, закончившаяся революци¬
ей 1905 —1906 гг., была ужасна для наших вооруженных
сил еще в том отношении, что мы, упорно готовясь к войне
на Западном фронте, в то же время неосторожно играли с
огнем на Дальнем Востоке, где фронт нами совершенно не
был подготовлен. Только в самое последнее перед Японской
войной время мы наспех и кое-как сделали кое-что «на фу фу»,
рассчитывая лишь попугать Японию, но отнюдь не воевать с
ней. Когда же, вследствие нашей неумелой ребяческой по¬
литики и при усердном науськивании императора Вильгель¬
ма, война с Японией разразилась, наше военное министер¬
ство оказалось без плана мобилизации и без плана действия
на этом фронте.
Можно смело сказать, что эта война в корне расстроила
все наши военные силы и вконец разбила всю работу Банков¬
ского и Обручева. Не место и не время перечислять тот страш¬
ный сумбур, в конторый ввергла эта злосчастная война армию
России. Но чтобы дать образчик нашей боеспособности пос¬
ле этой войны, для примера приведу положение, в котором
находился XIV армейский корпус в начале 1909 года, когда я
вступил в командование им (а ведь он был расположен на
самой границе — в Варшавском военном округе). В его со¬
став входили: 2-я и 16-я пехотные и 1-я Донская казачья
дивизии. Из этих войск одна бригада 2-й пехотной и одна
бригада Донской дивизии находились на Волге в продолжи¬
тельной командировке. Обоз всех частей корпуса был в пол¬
62
ном беспорядке, а мундирная одежда обеспечивала только
мирный состав, и имелся лишь один комплект 2-го срока, а
1-го срока не было совсем. Сапог было только по одной паре,
и те в неисправности. В случае мобилизации не во что было
одеть и обуть призванных людей, да и обоз мог развалиться,
как только тронулся бы. Пулеметы были, но лишь по 8 на
полк, однако без запряжки, так что в случае войны пришлось
бы их возить на обывательских подводах. Мортирных диви¬
зионов не существовало. Нам было известно, что патронов —
как для легких орудий, так и для винтовок — было чрезвы¬
чайно мало. Когда наши отношения с Австро-Венгрией обо¬
стрились вследствие аннексии Боснии и Герцеговины и нас,
корпусных командиров, в предвидении возможной войны
собрали в Варшаву, то для меня стало ясным, что все в таком
же положении, как и XIV корпус, и что мы в то время, безус¬
ловно, воевать не могли, даже если бы немцы захотели ан¬
нексировать Польшу или прибалтийские провинции.
В1910 году 2-я пехотная дивизия отошла от меня в другой
корпус; а в мой вошла 17-я пехотная дивизия. Отличная по
составу, она по своему снаряжению была еще в худшем поло¬
жении, чем ранее поименованные части, ибо у нее уж ника¬
кого обоза не было совсем (он был ею оставлен на Дальнем
Востоке в 1905 году со всем имуществом по военному време¬
ни); а тут, на западной границе, она уж 4 года жила в полной
беспомощности, почти голая. Если все это принять во внима¬
ние и вспомнить, что Сухомлинов стал военным министром
лишь весной 1909 года, справедливость требует признать, что
за пять лет его управления до начала войны было сделано
довольно много: мобилизация прошла успешно и достаточно
быстро, принимая во внимание нашу плохо развитую сеть
железных дорог и громадные расстояния. А о безобразном
сумбуре, бывшем до него, не было и. помину. Виновен Сухо¬
млинов* конечно, во многом: в особенности в том, что вопрос
об огнестрельных припасах был решен неудовлетворительно:
недостаток их — одна из главных причин наших неудач
1915 года. Вина эта — тяжелая, но ее должен разделить с ним,
помимо бывшего тогда начальником Главного артиллерий-
63
скоро управления Кузьмина-Караваева, и генерал-инспектор
артиллерии вел. князь Сергеи Михаилович1.
Сухомлинова я знал давно, служил под его началом и счи¬
тал, да и теперь считаю, его человеком несомненно умным,
быстро соображающим и распорядительным, но ума повер¬
хностного и легкомысленного. Главный же его недостаток
состоял в том, что он был, что называется, очковтиратель и,
не углубляясь в дело, довольствовался поверхностным успе¬
хом своих действии и распоряжений. Будучи человеком очень
ловким, он, чуждый придворной среде, изворачивался, что¬
бы удержаться, и лавировал .для сохранения собственного
благополучия. Несомненно, его положение было трудным
при слабохарактерном императоре, на которого влияли с
разных сторон. Помимо того, он еще восстановил против
себя, в угоду правительственному течению, всю Государствен¬
ную думу. А это был большой промах, ибо Дума всеми си¬
лами старалась развить военную мощь России, насколько
это от нее зависело.
К началу войны помимо недостатка огнестрельных при¬
пасов в реформах Сухомлинова были и другие крупные про¬
махи, как, например, уничтожение крепостных и резерв¬
ных войск. Крепостные полки были отличными крепкими
частями, прекрасно знавшими свои районы, и при их суще¬
ствовании наши крепости не сдавались бы и не бросались бы
с той легкостью, которая покрыла позором случайные гар¬
низоны этих крепостей.
Скрытые полки, образованные взамен уничтоженных
резервных, также не могли заменить последних по недостат¬
ку крепких кадров и спайки в мирное время. Правда, неко¬
торые второочередные дивизии в общем дрались впослед¬
ствии недурно, но обнаружили многие недостатки, которых
не было бы в старых резервных частях.
Уничтожение крепостных районов на западной границе,
стоивших больших денег, было не продумано и также силь¬
1 Великий князь Сергей Михайлович—сын вел кн. Михаила Ни¬
колаевича, внук имп. Николая I. — Ред.
64
но способствовало неудачам 1915 года. И это тем более, что
был разработан новый план войны, с легким сердцем сразу
отдававший противнику весь наш Западный край. В дей¬
ствительности же мы не могли его покинуть и должны были
выполнить план, совершенно не предвиденный и не подго¬
товлявшийся. Во всяком случае, я убежден, что Сухомлинов
изменником не был, принял военное министерство в отча¬
янно расстроенном виде и за пять лет работы сделал доволь¬
но много, хотя и недостаточно. Нельзя не признать, что мог
он и должен был сделать гораздо больше.
Как бы то ни было, но война нам была объявлена, моби¬
лизация проходила быстро и в возможном порядке, и я го¬
товился выступать со своим штабом корпуса, когда получил
предписание вступить в командование VIII армией, кото¬
рая составлялась из моего XII корпуса Киевского округа, VII
и VIII корпусов Одесского округа и XXIV корпуса Казан¬
ского округа с одной кавалерийской и четырьмя казачьими
дивизиями.
По мирному расписанию мне было предназначено коман¬
довать II армией на Северо-Западном фронте. Но после мое¬
го ухода из Варшавского военного округа в Киевский стало
ясно, что я этой армии не получу, и мое назначение в VIII ар¬
мию было для меня сюрпризом очень приятным. Я не често¬
любив, ничего лично для себя не домогался, но, посвятив всю
свою жизнь военному делу и изучая это сложное дело беспре¬
рывно в течение всей моей жизни, вкладывая всю свою душу
в подготовку войск к войне, я хотел проверить себя, свои
знания, свои мечты и упования в более широком масштабе.
Не буду останавливаться на описании положения, в ко¬
тором находилась наша действующая армия, вступая в эту
войну. Скажу лишь несколько слов об организации нашей
армии и об ее техническом вооружении, ибо ясно, что в
XX столетии одной только храбростью войск, без наличия
достаточной современной военной техники, успеха в широ¬
ких размерах достигнуть нельзя.
Пехота была хорошо вооружена соответствующей вин¬
товкой, но пулеметов у нее было чрезмерно мало — всего
65
по 8 на полк, тогда как минимально необходимо было иметь
на каждый батальон не менее 8 пулеметов, считая по 2на
роту, и затем хотя бы одну 8-пулеметную команду в распо¬
ряжении командира полка Итого — не менее 40 пулеме¬
тов на четырехбатальонный полк, а на дивизию, следова¬
тельно, 160 пулеметов; в дивизии же было всего 32 пулемета
Не было, конечно, бомбометов, минометов и ручных гра¬
нат, но, в расчете на полевую войну, их в начале войны ни в
одной армии не было, и отсутствие их в этот период войны
военному министерству в вину ставить нельзя. Ограничен¬
ность огнестрельных припасов была ужасающей, крупней¬
шей бедой, которая меня чрезвычайно заботила с самого
начала Но я уповал, что военное министерство спешно зай¬
мется этим главнейшим делом и приложит нечеловеческие
усилил для развития нашей военной промышленности.
Если говорить об организации пехоты, то я считал (и это
оправдалось на деле), что четырехбатальонный полк и, сле¬
довательно, 16-батальонная дивизия — части слишком гро¬
моздкие для удобного управления. Использовать их доста¬
точно целесообразно в боевом отношении чрезвычайно
трудно. Я считал, да и теперь считаю, что нормально полк
должен быть 3-батальонный, 12-ротного состава; в диви¬
зии — 12 батальонов, а в корпусе не 2, а 3 дивизии; Таким
образом, в корпусе было бы 36 батальонов вместо 32, а тро¬
ичная система значительно облегчала бы начальству воз¬
можность использовать их в бою наиболее продуктивно.' Что
касается артиллерии, то в ее организации были крупные
дефекты, и мы в этом отношении значительно отставали От
наших врагов. '
Восьмиорудийная батарея чересчур велика для того,
чтобы батарейный командир имел возможность развивбть
тот огонь, который могут дать восемь орудий. Считаю, что
6-орудийная батарея при достаточном количестве снаря¬
дов может дать ту же силу огня, что и 8-орудийная. Затем у
нас почти сплошь были все легкие орудия, сильные своим
шрапнельным огнем, но немощные при стрельбе граната¬
ми; на армейский же корпус, помимо 3-дюймовой артилле¬
3 За, 1397
66
рии, был всего один мортирный дивизион из 13 гаубиц, а на
всю мою армию — лишь один дивизион тяжелой артилле¬
рии. Мы имели на 32-батальонный корпус 96 легких орудий
и 12 гаубиц, а всего 108 орудий, тогда как немцы, например,
имели на 24-батальонный корпус 166 орудий, из коих 36
гаубиц и 12 тяжелых орудий, которых у нас было чрезвы¬
чайно лгало. Другими словами, по роду вооружения наша
артиллерия была приспособлена, да и то в слабой степени, к
оборонительному бою, но никак не к наступательному.
Наша артиллерия, как это доказала война, хорошо стре¬
ляла побатарейно и дивизионами, но стрельбы высших со¬
единений артиллерии орудиями различных калибров для
достижения наибольших боевых результатов она безусловно
не знала. И уже в военное время ей пришлось на тяжелом
опыте, после тяжких испытаний, наскоро обучаться такой
сложной стрельбе. В этом она нисколько не была виновата,
ибо ,в мирное время на полигонах обычно дело кончалось
стрельбой дивизионами однородных орудий, а на инспекто¬
ров артиллерии в корпусах в мирное время смотрели, как на
людей, которые в военное время будут заниматься исключи¬
тельно учетом огнестрельных припасов и снабжением ими
войск. Иначе говоря: из того, что артиллерийских припасов
было недостаточно, что артиллерии вообще было мало, в
особенности тяжелой, что система обучения артиллериста
была нерациональная, следовало: военное министерство,
включая и Главное, управление генерального штаба и гене¬
рал-инспектора артиллерии, не отдавало себе отчета, что
такое, современная война.
Конечно, никто в то время не предполагал, что на всех
фронтах миллионные армии в скором будущем закопаются
глубоко в землю и перейдут к той системе войны, которая
столь осмеивалась в Японскую кампанию, и в особенности
жестоко критиковалась германцами; которые в эту великую
войну первые перешли к позиционной войне. Но, во всяком
случае, и до войны ясно было, что тот из противников, кото¬
рый окажется более слабым, будет зарываться в землю; что,
следовательно, наступающий должен будет сосредоточивать
m
крупные соединения артиллерии различных калибров на
избранных участках для подготовки надлежащим образом
наступления пехоты. Все это было совершенно упущено, и
нужно признать, что большинство высших артиллерийских
начальников совсем не по своей вине не умели управлять ар-*
тиллерийскими массами в бою и не могли извлекать из них Ту
пользу, которую пехота имела право от них ожидать.
Еще за несколько лет до этой войны/ в бытность мою
командиром XIV армейского корпуса, я чувствовал этот важ¬
ный пробел в обучении артиллерии стрельбе и требовал стрель¬
бы групп силой в 8, 10 и 12 батарей по определенным це¬
лям, с переносом огня с одной цели на другую. Но мое
начальство находило такие стрельбы излишними и мне дале¬
ко не покровительствовало. Еще в меньшей степени в мою
бытность командиром XII армейского корпуса допускались
такие стрельбы в Киевском военном округе. Его главный
начальник генерал-адъютант Иванов, считавшийся тонким
артиллерийским специалистом, их безусловно не одобрял,
считая вредными и называя такие стрельбы напрасной тратой
снарядов, — якобы на основании опыта Японской войны.
На каждый армейский корпус было по одному саперно¬
му батальону, составленному из одной телеграфной роты и
трех рот саперов. Очевидно, что такое количество саперов
при современном оружии, развиваемом им огне и необхо¬
димости искусно закапываться в землю, было совершенно
недостаточно. При этом нужно признать, что и пехота наша
в мирное время обучалась самоокапыванию отвратительно,
спустя рукава, и вообще саперное дело в армии было постав¬
лено скверно1. Что касается кавалерии, то кавалерийские и
казачьи дивизии состояли из четырех полков, шестиэскад¬
ронного или шестисотенного состава с пулеметной коман¬
дой из 8 пулеметов и дивизиона конной артиллерии двухба¬
тарейного состава, по 6 орудий в каждой. Сами по себе эти
1 Интересно отметить, что германские военные историки Куль и
Балк дают прямо противоположную оценку умению русской пехо¬
ты самоокапываться.
6S
кавалерийские и казачьи дивизии были достаточно сильны
для самостоятельных действий стратегической конницы, но
им недоставало какой-либо стрелковой части, связанной с
дивизией, на которую она могла бы опираться. В общем,
кавалерии у нас было слишком много, в особенности после
того, как полевая война перешла в позиционную, и уже во
второй половине войны в каждой конной дивизии были сфор¬
мированы четырехэскадронные или четырехсотенные пешие
дивизионы (по одному на конную дивизию).
Воздушные силы в нашей армии в начале кампании не
выдерживали никакой критики. Самолетов было мало, боль¬
шинство их.довольно слабые, устаревшей конструкции.
Между тем они были крайне необходимы как для дальней и
ближней разведки, так и для корректирования артиллерий-
ско&стрельбы, о которой ни наша артиллерия, ни летчики
понятия не имели. В мирное время мы не озаботились воз¬
можностью изготовления самолетов дома, у себя в России, и
потому в течение всей кампании значительно страдали от
недостатка в них. Знаменитые «Ильи Муромцы», на кото¬
рых . возлагалось столько надежд, их не оправдали. Нужно
полагать, что в будущем, значительно усовершенствованный,
этот тип самолетов выработается, но в то время существен¬
ной пользы принести они не могли. Дирижаблей у нас в то
время было всею несколько штук, купленных дорогой це¬
ной аа границей. Это были устаревшие, слабые воздушные
корабли, которые не могли принести и не принесли нам
никакой пользы. В общем, нужно признаться, что по срав¬
нению с нашими врагами мы были технически значительно
отсталыми, и, конечно, недостаток технических средств мог
восполняться только лишним пролитием крови, что, как будет
видно, имело свои весьма дурные последствия.
Как известно, после Японской кампании, которая, как
прообраз будущего, показала пример позиционной войны,
критика всех военных авторитетов набросилась на способ
ее ведения» В особенности немцы страшно восставали и зло
смеялись над нами, говоря, что позиционная война доказала
наше неумение воевать и что они во всяком случае такому
69
примеру подражать не станут. Они утверждали, что вслед¬
ствие особенности их географического положения они не
могут позволить себе роскоши продолжительной войры, и
им необходимо разбить своих врагов возможно в более ко¬
роткие сроки и закончить войну в 6—8 месяцев, не больше.
Они льстили себя надеждой, что быстрыми и могучими уда¬
рами наголову разобьют сначала один вражеский фронт, а
затем, пользуясь внутренними операционными линиями, пе¬
рекинут большую часть своих войск на другой, чтобы по¬
кончить с другим противником.
Для выполнения таких намерений, естественно, позици¬
онная война не годилась. Немцы считали, что в полевых сра¬
жениях они сразу будут разворачивать наибольшую часть
своих сил, чтобы в начале боя иметь возможность развитием
сильнейшего огня подавить огонь противника с охватом
одного или обоих флангов, в зависимости от обстановки.
Полагалось, что фронтальная атака при силе современного
огня хорошего успеха дать не может, а решение участи сра¬
жения нужно искать на флангах, и на ударном фланге нужно
концентрировать войска возможно в большем количестве:
Общий же резерв для парирования случайностей должен
был быть небольшим.
Эта теория, усиленно проповедовавшаяся германскими
военными писателями, в общем, была принята и нами. И у
нас о позиционной войне никто и слышать не хотел. Однако
практика вскоре показала, что при разворачивании много¬
миллионных армий они вынуждены занять сплошной фронт
чуть ли не от моря до моря, и нет ни места, ни возможности
маневрировать по примеру войны 1870—1871 гг. Вследствие
этого при сплошных линиях фронтов возникает необходим
мость атаковать в лоб сильно укрепленные позиции, и тут
артиллерия и должна играть роль молота, раздробляющего
все перед ним находящееся на избранных участках атаки. <
Во всяком случае, мы выступили с удовлетворительно обу¬
ченной армией. Корпус офицеров страдал многими недостат¬
ками, о которых тут не место говорить подробно, так как
это вопрос очень сложный. Вкратце же скажу, что после
70
несчастной Японской войны этими проблемами стали зани¬
маться серьезно, стараясь в особенности установить систе¬
му правильного выбора начальствующих лиц. Система эта
не дала, однако, особенно благих результатов, и к началу
войны мы не могли похвастаться действительно отборным
начальствующим составом.
Было много причин этого безотрадного факта. Главная из
них состояла в том, что аттестации офицеров составлялись
аттестационными комиссиями, вполне безответственными
за свои оценки. При известном русском добродушии и ха¬
латности зачастую случалось, что недостойного кандидата ат¬
тестовали хорошо в надежде поскорей избавиться от него
посредством нового высшего назначения без неприятностей
и жалоб со стороны обиженного. Я активно восставал про¬
тив такого образа действий, и трудно себе представить, сколь¬
ко у меня было неприятностей по этому поводу во время
моего командования дивизией и двумя корпусами.
Существование гвардии с ее особыми правами было другой
причиной недостаточно осмотрительного подбора начальству¬
ющих лиц. Дорожа своими привилегиями, гвардейские офице¬
ры полагали, что между ними неудовлетворительных быть
не может. Действительностью это не подтверждалось, и не
раз случалось, что гвардейское начальство пропускало свои¬
ми снисходительными аттестациями людей, заведомо неспо¬
собных, командирами полков в армию, считая, что если в от¬
борном войске, в гвардии, эти люди командовать отдельными
частями не могут, то в армии — не беда, сойдет! Наконец,
генеральный штаб избавлялся от своих неспособных членов
тем, что сплавлял их командовать полками, бригадами и ди¬
визиями и уже назад в свою среду не принимал, вместо того
чтобы правдиво аттестовать их непригодными к службе.
Движение по службе в самой армии происходило столь
медленно и процент вакансий на должности начальников
отдельных частей был столь мал, что подавляющее большин¬
ство офицеров этой категории выслуживало свой возраст¬
ной ценз в чине капитана или подполковника. Можно было
по пальцам сосчитать счастливчиков из армий, дослуживших
71
до должности начальника дивизии. Невольно армейские офи¬
церы смотрели на свою долю апатично и злостно относились
к гвардии и генеральному штабу, кляня свою судьбу.
Нужно еще упомянуть, что из старых традиций, положен¬
ных в основу службы Павлом I и богато развившихся в царг
ствование Николая I, многое сильно вредило делу. Так, наг
пример, самостоятельность, инициатива в работе, твердость в
убеждениях и личный почин отнюдь не поощрялись, и требо¬
валось большое искусство и такт, чтобы иметь возможность
проводить свои идеи в войсках, как бы они ни были благо¬
творны и хотя бы отнюдь не противоречили уставам. Было
много высшего начальства, которое смотрело войска лишь на
церемониальном марше и только по более или менее удачной
маршировке судило об успехе боевого обучения армии.'
Состав кадровых офицеров армии в общем был недурен и
знал свое дело достаточно хорошо, что и доказал на деле. Но
значительный процент начальствующих лиц всех степеней
оказался, как и нужно было ожидать, во многих отношени¬
ях слабым, и уже во время войны пришлось их за ошибки
спешно снимать и заменять теми, которые на деле показали
лучшие боевые способности. Если помнить, что ошибки во
время войны часто влекут за собой неудачи, а в лучшем слу¬
чае излишнее кровопролитие, то необходимо признать, что
наша аттестационная система была неудачна.
Неприязнь, с которой относились войска к корпусу офи¬
церов генерального штаба как в мирное, так и в военное
время, требует некоторого пояснения, хотя подробно на
ней останавливаться на этих страницах полагаю излишним.
Несомненно, большая часть этих офицеров соответствова¬
ла своему назначению, и между ними было много умных,
знающих и самоотверженных работников, но в их среде на¬
ходился некоторый, к счастью, небольшой, процент людей
ограниченных, даже тупых, но с большим самомнением.
Впрочем, последним недостатком страдала значительная
часть чинов этого корпуса, в особенности молодежь, кото¬
рая льстила себя убеждением, что достаточно окончить
21 Д-годовое обучение в академии, чтобы сделаться свети¬
72
лаМи военного дела, и считала, что только из их среды могут
выходить хорошие полководцы.
Помню, как за несколько лет до войны я присутствовал в
вагоне* возвра1цаясь из заграничною путешествия в штатс¬
ком платье, при ожесточенном споре какого-то саперного
подполковника с двумя молодыми офицерами генерального
штаба. Последние утверждали, что их ученый корпус гото¬
вится академией по преимуществу для выработки полковод¬
цев*, вождей армий, а служба генерального штаба есть только
переходная ступень, подготовляющая их к главному делу —
командованию армиями; что человек, не окончивший ака¬
демии, настоящим полководцем бьггь не может, а будет лишь
игрушкой в руках своего начальника штаба. Их оппонент,
человек, по-видимому, горячий, быстро и резко говорив¬
ший, возражал им с пеной у рта', что, начиная с Александра
•Македонского и кончая Наполеоном и Суворовым, не было
ни одного знаменитого полководца из академиков и что в
Турецкую кампанию 1877—1878 гт. особенно прославился
Гурко, не академик, и Скобелев, окончивший академию пос¬
ледним. А в войне с Японией, где все наше высшее началь¬
ство было почти сплошь из офицеров генерального штаба с
Куропаткиным во главе, оно совсем не показало нужных
для полководцев качеств. Речь злосчастного оппонента нис¬
колько не убедила молодых штабных деятелей, и они с не¬
которым высокомерием, снисходительно, но твердо и спо¬
койно стояли.на своем, считая свое убеждение аксиомой.
Привел я эту картину с натуры потому, что она Характер¬
на и сразу раскрывает яснее всяких длинных объяснений при¬
чины озлобления армии на свой генеральный штаб: для того
чтобы дойти до высших степеней командования, нужно бы¬
стро выдвигаться вперед в ущерб строевым офицерам, зани¬
мая не только штабные, но и полевые командные должнос¬
ти; и^до войны большая часть начальников дивизий и
корпусных командиров были из офицеров генерального шта¬
ба. В действительности, конечно, ни одно учебное заведение
фабриковать военачальников не может, так как для этого
требуется много различных свойств ума, характера и воли,
73
которые даются природой и где могут приобретать обуче¬
нием. Неоспоримо» конечно, что полководец должен, хоро¬
шо знать свое дело и всесторонне изучить его тем или,аддом
способом. .Нужно также признать, что военная академия
очень полезна, и, несомненно, желательно, чтобы ее кур; пррг
ходило возможно большее число офицеров. Но нужно по¬
мнить, что вслед за окончанием курса, в течение всей служ¬
бы, необходимо беспрерывно следить за военной наукоц и
продолжать изучать ее, так как военная, техника быстро со¬
вершенствуется, и тот, кто успокоится сложа рукц.цо, окон¬
чании какой бы то ци было академии, быстро отстанет, pgr
своего времени и дела и сделается более опасным для своей
работы, нежели неуч, так как будет обладать отсталыми,^
следовательно, воображаемыми, но не действительными зда¬
ниями. Нельзя не осудить также карьеризма, которым были
охвачены многие из числа успешно оканчивавших питомце#
военной академии со времен Милютина1. На это, впрочем,
были свои исторические, причины, о которых /$ут недеедо
говорить.
Как бы то ни было, но я считаю долгом признать, что за
некоторыми исключениями офицеры генерального штафа в
эту войну работали хорошо, умело и старательно выполняли
свой долг. Одно было неладно: это, за малым исключением,
постоянное, быстрое перемещение таких офицеров с од¬
ной должности на другую для более быстрого продвижения
вперед. Они не задерживались ни на каком месте — ни на
штабном, ни на строевом, а потому им было трудно входить
основательно в круг своих обязанностей и приносить ту пользу,
которую они могли и должны были принести. Такое переле¬
тай ие с места на место также озлобляло армию, которая
называла их белой костью, а себя — черной. В эрэм, однако,
нужно винить скорее ставку, желавшую быстрее выдвигать
своих академических товарищей, которые без. приказа
сверху не имели бы возможности столь резво прыгать.
1 Милютин Дмитрий Алексеевич — граф, генерал-фельдмарщеди
генерал-адъютант. В 1861 —1881 гг. — военный министр. — Ред.
74
Генеральному штабу можно поставить другую действи¬
тельно серьезную вину, состоявшую в том, что его Главное
упрйвление с начальниками генерального штаба во главе не
выполнило своего назначения по надлежащей подготовке к
этой войне, что, впрочем, постоянно бывало и раньше. Но
тут приходится признать, что сам по себе корпус офицеров
генерального штаба ни при чем. Ведь им не было предостав-
лей*6 самим выбирать своего главу. В сущности, только пер¬
вый начальник генерального штаба, Палицын, серьезно от¬
несся к своим обязанностям и работал не покладая рук, но не
успел наладить свою важную и многотрудную работу, как уже
6ыЛ сменен. Сухомлинов только проскользнул по этой долж¬
ности, почти ничего на ней не сделав. Назначенный вслед за
ним Гернгросс ранее никогда в генеральном штабе не служил
и этой службы не знал. Эго был мой старый друг, и при пер¬
вом же свидании с ним после его назначения я, зная его за
честного и порядочного человека, не скрыл моего удивления,
что он принял столь ответственный пост, который должен
был бы занять кто-либо более соответствующий. Он мне от¬
кровенно сознался, что он в этой новой для него работе, как в
лесу, и ни за что не хотел принять этой должности, но что ему
было передано свыше приказание не отказываться, и он при¬
нуждён был покориться. Он, однако, добавил, что поставил
себе самому требование в течение года усиленной работой
войти в курс дела. Если же это окажется невозможным, то
какиё бы давления на него ни производили, он откажется от
этого frocra. Усиленная работа дала ему иной результат —
паралич; и он отправился умирать в должности командира
корпуса на юг, а заменивший его Мышлаевский вскоре был
сменён, потому что не сошелся с военным министром, Сухо¬
млиновым, и, находясь в отпуске, неожиданно для себя про¬
чёл о назначении его командиром корпуса на Кавказе.
Заменивший его Жилинский интересовался, по-видимо¬
му, всем чем угодно, но не своими обязанностями. Пришлось
мне, в бытность мою помощником командующего войсками
Варшавского военного округа, по поручению моего началь¬
ства докладывать одно серьезное дело военному министру и
75
по его приказанию переговариваться с Жилинским. И мне
невольно пришлось убедиться, что голова этого государствен¬
ного мужа была занята совсем иными интересами. Впрочем, и
он недолго сидел на этом месте и получил должность, которой
добивался — варшавского генерал-губернатора и командую¬
щего войсками этого округа; его же заменил Янушкевич.
Последний был очень милый, веселый и остроумный человек,
профессор статистики Военной академии, которому обязан*
носги начальника генерального штаба были соверщенно чуж¬
ды. Итого в течение менее 8 лет с создания згой должности до
начала великой войны 1914 года, было 6 начальников гене¬
рального штаба. Даже при условии, что они все были бы звез¬
ды первой величины, такая быстрая смена одного за другим
могла дать только отрицательные результаты, и поэтому не¬
удивительно, что мы не были готовы к войнеи Но еще раз
повторяю, что винить тут нужно не корпус генерального шта¬
ба, а тех, в чьих руках находилось назначение на должность
начальника генерального штаба, который обязан всецелситгве-
чать за подготовку к воине, но для этого ему нужно было дать
время и средства для выполнения этой важнейшей задачи;
Неоспорим и тот факт, что многие, притом наиболее
способные академики, изучив исключительно военное дело;
уходили с. военной службы на должности, ничего общего не
имевшие с военным искусством, и старались занимать места
лучше оплачиваемые. Мы видели офицеров генерального штаба
в роли государственного контролера, министров путей сооб¬
щения, внутренних дел, начальников железных дорог, губер*-
наторов и т.п.
Верховным главнокомандующим был назначен вел. князь
Николай Николаевич. По моему мнению, в это время луч*
шею верховного главнокомандующего найти было нельзя.
По предыдущей моей службе, в бытность мою начальни¬
ком Офицерской кавалерийской школы, а затем начальником
2-й гвардейской кавалерийской дивизии, я имел возмож¬
ность близко узнать его — как по должности генерал-ин¬
спектора кавалерии, так и по должности главнокомандую*
щего гвардией и Петербургского военного округа,: Это
76
человек, несомненно, всецело преданный военному делу и
теоретически и практически знавший и любивший военное
ремесло. Конечно, как принадлежавший к императорской
фамилии, он по условиям своего высокого положения не
был усидчив в работе, особенно в молодости. По натуре сво¬
ей он был страшно горяч и нетерпелив, но с годами успоко¬
ился и уравновесился. Назначение его верховным главноко¬
мандующим вызвало глубокое удовлетворение в армии.
Войска верили в него и боялись его. Все знали, что отданные
им приказания должны быть исполнены, что отмене они не
подлежат и никаких колебаний не будет.
В начале войны, чтобы спасти Францию, Николай Нико¬
лаевич совершенно правильно решил нарушить выработан¬
ный раньше план войны и быстро перейти в наступление, не
ожидая окончания сосредоточения и развертывания армий.
Потом это ставилось ему в вину, но в действительности это
было единственно верное решение. Немцы, действуя по внут¬
ренним операционным линиям, естественно, должны были
стараться бить врагов поочередно, пользуясь своей развитой
сетью,железных дорог. Мы же с союзниками, действуя по
внешним линиям, должны были навалиться на врага сразу со
всех сторон, чтобы не дать возможности германцам уничто¬
жать противников поочередно и перекидывать свои войска
по собственному произволу.
Жаль, что эту азбучную истину не приняли в соображе¬
ние лица, составлявшие новый план войны, ссылавшиеся на
то, что неизвестно, на кого наш враг раньше набросится —
на французов или на нас. Казалось бы, здравый смысл дол¬
жен был подсказать, что немцы фатально неизбежно, в силу
обстановки раньше атакую французов. Во-первых, потому,
что французы скорее нас мобилизуются и раньше нас смогут
перейти в наступление, а во-вторых, потому, что в случае
полной удачи немцы смогут быстрее склонить к миру фран¬
цузов, нежели русских с их необъятным пространством в тылу.
Удивительный план войны с отводом назад на линию Бело-
croic-tБрест был окончательно разработан, насколько мне по¬
мнится, на секретном совещании в Москве, кажется, осенью
77
1912 года и тогда же утвержден. В то время я был помогцни-
ком командующего войсками Варшавского военного округа
и высказал мои сомнения относительно целесообразности этого
плана бывшему тогда начальником штаба округа генералу
Клюеву, участвовавшему в составлении этого плана. Но он со
свойственным ему самомнением стал уверять меня, что это
решение безукоризненно хорошо и другого быть не может.
Каждый из нас остался при своем мнении, но так как это дело
меня не касалось, то я бросил об этом спорить.
Справедливость требует, однако, сказать, что вел. князь
Николай Николаевич к этому совещанию привлечен не был,
невзирая на то, что он должен был выполнять вырабатывав¬
шийся план. Чтобы избежать его присутствия, совещание
назначили не в Петербурге, а в Москве. Во время объявления
войны ему пришлось, в силу необходимости, спешно менять
план войны, что в заслугу Главному управлению генерально¬
го штаба и Сухомлинову никак поставить нельзя. Фракцию
же необходимо было спасти, иначе и мы после выбытия ее
из строя сразу проиграли бы войну.
Николай Николаевич требовал строгой и справедливой
дисциплины в войсках, заботился о нуждах солдата, усилен¬
но следил за тем, чтобы не было засилья штабов над строе¬
вым элементом, не жалел наград для строевых работников,
был скуп относительно награждений штабных и тыловых
деятелей, строго запрещая награждать их боевыми отличия¬
ми. Я считал его отличным главнокомандующим.
Фатально было то, что начальником штаба верховного
главнокомандующего был назначен бывший начальник Глав¬
ного управления генерального штаба Янушкевич — человек
очень милый, но довольно легкомысленный и плохой стра¬
тег. В этом отношении его должен был дополнять генерал-
квартирмейстер Данилов — человек узкий и упрямый. Его
доклады, несомненно, в значительной степени влияли на стра¬
тегические соображения верховного главнокомандующего,
и нельзя не признать, что мы иногда действовали в некото¬
рых отношениях наобум и рискованно разбрасывались —
не в соответствии с теми силами, которыми мы располагали.
78
Главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта,
в состав которого вошла и моя VIII армия, был назначен
командующий войсками Киевского военного округа гене¬
рал-адъютант Н.И. Иванов. Эго был человек, вполне пре¬
данный своему долгу, любивший военное дело, но в высшей
степени узкий в своих взглядах, нерешительный, крайне
мелочный и, в общем, бестолковый, хотя и чрезвычайно са¬
молюбивый. Он был одним из участников несчастной Япон¬
ской кампании, и думаю, что постоянные неудачи этой зло¬
счастной войны влияли на него и заставляли его непрерывно
сомневаться и путаться зря, так что даже при вполне благо¬
получной обстановке он постоянно опасался разгрома и вся¬
ких несчастий. Впрочем, он интересовался по преимуществу
огнестрельными припасами и многие считали, что его ско¬
рее можно именовать артиллерийским каптенармусом, не¬
жели! главнокомандующим.
Начальником его штаба в начале кампании был М.В. Алек¬
сеев — человек очень умный, быстро схватывающий обста¬
новку, отличный стратег. Его главный недостаток состоял в
нерешительности и мягкости характера. При твердом глав¬
нокомандующем эти недостатки не составляли бы беды, но
при колеблющемся и бестолковом Иванове это представляло
собой большую угрозу для хорошего ведения дела на Юго-
Западном фронте.
Что касается моей армии, то она составляла левый фланг
всех наших сил, оборонявших‘нашу западную границу, что
давало мне возможность свободнее маневрировать, нежели
другим армиям. Моим начальником штаба был генерал Лам-
новский. Это был человек умный, знающий, энергичный и в
высшей степени трудолюбивый. Не знаю, почему он составил
себе репутацию панического генерала. Подобная характери¬
стика совершенно неверна. Он быстро соображал, точно вы¬
полнял мои приказания и своевременно передавал их в вой¬
ска, был дисциплинирован и никогда не выказывал трусости
и нерешительности. Жили мы с ним в дружбе и согласии.
Праодцлэн не всегда одобрял мои планы, считая их иногда
рискованными, и по долгу службы докладывал свои сомне¬
79
ния. Но раз какое-либо дело было решено, он клал всю свою
душу для наилучшего выполнения той или иной предприни¬
мавшейся операции. Его недостаток был в том, что он очень
доверял своим штабным сотрудникам и лично старался вхо¬
дить во все мелочи, в особенности — по генерал-квартира
мейстерской части. Этим он обезличивал своих помощников
и переобременял себя работой, доводившей его до переутом¬
ления. Во всяком случае, это был отличный начальник штаба.
В начале кампании генерал-квартирмейстером штаба моей
армии был Деникин1, но вскоре он, по собственному жела¬
нию служить не в штабе, а в строю, получил, по моему пред¬
ставлению, 4-ю стрелковую бригаду, именуемую «железной»,
и на строевом поприще выказал отличные дарования боево¬
го генерала. После Деникина генерал-квартирмейстером был
назначен генерал Никитин — человек средних способнос¬
тей, честный, спокойный и при таком начальнике штаба,
как Ламновский, не игравший в штабе никакой роли.
Рядом с VIII армией Действовала III армия, во главе кото¬
рой стоял генерал Рузский — человек умный, знающий, реши¬
тельный, очень самолюбивый, ловкий и старавшийся вы¬
ставлять свои деяния возможно в лучшем свете, иногда в ущерб
своим соседям, пользуясь их успехами, которые предвзято при¬
писывались ему. В качестве яркого примера этого могу приве¬
сти тот странный и печальный факт, что он никогда не опро¬
верг резкой неточности, появившейся в русской печати в
первых же телеграммах о наших армиях и о взятии Львова.
Уже в самом начале войны, когда наша армия быстро
продвигалась вперед, меня очень заботили ее тыл и связь,
которую необходимо было держать штабу армии как с пе¬
редовыми войсками, так и со штабом фронта. Тыловые уч¬
реждения далеко не были сформированы, автомобилей было
очень мало, транспорта недостаточно, телеграфных колонн
1 Деникин Антон Иванович — генерал-лейтенант, во время пер¬
вой мировой войны начальник штаба верховного главнокомандую¬
щего, затем главнокомандующий армиями Западного и Юго-Запад¬
ного фронтов. — Ред.
80
тоже. Что же касается санитарной части, то она была лишь
в самом зародыше и, как дальше будет видно, во время пер¬
вых сражений положение раненых было очень тяжелое. Во¬
обще, тыл наших армий в начале кампании находился, в сущ¬
ности, в хаотическом состоянии и был более приспособлен к
стоянию на месте, т.е. к обороне, нежели к работе во время
энергичного наступления, которое выпало нам на долю.
В общем, следует признать, что в техническом отноше¬
нии мы были подготовлены неудовлетворительно и что если
бы военное министерство не занималось преимущественно
войной с Государственной думой, а шло с ней рука об руку,
то результат подготовки получился бы иной. Объяснение,
что мы предполагали быть готовыми лишь к 1917 году и что
война застала нас врасплох, только усугубляет вину, ибо нам
было известно, что немцы готовятся к 1915 году, а следова¬
тельно, хоть тресни, а мы также должны были, чего бы это
ни стоило, подготовиться к этому году, а не к 1917. И это
было хотя и трудно, но возможно. Мы же готовились недо¬
статочно энергично, спустя рукава, не желая привлекать к
этой работе общественные силы из личных политических
соображений внутреннего порядка. И дошли до того, что
начали войну, имея только до 950 выстрелов на легкое ору¬
дие, а тяжелых орудий почти совсем не имели.
Еще хуже была у нас подготовка умов народа к войне.
Она была полностью отрицательная.
Ни для кого не было секретом, что после франко-прус¬
ской войны 1870—1871 гг. Германия, в опьянении от своих
побед, стала стремиться ко всемирной гегемонии. В этом
отношении Россия, ее старая союзница и пособница, меша¬
ла ее планам на Ближнем Востоке, так же как и Франция с
ее идеей о реванше и стремлением вернуть Эльзас и Лота¬
рингию. Еще в большей степени мешала Германии Англия с
ее флотом и твердо установившейся мировой торговлей.
И вот, особенно с воцарением императора Вильгельма II,
начинается упорное планомерное развитие военных (сухо¬
путных и морских) сил Германии во главе нового тройствен¬
ного союза — Германия, Австро-Венгрия и Италия. При этом
81
нравственная подготовка всех слоев германского народа к
этой великой войне была не только не забыта,, но выдвинута
на первый план. Народу, столь же упорно, как и успешно,
всеми мерами внушалось, что Германия должна завоевать
себе достойное место под солццем, иначе она зачахнет и
пропадет, и что великий германский народ при помощи сво¬
его доброго немецкого бога как избранное племя должен
разбить Францию и Англию, а низшую расу славян с Россией
во главе обратить в удобрение для развития и величия выс¬
шей германской расы. Пришлось и всем остальным наро¬
дам Европы волей-неволей напрягать свои силы для подго¬
товки борьбы за свою свободу и интересы. Императору
Александру III не оставалось другого решения, как сойтись
с Францией, усердно подготовлять свой западный театр во¬
енных действий и развивать свои вооруженные силы.
В течение последних 20 лет, как раньше уже было много
сказано, начались бестолковые колебания, которые расстро¬
или нашу армию, а всю предыдущую подготовку западного
театра, столь разумно и тщательно продуманную Обруче¬
вым, свели к нулю. Поощряемые Германией, мы устроили
себе дальневосточную авантюру, во время которой немцы
наложили на нас крупную контрибуцию в виде постыдного
для нашего самолюбия и разорительного для нашего карма¬
на торгового договора. Мы позорно проиграли войну с Япониг
ей, и такими деяниями, нужно по справедливости признать,
само правительство ускорило революцию 1905—1906 гг. В
годы Японской войны и первой революции наше правитель¬
ство ясно подчеркнуло и указало народу, что оно само не
знает, чего хочет и куда идет. Спохватились мы в своей ошиб¬
ке довольно поздно, после аннексии Боснии и Герцеговины,
но нравственную подготовку народа к неизбежной европей¬
ской войне не то что упустили, а скорее не допустили.
Если бы в войсках какой-нибудь начальник вздумал обме¬
нять своим подчиненным, что наш главный враг — недод
что он собирается напасть на нас и что мы должны всеми,
силами готовиться отразить его, то этот господин был бы
немедленно выгнан со службы, если не предан суду. Еще в
82
меньшей степени школьный учитель мог бы проповедовать
своим питомцам любовь к славянам и ненависть к немцам.
Он был бы сочтен опасным панславистом, ярым революци¬
онером и сослан в Туруханский или Нарымский край. Оче¬
видно, немец, внешний и внутренний, был у нас всесилен;
он занимал самые высшие государственные посты, был persona
gratissima при дворе. Кроме того, в Петербурге была могу¬
щественная русско-немецкая партия, требовавшая во что
бы То ни стало, ценой каких бы то ни было унижений креп¬
кого союза с Германией, которая плевала на нас.
Какая же при таких условиях могла быть подготовка умов
народа к этой заведомо неминуемой войне, которая должна
была решить участь России и Европы? Очевидно, никакая
или скорее отрицательная, ибо во всей необозримой России,
а не только в Петербурге, немцы царили во всех отраслях
народной жизни.
Даже после объявления войны прибывшие из внутренних
областей России пополнения совершенно не понимали, ка¬
кая это война свалилась им на голову — как будто бы ни с
того ни с сего. Сколько раз спрашивал я в окопах, из-за чего
мы воюем, и всегда Неизбежно получал ответ, что какой-то
там эрц-герц-перц с женой были кем-то убиты, а потому
австрияки хотели обидеть сербов. Но кто же такие сербы,
не знал почти никто, что такое славяне — было также тем¬
но, а почему немцы из-за Сербии вздумали воевать — было
совершенно неизвестно. Выходило, что людей вели на убой
неизвестно из-за чего, т.е. по капризу царя.
Что сказать про такое пренебрежение к русскому наро¬
ду! Очевидно, немецкое влияние В'России продолжало оста¬
ваться весьма сильным. Вступая в такую войну, правитель¬
ство должно было покончить пикировку с Государственной
думой и привлечь, поскольку это еще было возможно, об¬
щественные народные силы к общей работе на пользу ро-
диНЫ, без чего победоносной войны такого масштаба быть
не моТло. Невозможно было продолжать сидеть на двух сту-
льях и одновременно сохранять и самодержавие и консти¬
туцию в лице законодательной Думы.
83
Если бы царь в решительный момент жизни России со¬
брал обе законодательные палаты для решения вопроса о
войне и объявил, что дарует настоящую конституцию с от¬
ветственным министерством и призывает всех русских под¬
данных без различия народностей, сословий, религий и т.д. к
общей работе для спасения отечества, находящегося в опас¬
ности, и для освобождения славян от немецкою ига, то энту¬
зиазм был бы велик и популярность царя сильно возросла бы.
Тут же нужно было добавить и отчетливо объяснить, что воп¬
рос о Сербии — только предлог к войне, что все дело — в
непреклонном желании немцев покорить весь мир. Польшу
нужно было с высоты престола объявить свободной с обеща¬
нием присоединить к ней Познань и Западную Галицию по
окончании победоносной войны. Последнее не только не
было сделано, но даже на воззвание верховною главнокоман¬
дующего к полякам царьу к их великому недоумению и огщъ
чению, ничем не отозвался и не подтвердил обещания' вели¬
кого князя. • * ^
Можно ли было при такой нравственной подготовке к вой¬
не ожидать подъема духа и вызвать сильный патриотизм в
народных массах? Чем был виноват наш солдат, что он не толь¬
ко ничего не слыхал о замыслах Германии, но и совсем не знал,
что такая страна существует, зная лишь, что есть немцы, ко¬
торые обезьяну выдумали, и что зачастую сам губернатор —
из этих умных и хитрых людей. Солдат не только не знал, что
такое Германия и тем более Австрия, но он понятия не имел
о своей матушке-России. Он знал свой уезд и, пожалуй, губер¬
нию, знал, что есть Петербург и Москва, и на этом его зна¬
комство со своим отечеством заканчивалось. Откуда же было
взяться тут патриотизму, сознательной любви к великой ро¬
дине! Не само ли самодержавное правительство, сознательно
державшее народ в темноте, могущественно подготовляло не
только успех революции и уничтожение того строя, который
хотело поддержать, невзирая на то что он уже отжил* свой
век, но и также исчезновение самой России, ввергнув ее наро¬
ды в неизмеримые бедствия войны, разорения и внутренних
раздоров, которым трудно было предвидеть конец?
84
Первый акт революции (1905—1906 гг.) правительство
ничему не научил, и оно начало воину вслепую, само бессоз¬
нательно подготовляя второй акт народного бунта.
Войска были обучены, дисциплинированны и послушно по¬
шли в бой, но подъема духа не было никакого, и понятие о том,
что представляла собой эта война, отсутствовало полностью.
Невольно возникает вопрос: что за государственные люди
окружали царя и что в это время думали ближние придвор¬
ные чины всех рангов?
Подводя итог только что высказанному, я должен под-
твердйть мое твердое убеждение, что император Николай
II был враг всякой войны вообще, а войны с Германией в
особенности.
По традициям русского императорского дома, начиная с
Павла I, и особенно при Александре I, Николае I и Алексан¬
дре II, Россия все время работала на пользу Пруссии, зачас¬
тую во вред себе. И только Александр III, отчасти под вли¬
янием супруги-датчанки, видя печальные последствия такой
политики в конце царствования своего отца, отстал от этой
пагубной для России традиции. Но сказать, что он успел
освободить Россию от немецкого влияния, никак нельзя, и
до воцарения слабодушного Николая II осталась лишь кажу¬
щаяся наружная неприязнь к Германии. Большая же про¬
грамма развития наших вооруженных сил выплыла не
столько для того, чтобы действительно воевать с Германи¬
ей, сколько для того, чтобы обеспечить этим мир и успоко¬
ить общественное мнение, понимавшее, что хотим мы или
не хотим, но войны не избежать. Сам же царь едва ли верил,
что эта война состоится. Обвинять Николая II в этой войне
нельзя, так как не заступиться за Сербию он не мог, ибо в
этом случае общественное негодование со стихийной силой
сбросило бы его с престола, и революция началась бы при
помощи всей интеллигенции не в 1917, а в 1914 году. Несом¬
ненно, что этим предлогом немедленно воспользовались бы
все революционные силы России, подготовлявшиеся в под¬
полье ко второму акту революции. Виноват же царь в том,
что он сам не знал, чего хотел, не отдавал себе отчета в ис¬
85
тинном положении дела и, окруженный лестью, самоуве¬
ренно думал, что мир и война в его руках. Он был убежден,
что он тонкий дипломат, умело ведущий внешнюю и внут¬
реннюю политику России по собственному произволу, не¬
взирая на сталь еще недавний урок Японской войны и рево¬
люции 1905—1906 гг.
Виновники возникновения Великой войны
За последние 30 лет я был в Германии не менее 25 раз, т.е.
почти ежегодно. В числе моих поездок были и казенные ко¬
мандировки, вследствие которых мне пришлось много разъез¬
жать по Германии, знакомиться и беседовать с Массой людей
всевозможных классов и общественных положений. Почти
столь же часто я посещал Францию, Италию и Австро-Венг¬
рию. Поэтому могу смело сказать, что зная хорошо, основа¬
тельно вышеперечисленные страны, в особенности Германию,
очевидно, ни один здравомыслящий человек не станет утвер¬
ждать, что война возникла из-за убийства в Сараеве наслед¬
ника Австро-Венгерского престола и его жены. Всякому ясно,
что это повод, к которому привязались, потому что война
была решена, была безусловно неизбежна и что не будь этого
инцидента, нашелся кгкой-либо другой предлог для того, что¬
бы объявить нам и французам войну. Кому-то она, эго видНо,
была нужна. Ответ на этот вопрос безошибочно проясняет и
вопрос о том, кто главный виновник этой войны.
Чтобы решить его верно и справедливо, нужно Вспом¬
нить вкратце положение Германии за последние столетия.
Во времена войн Наполеона I немцы на своих боках поняли,
как невыгодно быть раздробленными. И тогда возникай раз¬
ные патриотические общества, объединявшие умы и серд¬
ца всех немцев воедино, и с тех пор лучшие немецкие патри¬
оты стремились образовать единую сильную Германию."
Австро-прусская война 1866 года выкинула Австрию из
Германии и возвысила Пруссию при явном пособничестве
России, а Франко-прусская война 1870—1871 гг. приоткры¬
той и могущественной помощи той же России дала возмож¬
ность Пруссии разгромить Францию наголову, один на один,
86
без вмешательства Австрии, которой угрожала Россия. За¬
тем Германия заключила мир с Францией без вмешатель¬
ства Европы, с громадной по тому времени контрибуцией с
аннексией Эльзаса и Лотарингии и соединением всех немец¬
ких государств в единую Германскую империю с Пруссией
во главе.
В то время, т.е. в 1871 году, я был 15-летним юношей и
отлично помню, как решительно все немцы, не исключая
русско-подданных, от патриотического восторга с ума по¬
сходили и ничего не могли соображать, кроме победонос¬
ных гимнов и песен в честь и славу Германии. С тех пор, т.е. в
течение почти половины столетия, немецкий патриотизм
укреплялся и расширялся. Он впитывался в каждого немца
с молоком матери и затем на школьной скамье развивался
при помощи учителей и сверстников и далее на всем жиз¬
ненном поприще каждого немца на службе, в портерной, в
театре* на улице и т.д. Случалось беседовать с людьми, реко¬
мендовавшимися социал-демократами и твердо исповедо¬
вавшими свои социалистические убеждения. Но как только
затрагивались вопросы о мировом значении Германии, эти
с.д. сразу превращались в тигров, яростно требовавших для
Германии всемирного владычества. Не знаю, как теперь, но
до 1914 года включительно, по мнению немцев всех сосло¬
вий*, возрастов и положений (со спартаковцами мне не при¬
ходилось сталкиваться), Германия — страна исключитель¬
ная» предназначенная самим Богом ко всемирной гегемонии,
а все остальные народы, в особенности славяне, пригодны
лииц» унавоживать собой ниву, на которой немцы будут воз¬
делывать германскую культуру. И они, например, были твер¬
до убеждены, что Балканский полуостров, Константинополь
и Малая Азия также должны нераздельно принадлежать
Германии. Немцы презирали и побежденную ими Францию,
и особенно Россию, варварски осмелившуюся отказаться
со времени царствования Александра III таскать для них
каштаны, цз огня; и всем сердцем непримиримо ненавидели
Англию, захватившую массу лучших земель на всем земном
шаре и устроившую себе богатейшие колонии и торговые
87
рынки в то время, когда новой Германской империи не су¬
ществовало, этого немцы англичанам простить не могли.
Неоспоримо, что во все время после 71-го года Германия
беспрерывно, ничего не жалея, усиленно вооружалась кая
на суше, так и на море, и этим самым заставляла и осталь¬
ные государства подражать ей.
Эти вооружения делались с полного одобрения всей на¬
ции, идеалы которой неудержимо стремились к германско¬
му всемирному владычеству; На кайзера, в немецком значе¬
нии этого слова, возлагалась подготовка и ответственность за
выполнение этого национального идеала. Обвинять Вильгель¬
ма II за эту войну — в высшей степени несправедливо, ибо он
продукт своего народа и своего времени и исполнял лишь свое
назначение. Если же винить кого-либо, то следует считать ви¬
новными всех немцев, весь германский народ, а не одиноч¬
ных людей, как бы высоко они ни были поставлены.
Кто видел, как я, Вильгельма II после ежегодного весенне¬
го смотра войска в Берлине, окруженного знаменами с музы¬
кой впереди, тот не может сказать, что виноват в войне один
Вильгельм. В 1898 году я был одним из приглашенных на
парад и ехал верхом сразу за императорским кортежем. И
безумный восторг несметной толпы при виде кайзера со зна¬
менами, ехавшего верхом от Темпельговского поля до самого
дворца, подделать было нельзя. Народ явно приветствовал
того вождя и регалии тех народных полчищ, на которых воз¬
лагалось выполнение народных идеалов и вожделений.
То же самое впечатление я вынес на больших император¬
ских маневрах, на которых я присутствовал в качестве гостя
в 1907 году: народ, увидев кайзера, прорвал и опрокинул
конную стражу, охранявшую императора, окружил его и
стал целовать его ноги, сапоги, седло, лошадь.
Народа же на маневрах было гораздо больше, чем воен¬
ных, и громадные толпы людей всех сословий неотступно
следовали за войсками. Вообще германцы — военная нация,
у которой голова давно закружилась от боевых успехов 1864,
1866, и в особенности 1870—1871 гг. И, повторяю, для меня
по крайней мере, на основании моих собственных наблюде¬
88
ний, не подлежит никакому сомнению, что усиленная под¬
готовка к войне в последние 40 лет велась в Германии не
только с полною одобрения, но и по непреклонной воле
всею народа (за исключением незначительного меньшин¬
ства). И война подготовлялась для всемирного порабоще¬
ния народов и в первую голову — для поражения России и
Франции, а затем, во вторую очередь, Англии. Для верного
исполнения этого плана были заключены союзы с Австрией
против России и с Италией против Франции, и эти союзы
были также одобрены всей Германией. И нет причин или
оснований считать Вильгельма чуть ли не единственным ви¬
новником этой чудовищной войны. Он лишь воплощал со¬
бой чрезвычайно образно и ярко свой народ во времени, в
котором он царствовал.
Предотвратить войну было невозможно не только нам и
нашим союзникам, но и самим немцам после принесенных
ими неисчислимых жертв исключительно для поставленной
ими идеи достижения великой патриотической цели. Виль¬
гельм же ни в каком случае изменить назревшей войны не
мог и не позже 1915 года обязан был начать ее или же сам
слетед.бы с престола. Выбора у него не было и не в объявле¬
нии войны состоит его вина. Виноват же Вильгельм в значи¬
тельной степени в том, что Германия проиграла эту войну,
тогда как она должна была ее выиграть. Чтобы пояснить
мою мысль, мне необходимо обрисовать это яркое лицо,
приковывавшее внимание всего мира в течение долгих лет.
Пресса всех стран непрерывно занималась им, и, несомнен¬
но, это был незаурядный человек. Во время моих служебных
командировок мне пришлось многократно с ним разговари¬
вать, , несколько раз завтракать и обедать за императорс¬
ким столом в непосредственной близости от него и видеть
его в Берлине, окруженного его двором, в Потсдаме на лет¬
нем положении и в Касселе на больших маневрах среди его
войск и народа. Все это вместе взятое, как мне кажется, дало
мне возможность составить себе ясное понятие об этом
кайзере, олицетворявшем в своем лице надежды и стремле¬
ния крепкой германской расы.
89
Среднего роста, скорее худощавый, с очень подвижны¬
ми чертами лица и быстрыми движениями, он представлял
собой тип человека в высшей степени энергичного и реши¬
тельного. Обладал он умом весьма разносторонним и быст¬
ро соображающим, мор говорить кстати о всевозможных
предметах, излагая свои мысли в ясной безапелляционной
форме. Он, по-видимому, был страшно самонадеян и считал
себя способным выполнять всякую роль. Известно, что на
своей яхте «Гогенцоллерн» он по праздничным дням испол¬
нял роль пастора и говорил проповеди. Он писал картины,
считая себя художником, он сочинял музыкальные пьесы в
качестве композитора и, несомненно, считал себя великим
полководцем, что бросалось в глаза и на больших маневрах,
где он в высшей степени самостоятельно руководил войска¬
ми и разбирал их действия с необыкновенным апломбом и
решительностью, чему я был свидетелем.
Когда я наблюдал за ним со стороны, он производил на
меня впечатление человека вполне убежденного, что он вы¬
полняет особую миссию, данную ему свыше, а по складу
ума, характера и темперамента это был врожденный само¬
держец. Гинденбург1, Аюдендорф1 2, Тирпиц3 в своих отчетах
и воспоминаниях, в особенности на первых порах, из понят¬
ных чувств приличия не могут ссылаться на юлю их импера¬
тора. Но никто не разуверит меня в том, что он имел огром¬
ное решающее влияние на ход войны и что ни одна крупная
операция не предпринималась без его разрешения, а зачас¬
тую и по его настоянию или повелению.
Неоспоримо, что план войны был составлен вполне це¬
лесообразно: напасть сначала на Францию, быстро, сразу ее
уничтожить, не давая времени и возможности Англии по¬
1 Гинденбург Пауль — германский военачальник, президент Гер¬
мании с 1925 т., автор мемуаров. — Ред.
2 Аюдендорф Эрих — германский военачальник, автор мемуаров
и военно-исторических работ. — Ред.
3 Тирпиц Альфред фон — германский военно-морской деятель,
создатель сильного ВМФ, автор мемуаров. — Ред.
90
мочь ее союзнице, а затем перекинуть свои главные силы на
Восточный фронт, чтобы раздавить Россию. Проход через
Бельгию вопреки международному праву и был предпринят
в расчете, что Англия, имевшая ничтожную сухопутную ар¬
мию, не успеет развить своих сил, как с Францией в течение
3—4 месяцев будет уже покончено. Этот план войны дол¬
жен был быть выполнен не позже 1915 года, а еще лучше в
1914 году, ибо каждый год опоздания уменьшал шансы на
его удачу, так как Франция и Россия стали усиленно гото¬
виться к войне, тогда как Германия уже закончила свою
подготовку. Но это было на суше. Морские германские силы
были еще только в развитии, да и Нильский канал еще не
был закончен. Поэтому, очевидно, предполагалось, что в пер¬
вую очередь, без участия флота, в котором вначале и надоб¬
ности не было, да и рискованно было им зря жертвовать, бу¬
дут уничтожены франко-русские силы, а с главным врагом —
Англией — Германия разделается потом один на один.
В действительности в начале войны у немцев все шло как
по маслу, но вторжение I и II русских армий в Восточную
Пруссию, заставило Вильгельма потерять равновесие, и он
направил два корпуса с Западного фронта на Восточный пе¬
ред самым Марнским сражением, которое решало участь
кампании. Если припомнить, что еще два корпуса было ос¬
тавлено в тылу, то отсутствие 4-х армейских корпусов в та¬
кой грандиозной решающей операции, как Марнское сра¬
жение, должно было иметь и имело катастрофическое
значение. И уже тогда было ясно видно, что план войны вы¬
полнен быть не может, и в будущем рисовалась неминуемая
затяжка войны, а следовательно, проигрыш кампании в ко¬
нечном результате, так как затяжка войны давала Англии
время сформировать свою армию и могущественно помочь
франции. При такой обстановке Вильгельм не мог рисковать
своим надводным флотом и был вынужден ограничиться под¬
водной войной.
Что бы и кто бы ни говорил и ни писал, и какие бы доку¬
менты ни печатались, я, зная то, что знаю, останусь при моем
убеждении, что войну искала и делала одна Германия и что
91
именно она ее начала, ибо Австрия только плясала под ее
дудку. И нужно по справедливости признать, что она во всех
отношениях прекрасно подготовилась и не только могла,
но и должна была победить на суше. И если она войну 1914—
1918 гг. проиграла, то лишь потому, что у Нее не оказалось
новых Бисмарка* 1 и Мольтке2. Главная беда главных герман¬
ских деятелей во время последней войны состояла в том,
что на германском языке не существует пословицы «по
одёжке протягивай ножки». Никто им этой пословицы не
перевел, а чувством меры никто из них не обладал, и, ггб-
видимому, ни один из государственных людей не напомнил
кайзеру, что нельзя вызывать безнаказанно негодование все¬
го мира и восстанавливать против себя все народы, да еще в
течение нескольких лет подряд.
По политическим соображениям внешнего и внутрен¬
него порядка им необходимо было перед войной обеспе¬
читься соответствующими союзами и твердо знать, что, Па-
пример, Италия годится лишь для союза мирного времени
и что воевать она может только против Австрии, своего на¬
ционального врага, а никак не с ней и не за нее. Бисмаркооб-
разный канцлер тем или иным путем не допустил бы Герма¬
нию до того, чтобы состоять в войне решительно со всем
миром. В свою очередь необходимо признать, что и с воен¬
ной точки зрения Гинденбург — обыкновенный хороший
генерал — с Людендорфом впридачу не мог заменить собой
старого Мольтке и разбросался при помощи Вильгельма по
разным целям выше возможностей.
Ведь не требовалось гениальности — нужно было иметь в
наличии только простой здравый смысл, чтобы не изменить
плана войны и понять, что ранее всего было безусловно необ¬
1 Бисмарк Отто Эдуард Леопольд фон Шенхаузен — выдающий¬
ся германский государственный деятель; осуществил объединение
Германии, I рейхсканцлер Германской империи; предупреждал об
опасности ведения войны с Россией. — Ред.
1 Мольтке (Старший) Хельмут Карл — выдающийся германский
деятель и военный теоретик. — Ред.
92
ходимо разбить западною противника, т.е. французов, пока
англичан была всею горсточка; и лишь добившись там над¬
лежащих результатов, можно было перекидывать войска с
запада.на восток. Правда, наши I и II армии были разбиты и
былр отражено наше наступление на Восточную Пруссию,
нр зато, немцами проигрывается Марнское сражение, а за¬
тем и воица. Правда, в этой коренной ошибке ни Гинденбург,
ни Людендорф не виноваты, но их дальнейшие деяния вое¬
вать по преимуществу по линии наименьшею сопротивле¬
ния, т.е. на востоке, не покончив с западным врагом, не заслу¬
живают одобрения. Следующие сформированные 8 корпусов
опять делятся пополам и, насколько мне помнится, направ¬
ляются поровну, по 4 корпуса, на восток и на запад.
Зато 1915 год почти исключительно посвящается Вос¬
точному фронту, и главные силы действуют против России.
Немцы уповали, что, разбив наголову русских, они добь¬
ются на Восточном фронте или сепаратного мира, или рево¬
люции, и их восточный враг исчезнет, а тогда легче будет
справиться с западными противниками. Однако восточный
враг исчез как таковой только в 1917 году, т.е. три года
спустя после начала войны, а за это время Англия выставила
многомиллионную армию, и Америка к ней присоединилась.
Было ясно уже осенью 1915 года, что Германией война впе¬
ред проиграна по ее собственной вине. Если бы с начала вой¬
ны она, все время держалась на востоке в общем оборони¬
тельно, до уничтожения французской армии, то эта задача
была бы ею почти наверняка закончена к осени 1915 года, и
ходе расправа с восточным противником оказалась бы до¬
вольно простой и неизбежной. Бросать же свои войска с за¬
пада на восток, не добившись соответствующих результа¬
тов во Франции, и распространяться не только по западной
России, но и по Балканскому полуострову и Малой Азии,
гоняясь за сравнительно дешевыми лаврами, — такие дей¬
ствия указывали на то, что в германской армии не было и
мольткообразного стратега.
, 3 сущности, я не думаю обвинять немцев за войну. Веро¬
ятно, другой народ на их месте, в их обстановке в то время
93
тоже захотел бы устроить себе приятное «место под солн¬
цем». Но виноваты они перед собой в том, что проиграли
войну, а уже давно известно, что только победителей не су¬
дят.
Как бы то ни было, отсутствие у немцев во время этой
войны талантов, подобных Бисмарку и старому Молнгке,
показало не только немцам, но и всем народам, что без вели¬
ких людей великие дела невозможны и что если все люди
равны в принципе, то по своим способностям, знаниям, ха¬
рактерам и силе воли они бесконечно разнообразны, и что
полное равенство может считаться красивой утопией, но в
природе не существует. i.
Человечество вообще живет, стремясь к равным идеалам-
утопиям, но достичь их на этой земле не может. Одна из
этих утопий — вечный мир, которого на нашей планете
невозможно достичь так же* как и полного во всех отноше¬
ниях равенства людей. Но от своей темы я отклонился и,
возвращаясь к ней, утверждаю, что такой сильный, умный,
практичный и работящий народ, как немцы, соединившись
воедино в 1870—1876 гг., нарушил существовавшее до того
европейское равновесие. Но в то же время его предприим-*
чивости не хватало поприща для ее надлежащего развития.
Фатально немцы стали искать рынки для торговли и коло¬
нии для увеличившегося снова населения, и столкновение с
соседями стало совершенно неизбежным и необходимым.
По моему мнению, туг никто не виноват, да и борьба далеко
еще не закончилась, и исход борьбы трудно предсказать.
Если интернационал и коммунизм распространятся по все¬
му свету и охватят все народы, то и этот переворот, в прин¬
ципе сулящий вечный мир, вызовет, во всяком случае на
очень многие годы, жестокую борьбу между сторонниками
старого капиталистического строя и адептами нового уче^
ния. И думаю, что мы не у конца, а лишь у начала очень
продолжительных войн.
Считаю необходимым в своих воспоминаниях заявить
следующее: я всю свою жиарнь чувствовал и знал, что немец¬
кое правительство и царствующая династия непримиримей-
94
шие и сильнейшие враги моей Родины и моего народа. Они
всегда хотели во что бы то ни стало подчинить нас себе. Это
и подтвердилось последней всемирной войной. Что бы ни
расписывал в своих воспоминаниях Вильгельм II (Берлин¬
ское издание 1923 г.), но войну эту начали они, а не мы; как
бы ни уклонялся он от истины, все хорошо знают, какая
ненависть была у них к нам, а не наоборот.
В этом отношении вполне понятна и моя нелюбовь к ним,
сквозящая со страниц моих воспоминаний. Но я всегда го¬
ворил и заявляю это печатно: немецкий народ и его армия
показали такой номер поразительной энергии, стойкости,
силы патриотизма, храбрости, выдержки, дисциплины и
умения умирать за свое отечество, что не преклоняться пе¬
ред ними я как воин не могу. Они дрались, как львы, против
всего мира, и сила духа их поразительна. Немецкий солдат —
следовательно, народ — достоин всеобщего уважения.
.. На основании всего этого я предрекаю, что рано или
поадно/в Германии могут одержать верх монархисты — быть
может, временно; или, в крайнем случае, социал-демокра¬
ты; а может быть, и император Вильгельм еще вступит на
родную землю.
1914 ГОД
Львов
Вверенная мне армия к концу июля была сосредоточена
на линии Печиска—Проскуров—Антоновцы—Ярмолинцы,
имея две кавалерийские дивизии выдвинутыми перед фрон¬
том армии. XXIV корпус только головой своей начал прибы¬
вать к месту сосредоточения, так что в действительности у
меня к началу военных действий было не четыре, а три не¬
полных корпуса, так как 1-я бригада 12-й пехотной дивизии
была расположена на правом берегу Днестра с самостоя¬
тельной задачей. К ней должны были подойти три второ¬
очередных кавказских казачьих дивизии, но к моменту пе¬
рехода в наступление начали прибывать только их первые
эшелоцы.
95
Сведения о противнике были у нас довольно скудны, и,
правду говоря, наша разведка в общем была налажена ма¬
лоудовлетворительно. Воздушная разведка из-за недостат¬
ка и плохого качества самолетов была довольно слабой; тем
не менее, то, что мы знали, было получено главным образом
через ее посредство. Агентов шпионажа у нас было мало, и
те, которых мы наскоро набрали, были плохи. Кавалерий¬
ская разведка проникнуть глубоко не могла, так как погра¬
ничная река Збруч была сплошь и густо занята неприятель¬
скими пехотными заставами. В общем, нам было известно,
что пока против нас больших неприятельских сил не обна¬
ружено. Предполагалось* что неприятельские войска сосре¬
доточиваются на Серете, по линии Тарнополь—Трембовля—
Чертков, но в каком количестве и как расположены их силы,
узнать не удалось.
На Збруче кроме пехотных застав XI австрийского корпуса
находилась еще кавалерийская дивизия, которая чрезвычай¬
но энергично действовала на нашем фронте. Между прочим,
она произвела нападение на 2-ю сводную казачью дивизию,
которая находилась впереди левого фланга армии у Городка1.
Наша казачья дивизия была поддержана четырьмя ротами
пехоты, которые были ей временно приданы. Для встречи под¬
ходящего к Городку противника наша пехота заняла густой
цепью околицу села, а также находившуюся поблизости воз¬
вышенность, имея уступом за левым флангом Кавказскую ка¬
зачью бригаду. Пулеметы казачьей дивизии были поставлены
на этом же фланге так, что могли обстреливать всю местность
1 Бой у Городка интересен как яркое доказательство полного
непонимания австрийским командованием азбучных основ такти¬
ки современной конницы. Ярко одетая, признающая только атаку в
конном строю, не желающая и не умеющая использовать свои огне¬
вые средства, австрийская конница атакует русских «как на параде»,
в уставных строях, устаревших лет на сто. Атаки захлебнулись в огне
русских пулеметов. Дивизия понесла тысячные потери и надолго ут¬
ратила боеспособность. Начальник дивизии застрелился здесь же на
поле неудачного боя.
96
впереди залегшей пехоты. Конно-артиллерийский дивизион
стал на позицию за селом, а Донскую казачью бригаду началь¬
ник дивизии взял к себе в общий резерв.
Австрийская конница, подходя к Городку, построилась
сомкнутым развернутым строем, и без разведки очертя го¬
лову понеслась в атаку на нашу пехоту в столь неподходя¬
щем строю. Частью артиллерийский, а затем ружейный огонь
встретил эту безумно храбрую, но бессмысленную атаку.
Вскоре и пулеметы наши стали обсыпать австрийцев с флан¬
га, а кавказские казаки ударили по ним с фланга и тыла. При
этих условиях, очевидно, результат австрийской атаки ока¬
зался для них весьма плачевным: трупы перебитых людей и
лошадей остались лежать на поле битвы, одиночные люди и
лошади бегали по полю по всем направлениям, а остатки этой
дивизии беспорядочной толпой бросились наутек. Распоря¬
жался этим боем с нашей стороны состоявший в моем рас¬
поряжении генерал-майор Павлов. Начальник же дивизии
ограничился тем, что сидел при резерве и не допустил све¬
жую бригаду резерва преследовать разбитого врага. По этой
причине-осгатки австрийской дивизии с ее артиллерией и пу¬
леметами благополучно ушли за Збруч. Пришлось удалить
этого неудачного начальника1, которого заменил генерал
Павлов.
Было получено приказание нашим армиям перейти 5 ав¬
густа в наступление, не ожидая окончания сосредоточения
войск: Такая спешка была вызвана необходимостью помочь
англо-французам, которым приходилось плохо, дабы наши¬
ми наступательными действиями оттянуть хотя бы часть
вражьих сил с их Западного фронта на Восточный против
нас. В это-то время выяснилось, что на губернский город
Каменец-Подольск наступает колонна противника прибли¬
зительно силой в одну бригаду пехоты с артиллерией и дву¬
мя-тремя эскадронами кавалерии. По этому поводу мной
1 Видимо, имеется в виду генерал-лейтенант Жигалин Л. И., с
24.9.1914 г. находившийся в резерве при штабе Киевского военного
округа. — Ред.
97
была получена телеграмма главнокомандующего, предла¬
гавшего мне направить на Каменец-Подольск достаточные
силы, чтобы прикрыть этот город от вражеского нашествия.
На это я ответил, что разбрасывать свои силы перед салшм
началом боевых действий не считаю возможным, а когда я
перейду в наступление и войду на австрийскую территорию,
то эта колонна, боясь быть отрезанной, сама побежит назад,
без всякого понукания; разбрасываться же для второстепен¬
ных целей нахожу вредным. Главнокомандующий сдался на
мои доводы и отменил свое распоряжение. Австрийцы дей¬
ствительно заняли Каменец-Подольск 4 августа, а семь рот
ополчения, находившиеся там, без боя отошли в Новую
Ушицу. Австрийцы же 6-го числа, узнав о нашем переходе
через Збруч, спешно покинули Каменец-Подольск и полно¬
стью вернули контрибуцию, которую собрали с жителей
города. Это было совершенно естественно, потому что они
хорошо понимали, что если возьмут контрибуцию с жителей
Каменец-Подольска, то и я, в свою очередь, заняв Тарно-
поль, Трембовль и Чертков, не пощажу эти города и обло¬
жу их такой же, если не большей, контрибуцией.
5 августа войска вверенной мне армии быстро перешли
через реку Збруч, составлявшую нашу государственную гра¬
ницу. Они были встречены незначительным сопротивлением
застав австрийской пехоты и остатками конной дивизии,
только что разбитой у Городка, причем у австрийцев на Збру-
че никаких резервов не оказалось. Во время перехода через
Збруч дотла сгорел Гусятин; почему он сгорел и кто его
поджег, так и осталось невыясненным. Несколько большее
сопротивление встретили мы при форсировании реки Се-
рета, в особенности у Тарнополя и Черткова. Немногочис¬
ленные австрийские войска, оказавшиеся тут, были разби¬
ты наголову и было взято несколько орудий, пулеметов и
пленных. Вслед за сим более серьезный бой разгорелся на
реке Коробце, но и тут противник обратился в бегство; была
захвачена почти вся его артиллерия, много огнестрельных
припасов, а также много пленных. При допросе они пока¬
зывали, что были уверены, будто мы еще на Сереге, и что
4 3» 1397
98
столкновение с нами оказалось для них большим неприят¬
ным сюрпризом.
Моя армия имела три корпуса в 1-й линии и уступом за
левым флангом XXIV корпус, который не успел сосредото¬
читься ко дню нашего перехода в наступление и был направ¬
лен мной к укрепленному городу Галичу, ускоренной атакой
которого я и предполагал заняться. Но тут я получил теле¬
грамму главнокомандующего, в которой значилось, что
III армии приходится очень тяжело и мне предписывается
оказать ей усиленную поддержку.
Действительно, П1 армия, тесня противника, все с боль¬
шим и большим трудом продвигалась по направлению ко
Львову, и наступил момент, когда она вынуждена была оста¬
новиться, не имея возможности осилить врага
Вследствие получения такой директивы и имея в виду
данные моей разведки, что на Гнилой Липе находятся значи¬
тельные силы противника, окапывающиеся на ее правом
берегу, я решил оставить у Галича против его гарнизона
XXIV корпус в виде заслона для обеспечения моего левого
фланга, а тремя корпусами совершить ночной фланговый
марш, чтобы примкнуть к левому флангу III армии и развер¬
нуться против главных сил противника, находившихся на
Гнидой Липе. Фланговый марш приходилось совершать вбли¬
зи противника, и как мой начальник штаба, так и некото¬
рые генералы считали такое движение крайне рискованным.
Я этого не находил, так как чувствовал, что неприятель вы¬
пустил из своих рук инициативу и пока думает лишь о том,
чтобы прикрыть Львов, в особенности — после двух пора¬
жений, которые он уже понес. Кроме того, река Гнилая Липа
вообще трудно проходима из-за болот и зарослей по обоим
своим берегам; лишь в нескольких местах она имеет мосты
с бесконечными гатями, представляющими собой настоя¬
щие узкие дефиле. Я был совершенно убежден, что австрий¬
цы не рискнут давать бой, имея ее у себя в тылу. Посему,
невзирая на всякие разговоры, я оставил без изменения свое
решение, которое было выполнено без всяких препятствий
со стороны противника
В общем, план сражения на Гнилой Липе состоял в том,
чтобы XII и VIII корпуса атаковали противника, связав его с
фронта, но не форсировали реки, пока ясно не обнаружится
охват левого фланга австрийцев VII корпусом, который дол¬
жен был, перейдя Гнилую Липу, отбрасывать левый фЛанг
австрийцев к югу, дабы отрезать эту неприятельскую группу
от войск, противостоявших нашей III армии, и отдалить ее
от Львова, чтобы они не зашли в его форты. VIII корпус,
кроме того, должен был загнуть свой левый фланг, чтобы
отбивать атаки гарнизона крепости Галича. XXIV корпусу,
шедшему, как раньше было сказано, на один переход усту*
пом за левым флангом армии, было приказано выслать свою
головную бригаду форсированным маршем к Галичу для
облегчения положения VIII корпуса и всему XXIV корпусу
поручено направляться к Галичу для его осады, а в случае
возможности — и захвата его внезапной атакой.
На реке Гнилой Липе моя армия дала первое настоящее
сражение. Предыдущие бои, делаясь постепенно все серьез¬
нее, были хорошей школой для необстрелянных войск. Эти
удачные бои подняли их дух, дали им убеждение, что авсгро-
венгерцы во всех отношениях слабее их, и внушили им уве¬
ренность в своих вождях. В течение двух дней, 17 и 18 августа,
во время которых продолжался жестокий и сильный бой на
Гнилой Липе, я убедился, во-первых, в том, что командующе¬
му армией необходим не малый, а сильный общий резерв, без
которого сражение всегда будет висеть на волоске, и что не¬
большая часть, находящаяся в распоряжении командующе¬
го армией для парирования случайностей, как то полагали
немцы, да и мы с ними до начала этой кампании, совершенно
недостаточна Во-вторых, я также убедился, что необходимо
иметь сильный артиллерийский резерв для того, чтобы кон¬
центрировать артиллерийские массы на решающих пунктах,
а отнюдь не иметь артиллерию равномерно разбросанной по
всему фронту, разбитой поровну между дивизиями. Для это¬
го я считал необходимым, чтобы инспекторы артиллерии
корпусов играли более деятельную роль начальников, уп¬
равляющих огнем значительных артиллерийских соедине¬
100
ний, а не ограничивались только снабжением своих войск ог¬
нестрельными припасами. Посему по окончании сражения
мной был издан соответствующий приказ о роли инспектора
артиллерии во время боя.
На второй день боя VII корпус перешел через реку Гни¬
лую Липу, правда, с большим трудом и значительными поте¬
рями, и стал охватывать левый фланг противника. Но еще не
было вполне ясно, в какой степени мы выиграли это сраже¬
ние и насколько сильно неприятель пострадал. Он еще стоял
на месте и упорно сопротивлялся. В особенности тяжело
было левому флангу нашей армии, так как из крепости Гали¬
ча австрийцы значительными силами охватывали фланг
VIII корпуса, который тут дрался. Высланная, по моему при¬
казу, генералом Цуриковым бригада XXIV корпуса перетя¬
нула на себя большую часть войск гарнизона Галича и этим
путем облегчила положение нашего VIII корпуса На тре¬
тий день боя с утра выяснилось, что австрийцы сочли себя
разбитыми и что их главные силы в большом расстройстве
ночью стали отступать, прикрываемые сильными арьергар¬
дами. Наши войска, тесня их и быстро наступая, захватывали
массу орудий, пулеметов, всякою оружия, значительные обо¬
зы и мною пленных Штаб армии во время этою сражения
находился в г. Бережанах и был прочно связан со штабами
корпусов и телефоном и телеграфом. Таким образом, я имел
возможность своевременно получать с обширного фронта
все необходимые донесения для управления боем.
Должен отметить серьезную услугу, которую в первый
день сражения оказал армии ген. Каледин со своей 12-й ка¬
валерийской дивизией. Заняла она разрыв фронта между XII
и VII корпусами по собственной инициативе и боролась с
подавляющей силой противника до подхода бригады 12-й
пехотной дивизии, которая запоздала к назначенному ей
времени, не по своей, однако, вине.
Одновременно с выигранным мной сражением на Гни¬
лой Липе III армия успешно потеснила противника север¬
нее меня и решительно отбросила его к городу Львову. В это
время была получена директива главнокомандующего, ко¬
101
торый приказывал мне осаждать Львов с юга, тогда как
III армия должна была осаждать Львов с востока и севера
Считалось, что Львов укреплен, обладает большим гарни¬
зоном и представляет собой сильное препятствие для на¬
шего дальнейшего продвижения.
Крупные недостатки моего тыла, его организация при бы¬
стром продвижении вперед меня очень огорчили, но более
всего меня заботила санитарная часть и ее заправильь Не
продуманные раньше меры обеспечения призора раненых,
недочеты которого всецело лежали на ответственности воен¬
ного министерства и Киевского военного округа, ясно пока¬
зали свою полную несостоятельность. Вызванный мной перед
сражением заведующий санитарной частью армии доктор
медицины оказался невеждой в роли администратора На мой
вопрос «Какие меры приняты для приема раненых и даль¬
нейшей их эвакуации?» он твердо ответил, что все распоря¬
жения сделаны и что в Бережанах, куда будут свозиться ране¬
ные, у него готово 2000 мест, а при необходимости он может
принять там до 3000 раненых. В действительности оказалось,
что он в сущности мог принять не свыше 400 раненых, и ког¬
да было свезено свыше 3500 только своих русских солдат и
офицеров, не считая неприятельских раненых, то они оказа¬
лись в крайне критическом положении Пришлось наспех,
отстранив заведующего санитарной частью, впрячь в его ра¬
боту всех состоявших при мне лиц для поручений и адъютан¬
тов, чтобы наскоро очистить некоторые дома, дабы как-ни¬
будь укрыть раненых под какой-либо кров, реквизировать
посуду и стаканы, организовать приготовление пищи и чая и
подготовить несколько санитарных поездов, чтобы возмож¬
но быстрее эвакуировать раненых в тыл. Врачебная же по¬
мощь и своевременная перевязка оказались невозможными
по недостатку врачей. В следующих боях благодаря приня¬
тым тотчас же мерам подобное безобразие более не повто¬
рялось, да и во главе санитарной части мной был поставлен
толковый администратор ген. Панчулидзев.
По-видимому, положение о санитарной части оказалось
негодным не только в VIII армии, ибо в ставке пришлось его
102
вновь переработать. Нужно признать, что не только сани¬
тарная часть в самом начале кампании была весьма плоха,
но и все новое положение о полевом управлении войсками
совершенно никуда не годилось. Оно было объявлено и вош¬
ло в силу уже после начала войны, и нам на практике прихо¬
дилось знакомиться с этим новым положением и с горечью
убеждаться в безобразном и непрактичном его составлении.
До нас доходили слухи, будто Военный совет это положение
не. одобрил и оно было проведено в жизнь только потому,
что войну нам объявили неожиданно. Д альше мне еще при¬
дется говорит» об этом злосчастном положении; тут же ска¬
жу, что пришлось мне самому вмешаться в санитарное дело,
чтобы хоть сколько-нибудь упорядочить его.
’ Считаю долгом совести помянуть добром многих предста¬
вителей земства и отдельных лиц из ближайших к бывшей гра¬
нице местностей. Помимо всякой администрации, они по соб¬
ственной инициативе оказали громадные услуги раненым и
бальным воинам. Было создано много летучих отрядов, пере¬
вязочных пунктов и лазаретов. И все это — с энергией и рас¬
порядительностью, поистине достойными истории.
20 августа воздушная разведка донесла мне, что видна
масса войск, стягивающихся ко львовскому железнодорож¬
ному вокзалу, и что поезда один за другим, по-видимому,
загруженные войсками, уходят на запад. О том же донесли
кавалерийские разъезды, сообщившие, что неприятельские
колонны быстро отходят, минуя Львов. В этот день я поехал
для свидания с ген. Рузским, с которым хотел сговориться о
наших дальнейших совокупных действиях, тем более что на
время осады Львова я ему как старшему должен был быть
подчинен. Во время нашего совещания и он получил донесе¬
ние командира IX корпуса ген. Щербачева, что команды
разведчиков этого корпуса невозбранно продвигаются впе¬
ред и беспрепятственно занимают львовские форты, кото¬
рые никем не защищаются. При этом ген. Щербачев, пред¬
полагая, что Львов очищается противником, просил
разрешения двигаться вперед. Ген. Рузский был очень озада¬
чен полученными сведениями и впал в большое сомнение
103
относительно разрешения Щербачеву в его просьбе. Но в
конце концов на предложение Щербачева он согласился и
отдал приказание осторожно продвигаться ко Львову, силь¬
но, однако, сомневаясь, чтобы такой важный и крепкий
пункт мог быть очищен без серьезного боя.
В это же время в штабе моей армии было получено доне¬
сение от начальника 12-й кавалерийской дивизии, что один
из его разъездов вошел во Львов, который был очищен от
противника, и жители встретили офицера с 12 драгунами очень
приветливо. Таким образом, первым вошел во Львов кавале¬
рийский разъезд, который беспрепятственно проехал по горо¬
ду. Нужно признать тот факт, что противник ожидал нашего
наступления главным образом на Львов от Брод на Красне;
проигранное же им сражение на Гнидой Липе давало мне воз¬
можность выйти в тыл войскам, противостоявшим Шармии.
И этим участь Львова была решена. Совершенно ясно, что
Львов так быстро пал благодаря совокупным действиям 111 и
VIII армий, и без моего флангового марша, без разгрома про¬
тивника на Гнилой Липе и продвижения моих войск к югу от
Львова этот город без боя не был бы очищен. В официальных
же телеграммах высшего начальства объявлялось, что город
Львов был взят генералом Рузским. Я против этого не проте¬
стовал, ибо славы не искал, а желал лишь успеха делу.
Взятие Львова описывалось затем в печати совершенно в
неправдоподобных тонах: сообщалось, что «доблестные войс¬
ка генерала Рузского продвигались по улицам города по коле¬
но в крови». А на самом деле ни во Львове, ни вблизи него уже
дня три никаких сражений не было. Армия Рузского была
еще далеко от города, когда VIII армия, продвинувшись юж¬
нее далеко вперед, заставила австрийцев очистить Львов.
Когда я ехал в автомобиле на совещание с генералом Руз¬
ским в III армию, сопровождавшие меня полковники гр.
Гейден и Яхонтов из-за поломки шин отстали от меня. Пока
чинилась их машина, они обратили внимание на множество
русин, идущих со стороны Львова.
— Вы откуда? — поинтересовались они.
— Из Львова.
104
— А что, там много войска?
— Нема никого, вси утекли.
Оба мои полковника заинтересовались, решили прове¬
рить это показание. Все равно догнать меня они уже не
могли. Их автомобиль беспрепятственно докатил до пред¬
местий самого Львова, у которых они столкнулись с отдель¬
ными мелкими частями III армии, собиравшимися туда вхо¬
дить и ожидавшими только городских властей. Въехав вместе
с ними в город» они с большим аппетитам позавтракали в
гостинице Жоржа и купили конфет в кондитерской. Вот
насколько правильно осведомлялась русская публика о под¬
робностях событий, происходивших на театре войны!
Не могу без горечи душевной вспомнить первую же вос¬
торженную телеграмму главнокомандующего о взятии Львова
и Галича Конечно, вел. князь Николай Николаевич был тут
ни при чем и просто не заметил предвзятости составленного
текста телеграммы: «Доблестные войска генерала Рузского
вз^лиЛьвов, а армия Брусилова взяла Галич».
Все солдаты и офицеры VIII армии были поражены: поче¬
му же армия генерала Рузского — «доблестная» по первым
же шагам, а VIII армия — только просто армия, тогда как
доблесть-то беспримерная была именно в войсках VIII ар¬
мии, сражавшейся вдоль всей реки Гнилой Липы и до самого
местечка Бобрка, не щадя своих сил и жизней бойцов. Вслед¬
ствие этих боев, повторяю, австрийцы и принуждены были
оставить Львов, а III армия пришла на готовое. С первых же
шагов нам бросилась в плаза несправедливость и пристрас¬
тие штаба Юго-Западного фронта. И чем дальше разверты¬
вались события, тем очевиднее это было. Сгущать краски к
лучшему в делах своих любимчиков ради получения высших
наград и умалять успехи других — такое не считалось непри¬
личным. Я молчал, считая это мелочью и думая только о ко¬
нечном результате для России. Да я и не мог, по условиям
дисциплины, ставить таких точек над i. Но в войсках моих
разговоров и недовольства было много. Штаб Юго-Западно¬
го фронта играл с огнем, допуская такую злую неправду. Уми¬
равшие и искалеченные солдаты хорошо это понимали.
105
Гродек
Тотчас по занятии Львова нашими войсками была полу¬
чена директива главнокомандующего, который приказывал
ген. Рузскому с его армией, усиленной XII корпусом из моей
армии, двигаться на Раву-Русскую. Мне же, заняв Львов, с
главными моими силами расположиться восточнее Львова
и оберегать левый фланг всего фронта, маневрируя войсками
сообразно обстановке. Движение ген. Рузского к Раве-Рус-
ской вызывалось тем обстоятельством, что главные силы ав¬
стрийской армии были на линии Люблин—Холм, и ген. Рузс¬
кий своим движением должен был охватить фланг вражеских
полчищ, с которыми северные армии фронта справиться не
могли и были ими сильно теснимы.
С назначенной для моей армии ролью я согласен не был и
находил такое решение вопроса об охране фланга фронта не
соответствующим цели, ибо считал возможным одно из двух:
или австрийцы не обратят внимания на наш левый фланг, и
тогда моя армия в это тяжелое для нас время не примет ника¬
кого участия в общем деле; или же австрийцы соберут значи¬
тельные силы на свой правый фланг, захватят Львов, и я буду не
в состоянии выполнить данную мне задачу. Я считал более це¬
лесообразным в это же время перейти самому в дальнейшее
наступление и атаковать вражеские войска, расположившиеся
на Гродекской позиции — чрезвычайно сильной и имевшей
большое значение для дальнейшего наступления. При этом я
предполагал, что если на Гродекской позиции будут стоять
лишь только что разбитые нами войска, то по всей вероятно¬
сти, ввиду их деморализации после проигранного сражения, я
их осилю. Если же противник значительно усилится, то я пе¬
рейду к временной обороне, укрепившись впереди Львова, и
тогда левый фланг нашего фронта будет во всяком случае более
обеспечен. Сохранение Львова в наших руках имело, по моему
мнению, громадное моральное значение, помимо главной
цели —- лучшего обеспечения операции ген. Рузского.
Эти соображения я по телеграфу сообщил ген. Алексееву,
настоятельно испрашивая разрешения на их выполнение, одна¬
106
ко при одном непременном условии — возвращение мне
XII армейского корпуса. Главнокомандующий согласился с мо¬
ими доводами, и его директива была соответствующим обра¬
зом изменена. А я тотчас же двинул вверенную мне армию впе¬
ред, отдав вместе стем приказание командиру VIII корпуса взять
возможно быстрей сильно укрепленный Миколаев, имевший,
по моим сведениям, в это время незначительный гарнизон. Для
этой же цели мной был ему направлен единственный дивизион
тяжелой артиллерии, имевшейся в VIII армии.
22 августа я получил донесение командира XXIV корпуса,
что сильно укрепленный Галич, почти без всякого сопротивле¬
ния, был им взят с захватом всей тяжелой артиллерии против¬
ника и разных запасов, которые были там сосредоточены. Это
было для меня громадной радостью, ибо обеспечивало мой тыл
и освобождало XXIV корпус Одновременно с этим 2-я свод¬
ная казачья дивизия заняла Станиславов и направилась на Ка-
луш-Болехов и Стрый. Сильно укрепленный Миколаев вслед за
сим, после хорошей артиллерийской подготовки, был также
взят почти без поте]», а слабый гарнизон, находившийся в
нем, частью попал в плен, а частью отступил. Таким образом,
и левый фланг моей армии, расположившийся против Гродек-
схой позиции, был также прочно обеспечен Я же со штабом
армии из Бобрки переехал во Львов, во дворец наместника.
Воздушная разведка в это время указывала, что войска
противника заняли Гродекскую позицию и продолжают
спешно совершенствовать на ней свои укрепления. Вместе с
тем от нее же получались сведения, что по железной дороге
подвозятся подкрепления и заметны пехотные колонны, дви¬
гающиеся от Перемышля к Гродеку.
Градоначальником Львова мной был назначен полковник
Шереметов, занимавший перед войной должность волынского
вице-губернатора. Ему была дана инструкция требовать лишь
одного —соблюдения полного спокойствия и выполнения всех
требований военного начальства, и предписывалось сохранить
по возможности наиболее нормальную жизнь города.
Явившейся ко мне депутации от городского управления и
всех сословий я объявил: «Для меня в данное время все наци¬
107
ональности, религии и политические убеждения каждою обы¬
вателя безразличны; это все дела, касающиеся мирного оби¬
хода жизни. Теперь война, и я требую от всех жителей одного
условия: сидеть спокойно на месте, выполнять все требова¬
ния военного начальства и жить возможно более мирно и
спокойно. Наши войска мирных жителей трогать не будут.
За все, что будет браться от жителей в случае необходимости^
будет немедленно уплачиваться русскими деньгами по курсу,
определенному верховным: (главнокомандующим. Предва¬
ряю, однако, что те, которые сбудут уличены в сношениях с
австрийцами или будут выказывать враждебность к нашим
войскам, будут немедленно предаваться военно-полевому
суду. Никакой контрибуции на город накладывать не буду,
если его жители будут спокойны и послушны».
Депутация заявила свою благодарность за сказанные мной
слова и от имени населения твердо обещала, что не нарушит
порядка и лояльности по отношению к нам. Нужно сказать,
что население выполнило свои обещания честно и добросове¬
стно. В дальнейшем, когда назначенный генерал-губернатор
Галиции1 вступил в исполнение своих обязанностей, с нашей
стороны были предприняты разные политическо-религиозные
меры, которые повели к большим недоразумениям и к тяже¬
лым последствиям после очищения нами Галиции в 1915 году;
но генерал-губернатор Галиции не был мне подчинен, и я со¬
вершенно не касался этого дела.
Униатский митрополит граф Шептицкий, явный враг Рос¬
сии, с давних пор неизменно агитировавший против нас, по
вступлении русских войск во Львов был, по моему приказа¬
нию, предварительно взят под домашний арест. Я потребовал
его к себе с предложением дать честное слово, что он никаких
враждебных действий, как явных, так и тайных, против нас
предпринимать не будет. В таком случае я брал на себя ответ¬
ственность разрешить ему оставаться во Львове с исполнени¬
ем его духовных обязанностей Он охотно дал мне слово, но, к
1 Видимо, имеется в виду Бобринский Георгий Александрович. —
Ред.
108
сожалению; вслед за сим опять начал мутить воду и произно¬
сить церковные проповеди* явно нам враждебные. Ввиду это¬
го я выслал его в Киев в распоряжение главнокомандующего.
Состоявшему при мне члену Государственной думы, бывшему
лейб-гусарскому офицеру графу Владимиру Бобринскому, по¬
ступившему при объявлении войны вновь на военную службу,
мной было приказано осматривать все места заключения, ко¬
торые попадали в наши руки, и немедленно выпускать полити¬
ческих арестантов, взятых под стражу австрийским правитель¬
ством* за русофильство. Гр. Бобринский чрезвычайно охотно
взялся за эту миссию, так как он еще в мирное время имел
большие связи с русофильской партией русин. Не помню цифр,
но таких арестантов оказалось очень много, и они были немед¬
ленно освобождены Уголовные же преступники продолжали,
конечно, содержаться под стражей, и были переданы в распо¬
ряжение галицийского генерал-губернатора.
Итак, войска вверенной мне армии были двинуты к западу
от Львова с целью занять исходное положение для атаки зна¬
менитой своей силой Гродекской позиции, причем XXIV кор¬
пусу было-приказано оставить небольшой гарнизон в Галиче,
а с остальными силами форсированным маршем идти на при¬
соединение к армии, заняв ее левый фланг. Его головные части
попутно принимали участие во взятии Миколаева, и к 27 ав¬
густа весь корпус успел занять свое исходное положение для
участия в Гродекском сражении.
К 28 августа обстановка, в которой находилась моя ар¬
мия, рисовалась мне следующим образом. Из различных ис¬
точников разведки мне было известно, что противник, от¬
ступивший от Львова, т.е. остатки войск, дравшихся против
наших III и VIII армий, остановились на Гродекской позиции
на правом берегу реки Верешицы и что к этим войскам подо¬
шли значительные подкрепления, но в каком размере — мне
было неизвестно. Я считал, однако, что подкрепления долж¬
ны быть серьезными и что противник, конечно, знавший, что
III армия пошла на Раву-Русскую, а у Львова осталась лишь
VIII армия, вероятно, сам перейдет в наступление. Эта мысль
тем более была вероятна, что мосты на реке Верешице, вна-
109
чале разрушенные австрийцами при отступлении, деятельно
исправлялись, устраивались новые переправы, и несколько
сильных авангардов перешло на левый берег Верешицы.
Возникал вопрос при подобной обстановке переходить
ли мне в наступление или же принять оборонительный бой?
По моему неизменному правилу, которого я держался до
конца кампании, поскольку это было хотя мало-мальски воз¬
можно, я решил перейти в решительное наступление. С рас¬
света 28 августа (зная, что противник, по всей вероятности,
обладает значительно большими силами, чем я, и сам может
перейти в наступление) я решил двинуть свои войска, ибо
считал для себя более выгодным втянуться во встречный бой.
В крайности, я всегда мог перейти потом к оборонительному
бою, что гораздо выгоднее, чем с места сразу выпустить ини¬
циативу из своих рук. Такой образ действий — как в этом
случае, так и в дальнейшем ходе кампании — мне значитель¬
но помогал, ибо при встречном бое против сильнейшего про¬
тивника я смешивал его карты, спутывал его план действий и
вносил значительную путаницу в его предположения. Эго
давало также возможность точно выяснить группировку его
сил, а следовательно, и его намерения.
Действительно, австрийцы 28 августа также перешли в на¬
ступление, и получился тот встречный бой, который я и пред¬
видел. На всем фронте VIII армии силы противника по срав¬
нению с нашими оказались подавляющими, а кроме того, он
значительно превосходил нас количеством тяжелой артил¬
лерии. На всем фронте с рассвета завязался жестокий бой.
Еще в предыдущие дни австрийцы сильно наседали на мой
правый фланг — на XII корпус, позиция которого находилась
в лесном пространстве. Казалось, что противник предполага¬
ет наносить свой главный удар именно на этот фланг. Я, одна¬
ко же, думал, что это не что иное, как демонстрация, дабы
заблаговременно притянуть туда наше внимание, а следова¬
тельно, и резервы к нашему правому флангу. Действительно,
в первый день сражения в центре против VII и VIII корпусов,
а в особенности на левом фланге против XXIV корпуса, были
направлены главные усилия противника. К вечеру выясни-
по
лось, что потери наши велики, вперед продвинуться сколько-
нибудь значительно мы не могли, и все корпусные команди¬
ры доносили, что окапываются; причем некоторые из них
прибавляли, что сомневаются в возможности удержаться на
месте против подавляющих сил противника, его сильнейше¬
го артиллерийского огня и многочисленных пулеметов. Мой
резерв был израсходован только частью. По взятым плен¬
ным можно было считать, что против VIII армии находится
не менее семи корпусов, т.е. почти вдвое большие силы, чем
те, которыми располагал я. В частности, XXIV корпус, упи¬
равшийся своим левым флангом в Миколаев, форты которо¬
го были взяты одним полком 4-й стрелковой бригады, значи¬
тельно вылез вперед и охватывался австрийцами.
Имея в виду, что войска к вечеру при встречном бое оста¬
новились на случайных позициях и уже понесли значительные
потери (в резерве у меня оставалась всего одна бригада пехо¬
ты),, я сначала, отдавая директиву на следующий день, склонен
был приказать отойти от занимаемых позиций, но с таким
расчетам, чтобы центр армии занял львовские форты, а левый
фланг упирался в форты Миколаева. Такую директиву я начал
составлять, но затем меня начало мучить, что по французской
поговорке «се nest que le premier pas qui ecu to»1, раз войска
подадутся назад, то, пожалуй, у Львова им не удержаться. По¬
этому я окончательно решил: правому флангу и центру оста¬
ваться на своих местах, а левому флангу, в особенности 48-й
пехотной дивизии, отойти с таким расчетом, чтобы занять вы¬
сели севернее Миколаева, и на этом фланге вести пока устой¬
чивый оборонительный бой; центром же и правым флангом
действовать активно. В этом решении не отходить мне помог
выказанной им радостью состоявший при мне для поручений
генерального штаба генерал-майор Бонов, которому я тут же
выразил мою благодарность за моральную поддержку. Вместе
с тем мной было приказано спешно вести через Галич ко Льво¬
ву бригаду 12-й пехотной дивизии, которая к тому времени
подошла к Станиславову. Затем я телеграфировал командую-
. 1 «Только первый шаг труден».
Ill
щему III армией требование немедленно вернуть мне бригаду
XII корпуса, которую он, вероятно, по недоразумению, пота-
щил с собой к Раве-Русской. От Тарнополя мной было прика¬
зано экстренно вести два батальона пополнения, по ЮООчело-
век каждый, также ко Львову. Второй сводной казачьей
дивизии, находившейся у г. Стрыя, также было отдано прика¬
зание форсированным маршем прибыть к левому флангу ар¬
мии, у Миколаева переправиться на левый берег Днестра и
получить дальнейшие указания для действия от командира
XXIV корпуса.
Таким образом, я притянул к полю сражения все, что толь-
ко было возможно, дабы во что бы то ни стало отстоять Львов,
и не терял надежды, что, дав израсходоваться пылу австрий¬
цев, я затем опять перейду в наступление. Было весьма затруд¬
нительно в данном случае экстренно перевозить войска по же¬
лезным дорогам, ибо у нас в качестве подвижною состава по
железной дороге европейской колеи могли служить только па¬
ровозы и вагоны; которые были нами захвачены у противника.
Но на войне часто бывает, что при полном напряжении сил и
крепком желании невозможное оказывается возможным, и
потребованные мной подкрепления, как будет дальше видно,
к решающему моменту были подвезены и подошли своевре¬
менно, за исключением, к сожалению, моей бригады, упомя¬
нутой ранее, которую ген. Рузский отказался вернуть, сооб¬
щая, что она уже втянута в бой. Тогда я просил направить мне
какую-либо другую бригаду, так как если бы я не усгоял* тои
ему у Равы-Русской пришлось бы плохо. Просил я также и
главнокомандующего в этом экстренном случае, который мог
при неуспехе сильно скомпрометировать наши прежние уда¬
чи, воздействовать со своей стороны на III армию. Тем более
что, по имевшимся у нас сведениям, силы противника, проти¬
востоявшие III армии, были небольшие; но все мои заявления
по этому поводу остались гласом вопиющего в пустыне.
В эту же ночь я получил телеграмму главнокомандующе¬
го, в которой впервые сообщалось, что тратить боевые при¬
пасы, в особенности артиллерийские снаряды, следует очень
осторожно, ибо в запасе их мало. На это я ответил, что при
112
данной обстановке я совершенно отказываюсь объявить
приказ об осторожном расходовании огнестрельных при¬
пасов и этим обескураживать войска, имеющие против себя
многочисленного противника с более могущественной ар¬
тиллерией, совершенно не жалеющего снарядов, и что в
данный момент не время и не место мне об этом думать.
В 3 часа ночи 29 августа явился ко мне начальник штаба
XXIV армейскою корпуса генерал-майор Трегубов с просьбой
разрешить 48-й пехотной дивизии остаться на занятых ею с
вечера местах и не отходить на высоты севернее Миколаева
Нужно заметить, что телеграфная и телефонная связь штаба
XXIV армейскою корпуса со штабом армии была нарушена и
диспозиция была доставлена в штаб этою корпуса одним из
моих адъютантов на автомобиле; телеграфная же связь была
восстановлена лишь к полудню следующею дня. Я спросил на¬
чальника штаба корпуса, каким образом командир корпуса,
получивший диспозицию к 9 часам вечера, решился не выпол¬
нить ее немедленна Не мог же он не понимать, что отход на
назначенную позицию мог быть выполнен лишь ночью, так
как с рассвета бой, несомненно, начнется усиленным темпом,
и тогда разговора о выполнении диспозиции уже быть не мо¬
жет. Ведь подобным самовольным действием нарушаются мои
соображения, и это может повести к глубокому охвату левого
фланга армии. На это начальник штаба корпуса ответил, что
он диспозицию генералу Цурикову не докладывал, а приехал
по просьбе начальника дивизии генерала Корнилова1. Я ему
сказал: «За совершенное вами преступление на поле сражения
отрешаю вас и предаю вас суду». И тут же приказал начальни¬
ку штаба армии немедленно передать мое приказание генера¬
лу Байову ехать в штаб XXIV корпуса и принять там штаб кор¬
пуса, доложив генералу Цурикову, которого он мог увидеть не
ранее 6—7 часов утра, что ни моего разрешения, ни моего зап¬
1 Корнилов Лавр Георгиевич — генерал от инфантерии, во время
войны попал в плен. В июле 1916 г. бежал из плена Находился на
разных командных должностях. С июля 1917 г. — верховный глав¬
нокомандующий. — Ред.
113
рета уже больше не требуется, ибо к его приезду бой будет в
самом разгаре. Я приказал передать ему также, что крайне воз¬
мущен, что его начальник штаба так мало дисциплинирован.
На второй день боя мой правый фланг держался на месте, и
напор противника стал слабее, чем в предыдущий день. В цент¬
ре VII и VIII корпуса, хотя и с трудом и большими потерями,
также удержались на своих местах, но левый фланг, к сожале¬
нию, как я это предвидел, потерпел крушение 48-я пехотная
дивизия была охвачена с юга, отброшена за реку Щерик в пол¬
ном беспорядке и потеряла 28 орудий. Неприятель на этом
фланге продолжал наступление, и если бы ему удалось продви¬
нуться восточнее Микодаева с достаточными силами, очевид¬
но, что армия была бы поставлена в критическое положение Я
направил на поддержку XXIV корпуса 12-ю кавалерийскую
дивизию, бывшую в моем резерве; к тому же времени пробы¬
ла и 2-я сводная казачья. Чтобы остановить напор противника,
ген. Каледин спешил три полка, имея в резерве Ахтырский гу¬
сарский полк и один эскадрон белгородских улан; 2-я же свод¬
ная казачья дивизия заполнила разрыв, который оказался меж¬
ду VIII и XXIV корпусами. Так как спешенные части 12-й
кавалерийской дивизии, очевидно, не могли остановить насту¬
павшего многочисленного врага, то в этой крайности ген. Кале¬
дин пустил в конную атаку семь вышеперечисленных эскадро¬
нов, которые самоотверженно и бешено кинулись на врага
Эта атака спасла положение. Наступавшие австрийцы в пол¬
ном беспорядке ринулись назад и затем ограничились стрель¬
бой на месте, но в наступление уже более не переходили. Я
поставил ген. Каледину в вину то, что он вначале спешил сем¬
надцать эскадронов, хотя он не мог не сознавать, что макси¬
мум 2 тысячи стрелков не могут остановить не менее двух¬
трех дивизий пехоты. Вместо этой неудачной полумеры не
лучше ли было бы, выбрав момент, атаковать австрийцев все¬
ми 24 эскадронами в конном строю при помощи конно-аргил-
лерийского дивизиона и дивизионной пулеметной команды?
Около полудня того же 29 августа мной было получено
донесение генерала Радко-Дмитриева, что его воздушная раз¬
ведка выяснила: несколько больших колонн стягиваются к
114
Гродеку и, очевидно, центр тяжести боя переносится к наше¬
му центру. Из этих сведений было ясно, что 30 августа авст¬
рийцы предполагают пробить мой центр, разрезать армию
пополам и по ближней дороге от Гродека ко Львову захватить
этот важный административный и политический пункт. Это
чрезвычайно важное и своевременное д онесение, которое толь¬
ко и могло быть выяснено воздушной разведкой, дало мне
возможность стянуть все мои резервы к VII и VIII корпусам.
Таким образом, к рассвету 30 августа в центре моего боевого
порядка мной было сосредоточено около 85 батальонов пехо¬
ты с их артиллерией из 152 батальонов пехоты, участвовав¬
ших в этом сражении, т.е. больше половины моей армии.
Сюда же был передан дивизион тяжелой артиллерии, нахо¬
дившийся в моем распоряжении.
Мной было приказано VII и VIII корпусам, усиленным
вышеуказанными резервами, перейти в наступление. Не по¬
тому, что они тут же разгромят неприятельские полчища,
сосредоточенные против них, но в надежде, что такое наступ¬
ление именно в том месте, где австрийцы рассчитывали нео¬
жиданно нанести нам всесокрушающий удар, собьет их с тол¬
ку. Они растеряются в большей или меньшей степени и
перейдут от наступления, которое грозило бы нам тяжелы¬
ми последствиями, к обороне. Иначе говоря, я желал во что
бы то ни стало вырвать из их рук инициативу действий, что
мне и удалось. Правда, VII и VIII корпуса продвинулись неда¬
леко, и громадные силы противника скоро остановили наш
порыв, но сами-то они, израсходовав свои резервы, вынужде¬
ны были перейти к обороне.
В этот момент, решавший участь сражения, ко мне явился
вновь назначенный генерал-губернатор Галиции генерал-лей¬
тенант граф Бобринский, о назначении которого на это место
я сведений еще не имел. Он прибыл с несколькими состояв¬
шими при нем лицами с вопросом, может ли он теперь пере¬
ехать во Львов, чтобы вступить в исполнение своих обязанно¬
стей, так как ныне он расположился в г. Бродах, т.е. на самом
краю своего генерал-губернаторства. Я ему ответил, что в дан¬
ное время это рано: в разгар сражения, от исхода которого
115
будет зависеть, останется ли Львов в наших руках или же при¬
дется его уступить врагу (я добавил еще, что надеюсь усто¬
ять), пока дело не кончено, уверенно сказать ему, когда он
может переехать во Львов» я не могу. И это тем более,.что
участь общего сражения на Галицийском фронте зависит не
от меня одного, а также от армий, которые в данный момент
дерутся севернее моей. Во всяком случае, считаю его переезд
во Львов в данный момент совершенно несвоевременным
Должен признаться» я чрезвьнайно удивился, что на этот пост
был избран генерал граф Бобринский. Я его давно знал за
человека очень корректного, безусловно честного, но за тако-
го, который во всю свою жизнь, в сущности, никаким делом
не занимался, и решительно никакого административного опыта
не имел и иметь не мот. В молодости он служил в лейб-гусар¬
ском полку, а затем почти все время был без дела, исполняя по
временам разные поручения. С Галицией он, безусловно, зна¬
ком не был, и нужно полагать, что большинство ошибок, ко¬
торые были им впоследствии совершены во Львове, происхо¬
дили от неопытности и отсутствия знания края.
30 августа мной были получены сведения, что авсгро-вен-
герцы у Равы-Русской были сломлены и начали отступать. Они
не были совершенно разбиты и не были отрезаны от своего
пути отступления, но, во всяком случае, они быстро стали от¬
ходить. Эго воскресило во мне надежду, что и враг, противо¬
стоящий мне, сочтет бесполезным дальнейшую борьбу оо мной
на Гродекской позиции. Дело в том, что из опроса пленных, ко¬
торых мы забирали целыми толпами, полностью выяснилось,
что против моих неполных 4 корпусов австрийцы направили
7армейских корпусов, 21 дивизию пехоты, часть которых была
снята с северной части их фронта с приказанием во что бы то ни
стало взять Львов обратно. Таким образом, противник, сняв
часть своих войск с севера, облегчил положение наших III и
ГУармий, и моя задача главным образом заключалась в том,
чтобы выдержать напор вдвое сильнейшего противника.
Поздно вечером 30 августа австрийцы по всей линии вновь
перешли в короткое наступление, но далеко не решительное
и более шумное, чем сильное. Памятуя предыдущие бои, я
116
понял, что как и прежде неприятель ночью отойдет, и чтобы
его отход не был нами замечен, он делает вид, что желает нас
атаковать. Поэтому мной было послано приказание зорко сле¬
дить за действиями противника и двигаться вслед за ним. Наши
предвидения оказались верными, и неприятель в ночь с 30 на
31 августа отошел к западу, перешел через многочисленные
мосты реку Верешицу с левого на правый берег и разрушил все
переправы на ней. Я не мог поставить в вину войскам, что они
не успели помешать разрушению переправ. Воистину после¬
дний трехдневный бой против сильнейшего противника не¬
посредственно после нашего быстрого прод вижения вперед и
нескольких сражений, нами перед этим выигранных, сильно
истомили войска, и нанесенные нам потери были громадны,
хотя, понятно, значительно меньше, чем у австрийцев.
К счастью, в таком большом благоустроенном городе, как
Львов, при заранее принятых мерах, невзирая на всякие зат¬
руднения, появилась возможность удобно разместить несколь¬
ко тысяч раненых, надлежащим образом призреть их и своев¬
ременно перевязать. Эвакуация раненых, которые подлежали
перевозке, была тут также налажена удовлетворительно. Я
объехал большинство госпиталей, чтобы осмотреть раненых и
роздал нуждающимся деньги, а тяжело раненных награждал
георгиевскими медалями. Мной было приказано быстро вос¬
становить переправы через Верешицу и, не дожидаясь их уст¬
ройства, немедленно переправить на правый берег команды раз¬
ведчиков и всю кавалерию для преследования отступавшего
противника. Этим частям удалось захватить много обозов, часть
артиллерии и многочисленных пленных. В особенности в дан¬
ном случае отличалась 10-я кавалерийская дивизия, которая во
время этих боев перешла из III армии в состав VIII армии.
Во время этого жестокого трехдневного сражения жите¬
ли торода Львова, в особенности поляки и евреи, чрезвычай¬
но волновались мыслью о том, в чьи руки они попадут, т.е.
останутся ли у нас, или вновь придут австрийцы. Воззвание
верховного главнокомандующего к полякам тут еще не было
известно; и они, а тем более евреи, которые находились у нас
в угнетенном положении, а в Австрии пользовались всеми
117
правами граждан, нетерпеливо ждали, когда нас разобьют,
тем более что австрийское начальство объявило им, что они
обязательно на днях вернутся назад. Русины, естественно,
были на нашей стороне, кроме партии так называемых мазе^
пинцев, выставивших против нас несколько легионов.
Перемышль
Насколько мне помнится, 1 сентября было получено
приказание немедленно командировать генерала Радко-Дмит¬
риева для принятия должности командующею III армией, ге¬
нерал же Рузский назначался главнокомандующим армиями
Северо-Западного фронта вместо ген. Жилинского, который
был смещен после крупной неудачи II армии генерала Самсо¬
нова в Восточной Пруссии и крайне беспорядочного отступле¬
ния с большими потерями I армии генерала Ренненкампфа.
Возникал вопрос о назначении командира VIII корпуса вза¬
мен Радко-Дмитриева. Старейшим начальником дивизии вве¬
ренной мне армии был генерал-лейтенант Орлов. У него была
странная репутация как за время китайской кампании, так, в
особенности, за время Японской войны. В китайскую кампа¬
нию он якобы старался вырваться из рук своего начальства,
чтобы, как говорили, заработать возможно больше дешевых
лавров. В японскую кампанию, по-видимому, ему пришлось
расплачиваться за неудачные действия Куропаткина, и счи¬
талось, что он был козлом отпущения за проигрыш ляоянс-
кого сражения. Непосредственно перед этой войной он был
начальником 12-й пехотной дивизии в XII корпусе, которым
я командовал. Я видел его на больших маневрах, на которых
он действовал отлично; его дивизия вообще была в блестя¬
щем порядке, и обучал он ее прекрасно. В нескольких первых
сражениях, которые VIII армия выиграла, действия Орлова
были безукоризненны. На основании всего сказанного я про¬
сил о назначении ген. Орлова командиром VIII корпуса, не¬
взирая на то, что в мирное время Орлова упорно не удостаи¬
вали зачисления кандидатом на должность корпусного
командира. Мое представление было уважено, и Орлов был
назначен на просимую должность.
118
На основании директивы главнокомандующего все армии
фронта двинулись далее на запад, причем вверенной мне ар¬
мии приказано было двигаться южнее линии Львов—Гродек—
Перемышль, и моя задача по-прежнему заключалась главным
образом в том, чтобы, находясь на крайнем левом фланге всего
нашего фронта, прикрывать его наступление от противника,
могущего явиться как с запада, так и с юга. Задача осложнялась
по мере нашего дальнейшего продвижения, так как наши ком¬
муникационные линии удлинялись, и становилось все более и
более трудно прочно обеспечивать наш левый фланг и тыл от
покушений противника. Мне казалось, что с нашим продви¬
жением вперед мою армию, для последней цели, необходимо
было постепенно усиливать, тем более что во время гродекс-
кого сражения мне пришлось единственную пехотную брига¬
ду, ,обесаечивавшую наш тыл с левого фланга, притянуть к себе.
Ilqокончании этого сражения, после понесенных значитель¬
ных потерь, армия, не получая пополнений, была настолько
ослаблена, что я не нашел возможным отправить эту бригаду
обратно на правый берег Днестра, а присоединил ее к ее ди¬
визии. Я настоятельно просил главнокомандующего усилить
армию еще одним корпусом,, ибо на правом берегу Днестра
на протяжении приблизительно около 200 верст этот фланг
оберегался всего тремя кавказскими казачьими дивизиями,
что, понятно, было недостаточно. Результатом моих препи¬
рательств по этому поводу явилось назначение второочеред¬
ной 71-й пехотной дивизии на замену снятой мной бригады.
Пока этого, было достаточно, ибо я принципиально считал
недозволительным без крайней необходимости просить лиш¬
них подкреплений и сгущать краски, так как в это время на
этом фланге находились лишь незначительные неприятельс¬
кие силы, по. преимуществу части ландштурма, которые не
могли представлять собой какой-либо серьезной угрозы для
нашего тыла. Так как в.тылу на правом берегу Днестра нахо¬
дилась теперь одна дивизия пехоты и три дивизии казаков,
имевших однородную задачу, то, по моему ходатайству, эти
части были объединены в одних руках в лице командира кор¬
пуса, которому был присвоен номер XXX.
119
Покончив с тыловыми вопросами и удостоверившись, что
и сам армейский тыл приходит в большую степень порядка, я
перенес свой штаб из Львова в Любень- Вильке. Вся же моя
армия находилась уже на правом берегу Верешицы, и я двинул
ее вперед на линию Перемышль—Низанковицы—Добромиль—
Хиров, выслав согласно директиве главнокомандующего 10-ю
и 12-ю кавалерийские дивизии вперед на линию Дынов—
Санок по реке Сану и далее, дабы не терять соприкосновения
с противником; а 2-ю сводную казачью дивизию через Сям-
бор—Старое Место — в Карпаты к г. Турке, чтобы по воз-
можносги захватить и держаться на перевале большою шоссе,
идущего от Венгерской долины. Противник, оставив знами-
тельный гарнизон в крепости Перемышль, отошел в западном
направлении на левый берег Сана, где и остановился, чтобы
привести себя в порядок после понесенных сильных неудач.
Мне казалось, что давать оправиться противнику не сле¬
довало и было необходимо, идя за ним по пятам, довершить
его разгром, оставив лишь у Перемышля сильный обсерва¬
ционный корпус. Против этого, конечно, можно было возра¬
зить, что наши коммуникационные линии удлинились бы чрез¬
мерно, а они и без того были не в порядке. Во Львовском
железнодорожном узле сразу же водворился полный хаос, и
он был забит в такой степени, что мы стали получать доволь¬
ствие всякого рода с большим опозданием. Я был бессилен
помочь этому горю, так как это была область главного на¬
чальника снабжения армий фронта, подчиненного главноко¬
мандующему фронтом, и на мои протесты и жалобы обра¬
щалось мало внимания. Думаю, однако, что при желании и
умении была возможность быстро привести тыл в порядок и
в то же время довершить поражение уже разбитых войск
противника, не допустив его вновь окрепнуть благодаря по¬
полнениям, подкреплениям и отдыху.
Осада Перемышля была поручена вновь назначенному ко¬
мандующему III армией Радко-Дмитриеву. Когда он был ко¬
мандиром VIII армейского корпуса во вверенной мне армии, а
также по предыдущим действиям в Болгаро-турецкую войну,
я составил себе о нем представление, как о человеке чреэвы-
120
чайно решительном, сообразительном и очень талантливом.
Ни малейшим образом я не сомневался, что и в данном случае
он развернет присущие ему боевые качества и попробует взять
Перемышль сразу, что развязало бы нам руки, закрепило за
нами Восточную Галицию и дало возможность невозбранно
двигаться дальше, не оставляя за собой неприятельскую кре¬
пость и осадную армию. Действительно, после ряда пораже¬
ний и громадных потерь австрийская армия была настолько
потрясена, а Перемышль был настолько мало подготовлен к
осаде, гарнизон же крепости, состоявший из части разбитых
войск, был настолько расстроен, что, по моему глубокому убеж¬
дению, была возможность в половине сентября взять эту кре¬
пость штурмом при небольшой артиллерийской подготовке.
Но время проходило, а никаких поползновений на захват Пе-
ремышля не предпринималось. Эго дело меня не касалось, и
потому я считал себя не вправе вмешиваться в планы моего
соседа и тем или иным способом влиять на его решение.
До конца сентября мы стояли бездеятельно на назначен¬
ной нам линии и вполне отдохнули. Одно меня заботило —
это далеко не достаточный прилив пополнений; да и те, кото¬
рые прибывали, были не в должной мере подготовлены к бо¬
евой деятельности. Относил я это к тому, что запасные бата¬
льоны были только что сформированы и еще не втянулись в
свою работу в полной мере. Но я в этом, к сожалению, сильно
ошибался: за всю войну мы ни разу не получали хорошо обу¬
ченных пополнений, и чем дальше прибывали пополнения не
только все хуже и хуже обученные своему военному делу, но
и более слабые в нравственном и политическом отношениях.
По-прежнему никто не мог мне дать ответа при моих опро¬
сах, какой смысл в этой войне, из-за чего она возникла и
каковы наши цели. В этом отношении нельзя не обвинять
Военное министерство, столь плохо поставившее разъясни¬
тельную работу в наших запасных войсках.
В конце сентября крупные шероховатости в железнодо¬
рожной работе, в особенности во Львовском железнодорож¬
ном узле, стали усиливаться. На львовской станции пути были
настолько забиты, что образовалась основательная пробка и
121
не было никакой возможности разобраться в грузах и своев¬
ременно отправлять их по принадлежности. То дело мне было
не подведомственно, но, видя, что мои жалобы ни к чему не
приводят, я, чтобы привести в порядок этот важнейший же¬
лезнодорожный узел, самовольно командировал во Львов ге¬
нерала Добрышина — специалиста железнодорожного дела,
который, поскольку это показалось ему возможным, не имея
никакой власти, разобрался в беспорядках на этом узле и по
возможности разгрузил его. Положение генерала было очень
щекотливое и тяжелое, ибо, как я только что сказал, Львов,
вышедший из района моей армии, мне ни с какой1 стороны
подчинен не был, и я тут вмешался не в свое дело. Но так как
от беспорядка на железных дорогах начало страдать благосо¬
стояние моей армии, а моим воплям никто не внимал, то,
с крепя сердце, я захватным правом назначил генерала Доб¬
рышина начальником Львовского узла. Должен признать,'что
если раньше никто не внимал моим жалобам, то и тут мне
никто не мешал распоряжаться в чужом ведомстве.
Во второй половине сентября было объявлено о форми¬
ровании XI армии, целью которой была осада Перемышля
и в состав которой должны были войти несколько второ¬
очередных дивизий и бригад ополчения. Командующим ар¬
мией был назначен ген. Селиванов. Это был старый человек,
выказавший в японскую кампанию не столько военное да¬
рование, сколько твердость характера во время бунта во
Владивостоке при революционном движении, охватившем
всю Россию в 1905—1906 гг. Он был человек упрямый, пря¬
молинейный и, по моему мнению, мало пригодный к выпол¬
нению возложенной на него задачи.
Наши дела севернее III армии шли в это время довольно
неважно, и все внимание главнокомандующего и штаба Юго-
Западного фронта было направлено на фронт у реки Вислы.
Группа же армий III, XI и VIII была поручена мне, и была
отдана директива временно держаться на месте. На этом ос¬
новании я перенес свой штаб в Садовую Вишню, как пункт
более центральный для выполнения новой возложенной на
меня задачи.
122
Командовать осадой Пере мы шля до прибытия ген. Сели¬
ванова был назначен командир IX корпуса III армии генерал
Щербачев, которого я давно знал по Петербургу. Он доло¬
жил мне, что, по его мнению, вынесенному после близкого
ознакомления с положением дел, Перемышль и в настоящее
время взять штурмом легко и за удачу он ручается. Предло¬
жение было очень соблазнительное, даже если предполагать,
что потери будут значительны: ибо с падением Перемышля
вновь сформированная XI армия имела бы развязанные руки
и значительно усилила бы фронт III и VIII армий. Кроме того,
было несомненно, что противник, ввиду общего положения
дел и нашего бездействия на левом фланге, в ближайшем бу¬
дущем предпримет сильные наступательные действия, для
того чтобы освободить Перемышль — важнейшую перво¬
классную крепость Австро-Венгерской империи. С падением
Перемышля этот момент отпал бы, и мы могли бы безбояз¬
ненно развить дальнейшие наступательные операции, кото¬
рые имели бы благотворное влияние на длительное сраже¬
ние на-Висле. Все вышеизложенное вместе взятое склонило
меня согласиться на штурм Перемышля.
Изложив все только что перечисленные доводы главно¬
командующему, я испросил его разрешения на производство
этой’Операции, на что и получил утвердительный ответ. Я со¬
знавал, что в сущности время для взятия Перемышля нахра¬
пом прошло и что теперь это дело гораздо труднее и не сулит,
как недели три тому назад, верной удачи, но выгоды взятия
Перемышля были настолько велики, что стоило рискнуть.
Некоторое разногласие у меня возникло при составлении
плана атаки Перемышля с ген. Щербачевым в том, что, по его
мнению, следовало атаковать важнейшую группу, восточных
форТов, наиболее современных и сильнее укрепленных, в осо¬
бенности Седлисских. Ген. Щербачев полагал, что с падением
этих фортов австрийцам далее держаться в Перемышле было
бы невозможно. Соглашаясь с этим мнением, я, однако, по¬
лагал, что взятие живой силой восточных фортов, в особен¬
ности Седлисских, было проблематично и что атака запад¬
ных фортов, наименее вооруженных, сулит больший успех и
123
отрезает крепостной гарнизон от его путей отступления. Зат¬
руднительность атаки Перемышля состояла главным обра¬
зом в том, что неприятельская армия, отошедшая на запад и
находившаяся в то время в трех-четырех переходах от Пере¬
мышля, успела уже оправиться и пополниться. Следователь¬
но, она должна будет немедленно перейти в наступление, дабы
помочь перемышленскому гарнизону и не допустить паде¬
ния этой крепости. Было необходимо иметь в виду возмож¬
ность, которая потребовала бы встречи армии противника
не во время штурма крепости, для чего надо быль успеть по¬
строить боевой фронт для парирования атаки противника.
Решено было сначала атаковать восточную группу фортов,
чтобы привлечь внимание и резервы противника в эту сторо¬
ну, а с остальных сторон охватить Перемьгшль и брать штур¬
мом форты с северо-запада и юго-запада. Кавалерии бЫКо
приказано усугубить свое внимание и усиленно производить
разведку, дабы она могла своевременно известить нас о пере¬
ходе неприятеля в наступление.
В это время 2-я сводная казачья дивизия, направленная
мной, как было сказано выше, в Карпаты к г. Турке, была
остановлена, а затем ее начала теснить венгерская дивизия.
И ген. Павлов просил помощь, чтобы приостановить контр¬
наступление венгерцев. Мной было приказано ген. Цурико-
ву выслать из XXIV армейского корпуса один пехотный полк
для подкрепления казаков.
Командующий III армией ген. РадкоДмитриев в то же
время настоятельно просил подкрепить его армию, опаса¬
ясь, что иначе он не будет иметь возможности удержаться на
левом берегу Сана севернее Перемышля. Я находил эти опа¬
сения преувеличенными, но главнокомандующий приказал
передать ему VII армейский корпус, что мной и было испол¬
нено. XII корпус с генералом Лешем во главе я назначил в
помощь войскам генерала Щербачева для атаки Перемыш¬
ля. Таким образом, южнее Перемышля в это время осталось
два корпуса — VIII и XXIV. • г;
Для атаки Перемышля, помимо частей формировавшейся
XI армии, были назначены из XII корпуса 19-я пехотная дивизия
124
для штурма фортов Седлисской группы и 12-я пехотная диви¬
зия, которая должна была способствовать овладению северо-
западными фортами, наиболее слабыми. Юго-западные форты
предназначались 3-й стрелковой бригаде. Для артиллерийской
подготовки штурма фортов Седлисской группы были собраны
два дивизиона тяжелой артиллерии и два мортирных. Артил¬
лерийская подготовка не могла быть продолжительной и дос¬
таточно интенсивной из-за недостатка снарядов. Тем не менее
стрельба велась удачно, и неприятельский артиллерийский
огонь подавлялся нашей артиллерией, так как, уступая австрий¬
ской в количественном отношении и калибром орудий, наша
артиллерия качеством стрельбы была неизмеримо выше.
- Ген. Щербачев, проводивший эту операцию против Пе-
ремышдя, был полностью убежден в благоприятных резуль¬
татах нашего предприятия против этой крепости. И действи¬
тельно, два форта Седлисской группы были взяты штурмом
19-й пехотной дивизии, причем особенно отличился Крымс¬
кий полк. Все внимание осажденных, как мы и желали, и боль¬
шая часть его резервов были притянуты к Седлисской груп¬
пе и становилось своевременным начать атаку северо- и
юго-западных фортов. Но тут случилось то, чего мы опаса¬
лись. Австрийская армия перешла в наступление для спасе¬
ния Перемышля. Австрийцы могли свободно подойти к нам
в. четыре перехода и вступить с нами в бой. Возникла необхо¬
димость быстро прекратить штурм Перемышля, ибо силы
врага, по нашим сведениям превышавшие наши, направля¬
лись частью против III армии, а частью против VIII.
Имея в этот момент всего два корпуса, которые ни в
каком случае не могли бы сдержать наступающего врага, я,
обсудив с ген. Щербачевым положение дела, пришел к за¬
ключению, что штурм Перемышля требовал, по всей веро¬
ятности, еще дней 5—6Т которых у нас в распоряжении не
Оказывалось, а потому пришлось отказаться от этой выгод¬
ной операции, отозвать XII корпус из Перемышля и прика¬
зать XI армии снять осаду этой крепости и занять позицию,
примыкая своим правым флангом к левому флангу III ар¬
мии и левым — к правому флангу УШармии.
125
Мои три корпуса заняли фронт приблизительно от дер. По-
повшце до г. Старое Место. Эго было в последних числах сен¬
тября. Так как III армия входила в состав порученной мне груп¬
пы, то ген. Радко-Дмитриев донес мне, что он считает
рискованным оставаться на левом берегу Сана, имея эту реку
в своем тылу при недостаточном количестве переправ, и спра¬
шивал моего согласия на отвод армии на правый берег Сана.
Должен сознаться, что такое предложение ген. Радко-Дмит¬
риева мне нисколько не улыбалось по той простой причине,
что хотя отведенная за реку III армия при сильном осеннем
разливе, несомненно, находилась бы вне каких-либо покуше¬
ний противника, но и сама она не могла бы ничего против него
предпринять. Нетрудно было догадаться, что, имея Пере-
мышль в своих руках, австрийцы, оставив перед III армией не¬
большие силы, перебросят большую часть своих войск с севе¬
ра на юг, и моя малочисленная армия, ничем не прикрытая с
фронта, могла оказаться в критическом положении, имея на
своих плечах подавляющие неприятельские силы. Мне; одна¬
ко, трудно было не согласиться с ген. Радко-Дмитриевым на
отход его армии за Сан потому, что в случае какой-либо круп¬
ной неудачи у него он стал бы, несомненно, ссылаться на то, что
из-за эгоистических личных видов я подверг его опасности по¬
ражения. Мне, заинтересованному в этом деле лицу, по воен¬
ной этике было невозможно достаточно сильно бороться с его
желанием. Я надеялся, что главнокомандующий рассудит нас
и решит на пользу общего дела. К сожалению, в своих предпо¬
ложениях я ошибся, и Радко-Дмитриеву было разрешено, в
сущности говоря, бросить мою армию на произвол судьбы. В
таком тяжелом положении мне оставалось лишь одно: вы¬
требовать из III армии VII армейский корпус и впоследствии
еще одну пехотную дивизию, дабы хоть сколько-нибудь урав¬
новесить мои силы с силами противника.
Как бы то ни было, я успел построить фронт армии ко вре¬
мени подхода австро-венгерцев, и, по своему обыкновению,
при их приближении перешел в наступление для нанесения
короткого удара, дабы спутать их карты. Эго мне и на сей раз
удалось. Дело в том, что дороги южнее Перемышля малочис¬
126
ленны, местность гористая, и глубокие колонны авсгро-вен-
герцев, не имея возможности своевременно разворачиваться,
должны были принимать бой при невыгодных для них услови¬
ях своими головными частями. Из подслушанных телефонных
разговоров, приказаний и донесений явствовало, что в первых
числах октября австрийцы считали себя чрезвычайно в тяже¬
лом положении, даже критическом. Их начальство подбадри¬
вало их, сообщая, что севернее Перемышля русские отошли
за Сан и что австро-венгерские войска в ближайшем будущем
получат богатое подкрепление.
. Тут впервые с начала этой кампании вверенной мне армии
пришлось около месяца вести позиционную войну при крайне
невыгодных для нее условиях. Правый фланг армии чуть не упи¬
рался в неприятельскую крепость; XI армия из второочеред¬
ных дивизий и бригад ополчения была^малоусгойчивая, прихо¬
дилось ее постоянно поддерживать; а противник все более и
более нападал на нас с фронта, постоянно увеличивая свои силы.
Одновременно с этим стало обнаруживаться наступление зна¬
чительных сил против моего левого фланга с Карпат. Оно охва¬
тывало XXIV корпус Кроме того, также относительно значи¬
тельные силы. стали наступать от Сколе и Болехова на
Стрый—Миколаев прямым направлением на Львов нам в тыл.
На мои настоятельные требования прислать мне подкрепле¬
ния ввиду многочисленности врага и крайне тяжелой страте¬
гической обстановки, главнокомандующий ограничился лишь
тем, что распорядился начать эвакуацию Львова. И я был, мож¬
но сказать, брошен, как будто бы уничтожение моей армии,
выходдгротивника мне в тыл и захват им Львова не представ¬
ляли одинаково важного интереса для всех нас.
Должен признать, что я и до настоящего времени никак не
могу понять такое странное, ничем не объяснимое отношение
к моей армии, которое могло иметь крайне тяжелые и печаль¬
ные последствия не только для нее, но и для всего Юго-Запад¬
ного фронта. Мне и до сего дня не удалось узнать, какие сообра¬
жения в данном случае руководили как ген. Ивановым, так и
бывшим тогда его начальником штаба ген. Алексеевым. В моих
войсках ходили чрезвычайно тяжелые пересуды. Мне переда¬
127
вали, что в штабе Юзфронта были обычны выражения: «Бру¬
силов выкрутится» или «пусть выкручивается». Это, конечно,
сплетня, но характерная сплетня, и не следовало шутить с на¬
родным негодованием, давая повод к таким сплетням. Ведь
солдатская масса прислушивалась к этим разговорам и добав¬
ляла от себя: «Конечно, генерал выкрутится, да только нашей
кровью и костями». Бодростдуха, столь необходимой во вре¬
мя войны, это не прибавляло.
Итак, я был атакован с фронта почти двойными силами
противника. Производился охват моего левого фланга войс¬
ками, спускавшимися с Карпат от Турки; и, наконец, на¬
правлением на Стрый—Миколаев—Львов ко мне в тыл вы¬
ходили неприятельские силы, значительно превышавшие во
всяком случае войска, которые должны были охранять его.
На моем фронте я стоял довольно крепко, но меня трево¬
жил левый фланг XI армии, который обстреливался .тяжелой
артиллерией крепости Перемышля и был недостаточно ус¬
тойчив. Кроме того, одна из второочередных дивизий, «одну
не прекрасную ночь атакованная 11-м австрийским корпу¬
сом, бросила свои окопы, очистив их совершенно. При рас¬
следовании нельзя было выяснить, кто в этом виноват: ко¬
мандир бригады докладывал, что получил категорическое
приказание начальника дивизии, а начальник дивизии столь
же категорически отрицал, что давал такое распоряжение.
Так или иначе, но из-за этого обстоятельства неприятель
хлынул большими силами в образовавшийся прорыв. . .
К счастью, австрийцы, врезавшись в наше расположение,
заплутали в лесу, и это помешало им испольэовапъ достаточно
быстро одержанный ими успех. Получив тотчас же телеграф¬
ное извещение а прорыве нашего фронта, я направил туда 9-ю
и 10-ю кавалерийские дивизии, стоявшие у меня в резерве,
которым приказал во что бы то ни стало локализовать этот
прорыв и не дать австрийцам возможности проникнуть глуб¬
же в наше расположение. Вместе с тем, мной было приказа¬
но командиру XII корпуса энергично атаковать австрийцев в
занятом ими лесу и восстановить положение. Кроме того, са¬
мовольно ушедшую из своих окопов дивизию я приказал вер¬
128
нуть обратно. Эта второочередная дивизия имела мало офи¬
церов, да и те оказались не на высоте положения. Тут пришла
на помощь кавалерийская дивизия, которая выделила по соб¬
ственной инициативе часть своих офицеров, добровольно
вызвавшихся принять на себя командование ротами и бата¬
льонами той дивизии и водворить в них порядок. Солдаты с
радостью приняли новых командиров и охотно с усердием
исправили свою ошибку, взяв обратно брошенные ими око¬
пы. В общем же, для усиления этой части фронта пришлось
двинуть мой последний резерв, находившийся в Мосцинске,
в распоряжение командира XII корпуса. Таким образом, хотя
и с большим трудом, наш фронт был восстановлен, а про¬
рвавшийся II австрийский корпус был отброшен. Хотя под
огнем тяжелой артиллерии Перемышля держаться на стыке
двух армий было трудно, однако этот искус войска выдержа¬
ли до конца пребывания на этих позициях.
Еще труднее было положение на левом фланге армии, и туда
уже раньше пришлось направить все резервы, находившиеся
в моем распоряжении, передав их командиру XXIV корпуса
ген..Цурикову, дабы парировать охват левого фланга армии
Ген. Цуриков предложил собрать возможно большее ко¬
личество войск, из числа данных ему, на ею крайнем левом
фланге на правом берегу Днестра и с этими войсками перей¬
ти в наступление, дабы отвратить охват этою фланта. Для
этого требовалось не только отбросить противника и оставить
заслон к югу против войск, наступающих с Турки, но и попы¬
таться самому произвести охват правого фланга армии про¬
тивника. Я чрезвычайно одобрил это предложение, ибо считал
и считаю, что лучший способ обороны — это при мало-маль-
ской возможности, переход в наступление, то есть оборонять¬
ся надо не пассивно, что неизменно влечет за собой пораже¬
ние, а возможно более активно, нанося противнику в
чувствительных местах сильные удары. Таким образом я на¬
деялся обезопасить себя и с левого охватываемого фланга.
Оставалось извернуться и измыслить способ парирования
наступления противника на Львов через Миколаев. К счас¬
тью для меня, выяснилось, что австрийцы, рассчитывая лишь
129
на разбросанные части войск, которые держались мной на
правом берегу Днестра, и на невозможность собрать их всех
в один пункт, направили на Стрый—Миколаев недостаточ¬
ные силы, тогда как при несколько ином распределении их,
послав туда не менее 2-3 корпусов, они имели возможность
заставить нас значительно отойти к востоку, что повлекло бы
за собой грандиозные и тяжелые для всего фронта послед¬
ствия. Однако, чтобы отбросить противника, выходившего ко
мне в тыл, мне было необходимо послать к Миколаеву не
менее одной дивизии пехоты, ибо спешно собранные у Стрыя
несколько батальонов 71-й пехотной дивизии были оттуда
выбиты и с боем медленно отходили к Миколаеву. Дивизия
казаков, по вине ее начальника, не выполнила данную ей за¬
дачу и от Стрыя отошла без приказания на Драгобыч, за что
этот начальник дивизии и был мной отстранен от командо¬
вания. Резервов у меня больше никаких не было, ибо за вре¬
мя боев на фронте я вынужден был их израсходовать, как
было сказано выше. С боевого фронта ни одного солдата снять
было невозможно из-за несоразмерности сил противника с
нашими. Тогда я решил снять одну дивизию, именно 58-ю,
стоявшую на пассивном участке XI армии, т.е. на правом бе¬
регу Сана, севернее Перемышля. Вся трудность заключалась
в том, что ее необходимо было возможно быстрее переки¬
нуть к Миколаеву, дабы не допустить противнику, двигавше¬
муся от Стрыя, переправиться на левый берег Днестра.
Нужно отдать справедливость 8-му железнодорожному
батальону, который мне совсем и подчинен-то не был, что он,
понимая необходимость быстроты перевозки, сделал невоз¬
можные в полном смысле этого слова усилия и с поразитель¬
ной быстротой выполнил свою задачу. Пехота перевозилась
по железной дороге, артиллерия же двигалась по шоссе пере¬
менными аллюрами и также своевременно подошла к Ми¬
колаеву. Обозы шли тоже по шоссе сзади. Начальник этой
дивизии генерал Альфтан, с которым, вызвав его, я подробно
переговорил в штабе армии, исполнил свою задачу блестяще.
Еще с собранными не полностью частями своей дивизии, видя,
что время не терпит, он из Миколаева перешел в наступле¬
5 Зак 1397
130
ние, принял на себя отступавшие части 71-й пехотной диви¬
зии и стремительно атаковал австро-венгерцев севернее
Стрыя. После двухдневного упорного боя враг был разбит,
спешно начал отступать, бросив Стрый, и стал отходить на
Сколе и Болехов. Таким образом, приблизительно в начале
второй половины октября я обезапасился и с тыла. В это же
время мой левый фланг перешел в наступление и в тяжелых
непрерывных боях стал постепенно отбрасывать противни¬
ка к востоку и частью к югу, по направлению к Турке. Но
сильно охватить правый фланг фронта австро-венгерцев не
представлялось возможным из-за недостатка сил.
Как бы то ни было, но к концу октября мне удалось прочно
удержаться на месте, прикрыть Львов с юга и выполнить мою
задачу — охранять левый фланг всего фронта русской армии.
Но положение мое было невеселое; вернее сказать — чрез¬
вычайно трудное и тяжелое. Мы дрались уже беспрерывно
около месяца против сильнейшего противника, а подкрепле¬
ния никакого не получали. Невзирая на все мои требования,
к нам прибывали пополнения лишь в самом незначительном
размере.-Да и пополнения эти, к сожалению, были плохо обу¬
чены и совершенно не подготовлены к ведению боя в строю.
Так что при постоянных потерях в войсках убитыми, ране¬
ными и больными ряды их таяли, и полки делались все более
жидкими; утомление войск было чрезвычайное. В это-то кри¬
тическое время приехал ко мне в штаб армии принц Алек¬
сандр Петрович Ольденбургский1, стоявший во главе всей са¬
нитарной части вооруженных сил России. Он горячо принял
к сердцу тяжелое положение VIII армии и протелеграфиро¬
вал об этом прямо верховному главнокомандующему вел.
князю Николаю Николаевичу. В Ставке, по-видимому, толь¬
ко тогда поняли, в каком мы находились положении. Очевид¬
но, штаб фронта или не хотел, или не мог себе дать правиль¬
1 Ольденбургский Александр Петрович — принц, сын принца
Петра Георгиевича Ольденбургского, внук принца Георга Оль¬
денбургского и вел. кн. Екатерины Павловны (дочери имп.
Павла I). — Ред.
131
ного отчета о состоянии, в котором я нахожусь, предполагая,
вероятно, что я сгущаю краски. Иного объяснения я дать не
могу. Верховный главнокомандующий приказал немедленно
направить в VIII армию две пехотные дивизии на усиление.
Из них первая, переводившаяся ко мне 12-я сибирская стрел¬
ковая дивизия до меня доехала довольно быстро, но следую¬
щая дивизия была перехвачена на пути штабом фронта и на¬
правлена в III армию.
Я рассчитывал по прибытии этих двух дивизий собрать
кулак и вместе с VIII корпусом совершить прорыв фронта
противника направлением на Хыров. Но, как я только что
сказал, вторая дивизия, шедшая мне на подкрепление, до меня
не дошла, а 12-ю сибирскую дивизию пришлось передать в
XXIV корпус, так как с одной дивизией прорывать фронт
было нельзя. И я предпочел усилить левый фланг, чтобы дей¬
ствовать не прорывом, а охватом. Последний в данном случае
мог дать менее решительные результаты, чем прорыв у Хыро-
ва, но делая левый фланг более сильным, я питал надежду окон¬
чательно отбросить противника, наступавшего от Турки за
перевал. Командир XXIV корпуса, однако, вследствие чрезвы¬
чайной слабости 48-й и 49-й пехотных дивизий, представляв¬
ших собой лишь слабые остатки бывших частей войск, вынуж¬
ден был двинуть их не к Турке, в направлении к которой
действовали наши 65-я пехотная дивизия и 4-я стрелковая
бригада, а для усиления двух вышеупомянутых дивизий.
В это время III армия опять стала переходить на левый бе¬
рег Сана по приказанию главнокомандующего, сообразно с
общим положением дела Этим она, притягивая на себя часть
неприятельских сил, несколько облегчила работу как VIII, так
и XI армий. При предыдущем переходе III армии с левого бе¬
рега на правый она неосторожно уничтожила все свои пере¬
правы, и теперь ей пришлось под огнем противника опять их
восстанавливать, неся излишние потери. В конце октября наши
летчики донесли, что заметили длинные обозные колонны, от¬
ходившие от фронта противника к западу. Это, очевидно, было
предвестием того, что австрийцы считали такое длительное
сражение проигранным и подготовляли свой отход Мной не¬
132
медленно было отдано приказание всем войскам подготовить¬
ся к решительному наступлению и тотчас же атаковать врага.
Действительно, противник начал отходить в згу же ночь, а
вверенная мне армия с рассвета атаковала арьергарды и с боем
продвигалась вперед, захватывая пленных, орудия и обозы,
невзирая на крайнее утомление наших войск.
Эю сражение под Перемышлем, беспрерывно длившееся
в течение месяца, было последнее, о котором я мог сказать,
что я давал сражение с регулярной обученной армией, подго¬
товленной в мирное время. За три с лишним месяца с начала
кампании большинство кадровых офицеров и солдат выбыли
из строя, и оставались лишь небольшие кадры, которые при¬
ходилось спешно пополнять отвратительно обученными людь¬
ми, прибывшими из запасных полков и батальонов. Офицер¬
ский же состав приходилось пополнять вновь произведенными
прапорщиками, тоже недостаточно обученными. С этого вре¬
мени регулярный характер войск был утрачен, и наша армия
стала все больше походить на плохо обученное милиционное
войско. Унтер-офицерский вопрос стал чрезвычайно остро, и
пришлось восстановить учебные команды, дабы спешным по¬
рядком хоть как-нибудь подготовить унтер-офицеров, кото¬
рые, конечно, не могли заменить старых, хорошо обученных.
Приходится и тут обвинять наше военное министерство в
непродуманности его действий по подготовке к войне. Офи¬
церы, как было сказано выше, приходили к нам совершенно
не подготовленными и в недостаточном количестве. Унтер-
офицеры, которых в запасе было очень много, не были взяты
на особый учет как специальный низший начальственный
материал, весьма ценный для надлежащего его использова¬
ния, а присылались в числе рядовых. Таким образом, во вре¬
мя мобилизации и в начале кампании у нас был значительный
излишек унтер-офицеров, а потом их совсем не стало, и мы,
ведя боевые действия, вынуждены были в тылу каждого пол¬
ка иметь свою учебную команду. Наконец, прибывавшие на
пополнение рядовые в основном умели только маршировать,
да и то неважно. Большинство их и рассыпного строя не зна¬
ло, и зачастую случалось, что даже не умели заряжать вин¬
133
товки, а об умении стрелять и говорить было нечего. Прихо¬
дилось, следовательно, обучать в тылу каждого полка свое
пополнение и только после этого ставить в строй. Но часто
обстановка вынуждала столь необученные пополнения ставить
прямо в строй во время горячих боев с большими потерями.
Понятно, что такие люди солдатами зваться не могли, упор¬
ство в бою оказывали не всегда и были не в достаточной мере
дисциплинированны. Чем дальше, тем все хуже подготовлен¬
ными эти пополнения приходили в войска, невзирая на все
протесты, жалобы и вопли строевых начальников. Многие из
этих скороспелых офицеров, унтер-офицеров и рядовых впо¬
следствии сделались опытными воинами, и каждый в своем кру¬
гу действий отлично выполнял свои обязанности. Но сколько
излишних потерь, неудач и беспорядка произошло из-за того,
что пополнения приходили к нам в безобразно плохом виде!
Краков. Карпаты
Вверенная мне армия, гоня противника перед собой, про¬
должала быстро наступать к линии Дынов—Санок, по реке
Сану, куда противник спешно отступал. Река Сан не была
препятствием для наших войск в это время года, и мы легко и
быстро перешли через нее и отбросили австрийцев дальше
на запад. Противник, слабо сопротивляясь, отошел на свои
заранее приготовленные позиции, прикрывая карпатские
проходы, чтобы не допустить нас спуститься в Венгерскую
равнину. Таким образом, неприятель занял фланговую пози¬
цию по отношению к VIII армии. В это же время III армия,
двигаясь севернее Перемышля и не имея перед собой боль¬
ших сил противника, стремительно подходила к Кракову.
К моему удивлению, я к этому времени получил директи¬
ву главнокомандующего, в которой значилось, чтобы я занял
частью своих сил карпатские проходы, а сам с главными сила¬
ми спешил к тому же Кракову, дабы поддержать и охранять
левый фланг III армии и способствовать взятию Краковской
крепости. Имея на левом фланге моей армии свыше 4 непри¬
ятельских корпусов, которые, несомненно, ударили бы мне в
тыл и лишили бы меня моих путей сообщения, я донес, что
134
это приказание я выполнить не могу до тех пор, пока окон¬
чательно не разобью противника и не сброшу его с Карпатс¬
ких гор. Из четырех имевшихся у меня корпусов один из них,
а именно VII корпус, оставлен был для охраны моего левого
фланга и прикрытия осады крепости Перемышля. Какой зас¬
лон я мог поставить против четырех австрийских корпусов
из числа трех корпусов, имевшихся в моем распоряжении?
Если бы я даже решился оставить два корпуса, то двинуть
дальше к западу я мог лишь один, при большой вероятности,
что и при этих условиях два корпуса, растянутые на сто верст,
были бы прорваны, а армия моя была бы разбита по частям.
Изложив все вышесказанное, я дополнительно донес, что в
данное время мои войска всеми своими силами атакуют ар¬
мию противника, занявшую фланговую позицию, и что пока
я ее не разобью, я дальше идти не могу.
На это мне было отвечено, что время не терпит, что
III армия может оказаться в критическом положении и что
мне приказывается возможно быстрее разбить врага и, не за¬
держиваясь, спешить дальше на запад на поддержку III армии.
На это я опять ответил, что в данный момент этой директивы
выполнить не могу, времени не теряю, беспрерывно веду бой.
Но определить, когда противник будет разбит, точно не могу.
Одновременно я доносил, что в ноябре в Карпатских горах,
ведя беспрерывные бои, моя армия оказалась голой, летняя
одежда истрепалась, сапог нет, и войска, имея снег по колено
и при довольно сильных морозах, еще не получили зимней
одежды Я прибавил, что считаю это преступлением со сторо¬
ны интендантства фронта и требую быстрейшей присылки сапог,
валенок и теплой одежды. Вслед за этим я уже от своего имени,
не надеясь более на распорядительность интендантства, отдал
приказание приобретать теплые вещи в тылу и быстро везти их
к армии. Должен к этому добавить, что вопрос о теплой одеж¬
де был поднят мной еще в сентябре, но, как мне было разъяс¬
нено, считалось, что необходимо сначала снабдить теплыми
вещами войска Северо-Западного фронта, вследствие более
сурового там климата. Но не было принято в расчет, что в Кар¬
патах зима еще более суровая и что войскам, находящимся в
135
горах, также, и еще в большей степени, требуется зимняя одеж¬
да. Во всяком случае, казалось бы, в ноябре уже можно было
снабдить все войска теплой одеждой. Я считал, что это была
преступная небрежность и безалаберность интендантства.
Вскоре я опять получил телеграмму главнокомандующе¬
го, в которой он упрекал меня, что я увлекаюсь собственны¬
ми целями, излишне задерживаю бой с австрийской армией,
преграждавшей мне путь в Венгерскую долину, и что я под
благовидными предлогами не желаю выполнять его дирек¬
тивы. Таков был смысл этой неприятной для меня телеграм¬
мы. Пришлось ему ответить, что я решительно не могу по¬
нять, каким образом я покину противника, еще вполне
боеспособного, более многочисленного, чем моя армия; и ка¬
ким образом, оставив его на моем фланге в тылу, я брошу
свои коммуникационные линии. Ведь этим мне придется от¬
крыть ему путь к Перемышлю и Львову, а самому устраивать
новую базу для армии на Ржешув—Ланцут и Ярослав; я счи¬
тал, что подобная перспектива равняется поражению.
Должен оговориться, что с начала войны я никак не мог
узнать плана кампании. Когда я занимал должность помощ¬
ника командующего войсками Варшавского военного округа,
выработанный в то время план войны с Германией и Австро-
Венгрией мне был известен. Он был строго оборонительный и
во многих отношениях, по моему мнению, был составлен
неудачно. Его и не применили в действительности, а мы нача¬
ли наступательную кампанию, которую не подготовили, по
создавшейся обстановке. В чем же заключался наш новый план
войны, представляло для меня какую-то тайну, которой не
знал, по-видимому, и главнокомандующий фронтом Возмож¬
но, что никакого нового плана войны и не было создано, а
ставились лишь случайные задачи, которые вырабатывались
обстановкой. Как бы то ни было, мне казалось чрезвычайно
странным, что мы без оглядки стремимся только вперед, не
обращая внимания на близкий мне левый фланг, что мы удли¬
няем наши пути сообщения, растягивая войска до бесконеч¬
ности по фронту, не имея достаточно сильных резервов, без
которых, как уже выяснилось, мы не можем быть ограждены
136
не только от разных неприятных сюрпризов, но и от той или
иной катастрофы, могущей перевернуть столь удачно нача¬
тую войну. Опасность разброски сил при постоянно увеличи¬
вающихся наших коммуникационных линиях усугублялась
еще тем, что мы регулярно получали настоятельные предуп¬
реждения: огнестрельных припасов осталось мало, в особен¬
ности артиллерийских снарядов, и нет оснований ожидать в
скором будущем исправления этого ужасного положения.
Во второй половине ноября VIII армия, занимая одну не¬
приятельскую позицию за другой, разбила противника и зас¬
тавила его отступить на южную сторону Карпат. Но эти бои,
чрезвычайно тяжелые и ожесточенные, которые притом нуж¬
но было вести наивозможно с меньшей тратой снарядов и
патронов, выбивая шаг за шагом противника с одной верши¬
ны на другую, дорого стоили нашим войскам, и потери наши
были значительны. Каждая вершина на этих позициях была
заранее сильнейшим образом укреплена при трех- и четы¬
рехъярусной обороне, и мадьяры со страшным упорством от¬
чаянно защищали доступ к Венгерской равнине, в которую,
впрочем, мы в данное время не стремились. Особенно упор¬
ные бои пришлось вести у Мезо—Лаборча, где главная тяжесть
выпала на долю VIII корпуса во главе с ген. Орловым.
Странное было положение этого генерала: человек умный,
хорошо знающий свое дело, распорядительный, настойчивый,
а между тем подчиненные войска не верили ему и ненавиде¬
ли его. Сколько раз за время с начала кампании мне жалова¬
лись, что это ненавистный начальник и что войска глубоко
несчастны под его руководством. Я постарался выяснить для
себя, в чем тут дело. Оказалось, что офицеры его не любят за
то, что он страшно скуп на награды, с ними говорит редко и,
по их мнению, относится к ним небрежно; солдаты его не
любили за то, что он с ними обычно не здоровался, никогда не
обходил солдатских кухонь и не пробовал пищи, никогда их
не благодарил за боевую работу и вообще как будто бы их
игнорировал. В действительности он заботился и об офицере
и о солдате, всеми силами старался добиваться боевых ре¬
зультатов с возможно меньшей кровью и всегда приставал
137
ко мне с просьбами возможно лучше обеспечивать их пищей
и одеждой. Но вот передать им свои заботы, чтобы они знали
о них, — этим он пренебрегал или не умел этого. Знал я таких
начальников, которые в действительности ни о чем не забо¬
тились, а войска их любили и именовали их «отцами родны¬
ми». Я предупреждал ген. Орлова об этом его недочете, но это
мало помогло; он просто не умел привлекать к себе сердца
людей. Как бы то ни было, но тут он работал хорошо и со
своим корпусом дело сделал.
В это же время XXIV корпус наступал несколько восточ¬
нее— от Лиски на Балигрод, Цисну и Росговки. И этому кор¬
пусу было приказано не спускаться с перевала. Но тут ген. Кор¬
нилов опять отличился в нежелательном смысле: увлекаемый
своей жаждой выделиться и своим горячим темпераментом,
он не выполнил указания своего командира корпуса, не спра¬
шивая разрешения скатился с гор и оказался, вопреки данно¬
му ему приказанию, в Гуменном. Тут уже хозяйничала %-я свод¬
ная казачья дивизия, которой и было указано как коннице
сделать набег на Венгерскую равнину, вызвать там панику и
быстро вернуться назад, не беря с собой артиллерии. Ген. Кор¬
нилов возложил на себя, по-видимому, ту же задачу, за что и
понес должное наказание. Венгерская дивизия, двигавшаяся
от Унгвара к Турке, свернула на Стакчин и вышла в тыл диви¬
зии Корнилова. Таким образом, он оказался отрезанным от
пути своего отступления. Он старался пробраться обратно, но
это не удалось. Ему пришлось бросить батарею горных орудий,
бывших с ним, зарядные ящики, часть обоза, около двух тысяч
пленных и с остатками своей дивизии, бывшей и до того слабой
в кадровом составе, вернуться обратно тропинками.
Тут уже я считал необходимым предать его суду за вто¬
ричное ослушание приказов корпусного командира, но ген.
Цуриков вновь обратился ко мне с бесконечными просьба¬
ми о помиловании ген. Корнилова, выставляя его пылким
героем и беря на себя вину в том отношении, что, зная
характер ген. Корнилова, он обязан был держать его за фал¬
ды, что он и делал, но в данном случае ген. Корнилов совер¬
шенно неожиданно выскочил из его рук. Он умолял не нака¬
138
зывать человека за храбрость, хотя бы и неразумную, и да¬
вал обещание, что больше подобного случая не будет. Кон¬
чилось тем, что я объявил в приказе по армии как Цурикову,
так и Корнилову выговор. Впоследствии, когда Корнилов уже
в составе III армии опять не послушался ген. Цурикова и при
прорыве немцами фронта III армии не выполнил данного ему
приказания, он был окружен со всех сторон и взят в плен.
Вспоминая об этом, я, хотя и запоздало, сожалел, что благо¬
даря моей неуместной в данном случае уступчивости я подго¬
товил невольно окончательное поражение этой славной ди¬
визии. Странное дело, ген. Корнилов свою дивизию никогда
не жалел. Во всех боях, в которых она участвовала под его
начальством, она несла ужасающие потери. А между тем офи¬
церы и солдаты его любили и ему верили. Правда, он и себя не
жалел, лично был храбр и лез вперед очертя голову.
Противник был разбит, это несомненно, но он далеко не
был унитгожен и не потерял своей боеспособности. Поэтому я
с большой болью в сердце приказал войскам приостановиться,
броСивнедоделанное дело, т.е. не уничтожив живые силы про¬
тивника. Я оставил, согласно повелению главнокомандующе¬
го, XII корпус в составе трех дивизий пехоты и одной дивизии
конницы оборонять перевалы, а VIII и за ним XXIV корпуса
двинул на запад на помощь III армии, которая, подходя к Кра¬
кову, действительно находилась в тяжелом, опасном положе¬
ний. При этом я, однако, донес, что считаю мой тыл нисколько
не обеспеченным и предполагаю, что, как только я уйду вперед,
противник опять перейдет в наступление, но уже в моем тылу
й, несомненно, опрокинет XII корпус, который не в состоянии
бороться с приданными ему силами против сильнейшего врага.
При этом я добавлял, что Карпаты, в особенности западные,
которые значительно ниже восточных, не представляют собой
серьезного препятствия, и пехота с горной артиллерией мо¬
жет двигаться повсюду, а поэтому занятие перевалов нисколь¬
ко и ни в чем нас не гарантирует.
Получив, однако, подтверждение безусловной необходи¬
мости спешить на помощь III армии, я туда и устремился. Но
таким образом VIII армия с четырьмя корпусами своим флан¬
139
гом растянулась от русской границы на 250—300 верст. Линия
войск без всяких резервов была настолько тонка, что, очевид¬
но, противник мог прорваться в любом месте, где он собрал
бы кулак для удара. Для оказания помогци III армии у меня в
руках оставались лишь два слабых по составу корпуса. Такая
стратегическая обстановка мне была непонятна; я считал по¬
ложение армии очень опасным и был убежден, что авсгро-
венгерцы обязательно воспользуются таким благоприятным
для них случаем, что, к сожалению, вскоре и оправдалось, как
это будет видно дальше. Я и до сих пор не могу понять, каким
образом при отсутствии огнестрельных припасов можно было
стремиться дальше на запад очертя голову, и что руководило
моим начальством удаляться столь сильно от нашей базы, со¬
вершенно не обеспечивая нашего левого фланга и тыла.
Прежде чем продолжать далее мое повествование, счи¬
таю нужным объяснить состояние VIII армии к этому мо¬
менту. Со времени перехода через границу, т.е. почти полных
четыре месяца, войска почти беспрерывно дрались, имея пе¬
ред собой, а иногда еще на фланге и в тылу, значительные не¬
приятельские силы. Армия шла победоносно, вынося почти
беспрерывные жестокие бои. Она все время несла громад¬
ные потери в людях и получала, как раньше было сказано,
незначительные пополнения неудовлетворительного каче¬
ства. Ко времени, о котором я говорю, армия уже растаяла, и
дивизии представляли собой не 15-тысячные массы, а их жид¬
кие остатки; некоторые дивизии были в составе 3 тысяч бой¬
цов, и не было дивизии, в рядах которой можно было бы со¬
считать свыше 5—6 тысяч солдат под ружьем. Большая часть
кадровых офицеров выбыла из строя убитыми и ранеными, а
некоторые слабодушные из них упорно держались в тылу или
по болезни, или получив тыловые места в России. В сущности,
прежней армии уже не было. Вот с этими-то остатками и при¬
ходилось теперь воевать, бесконечно растягиваясь и разбра¬
сываясь. Нетрудно было предвидеть, что в недалеком буду¬
щем нам придется очень тяжело.
VIII корпус был двинут мной через Змигрод—Горлицы—
Грибов—Новый Сандец, а XXIV корпус — в том же направ¬
140
лении, но севернее VIII корпуса. К этому времени III армия
была атакована австро-германскими войсками. Радко-Дмит¬
риева особенно беспокоила наличность германских войск,
которые, несомненно, дрались лучше австро-венгров, в осо¬
бенности первых из них. И Радко-Дмитриев настоятельно
просил меня оказать ему поддержку возможно быстрей, что
я и выполнил, приказав генералу Орлову немедленно перей¬
ти в наступление хотя бы одной дивизией на Лиманов—Тым-
барк. 10-я кавалерийская дивизия, предшествовавшая вой¬
скам VIII корпуса, была ему подчинена. Это наступление
оказало действительно значительную поддержку левому флан¬
гу III армии и притянуло на себя большие силы врага.
Растянувшись своими войсками на триста с лишним верст
от нашей границы до Новых Сандец, я считал, что управление
столь разбросанной армией и на таком расстоянии нецеле¬
сообразно и не дает возможности выполнять дальше возло¬
женную на меня с начала войны задачу. Я должен был охра¬
нять левый фланг всего нашего фронта совершенно с
недостаточными для этого силами, а посему я просил некото¬
рую часть фронта передать на юг в XI армию, что и было ис¬
полнено. Вместе с тем, предвидя, что мой фронт неминуемо
будет прорван приблизительно по линии Грибов—Санок не¬
приятельской армией, оставленной у меня на фланге в тылу, я
настоятельно просил перебросить коммуникационную ли¬
нию на Ржешув—Ярослав и разрешить устройство моих ты¬
ловых магазинов по этой линии, на что также получил согла¬
сие. Такого согласия было, однако, недостаточно, потому что
все распоряжения по устройству магазинов и этапов находи¬
лись не в моем ведении и должны были последовать от глав¬
нокомандующего. К сожалению, все велось чрезвычайно мед¬
ленно, как-то неохотно и своевременно готово не было.
Когда VIII корпус втянулся в бой, а XXIV ушел на запад,
австро-венгры с юга, с Карпатских гор, естественно, перешли в
наступление, везде подавляющими силами прорвали XII кор¬
пус и откинули его к северу с большими для него потерями.
Противник подошел на своем правом фланге к Саноку и этим
прервал мою связь с тыловыми учреждениями армии, и по
141
этой дороге войска уже больше ничею получать не могли.
Штаб моей армии в это время находился в г. Кросно, в направ¬
лении которого велся главный удар противника. При отсут¬
ствии в данном месте каких бы то ни было резервов ясно было,
что Кросно неминуемо должен попасть в руки противника в
самом скором времени, а потому я перенес свой штаб в Рже-
шув. Но сам оставался возможно дольше в Кросно, так как
служба связи не могла достаточно быстро наладить телеграф¬
ные линии по новым направлениям; управлять же войсками на
таких расстояниях возможно лишь с помощью телеграфа.
При переезде из Кросно в Ржешув пришлось одну ночь
пережить очень тяжелое положение. Ночевал я с оператив¬
ным отделением моего штаба в Домарадзе, причем шоссей¬
ная дорога была столь в ужасном виде, что по ней в автомо¬
биле ехать было почти невозможно, а дорога от Кросно на
Ржешув, на конторой я ночевал, была открыта для противни-
ка, ибо части XII корпуса были отброшены на северо-восток
от Кросно. Кавалерийская дивизия, которую я вытребовал, к
этому месту прибыть еще не могла, и между мной и против¬
ником решительно никого не было. Уехать отсюда до утра
было нельзя, ибо телеграфная связь на эту ночь уже ранее
была налажена, и я очень беспокоился за участь ХНкорпуса,
так как его командир доносил, что у него нет никаких сведе¬
ний о 12-й сибирской стрелковой дивизии, которая с боем
должна была отступать на Риманов и там войти с ним в связь.
Терять управление армией я не хотел, но попасть в плен к
врагу желал еще менее. Поэтому я выслал к Кросно на полу-
переход мою конвойную сотню, а южную околицу деревни
занял половиной охранной роты штаба армии, которая тут
находилась. Если бы австрийская конница узнала обо всем
только что сказанном, мы легко могли бы сделаться ее добы¬
чей. К счастью, как потом выяснилось от пленных, они реши¬
тельно никакого понятия не имели о расположении наших
войск и о месте пребывания штаба армии.
Кстати должен сказать, что не только в Восточной Гали¬
ции, где большинство населения русины, расположенные к нам
с давних пор, но и в Западной, где все население чисто польское,
142
не только крестьяне, но и католическое духовенство относи¬
лись к нам хорошо и во многих случаях помогали всем, чем
могли. Эго объяснялось тем, что ранее того, по моему распо¬
ряжению, среди населения было широко распространено из¬
вестное воззвание великого князя Николая Николаевича к
полякам. Поляки надеялись, что при помощи русских опять
воскреснет самостоятельная Польша, к которой будет при¬
соединена и Западная Галиция. Я старательно поддерживал их
в этой надежде. Волновало и досадовало поляков лишь то, что
от центрального правительства России не было никаких под¬
тверждений того, что обещания великого князя будут испол¬
нены. Поляков очень раздражало, что царь ни одним словом
не подтвердил обещаний верховного главнокомандующего. У
них сложилось мнение, что Николай II никогда своих обеща¬
ний не исполняет, а потому многие из них, в особенности духо¬
венство, опасались, что, когда пройдет необходимость привле¬
кать их на свою сторону, русское правительство их надует,
нисколько не церемонясь с обещаниями великого князя.
Во всяком случае должен сказать, что за время моего пре¬
бывания в Западной Галиции мне было легко жить с поляками,
и они очень старательно, безотказно выполняли все мои требо¬
вания. Железные дороги, телеграфные и телефонные линии ни
разу никем не разрушались; нападения даже на наших одиноч¬
ных безоружных солдат ни разу не имели места. В свою оче¬
редь, я старался всеми силами выказывать им любезность, и
думаю, что они нами были более довольны, чем австрийцами.
Например, в Ржешуве накануне Рождества комендант
штаба армии доложил мне, что духовенство и население горо¬
да чрезвычайно огорчены тем, что ночная служба, которая у
католиков всегда бывает накануне Рождества, воспрещена и
навсегда строжайшим образом запрещено звонить в церков¬
ные колокола. Я чрезвычайно удивился такому дикому запре¬
щению, тем более что противник был настолько удален от Рже-
шува, что никаким звоном подавать колоколами сигналов
нельзя было. Я потребовал старшего из ксендзов и спросил его,
кто запретил ему звонить и молиться Богу. Он мне ответил,
что это запрещение исходит от австрийских властей. Я расхо-
143
хагался и сказал ему, что распоряжение австрийцев меня не
касается и что я разрешаю им и звонить и Богу молиться, сколь¬
ко они хотят, и чем больше, тем лучше.
Что касается еврейского населения, весьма многочислен¬
ного в обеих половинах Галиции, то оно при австрийцах имело
очень большое значение. Было много помещиков-евреев, и ру¬
синское и польское население относилось к ним неприязнен¬
но. Почти все состоятельные евреи во время нашего наступле¬
ния бежали, и осталась лишь беднота. В общем, евреи были
больше расположены к австрийцам по весьма понятной при¬
чине. Но лично я о них ничего дурного за время нашего нахож¬
дения там сказать не могу; они были очень услужливы, выпол¬
няли все наши требования и вели себя смирно и тихо. Им тоже
мною было разрешено молиться сколько и как угодно, что так¬
же привело их в восторг. Ни в какие счеты и расчеты между
различными национальностями Галиции я не находил нужным
вмешиваться, а требовал лишь, чтобы они жили спокойно и
выполняли наши приказания, не мешая нам воевать.
Понятно, что, поскольку это было возможно, я не допускал
грабежа мирных жителей и разных обид; требовал также, что¬
бы за все, что бралось от населения, было немедленно уплачено
деньгами по таксе, утвержденной главнокомандующим. Тем
не менее, должен признать, что, в особенности первое время-
после перехода через наши границы в Восточной Галиции, не¬
сколько городов было сожжено, а усадьбы имений, попадав¬
шихся по пути, по большей части были сожжены или разграб¬
лены. Виновниками этих беспорядков была главным образом
наша конница, шедшая впереди; очень часто также сами кре¬
стьяне, озлобленные против помещиков, а зачастую и тыловые
обозные части. Последние, невзирая на самые строгие меры,
как части нестроевые ускользали от строгого наблюдения и
производили грабеж. С крайним сожалением должен сказать,
что находились и офицеры, по преимуществу тыловые, кото¬
рые не брезговали заниматься тем же позорным делом и стара¬
лись направить награбленные вещи домой в Россию. Но таких
господ, как только мне удавалось узнать о подобных их деяни¬
ях, я немилосердно предавал суду. В Западной Галиции уже та¬
144
ких грабежей не было; пожары в значительной степени умень¬
шились, и в этом отношении порядка было больше.
Переход в наступление австрийской армии в тылу левого
фланга вверенной мне армии с переброской нашего XII корпу¬
са к северу, естественно, поставил VIII армию в высшей степе¬
ни тяжелое положение. Переговорив с начальником штаба ар¬
мий фронта ген. Алексеевым по прямому проводу, я приказал
10-ю кавалерийскую дивизию форсированным маршем пере¬
вести на дорогу к Рошно—Ржешув, чтобы связать этой дивизи¬
ей XII корпус с XXIV, которому, в свою очередь, приказал
перестроить фронт с запада, куда они наступали, к югу; а
VIIlKopnycy мной было приказано тоже форсированным мар¬
шем выйти через Тухов и Пильзно—Дембицу на дорогу Рже¬
шув—Кросно в мой резерв. Одновременно распоряжением
главнокомандующего III армия стала отходить от Кракова, и
ее X корпус также повернул фронтом на юг западнее
XXTVKopnyca. XII корпус в составе трех дивизий пехоты и од¬
ной дивизии конницы занимал фланговую позицию на восток
от Кросно—Риманов, прикрывая Перемышль. Вместе с тем
мной было приказано командующему XI армией выдвинуть
одну дивизию пехоты по направлению Санок—Риманов, с тем
чтобы возможно быстрее выбросить австрийцев из г. Санка.
В XII корпусе, которым я командовал еще в мирное время,
состояла 19-я пехотная дивизия, которую я давно знал — еще
со времени Турецкой кампании 1877—1878 гг. Мне, тогда
молодому офицеру, пришлось воевать с ними плечом к плечу, и
как тогда, так и в начале настоящей кампании эта дивизия
показала отличные боевые качества. В данном же случае, к моему
огорчению, она не обнаружила, как мне казалось, достаточной
стойкости при наступлении врага. Я был ею недоволен и поэто¬
му перед нашим новым переходом в наступление счел необхо¬
димым лично переговорить с ее людьми. Я приказал выстроить
их в месте расположения дивизии и поехал туда. Дивизия в тот
момент состояла всего из 4 сводных батальонов (по одному на
полк) вместо 16 пехотных батальонов; в каждом из этих бата¬
льонов было по 700—800 человек; следовательно, в сущности,
дивизия представляла собой всего один полк неполного соста¬
145
ва, дай офицеров было не мною. Осмотрев дивизию и перего¬
ворив с ее людьми, я увидел, что они духом так же крепки, как
и раньше, а причиной постигшей их неудачи была слишком
большая сила противника. На каждой позиции, на которой
дивизия надеялась задержаться, противник с фронта завязывал
огневой бой — не наступая, но зато охватывая дивизию с обоих
флангов большими силами; и ей все время угрожало полное
окружение. Вследствие несоразмерности сил, людям не оста¬
валось иного пути, как отход с одной позиции на другую. Ди¬
визия принуждена была вести арьергардный бой, который она
и выполнила стойко и искусно. Я поблагодарил их за выказан¬
ную ими храбрость и распорядительность начальников и выра¬
зил твердую уверенность, что при предсгояхцих наступлениях
с пополненными несколько рядами они покажут противнику,
что такое старые кавказские войска.
На другой же день дивизия была пополнена ратниками
ополчения, которых распределили по всем ротам равномер¬
но, и она развернулась из четьгрехбатальонного в восьмиба¬
тальонный состав. Несколько дней спустя, т.е. в конце янва¬
ря (1915 г.), при общем переходе VIII армии в наступление
эта дивизия блестяще выполнила свое обещание, стремитель¬
но атаковала врага, опрокинула его с маху, взяла обратно
Кросно и Риманов и неотступно гнала авсгро- венгерцев далее
к югу. 12-я пехотная и 12-я сибирская стрелковые дивизии
не отставали в этом порыве и, охватывая левый фланг против¬
ника, заставляли наших врагов почти без задержки уходить
назад, теряя по дороге много пленных, часть артиллерии,
обозов, всякого оружия и снаряжения. Таким образом,
XII корпус отомстил за свою неудачу, в которой был виноват
не он, а то непростительное, невозможное положение, в ко¬
торое его поставили удивительные стратегические сообра¬
жения высшего начальства, не захотевшего принять во вни¬
мание никаких резонов. XXIV и X армейские корпуса также
выполнили свои задачи, и неприятель был быстро отброшен
в Карпаты и должен был опять уступить нам перевалы.
Отраженное нами наступление, как потом выяснилось, ве¬
лось значительно в больших размерах, чем мы полагали, и пре¬
146
следовало крупные цели: ни более ни менее, как окружение
VIII армии и пленение ее. Ген. Людендорф в изданных им после
войны своих воспоминаниях говорит: «Ген. фон Конрад1 стре¬
мился к окружению южного русского крыла, имея в виду ох¬
ватить его из-за Карпат. Для того чтобы выполнить этот план,
он сильно разредил свой фронт. В боях у Лиманова и Лапанова
с 3 по 14 декабря ему удалось разбить русских к востоку от
Дунайца. Окружение ген. Бороевича по выходе из Карпат рус¬
ской армии на участке Сана и Дунайца натолкнулось вскоре
на превосходящие силы противника, которые сами немедлен¬
но перешли в наступление. Австрийское охватывающее крыло
было отброшено назад к Карпатам». Как знает читатель, ника¬
ких превосходящих сил у нас в данном случае не было.
Что же касается VIII корпуса, то он был поставлен мной
в мой резерв, и я пользовался этим временем, чтобы приве¬
сти его в полный порядок, ибо выдержанные им бои к югу
от Кракова и форсированный кружной марш обратно к Кросно
сильно его переутомили. За это время корпус переменил
своего командира, и вместо ген. Орлова, по моему ходатай¬
ству, был назначен ген. Драгомиров (Владимир). Перемена
эта произошла вследствие того, что ген. Орлов, заслужив¬
ший ужасную ненависть своих подчиненных во время отхо¬
да корпуса от Нового Сандеца, выказал значительную расте¬
рянность, выпустил управление корпуса из рук и в течение
суток даже не знал, что делается с его частями и где они
находятся. Как я уже говорил и раньше, ген. Орлов имел
неоспоримые достоинства военачальника, но как и в пре¬
жних войнах, в которых он участвовал, помимо разных дру¬
гих серьезных недочетов, его постоянно преследовал какой-
то злой рок, и большинство его распоряжений и действий,
невзирая на видимую их целесообразность, выходили не¬
удачными и вызывали всевозможные нарекания и недоразу¬
мения. Он был, что называется, неудачником, и с этим при-
1 Конрад фон Хётцендорф Франц — австрийский военачальник. Во
время первой мировой войны фактически осуществлял верховное ру¬
ководство вооруженными силами Австро-Венгрии. — Ред.
147
холится на войне также считаться. Мне было его очень жаль,
но я должен был им пожертвовать для пользы дела.
Возник вопрос: что же делать дальше? Пленные австрийс¬
кие офицеры, смеясь, рассказывали в нашем разведыватель¬
ном отделении штаба, что они войну в Карпатах называют
Gummikrieg (резиновая война), так как с начала кампании на
этом фланге мне все время приходилось, наступая на запад,
отбиваться с фланга. Действительно, нам приходилось то уг¬
лубляться в Карпаты, то несколько отходить, и движения наши
могли быть названы резиновой войной. Нужно было теперь
предполагать, что дальнейшие передвижения войск наших ар¬
мий на запад, в сущности, иссякли по недостатку сил. Оставать¬
ся же моей армии на фланге перед Карпатским хребтом, ожи¬
дая удара с юга, не сулило большого успеха, и инициатива
действий в таком случае должна была перейти в руки к наше¬
му противнику, что, по моему мнению, было для нас крайне
невыгодно.
Австро-венграм было совершенно необходимо перейти
со значительными силами в наступление именно на этом флан¬
ге, чтобы выручить крепость Перемышль, которая не была
обеспечена продовольствием и огнестрельными припасами
на продолжительное время. Между тем наши войска, распо¬
ложенные как бы кордоном на несколько сот верст у север¬
ного подножия Карпат, нигде не были достаточно сильны. Они
не могли нигде противостоять удару хорошего кулака, кото¬
рый австро-венгры могли собрать в каком угодно месте и все¬
гда имели бы возможность легко прорвать нашу завесу, С тем
чтобы поставить нас в критическое положение.
Я считал гораздо более выгодным нам самим собрать силь¬
ный кулак и перейти в решительное наступление с целью вы¬
хода на Венгерскую равнину. Оговариваюсь: я не рассчитывал с
одной армией завоевать Венгрию, а полагал лишь притянуть
на себя все неприятельские войска, которые неминуемо дол¬
жны были быть направлены на освобождение Перемышля. Я
считал, что это единственный способ избавиться от неприят¬
ных неожиданностей и иметь возможность нанести против¬
нику сильное поражение и таким образом отстоять осаду Пе-
148
ремышля от покушений врага. При этом я требовал усиления
моей армии на один корпус, увеличения кавалерии и ставил
обязательным условием обильное снабжение меня огнестрель¬
ными припасами. Я в то время не верил, не мог допустить мыс¬
ли, «по наши огнестрельные припасы действительно на исходе
и что военное ведомство не выйдет благополучно из ужасной
необходимости воевать голыми руками.
Все это было изложено мной в донесении главнокоманду¬
ющему. Из различных частных сведений, которые доходили
до меня из штаба фронта, я знал, что Иванов — противник
подобного образа действий и предпочитал держаться строго
оборонительно, что, в свою очередь, было противно моему
мнению. Начальник штаба армий фронта Алексеев в данном
случае разделял мое мнение. По-видимому, в Ставке наши
мнения восторжествовали, и было решено, что я предприму
наступление через Карпаты в Венгерскую долину. К сожале¬
нию, как это всегда у нас бывало, для выполнения этой задачи
были даны недостаточные силы, и только уже весной они
мало-помалу увеличились.
Если бы сюда сразу были направлены те силы, которые в
конце концов были собраны, то, без сомнения, успех этой
операции дал бы быстрые и богатые результаты. На деле же
мы постепенно увеличивали свои силы в этом районе одно¬
временно с неприятелем. Имея сразу значительное превы¬
шение сил, я имел бы возможность поочередно разбивать
войска противника по мере их прибытия. При данной же
обстановке этого делать было нельзя, и потому приходилось
медленно, шаг за шагом, продвигаться вперед в такой труд¬
ной местности, как Карпатские горы. Как почти во всех
операциях этой войны наше высшее командование, приняв
какой-либо образ действий и утвердив план той или иной
операции, при их выполнении делалось каким-то нереши¬
тельным и не давало для осуществления плана сразу доста¬
точных средств, как будто не желая быть везде сильным и
иметь возможность всегда парировать всякие случайности.
Нужно отдать справедливость немцам, что они, предпри¬
нимая какую-либо операцию, бросали в выбранном ими на¬
149
правлении сразу возможно большие силы с некоторым рис¬
ком и решительно проводили в исполнение принятый ими план
действий; это и давало им в большинстве случаев блестящий
результат. Правда также, что у них в распоряжении была гро¬
мадная артиллерия с массой орудий тяжелого калибра. Мы же
в этом отношении сильнейшим образом хромали и не только
не увеличивали артиллерии в ударной армии, но даже не снаб¬
жали ее в достаточной мере огнестрельным вооружением. У
нас, как известно, в общем был значительный недостаток огне¬
стрельных припасов, в особенности артиллерийских. Казалось
бы все-таки, что даже при нашей бедности в этом отношении
была возможность несколько обездоливать те участки фронта,
которые в какое-то время имели второстепенное значение,
для того чтобы артиллерийский огонь на решающем боевом
участке мог вестись надлежащим образом. К сожалению, ген.
Иванов, считавшийся отличным артиллерийским генералом,
хотя был знаток своего дела, но устаревший и совершенно не
понимавший значения современного артиллерийского огня.
Он упустил из виду решающее значение этого фактора.
Вот при таких-то недочетах в подготовке к предполагав¬
шейся операции я начал ее выполнять. Лично я предполагал
наступать в Карпатских горах, сосредоточив 4 армейских кор¬
пуса и не менее 3—4 кавалерийских дивизий на участке от Дук-
линского прохода до Балиграда включительно в направлении
на Гуменное, с тем чтобы возможно скорее проникнуть в Вен¬
герскую равнину. Эго направление благоприятствовало данной
задаче, так как оно наиболее короткое, пути лучше разработа¬
ны, а сам по себе Карпатский хребет на этом участке значи¬
тельно доступнее и легче преодолим, нежели в других его час¬
тях. Одновременно с этим через Турку на Ангвар должен был
двигаться VII армейский корпус не менее как с одной кавале¬
рийской дивизией, для того чтобы притянуть на себя часть не¬
приятельских сил, а западнее, выше названного участка, левый
фланг III армии должен был способствовать мне в продвиже¬
нии вперед частью своих сил. Предполагал я также, что части
войск, оставленные восточнее Турки до нашей границы, долж¬
ны были своими наступательными действиями на Сколе—
150
Мункач, на долину Густов и на Надворную—Милатин—Мар-
мораш—Сигет демонстрировать наступление в том же направ¬
лении. Таким образом, по всей части Карпатских гор, занятой
нами, неприятель видел бы наши стремления перенести театр
военных действий к югу на Венгерскую равнину, и ему трудно
было бы определить, где нами предполагается наносить глав¬
ный удар; а следовательно, ему было бы затруднительно знать,
куда направлять свои резервы. При таких условиях ему было
бы почти невозможно парировать наносимые нами удары, и
помыслов о выручке Перемышля у него не могло бы быть. Для
сего, однако, необходимо было подготовить наше наступле¬
ние возможно быстрей, дабы инициатива действий отнюдь не
была выхвачена им из наших рук.
В действительности вышло несколько иначе. Во-первых, я
получил меньше сил, чем мне было обещано; во-вторых, со¬
средоточение этих сил длилось очень долго (наши железные
дороги с их недочетами достаточно известны, чтобы на этом
останавливаться). Таким образом, когда в феврале для руко¬
водства. всем наступлением через Карпаты мне был пере¬
дан восточный участок, находившийся одно время под на¬
чальством командующего XI армией, австрийцы успели
уже сосредоточить значительные силы на линии Мезо—
Лаборч—Турка и перешли в наступление с целью выру¬
чить Перемышль. Главный удар ими направлялся на ли¬
нию Загорж—Устржики—Дольное, и немногочисленные
наши войска, находившиеся там, начали с боем отходить.
Силы неприятеля сосредоточились в особенности на направ¬
лении Мезо—Лаборч—Санок—Перемышль, и я направил
туда весь VIII армейский корпус, постепенно, по мере воз¬
можности усиливая этот участок фронта, так как и против¬
ник безостановочно направлял туда свои подкрепления. Пер¬
вое, что мной было сделано, когда я принял этот участок в
свое ведение, — это приказание немедленно перейти в кон¬
трнаступление. И я направил туда 4-ю стрелковую дивизию
(развернутую из бригады) для поддержки отступавших час¬
тей. Эта дивизия всегда выручала меня в критический момент,
и я неизменно возлагал на нее самые трудные задачи, конто-
151
рые она каждый раз четко выполняла. В первый момент зада¬
ча наступать, вместо отступления, ошеломила войска, счи¬
тавшие себя слабее противника, и, как мне передавали, в вой¬
сках думали, что это требование невыполнимо. Но вместе с
тем это подняло дух, и они, веря мне, пошли вперед и не толь¬
ко приостановили наступление противника, но заставили пе¬
рейти его к обороне и постепенно начали сбивать его с пози¬
ции на позицию, хотя медленно и с трудом, но продвигаясь к
югу. Натиск на VIII корпус в конце февраля и начале марта
настолько усилился, что он временно вынужден был перейти
к активной обороне, а мне пришлось постепенно, насколько
мне помнится, довести состав корпуса до 64 батальонов.
В это время Перемышль начал переживать последние дни
осады, и по беспроволочному телеграфу комендант сообщал
в Вену, что если город не будет вскоре освобожден, то ему
придется сдать крепость. Вследствие этого австро-венгры, же¬
лая во что бы то ни стало освободить Перемышль и бросив на
этот участок все силы, которые только могли собрать, сосре¬
доточили на направлении Белиград—Лиско, по-видимому,
свыше 14 пехотных дивизий. Все их усилия не могли сломить
наше сопротивление, и VIII корпус с приданными ему частя¬
ми, а частично и VII корпус доблестно выдерживали отчаян¬
ные атаки противника и сами все время наносили очень чув¬
ствительные контрудары. Таким образом, борьба свелась к
тому, чтобы отстоять осаду Перемышля и добиться его сда¬
чи, что, в свою очередь, очищало наш тыл и освобождало не¬
сколько дивизий пехоты, которые могли быть направлены на
помощь войскам, дравшимся в Карпатах.
Одно время командир VIII корпуса ген. Драгомиров как
будто бы начал терять надежду на успех и донес мне, что на¬
чальник одной из дивизий, бывший всегда очень стойким и
распорядительным, заявлял, что дивизия его более сопротив¬
ляться не может, а потому командир корпуса предполагал от¬
ходить к Саноку. Эго, очевидно, нарушило бы стойкость всего
фронта, и такой успех поднял бы дух противника, который,
усугубив свои старания, имел бы шансы добиться освобожде¬
ния Перемышля. Я немедленно ответил командиру корпуса,
152
что безусловно запрещаю какой бы то ни было отход назад и
приказываю передать начальнику дивизии, что я настоятельно
прошу ею стойко держаться на месте и ни в каком случае ни на
шаг не подаваться назад. Если моей просьбы недостаточно, то я
приказываю ему держаться. Если же это приказание, по его мне¬
нию, невыполнимо, то я немедленно отстраняю его от коман¬
дования дивизией. Предостережение возымело свое надлежа¬
щее действие, и эта славная дивизия не только до конца стояла
на месте, но вскоре перешла в успешное наступление.
9 марта Перемышль сдался, и наше положение на фронте в
Карпатах сразу стало легче. По всему нашему фронту выстави¬
ли плакаты о сдаче Перемышля. Авсгро-венгерцы были лише¬
ны главного стимула, заставлявшего их так яро бросаться на
нас По справедливости должен сказать, что сдача Перемышля
произошла исключительно благодаря бесконечной стойкос¬
ти и самоотвержению войск VIII армии, в особенности —
VIII армейского корпуса с его начальниками во главе. Нисколь¬
ко не преувеличивая, по долгу справедливости утверждаю, что
Перемышль пал исключительно благодаря боевой работе этих
войск. Нужно помнить, что эти войска в горах зимой, по горло
в снегу, при сильных морозах ожесточенно дрались беспрерыв¬
но день за днем, да еще при условии, что всемерно приходилось
беречь и ружейные патроны и, в особенности, артиллерийские
снаряды. Отбиваться приходилось штыками, контратаки про¬
изводились почти исключительно по ночам без артиллерийской
подготовки и с наименьшей затратой ружейных патронов, дабы
возможно более беречь наши огнестрельные припасы.
Вот что говорит по поводу вышеизложенного в своих вос¬
поминаниях ген. Людендорф: «Наступление австрийской
армии, имевшее целью освобождение Перемышля, окончи¬
лось безуспешно. Русские очень скоро перешли в контрнас¬
тупление, и судьба Перемышля была решена».
Объезжая войска на горных позициях, я преклонялся пе¬
ред этими героями, которые стойко переносили ужасающую
тяжесть горной зимней войны при недостаточном вооруже¬
нии, имея против себя втрое сильнейшего противника. Меня
всегда крайне удивляло, что эта блестящая работа войск не
153
была достаточно оценена высшим начальством и что по спра¬
ведливости представленные мной к наградам начальники (меж¬
ду прочим, ген. Драюмиров — ко вполне заслуженному им
ордену Георгия 3-й степени) ничего не получили. Я лично ни¬
когда ни за какими наградами не гнался и считал их для себя
излишними. Я всегда исповедовал убеждение, что народная вой¬
на — дело священное, которое военачальник должен вести, как
бы священнодействуя, с чистыми руками и чистой душой, так
как тут проливается человеческая кровь во имя нашей матери-
родины. Но считал я также, что за геройское самоотвержение
войск и подчиненных мне начальствующих лиц они должны по¬
лучать должное воздаяние, дабы наша матерь-родина знала, что
ее сыны сделали на пользу, славу и честь России. А между тем эта
титаническая борьба в горах и заслуга спасения осады Пере-
мышля, результатом которой была сдача этой крепости, была
не только замолчена, но и прямо скрыта от России.
Поскольку VIII армия имела против себя противника в
значительной мере сильнее ее, разговора о спуске в Венгерс¬
кую равнину не могло быть; в особенности потому, что огне¬
стрельных припасов отпускалось все меньше и меньше, а Рад-
ко-Дмитриев, мой сосед с Дунайца (III армия), сообщал мне,
что против его X корпуса заметна подготовка к прорыву его
фронта: свозится многочисленная артиллерия тяжелых ка¬
либров, заметно прибывают войска, увеличиваются обозы и
т.д. Так как, невзирая на его требования, подкрепления ему
не посылались, а у него резервов не было, то нетрудно было
предвидеть, что его разобьют, и моя армия, спустившись в
Венгерскую равнину без огнестрельных припасов, должна
будет сложить оружие или погибнуть. Поэтому я только де¬
лал вид, что хочу перейти Карпаты, а в действительности ста¬
рался лишь сковать возможно больше сил противника, дабы
не дать ему возможности перекидывать свои войска по дру¬
гому назначению. Условия жизни в горах были чрезвычайно
тяжелые, подвоз продуктов очень затруднителен, а зимняя
одежда недостаточна. Зимой 1914—1915 гг. центр боевых
действий перешел в Карпаты. И не могу не считать своей зас¬
лугой, что благодаря моим настояниям было обращено вни¬
154
мание на этот фронт. Без обиняков могу сказать, что ежели
бы мы тут, хотя и несколько поздно, не подготовились, то
усилия противника освободить Перемышль увенчались бы
успехом, и весь левый фланг нашего фронта еще зимой был
бы опрокинут, Львов взят обратно, и Галиция была бы тогда
же нами потеряна. В подкрепление австро-венгерских сил
были присланы и германские части, которые своей устойчи¬
востью и высокими боевыми качествами значительно усили¬
ли Карпатский фронт. Правда, летом 1915 года мы Галицию
потеряли, но из-за удара с другой стороны, а именно — про¬
рыва фронта III армии с запада, после того как врагу не уда¬
лось разбить нас в Карпатах. Могу сказать лишь одно: по
моему убеждению, в катастрофе, постигшей весь наш фронт
весной и летом 1915 года, считаю виноватым, кроме нашей
неосмотрительной стратегии, также мелочность и полное
непонимание обстановки бывшим главнокомандующим Юго-
Западным фронтом Ивановым, о чем будет сказано ниже.
Не следует, однако, думать, что зимой 1914—1915 гг. силь¬
ный напор противника был только на VIII и VII корпуса. По¬
чти столь же сильный напор должны были выдержать войска,
защищавшие доступ ко Львову со стороны Мункача и Густова
направлением на Сколе, Долину и Болехов. Жесточайшие бои
против многочисленнейшего противника, в ужасающе тяже¬
лых жизненных условиях жизни частей, доблестно выдержива¬
лись. На подмогу этой части фронта армии, изнемогавшей в
непосильной борьбе, я направил XXII армейский корпус (фин¬
ляндский), который был включен в состав VIII армии самим
верховным главнокомандующим и, как мне передавали, про¬
тив желания ген. Иванова. Как бы то ни было, зимой мы отсто¬
яли Галицию и продолжали постепенно продвигаться вперед.
Неизменно уменьшавшееся количество отпускаемых ог¬
нестрельных припасов меня очень беспокоило. У меня остава¬
лось на орудие не свыше 200 выстрелов. Я старался добиться
сведений, когда же можно будет рассчитывать на более обиль¬
ное снабжение снарядами и патронами, и, к моему отчаянию,
был извещен из штаба фронта, что ожидать улучшения в этой
области едва ли можно ранее поздней осени того же 1915 года,
155
да и это были обещания, в которых не было никакой уверенно¬
сти. С тем ничтожным количеством огнестрельных припасов,
которые имелись у меня в распоряжении, при безнадежности
получения их в достаточном количестве было совершенно бес¬
полезно вести активные действия для выхода на Венгерскую
равнину. В сущности, огнестрельных припасов у меня могло
хватить лишь на одно сражение, а затем армия оказалась бы
совершенно в беспомощном положении с невозможностью
дальнейшего продвижения вперед при крайней затруднитель¬
ности обратного перехода через Карпатский горный хребет и
при наличии одного лишь холодного оружия. Поэтому я не
стал добиваться дальнейших успехов на моем фронте, наблю¬
дая лишь за тем, чтобы держаться на своих местах возможно с
меньшими потерями. Я об этом своем решении не доносил и
войскам не объявлял, но выполнял этот план действий как наи¬
более целесообразный при данной обстановке.
1915 ГОД
С Карпат и от Перемышля за Буг
Была еще одна темная туча на нашем горизонте. Эго извес¬
тия, которые продолжали поступать из III армии о непрерыв¬
ном подвозе тяжелой артиллерии и войск у неприятеля. Эти
угрожающие известия, насколько я помню, мы начали полу¬
чать со второй половины февраля. И ген. Радко-Дмитриев на
основании донесений своих агентов и наблюдений самолетов
тревожно доносил главнокомандующему о том, что на его фронте
сосредоточивается очень сильная германская ударная группа.
Ясно было, что неприятель после неудачи его активных дей¬
ствий в Карпатах и потери Перемышля замыслил теперь про¬
рыв нашего фронта в другом месте. Неудача в III армии грозила
моей армии выходом неприятельских сил в мой тыл. Отступать
же с горных вершин, имея перед собой сильного врага, пред¬
ставляло для моей армии задачу весьма трудную и опасную.
Радко-Дмитриева очень беспокоило положение дел на его фрон¬
те, и он своевременно и многократно докладывал Иванову о
необходимости сильного резерва для парирования угрожав¬
156
шей ему опасности. К сожалению, по-видимому, ген. Иванов
не доверял донесениям Радко-Дмитриева и держался пред¬
взятой идеи, что наибольшая опасность нам грозит не на Ду-
найце, а на нашем левом фланге у Черновиц, Святыни и Коло-
мыи. Эта несчастная идея, которую подкреплял своим мнением
новый начальник штаба фронта ген. Драгомиров1, заставила
совершить ряд крупных ошибок, которые повели за собой чрез¬
вычайно тяжкие, невознаградимые последствия.
Чтобы это пояснить, должен сказать, что уже в марте
Х1корпус был прислан в мое распоряжение и направлен мной
на левый фланг, и к нему я присоединил все находившиеся уже
там войска, отданные под общее начальство командира кор¬
пуса ген. Сахарова. По утвержденному мной плану действий
они перешли в общее наступление, разбили противника и впол¬
не успешно теснили ею, заставляя уходить в юры. И не было
решительно никакой надобности столь беспокоиться об этом
участке моего боевого фронта. Ожидать тут появления значи¬
тельных масс противника не было никаких оснований, прежде
всего потому, что Карпатские горы на этом участке представ¬
ляют более серьезную преграду, чем на западе, и движение здесь
было возможно исключительно по дорогам, которых было
мало, а посему большие массы не могли быть направлены в
этом направлении. Кроме того, железных дорог на этом участ¬
ке также весьма мало, и снабжать войска всем необходимым
для боевых действий было весьма затруднительно. Наконец,
непосредственная близость румынской границы не давала воз¬
можности свободно маневрировать. Нарушать же границу
этого государства ни мы, ни центральные державы ни в коем
случае не хотели, ибо Румыния держала нейтралитет, и обе
стороны старались привлечь ее в свой стан.
Предвзятые идеи, в особенности в военном деле, потому-
то и опасны, что всякие известия воспринимаются под опреде¬
1 Ген. Алексеев был назначен главнокомандующим Северо-За¬
падным фронтом вместо заболевшего ген. Рузского, а командир
УШкорпуса ген. Драгомиров заместил его в должности начальника
штаба Юго-Западного фронта.
157
ленным освещением. Боязнь, что прорывом нашею крайнего
левого фланга неприятель может выйти в наш глубокий тыл,
непосредственно у нашей государственной границы, совершен¬
но затушевывала в уме главнокомандующего действительное
положение дела. На этом основании еще в марте 1915 года в
этот район был перекинут штаб IX армии, и туда направили
все войска, которые только можно было снять с других частей
фронта. Новый командующий IX армией ген. Лечицкий, ожи¬
дая сбора всех войск, назначенных в его распоряжение, при¬
остановил удачно развившееся наступление Сахарова. А в это
время ударная группа неприятеля против III армии продол¬
жала невозбранно усиливаться подвозом войск и всего необ¬
ходимого материала для успешного наступления. Если бы все
войска, которые были направлены в IX армию, были быстро
перевезены в распоряжение Радко-Дмитриева, он мог бы пе¬
рейти в наступление, не ожидая сбора всех войск врага; раз¬
бить головные части только еще собиравшейся армии герман¬
цев и этим своевременно ликвидировать грозившую нам всем
опасность. Но хуже глухого тот, кто сам не желает слышать, и
X корпус, вытянутый в одну тонкую линию без всяких резервов
на протяжении 20 с лишним верст, без тяжелой артиллерии,
бездеятельно стоял, спокойно ожидая момента, когда Макен-
зену1, вполне подготовившемуся, угодно будет разгромить его
и на широком фронте прорвать линию III армии.
И вот при таком положении дел на Юго-Западном фрон¬
те был затеян приезд императора Николая II в Галицию. Я
находил эту поездку хуже чем несвоевременной, прямо глу¬
пой, и нельзя не поставить ее в вину бывшему тогда верхов¬
ному главнокомандующему вел. князю Николаю Николае¬
вичу. Поездка эта имела место в апреле. Я относился к ней
совершенно отрицательно по следующим причинам: во-пер¬
вых, всем хорошо известно, что подобные поездки царя от¬
влекали внимание от боевых действий не только начальсгвую-
1 Макензен Август фон — германский военачальник, генерал-
фельдмаршал. В первую мировую войну возглавлял армейское со¬
единение в Польше. — Ред.
158
щих лиц, но и части войск; во-вторых, это вносило некоторый
сумбур в нашу боевую работу; в-третьих, Галиция была нами
завоевана, но мы еще отнюдь не закрепили ее за собой, а неиз¬
бежные речи по поводу приезда царя, депутации от населения
и ответные речи самого царя давали нашей политике в Гали¬
ции направление, уместное лишь в том крае, которым мы ов¬
ладели бы окончательно. А тут совершалась поездка с извест¬
ными тенденциями накануне удара, который готовился нашим
противником в течение двух месяцев без всякой помехи с на¬
шей стороны. Кроме того, я считал лично Николая II челове¬
ком чрезвычайно незадачливым, которого преследовали не¬
удачи в течение всего его царствования, к чему бы он ни
приложил своей руки. У меня было как бы предчувствие, что
эта поездка предвещает нам тяжелую катастрофу.
Царь с верховным главнокомандующим по пути из Льво¬
ва посетил между прочим и штаб моей армии, который в то
время находился в гор. Самборе — у подножия Карпат, на
Днестре. На железнодорожной станции был выставлен почет¬
ный караул из 1-й роты 16-го стрелкового полка, шефом ко¬
торого состоял государь. Мне было дано знать, что царь со
своей свитой будет у меня обедать, после этого поедет в Ста¬
рое Место, где произведет смотр III кавказскому армейскому
корпусу, а затем направится в Перемышль для его осмотра и
там будет ночевать.
Кстати, III кавказский армейский корпус, только что пе¬
ревезенный в Старое Место и числившийся в моей армии,
находился в резерве главнокомандующего, который распо¬
ложил его тут потому, что в данном месте он находился на
полпути как от IX армии, излюбленной Ивановым, так и от
III армии. Ген. Иванов, невзирая на все угрожающие сведе¬
ния, уже ясно показывавшие, что удар противника сосредо¬
точивается на фронте III армии, все-таки не решался подкре¬
пить Радко-Дмитриева. Об этом преступном недомыслии я
до настоящего времени не могу спокойно вспоминать. Рад¬
ко-Дмитриев, видя, что все его донесения мало помогают,
прислал мне письмо, в котором излагал создавшуюся у него
тяжелую обстановку и просил моего воздействия на Ивано¬
159
ва. Я ответил Радко-Дмитриеву, что мое вмешательство в
дело чужой армии при моих отношениях к главкоюзу не толь¬
ко не поможет ему, а окончательно все испортит. Советовал
же я ему написать об его положении генерал-квартирмей¬
стеру Данилову в Ставку для доклада верховному главноко¬
мандующему. Исполнил ли он мой совет — не знаю, ибо я
больше не видел этого честного и доблестного воина.
Около 11 часов утра прибыл первый свитский поезд, а час
спустя прибыл царский поезд. Отрапортовав государю о со¬
стоянии вверенной мне армии, я доложил, что 16-й стрелко¬
вый полк, как и вся стрелковая дивизия, именуемая «желез¬
ной», за все время кампании выделялась своей особенной
доблестью и что, в частности, 1-я рота, находящаяся тут в
почетном карауле, имела на этих днях блестящее дело и от¬
личилась, уничтожив две роты противника. Как и всегда, царь
был в нерешительности, что же ему по этому случаю делать.
Вел. князь Николай Николаевич вывел его из затруднения,
сказав, что ему нужно пожаловать всей роте георгиевские
кресты, что царь и выполнил. Затем со станции железной до¬
роги он поехал в дом, занимаемый моим штабом, где был при¬
готовлен обед. В столовой государь обратился ко мне и ска¬
зал, что в память этого обеда у меня в армии он жалует меня
своим генерал-адъютантом. Я этого отличия не ожидал, так
как царь относился ко мне всегда, как мне казалось, с некото¬
рой недоброжелательностью, которую я объяснял себе тем
обстоятельством, что, не будучи человеком придворным и не
стремясь к сему, я ни перед кем не заискивал и неизменно
говорил царю то, что думал, не прикрашивая свои мысли. За¬
метно было, что это раздражало царя. Как бы то ни было, это
пожалование меня несколько обидело, потому что из высо¬
чайших уст было сказано, что я жалуюсь в звание генерал-
адъютанта не за боевые действия, а за высочайшее посеще¬
ние и обед в штабе вверенной мне армии. Я никогда не
понимал, почему, жалуя за боевые отличия, царь никогда не
выказывал — мне, по крайней мере, — своей благодарности;
он как будто бы боялся переперчить и выдвинуть того, кто
заслужил своей работой то или иное отличие.
160
Немедленно после обеда мы направились в поезде в Хыров,
где и состоялся высочайший смотр III кавказскому армейско¬
му корпусу. В это время корпус находился в лучшем виде —
пополненный, хорошо обученный и с высоким боевым духом
Представился он царю блестящим образом Так как верховых
лошадей не было приказано приготовить, то император стал
обходить войска пешком, но при таком условии обхода войск
ею мало кто мог видеть, и вел. князь Николай Николаевич на¬
стоял на том, чтобы царь, стоя в автомобиле, объезжал войска
и здоровался с ними. Он и тут, как всегда, был в некоторой
нерешительности и не находил тех слов, которые могли при¬
влечь к нему души человеческие и поднять дух. Он был снисхо¬
дителен, старался выполнять свои обязанности верховною
вождя армии Но должен признать, что это удавалось ему пло¬
хо, несмотря на то, что в то время слово «царь» имело «це
влияние на солдат. Сейчас же после церемониальною марша
государь сел в поезд и уехал в Перемышль, я же откланялся и
вернулся обратно в Самбор, так как Перемышль, находивший¬
ся в тылу, был вне расположения вверенной мне армии
Заботы Иванова об усилении Карпатского восточного
фронта, в чем никакой надобности не было, продолжались,
и между VIII и IX армиями втиснули вновь возродившуюся
для сею случая XI армию, которая, называвшаяся ранее «осад¬
ной», после сдачи Перемышля была расформирована. III же
армия продолжала оставаться без усиления.
Наконец, Макензен вполне основательно и без помехи за¬
кончил свои приготовления и в выбранное им время могуще¬
ственной ударной группой с громадной артиллерией (в числе
которой было много тяжелой) нанес сокрушительный удар по
X корпусу, у которого резервов не было и который был вытянут
в одну тонкую линию, имея только один ряд окопов, несовер¬
шенных и ни в коей мере не могущих укрывать войска от
всесокрушающего огня противника. Ясно, что при таких усло¬
виях этот корпус легко был прорван и сломан, а многочислен¬
ные германские войска, хлынув в этот прорыв, начали его бы¬
стро расширять и поражать разрозненные части III армии,
которые отходили от своих позиций в полном беспорядке.
161
Вина прорыва III армии ни в коей мере не может лечь да
Радко-Дмитриева, а должна быть всецело возложена да Ива¬
нова. Однако в крайне беспорядочном и разрозненном отступ¬
лении армии нельзя не считать виновником Радко-Дмитрие-
ва. Он прекрасно знал, что готовится удар, и знал место, в
котором он должен произойти. Знал он также, что подкрепле¬
ний к нему никаких не подошло и, следовательно, у нею не
будет возможности успешно противостоять этой атаке По¬
этому, казалось бы, он должен был своевременно распорядить¬
ся о сборе всех возможных резервов своей армии к угрожае¬
мому пункту и вместе с тем отдать точные приказания всем
своим войскам, в каком порядке и направлении, в случае необ¬
ходимости, отходить, на каких линиях останавливаться и вновь
задерживаться, дабы, по возможности, уменьшить быстроту
наступления противника и провести отступление своих войск
планомерно и в полном порядке Для этого необходимо было
заблаговременно, без суеты убрать все армейские тыловые уч¬
реждения и также заблаговременно распорядиться устройством
укреплений на намеченных рубежах.. При таких условиях
III армия не была бы полностью разбита и не потеряла бы так
много пленными, части артиллерии, части обозов и различные
армейские склады со всяким имуществом.
Кроме того, во время этого несчастного отступления да
всем обширном фронте армии Рддко-Дмитриев потерял браз¬
ды управления, чего не было бы, если бы он заблаговременно,
по намеченным рубежам, надлежащим образом распорядил¬
ся устроить техническую службу связи, без чего управлять
армией невозможно. Он же стал сам разъезжать в автомоби¬
ле от одной части к другой и рассылал для связи своих адъю¬
тантов, которые, как рассказывали очевидцы, отдавали от его
имени приказания начальникам частей, минуя их прямых
начальников; приказания же эти были часто противоречивые.
Понятно, что от такого управления войсками сумбур только
увеличивался, и беспорядок при отступлении принял гранди¬
озные размеры не столько от поражения, сколько от расте¬
рянности начальников всех степеней, не управляемых более
одной волей, не знавших, что им делать, и не знавших, что
162
делают их соседи. Результат совокупности всех перечислен¬
ных условий отступления и не мог быть иным.
В это-то время ген. Иванов, наконец, решился спешно дви¬
нуть III кавказский армейский корпус на помощь III армии.
Корпус был двинут эшелонами, ибо пройти значительный путь
целому корпусу одним эшелоном одной дорогой было, конеч¬
но, затруднительно и явилось бы потерей времени, потому что
корпус был расквартирован в большом районе и не было на¬
добности сосредоточивать ею вдали от противника. Очевидно,
что эшелонами войска могли двигаться быстрей и с меньшей
усталостью. Вводить же в бой войска пакетами было, конечно,
нежелательно, а следовательно, надлежало задержать головной
эшелон на каком-либо рубеже, дать подтянуться войскам кор¬
пуса и приказать пристроиться к ним отступавшим войскам.
При таких условиях, хоть временно, противник был бы задер¬
жан и мог бы получить сильную острастку. К сожалению, вой¬
ска корпуса своими разрозненными усилиями не могли ока¬
зать существенную поддержку уже разбитым войскам Не знаю,
получил- ли в это время Радко-Дмитриев откуда-нибудь еще
какую-либо поддержку. Могу лишь сказать, что при таких ус¬
ловиях восстановить фронт армии было, очевидно, невозмож¬
но, и войска Радко-Дмитриева в полнейшем беспорядке про¬
должали быстро отходить к Перемышлю, севернее этой
крепости, примыкая к ней своим левым флангом1. Между тем,
этой крепости в действительности более не существовало: она
была заблаговременно эвакуирована, оставалось только не¬
значительное количество артиллерии и снарядов, но решитель¬
но никаких запасов. В крепости не было гарнизона, за исключе¬
нием двух или трех дружин ополчения для содержания
караулов.
1 Я далек от критики действий ген. Радко-Дмитриева и отнюдь не
желаю нанести какой бы то ни было ущерб его боевой репутации. Я
излагаю тут лишь обстановку, при которой, по словам многочислен¬
ных свидетелей, произошла катастрофа с Шармией. Нужно принять
во внимание, что положение III армии и ее командующего было
неимоверно тяжелое и что легче критиковать, чем действовать.
163
При такой-то обстановке мной, а также и моими соседя¬
ми слева, было получено приказание отходить с Карпатских
гор, чтобы занять новые позиции. Причем моей армии при¬
казано было занять позицию южнее Перемышля — от этой
крепости до Старого Места (Старый Самбор). Я возразил на
это, что в данном случае мой левый фланг будет висеть в воз¬
духе, ничем не обеспеченный, и что для занятия этого фронта
сколько-нибудь прочно, у меня не хватит войск, тем более
что мне было приказано обеспечить Перемышль гарнизо¬
ном в составе не менее одной дивизии пехоты. Тогда мне было
дано разрешение, оставляя мой правый фланг упирающимся
в Перемышль, отвести левый фланг назад, с тем чтобы он обес¬
печивался болотам у Днестра близ реки Верешицы. Пере¬
мышль был подчинен мне, что, вследствие разоружения кре¬
пости и невозможности надлежащего ее сопротивления,
меня в достаточной степени огорчало. Я никогда не гнался ни
за славой, ни за наградами и поэтому не возражал. Но мне
было непонятно, почему разгромленный Перемышль из со¬
става III армии был передан мне вместе с двумя армейскими
корпусами III армии, которые были совершенно расстроены
и представляли собой лишь жалкие остатки бывших отлич¬
ных корпусов. Опять вспоминается солдатское заключение;
«Эх-ма! Другие напакостили, а нам на поправку давайV
Только мною времени спустя все объяснилось. Невиди¬
мая для меня рука в свое время приписала взятие Пере¬
мышля генералу Селиванову, который и был награжден за
это после нескольких месяцев спокойного сидения под Пе-
ремышлем. А моя геройская армия все это время неустан¬
но билась впереди, не допуская сильнейшего врага дойти 40
крепости на помощь ее гарнизону.
Повторяю: я славы не искал, но, проливая тогда солдатс¬
кую кровь во имя родины, теперь я имею право желать,
чтобы хотя бы история достойно оценила моих самоотвер¬
женных героев — солдат, и офицеров. В память погибших
воинов я пишу эти строки, а не для прославления своего
имени. Мир праху дорогих усопших боевых товарищей. Мне
было обидно за мою дорогую армию, когда та же невидимая
164
рука связала сдачу Перемышля с моим именем, а следова¬
тельно, и с именем моей армии. Тогда мне было горько- Но
мйе было только смешно, когда, с одной стороны, вынуж¬
денно, в силу необходимости, давали мне награды, а с дру¬
гой стороны, было дано негласное распоряжение замалчи¬
вать их в прессе и широко в Россию не сообщать, «чтобы
популярность имени Брусилова Не возрастала». Я мог бы это
доказать документально. Конечно, эти записки увидят свет,
когда я уже сойду с арены, но скрывать свои переживания
того времени от будущей России не считаю себя вправе, вви¬
ду того, что карьеризм, личные интересы, зависть, интриги
загубили общее русское дело. Да не будет так в будущем!
Приказание об отступлении моем с Карпатских гор не
было для меня сюрпризом, ибо, как я уже раньше говорил,
при существовавшей тогда обстановке разгром III армии был
неминуем, а следовательно, неизбежен и выход неприятеля в
мой тыл. Поэтому всякие склады и тяжести армии были
заблаговременно оттянуты с гор назад. При отсутствии этой
предусмотрительности мне пришлось бы их сжечь, но и при
своевременно принятых мерах отход был крайне затрудни¬
телен, потому что стоявший против нас многочисленный
противник должен был сделать все всевозможное, чтобы
дольше задержать нас в горах и попытаться разбить во вре¬
мя отступления с захватом нашей артиллерии и обозов. Кро¬
ме того, при удаче противника, т.е. при сильной нашей за¬
держке в горах, войска МакенЗена могли зайти в тыл моей
армии; что грозило окружением. В этом отношении XI и
IX армии, расположенные восточнее меня, имели большое
преимущество, ибо зайти им в тыл никто не мог.
Мой ближайший сосед слева, вновь назначенный команду¬
ющий XI армией ген Щербачев, заехал ко мне, с горечью выра¬
жая свое негодование от необходимости отступать, и предла¬
гал просить разрешения оставаться на месте, отнюдь не
уступая ни пяди завоеванной нами земли Действительно, с
начала кампании мы в Галиции одержали громадные успехи,
вое более и более захватывали неприятельскую территорию и
до мая поражений не терпели Поэтому я понимал чувство
165
крайней досады, которым был обуреваем молодой, только что
назначенный командующий армией, желавший отличиться на
более широком поприще действий, а не начинать свою дея¬
тельность отступлением Но ему не была достаточно известна
общая обстановка, и когда я ему ее объяснил, он согласился,
что если оставаться на месте, то не только VIII армия, попа¬
давшая меж двух огней, но и его армия, состоявшая в то время
лишь из двух корпусов, попадет в безвыходное положение и
позднее не будет в состоянии спуститься с гор.
Мной было приказано войскам на фронте не показывать
виду, что предполагается отход, и, оставив в окопах разведы¬
вательные команды с несколькими пулеметами, всем ос¬
тальным войскам с наступлением темноты возможно быст¬
рей, но в строгом порядке отходить на новые позиции, точно
определив пути, по которым будут двигаться колонны. Арь¬
ергардным же частям было приказано вести до рассвета
обычную ночную перестрелку и разведку. Все корпуса без
боя благополучно отошли; лищь мой левый фланг был задер¬
жан на месте по просьбе командующего XI армией, так как
его войска не могли почему-то своевременно отступать. Вслед¬
ствие этого мой крайний левый фланг принужден был всту¬
пить в бой, чтобы дать возможность правому флангу XI ар¬
мии отойти. Ведя бой при невыгодных условиях, два полка
понесли значительные потери, однако и они никаких трофе¬
ев противнику не оставили.
Ранее чем излагать наши дальнейшие действия, мне необ¬
ходимо объяснить, как обстояло дело укрепления нами по¬
зиций. Это искусство в мирное время было вообще в боль¬
шом пренебрежении. Японская кампания как прообраз
действий войск в позиционной войне усиленно критикова¬
лась военными авторитетами всех держав и, между прочим,
нами. В особенности наши военные учителя — германские
военные писатели — не стеснялись в словах, чтобы насме¬
хаться над Куропаткиным и его системой изрыть всю Мань¬
чжурию, постоянно отступая и не используя притом боль¬
шей части своих заблаговременно укрепленных позиций. Они
утверждали, что немцы ни в коем случае подобному образу
166
действий следовать не будут, что Германии необходимо вы-
ифвть короткую войну, быстро разгромить противников, и
потому забавляться позиционной войной они не станут. Мы,
в свою очередь, совершенно соглашались с этим выводом, и
общий лозунг всех наших военачальников состоял в том, что¬
бы до последней крайности избегать позиционной войны. В
мирное время мы ее никогда не практиковали по разным
причинам, из которых главная мной только что изложена.
Нужно признать, что как начальники, так и сами войска
терпеть не могли укрепляться и в лучшем случае ограничива¬
лись ровиками для стрелков. Зимой в Карпатах в ответ на
мои приказания основательно окапываться, имея не менее
трех линий окопов с многочисленными ходами сообщения, я
постоянно получал донесения о невозможности выполнения
этого требования. После моих настоятельных приказаний
было донесено, что они выполняются, но когда после данного
мной времени для осуществления укрепления позиций я стал
объезжать корпуса для осмотра выполненных работ, то ока¬
залось, что, в сущности, почти ничего не сделано, а то немно¬
гое, что было выполнено, было настолько основательно зане¬
сено снегом, что трудно было даже определить, где рылись
(жопы. На мои вопросы, как же будут заниматься укрепле¬
ния в случае наступления противника, мне докладывали, что
они их тогда вычистят. На мой, естественный вопрос, полага¬
ют ли они, что противник согласится ждать, пока они будут
приводить в порядок свои укрепленные позиции, мне скон¬
фуженно объяснили, что в будущем постараются содержать
свои окопы в лучшем порядке. Был случай в одном из корпу¬
сов,что ни сам командир корпуса, ни начальник дивизии, ни
командир бригады, ни командир полка, ни, наконец, началь¬
ник инженеров корпуса не могли указать мне на местности,
где уже вырьггы окопы. Между тем, мне был представлен весь¬
ма, хорошо разработанный на карте план непрерывно укреп¬
ленной позиции всего корпуса с донесением, что работа уже
выполнена и проверена. Конечно, при такой нелюбви к ук¬
реплению своих позиций не только в VIII армии, но и вообще
во всей русской армии, трудно было отстаивать занятые нами
167
позиции, когда пришлось защищать их, хотя бы только для
выигрыша времени.
Наши укрепленные позиции в действительности представ¬
ляли собой один лишь ров, даже без ходов сообщения в тыл.
При усиленном обстреле артиллерийским огнем, в особен¬
ности огнем тяжелой артиллерии, единственного рва, сделан¬
ного кое-как, он быстро заваливался, а сидевшие в нем люди
при ураганном огне уничтожались целиком или сдавались в
плен во избежание неминуемой смерти. Уже впоследствии
штабом армий фронта было сделано распоряжение — -за¬
благовременно строить в тылу, на различных рубежах укреп¬
ления соответствующего типа и силы, но, в сущности, и эти
укрепленные позиции были весьма несовременного типа.
Вообще наши войска все время стремились к полевой войне
(что вполне естественно) и крайне неохотно и лениво совер¬
шенствовали занимаемые ими позиции. На Юго-Западном
фронте к позиционной войне вперемешку с полевой МьгПе-
решли в конце 1914тода и уже окончательно перешли к По¬
зиционной войне летом 1915 года после грандиозного наступ¬
ления армий центральных держав. Что касается VIII армии,
то, когда мы отступали с Карпат на новые позиции южнее
Перемышля, никакой заблаговременно подготовленной по¬
зиции у нас не было, и войска стали спешно окапываться лишь
по прибытии на места. Окопы эти были весьма примитивно¬
го свойства, и усовершенствовать их надлежащим образом в
дальнейшем не было никакой возможности, ибо приходи¬
лось вести чрезвычайно упорные бои, перебрасывая войска,
по мере надобности, с места на место.
Войска были скверно-милиционного характера, в рядах
оставалось очень мало кадровых офицеров и солдат, да и
число рядов было весьма незначительно; были полки в соста¬
ве одного неполного батальона, а наша многочисленная ка¬
валерия в это время почти никакой пользы приносить не
могла. Комендант Перемышля совершенно терялся оттого,
что немногочисленная тяжелая артиллерия то, по распоря¬
жению главнокомандующего, нагружалась на платформы
для отправления в тыл, то, по ходатайству коменданта Пе-
168
ремышля, снималась для вооружения крепости; эти колеба¬
ния происходили несколько раз. Наконец, комендант ген.
Дельвиг взмолился, говоря, что таким образом совершенно
изматываются люди, перегруженные работой без всякой
пользы для дела, и просил, чтобы было окончательно поста¬
новлено, отправлять ли эти орудия в тыл, или оставить их
для выполнения цели, для которой крепостная артиллерия
существует. В свою очередь и я несколько раз настаивал на
твердом решении этого вопроса, но получал разноречивые
ответы: с одной стороны, мне телеграфировалось, что на Пе-
ремышль следует смотреть лишь как на участок боевого фрон¬
та, а отнюдь не как на крепость, что отвечало действительно¬
сти; с другой стороны, мне сообщалось, что Перемышль
Следует отстаивать и принять всевозможные меры для удер¬
жания его за нами, но не защищать его во что бы то ни стало.
Ген. Редко-Дмитриев, войска которого примыкали ко мне с
севера, преимущественно по правому берегу реки Сан, заяв¬
лял, .что его армия потеряла боеспособность и что для приве¬
дения ее в порядок необходимо быстро сделать крупный ска¬
чок назад, чтобы вывести ее из-под ударов противника и дать
•возможность оправиться и пополниться. Высшее командо¬
вание было обратного мнения и требовало, чтобы отход со¬
вершался возможно медленнее, шаг за шагом, возможно с
более продолжительными остановками на каждом рубеже.
Ввиду такого расхождения во взглядах и образе действий ген.
Радко-Дмитриев был смещен, и на его место был назначен
командир XII корпуса генерал Леш.
До описываемого времени вверенная мне армия, невзи¬
рая на всякие недочеты, была все время победоносна; частич¬
ная неудача в конце ноября 1914 года постигла только XII кор¬
пус, который эту неудачу быстро поправил. Дух войск в
Карпатах был очень высок, хотя по временам я убеждался,
что армия уже не та, какая была в начале кампании, и было
несколько случаев сдачи ,в плен слабодушных людей без вся¬
ких причин. Отступление из Карпат и тяжелое поражение, по¬
несенное нашим соседом, III армией, раздуваемое стоустой
молвой, невольно поколебало уверенность в себе и в своей
169
непобедимости; отсутствие огнестрельных припасов также
имело громаднейшее влияние на самочувствие войск. Солда¬
ты, в сущности, вполне справедливо говорили, что при нашей
почти молчащей артиллерии и редкой ружейной1 стрельбе не¬
приятельский огонь выбивает их чрезмерно в большом коли¬
честве, и они обрекаются на напрасную смерть, причем ис¬
ключается возможность победить врага, так как бороться с
голыми руками нет возможности. Ясно, что при такой обста¬
новке недалеко до упадка духа. Действительно, к этому вре¬
мени, т.е. к маю 1915 года, огнестрельных припасов у нас было
столь мало, что мы перевооружили батареи из восьми- в шес¬
тиорудийный состав, а артиллерийские парки отправили да¬
леко в тыл за ненадобностью, ибо они были пустые.
При таких-то обстоятельствах пришлось вести отчаян¬
ную борьбу за удержание Перемышля в наших руках. Соб¬
ственно, я такой цели себе не ставил, ибо в данное вре!мя
Перемышль, как один из участков позиции, важного1 Значе¬
ния не имел, но он имел громадное нравственное значение,
и было понятно, что потеря ПереМышля усилит упадок духа
в войсках, произведет тяжелое впечатление во всей России
и, наоборот, высоко поднимет дух нашего врага. Было со¬
вершенно ясно, что удерживать Перемышль продолжи¬
тельно при данной обстановке невозможно и можно толь¬
ко выстоять некоторое время.
Не буду останавливаться на борьбе, которую мы выдер¬
жали у Перемышля. Эго дело военной истории, и Для боль¬
шой публики все перипетии этой борьбы не представляют
интереса. Да у меня и нет достаточных документов в руках,
чтобы подробно останавливаться на описании этого момента
наших боевых действий. Скажу лишь в главных чертах, что
противник старался отрезать Перемышль с его гарнизоном
от армии: от Радымна—Краковец—Мальнов к югу на Мос-
циску; а с другой стороны, с юга, также направлением на
Мосциску. Неприятель всеми силами старался захватить
Медыку, дабы отрезать путь отступления гарнизону Пере¬
мышля, в надежде захватить там богатую добычу и плен¬
ных, достойно отплатив за взятие нами Перемышля.
170
Как уже раньше было сказано, ряды наших войск были
малочисленны, ударная группа немцев вся легла на плечи
моей армии, главным образом — на ее правый фланг. Борь¬
ба во всех отношениях была непосильная, войск не хватало
и пришлось взять из Перемышля лучшую часть гарнизона,
чтобы отстаивать путь отступления из Перемышля, в кото¬
ром осталось, главным образом, ополчение. Известно же,
что ополчение, за малым исключением, было почти не боес¬
пособно. Мне, например, было донесено, что на двух фортах
западного фронта Перемышля противник спокойно резал
проволоку ггредфортовых заграждений) а гарнизон этих фор¬
тов не только сам не мешал этому делу, но и не позволял
артиллерии стрелять — из-за опасения, что сильная непри¬
ятельская артиллерия обрушится на форты. Очевидно, что
такие гарнизоны легко отдали форты врагу, который таким
рбрдорм попал внутрь крепости. При этих условиях удер¬
живать Перемышль дальше было невозможно, и ночью мной
было приказано очистить этот участок общей позиции, отче¬
го фронт армии, и без того жидкий, сокращался приблизи¬
тельно верст на 30, что имело для меня громадное значение,
ибо давало возможность составить резервы, которые были
израсходованы в предыдущих боях. Я считал необходимым
и после потери Перемышля удерживаться возможно доль¬
ше на занимаемом нами рубеже.
■ В помощь моей армии для борьбы за Перемышль были
присланы XXIII армейский и II кавказский корпуса, которые
высшим командованием предвзято уже были направлены на
Любачев. Следовательно, было уже предрешено, откуда и ка¬
ким способом эти два корпуса должны ударить по неприяте¬
лю, который к этому времени частью своих сил перешел на
правый берег реки Сан у Радымно. Если бы спросили меня,
то я эти два корпуса ввел бы возможно более тайно в Пере¬
мышль, и, присоединив к ним гарнизон крепости, неожи¬
данно произвел бы вылазку всеми этими силами из западных
фортов в тыл вражеским войскам, как находившимся на пра¬
вом берегу Сана, так и тем, которые были расположены на
левом берегу от Ярослава до Перемышля. И это -г- при уело-
171
вии, что все войска по всему фронту одновременно ввяза¬
лись бы в бой с противником, в особенности же с севера- ill
армия должна была бы в этом случае собрать возможно боль¬
ший кулак, чтобы нанести удар примерно к югу от Аежайска.
Не знаю, насколько это помогло бы при недостатке огне¬
стрельных припасов вообще, но при таком образе действий,
мне казалось, были некоторые шансы на успех, размер кото¬
рого заранее определить было невозможно. При наступле¬
нии же вышеупомянутых двух корпусов от Любачева на Юго-
запад получалась лобовая атака противника, обладавшего
громадной артиллерией и множеством пулеметов. У нас же
ни орудий, ни пулеметов в достаточном количестве не было,
да и артиллерийская атака, долженствовавшая подготовить
пехотную и поддержать таковую, не могла иметь места из-за
недостатка снарядов. Можно было наперед сказать, что этот
недостаточный и несвоевременный кулак, пущенный в ход
не в надлежащем месте, никаких осязательных результатов
не даст. Нужно притом добавить, что эти два корпусе, сами
по себе очень высоких боевых качеств, были плохо обучены,
как и большинство войск, прибывавших к нам с севера, и
атаку они произвели весьма не сноровисто. Вскоре после згой
атаки Перемышль пал, будучи, как я уже сказал, очищен по
моему приказанию, так как гарнизон в нем более держать¬
ся не мог. Из всех фортов нами были удержаны лишь вос¬
точные — Седлисские. В общем, крепость досталась непри¬
ятелю совершенно разоруженная, без каких бы то ни было
запасов; насколько мне помнится, в руки врагу попались лишь
4 орудия без замков, которые были унесены. -,..
Было еще одно обстоятельство, мешавшее нам пополнять
ряды прибывавшими солдатами: помимо того что они были
очень плохо обучены, они прибывали невооруженными, а у нас
для них не было винтовок. Пока мы наступали, все оружие,
оставшееся на полях сражения, — как наше, так и неприя¬
тельское — собиралось нашими особыми командами и по ис¬
правлении опять шло в дело; теперь же, при нашем отходе,
получилось обратное, и все оружие от убитых и раненых попа¬
дало в руки врага. Внутри империи винтовок не было. Прика¬
172
зано было легкораненым идти на перевязочные пункты обя¬
зательно с оружием, за это даже выдавались наградные день¬
ги, но эти меры дали весьма незначительные результаты. При
каждом полку — чем дальше, тем больше — росли команды
безоружных солдат, которых и обучать почти нечем было. В
общем, дезорганизация нашей армии из-за недостатка техни¬
чески^ средств шла быстро увеличиваясь, и наша боеспособ¬
ность с часу на час уменьшалась, а дух войск быстро падал.
Темнеменеё, я уповал, что на своем фронте удержусь на
Саве, но совершенно для меня непредвиденно и к моему
ужасу я получил приказание ген. Иванова передать V кавказ¬
ский корпус в III армию, XXI корпус отослать во Львов в
резерв главнокомандующего, а II кавказский и XXIII корпуса
немедленно направить в состав IX армии, ибо главкоюз про¬
должал бояться за свой левый фланг, невзирая на то, что, ка¬
залось бы, вполне выяснилось, где наносится главный удар.
Таким образом, мой правый фланг, куда и наносился главный
удар противника, оголялся, и между мной и III армией нами
искусственно устраивался значительный разрыв, который за¬
полнить было нечем. Нельзя считать восстановлением фронта
этого пустопорожнего участка то, что здесь находилась 11-я
кавалерийская дивизия, а на левом фланге III армии был ка¬
валерийский корпус в составе двух дивизий. Всякому понят¬
но, что три кавалерийские дивизии не могут заменить собой
четырех армейских корпусов, как бы эти дивизии ни были
геройски настроены. Я немедленно протелеграфировал глав¬
нокомандующему, что одновременный уход четырех кор¬
пусов с моего правого фланга, на который и производится
*! главный напор врага, даст возможность противнику беспре-
I пятственно и быстро глубоко охватывать мой правый фланг,
<И1 вместо того чтобы удержаться на месте, а в крайности —
медленно уходить, мне под угрозой охвата и даже окруже¬
ние части моих войск придется отходить быстро и потерять
ясякую надежду на успешный отпор подавляющим силам
противника. На это мне было отвечено, что раз Перемышль
пал; то надобности для меня в таком количестве войск боль¬
ше йб имеется, а потому предписывается немедленно выпол-
173
нить данное приказание. На это я еще раз донес, что при по¬
добной обстановке я буду не в состоянии на следующих эта¬
пах отхода сколько-нибудь задерживаться, что мы таким
образом немедленно потеряем Львов и в самом быстром вре¬
мени приведем врага в нашу страну. И это донесение успеха
не имело. Так мне и пришлось совершенно оголить правый
фланг и с полной безнадежностью смотреть на дальнейший
ход событий. .
Я посылал, кроме того, моего начальника штаба на автомо¬
биле в штаб фронта, чтобы узнать,, что там думают, каковы
планы высшего начальства по дальнейшим действиям иначго
мы можем над еяться в ближайшем будущем. Вернувшийся из
этой поездки начальник штаба доложил мне, что он застал штаб
фронта в большом унынии, ни о каких планах действий там и
не думают и на будущее смотрят чрезвычайно пессимистичес¬
ки, считая, что кампания нами проиграна- По вопросу об уси¬
лении отпуска оружия и огнестрельных припасов ген. Ламнов-
ский также получил самые безотрадные сведения.
Как мне нетрудно было предвидеть, неприятель действи¬
тельно предпринял тот образ действий, который ему указы¬
вался обстановкой, т.е. он большими силами двигался в раз¬
рыв между III и VIII армиями и старался выйти мне в тыд.
Понятно, невзирая на длинный фронт армии и малочислен¬
ность войск, я стянул к моему правому флангу все, что только
мог, и возможно медленнее отходил от рубежа к рубежу. Я
заботился только о том, чтобы д руки врага не могли попасть
артиллерия, парки, обозы, транспорт, чтобы он захватил воз¬
можно менее пленных. Ведь при таких обстоятельствах упа¬
док духа плохо обученных войск и более или менее легкая
сдача в плен неминуемы и естественны.
На Буге
Мне удалось никаких трофеев противнику не оставить и в
этом отношении вполне благополучно отойти за Буг, ,где к
этому времени на правом берегу реки была подготовлена ук¬
репленная позиция, которую пришлось лишь усилить и раз¬
вить. Штаб армии был перенесен в город Броды. Тут мной
174
был отдан приказ по армии, в котором я объявлял войскам,
что далее отходить нельзя, что мы подошли уже к нашей гра¬
нице, что тут я приказываю во что бы то ни стало держаться
крепко и о дальнейшем отходе не помышлять. Я заявлял, что
верю в мою армию, так же как и она, я надеюсь, верит мне,
что я понимаю ее тяжелое положение, ибо ее невзгоды я пе¬
реживаю вместе с ней, но что на данном рубеже, как это ни
трудно, необходимо остановиться и умирать за родину, но не
пускать врага за нашу границу. Должен сказать, к своей радо¬
сти, что люди послушались моего воззвания, почувствовали
необходимость жертвовать собой и не пустили дальше врага
до тех пор, пока, как это будет видно позже, мои соседи
справа не ушли на северо-восток и между нами не оказался
разрыв около 70 верст. В нем болталась наша кавалерия —
храбрая, самоотверженная, но не имевшая никакой возмож¬
ности задержать хлынувшие в этот громадный промежуток
многочисленные полчища неприятельской пехоты.
Еще при подходе к Бугу, для того чтобы дать некоторую
острастку противнику, мной было приказано XII армейско¬
му'корпусу с приданными ему для его усиления частями
неожиданно перейти в наступление, дабы нанести короткий
удар и этим временно приостановить движение противника.
Приостановка давала войскам возможность более спокойно
перейти на правый берег Западного Буга и подготовиться к
обороне этой реки. Это и было выполнено, хотя из-за неко¬
торых ошибок начальствующих лиц этот удар не дал плодо¬
творных результатов в тех размерах, на которые я рассчиты¬
вал. Нужно, однако, признать, что при том состоянии духа, в
котором находились войска, и нельзя было ожидать чего-ни¬
будь блестящего. Эго короткое наступление проводилось по
моей личной инициативе без всяких указаний свыше.
Для пояснения дальнейшего taie необходимо упомянуть,
что за крайне неудачные распоряжения главнокомандующе¬
го фронтом Иванова пострадал не он, а его начальник штаба
ген. Драгомиров, который был отчислен в резерв. Новым
начальником штаба фронта был назначен генерал Саввич,
служивший прежде в корпусе жандармов.
175
В скобках говоря, я никогда не понимал, почему за ошиб¬
ки в распоряжениях или из-за неудачных действий страдает
не сам начальник, под флагом которого отдавались или осу¬
ществлялись те или иные приказания, а соответствующий
начальник штаба, который, по закону, лишь исполнитель ве¬
лений и распоряжений своего принципала. Между тем, рас¬
пространенная в нашей армии подобная система как бы ука¬
зывает, что начальник штаба должен играть роль какого-то
дядьки, а сам глава — как бы лицо подставное, так сказать,
парадное. Мне всегда казалось, что не следует начальнику
штаба придавать такое чрезмерное значение. Ответственное
лицо должно быть только одно: сам начальник, а не его ис¬
полнительные органы, чины штаба, под каким бы наимено¬
ванием они ни значились. Если же начальник не соответству¬
ет своей должности, то не дядьку следует менять, а смещать
самого начальника.
Как бы то ни было, но с назначением ген. Саввича началь¬
ником штаба фронта, я стал получать все более неприятные
телеграммы с разными указаниями и приказаниями, кото¬
рые или давно были выполнены, или совершенно не отвечали
обстановке. Правда, мое начальство любезностью меня ни¬
когда не баловало, и насколько верховный главнокомандую¬
щий относился ко мне справедливо, настолько же главноко¬
мандующий армиями фронта, т.е. мой непосредственный
начальник, относился ко мне пристрастно и недоброжела¬
тельно, невзирая на то, что вверенная мне армия более чем
какая-либо другая армия его фронта доставила ему честь, сла¬
ву и высокие награды. Говорили, что такое неприязненное
отношение ко мне происходит по той якобы причине, что
ген. Иванов видит во мне опасного заместителя. Но я этому
не придавал никакого значения.
Изложу столкновение, которое вышло у меня в начале
пребывания моей армии на Буге. После ряда неприятных
телеграмм я получил одну длиннейшую. В ней излагался ряд
обвинительных пунктов, ошибок, которые, по мнению мое¬
го начальства, были сделаны во время нанесения короткого
удара войсками моего правого фланга. В телеграмме винили
176
не меня, а все валили на моею начальника штаба. Но выходи¬
ло так, что я или пешка в руках своего Штаба, или же (на это
намекалось в вежливой форме) не соответствую моему на¬
значению. Эта телеграмма совпадала с другой, полученной
мной от верховного главнокомандующего, который благода¬
рил меня за проведение отступления моей армии и просил
лишь не терять присущей мне бодрости духа в дальнейших
моих действиях. Совпадение этих телеграмм нельзя не при¬
знать удивительным ввиду диаметрально противоположных
оценок результата моих действий. Я уже ранее был чрезвы¬
чайно раздражен несправедливыми, по моему мнению, на¬
падками ген. Иванова и считал, «fro нужно положить предел
подобному отношению ко мне, от которого страдали как дело
само по себе, так и мои непосредственные подчиненные. На
этом основании я послал телеграмму вел. князю Николаю
Николаевичу, в которой, ссылаясь на последнюю получен¬
ную Мной телеграмму ген. Иванова, доносил, что при подоб¬
ных условиях службы я пользы приносить не могу, а потому
прошу отстранить меня от командования армией.
Я стал было укладываться и готовиться к сдаче своей долж¬
ности и к отъезду. Однако я получил отает главковерха, в кото¬
ром он наотрез отказывал мне в смене, выражая свою благо¬
дарность за прошедшую боевую службу, но с оговоркой, что я
обязан выполнять веления моего главнокомандующего. Эта
последняя фраза, по правде сказать, была мне непонятна, ибо
приказания начальства мной неизменно выполнялись. Бели же
я иногда и протестовал против них, то лишь тогда, когда по
долгу службы и для пользы нашему делу считал необходимым
ранее выполнения приказа выяснить ту обстановку, в кото¬
рой я находился и которая, по-видимому, была неизвестна в
штабе фронта. Из последней фразы телеграммы я понял, что
мое начальство на меня жаловалось, вероятно, в ответ на зап¬
рос верховного главнокомандующего.
Тогда я поехал в штаб фронта в г. Росно, предварительно
исггросив на это разрешение. Иванов принял меня довольно
любезно; мне даже казалось, что он был несколько смущен. Он
сказал, что совершенно не понимает, чем я обижен, так как
177
его критика касалась не меня, а моего штаба. Я ему ответил,
что мой штаб находится под моим непосредственным началь¬
ством, штаб сам по себе ничего делать nfe может. Но если
даже считать, что штаб плохо исполняет мои приказания, то
опять-таки главный виновник — я, ибо я обязан наблюдать
за действиями и работой моего штаба и должен устранять
тех лиц, которые не соответствуют своему назначению. Я же
считаю, что и начальник штаба ген. Ламновский, и весь штаб
работают хорошо, а если главнокомандующий недоволен, то
единственный виновник — я, а вовсе не штаб. В общем, я за¬
явил ген. Иванову, что, невзирая на телеграмму великого кня¬
зя, которую я тут же представил, я могу оставаться команду¬
ющим армией только в том случае, если я пользуюсь полным
доверием моего главнокомандующего, — иначе будет вред
для наших боевых действий. Поэтому я настоятельно просил
его прямо сказать мне: 1) пользуюсь ли я его доверием, 2) что
он имеет лично против меня. На столь прямо поставленный
вопрос я ответа, в сущности говоря, не получил, ибо в очень
продолжительной беседе мне объяснялись разные эпизоды
из Японской кампании, которые к делу совершенно не шли;
причем говорилось также, что нет оснований мне не дове¬
рять и что лично против меня ничего не имеют. Все это Пере¬
сыпалось всевозможными рассказами, предмета нашей бе¬
седы совершенно не касавшимися. В результате согласия на
уход с моего поста я не получил. Да мне, в сущности, и жалко
было покидать армию в то время, когда наши дела были плохи
и когда мы обязаны были напрячь все наши силы, чтобы спасти
Россию от нашествия. Пообедав у главнокомандующего вмес¬
те с его начальником штаба ген. Саввичем, которого я раньше
не знал, я вынес убеждение, что это тип так называемой лисы-
патрикеевны и что и в будущем ничего приятного оношения с
этим штабом мне не сулят. Во всяком случае, острастку я дал и
надеялся, что в дальнейшем наши отношения будут не столь
натянуты, в чем и не ошибся.
В начале нашей задержки на Буге пришлось отбить не¬
сколько наступлений, в особенности — на правом фланге ар¬
мии. А затем противник в свою очередь зарылся на левом
178
берегу Буга, причем мне приходилось отвечать ему чрезвы¬
чайно редким ружейным и артиллерийским огнем (последний
был особенно редок), что очень обескураживало войска.
Перемешанные во время отступления части войск, которые
приходилось перебрасывать по мере надобности из одною кор¬
пуса в другой, были мной теперь восстановлены в своей нор¬
мальной организации, а прибывавшие пополнения формен¬
ных неучей усиленно обучались в тылу каждой дивизии.
Беда заключалась лишь в том, что винтовок было чрезвы¬
чайно малое количество, которое отчасти пополнялось ружь¬
ями, взятыми у австрийцев и германцев; но это была капля в
море, да и патронов к этим винтовкам было весьма недоста¬
точно. Кадровых офицеров, как я уже говорил, в строю было
очень мало — примерно человек 5—6 на полк. Остальной со¬
став офицеров, также в недостаточном количестве, состоял из
прапорщиков, наскоро и плохо обученных* из части которых
уже впоследствии на практике выработались хорошие коман¬
диры. Были не только роты, но и батальоны, во главе которых
находились малоопытные прапорщики. Старых унтер-офице¬
ров также почти не было, а пополнялись они восстановленны¬
ми полковыми учебными командами, из которых ускоренным
курфм выпускались столь же малоопытные унтер-офицеры.
В каждой роте можно было найти в среднем 4—6 рядовых
старого состава. Все же остальные нижние чины были в сущ¬
ности плохо обученные милиционеры, а не настоящие солда¬
ты регулярной армии. За год войны обученная регулярная ар¬
мия исчезла; ее заменила армия, состоявшая из неучей. Только
высокие боевые качества начальствующего персонала, личное
самопожертвование и пример начальников могли заставить
такие войска сражаться и жертвовать собой во имя любви к
родине и славы ее. Более чем в каких-либо других войсках в
данном случае можно было сказать: «Каков поп, таков и при¬
ход». Для характеристики приведу один пример.
Недавно назначенный командир XII армейского корпуса,
занимавшего позицию на крайнем правом фланге армии, впос¬
ледствии столь известный по гражданской войне ген. Кале¬
дин, однажды ночью донес мне, что противник переправился
179
через Буг, опрокинул занимавшие окопы передовые части
войск его корпуса и значительными силами продолжает на¬
ступать дальше. Я вызвал Каледина для разговора по прямо¬
му проводу и спросил его, почему же он не вводит в дело свои
резервы из частей войск, которых у него достаточно, чтобы
отбросить неприятеля обратно на левый берег Буга. Он отве¬
тил, что, собственно, совершенно неустойчива 12-я пехотная
дивизия, прежде столь храбрая и стойкая, и что ни начальник
дивизии, ни он ничего с ней поделать не могут, и при нажиме
противника она немедленно начинает уходить. По «го мне¬
нию, начальник дивизии изнервничался, ослабел духом и не в
состоянии совладать со своими частями. Меня это огорчило,
потому что это был до этого времени отличный боевой гене¬
рал, георгиевский кавалер, державший свою дивизию в по¬
рядке. СХевидно, отступление наше с Карпатских гор расстро¬
ило его духовно и телесно1. '
Колебаться было нечего, и я тут же отдал Каледину при¬
казание моим именем отстранить начальника 12-й дивизии
от командования и назначить на его место начальника артил¬
лерии корпуса генерал-майора Ханжина, которого я знал еще
с мирного времени и был уверен, что этот человек не расте¬
ряется. Ханжин оправдал мои ожидания. Подъехав к полку,
который топтался на месте, но вперед не шел, и ободрив его
несколькими прочувствованными словами, он сам стал перед
полком и пошел вперед. Полк двинулся за ним-, опрокинул
врага и восстановил утраченное положение. Не покажи Хан¬
жин личного примера, не поставь он на карту и свою соб¬
ственную жизнь, ему, безусловно, не удалось бы овладеть пол¬
ком и заставить его атаковать австро-германцев. Такие
личные примеры имеют еще то важное значение, что, пере¬
даваясь из уст в уста, они раздуваются, и такому начальнику
солдат привыкает верить и любить его всем сердцем.
Кстати, скажу несколько слов о ген. Каледине, который
сыграл во время революции <на Дону большую роль. Я его близ¬
1 Имеется в виду генерал-лейтенант Бабиков Николай Алек¬
сандрович. — Ред.
180
ко знал еще в мирное время. Дважды он служил у меня под
началом, и я изучил ею вдоль и поперек. Непосредственно
перед войной он командовал 12-й кавалерийской дивизией,
входившей в состав моего XII армейского корпуса. Он был
человеком очень скромным, чрезвычайно молчаливым и даже
угрюмым, характера твердого и несколько упрямого, само¬
стоятельного; но ума не обширного, скорее узкого — то, что
называется, ходил в шорах. Военное дело знал хорошо и лю¬
бил его. Лично был он храбр и решителен. В начале кампании
в качестве начальника кавалерийской дивизии он оказал боль¬
шие услуги армии в двух первых больших сражениях, отлич¬
но. действовал в Карпатах, командуя различными небольши¬
ми отрядами. Весной 1915 года недалеко от Станисловова он
был довольно тяжело ранен в ногу шрапнелью, но быстро
оправился и вернулся в строй. По моему настоянию он был
назначен командиром XII армейского корпуса, и тут оказа¬
лось, что командиром корпуса он был уже второстепенным,
недостаточно решительным. Стремление его всегда все де¬
лать самому, совершенно не доверяя никому из своих по¬
мощников, приводило к тому, что он не успевал, конечно,
находиться одновременно на всех местах своего большого
фронта и потому многое упускал. Кавалерийская дивизия —
по своему составу небольшая, Каледин ею долго командовал,
его там все хорошо знали, любили, верили ему, и он со своим
делом хорошо управлялся. Тут же, при значительном коли¬
честве подчиненных ему войск и начальствующих лиц, его не¬
доверчивость, угрюмость и молчаливость сделали то, что вой¬
ска его не любили, ему не верили; между ним и подчиненными
создалось взаимное непонимание. На практике на нем ясно
обнаружилась давно известная истина, что каждому челове¬
ку дан известный предел его способностям, который зависит
от многих слагаемых его личности, а не только от его ума и
знаний. И тут для меня стало ясным, что, в сущности, преде¬
лом для него и для пользы службы была должность начальни¬
ка дивизии; справиться с корпусом он уже хорошо не мог.
Несколько слов также об еврейском вопросе в войсках.
Думаю, что эти слова будут безусловно нелицеприятны, ибо
181
у меня нет пристрастия к этому племени ни в хорошую, ни в
дурную сторону, а во время войны я их как воинов всесто¬
ронне изучил. Несомненно, что большая часть евреев были
солдаты посредственные, а многие и плохие. Часть их охотно
сдавалась в плен, и, по свидетельству убежавших из плена рус¬
ских солдат, они чувствовали себя там хорошо. Но были и
другие примеры, правда, немногочисленные, в которых ев¬
реи выказывали высокие чувства доблести и любви к родине.
Чтобы не быть голословным, приведу некоторые из них.
Во время стояния на Буге, при объезде мною позиций, в
одном из полков мне был представлен разведчик-еврей как
лучший не только в этом полку, но и во всей дивизии. Он
находился в строю с начала кампании, доблестно участвовал во
всех сражениях, три раза был ранен и быстро возвращался в
строй без всякого понуждения, брался за самые рискованные
и опасные разведки и прославился своей отвагой и смышлено¬
стью. В награду получил 4 георгиевские медали и 3 георгиевс¬
ких креста, заслужил также и георгиевский крест 1-й степени.
Но корпусный командир доложил мне, что ввиду запрещения
производства евреев в подпрапорщики он не рискует предста¬
вить его к этой высокой награде, так как она сопряжена с
обязательным производством в подпрапорщики. Хотя по за¬
служенным им наградам этот разведчик давно должен бы быть
произведен в унтер-офицеры, он все еще состоял рядовым. К
достоинству этого солдата-еврея нужно приписать и то, что
такое несправедливое к нему отношение нисколько не отбива¬
ло у него охоты продолжать боевую службу храбро и честно.
Понятно, что я обнял и расцеловал его перед строем и тут же,
хотя и незаконно, произвел его прямо в подпрапорщики:и
навесил ему георгиевский крест 1-й степени.
Другой пример, еще более несправедливый, состоял в сле¬
дующем. В один из пехотных полков приблизительно в это
же время в числе других прибыл вновь произведенный пра¬
порщик православного вероисповедания. Он оказался стара¬
тельным и храбрым офицером, получил несколько боевых
наград и за один из боев, в котором он особенно отличился,
был представлен к ордену св. Владимира 4-й степени с мечами
182
и бантом. Тут-то при особенно тщательном разборе ею до¬
кументов, выяснилось, что он — крещеный еврей, который
по закону не имел права поступать в школу прапорщиков и
тем более не имел права быть произведенным в офицеры. Все
начальствующие лица были очень смущены этим инциден¬
том, ибо считали этого юношу отличным офицером. А тут
выходило, что не только нельзя награждать его за совершен-
ноебоевое отличие, а нужно его разжаловать, о чем коман¬
дир корпуса и вошел ко мне с представлением. Я совершенно
не согласился с такой точкой зрения и приказал этот вопрос
не возбуждать, а представление о награде прислать. Конечно,
я при этом присовокупил, что в случае обнаружения этого
дела всецело беру вину на себя.
Из этих двух примеров видно, что евреям в сущности не
из-за чего было распинаться за родину, которая для них была
мачехой. А потому на них как на солдат я не был в претен¬
зии за то, что большинство из них в наших рядах были пло¬
хими воинами. Мне всегда казалось, что в боевых отноше-
нииях требуется строгая справедливость, а тут они играли
роль париев. Интересно было бы знать, как вели себя евреи
в германской и в особенности в австро-венгерской армиях,
где они пользовались полными правами граждан.
Во время стояния на Буге ген. Владимир Драгомиров опять
получил VIII армейский корпус Я же хотел выделить и началь¬
ника моего штаба генерал-майора Ламновского и потому ис¬
ходатайствовал ему назначение на должность командующего
15-й пехотной дивизией в том же корпусе. Мне жаль было
расставаться с таким отличным ближайшим помощником, но
я считал долгом выдвинуть его. Продолжительное исполне¬
ние такой каторжной по количеству работы должности, как
начальник штаба армии, вконец истомило его и расшатало
нервы. По получении им дивизии уже через месяц его нельзя
было узнать. За это время он пополнел, передохнул, и строе¬
вая служба вместо штабной дала ему новые силы и бодрость
духа. Заместил я его генерал-майором Сухомлиным, который
в бытность мою командиром XIV армейского корпуса коман¬
довал у меня полком. Он был человек очень аккуратный, чрез¬
183
вычайно наполнительный и старательный. Были у нею неко¬
торые недочеты в роде чрезмерно бережливого отношения к
своему здоровью» но это не мешало ему прекрасно выполнил»
свои обязанности, и в общем я был им вполне доволен.
За это же время войска несколько пополнились, и, хотя с
большим трудом из-за недостатка ружей* заменив частью
наши винтовки австрийскими, удалось довести большую часть
дивизий до пяти-семитысячного состава, тогда как в начале
нашего стояния на Буге в дивизиях в среднем было по 3—
4 тысячи винтовок Людей, прибывших на укомплектование,
было много, но вооружать их было нечем, и они в тылу своих
частей обучались, а главным образом, старательно питэдрсь
хорошими щами и жирной кашей, ибо в то время мы еще
могли хорошо кормить бойцов. Во вторую половину лета
1915 года противник нас мало бесдокоил и занимался лишь
перестрелкой, не жалея огнестрельных припасов, которце у
него были в изобилии к большой досаде наших войск. В это
время шло наступление германцев и австро-венгров на наши
Северо-Западный и Западный фронты, и пали все наши по¬
граничные крепости, в числе прочих и Новогеоргиевск, кото¬
рый был мне близко знаком. ,
Хотя Новогеоргиевск считался нашей лучшей крепостью и
на него в последние годы тратились большие суммы, но по
постройке он далеко не был современной крепостью и, конеч¬
но, не был в состоянии продолжительное время противостоять
огню современной тяжелой артиллерии. Во время его пере¬
стройки на новый лад были большие колебания. Одно время,
при Сухомлинове, и эту крепость хотели упразднить в числе
нескольких других. Перед этим, из-за Японской войны и неко¬
торое время после нее, никаких сумм на укрепление этой кре¬
пости не назначалось, а затем уже спешно начали строить но¬
вые форты и перестраивать старые, но к 1914 году эта крепости
далеко не была приведена в надлежащий вид Например, ее
железобетонные сооружения были такой толщины, что мог¬
ли противостоять снарядам лишь 6-дюймовых орудий. У нас
было твердое убеждение, что артиллерию большого калибра
подвезти нельзя, а германцы сумели скрыть те чудовищные
184
калибры орудий, которые ежи приготовили для быстрой атаки
Крепостей, что впервые обнаружилось во время прохождения
их через Бельгию. Но и Помимо этого важного обстоятельства
уничтожение у нас специальных крепостных войск имело па¬
губное влияние На силу сопротивляемости наших крепостей.
Меня нисколько не удивило известие, что Новогеоргиевск
был взят германцами в одну неделю: я знал, каков был гарнизон
згой крепости.
Помимо ополчения, которое как боевая сила было ничтож¬
но, в состав гарнизона этой крепости из моей армии была по¬
слана, по назначению главнокомандующего, одна второоче¬
редная дивизия, взятая мной в тыл для пополнения. В ней
оставалось всего 800 человек. Начальником дивизии вместо
старого* 1, получившего корпус, был назначен генерал-лейтенант
де Витг, который, очевидно, не успел познакомиться ни с кем
из своих подчиненных, да и его никто не знал. К нему подвезли
для пополнения, насколько мне помнится, около б тысяч рат¬
ников ополчения, а для пополнения офицерского состава —
свыше .100 вновь произведенных прапорщиков. И вот, не дав
ему даже времени разбить людей по полкам, а полкам сфор¬
мировать роты и батальоны, всю эту разношерстную толпу
засунули в вагоны и повезли прямо в Новогеоргиевск. Там их
высадили как раз к тому времени, когда немцы повели атаку на
эту крепость. Мне неизвестно, успел ли де Витт сформировать
там свои полки, но я твердо убежден, что он не имел никакой
возможности по недостатку времени превратить эту толпу в
какой бы то ни было, хотя бы полублагоусгроенный вид. А меж¬
ду тем считалось, что комендант крепости получил в состав
гарнизона регулярную дивизию, отличившуюся во многих боях.
Можно ли винить коменданта с таким гарнизоном, которого
он раньше и в глаза не видал, за то, что он не мог сопротивлять¬
ся врагу2?
1 Имеется в виду генерал от инфантерии Стельницкий Станислав
Феликсович. — Ред.
1 Имеется в виду генерал от кавалерии Бобырь Николай Павло¬
вич. — Ред.
185
Другая крепость, также хорошо мне известная в бытность
мою помощником командующею войсками Варшавского
военного округа, — Брест-Литовск. Она была оборудована еще
значительно хуже, чем Новогеоргиевск. Ее форты были еще
менее современны, а восточный форт и совсем защищен не
был. Поэтому ее сопротивляемость оказалась нулевой, ц при
подходе неприятельских сил ее гарнизон, по приказанию свы¬
ше, без боя спешно эвакуировался, причем, насколько до меня
доходили известия, даже не успели сжечь то громадное коли¬
чество имущества, которое находилось в этой крепости.
Во время летнего германского наступления 1915 года на
Северо-Западный и Западный фронты наши армии отступа¬
ли чрезвычайно быстро, уступая противнику громадное про¬
странство нашего отечества. Насколько я могу судить по
доходившим до меня в то время сведениям, во многих слу¬
чаях это происходило без достаточного основания.
Вскоре после этих горестных событий было обнародова¬
но, что верховный главнокомандующий великий князь Ни¬
колай Николаевич смещен и назначен кавказским намест¬
ником, а должность верховного главнокомандующего
возложил на себя сам государь. Впечатление в войсках от
этой замены было самое тяжелое — можно сказать, удручаю¬
щее. Вся армия, да и вся Россия, безусловно верила Николаю
Николаевичу. Конечно, у него были недочеты и даже значи¬
тельные, но они с лихвой покрывались его достоинствами как
полководца. Подготовка к этой мировой войне была неудов¬
летворительна, но тут вел. кн. Николай Николаевич был ре¬
шительно ни при чем; в особенности, в недостатке огнестрель¬
ных припасов войска винили не его, а военное министерство
и вообще тыловое начальство. Во всяком случае, даже при
необходимости сместить вел. кн. Николая Николаевича (ч^го
в данном случае не было) никому в голову не приходило, что
при данной тяжелой обстановке царь возьмет на себя обя¬
занности верховного главнокомандующего. Было общеизве¬
стно, что Николай II в военном деле решительно ничего не
понимал и что взятое им на себя звание будет только номи¬
нальным, а за него все должен будет решать его начальник
186
штаба. Между тем, как бы начальник штаба ни был хорош,
допустим даже — гениален, он не может по сути дела везде
заменять своего начальника, и, как это дальше будет видно,
отсутствие в сущности настоящего верховного главнокоман¬
дующего очень плохо сказалось во время боевых действий
1916 года, когда мы по вине верховного главнокомандования
не достигли тех результатов, которые могли легко повести к
окончанию вполне победоносной войны и к укреплению са¬
мого Монарха на колебавшемся престоле.
Начальником штаба при государе состоял ген. Алексеев.
Я уже раньше говорил о нем. Теперь лишь повторяю, что он
обладал умом, большими военными знаниями, быстро со¬
ображал и, несомненно, был хороший стратег. Считаю, что
в качестве начальника штаба у настоящего главнокомандую¬
щего он был бы безупречен. Но при таком верховном вожде,
за которого нужно было решать, направлять его действия,
поддерживать его постоянно колеблющуюся волю, он был
совершенно непригоден, ибо сам был воли недостаточно креп¬
кой и'решительной. Кроме того, он не был человеком при¬
дворным, чуждался этой сферы, и ему под напором различ¬
ных влияний со всевозможных сторон было часто не под силу
отстаивать свои мнения и выполнять надлежащим образом
те боевые задачи, которые выпадали на русскую армию. При¬
нятие на себя должности верховного главнокомандующего
было последним ударом, который нанес себе Николай II и
который повлек за собой печальный конец его монархии.
Отход с Бута. Луцкая операция
Значительный разрыв между нашим Юго-Западным фрон¬
том, на правом фланге которого очутилась моя VIII армия, и
левым флангом Западного фронта произошел из-за пренеб¬
режения тем, что у нас с давних пор считалось аксиомой, а
именно: что Полесье совершенно непригодно для ведения
операций значительными силами. У нас думали, что в лучшем
случае там можно вести войну партизанскими отрядами,
сплбшного же боевого фронта ни в каком случае в этом рай¬
оне быть не может. Насколько я знаю, такое свойство Поле¬
187
сья, выгодное для ведения оборонительной войны, должен¬
ствовавшей разделить наступавшие неприятельские силы на
две части (одна севернее Полесья, а другая южнее его)» при¬
вело к тому, что в мирное время тщательно избегали работ»
могущих в значительной мере осушить Полесье и сделать его
доступным для ведения операций в широких размерах. Ос¬
новываясь на этом убеждении, Западный фронт отступал в
глубь России, двигался в северо-восточном направлении, и
таким образом между моим правым флангом и левым флан¬
гом армий Западного фронта постепенно образовался дрот
межуток приблизительно около 70 верст.
Противник на моем фронте в общем меня в последнее
время беспокоил мало и шевелился более или менее энергич¬
но лишь на моем правом фланге, где ему и давался надлежа¬
щий отпор. Когда возник разрыв, о кагором я только что ска¬
зал, мой крайний фланг обнажился, так как в образовавшемся
промежутке болтались большая часть моей конницы и кава¬
лерийский корпус моих соседей, которые никакого серьез¬
ного значения для обороны такого большого пространства,
да еще в болотах, иметь не могли. Ясная вещь, что противник
с большими силами всех трех родов войск хлынул для охвата
моего правого фланга.
Собрать уступ больших резервов за моим правым флан¬
гом мне не представлялось возможным, потому что около
половины войск VIII армии распоряжением верховного глав¬
нокомандования было переброшено на север, а потому вы¬
ставленный мной уступ мог иметь только второстепенное
значение. Стало очевидным, что далее держаться на Буге было
невозможно, и главнокомандующий Юго-Западным фрон¬
том отдал приказание отходить в наши пределы с таким
расчетом, чтобы моим правым флангом я мог дотянуть, до
города Луцка, так как считалось, что севернее находятся
уже непроходимые болота, в которых могут действовать лишь
мелкие части. Дотянуть имевшимися у меня войсками до
Луцка, имея перед собой многочисленного врага, было
фактически невозможно, о чем я своевременно доложил. Мое
начальство признало это правильным. Мне сообщили, что для
188
усиления моей армии будет прислан XXXIX армейский кор¬
пус, который в то время составлялся из дружин ополчения.
Я уже раньше имел случай сказать, что эти дружины не
представляли собой никакой боевой силы. Их корпус офи¬
церов, за малым исключением, никуда не годился. Большин¬
ство офицеров было взято из отставки — старых, больных,
отставших от службы, но и их было очень мало. Солдаты
старших сроков службы твердо знали и были убеждены, что
их обязанность — оберегать тыл и нести там службу, но
отнюдь не сражаться на фронте с неприятелем. Молодые
неопытные офицеры и почти совсем не обученные ратники
ополчения ни в коем случае не могли до поры до времени
считаться удовлетворительным боевым элементом. Присыл¬
ка мне на подкрепление такого корпуса, да «це на правый
фланг, который должен был выдержать серьезный искус,
меня глубоко возмутила; перегруппировать же войска в это
время не было никакой физической возможности. Прихо¬
дилось, однако, довольствоваться тем, что мне было дано, и
вспоминать пословицу: «На тебе, боже, что мне не гоже».
Так как промежуток между Западным фронтом и
УШармией уже был значительный (моя разведка доноси¬
ла, что противник быстро наступает), я просил разрешения
отходить по моему усмотрению, так как все равно отход
был неизбежен, а планомерное, спокойное отступление
войск имело большое значение для устойчивости фронта.
Однако я решительно не знаю, по каким соображениям
меня продержали еще дня три на Буге и разрешили отхо¬
дить уже тогда, когда противник на фланге опередил меня.
Вновь формировавшийся XXXIX армейский корпус, о кото¬
ром я говорил выше, должен был подвигаться к Луцку. Ко¬
мандир этого нового корпуса, ген. Стельницкий, явился ко
мне в единственном числе. Огевидно, что, невзирая на свои
отличные боевые качества, он не мог один заменить собой
двух дивизий, хотя бы и плохих. Тем не менее я послал его в
Луцк поджидать свои части. У него, впрочем, в руках было
два или три батальона, и я послал к нему еще Оренбургскую
казачью дивизию.
189
Войска по всему фронту армии отошли вполне спокой¬
но, отбрасывая противника, когда он пытался нас преследо¬
вать. Тыл армии заблаговременно был оттянут назад, и в
этом отношении отход был произведен в полном порядке.
Лишь у Луцка неприятель нас опередил, ибо в это время о
XXXIX корпусе были только телеграммы, но ни одного чело¬
века. Луцк заблаговременно распоряжением штаба фронта
был очень сильно укреплен, но по преимуществу к югу, от¬
куда никакой опасности теперь не было, и более слабо — к
западу, откуда неприятель напирал. Генерал Стельницкий,
невзирая на свое критическое положение, сделал вид, что
желает защищать Луцк. Этим он принудил австро-вентров
приостановиться, чтобы подтянуть свои войска и тяжелую
артиллерию, так как они, по-видимому, предполагали, что
на правом фланге у нас находятся большие силы. Но, разо¬
бравшись, они выяснили, что перед ними, в сущности, одна
спешенная конница, и потому хитрость Стельницкого, на¬
деявшегося, что он выиграет время и его войска начнут к
нему прибывать, не удалась. Он принужден был отходить по
дороге Луцк—Ровно, куда перешел штаб армии. Он встре¬
тил первые эшелоны своего корпуса, которого раньше в гла¬
за не видал, в Клеване (в 20 верстах западнее Ровно), куда я
спешно направлял один эшелон за другим. Войска прямо из
вагона пакетами попадали под огонь и получали боевое кре¬
щение при совершенно незнакомой обстановке, не спаян¬
ные и не знавшие своего начальства.
Было весьма мало шансов удержаться на реке Стубель,
тем более что противник показался и севернее моего право¬
го фланга, и даже было получено донесение, что к Алексан¬
дрии (в 15 верстах северо-восточней Ровно) прибыл не¬
приятельский кавалерийский разъезд, показавший, что за
ним следует кавалерийская дивизия. Имея при штабе армии
одну дружину ополчения и конвойный сводный эскадрон, я
выслал как эскадрон, так и три роты дружины в направле¬
нии на Александрию и двинул туда же Оренбургскую каза¬
чью дивизию. Вот все, что я мог сделать, чтобы в данный мо¬
мент хоть сколько-нибудь прикрыть тыл моего правого
190
фланга и штаб армии; это, впрочем, было временно и оказа¬
лось достаточным. Кроме того, я спешно перевел в Клевань
в распоряжение ген. Стельницкого 4-ю стрелковую диви¬
зию! етобы он поставил ее в центре своего корпуса на шоссе
Луцк—Ровно, имея две свои только что сформированные
дивизии, 100-ю и 105-ю, на флангах. Опираясь на «желез¬
ную» дивизию, фронт получился достаточно устойчивый,
чтобы задержать врага на Стубеле.
Зная Стельницкого как человека очень храброго и распо¬
рядительного, я временно успокоился за свой правый фланг. У
Деражны и севернее я сосредоточил 7-ю и 11-ю кавалерий¬
ские дивизии и ту же Оренбургскую казачью. Однако с таким
положением дела я примириться не мог и настоятельно про¬
сил генерала Иванова усилить меня еще одним корпусом, за¬
являя, что в случае такого подкрепления я буду иметь возмож¬
ность перейти в короткое наступление, нанести сильный удар
противнику с охватом его левого фланга и восстановить и ук¬
репил» устойчивость моего правого фланга. После различных
препятствий, о которых тут не стоит говорить, мне несколько
времени спустя был назначен в подкрепление XXX армейский
корпус, во главе которого стоял генерал Зайончковский.
Я был очень рад этому назначению, так как знал Зайонч-
ковского уже давно и считал его отличным и умным генера¬
лом. У него была масса недругов, в особенности среди его
товарищей по службе в генеральном штабе. Хотя вообще
офицеры генерального штаба друг друга поддерживают и
тащат кверху во все нелегкие, но Зайончковский в этом от¬
ношении составлял исключение, и я редко видел, чтобы так
нападали на кого-либо, как на него. Объясняю я себе это
тем, что по складу и свойству его ума, очень едкого и часто
злого» он своим ехидством обижал штабных соратников. К
этой характеристике можно еще прибавить, что это был
человек очень ловкий и на ногу не давал себе наступать,
товар »же лицом показать умел. Что касается меня, то я его
очень ценил и считал одним из наших лучших военачальни¬
ков, невзирая на его недостатки. Но у кого их нет? Его досто¬
инстве, значительно превышали его недочеты.
191
XXX армейский корпус был отправлен мною на р. Горынв;
он сосредоточился у Степани. Как только большая его часть
была подвезена, я вызвал для разговора по прямому проводу
начальника штаба армий фронта генерала Саввича, прося его
доложить Иванову, что я предполагаю перейти в наступление
моим правым флангом, дабы отбросить противника за р. Стырь
и занять Рожшце—Луцк. На это мне Саввич ответил; что
доложить он, конечно, может, но что едва ли главнокоманду¬
ющий согласится на какие-нибудь наступательные операции,
так как при настоящем положении дела он считает их беспо¬
лезными. Я ответил ему, что ни о каких больших наступатель¬
ных операциях и разговора нет, что я также считаю их в
настоящее время бесполезными и желаю лишь нанести про¬
тивнику, как только что сказал, короткий удар, дабы выпря¬
мить фронт по реке Стырь. После некоторых переговоров
главнокомандующий согласился наконец на мое предложе¬
ние, и я тотчас же сделал Соответствующее распоряжение,
придав XXX корпусу 7-ю кавалерийскую дивизию.
Наступление Зайончковского было проведено умело и на¬
стойчиво, причем было рассчитано так, что части XXX корпу¬
са и 7-я кавалерийская дивизия все время охватывали левый
фланг противника, заставляя его быстро отходить. XXXIX же
корпус ген. Стельницкого вел бой с фронта, задерживая авст-
ро-германцев, дабы дать возможность XXX корпусу произво¬
дить охваты возможно глубже. В результате Луцк был взят, и
мы заняли по Стыри ту линию, которую я наметил. Тут про¬
изошел некоторый инцидент, характеризующий генералов,
принимавших участие в этом наступлении. При подходе к
Луцку Стельницкий доносил, что начальник 4-й стрелковой
дивизии Деникин затрудняется штурмовать этот город, силь¬
но укрепленный и защищаемый большим количеством войск.
Я послал тогда телеграмму Зайонч ковскому с приказанием
атаковать Луцк с севера, чтобы помочь Деникину; ЗайОнч-
ковский тотчас же сделал соответствующие распоряжения,
но вместе с тем в приказе по корпусу объявил, что 4-Я стрел¬
ковая дивизия взять Луцк не может и что эта почетная зада¬
ча возложена на его доблестные войска. Этот приказ, в свою
Д92
очередь, уколол Деникина, и он, уже не отговариваясь ника¬
кими трудностями, бросился на Луцк, одним махом взял ею,
во время боя въехал на автомобиле в город и оттуда прислал
мне телеграмму, что 4-я стрелковая дивизия взяла Луцк. В
свою очередь Зайончковский доносил, что без движения с
севера Деникин Луцка взять бы не мог и что честь этого дела
принадлежит XXX корпусу, в чем он, в сущности, был прав.
Впоследствии оба эти генерала смотрели друг на друга очень
враждебно и примириться так и не смогли.
В действительности, конечно, честь этого дела принадле¬
жит обоим корпусам. Я привел этот инцидент как пример,
до чего чутки в военное время войсковые части и их началь¬
ники к своим боевым отличиям и как часто решение дела
зависит от их соревнования. Деникин, который играл такую
большую роль впоследствии, был хороший боевой генерал,
очень сообразительный и решительный, но всегда старался
заставить своих соседей порядочно поработать на его пользу,
дабы облегчить данную им для своей дивизии задачу. Соседи
же его часто жаловались, что он хочет приписать их боевые
отличия себе. Я считал естественным, что он старался умень¬
шить число жертв вверенных ему частей, но, конечно, все это
должно делаться с известным тактом и в известных пределах.
И нужно думать не только о себе, но главным образом — об
общей пользе, что, к сожалению, не всегда бывает.
Через несколько дней после нашего перехода на Стырь
воздушная разведка донесла мне, что значительные силы гер¬
манцев двигаются с северо-востока на Колки, — в общем,
примерно, около двух пехотных дивизий. Было ясно, что про¬
тивник направил около корпуса с таким расчетом, чтобы вый¬
ти на правый фланг вверенной мне армии и, в свою очередь,
постарался отбросить нас обратно на восток. Я немедленно
двинул к Колкам обе дивизии XXX корпуса и усилил его 4-й
стрелковой и 7-й кавалерийской дивизиями, считая эти силы
совершенно достаточными, чтобы парировать маневр гер¬
манцев. Кроме того, на всякий случай я взял одну дивизию в
резерв, в мое распоряжение, расположив ее в районе Кле-
вань—Олыко. При таком расположении сил я считал свое
положение крепким и вполне обеспеченным от неприятных
сюрпризов.
К сожалению, на это дело в штабе фронта взглянули ина¬
че. И совершенно неожиданно для меня в один скверный
вечер, когда мои распоряжения приводились в исполнение,
я получил длинную шифрованную телеграмму от главноко¬
мандующего. По расшифровании ее, что отняло время, вы¬
яснилось, что штаб фронта предписывает произвести следу¬
ющую операцию собственною измышления: правому флангу
моей армии предписывалось в тот самый вечер отойти от
Луцка обратно на Стубель с таким расчетом, чтобы к утру
опять быть на старых позициях. XXX же корпусу с придан¬
ными ему частями спрятаться в лесу восточнее Колков, и
когда германцы вытянутся по дороге из Колков на Клевань,
неожиданно ударить им во фланг, разбить их и затем вновь
остальными войсками правого фланга перейти в наступле¬
ние. Предписывалось этот удивительный план произвести
немедленно и безоговорочно.
Я ответил шифрованной же телеграммой, что повеление
главнокомандующего выполняю, но считаю долгом службы
донести, что телеграмму я получил в 7 часов вечера, расшиф¬
ровка отняла время; чтобы написать новые директивы, так¬
же требуется время. Отправка по телеграфу, расшифровка
корпусными командирами новой директивы, составление но¬
вых приказов в штабах корпусов, а затем дивизий, рассылка
в полки новых распоряжений и доведение их до рот вклю¬
чительно требует не менее 10—12 часов. При этом такая
спешка вызовет неминуемую суету и беспорядок во время
этой щекотливой операции и большое неудовольствие в вой¬
сках, которые после удачного наступления должны бросать
взятые с бою позиции и уходить назад. Поэтому в этот вечер
ни в каком случае незаметного отхода быть не может, а
состоится он с вечера другого дня. Кроме того, одним махом
перескочить со Стыри на Стубель в течение одной ночи, когда
войска двигаются медленно, — невозможно, так как тут
около 50 верст расстояния. И за одну ночь сделать такой
переход, сохраняя хоть какой-нибудь порядок, нельзя:
7 Зак 1397
194
требуется два перехода, и воздушная разведка противника
выяснит наше отступление. Приказание главнокомандующе¬
го оставить в окопах разведчиков и дивизионную конницу,
чтобы замаскировать наш отход, цели не достигнет, ибо оста¬
вить артиллерию с разведчиками я не могу, чтобы ее не поте¬
рять, а отсутствие артиллерии не может не заметить неприя¬
тель. Наконец, трем дивизиям пехоты и одной кавалерийской
у Колков спрятаться в лесу нельзя. Там масса обширных бо¬
лот; германский корпус идет, очевидно, с разведкой и не смо¬
жет пропустить незамеченной такую массу наших войск. Вой¬
ска же эти в болотах атаковать могут лишь совершенно иначе,
чем на сухой местности, и никакой неожиданной атаки про¬
изойти не может. На основании всего вышеизложенного я
доносил, что слагаю с себя всякую ответственность за успех
этой операции. Мое донесение или, вернее, критика плана
действий, мне предписанных, успеха не имела, приказание
оставалось в силе и было выполнено.
Естественно, что неприятель утром же заметил наш отход,
и мы сбоем должны были ни с того ни с сего отступать. Точно
так же и XXX корпус, как ни старался скрыться, был обнару¬
жен немцами, и вышла обоюдная фронтальная атака, которая
привела к тому, что обе стороны частью зарылись в землю, а
частью в болотистых местах, которыми эта местность изоби¬
лует, начали устраивать окопы поверх земли. В результате этих
действий получилось, что мой правый фланг протянулся даль¬
ше к северу до Колков на Стыри, но так как противник занял
Чарторийск на левом берегу этой реки, а затем и станцию
железной дороги с таким названием, то пришлось и далее
протягивать мой фронт все более к северу до Кухоцкой Воли,
где и был стык с III армией. На более пассивных участках
пришлось поставить конницу, а не активную пехоту. Весь
XXX корпус и три дивизии конницы в сущности зарыться в
землю не могли, так же, как и правый фланг XXXIX корпуса;
на участках расположения этих частей, вследствие сильной
заболоченности этих мест, требовалось произвести громад¬
ные саперные работы. Пришлось устраивать бесконечные
гати, массу мостов, окопы же не врывать в землю, а строить
195
их из бревен, прикрытых с наружной стороны землей, так
как углубляться в землю было невозможно из-за близости
грунтовых вод. Материала для выполнения этих работ было
сколько угодно, так как вся местность сплошь покрыта леса¬
ми. Оказалось, что хотя и с большими затруднениями и не¬
сколько иным порядком, но воевать в Полесье значительны¬
ми массами можно: III армия почти вся оказалась в болотах и
против нее был многочисленный противник.
Зима 1915—1916 гг.
Вскоре после Луцкой операции царь приехал на Юго-За¬
падный фронт и стал объезжать армии. Между прочим, при¬
ехал и в Ровно, где был расположен штаб моей армии, вмес¬
те с главнокомандующим фронтом генерал-адъютантом
Ивановым. Свитский поезд, прибывший за час ранее царс¬
кого, чрезвычайно беспокоился, что могут появиться непри¬
ятельские самолеты, которые нас действительно постоянно
посещали и бросали бомбы. Начальник царской охраны пе¬
редал мне, что главнокомандующий приказал остановить
царский поезд не на железнодорожной платформе, а где-
нибудь раньше, по возможности незаметно. На это я ему
ответил, что в данный момент эта предосторожность совер¬
шенно излишняя, так как все небо покрыто низкими густы¬
ми тучами, и, безусловно, никакой неприятельский самолет
появиться не может. Да и у меня тут собрано восемь само¬
летов, которые не допустят появления неприятельского, тем
более, что время клонится к вечеру.
В почетный караул я поставил роту ополчения из моего
конвоя. По прибытии царь, выслушав мой рапорт, спросил,
в скольких верстах от Ровно находится противник. Я отве¬
тил ему, что верстах в 25, а приготовленная для представле¬
ния ему вновь сформированная 100-я дивизия расположена
в 18 верстах отсюда. При этом я считал долгом предупре¬
дить, что место, на котором она сосредоточена, находится
под огнем тяжелой артиллерии противника. Я добавил, что
считаю вполне безопасной поездку туда, так как при тумане
неприятель, конечно, стрелять не будет: без корректирова¬
196
ния стрельбы он зря снарядов не выпускает. Царь вполне с
этим согласился, и в автомобилях мы поехали на место смот¬
ра. По моей просьбе царь наградил несколько нижних чи¬
нов георгиевскими крестами и медалями за оказанные ими
раньше боевые отличия и пропустил войска мимо себя цере¬
мониальным маршем. Ею сопровождал наследник. Как и
прежде, бросалось в глаза неумение царя говорить с войска¬
ми. Он как бы конфузился и не знал, что сказать, куда пойти
и что делать. Поэтому неудивительно, что войска были как
бы замороженными и не выказали никакой радости и подъ¬
ема духа. По окончании смотра царь проехал еще несколь¬
ко вперед и осмотрел перевязочный пункт, где лежало не¬
сколько раненых солдат, которых нельзя было перевезти
из-за крайне тяжелых ран до производства операций.
Генерал Иванов в течение этой царской поездки несколь¬
ко раз предлагал мне обратиться с просьбой к царю от имени
армии — возложить на себя орден св. Георгия 4-й степени в
память того, что он находился в районе артиллерийского об¬
стрела. Я ответил, ген. Иванову, что лично для себя не нахожу
удобным обратиться к государю с этой просьбой, что он тут
старший и наш главный начальник и потому, если он находит
это нужным и своевременным, то может и сам просить царя
об этом. Однако он нашел это для себя тоже неудобным и
ввиду моего категорического отказа пожелал возложить это
поручение на командира XXXIX корпуса ген. Стельницкого.
Но Стельницкий куда-то исчез, и его найти не могли. Так
желание главнокомандующего преподнести царю георгиевс¬
кий крест в данный момент исполнено не было.
Все-таки вслед за этим главнокомандующий собрал ге¬
оргиевскую думу при штабе фронта под председательством
ген. Каледина, и по его предложению дума присудила царю
этот почетный боевой орден. Иванов поручил состоявшему
при нем другу детства Николая И, свиты его величества ге¬
нерал-майору князю Барятинскому, отвезти протокол думы
в Ставку, где кн. Барятинский, стоя на коленях, представил
верховному главнокомандующему как постановление думы,
так и сам крест и передал просьбу Иванова принять и во¬
197
зложить на себя этот орден по просьбе всех войск Юго-За¬
падного фронта. Государь согласился на эту просьбу и при¬
нял крест, который тут же надел. Впоследствии мне говори¬
ли в Ставке, что другие главнокомандующие, в особенности
вел. князь Николай Николаевич, энергично протестовали
против такого старательного действия Иванова, считая, что
георгиевская дума ни в каком случае не могла присуждать
крест царю, так как его отличия не подходили под георгиев¬
ский статут. Крест мог быть поднесен без обсуждения со¬
вершенных отличий единогласной просьбой всех главноко¬
мандующих. Но дело было уже сделано. Объяснялось такое
желание Иванова заслужить отдельное благоволение царя тем,
что, как рассказывали, фонды Иванова стояли очень низко
и якобы генерал Алексеев сильно настаивал на необходи¬
мости смены Иванова. Этим поступком Иванов будто бы
на некоторое время укрепил свое положение.
Ярко сохранились у меня в памяти несколько дней зим¬
них праздников 1915—1916 гг. В то время на фронте было
затишье. Хотя неприятель обстреливал нас ежедневно и мы
отвечали ему тем же, но больших боев не было, и, восполь¬
зовавшись этим, к нам в штаб приезжало много гостей. Как
кинематографическая лента, ежедневно менялись у меня перед
глазами впечатления: то члены Государственной думы, хо¬
тевшие со мной побеседовать, то представители различных
городов и организаций с подарками на фронт, то артисты,
желавшие веселить и развлекать наших воинов, то дамы со
всевозможными делами — толковыми и бестолковыми. В
эту зиму их было особенно много: так как я впервые позво¬
лил моей жене приехать ко мне в Ровно, то не имел права и
другим отказывать в этом. Первые 17 месяцев войны я не
видел свою семью и очень сердился, когда узнавал, какое
множество дам приезжало во Львов и вообще в Галицию,
пока мы были там. Но запретить это было не в моей власти.
Итак, на праздниках в тот год всевозможных впечатле¬
ний и суматохи было достаточно и в моем штабе.
Помню яркий светлый день Крещенья. Мы все после
службы вышли из собора, чтобы присутствовать на молебне
198
с водосвятием и традиционным крещенским парадом. На¬
роду собралось множество — весь мой штаб, войска, горо¬
жане, представители администрации, лазаретов, госпиталей,
наши приезжие гости.
В самом начале молебна я услышал знакомый шум в возду¬
хе и, подняв глаза, увидел на ярко-синем небе совсем низко
над собором два вражеских самолета. Быстро оглядев всех
стоявших близ меня, я с радостью убедился, что все достойно
и спокойно продолжают молиться, нисколько не выражая
тревоги. Торжественное пение хора неслось ввысь навстречу
врагу. Вдруг раздался сильный взрыв и треск упавшей бомбы.
Было очевидно, что она попала в крышу одного из ближай¬
ших домов.
Молебен продолжался. Я с гордостью взглянул на группу
сестер милосердия: ни одна из них не дрогнула, никакой
сумятицы не произошло, все женщины и молодые девушки
стояли по-прежнему спокойно. Но к ужасу своему я вдруг
заметил, что голос главного священника не только дрожит,
но губы его посинели, и он, бледный как полотно, не может
продолжать службу. Крест дрожит в его руке, и он едва не
падает. Спасли положение второй священник, дьякон и пев¬
чие, заглушившие этот позор перед всеми стоявшими не¬
сколько дальше. Молебен благополучно окончился. Вражес¬
кие самолеты сбросили еще несколько бомб, но попали уже
в болото за городом. Наша артиллерия быстро обстреляла их
и выпроводила.
После парада мне доложили, что бомба разрушила верх¬
ний этаж одного из больших домов, убила и искалечила не¬
сколько жильцов, что все необходимые меры помощи при¬
няты, пожар потушен. Я вытребовал к себе перетрусившего
священнослужителя, пробрал его и присрамил изрядно, обе¬
щая выслать его вон, если он не умеет держать себя достой¬
но своему сану. Я сказал ему, что и во время прежних войн
и во время нашей последней я видел и слышал о бесконеч¬
ных героических подвигах духовенства, но что мне ни разу
не довелось быть свидетелем такой срамоты, какой он меня
угостил сегодня.
199
Тут мне хочется сказать несколько слов о сестрах мило¬
сердия. В этот день группа их представительниц порадовала
меня своим спокойствием и присутствием духа во время па¬
дения бомбы. А теперь я невольно вспомнил о том, как много
наветов и грязных рассказов ходило во время войны о сест¬
рах вообще, и как это меня всегда возмущало. Спору нет, что
были всякие между ними. Но я считаю своим долгом перед
лицом истории засвидетельствовать, что громадное большин¬
ство из них героически, самоотверженно, неустанно работа¬
ли, и никакие вражеские бомбы не могли их оторвать от
тяжкой, душу раздирающей их работы над окровавленными
страдальцами — нашими воинами. Да и сколько из них са¬
мих было перекалечено и убито...
В тот крещенский богатый впечатлениями день ко мне
приехал ген. Никулин, старый знакомый моей жены по Одес¬
се. Он пригласил нас всех приехать в его дивизию на празд¬
ник-маскарад, который устраивали солдаты. Я охотно согла¬
сился, и мы поехали по направлению к Клевани, поближе к
передовым позициям.
Удивительно, на что только наш солдат не способен, чего
он только самодельно, с большим искусством не наладит.
На большой поляне перед лесом, в котором были располо¬
жены землянки этой дивизии, нас поместили, как зрителей
удивительного зрелища: солдаты, наряженные всевозможными
народностями, зверями, в процессиях, хороводах и балаганах
задали нам целый ряд спектаклей, танцев, состязаний, фокусов,
хорового пения, игры на балалайках. Смеху и веселья было без
конца. И вся эпга музыка, шум и гам прерывались раскатами
вражеской артиллерийской пальбы, которая здесь была значи¬
тельно слышней, чем в штабе. А среди солдат и офицеров цари¬
ло такое беззаботное веселье, что любо-дорого было смотреть.
Вскоре после этого многие из провожавших нас с этого
веселого праздника были убиты и первый из них — энергич¬
ный и любимый солдатами ген. Никулин. А в ту лунную
красную ночь, когда, наконец, после чая в землянке госте¬
приимные хозяева отпустили нас домой, никто из них не
думал о смерти, несмотря на близость неприятеля.
200
В празднике принимали участие и внесли много оживле¬
ния чехи из чешской дружины. Эта дружина имеет свою
маленькую историю. Почему-то ставка не хотела ее органи¬
зовывать и опасалась измены со стороны пленных чехов. Но
я настоял, и впоследствии оказалось, что я был прав. Они
великолепно сражались у меня на фронте, всегда держали
себя молодцами. Я посылал эту дружину в самые опасные и
трудные места, и чехи всегда блестяще выполняли возлагав¬
шиеся на них задачи.
Положение, в котором находилась моя армия, в особен¬
ности ее правый фланг, мне не нравилось. Я считал, что необ¬
ходимо стараться отбросить противника к западу, с тем что¬
бы укрепиться на Огыри от Торговицы—Луцка к северу и
далее на Стоход, всемерно стараясь захватить Ковель. Для
выполнения этого намерения у меня не было достаточно сил.
С другой стороны, ко всяким наступательным операциям глав¬
нокомандующий продолжал относиться скептически и ду¬
мал, главным образом, лишь о том, чтобы не пустить врага даль¬
ше к востоку и предохранить от его нашествия Киев. В это-то
время его распоряжением начали воздвигаться полосы укреп¬
ленных позиций, в несколько сот верст длины каждая, и было
построено несколько мостов через Днепр. Стоимость этих со¬
оружений была колоссальная, но для защиты края они не при¬
годились, так как противника мы дальше не пустили.
Насколько Иванов не верил больше в стойкость войск,
можно видеть из того, что укрепленные полосы стали стро¬
иться не от неприятеля в глубь страны, а обратно — от са¬
мого Киева по направлению к противнику. Когда впослед¬
ствии я был назначен главнокомандующим этим фронтом,
то оказалось, что вблизи от противника никаких укреплений
не было, а таковые были воздвигнуты внутри страны далеко
от линии фронта. Вообще Иванов поставил себе целью пре¬
дохранить Юго-Западный край от нашествия противника,
но, очевидно, не особенно верил в возможность выполнить
это благое намерение. Что же касается не только выигрыша
войны, но даже остановки наступления врага, — в это он не
верил. И здесь ничего мудреного нет, так как ни он не знал
201
войска, ни войска ею совершенно не знали. За все время его
главнокомандования он только один раз посетил армии,
причем посещение его заключалось в том, что он в двух-трех
местах видел резервы, с которыми довольно-таки бестолко¬
во поговорил, и уехал. Мою армию он посетил в то время,
когда я стоял на Буге; утром приехал к штабу, видел в сово¬
купности около 4 батальонов и вечером уехЗл. Понятно, что
при таких условиях пульса жизни армии он не чувствовал и
не знал, а вместе с тем по натуре он был очень недоверчив и
самонадеянно думал, что все знает лучше всех.
Пользуясь той задачей, которую он на себя возложил, я
выпросил у него еще дивизию, 2-ю стрелковую, чтобы уси¬
лить мой правый фланг, тем более что фронт VIII армии, с
протяжением его до Кухоцкой Воли, оказался страшно рас¬
тянутым. Из 2-й и 4-й стрелковых дивизий был сформиро¬
ван новый ХХХХ корпус, который по составу своих войск
был, несомненно, одним из лучших во всей русской армии.
Этим-то корпусом, его соседом XXX корпусом и конницей я
решил нанести короткий удар правым флангом в расчете
отбросить немцев от Чарторийска и захватить Колки, дабы
сократить фронт и поставить врага в худшие жизненные
условия в течение зимних месяцев. На 4-ю стрелковую ди¬
визию возложена была самая тяжелая задача — взять Чарто-
рийск и разбить 14-ю германскую пехотную дивизию. Под¬
готовка к вышеуказанной операции велась очень тайно, и
можно сказать, что элемент внезапности был сохранен в
полной мере. Немцы, стоявшие на левом берегу Стыри от
Рафаловки до Чарторийска, были разбиты наголову, захваче¬
но было много пленных, между прочим — почти целиком
полк кронпринца германского и германская гаубичная ба¬
тарея. Неприятель в большом замешательстве был отбро¬
шен к западу. Но Колки, невзирая на все усилия, взять не
удалось, потому что два соседа, корпусные командиры, сго¬
вориться не сумели и только кивали один на другого и друг
на друга жаловались. Виновного в нерешительности коман¬
дира ХХХХ корпуса пришлось сместить, но время было уже
упущено, германцы успели прислать серьезную поддержку
202
своим разбитым частям, и пришлось удовольствоваться тем
успехом, который мы одержали.
За эту зиму мне пришлось мною повозиться с партизански¬
ми отрядами. Иванов, в подражание войне 1812 года, распо¬
рядился сформировать от каждой кавалерийской и казачьей
дивизии всех армий фронта по партизанскому отряду, причем
непосредственное руководство ими он оставил за собой. На¬
правил он их всех ко мне в армию с приказанием снабдить всем
нужным и перебросить затем на северо-запад в Полесье, дав
им там полный простор для действий. Эго и было исполнено.
Хозяйственной части армии от всей этой истории пришлось
тяжко ввиду непомерного увеличения работы для снабжения
партизанских отрядов вещами и деньгами. С самого начала в
тылу фронта возникли крупные недоразумения с этими парти¬
занами. Выходили бесконечные недоразумения с нашими рус¬
скими жителями. Причем, признавая только лично главноко¬
мандующего, партизаны эти производили массу буйств,
грабежей и имели очень малую склонность вторгаться в об¬
ласть неприятельского расположения. В последнем отноше¬
нии я их вполне оправдывал, ибо в Пинских болотах произво¬
дить кавалерийские набеги было безусловно невозможно, и
они, даже если бы и хотели вести конные бои, ни в каком слу¬
чае не могли этого исполнить. Единственная возможность
производить набеги, и то с большими затруднениями, — это
делать их пешком, взяв провожатого из местных жителей. При
таких условиях в болотах, местами бездонных, можно было
пробираться по тропинкам в тыл противника, но держаться
там долго было нельзя, так как они были бы изловлены немца¬
ми. Соседняя со мной III армия, входившая в состав Западного
фронта, несколько раз жаловалась мне на безобразия, кото¬
рые партизаны творили и у нее в тылу, о чем я немедленно
доносил главнокомандующему на распоряжение. Однако и
Иванов с ними ничего поделать не мог, ибо, наблудив в одном
каком-нибудь месте, они перескакивали в другое и, понятно,
адреса своего не оставляли. Единственное хорошее дело, кото¬
рое за всю зиму они совершили, был наскок на Нобель, на¬
сколько мне помнится. Три команды партизан, соединившись
203
вместе и оставив своих лошадей дома, пешком пробрались
сквозь болота ночью и перед рассветом напали на иггаб гер¬
манской пехотной дивизии, причем захватили и увели с собой в
плен начальника дивизии с несколькими офицерами. Этот зло¬
стный начальник дивизии, находясь в плену, сделал вид, что за¬
хотел побриться, и бритвой перерезал себе горло.
Думаю, что если уже было признано нужным учреждать
партизанские отряды, то следовало их формировать из пехо¬
ты, и тогда, по всей вероятности, они сделали бы несколько
больше. Правду сказать, я никак не мог понять, почему при¬
мер 1812 года заставлял нас устраивать партизанские отряды,
по возможности придерживаясь шаблона того времени? Ведь
обстановка была совершенно другая, неприятельский фронт
был сплошной, и действовать на сообщения, как в 1812 году,
не было никакой возможности. Казалось бы, нетрудно сооб¬
разить, что при позиционной войне миллионных армий дей¬
ствовать так, как 100 лет тому назад, не имело никакого смысла.
В конце концов, весной партизаны были расформированы, не
принеся никакой пользы, а стоили громадных денег. И при¬
шлось некоторых из них, насколько мне помнится, по суду
расстрелять, других сослать в каторжные работы за грабеж
мирных жителей и за изнасилование женщин. К сожалению,
этими злосчастными партизанами не один наш главнокоман¬
дующий увлекся, но и вновь назначенный походный атаман
вел. князь Борис Владимирович1 последовал его примеру. И
по его распоряжению во всех казачьих частях всех фронтов
были сформированы партизаны, которые, как и на нашем
фронте, болтались в тылу наших войск и, за неимением дела,
производили беспорядки и наносили обиды ничем неповин¬
ным жителям, русским подданным. Попасть же в тыл про¬
тивника при сплошных окопах от моря до моря и думать
нельзя было. Удивительно, как здравый смысл часто отсут¬
ствует у многих, казалось бы, умных людей.
1 Великий князь Борис Владимирович — сын великого князя Вла¬
димира Александровича, внук императора Александра II. Окончил
Николаевское кавалерийское училище. — Ред.
204
В течение зимы 1915—1916 года, стоя все время на од¬
них и тех же позициях, мы постепенно их усовершенствова¬
ли, и они стали приобретать тот вид, который при совре¬
менной позиционной войне дает большую устойчивость
войскам: каждая укрепленная полоса имела от 3 до 4 линий
окопов полной профили и с многочисленными ходами сооб¬
щения. Строили также пулеметные гнезда и убежища, но
не пользовались для этой цели, как германцы и австрийцы,
железобетоном. А строили убежища, зарываясь глубоко в
землю и прикрываясь сверху несколькими рядами бревен с
расчетом, чтобы такой потолок мог выдержать 6-дюймо-
вый снаряд. Убежища вообще подвигались туго, их было
очень мало; и, правду сказать, я не особенно наседал на их
развитие, так как они представляют собой не только при¬
крытие от артиллерийского огня, но и ловушки: спрятан¬
ный в убежище гарнизон данного участка, в случае проник¬
новения противника в окопы, почта неизбежно целиком
попадал в плен. Нужно признать, что австрийцы и германцы
укреплялись лучше нас, более основательно, и у них в око¬
пах было гораздо удобнее жить, нежели в наших. Помимо
довольно широкого применения железобетонных сооруже¬
ний, у них во многих местах было проведено электричество,
разведены садики и блиндированные помещения как для
офицеров, так и для солдат. Я совершенно не гнался за эти¬
ми усовершенствованиями, но старался о том, чтобы обста¬
вить жизнь людей возможно более гигиенично, чтобы они
были хорошо одеты по сезону и хорошо кормлены, чтобы
было возможно больше бань.
В последнем отношении Всероссийский земский союз ока¬
зал нам прямо-таки неизмеримую пользу. Ни от каких задач
союз этот не отказывался, и его деятели клали, в полном смыс¬
ле этого слова, душу свою для того, чтобы возможно быстрее
и основательнее выполнять то или другое задание. И Союз
городов принес большую пользу, но по крайней мере у меня
в VIII армии Земский союз был более деятельный. Я считаю
долгом совести засвидетельствовать, что благодаря его рабо¬
те никогда никакие инфекционные болезни не принимали
205
обширных размеров; при появлении какой-либо заразной
болезни мы быстро справлялись с инфекцией, и войска от
болезней страдали мало, в особенности по сравнению с сани¬
тарным состоянием войск в прежних войнах.
В течение этой зимы мы усердно обучали войска и из не¬
учей делали хороших боевых солдат, подготовляя их к на¬
ступательным операциям в 1916 году. Постепенно и техни¬
ческая часть поправлялась — в том смысле, что стали к нам
прибывать винтовки, правда, различных систем, но с доста¬
точным количеством патронов; артиллерийские снаряды,
по преимуществу легкой артиллерии, стали также отпус¬
каться в большом количестве; прибавили число пулеметов
и сформировали в каждой части так называемых гренадер,
которых вооружили ручными гранатами и бомбами. Войс¬
ка повеселели и стали говорить, что при таких условиях во¬
евать можно и есть полная надежда победить врага. Лишь
воздушный флот, по сравнению с неприятельским, был чрез¬
мерно слаб. Между тем, помимо воздушной разведки и сня¬
тия фотографий неприятельских укреплений, самолеты име¬
ли еще незаменимое значение при корректировании
стрельбы тяжелой артиллерии. Много раз обещали увели¬
чить число самолетов, но так это одним обещанием и оста¬
лось. Не было у нас также и танков, и поэтому я очень обра¬
довался, когда было сообщено, что таковые будут присланы
из Франции; но и это обещание до конца моей работы на
фронте выполнено не было. К ранней весне в каждой пехот¬
ной дивизии было от 18 до 20 тысяч человек, полностью
обученных, и от 15 до 18 тысяч винтовок в полном порядке
и с изобилием патронов. Износившиеся орудия были заме¬
нены новыми, и мы могли жаловаться только на то, что тя¬
желой артиллерии у нас было еще далеко не достаточно,
хотя и ее несколько прибавилось. По состоянию духа войск
вверенной мне армии и, как я скоро убедился, и других ар¬
мий Юго-Западного фронта мы находились, по моему убеж¬
дению, в блестящем состоянии и имели полное право рас¬
считывать сломить врага и вышвырнуть его вон из наших
пределов.
206
Мы все были страшно огорчены, когда в декабре 1915 года
было произведено чрезвычайно неудачное наступление VII
армии. Она сначала была перевезена к Одессе, для того что¬
бы быть направленной в Болгарию, которая объявила нам
войну. Вновь назначенный командующий этой армии ген.
Щербачев, как он мне сам впоследствии рассказывал, отго¬
ворил Николая II отправлять эту армию в Болгарию, пола¬
гая, что у нее там не было никаких шансов на успех и что
было бы лучше быстро перебросить ее на Юго-Западный
фронт, чтобы прорвать расположение противника и, при¬
соединяя к этому прорыву общее наступление всех войск
фронта, отбросить австро-германцев возможно далее к за¬
паду. С этим предложением государь согласился.
До меня доходили довольно верные сведения из штаба
фронта, что ген. Иванов был расстроен этой новой наступа¬
тельной операцией и наперед решил, что она никаких благих
результатов дать не может. Действительно, эта операция была
так скомбинирована штабом фронта, что успеха иметь не
могла. Останавливаться на ней я не буду, так как она меня не
касалась. Скажу лишь вкратце, что армии Щербачева, дол¬
женствовавшей представлять собой ударную группу, был от¬
веден слишком широкий фронт и потому у него оказалось
недостаточно резервов, а два гвардейских корпуса, резерв
главнокомандующего, последний Щербачеву не передал, а хотел
использовать их в другом месте после успешного прорыва
VII армии. Таким образом, Щербачеву пришлось наносить
удар не кулаком, а растопыренными пальцами. Кроме того,
слепо следуя германскому примеру прорыва нашей III армии
весной того же 1915 года, штаб фронта распорядился, чтобы
все остальные армии стояли на месте, отнюдь не предприни¬
мали каких-либо наступательных операций до полной победы
VII армии и только вели демонстрации артиллерией и поис¬
ками разведчиков. При условии, что артиллерийские снаря¬
ды следовало беречь, а устраивать каких-либо особых поис¬
ков разведчиков было нельзя, так как мы стояли почти по
всему фронту с противником нос к носу, очевидно, что о силь¬
ных демонстрациях и разговаривать нечего было и надуть
207
противника было совершенна невозможно. Ведь это азбуч¬
ная истина, что демонстрация только тогда достигает своей
цели, когда ведется решительно и когда войска сами не зна¬
ют, что это только демонстрация, а не настоящая атака
Подобная чепуха меня сильно возмущала, и я просил
разрешения главнокомандующего устроить свою ударную
группу своими собственными средствами и войсками и уст¬
роить такую демонстрацию, которая притянула бы к себе
все неприятельские резервы, стоявшие против моей армии.
На это предложение я получил резкий и безапелляционный
отказ. Поэтому я не был удивлен, когда во время боевых
действий VII армии моя воздушная разведка донесла, что
резервы противника потянулись на запад, понятно — против
VII армии. Мы же, находясь в полной боевой готовности,
высылали команды разведчиков, которые по ночам бесцельно
болтались между нашими проволочными заграждениями и
проволочными заграждениями противника. В результате
наступление VII армии, как это и было неизбежно, потерпе¬
ло полное крушение. Армия понесла громадные потери и
успеха никакого не имела. В штабе фронта все, с Ивановым
и Саввичем во главе, отчаянно ругали и проклинали Щерба-
чева и считали его виновником неудачи, но и Щербачев в
этом отношении не отставал от них и с лихвой возвращал им
их обвинения. Будучи ни в чем не причастным к этому пе¬
чальному делу, я по всей справедливости считаю, что глав¬
ным виновником неудачи был, несомненно, сам Иванов с
его штабом, а никак не Щербачев.
Я был уведомлен о предположениях Ставки поручить глав¬
ную наступательную операцию летом 1916 года Западному
фронту, которую ближайшим образом должны поддержать
армии Северо-Западного фронта, и о том, что армии нашего
фронта обречены на бездействие, пока те фронты не обозна¬
чат явного успеха и не продвинутся вперед. Но, на всякий
случай, в своей VIII армии я усердно подготовлял наступле¬
ние, выбрав соответствующий главный ударный участок на¬
правлением на Луцк и два вспомогательных ударных участка,
соответствующим образом перегруппировывая свои войска.
1916 ГОД
Назначение главнокомандующим
Юго-Западным фронтом
Совершенно неожиданно в половине марта 1916 года я
получил шифрованную телеграмму из Ставки от ген. Алексе¬
ева, в которой значилось, что я избран верховным главноко¬
мандующим на должность главнокомандующего Юго-За¬
падным фронтом взамен Иванова, который назначается
состоять при особе царя, посему мне надлежит немедленно
принять эту должность, так как 25 марта царь прибудет в
Каменец-Подольск для осмотра IX армии, стоявшей на ле¬
вом фланге фронта. Я ответил, что приказание выполню и
прошу назначить вместо меня командующим VIII армией
начальника штаба фронта генерала Клембовского.
На это я получил ответ, что государь его не знает и что,
хотя он меня не стесняет в выборе командующего армией,
но со своей стороны считает нужным усиленно рекомендо¬
вать ген. Каледина; государь был бы доволен, если бы я оста¬
новился на этом лице. Я имел раньше случай сказать, что
ген. Каледина я считал выдающимся начальником дивизии,
но как командир корпуса он выказал себя значительно хуже.
Тем не менее, поскольку я ничего против него не имел, по¬
скольку за все время кампании он вел себя отлично и заслу¬
жил два георгиевских креста и георгиевское оружие, был
тяжело ранен и, еще не вполне оправившись, вернулся об¬
ратно в строй, у меня не было достаточных оснований, что¬
бы отклонить это высочайшее предложение, забраковать
опытного и храброго генерала лишь потому, что, по моим
соображениям и внутреннему чувству, я считал его слишком
вялым и нерешительным для занятия должности командую¬
щего армией. Впоследствии я сожалел, что в данном случае
уступил, так как на боевом опыте, к сожалению, оказалось,
что я был прав и что Каледин, при всех своих достоинствах,
не соответствовал должности командующего армией.
Я протелеграфировал Иванову, испрашивая у него ука¬
зания, когда ему будет угодно, чтобы я прибыл для приня-
209
тия его должности. Он ответил, что это зависит от меня. Но
генерал-кваргирмейстер штаба фронта Дидерихс вызвал мо¬
его начальника штаба Сухомлина и передал ему, что Иванов
очень стесняется быстро уезжать, что мое скорое прибытие
в Бердичев будет для него весьма неудобным, так как ему
нужно закончить разные дела, и что с моей стороны было бы
хорошо, если бы я отсрочил свое прибытие; тем более что
Иванов получил извещение министерства двора, в котором
значится, что ему пока не следует уезжать из Бердичева. Этим
сообщением я был поставлен в крайне неловкое положение:
с одной стороны, Алексеев именем государя требует, чтоб я
ехал возможно скорее принимать должность главнокоман¬
дующего, с другой же стороны, неофициально по прямому
проводу передается, что именем государя же министр двора
предлагает Иванову оставаться на месте. Так как я реши¬
тельно ничего не домогался, никаких повышений не искал, ни
разу из своей армии никуда не уезжал, в Ставке ни разу не
был и ни с какими особыми лицами о себе не говорил, то лич¬
но для меня, в сущности, было решительно все равно, прини¬
мать ли новую должность или остаться на старой. Но так как
в телеграмме Алексеева было сказано, что царь прибудет в
Каменец-Подольск 25 марта и мне приказано там его встре¬
тить, а времени оставалось очень мало, чтобы ознакомиться
с фронтом, то я телеграммой изложил все вышесказанное
Алексееву, спрашивая, что же мне делать. Я получил ответ,
что если не могу сейчас ехать в штаб фронта, то чтобы я хотя
бы вытребовал к себе начальника штаба или генерал-квар¬
тирмейстера штаба армий фронта, дабы хоть несколько оз¬
накомиться с положением дел.
Помимо четырех армий главнокомандующему фронтом
непосредственно и во всех отношениях подчинялись еще
Киевский и Одесский округа; всего же 12 губерний, не исклю¬
чая их гражданской части. Не желая отрывать начальника
штаба фронта от дела, я вытребовал к себе генерал-кваргир-
мейсгера Дидерихса, человека очень способного и отлично
знающего свое дело. Он сделал мне подробный доклад, впол¬
не меня удовлетворивший, и я ему объяснил недоразумение,
210
которое, по необъяснимым для меня причинам, неожиданно
возникло между мной и ген. Ивановым. Я просил его доло¬
жить Иванову, что я, бывший его подчиненный, не считаю
себя вправе покидать армию без его приказания, так как пока
он не сдал должности главнокомандующего, он и поныне со¬
стоит моим прямым начальником, и что без его распоряже¬
ния я в Бердичев не поеду и предупреждаю, что, не приняв на
законном основании должности главкоюза, в Каменец-По¬
дольск тоже не поеду. Это мое заявление повергло Иванова,
по-видимому, в большое смятение. И он мне телеграфиро¬
вал, что уже давно меня ждет и совсем не понимает, почему я
до сих пор не приехал. Тогда я сдал должность командующе¬
му армией генералу Каледину, которого заранее вытребовал
в Ровно, и отправился к новому месту службы.
Прибыл я в Бердичев экстренным поездом 23 марта и
был встречен там начальником штаба Клембовским и глав¬
ным начальником снабжения армий фронта Мавриным. Я
сейчас же спросил у первого из них, когда и где я могу
представиться генералу Иванову. Он мне ответил, что Ива¬
нов живет теперь в поезде главнокомандующего в своем ва¬
гоне и просит меня пожаловать к нему в 8 часов вечера На
мой вопрос, как обстоят дела на фронте армий, Клембовс-
кий доложил, что все обстоит благополучно и кроме обыден¬
ной перестрелки на фронте ничего не происходит; но получе¬
но известие, что командующий IX армией ген. Лечицкий
опасно заболел воспалением легких и требуется назначить ему
временного заместителя. Я указал из числа корпусных коман¬
диров IX армии на ген. Крылова, который, по моему мнению,
наиболее соответствовал этому назначению; хотя он и не был
старшим корпусным командиром, но я считал, что при на¬
значениях на такие должности старшинство никакого значе¬
ния не имеет. Я приказал поставить мой вагон рядом с ваго¬
ном Иванова, асам поехал осмотреть мою квартиру и сделать
визиты генералам Клембовскому и Маврину.
Вечером я отправился к Иванову, которого застал в пол¬
ном отчаянии: он расплакался навзрыд и говорил, что никак
не может понять, почему он смещен. Я также не мог разъяс¬
211
нить ему этот вопрос, так как решительно ничего не знал.
Про дела на фронте мы говорили мало. Он мне сказал толь¬
ко, что, по его мнению, никаких наступательных операций
мы делать не в состоянии и что единственная цель, которую
мы можем себе поставить — это предохранить Юго-Запад¬
ный край от дальнейшего нашествия противника. В этом я
с ним в корне расходился, что и высказал ему. Но его мнения
упорно не критиковал, находя это излишним; в дальнейшем
не он, а уже я имел власть решать образ действий войск
Юго-Западного фронта, а потому я нашел излишним огор¬
чать и без того нравственно расстроенного человека.
Засим мы пошли ужинать в вагон-столовую, где собрались
состоявшие при Иванове лица, которые мне тут же и пред¬
ставились. До меня уже доходили сведения, что они все пола¬
гали, будто я их немедленно разгоню; поэтому я им объявил,
что они все остаются на своих местах и я пока решительно
никаких перемен делать не предполагаю. Ужин был очень
печальный, все сидели как в воду опущенные, глядя на Ива¬
нова, который не мог удержать своих слез. Он меня тут же
спросил, может ли он еще несколько дней оставаться в шта¬
бе фронта. Я ответил, что эго целиком зависит от него, но что
я должен вступить теперь же в исполнение моих обязаннос¬
тей. В следующие два дня я познакомился с моими новыми
сослуживцами по штабу фронта и управления при главном
начальнике снабжения армий фронта, вошел в курс дела и
затем уехал в Каменец-Подольск, чтобы попутно, перед встре¬
чей там царя, ознакомиться с положением дел IX армии и
посетить какой-либо боевой участок фронта.
Прибыв в Каменец-Подольск, я посетил ген. Аечицкого в
разгаре его болезни, принял доклад его начальника штаба и
поехал на следующий день на боевой участок 74-й пехотной
дивизии. Эта дивизия была сформирована в Петербурге, по
преимуществу из швейцаров и дворников, и осенью
1914 года в III армии выказала весьма плохие боевые свой¬
ства, причем Радко-Дмитриев принужден был сместить на¬
чальника дивизии и назначить нового. Мне интересно было
посмотреть, какой вид имеет эта дивизия в настоящее вре¬
212
мя. Обошел я ее окопы, осмотрел части, находившиеся в
резерве, и остался очень доволен ее состоянием.
На следующий день в Каменец-Подольске я встретил
вечером царя, который, обойдя почетный караул, пригласил
меня к себе в вагон и спросил, какое у меня вышло столкно¬
вение с Ивановым и какие разногласия выяснились в распо¬
ряжениях генерала Алексеева и графа Фредерикса по пово¬
ду смены генерала Иванова. Я ответил, что у меня лично
никаких столкновений и недоразумений с Ивановым нет и
не было, а в чем заключается разногласие между распоряже¬
ниями ген. Алексеева и графа Фредерикса — мне неизвестно,
так как я получил распоряжения только от ген. Алексеева, а
от графа Фредерикса никаких сообщений или приказаний не
получал; и мне кажется, что дела военного ведомства, тем
более на фронте, графа Фредерикса не касаются. Затем царь
спросил меня, имею ли я что-либо ему доложить. Я ответил,
что имею доклад и весьма серьезный, заключающийся в сле¬
дующем: в штабе фронта я узнал, что мой предшественник
категорически донес в Ставку, что войска Юго-Западного
фронта не в состоянии наступать, а могут только обороняться.
Я лично безусловно не согласен с этим мнением. Напротив, я
твердо убежден, что ныне вверенные мне армии после не¬
скольких месяцев отдыха и подготовительной работы нахо¬
дятся во всех отношениях в отличном состоянии, обладают
высоким боевым духом и к 1 мая будут готовы к наступле¬
нию. А потому я настоятельно прошу предоставления мне
инициативы действий, конечно, согласованно с остальными
фронтами. Если же мнение превозможет, что Юго-Западный
фронт не в состоянии наступать, и мое мнение как главного
ответственного лица в этом деле не будет уважено, то в та¬
ком случае мое пребывание на посту главнокомандующего
не только бесполезно, но и вредно, и в этом случае прошу
меня сменить.
Государя несколько передернуло, вероятно, вследствие
столь резкого и категорического моего заявления, тогда как
по свойству его характера он был более склонен к положени¬
ям нерешительным и неопределенным. Никогда не любил он
213
ставить точек над i и тем более не любил, чтобы ему препод¬
носили заявления такого характера. Тем не менее никакого
неудовольствия он не высказал, а предложил лишь повторить
мое заявление на военном совете, который должен был иметь
место 1 апреля. Причем сказал, что ничего не имеет ни за, ни
против, и предложил, чтобы я на совете сговорился с его на¬
чальником штаба и другими главнокомандующими.
Не успел я выйти из вагона государя, как ко мне подошел
камер-лакей с приглашением идти к министру двора, кото¬
рый желает меня видеть. Граф Фредерикс обнял меня, поцело¬
вал, хотя я с ним никогда близок не был, и поздравил с новым
назначением. Усадив, он начал уверять, что решительно ничего
против меня не имеет, никакой интриги по поводу моего на¬
значения не знает и что его телеграмма генерал-адъютанту
Иванову совершенно не касалась его смены и моего назначе¬
ния, до которых ему дела нет. Он заверял меня, что чрезвычай¬
но обрадовался, что выбор пал на меня, так как было несколь¬
ко кандидатов, и он будет стараться меня поддерживать. Если
же мне понадобится что-либо секретно доводить до сведения
государя, то он вообще всегда будет к моим услугам. Я ответил,
что за все ласковые слова сердечно благодарю, но что по прин¬
ципу, которым руководствовался всю свою жизнь, я никогда
ничего не искал и лично для себя ничего не добивался, что буду
исполнять мой долг так же, как и раньше, от всей души, но
просить чего-либо ни в коем случае не буду. На этом наша
беседа и закончилась, мы еще раз обнялись, и я ушел к себе в
вагон. Так я, в сущности, и не узнал, какая интрига велась про¬
тив моего назначения и кто ее вел.
На другое утро царь поехал осматривать вновь сформи¬
рованную 3-ю Заамурскую пехотную дивизию и нашел ее в
прекрасном состоянии. Как и в предыдущие разы, вооду¬
шевления у войск никакого не было. Ни фигурой, ни умени¬
ем говорить царь не трогал солдатской души и не произво¬
дил того впечатления, которое необходимо, чтобы поднять
дух и сильно привлечь к себе сердца. Он делал что мог, и
обвинять его в данном случае никак нельзя, но благих ре¬
зультатов в смысле воодушевления он не вызывал. После
214
смотра этой дивизии мы направились дальше, ближе к про¬
тивнику, и там состоялся смотр всего IX армейского корпу¬
са, который находился в резерве. Смотр был произведен
обычным порядком, ничего достопримечательного не про¬
изошло, за исключением разве того, что во время смотра
был налет неприятельских самолетов, который им не удал¬
ся, так как в предвидении их посещения, которое могло
повести за собой большие жертвы при метании бомб в со¬
бранный вместе целый корпус, было размещено несколько
зенитных батарей и наша флотилия самолетов. Когда пока¬
зались неприятельские аппараты, наши зенитные батареи
начали их усердно обстреливать и отогнали обратно.
В общем, имея в виду близость неприятельского фронта
от Каменец-Подольска, частые налеты самолетов противни¬
ка на Каменец-Подольск и невозможность полного обеспе¬
чения царского поезда от бросаемых ими бомб, я старался
уговорить царя сократить свое пребывание в Каменец-По¬
дольске, в чем меня поддерживал и граф Фредерикс Но царь
ни за что не соглашался изменить свой маршрут и уехал лишь
после двухсуточного пребывания. В тот же вечер, часа два
спустя после отхода императорского поезда, и я отправился
прямо в Могилев на военный совет, который должен был
состояться 1 апреля. Мой начальник штаба ген. Клембовс-
кий соединился со мной для этой поездки в Казатине, и мы
безостановочно проехали в Могилев, куда и прибыли 1 ап¬
реля утром
Замысел и подготовка наступления
На военном совете под председательством самого импе¬
ратора присутствовали: главнокомандующий Северо-Запад¬
ным фронтом генерал-адъютант Куропаткин со своим началь¬
ником штаба Сиверсом, главнокомандующий Западным
фронтом Эверт также со своим начальником штаба, я с ге¬
нералом Клембовским, Иванов, военный министр Шуваев,
полевой генерал-инспектор артиллерии вел князь Сергей
Михайлович и начальник штаба верховного главнокоман¬
дующего Алексеев.
215
Главный вопрос, который нужно было решить на этом
совещании, состоял в выработке программы боевых дей¬
ствий на 1916 год. Генерал Алексеев доложил совещанию,
что предрешено передать всю резервную тяжелую артилле¬
рию и весь общий резерв, находящийся в распоряжении
верховного главнокомандующего, на Западный фронт, ко¬
торый должен нанести свой главный удар направлением на
Вильно. Некоторую часть тяжелой артиллерии и войск об¬
щего резерва предполагается передать на Северо-Западный
фронт, который своей ударной группой также должен на¬
ступать с северо-востока на Вильно, помогая этим выполне¬
нию задачи Западного фронта. Что касается вверенного мне
Юго-Западного фронта, то, как уже было признано, фронт к
наступлению не способен, потому он должен держаться стро¬
го оборонительно и перейти в наступление лишь тогда, ког¬
да оба его северных соседа твердо обозначат свой успех и
достаточно выдвинутся к западу. Затем слово было предо¬
ставлено ген. Куропаткину, который заявил, что на успех
его фронта рассчитывать очень трудно и что, по его мнению,
как это видно из предыдущих неудачных попыток к насту¬
плению, прорыв фронта немцев совершенно невероятен,
ибо их укрепленные полосы настолько развиты и сильно ук¬
реплены, что трудно предположить удачу; скорее, нужно
полагать, мы понесем громадные безрезультативные поте¬
ри. С этим Алексеев не соглашался. Однако он заявил, что, к
сожалению, у нас не хватает в достаточном количестве тя¬
желых снарядов. На это военный министр заявил, а полевой
генерал-инспектор добавил, что в данное время легкие сна¬
ряды они могут получить в громадном количестве; но что
касается тяжелых, то отечественная военная промышлен¬
ность их пока дать не может, из-за границы получить их
также очень трудно, и определить время, когда улучшится
дело снабжения тяжелыми снарядами, они не могут, но во
всяком случае — не этим летом Затем было предоставлено
слово Эверту. Он, в свою очередь, сказал, что всецело присо¬
единяется к мнению Куропаткина, в успех наступления не
верит и полагает, что лучше было бы продолжать держать¬
216
ся оборонительною образа действий до тех пор, пока мы не
будем обладать тяжелой артиллерией, по крайней мере, в
том же размере, как наш противник, и не будем получать
тяжелых снарядов в изобилии.
После этого слово было предоставлено мне. Я заявил, что
несомненно желательно иметь большее количество тяже¬
лой артиллерии и тяжелых снарядов, необходимо также
увеличить количество воздушных аппаратов, выключив ус¬
таревшие, износившиеся. Но и при настоящем положении
дел в нашей армии я твердо убежден, что мы можем насту¬
пать. Не берусь говорить о других фронтах, ибо их не знаю,
но Юго-Западный фронт, по моему убеждению, не только
может, но и должен наступать и полагаю, что у нас есть все
шансы для успеха, в котором я лично убежден. На этом
основании я не вижу причин стоять на месте и смотреть,
как мои товарищи будут драться. Я считаю, что недостаток,
которым мы страдали до сих пор, заключается в том, что мы
не наваливаемся на врага сразу всеми фронтами, дабы ли¬
шить противника возможность пользоваться выгодами дей¬
ствий по внутренним операционным линиям. И потому, бу¬
дучи значительно слабее нас количеством войск, он,
пользуясь своей развитой сетью железных дорог, перебра¬
сывает свои войска в то или иное место по желанию. В ре¬
зультате всегда оказывается, что на участке, который ата¬
куется, он в назначенное время всегда сильнее нас и в
техническом и в количественном отношениях. Поэтому я
настоятельно прошу разрешения и моим фронтам наступа¬
тельно действовать одновременно с моими соседями. Если
бы, паче чаяния, я даже и не имел никакого успеха, то по
меньшей мере не только задержал бы войска противника,
но и привлек часть его резервов на себя и этим могуществен¬
ным образом облегчил бы задачу Эверта и Куропаткина.
На это ген. Алексеев ответил мне, что в принципе у него
никаких возражений нет, но он считает долгом предупре¬
дить, что я ничего не получу вдобавок к имеющимся у меня
войскам: ни артиллерии, ни большего числа снарядов, кото¬
рые по сделанной ими разверстке мне причитаются. На это я,
217
в свою очередь, ответил, что ничего и не прошу, никаких осо¬
бых побед не обещаю, буду довольствоваться тем, что у меня
есть, но войска Юго-Западного фронта будут знать вместе со
мной, что мы работаем на общую пользу и облегчаем работу
наших боевых товарищей, давая им возможность сломить
врага. На это никаких возражений не последовало, но Куро-
паткин и Эверт, после моей речи несколько видоизменили
свои заявления и сказали, что они наступать могут, но с ого¬
воркой, что ручаться за успех нельзя. Очевидно, что такого
ручательства ни один военачальник никогда и нигде дать не
мог, хотя бы он был тысячу раз Наполеон. Было условлено, что
на всех фронтах мы должны быть готовы к половине мая.
Остальные разбиравшиеся на военном совете вопросы были
по преимуществу хозяйственные и в настоящее время утра¬
тили свой интерес, поэтому я о них упоминать не буду. Пред¬
седательствовавший верховный главнокомандующий прения¬
ми не руководил, а обязанности эти исполнял Алексеев. Царь
же все время сидел молча, не высказывал никаких мнений, а
по предложению Алексеева своим авторитетом утверждал то,
что решалось прениями военного совета, и выводы, которые
делал Алексеев. Мы завтракали и обедали за высочайшим сто¬
лом в промежутках между заседаниями.
По окончании военного совета, когда мы направились к
обеду, ко мне подошел один из заседавших старших генера¬
лов и выразил свое удивление, что я как бы напрашиваюсь
на боевые действия. Между прочим, он сказал: «Вы только
что назначены главнокомандующим, и вам притом выпада¬
ет счастье в наступление не переходить, а следовательно, и
не рисковать вашей боевой репутацией, которая теперь сто¬
ит высоко. Что вам за охота подвергаться крупным непри¬
ятностям— может быть, смены с должности и потери того
военного ореола, который вам удалось заслужить до настоя¬
щего времени. Я бы на вашем месте всеми силами открещи¬
вался от каких бы то ни было наступательных операций, кото¬
рые при настоящем положении дела могут вам лишь сломать
шею, а личной пользы вам не принесут». На это я ответил гене¬
ралу, что о своей личной пользе не мечтаю и решительно ниче¬
218
го для себя не ищу; нисколько не обижусь, если меня за негод¬
ность отчислят, но считаю долгом совести и чести действовать
на пользу России, насколько я ее понимаю. Генерал отошел от
меня, по-видимому, очень недовольный этим ответом, пожи¬
мая плечами и смотря на меня с сожалением
В этот же вечер я уехал восвояси обратно в Бердичев. Тот¬
час по приезде я вытребовал всех командующих армиями с
их начальниками штабов в Подволочиск, как наиболее цент¬
ральный для них пункт, чтобы сговориться относительно пла¬
на действий на это лето и отдать им нужные приказания.
Вообще, в принципе я враг всяких военных советов и не для
того собрал командующих армиями, чтобы спросить их мне¬
ния о возможности или плане военных действий. Но я считал
весьма важным перед решающими событиями собирать сво¬
их ближайших сотрудников для того, чтобы лично изложить
им мои решения и в случае каких-либо недоразумений разъяс¬
нить те пункты, которые им неясны или различно понимают¬
ся. При таких условиях соседям есть возможность сговорить¬
ся друг с другом и в дальнейшем избегнуть шероховатостей и
споров, которые иначе неизбежны.
Собраны были мной на совещание командующий
VIII армией генерал Каледин, командующий XI армией Са¬
харов, командующий VII армией Щербачев и временный
командующий IX армией Крылов, так как Лечицкий был
еще болен. Я изложил им положение дела и мое решение —
в мае непременно перейти в наступление. На это Щербачев
доложил, что я его давно знаю лично и, наверное, не сомне¬
ваюсь в его стремлении неизменно действовать активно, но
что в настоящее время он считает наступательные действия
очень рискованными и нежелательными. На это я ему отве¬
тил, что я собрал командующих армиями не для того, чтобы
решать вопрос об активном или пассивном образе действий
армий фронта, а для того, чтобы лично отдать приказания о
подготовке к атаке противника, которая бесповоротно мной
решена Необходимо, следовательно, в данном случае обсу¬
дить вопрос, какая роль выпадет на долю каждой из армий
при предстоящем наступлении, и строго согласовать их дей¬
219
ствия. Я при этом предупредил, что никаких колебаний и
отговорок ни от кого ни в каком случае принимать не буду.
Затем я изложил мой взгляд на порядок атаки противни¬
ка. Он расходился довольно крупно с тем порядком, кото¬
рый, по примеру немцев, считался к этому моменту войны
исключительно пригодным для прорыва фронта противника
в позиционной войне. До начала этой войны считалось акси¬
омой, что атаковать противника с фронта (в полевой войне)
почти невозможно ввиду силы огня; во всяком случае, такие
лобовые удары требовали больших жертв и должны были
дать мало результатов. Решения боя следовало искать на
флангах, сковав войска противника на фронте огнем; резер¬
вы же сосредоточивать на одном или на обоих флангах, в
зависимости от обстановки, для производства атаки, а в слу¬
чае полной удачи — и окружения. Однако, когда полевая
война вскоре перешла на позиционную и благодаря милли¬
онным армиям вылилась в сплошной фронт от моря до моря,
то только что описанный образ действий оказался невоз¬
можным. И вот немцы под названием фаланги и разными
другими наименованиями применили такой образ действий,
при котором атака в лоб должна была иметь успех, так как
флангов ни у одного из противников не было ввиду сплошно¬
го фронта. Собиралась огромная артиллерийская группа
разных калибров до 12-дюймовых включительно и сильные
пехотные резервы, которые сосредоточивались на избран¬
ном для прорыва противника боевом участке. Подготовка
такой атаки должна была начаться сильнейшим артилле¬
рийским огнем, который должен был смести проволочные
заграждения и уничтожить неприятельские укрепления с
их защитниками. И затем атака пехоты, поддержанная ар¬
тиллерийским огнем, должна была неизменно увенчаться
успехом, т.е. прорывом фронта и в дальнейшем уширением
прорванного фронта. Очевидно, противник должен был ухо¬
дить с тех участков, которые не были атакованы.
Такой способ действий в 1915 году дал полную победу
австро-германцам над русской армией, отбросив нас дале¬
ко на восток. В результате противник занял чуть ли не чет¬
220
верить европейской России, захватил около двух миллионов
пленных, несколько крепостей и неисчислимый военный ма¬
териал разного рода. Для объяснения такого удивительного
успеха этого способа действий следует, по справедливости,
присовокупить, что в 1915 году наши укрепленные полосы
были устроены ниже всякой критики, никаких целесообраз¬
ных мер противодействия мы не принимали, тяжелой артил¬
лерии у нас почти совсем не было и, наконец, самое главное —
у нас вообще не было никаких огнестрельных припасов. В тех
же случаях, когда принимались соответствующие меры для
противодействия, прорыв фронта вышеозначенным спосо¬
бом успеха не имел. Дело в том, что такая подготовка к про¬
рыву фронта при наличии воздушной разведки секретной
быть не может: подвоз артиллерии, громадное количество
огнестрельных припасов, значительное сосредоточение
войск, интендантских складов и т.д. требует много времени, и
скрыть все это мудрено. Сама подготовка к атаке, т.е. расста¬
новка артиллерии различных калибров, причем каждая ар¬
тиллерийская группа получает свою особую задачу, а каждый
род артиллерии свое особое назначение, устройство телефон¬
ной связи и наблюдательных пунктов, устройство плацдар¬
ма, чтобы довести свои передовые окопы до окопов против¬
ника на 200—300 шагов, на что требуются громадные
земляные работы, — все это требует не менее 6—8 недель
времени. Следовательно, противник, безошибочно опреде¬
лив выбранный пункт удара, имеет полную возможность со¬
брать к назначенному месту и свою артиллерию, и свои ре¬
зервы и принять все меры для того, чтобы отразить удар.
На Западном и Северо-Западном фронтах были выбра¬
ны на каждом по одному участку фронта, куда уже свози¬
лись все необходимые материалы для атаки по вышеизло¬
женному способу, и на военном совете 1 апреля ген.
Алексеев предупреждал главнокомандующих, в особеннос¬
ти Эверта, о необходимости избежать преждевременного
сосредоточения резервов, дабы не открыть противнику свои
карты. На это Эверт вполне резонно ответил, что скрыть
место нашего удара все равно невозможно, так как земля¬
221
ные работы для подготовки плацдарма раскроют против¬
нику наши намерения.
Во избежание вышеуказанного важного неудобства я
приказал не в одной, а во всех армиях вверенного мне фрон¬
та подготовить по одному ударному участку, а, кроме того,
в некоторых корпусах выбрать каждому свой ударный уча¬
сток и на всех этих участках немедленно начать земляные
работы для сближения с противником. Благодаря этому на
вверенном мне фронте противник увидит такие земляные
работы в 20—30 местах, и даже перебежчики не будут в
состоянии сообщать противнику ничего иного, как то, что
на данном участке подготовляется атака. Таким образом,
противник будет лишен возможности стягивать к одному
месту все свои силы и не сможет знать, где ему будет нано¬
ситься главный удар. У меня было решено нанести главный
удар в VIII армии направлением на г. Луцк, куда я и направ¬
лял мои главные резервы и артиллерию, но и остальные ар¬
мии должны были наносить каждая, хотя и второстепенные,
но сильные удары, и, наконец, каждый корпус на какой-
либо части своего боевого участка сосредоточивал возможно
большую часть своей артиллерии и резервов, дабы сильней¬
шим образом притягивать на себя внимание противостоя¬
щих ему войск и прикрепить их к своему участку фронта.
Правда, этот способ действий имел, очевидно, свою об¬
ратную сторону, заключавшуюся в том, что на месте главного
удара я не мог сосредоточить того количества войск и артил¬
лерии, которое там было бы, если бы вместо многочислен¬
ных ударных групп у меня была только одна. Каждый образ
действий имеет свою обратную сторону, и я считал, что нуж¬
но выбрать тот план, который наиболее выгоден для данного
случая, а не слепо подражать немцам. Припомним, что 1 ап¬
реля на военном совете в Ставке мне лишь условно было раз¬
решено выбрать момент и атаковать врага, чтобы помочь
Эверту успешно нанести главный удар и не допускать посыл¬
ки противником подкреплений с моего фронта. В то время,
когда я излагал свои соображения, мои сотрудники, видя,
сколь я уклоняюсь от общепринятого шаблона атаки, очень
222
смущались этим. А Каледин доложил, что он сомневается в
успехе дела и думает, что едва ли его главный удар приведет к
желательным результатам, тем более что на Луцком направ¬
лении неприятель в особенности основательно укрепился.
На это я ему ответил, что VIII армию я только что ему
сдал, неприятельский фронт там знаю лучше его и что я выб¬
рал для главного удара именно это направление и подготов¬
лял там все предварительные работы, потому что мы, глав¬
ным образом, должны помочь Западному фронту, на
который возлагаются наибольшие надежды. А следователь¬
но, УШармия, ближайшая к Западному фронту, своим на¬
ступлением скорее всего поможет Эверту. Кроме того, дви¬
жением XXIV корпуса вдоль полотна железной дороги на
Маневичи—Ковель, а ударной группой от Луцка на Ковель
же при настоящем расположении войск противник легко
будет захвачен в клещи. И тогда все войска противника, рас¬
положенные у Пинска и севернее, должны будут без боя очи¬
стить эти места. Если же ген. Каледин все-таки не надеется на
успех, то я, хотя и скрепя сердце, перенесу главный удар юж¬
нее, передав его Сахарову на Львовском направлении. Кале¬
дин сконфузился — очевидно, отказаться от главной роли в
этом наступлении он не желал. Потом мне сказал, что он от¬
казался от нанесения главного удара лишь для того, чтобы
снять с себя ответственность на случай неудачи. Но что он
приложит все силы для выполнения возложенной на него за¬
дачи. Я тут же разъяснил ему, что легко может статься, что на
месте главного удара мы можем получить небольшой успех
или совсем его не иметь; но так как неприятель атакуется
нами во многих местах, то большой успех может оказаться
там, где мы в настоящее время его не ожидаем; и тогда я на¬
правлю свои резервы туда, где нужно будет развить наиболь¬
ший успех. Это заявление очень подкрепило и успокоило ос¬
тальных командующих армиями. Сроком окончательной
подготовки я назначил 10 мая и объявил, что начиная с Юмая
по моему телеграфному извещению, спустя неделю нужно
быть совершенно готовыми к решительному переходу в на¬
ступление. Никаких отговорок и просьб о продлении срока я
223
ни в коем случае принимать не буду и прошу это твердо по¬
мнить. На этом наше совещание и закончилось.
В конце апреля я получил извещение от Алексеева, что
государь с супругой и дочерьми едет в Одессу для производ¬
ства смотра Сербской дивизии, формировавшейся из плен¬
ных австрийских славян, и что мне приказано его встретить
в Бендерах 30 апреля. Сначала я поехал прямо в Одессу,
дабы предварительно ознакомиться с Сербской дивизией и с
положением дел в этом округе, который был мне совершен¬
но неизвестен, тогда как Киевский я близко знал. В Сербс¬
кой дивизии было, насколько мне помнится, около 10 тысяч
человек с большим количеством бывших австрийских офи¬
церов. Выглядела она хорошо и жаловалась лишь на отсут¬
ствие артиллерии, которая для нее формировалась, но не
была еще готова. На следующий день я встретил государя в
Бендерах на дебаркадере; он произвел там осмотр вновь фор¬
мировавшейся пехотной дивизии. Смотр прошел по общему
шаблону, и в тот же день царь поехал дальше в Одессу.
Так как там я должен был присутствовать при встрече, а
мой вагон не мог быть прицеплен к царскому поезду, то ген.
Воейков пригласил меня к себе в купе. Царя сопровождали,
как и во все предыдущие поездки, дворцовый комендант Во¬
ейков, исполнявший обязанности гофмаршала князь Долго¬
рукий, начальник конвоя граф Граббе и флаг-капитан адми¬
рал Нилов. Все эти лица ничего общего с войной не имели, и
меня как прежде, так и теперь удивляло, во-первых, что царь
в качестве верховного главнокомандующего уезжает на про¬
должительное время из Ставки и, очевидно, в это время ис¬
полнять свои обязанности верховного вождя не может; а во-
вторых, если уж он уезжал, то хотя бы для декорума ему
нужно было бы брать с собой какого-либо толкового офице¬
ра генерального штаба в качестве докладчика по военным
делам. Связь же царя с фронтом состояла лишь в том, что он
ежедневно по вечерам получал сводку сведений о происше¬
ствиях на фронте. Думаю, что такая связь крайне недоста¬
точна; она с очевидностью указывала, что царь фронтом ин¬
тересуется мало и ни в какой мере не принимает участия в
224
исполнении столь сложных обязанностей, каковые возложе¬
ны по закону на верховною главнокомандующего. В действи¬
тельности, царю в Ставке было скучно. Ежедневно в 11 часов
утра он принимал доклад начальника штаба и генерал-квар¬
тирмейстера о положении на фронте, и, в сущности, на этом
заканчивалось его фиктивное управление войсками. Все ос¬
тальное время дня ему делать было нечего, и поэтому, мне
кажется, он старался все время разъезжать то в Царское Село,
то на фронт, то в разные места России без какой-либо опре¬
деленной цели, а лишь бы убить время. В данном случае, как
мне объясняли его приближенные, эта поездка в Одессу и
Севастополь была им предпринята, главным образом, для
того, чтобы развлечь свое семейство, которому надоело си¬
деть на одном месте в Царском Селе.
В Одессе царь был встречен населением чрезвычайно при¬
ветливо, можно сказать, даже с восторгом. И, конечно, в это
время ему и в голову не приходило, что не пройдет и года, как
он лишится престола, и весь этот народ, восторженно кри¬
чавший ему «ура» и певший «Боже, царя храни» будет ходить
по тем же улицам с красными флагами и станет с еще боль¬
шим восторгом петь «Вставай, подымайся, рабочий народ».
В течение этих нескольких дней я неизменно завтракал за
царским столом, между двумя великими княжнами. Но цари¬
ца к высочайшему столу не выходила, а ела отдельно, и на
второй день пребывания в Одессе я был приглашен к ней в ее
вагон. Она встретила меня довольно холодно и спросила, готов
ли я к переходу в наступление. Я ответил, что еще не вполне, но
рассчитываю, что мы в этом году разобьем врага. На это она
ничего не ответила, а спросила, когда я думаю перейти в на¬
ступление. Я доложил, что мне это пока неизвестно, что это
зависит от обстановки, которая быстро меняется, и что такие
сведения настолько секретны, что я их и сам не помню. Она,
помолчав немного, вручила мне образок св. Николая-чудот-
ворца. Последний ее вопрос был, приносят ли ее поезда-скла¬
ды и поезда-бани какую-либо пользу на фронте. Я ей по сове¬
сти ответил, что эти поезда приносят громадную пользу и что
без этих складов раненые во многих случаях не могли бы быть
225
своевременно перевязаны, а следовательно, и спасены от смер¬
ти. На этом аудиенция и закончилась. В общем, должен при¬
знать, что встретила она меня довольно сухо и еще суше со
мной простилась. Эго был последний раз, когда я ее видел.
Никогда не мог я понять, за что императрица меня так сильно
не любила. Она ведь должна была видеть, как неутомимо я
работал на пользу родине, следовательно, в то время — во сла¬
ву ее мужа и ее сына. Я был слишком далек от двора, так что
никакою повода к личной антипатии подать не мог.
Странная вещь произошла с образком св. Николая, кото¬
рый она дала мне при этом последнем нашем свидании.
Эмалевое изображение лика святого немедленно же стер¬
лось и так основательно, что осталась одна серебряная пла¬
стинка. Суеверные люди были поражены, а нашлись и та¬
кие, которые заподозрили нежелание святого участвовать в
этом лицемерном благословении. Одно твердо знаю, что
нелюбовь этой глубоко несчастной, роковой для нашей ро¬
дины женщйны я ничем сознательно не заслужил. А жена
моя от всей души много помогала и старалась быть полезной
ее благотворительным делам и складам на фронте. Все это
было поставлено на большую высоту благодаря многим со¬
трудникам моей жены, работавшим не покладая рук, и ца¬
рице приходилось, скрепя сердце, посылать высочайшие
благодарственные телеграммы.
Как тяжело все это нам вспоминать.
Смотр войск прошел благополучно, и никаких неприят¬
ных инцидентов не было. Да нужно правду сказать, что по
натуре своей царь был человек снисходительный и всегда
старался благодарить. Из Одессы вся царская семья уехала в
Севастополь, который мне подчинен не был; я же вернулся
обратно в штаб фронта.
Чтобы дать понятие о том, какая кропотливая и трудная
работа требуется для подготовки атаки неприятельской ук¬
репленной позиции современного типа, изложу тут вкрат¬
це, какую работу армии Юго-Западного фронта должны
были исполнить в течение 8 недель для того, чтобы успешно
атаковать врага.
8 Зак 1397
226
Уже заранее с помощью войсковой агентуры и воздушной
разведки мы ознакомились с расположением противника и
сооруженными им укрепленными позициями. Войсковая раз¬
ведка и непрерывный захват пленных по всему фронту дали
возможность точно установить, какие неприятельские части
находились перед нами в боевой линии. Выяснилось, что гер¬
манцы сняли с нашего фронта несколько своих дивизий для
переброски их на французский. В свою очередь, австрийцы,
надеясь на свои значительно укрепленные позиции, также пе¬
ребросили несколько дивизий на итальянский фронт в расче¬
те, что мы больше неспособны к наступлению, они же в тече¬
ние этого лета раздавят итальянскую армию. Действительно,
в начале мая на итальянском фронте они перешли в реши¬
тельное успешное наступление. По совокупности собранных
нами сведений мы считали, что перед нами находятся австро-
германцы силой в 450 тысяч винтовок и 30 тысяч сабель.
Преимущество противника над нами состояло в том, что
его артиллерия была более многочисленна по сравнению с
нашей, в особенности тяжелой, и, кроме того, пулеметов у
него было несравнимо больше, чем у нас Агентурная развед¬
ка, кроме того, сообщила нам, что в тылу у неприятеля резер¬
вов почти нет и что подкреплений к нему не подвозится. В
свою очередь, воздушная разведка с самолетов сфотографи¬
ровала все неприятельские укрепленные позиции — как ее
боевой линии, так и лежавшие в тылу. Эти фотографические
снимки с помощью проекционного фонаря разворачивались
в план и помещались на карте; фотографическим путем эти
карты легко доводились до желаемого масштаба Мной было
приказано во всех армиях иметь планы в 250 саженей в дюй¬
ме1 с точным нанесением на них всех неприятельских пози¬
ций. Все офицеры и начальствующие лица из нижних чинов
снабжались подобными планами своих участков.
На основании всей этой работы выяснилось, что неприя¬
тельские позиции были чрезвычайно сильно укреплены. По
1 Старинные русские меры длины: сажень равен 2,13 м; дюйм —
2,54 см, аршин — 71,12 см. — Ред.
227
всему фронту они состояли не менее чем из 3 укрепленных
полос на расстоянии друг от друга приблизительно от 3 до
5 верст. В свою очередь, каждая полоса состояла из несколь¬
ких линий окопов, не менее трех, и на расстоянии одна от
другой от 150 до 300 шагов, в зависимости от конфигурации
местности. Все окопы были полного профиля, выше роста
человека; и везде в изобилии были построены тяжелые блин¬
дажи, убежища, лисьи норы, гнезда для пулеметов, бойни¬
цы, козырьки и целая система многочисленных ходов сооб¬
щения для связи с тылом. Окопы были сооружены с таким
расчетом, чтобы подступы к позициям обстреливались пере¬
крестным ружейным и пулеметным огнем. Убежища были
устроены чрезвычайно основательно, глубоко врыты в землю
и укрывали людей не только от легких, но и от тяжелых
артиллерийских снарядов. Они имели сверху 2 ряда бревен,
присыпанных слоем земли толщиной около 2х/2 арш.; в
некоторых местах вместо бревен были железобетонные со¬
оружения надлежащей толщины; в некоторых местах они
устраивались даже с комфортом: стены и потолки были оби¬
ты досками, полы были или дощатые или глинобитные, а ве¬
личина таких комнат была шагов 12 в длину и 6 в ширину, в
окна там, где это оказывалось возможным, были вставлены
стеклянные рамы. В таких помещениях ставилась складная
железная печь и были устроены нары и полки. Для началь¬
ствующих лиц устраивались помещения из 3—4 комнат с кух¬
ней, с крашеными полами и со стенами, оклеенными обоями.
Каждая укрепленная полоса позиций противника была ос¬
новательно оплетена колючей проволокой: перед фронтом
тянулась проволочная сеть, состоявшая из 19—21 ряда ко¬
льев. Местами таких полос было несколько на расстоянии
20—50 шагов одна от другой; некоторые ряды были оплете¬
ны столь толстой стальной проволокой, что не поддавались
резке ножницами; на некоторых боевых участках через про¬
волоку заграждений пропускался сильный переменный элек¬
трический ток высокого напряжения, в некоторых местах
были подвешены бомбы, а во многих местах впереди первой
полосы были заложены самовзрывающиеся фугасы. Вообще,
228
эта работа австро-германцев по созданию укреплений была
до поразительности основательная и произведена непре¬
рывным трудом войск в течение более 9 месяцев.
Очевидно, что осуществление прорыва таких сильных,
столь основательно укрепленных позиций противника было
почти невероятным. Все это мне было хорошо известно, и я
отлично понимал всю затруднительность атаки, которую
ниже вкратце изложу. Но я был уверен, что все же есть воз¬
можность вполне успешно выполнить задачу прорыва фрон¬
та и при таких тяжелых условиях. Выше я уже говорил об
одном из главных условий успеха атаки — об элементе вне¬
запности. Поэтому, как было сказано выше, я приказал под¬
готовлять плацдармы для атаки не на одном каком-нибудь
участке, а по всему фронту всех вверенных мне армий, дабы
противник никак не мог догадаться, где он будет атакован, и
не мог собрать сильную войсковую группу для противодей¬
ствия. Всякому понятно, что сами укрепления, как бы они ни
были сильны, без надлежащей живой силы отбить атаку не
могут, и в ослаблении неприятельских сил на моем фронте
главным образом заключалась моя надежда на успех.
Каждая армия, сообразно с имевшимися у нее средства¬
ми, должна была выбрать у себя подходящий участок для
прорыва фронта неприятельской позиции. На основании об¬
щей разведки, каждая армия, по совокупности всех собран¬
ных данных, наметила участки для прорыва и представила
свои соображения об атаке на мое утверждение. Когда пос¬
ледние я окончательно утверждил и вполне точно были уста¬
новлены места первых ударов, началась горячая работа по
самой тщательной подготовке к атаке: в эти районы скрытно
подтягивались войска, предназначавшиеся для прорыва не¬
приятельского фронта. Однако, для того чтобы противник не
мог заблаговременно разгадать наших намерений, войска
располагались в тылу за боевой линией, но их начальники раз¬
ных степеней, имея у себя планы масштабом в 250 саж. в дюй¬
ме с подробным расположением противника, все время на¬
ходились впереди и тщательно изучали районы, где им
предстояло действовать, лично знакомились с первой линией
229
неприятельских укреплений, устраивали наблюдательные
пункты и т.д. Пехотные части еще задолго до атаки и, как было
сказано, во многих местах начали сближение с противником
окопными работами: по ночам они выдвигались ходами со¬
общений на 100—200 шагов вперед и устраивали окопы, об¬
нося их рогатками с колючей проволокой. Таким путем на
избранных участках наши окопы, постепенно сближаясь с
противником, доводились до того, что стояли от позиций ав-
стро-германцев всего на 200—300 шагов, в зависимости от
местности. Для удобства атаки и скрытного расположения
резервов на этих исходных для боя плацдармах строилось
несколько параллельных рядов окопов, также соединенных
между собой ходами сообщений.
Лишь за несколько дней до начала наступления незамет¬
но ночью были введены в боевую линию войска, предназна¬
ченные для первоначальной атаки, и поставлена артиллерия,
хорошо замаскированная, на избранные позиции, с кото¬
рых она и произвела тщательную пристрелку по намечен¬
ным целям. Было обращено большое внимание на тесную и
непрерывную связь пехоты с артиллерией. Во время этой
подготовки к наступлению, работы крайне тяжелой и кро¬
потливой, как лично я, так и командированные мной для
этой цели мой начальник штаба ген. Клембовский и некото¬
рые другие офицеры генерального штаба и штаба фронта
ездили для проверки работ и добытых сведений о против¬
нике. Не могу не помянуть тут добрым словом двух моих
неутомимых самоотверженных молодых сотрудников и бо¬
евых товарищей: генерал-квартирмейстера Духонина1, впос¬
ледствии так трагично погибшего, и начальника артиллерии
талантливейшего генерала Дельвига. Должен добавить, что
как в это время, так и ранее, почти с начала кампании, при
1 Духонин Николай Николаевич — генерал-лейтенант. Во время
войны занимал ряд командных должностей: начальник штаба армий
Западного фронта, начальник штаба верховного главнокомандующе¬
го, временно исполняющий обязанности верховного главнокоман¬
дующего. — Ред.
230
мне по инженерной части состоял известный военный ин¬
женер Величко. Он во многом помогал мне и в данном слу¬
чае помог войскам своими указаниями и советами. Во вре¬
мя неудачной Японской войны на нею много нападали за
постройку несметного количества укрепленных позиций,
которых даже и не пришлось защищать. Обвинение это весь¬
ма странною свойства — он строил там, где высшее началь¬
ство ему указывало, и строил несомненно отлично. А что
затем войска, по распоряжению того же начальства, их не
защищали, а до боя бросали их, — в этом, мне кажется, ви¬
нить инженеров более чем странно, так как область коман¬
дования их не касается.
В свою очередь, командующие армиями и начальники
всех степеней усердно проверяли и изучали всю производив¬
шуюся работу. Как я и наметил раньше, к 10 мая наша
подготовка к атаке была в общих чертах закончена
11 мая я получил телеграмму начальника штаба верхов¬
ного главнокомандующего, в которой он сообщал мне, что
итальянские войска потерпели очень сильное поражение,
после которого итальянское высшее командование не наде¬
ется удержать противника на своем фронте и настоятельно
просит нашего перехода в наступление, чтобы оттянуть часть
сил с итальянского фронта к нашему. Поэтому, по приказа¬
нию государя, он меня спрашивает, могу ли я перейти в на¬
ступление и когда Я ему немедленно ответил, что армии вве¬
ренного мне фронта готовы и что, как я раньше говорил,
они могут перейти в наступление неделю спустя после изве¬
щения. На этом основании доношу, что мной отдан приказ
19 мая перейти в наступление всеми армиями, но при од¬
ном условии, на котором особенно настаиваю: чтобы и За¬
падный фронт одновременно также двинулся вперед, дабы
сковать войска, расположенные против него. Вслед за тем
Алексеев пригласил меня для разговора по прямому прово¬
ду. Он передал, что просит меня начать атаку не 19 мая, а
22-го, так как Эверт может начать свое наступление лишь
1 июня. Я на это ответил, что нахожу, что назначенный про¬
межуток несколько великоват, но с ним мириться можно
231
при условии, если дальнейших откладываний уже не будет.
На это Алексеев ответил, что это он гарантирует мне и даль¬
нейших откладываний не будет. Я тотчас же разослал теле¬
граммами приказания командующим армиями, что начало
атаки должно быть 22 мая на рассвете, а не 19-го.
21 мая вечером Алексеев опять пригласил меня к прямо¬
му проводу. Он передал, что несколько сомневается в успехе
моих активных действий вследствие необычного способа,
которым я их предпринимаю, т.е. атаки противника одно¬
временно во многих местах вместо одного удара всеми со¬
бранными силами и всей артиллерией, которая у меня рас¬
пределена по армиям. Алексеев высказал мнение, не лучше
ли будет отложить мою атаку на несколько дней, для того
чтобы устроить лишь один ударный участок, как это уже вы¬
работано практикой настоящей войны. Подобного измене¬
ния плана действий желает сам царь, и от его имени он ц пред¬
лагает мне это видоизменение. На это я ему возразил, что
изменять мой план атаки я наотрез отказываюсь и в таком
случае прошу меня сменить. Откладывать вторично день и
час наступления не нахожу возможным, ибо все войска стоят
в исходном положении для атаки, и пока мои распоряжения
об отмене дойдут до фронта, артиллерийская подготовка нач¬
нется. Войска, при частых отменах приказаний, неизбежно
теряют доверие к своим вождям, а потому настоятельно про¬
шу меня сменить. Алексеев ответил мне, что верховный уже
лег спать и будить его ему неудобно, и он просит меня поду¬
мать. Я настолько разозлился, что резко ответил; «Сон вер¬
ховного меня не касается и больше думать мне не о чем. Про¬
шу ответа сейчас». На это ген. Алексеев сказал: «Ну, Бог с вами,
делайте, как знаете, а я о нашем разговоре доложу государю
императору завтра». На этом наш разговор и кончился. Дол¬
жен пояснить, что все подобные мешавшие делу переговоры
по телеграфу, письмами и т.п., которых я тут не привожу, мне
сильно надоели и раздражали меня. Я очень хорошо знал, что
в случае моей уступчивости в вопросе об устройстве одного
удара этот удар, несомненно, окончится неудачей, так как
противник непременно его обнаружит и сосредоточит силь¬
232
ные резервы для контрудара, как во всех предыдущих слу¬
чаях. Конечно, царь был тут ни при чем, а это была система
Ставки с Алексеевым во главе — делать шаг вперед, а потом
сейчас же шаг назад.
Чтобы дальнейшее изложение боевых действий армий
Юго-Западного фронта в 1916 году было более понятным,
мне необходимо теперь объяснить читателю, какие цели я
преследовал и выполнения какого плана действий добивался.
Естественно, что вначале, сейчас же после военного сове¬
та в Ставке 1 апреля, когда мне, как бы из милости, разре¬
шено было атаковать врага вместе с моими северными бое¬
выми товарищами и я был предупрежден, что мне не дадут
ни войск, ни артиллерии сверх имеющихся у меня, в мои
намерения входило настолько сильно сковать противостоя¬
щие мне части противника, чтобы он не только не мог ниче¬
го перебрасывать с моего фронта на другие, но и обратно —
принужден был посылать кое-что и на мой фронт. В это
время я думал лишь о том, чтобы наилучшим образом по¬
мочь Эверту, на которого возлагались наибольшие надежды
и которого поэтому снабдили всеми средствами, которыми
только располагала Ставка. По этим соображениям VIII ар¬
мия, как ближайший сосед Западного фронта, была назначе¬
на производить главный удар Юзфронта на Луцк—Ковель.
Затем я придавал большое значение успеху IX армии, соседу
Румынии, которая колебалась, на чью сторону стать. Что же
касается VII и XI армий, то я им придавал значение второ¬
степенное. Сообразно с этим и были мной распределены мои
резервы и технические средства. Дальше этого момента я
не заглядывал, ибо будущее было от меня скрыто.
11 мая, при получении первой телеграммы Алексеева о
необходимости немедленно помочь Италии и с запросом,
могу ли я перейти сейчас в наступление, решение военного
совета от 1 апреля оставалось в силе. Изменилось лишь то,
что Юзфронт начал наступление раньше других и тем при¬
тягивал на себя силы противника в первую голову. Даже в
испрошенном мной подкреплении одним корпусом мне было
наотрез отказано. В июне, когда обнаружились крупные раз¬
233
меры успеха Юзфронта, в общественном мнении начали счи¬
тать Юзфронт как будто бы главным, но войска и техничес¬
кие средства оставались на Западном фронте, от которого
Ставка все еще ждала, что он оправдает свое назначение. Но
Эверт был тверд в своей линии поведения. И тогда Ставка,
чтобы отчасти успокоить мое возмущение, стала перебрасы¬
вать войска сначала с Северо-Западного фронта, а затем и с
Западного. Ввиду слабой пропускной способности наших же¬
лезных дорог, которая была мне достаточно известна, я про¬
сил не о переброске войск, а о том, чтобы разбудить Эверта
и Куропаткина. Не потому, что я не хотел усиления, а пото¬
му, что знал: пока мы раскачаемся и подвезем один корпус,
немцы успеют перевезти 3 или 4 корпуса. Странно, но Став¬
ка, правильно считавшая, что лучшая и быстрейшая помощь
Италии состояла в моей атаке, а не в посылке войск в Ита¬
лию, когда дело касалось излюбленных ею Эверта и Куропат¬
кина, пасовала перед ними, занималась лишь перебросками,
притом, конечно, в недостаточных размерах, несвоевремен¬
но и не туда, куда я просил, и удивляясь, что я сержусь. А
сердиться я имел право, ибо легко мог предвидеть, что при
таком образе действий мой фронт будет скоро остановлен
сильными подкреплениями, спешно свозившимися к против¬
нику со всех фронтов, и в конце концов меня же будут упре¬
кать в том, что Юзфронт не сумел достичь стратегических
результатов, а получил только тактический успех, который
имел, конечно, лишь второстепенное значение.
Вспомним, однако, опять-таки военный совет 1 апреля и
его решения и спросим: когда и кем было решено изменить
цели, назначенные руководством фронта? А затем спросим:
если эти цели были изменены, то каковы они стали? Должен
откровенно сознаться, что мне они были неизвестны. А знал я
только, что за все время боев 1916 года Ставка неотступно
требовала от меня во что бы то ни стало взять Ковель, и все
перевозки направлялись на Ровно, т.е. опять-таки к Ковелю,
что, в конечном результате, указывало на желание помочь и
подтолкнуть Западный фронт, т.е. Эверта. Иначе говоря, цель
оставалась та же. А общие цели ставил ведь Алексеев, а не я.
234
Я не спорю, что я мог бы, при тогдашнем составе Ставки,
добиться другой цели для действий, например, наступления на
Львов. Но для этого требовалась колоссальная перегруппиров¬
ка войск, которая отняла бы много времени, и вражеские силы,
сосредоточенные у Ковеля, конечно, прекрасно успели бы, в
свою очередь, принять меры против этого предприятия. Дело
сводилось, в сущности, к уничтожению живой силы врага, и я
рассчитывал, что разобью их у Ковеля, а затем мои руки будут
развязаны, и я куда захочу, туда и пойду. Я чувствую за собой
другую вину: мне следовало не соглашаться на назначение Ка¬
ледина командующим УШармией, а настоять на своем выбо¬
ре Клембовского; и нужно было тотчас же сместить Гилленш-
мидта с должности командира кавалерийского корпуса. Есть
большая вероятность, что при таком изменении Ковель был
бы взят сразу, в начале Ковельской операции. Но теперь раска¬
яние бесполезно.
Луцкий прорыв и его оценка
С рассветом 22 мая в назначенных участках начался силь¬
ный артиллерийский огонь по всему Юго-Западному фрон¬
ту. Главной задержкой для наступления пехоты справедливо
считались проволочные заграждения, вследствие их проч¬
ности и многочисленности, поэтому требовалось огнем лег¬
кой артиллерии проделать побольше проходов в этих заг¬
раждениях. На тяжелую артиллерию и гаубицы возлагалась
задача уничтожения окопов первой укрепленной полосы,
и, наконец, часть артиллерии предназначалась для подавле¬
ния артиллерийского огня противника. По достижении од¬
ной задачи, та часть артиллерии, которая ее выполнила, дол¬
жна была переносить свой огонь на другие цели, считавшиеся
по ходу дела наиболее неотложными, всемерно помогая
пехоте продвигаться вперед. Вообще же огонь артиллерии
имеет громаднейшее значение в успехе атаки. Артиллерия
начинает атаку и после ее надлежащей подготовки (т.е. об¬
разования достаточного количества проходов в проволоч¬
ных заграждениях и уничтожения укреплений противника,
его убежищ и пулеметных гнезд) должна сопровождать ага-
235
ку пехоты, препятствуя своим заградительным огнем под¬
ходу неприятельских резервов. Роль начальника артилле¬
рии, как из этого видно, имеет громадное значение. Он, как
капельмейстер в оркестре, должен дирижировать этим ог¬
нем, для чего телефонная связь между ним и артиллерийс¬
кими группами должна быть чрезвычайно прочно устрое¬
на, дабы она не могла быть прервана во время боя.
Должен признать, что наша артиллерийская атака везде
увенчалась полным успехом. В большинстве случаев проходы
были сделаны в достаточном количестве и основательно, а
первая укрепленная полоса совершенно сметалась и вместе
со своими защитниками обращалась в груду обломков и
растерзанных тел. Тут ясно обнаружилась обратная сторона
медали убежищ: многие из них разрушены не были, но си¬
девшие там части гарнизона должны были складывать ору¬
жие и сдаваться в плен, потому что стоило только одному с
бомбой в руках стать у выхода, как спасения уже не было,
ибо в случае отказа от сдачи, спрятавшиеся неизбежно по¬
гибали без пользы для дела от метания гранат внутрь убе¬
жища; своевременно же вылезти из убежищ чрезвычайно
трудно и угадать время невозможно. Таким образом, впол¬
не понятно то количество пленных, которые неизменно по¬
падали к нам в руки.
Я не буду, как и раньше, подробно описывать шаг за ша¬
гом боевые действия этого достопамятного периода из жиз¬
ни вверенных мне армий. Скажу лишь, что к полудню 24мая
нами было взято в плен 900 офицеров, свыше 40 000 нижних
чинов, 77 орудий, 134 пулемета и 49 бомбометов; к 21 мал
мы уже взяли в плен 1240 офицеров и свыше 71 ОООнижних
чинов, захватили 94 орудия, 167 пулеметов, 53 бомбомета и
миномета и громадное количество всякой другой военной
добычи.
Но в это же время у меня имел место довольно неприят¬
ный разговор с Алексеевым. Он опять вызвал меня к теле¬
графному аппарату, чтобы сообщить, что вследствие дурной
погоды Эверт 1 июня атаковать не может, а переносит свой
удар на 5 июня. Конечно, я был этим чрезвычайно недово¬
236
лен, что, не стесняясь, и высказал. А затем спросил, могу ли я,
по крайней мере, быть уверенным, что хоть 5 июня Эверт
наверняка перейдет в наступление. Алексеев ответил мне,
что в этом не может быть никакого сомнения. Но 5 июня
опять меня вызвал к телеграфному аппарату, чтобы сооб¬
щить иное: по новым данным, разведчики Эверта доносили,
что против его ударного участка собраны громадные силы
противника и многочисленная тяжелая артиллерия, а пото¬
му Эверт считает, что атака на подготовленном им месте ни
в коем случае успешной быть не может; что если ему прика¬
жут, он атакует, но при убеждении, что сам же будет разбит.
Эверт просит разрешения государя перенести пункт атаки к
Барановичам, где, по его мнению, атака его может иметь
успех. Принимая во внимание все вышесказанное, государь
император разрешил Эверту от атаки воздержаться и воз¬
можно скорее устроить новую ударную группу против Бара-
новичей. На это я ответил, что случилось то, чего я боялся,
т.е. меня бросили без поддержки соседей и мои успехи та¬
ким образом ограничатся лишь тактической победой и не¬
которым продвижением вперед, что на судьбу войны ника¬
кого влияния иметь не будет. Неминуемо противник со всех
сторон будет снимать свои войска и бросать их против меня,
и очевидно, что в конце концов я буду принужден остано¬
виться. Считаю, что так воевать нельзя и что даже если бы
атаки Эверта и Куропаткина не увенчались успехом, то сам
факт их наступления значительными силами на более или
менее продолжительное время сковал бы войска против¬
ника против них и не допустил бы посылку резервов с их
фронтов против моих войск. Устройство новой ударной груп¬
пы против Барановичей ни к каким благим результатам по¬
вести не может, так как для успешной атаки укрепленной
полосы требуется подготовка не менее 6 недель, а за это
время я понесу излишние потери и могу быть разбит. Я про¬
сил доложить государю мою настоятельную просьбу, чтобы
Эверту был дан приказ атаковать теперь же и на издавна
подготовленном участке. Алексеев мне возразил: «Изменить
решения государя императора уже нельзя»; и добавил, что
237
Эверту дан срок атаковать противника у Барановичей не
позже 20 июня. «Зато, — добавил Алексеев, — мы вам при¬
шлем в подкрепление 2 корпуса». Я закончил нашу беседу
заявлением, что такая запоздалая атака мне не поможет, а
Западный фронт опять потерпит неудачу по недостатку вре¬
мени для подготовки удара; а если бы я прежде знал, что это
так и будет, то наотрез отказался бы от атаки в одиночку.
Что касается получения двух корпусов в подкрепление, то
по нашим железным дорогам их будут везти бесконечно и
нарушат подвоз продовольствия, пополнений и огнестрель¬
ных припасов моим армиям; кроме того, 2 корпуса во вся¬
ком случае не могут заменить атак Эверта и Куропаткина.
За это время по своей железнодорожной сети и со своим
многомиллионным подвижным составом по внутренним
линиям противник может подвезти против меня целых де¬
сять корпусов, а не два.
Я хорошо понимал, что царь тут ни при чем, так как в
военном деле его можно считать младенцем. А весь вопрос
состоит в том, что Алексеев, хотя отлично понимает, каково
положение дел и преступность действий Эверта и Куропат¬
кина, но, как бывший их подчиненный во время Японской
войны, всемерно старается прикрыть их бездействие и с кре¬
пя сердце соглашается с их представлениями.
Впоследствии командующий IV армией ген. Рагоза, быв¬
ший моим подчиненным в мирное и в военное время, гово¬
рил мне, что на него была возложена задача атаки укреплен¬
ной позиции у Молодечно. Подготовка его была отличная, и
он был твердо убежден, что с теми средствами, которые были
ему даны, он безусловно одержал бы победу. А потому и он и
его войска были вне себя от огорчения, что атака, столь долго
подготовлявшаяся, совершенно для них неожиданно отме¬
нена. По этому поводу он ездил объясняться с Эвертом. Тот
ему сказал сначала, что такова воля государя императора. На
это ген. Рагоза заявил, что не хочет нести ответственности за
этот неудавшийся, по неизвестной ему причине, маневр и
просит разрешения подать докладную записку, где ясно из¬
ложит, что не было никакого основания для отмены этой ата¬
238
ки, а новая атака у Барановичей едва ли может быть успеш¬
ной по недостатку подготовки. Он просил Эверпга предста¬
вить эту докладную записку верховному главнокомандующе¬
му. Эверт сначала согласился на эту просьбу и посадил Рагозу
с ею начальником штаба в своем кабинете для составления
этой записки. Но когда Рагоза записку написал и сам вручил
ее Эверту, то последний заявил ему, что такую записку он
никому не подаст и оставит у себя. И тут только сознался, что
инициатива отказа от удара на выбранном у Молодечно уча¬
стке исходила от него лично и что он сам испросил разреше¬
ния в Ставке перенести удар на другое место.
Все это чрезвычайно меня удивило, и я спросил Рагозу,
как он сам объясняет себе такой ни с чем не сообразный
поступок Эверта? Рагоза ответил мне, что, по его убежде¬
нию, громадные успехи, которые сразу одержали мои ар¬
мии, необыкновенно волновали Эверта, и ему кажется, что
Эверт боялся, как бы в случае неуспеха он как военачальник
не скомпрометировал себя, и полагал, что в таком случае
вернее воздержаться от боевых действий, дабы не восстано¬
вить против себя общественного мнения. Впоследствии до
меня дошли сплетай, будто Эверт однажды сказал: «С ка¬
кой стати я буду работать во славу Брусилова?». Я, конечно,
этому не верю, но привожу это как доказательство того,
чего он, собственно, добился своими действиями в обще¬
ственном мнении, о котором, по словам ген. Рагозы, так за¬
ботился. Русской же армии он повредил бесповоротно. Как
бы то ни было, я остался один. Чтобы покончить с вопросом
о помощи, оказанной Западным фронтом, скажу лишь, что
действительно в последних числах июня, по настоянию Алек¬
сеева, атака на Барановичи состоялась, но, как это нетрудно
было предвидеть, войска понесли громадные потери при
полной неудаче; и на этом закончилась боевая деятельность
Западного фронта по содействию моему наступлению.
Будь другой верховный главнокомандующий, за подоб¬
ную нерешительность Эверт был бы немедленно смещен и
соответствующим образом заменен; Куропаткин же ввобще
ни в коем случае в действующей армии никакой должности
239
не получил бы. Но при том режиме, который существовал в
то время, в армии безнаказанность была полная, и оба продол¬
жали оставаться излюбленными военачальниками Ставки.
Все это время я получал сотни поздравительных и благо¬
дарственных телеграмм от самых разнообразных кругов рус¬
ских людей. Все всколыхнулись — крестьяне, рабочие, арис¬
тократия, духовенство, интеллигенция, учащаяся молодежь.
Все на бесконечной телеграфной ленте хотели мне сказать, что
они — русские люди, и что сердца их бьются заодно с моей
дорогой, окровавленной во имя родины, но победоносной ар¬
мией. И это было мне поддержкой и великим утешением. Эго
были лучшие дни моей жизни, ибо я жил одной общей радос¬
тью со всей Россией. Насколько я помню, если не первой, то
одной из первых была телеграмма с Кавказа от великого кня¬
зя Николая Николаевича: «Поздравляю, целую, обнимаю, бла-
гославляю». Прочитав эту телеграмму, я был сильно взволно¬
ван, настолько она меня тронула. Он, наш бывший верховный
главнокомандующий, не находил слов, чтобы достаточно силь¬
но выразить свою радость по поводу наших побед Я объясняю
себе свое волнение тем, что нервы мои были слишком измуче¬
ны предыдущими переживаниями в столкновениях с людьми
совсем иного склада. И только несколько дней спустя мне по¬
дали телеграмму от государя, в которой стояло всего несколь¬
ко сухих и сдержанных слов благодарности. Такие впечатле¬
ния не изглаживаются, и я их унесу с собой в могилу.
Хотя и покинутые нашими боевыми товарищами, мы про¬
должали свое кровавое боевое шествие вперед, и к 10 июня
нами было уже взято пленными 4013 офицеров и около
200 000 солдат, военной добычей были 219 орудий, 644 пу¬
лемета, 196 бомбометов и минометов, 46 зарядных ящиков,
38 прожекторов, около 15 000 винтовок, много вагонов и
бесчисленное количество разного другого военного материа¬
ла. 11 июня в состав Юго-Западного фронта была передана
Шармия ген. Леша, и я поставил задачей III и VIII армиям
разбить противостоящего противника и овладеть районом
Городок—Маневичи; двум левофланговым армиям, VII и
IX, — продолжать наступление на Галич и Станиславов; и,
240
наконец, центральной XI армии — удерживать занимаемое
положение. С 11 по 21 июня войска Леша и Каледина, во
исполнение данной им задачи, производили необходимые
перегруппировки своих сил. В это же время VIII армии Ка¬
ледина пришлось отбивать многократные контратаки вновь
подвезенных с других фронтов многочисленных германских
полчищ, стремившихся прорвать фронт VIII армии и отбро¬
сить ее к Луцку.
Собственно, продвижение Каледина к Владимиру Во¬
лынскому мной одобрено не было. Произошло оно и не по
его указанию, а вследствие горячности войск при пресле¬
довании разбитого противника. Я ему многократно дока¬
зывал, и сам два раза к нему ездил для того, чтобы заста¬
вить, держась к западу оборонительно, обратить все свое
внимание и все свои силы для захвата Ковеля. Но странный
был характер у Каледина: невзирая на полную успешность
действий, он все время плакался, что находится в крити¬
ческом положении и ежедневно, по совершенно неизвест¬
ным причинам, ожидает погибели как армии, так и себе;
управление войсками было у него нерешительное, колеб¬
лющееся. В свою очередь, войска видели его мало, а когда
видели, то замечали лишь угрюмого молчаливого генерала,
с ними не говорившего и их не благодарившего; его не лю¬
били и ему не доверяли.
Что Каледин мог сделать в мае и в начале июня, когда в
Ковеле почти никаких войск не было, то во второй полови¬
не июня он уже сделать был не в состоянии. А противник из-
за бездействия моих соседей по фронту успел подвезти мно¬
гочисленные войска как с наших Северного и Западного
фронтов, так и с французского. Австрийцы же бросили свое
наступление на Италию и перевезли на мой фронт все, что
только могли, перейдя на итальянском к обороне. Таким
образом, Италия была избавлена от нашествия врага. Кроме
того, уменьшился напор на Верден, так как и германцы при¬
нуждены были снять некоторое количество своих дивизий
для переброски на мой фронт. Это-то и была положитель¬
ная сторона моего наступления. Но это была работа для
241
других, а не для нас. Если бы у нас был настоящий верховный
вождь и все главнокомандующие действовали по его указу,
то мои армии, не встречая достаточно сильного противо¬
действия, настолько выдвинулись бы вперед и стратегичес¬
кое положение врага было бы столь тяжелое, что даже без
боя ему пришлось бы отходить к своим границам, и ход вой¬
ны принял бы совершенно другой оборот, а ее конец значи¬
тельно ускорился бы. Теперь же приходилось бороться в
одиночку с усиливающимся постепенно противником. Мне
потихоньку посылали подкрепления с бездействующих
фронтов, но и противник не зевал. И так как он пользовался
возможностью более быстрой переброски войск, то коли¬
чество их возрастало в значительно большей прогрессии,
нежели у меня; и численностью своей, невзирая на громад¬
ные потери пленными, убитыми и ранеными, противник стал
значительно превышать силы моего фронта.
21 июня армии генерала Леша и Каледина опять пере¬
шли в решительное наступление и к 1 июля утвердились на
р. Стоходе, перекинув во многих местах свои авангарды на
левый берег реки. Для нас большое значение имело то, что
германцы и австро-венгров, задерживая нас на Ковельском
и Владимиро-Волынском направлениях, стали образовывать
сильную группу в районе станции Маневичи для удара в пра¬
вый фланг Каледина. Моим ударом в этом направлении ука¬
занными двумя армиями я предупредил намерение против¬
ника и не только свел к нулю маневренное значение
Ковель-Маневичской фланговой позиции, но и окончатель¬
но упрочил свое положение на Волыни. В это время войскам
Сахарова, в особенности его правому флангу, приходилось
очень тяжело, так как на него было произведено несколько
настойчивых атак австро-германцев, но он отбил их все и
сохранил занимаемые им позиции. Я очень оценил этот ус¬
пех, так как все свои резервы, естественно, направлял на
ударные участки; Сахарову же с данной ему оборонитель¬
ной задачей приходилось действовать, имея сравнительно
небольшое количество войск. IX армия Лечицкого за то же
время овладела районом Делатыня.
242
К 1 июля Ш армия и правый фланг VIII армии стояли на
Стоходе, VII армия продвинулась к западу от линии Езержа-
ны—Порхов и IX армия заняла район Делатыня; в осталь¬
ном положение наших армий приблизительно оставалось без
изменения. С 1 по 15 июля III и VIII армии производили
новую перегруппировку, подготовляясь к дальнейшему на¬
ступлению в направлении на Ковель и Владимир Волынский.
К этому времени прибыл также гвардейский отряд, состояв¬
ший из двух гвардейских корпусов всех родов войск и одно¬
го гвардейского кавалерийского корпуса. К этому отряду я
присоединил два армейских корпуса, и он вошел в боевую
линию между III и VIII армиями направлением на Ковель.
Он получил наименование «особой армии».
В этот период Сахаров со своей XI армией нанес три силь¬
ных, хотя и коротких удара противнику. В результате этих
боев Сахаров своим правым флангом и центром продвинулся
на запад, заняв линию Кошев—Звеняч—Мерва—Аишнюв и
захватил в плен 34 000 австро-германцев, 45 орудий и 71 пуле¬
мет. Как я уже имел случай сказать, действиям XI армии я зна¬
чение придавал лишь постольку, чтобы заставить противника
опасаться перехода в наступление и не снимать своих войск с
фронта этой армии. Сама по себе эта армия была настолько
слаба, что не могла предпринять ничего серьезного.
Войска VII и IX армий в это время также совершили пе¬
регруппировку для нанесения сильного удара вдоль Днест¬
ра в направлении на Галич, но Аечицкий за тот же период
значительно продвинулся к юго-западу от гор. Куты. К
10июля обе эти армии должны были опять перейти в на¬
ступление, но вследствие сильных дождей, непрерывно лив¬
ших в течение нескольких дней, вынуждены были отложить
таковое до 15 июля. Эта оттяжка была для нас чрезвычайно
невыгодна по многим причинам. Главным же образом пото¬
му, что неприятель успел отгадать наши намерения и стя¬
нуть свои резервы на угрожаемые участки; следовательно,
элемент внезапности пропал.
15 июля все мои армии перешли в дальнейшее наступле¬
ние. III и «особая» армии встретили на Ковельском направ¬
243
лении чрезвычайно упорное сопротивление германцев, ус¬
певших подвезти новые весьма значительные подкрепления
и массу тяжелой артиллерии. Хотя наши войска сбили про¬
тивника в районах Селец и Трыстань и захватили там свыше
8000 пленных и 40 орудий, несколько вытянувшись вперед,
но дойти до Ковеля возможности не имели. Время для взя¬
тия Ковеля было уже окончательно упущено. В свою очередь
VIII армия нанесла сильный удар противнику в районе д. Ко¬
шев, захватила тут свыше 9000 пленных и 46 орудий и так¬
же несколько выдвинулась вперед, но дойти до Владимира
Волынского не смогла. В дальнейшем этим трем армиям
пришлось, укрепляя свои новые позиции, отбивать несколь¬
ко упорных контратак немцев, проводимых громадными си¬
лами и с многочисленной тяжелой артиллерией. XI армия в
этот период времени продвигала свой левый фланг вперед,
нанося удар из района Радзивиллов в юго-западном направ¬
лении. 15 июля был взят с боя г. Броды, а 22 и 23 июля
вновь было нанесено сильное поражение противнику на
реках Граберке и Серете, причем он потерял одними плен¬
ными свыше 8000 человек.
Наконец, стремительной атакой левого фланга XI армии
совместно с правым флангом VII армии неприятель с гро¬
мадными потерями был отброшен к западу, и к 31 июля
была занята намеченная линия Лишнюв—Дубы—Звижень
и западнее Зборов. Левый фланг VII армии совместно с пра¬
вым флангом IX армии атаковали противника на р. Коробце
в направлении на Монастыржиску. Однако австро-герман¬
цы к этому пункту успели подвезти значительные резервы и
оказали там упорное сопротивление. 27 июля атаку повто¬
рили и на сей раз успешно: был нанесен сильный удар врагу,
в результате которого он стал поспешно отходить. Боевой
неприятельский участок против центра VII армии, который
императором Вильгельмом, посетившим его, был признан
неприступным, был, однако, брошен почти без боя, так как
наши войска охватили его с северо-запада и юго-запада. В
свою очередь, IX армия в упорном бою 15 июля успела сбить
противника на Станиславовском направлении и продвину¬
244
лась верст на 15, захватив притом около 8000 пленных и
33 орудия. Неприятель отошел на заблаговременно приго¬
товленную позицию. 25 июля Лечицкий и ее атаковал и нанес
врагу жестокое поражение. Во время подготовки атаки наша
артиллерия весьма успешно стреляла химическими снаряда¬
ми по батарее противника, которая прекратила огонь и
бросила свои орудия. За этот день опять было взято свыше
8000 пленных, в том числе 3500 германцев, много орудий.
Закончилась операция армий Юго-Западного фронта по ов¬
ладению районом Тысменицы—Станиславов и Надворной.
В общем, с 22 мая по 30 июля вверенными мне армиями
было взято в плен всего 8 255 офицеров и 370153 солдата;
захвачено 496 орудий, 144 пулемета и 367 бомбометов и ми¬
нометов, около 400 зарядных ящиков, около 100 прожекто¬
ров и громадное количество винтовок, патронов, снарядов и
разной другой военной добычи. К этому времени закончи¬
лась операция армий Юго-Западного фронта по овладению
зимней, чрезвычайно сильно укрепленной неприятельской
позицией, считавшейся нашими врагами безусловно неприс¬
тупной. На севере фронта нами была обратно взята значи¬
тельная часть нашей территории, а центром и левым флан¬
гом вновь завоевана часть Восточной Галиции и вся Буковина.
Непосредственным результатом этих удачных действий был
выход Румынии из нейтрального положения и присоедине¬
ние ее к нам. Эта неудачная для нашего противника опера¬
ция была для него большим разочарованием: у австро-гер¬
манцев было твердое убеждение, что их восточный фронт,
старательно укрепленный в течение 10 и более месяцев, со¬
вершенно неуязвим; в доказательство его крепости была даже
выставка в Вене, где показывали снимки важнейших укреп¬
лений. Эти неприступные твердыни, которые местами были
закованы в железобетон, рухнули под сильными неотрази¬
мыми ударами наших доблестных войск.
Что бы ни говорили, а нельзя не признать, что подготов¬
ка к этой операции была образцовая, для чего требовалось
проявление полного напряжения сил начальников всех сте¬
пеней. Все было продумано, и все своевременно сделано. Эта
245
операция доказывает также, что мнение, почему-то распро¬
странившееся в России, будто после неудач 1915 года рус¬
ская армия уже развалилась, — неправильно. В 1916 году
она еще была крепка и, безусловно, боеспособна, ибо разби¬
ла значительно сильнейшего врага и одержала такие успехи,
которые до того времени ни одна армия не давала.
К 1 августа для меня уже окончательно выяснилось, что
помощи от соседей (в смысле их боевых действий) я не по¬
лучу. Одним же моим фронтом, какие бы успехи мы ни одер¬
жали, выиграть войны в этом году нельзя. Несколько большее
или меньшее продвижение вперед для общего дела не пред¬
ставляло особого значения. Продвинуться же настолько, что¬
бы это имело какое-то серьезное стратегическое значение для
других фронтов, я никоим образом рассчитывать не мог, ибо
в августе, невзирая на громадные потери, понесенные про¬
тивником (во всяком случае, большие, чем наши), и на гро¬
мадное количество пленных, нами взятых, войска противника
перед моим фронтом значительно превысили мои силы, хотя
мне и были подвезены подкрепления. Поэтому я продолжал
бои на фронте уже без прежней интенсивности, стараясь воз¬
можно более сберегать людей, и лишь в той мере, которая
оказывалась необходимой для сковывайия возможно больше¬
го количества войск противника, косвенно помогая этим на¬
шим союзникам — итальянцам и французам.
Одна из причин, не давших возможности овладеть Кове¬
лем, помимо сильных подкреплений, подвезенных немцами,
заключалась в том, что у них было громадное количество
самолетов, которые летали эскадрильями в 20 и более аппа¬
ратов и совершенно не давали возможности нашим самоле¬
там ни производить разведок, ни корректировать стрельбу
тяжелой артиллерии, а о поднятии привязных воздушных
шаров для наблюдений и думать нельзя было. На все мои
требования увеличить количество наших самолетов, для «осо¬
бой» и III армий в особенности, я получал неизменный от¬
вет, что самолеты ожидаются, что некоторое количество
находится уже в Архангельске, но что пропускная способ¬
ность железных дорог не допускает их перевозки в настоя¬
246
щее время, и, в общем, мне не следует ожидать их прибы¬
тия в более или менее скором времени. Между тем, наш
воздушный флот был столь слаб, что почти не имел возмож¬
ности подниматься, и потому точное расположение непри¬
ятельской артиллерии мне было неизвестно, а корректиро¬
вать стрельбу тяжелой артиллерии на ровной местности,
покрытой густым лесом, было невозможно. Вследствие это¬
го наша метко стрелявшая артиллерия не могла проявить
своих качеств и надлежащим образом подготовлять атаку
пехоты и гасить огонь неприятельской артиллерии, кото¬
рая притом превосходила нашу количеством.
Другое неблагоприятное для наших успешных действий
условие состояло в следующем. Прибывший на подкрепле¬
ние моего правого фланга гвардейский отряд, великолепный
по составу офицеров и солдат, очень самолюбивых и обладав¬
ших высоким боевым духом, терпел значительный урон без
пользы для дела, потому что их высшие начальники не соот¬
ветствовали своему назначению. Находясь долго в резерве,
они отстали от своих армейских товарищей в технике управ¬
ления войсками при современной боевой обстановке, и по¬
зиционная война, которая за это время выработала очень
много своеобразных сноровок, была им неизвестна. Во вре¬
мя же самих боевых действий начинать знакомиться со сво¬
им делом поздно, тем более что противник был опытный.
Сам командующий «особой» армией генерал-адъютант Бе¬
зобразов был человек честный, твердый, но ума ограничен¬
ного и невероятно упрямый. Его начальник штаба граф Иг¬
натьев штабной службы совершенно не знал, о службе
генерального штаба понятия не имел, хотя в свое время
окончил Академию генерального штаба с отличием. Началь¬
ник артиллерии армии герцог Мекленбург-Шверинский был
человек очень хороший, но современное значение артилле¬
рии знал очень неосновательно, тогда как артиллерийская
работа была в высшей степени важна и без искусного содей¬
ствия артиллерии успеха быть не могло. Саперные работы,
имеющие столь большое значение в позиционной войне,
также производились неумело. Командир I гвардейского
247
корпуса вел. князь Павел Александрович* 1 был благородней¬
ший человек, лично безусловно храбрый, но в военном деле
решительно ничего не понимал; командир II гвардейского
корпуса Гаух, человек умный и знающий, обладал одним гро¬
мадным для воина недостатком: ею нервы совсем не выно¬
сили выстрелов, и, находясь в опасности, он терял присут¬
ствие духа и лишался возможности распоряжаться.
Я все это знал и писал об этом Алексееву, но и ему, тем
более мне, было очень трудно переменить такое невыгод¬
ное положение дела. По власти главнокомандующего фрон¬
том я имел право смещать командующих армиями, корпус¬
ных командиров и все нижестоящее армейское начальство,
но гвардия с ее начальством были для меня недосягаемьь
Царь лично их выбирал, назначал и сменял, и сразу добиться
смены такого количества гвардейского начальства было не¬
возможно. Во время моей секретной переписки по этому
поводу частными письмами с Алексеевым, на мой фронт
приехал председатель Государственной думы Родзднко2 и
спросил разрешения посетить фронт, именно — «особую»
армию. Уезжая обратно, он послал мне письмо, в котором
сообщал, что вся гвардия вне себя от негодования, что ее
возглавляют лица, неспособные к ее управлению в такое
ответственное время, что они им не верят и страшно огор¬
чаются, что несут напрасные потери без пользы для их бое¬
вой славы и для России. Эго письмо было мне на руку, я пре¬
проводил его при моем письме Алексееву с просьбой
доложить государю, что такое положение дела больше не¬
терпимо и что я настоятельным образом прошу назначить
1 Великий князь Павел Александрович — сын императора Алек*
сандра II. Генерал от кавалерии и генерал-адъютант. Во время первой
мировой войны — командир 1 гвардейского корпуса и инспектор
войск гвардии. — Ред.
1 Родзянко Михаил Владимирович — действительный статский
советник, окончил Пажеский корпус Один из основателей партии
«Союз 17 октября». Член, а затем председатель Государственной
думы. — Ред.
248
в это избранное войско, хотя бы только на время войны,
наилучшее начальство, уже отличившееся на войне и выка¬
завшее свои способности. В конце концов все вышеперечис¬
ленные лица были сменены, и командующим этой армией
был назначен Гурко — человек, безусловно, соответствовав¬
ший этому назначению. Но, к сожалению, было уже поздно,
да и не все смененные лица были заменены столь удачно.
В конце октября военные действия 1916 года , в сущности,
закончились. Со дня наступления 20 мая по 1 ноября Юго-
Западным фронтом было взято в плен свыше 450 ОООчело-
век офицеров и солдат, т.е. столько, сколько в начале наступ¬
ления, по всем имевшимся довольно точным у нас сведениям,
находилось передо мной неприятельских войск. За это же
время противник потерял свыше 1 500 000 убитыми и
ранеными. Тем не менее к ноябрю перед моим фронтом
стояло свыше миллиона австро-германцев и турок. Следо¬
вательно, помимо 450 000 человек, бывших вначале передо
мной, против меня было переброшено с других фронтов свы¬
ше 2 200000 бойцов. Из этого ясно видно, что если бы дру¬
гие фронты шевелились и не допускали возможности пере¬
броски войск против вверенных мне армий, я имел бы полную
возможность выдвинуться далеко к западу и могущественно
повлиять — и стратегически и тактически — на противника,
стоявшего против нашего Западного фронта. При дружном
воздействии на противника нашими тремя фронтами возни¬
кала полная возможность — даже при тех недостаточных
технических средствах, которыми мы обладали по сравнению
с авсгро-германцами, — отбросить все их армии далеко к за¬
паду. А всякому понятно, что войска, начавшие отступать,
падают духом, расстраивается их дисциплина, и трудно ска¬
зать, где и как эти войска остановятся и в каком порядке
будут находиться. Были все основания полагать, что реши¬
тельный перелом в кампании на всем нашем фронте совер¬
шится в нашу пользу, что мы выйдем победителями, и была
вероятность, что конец нашей войны значительно ускорит¬
ся — с меньшими жертвами и без тех тяжелых испытаний,
которые впоследствии пришлось пережить.
249
Не новость, что на войне упущенный момент более не
возвращается, и на горьком опыте мы эту старую истину
должны были пережить и перестрадать. Отчего же это про¬
изошло? Оттого, что верховного главнокомандующего у нас
не было, а его начальник штаба, невзирая на весь свой ум и
знания, не был волевым человеком; да и по существу дела и
вековечному опыту начальник штаба заменять своего прин¬
ципала не может. Война — не шутка и не игрушка. Она
требует от своих вождей глубоких знаний, являющихся ре¬
зультатом не только изучения военного дела, но и наличия
тех способностей, которые даруются природой и только раз¬
виваются работой. Преступники те люди, которые не отго¬
ворили самым решительным образом, хотя бы силой, импе¬
ратора Николая II возлагать на себя те обязанности,
которые он, по своим знаниям, способностям, душевному
складу и дряблости воли, ни в каком случае нести не мог.
Если бы я гнался только за своей собственной славой, то
я должен был бы быть спокойным и довольным таким обо¬
ротом боевых действий 1916 года, ибо по всему миру про¬
неслась весть о «брусиловском наступлении». Вся Россия
ликовала. Имена Эверта и в особенности Куропаткина осуж¬
дались, а Эверта к тому же зачисляли в разряд изменников.
Я написал Эверту письмо, в котором сообщал ему, что полу¬
чил несколько писем от разных неизвестных мне коррес¬
пондентов, в которых он обвиняется в предательстве рус¬
ских интересов и в желании нанести ущерб русской армии.
Я не верил, конечно, всем этим обвинениям, но считал необ¬
ходимым осведомить его о том, что его задержка в оказании
мне помощи толкуется весьма превратно. На это письмо
ответа я не получил. Что касается меня, то я как воин, всю
свою жизнь изучавший военную науку, мучился тем, что
грандиозная победоносная операция, которая могла осуще¬
ствиться при надлежащем образе действий нашего верхов¬
ного главнокомандования в 1916 году, была непроститель¬
но упущена.
Подводя итоги боевой работе Юго-Западного фронта в
1916 году, необходимо признать следующее:
250
1. По сравнению с надеждами, возлагавшимися на этот
фронт весной 1916 года, его наступление превзошло все
ожидания. Он выполнил данную ему задачу — спасти Ита¬
лию от разгрома и выхода из войны, а кроме того, облегчил
положение французов и англичан на их фронте, заставил
Румынию стать на нашу сторону и расстроил все планы и
предположения австро-германцев на этот год.
2. Никаких стратегических результатов эта операция не
дала, да и дать не могла, ибо решение военного совета 1 ап¬
реля ни в какой мере выполнено не было. Западный фронт
главного удара так и не нанес, а Северный фронт имел своим
девизом знакомое нам с Японской войны «терпение, терпе¬
ние и терпение». Ставка, по моему убеждению, ни в какой
мере не выполнила своего назначения управлять всей рус¬
ской вооруженной силой и не только не управляла событи¬
ями, а события ею управляли, как ветер управляет колеб¬
лющимся тростником.
3. По тем средствам, которые имелись у Юзфронта, он
сделал тсе, что мог и большего выполнить был не в состоя-
* нии, — я, по крайней мере, не мог. Если бы вместо меня
был военный гений вроде Юлия Цезаря или Наполеона, то,
может быть, он сумел бы выполнить что-либо грандиозное,
но таких претензий у меня не было и быть не могло.
4. Меня некоторые специалисты упрекали, что я не уст¬
роил одного прорыва, возле которого мог бы сосредоточить
большие резервы, а устроил несколько ударных групп. По¬
этому, при оказавшемся успехе, я якобы не мог развить
победу в надлежащем размере. На это отвечу, что при про¬
рыве в одном только месте у меня получился бы результат
такой же, как у Эверта близ Барановичей. Но лучше ли это,
предоставляю судить читателю.
5. Во всяком случае, вот что пишет в своих воспоминаниях
Людендорф:
«В центре (наша XI армия. — А.Б.) наступление велось без
ясно выраженного численного превосходства. В области Тар-
нополя оно было без труда отбито ген. графом Боутмером,
251
принявшим после ген. фон Линзингена южную немецкую ар¬
мию, зато на обоих остальных участках оно привело к полно¬
му успеху русских, которые глубоко врезались в австрийское
расположение. Но еще опаснее было то, что австрийцы про¬
явили чрезвычайно малую устойчивость, благодаря чему по¬
ложение всего Восточного фронта сразу стало очень серьез¬
ным. Несмотря на то что мы сами считались с возможностью
наступления на нашем фронте, мы немедленно приготовили
несколько дивизий для отправления на юг, и войсковая груп¬
па принца Леопольда Баварского поступила так же. Верхов¬
ное командование предъявило несколько дивизий с Западно¬
го фронта, так как бои на Сомме ато время еще не начинались.
Австро-Венгрия постепенно приостановила свое наступление
в Италии и тоже послала войска на свой восточный фронт.
Тогда итальянская армия перешла в свою очередь в наступ¬
ление на Тироль, и военная обстановка совершенно измени¬
лась. С началом боев на Сомме и затем с объявлением нам
войны Румынией она вскоре еще резче изменилась в пользу
наших врагов. Мы продолжали считаться с возможностью
русского наступления у Сморгони или же, как теперь снова
казалось, на местах мартовских боев и под Ригой, где русские
располагали крупными силами.
Несмотря на это, мы продолжали ослаблять себя, чтобы
быть в состоянии помочь армиям, стоявшим дальше к югу, и
выводили по длинной линии нашего фронта батальоны для
образования резервов. Я создавал их из новобранцев, хотя
мне самому было ясно, что эти формирования окажутся кап¬
лей в море, если русские где-нибудь добьются успеха».
И далее:
«Россия располагала такими крупными резервами, что
могла повести наступление одновременно и на нашем фрон¬
те, или, по меньшей мере, не дать нам возможности отправ¬
лять на юг какие-либо части».
Затем значится:
252
«В то время как немецкие и австрийские резервы подошли
к периферии луцкой дуги, к Днестру и Карпатам и почти по¬
всеместно перешли в частное наступление, русские ввели свои
подкрепления в места прорыва и контратаками свели немец¬
кие удары на нет... Генерал фон Линзинген был вынужден
7июля оттянуть свой левый фланг за Стоход. Туда же при¬
шлось отступать и правому флангу принца Леопольда Баварс¬
кого и части войсковой группы Грионау к югу от Припяти. Эго
был один из самых серьезных кризисов на Восточном фронте.
Мы решили себя ослабить еще более, так же как и принц Ле¬
опольд Баварский. Несмотря на ежеминутную возможность
возобновления русских атак, мы продолжали выделять из сво¬
его фронта целые полки для того, чтобы поддержать левый
фланг группы фон Линзингена к востоку от Ковеля.
Русское наступление у Луцка при полном падении обо¬
роноспособности австро-венгерских войск быстро продви¬
галось вперед и вышло у железной дороги на Ковель, на Сто¬
ход Первые германские подкрепления развертывались среди
отступающих частей. На Стоходе по обе стороны железной
дороги постепенно образовался новый германский фронт.
Он находился в соприкосновении с австро-венгерскими вой¬
сками, находившимися на Стыри. В западном направлении
русские преследовали менее решительно, хотя там им улы¬
балась крупная победа. Русские не располагали здесь доста¬
точным количеством войск, чтобы использовать положение.
Разбитая австро-венгерская армия получила возможность
собрать свои остатки у Затурцы и Киселина. Австро-венгер¬
ское крыло, оказавшееся южнее Луцка совершенно обна¬
женным, должно было, естественно, резко загнуться назад,
чтобы не быть смятым с фланга. Но у Брусилова и здесь не
оказалось достаточно сил для энергичного повторного удара.
Русская атака в излучине Стыри, восточнее Луцка, имела
полный успех. Австро-венгерские войска были прорваны в
нескольких местах; германские части, которые шли на по¬
мощь, также оказались здесь в тяжелом положении».
253
После взятия Брод (XI армия) 27 июля Гинденбург и Лю-
дендорф были вызваны к верховному командованию и им
была вручена власть над всем Восточным фронтом.
Далее, на страницах воспоминаний Людендорфа мы чи¬
таем:
«Для укрепления австрийского фронта требовались не¬
мецкие войска. Прежний район главнокомандующего Вос¬
точным фронтом уже настолько обобрали, что с него нече¬
го было снимать».
И далее:
«Единственным нашим резервом для фронта около 1000ки-
лометров длиной оставалась, таким образом, одна кавале¬
рийская бригада, усиленная артиллерией и пулеметами.
Положение незавидное. И в то же время это служит пока¬
зателем, на что мы, немцы, способны».
С этим последним выводом я согласиться без корректив
не могу. Нужно добавить: при условии иметь противниками
Алексеева, Эверта и Куропаткина. Впрочем, эта оговорка
имеет силу применительно ко всему периоду операции Юго-
Западного фронта в 1916 году.
В заключение скажу, что при таком способе управления
Россия, очевидно, выиграть войну не могла, что мы неопро¬
вержимо и доказали на деле. А между тем, счастье было так
близко и так возможно! Только подумать, что если бы в июле
Западный и Северный фронты навалились всеми силами на
немцев, то германцы были бы безусловно смяты. Но только
следовало навалиться по примеру и способу Юзфронта, а не
на одном участке каждого фронта. В этом отношении, что
бы ни говорили и ни писали, я остаюсь при своем мнении,
доказанном на деле, а именно: при устройстве прорыва где
бы то ни было нельзя ограничиваться участком в 20—
25верст, оставив остальные тысячу и более верст без всяко¬
го внимания, производя там лишь бестолковую шумиху, ко¬
254
торая никого обмануть не может. Указание, что если раз¬
бросаться, то даже в случае успеха нечем будет развить по¬
лученный успех, конечно, справедливо, но только отчасти.
Нужно помнить пословицу: по одёжке протягивай ножки.
Для примера укажу на наш Западный фронт. К маю
1916года он был достаточно хорошо снабжен, чтобы, имея
сильные резервы в пункте главного прорыва, в каждой ар¬
мии подготовить по второстепенному удару; и тогда, несом¬
ненно, у него не было бы неудачи у Барановичей. С другой
стороны, Юго-Западный фронт был, несомненно, слабейший,
и ожидать от него переворота всей войны не было никакого
основания. Хорошо, что он неожиданно выполнил данную
ему задачу с лихвой. Перекидка запоздалых подкреплений в
условиях позиционной войны помочь делу не могла. Конеч¬
но, один Юго-Западный фронт не мог заменить собой всю
многомиллионную русскую рать, собранную на всем рус¬
ском Западном фронте. Еще в древности один мудрец ска¬
зал, что «невозможное — невозможно!»
Помощь румынам
и взаимоотношения с ними
Приблизительно в это же время был сформирован отдель¬
ный корпус для действия в Добрудже против болгар в по¬
мощь Румынии, которая сосредоточивала все свои войска для
наступления в Трансильванию; в самом Добрудже она остав¬
ляла только одну свою дивизию. К сожалению, Алексеев, по
моему мнению, недостаточно оценил значение нашей помо¬
щи в Добрудже. Туда следовало направить не один корпус из
двух второочередных дивизий весьма слабого состава, а по¬
слать целую армию с хорошими войсками. Тогда, вероятно,
выступление Румынии, оказавшееся столь неудачным, при¬
няло бы совершенно другой оборот. Плохое состояние ру¬
мынской армии начальнику штаба верховного главнокоман¬
дующего должно было быть хорошо известно — для того и
военная агентура существует. Но оказалось, что мы ничего не
знали, и для нас было полным сюрпризом, что румыны ника¬
кого понятия не имели о современной войне.
255
Потребовали, чтобы я выбрал и назвал корпусною ко¬
мандира в направленный в Добрудж отдельный корпус. Зат¬
руднение выбора состояло в том, что недостаточно было
избрать хорошего боевого генерала, но требовалось, чтобы
он также был человеком ловким и умел не только ужиться
с корпусом и румынским начальником, но и оказывать на
них возможно большее влияние. Мной был избран генерал
Зайончковский, который, как мне казалось, отвечал всем
вышеперечисленным требованиям. Это назначение очень
расстроило генерала, и он начал усиленно от него отказы¬
ваться, ссылаясь на то, что с таким составом и качеством
русских войск, которые ему назначены, он будет не в состо¬
янии высоко держать знамя русской армии, что ему нужно
не менее 3—4 дивизий пехоты высокого качества, иначе он
рискует осрамиться и по совести такой ответственности
взять на себя не может. Я ответил ему, что этот корпус мне
не подчинен как отдельный; назначение, количество и вы¬
бор этих войск от меня не зависят. Я предложил Зайончков-
скому ехать в Ставку и там самому объясниться с Алексее¬
вым, которому он непосредственно и подчинялся; изменить
же мой выбор я отказался. С этим он и уехал в Могилев.
Каковы были его объяснения с Алексеевым, не знаю, но
оттуда он уехал к своему новому месту службы — как он мне
вслед за сим писал, очень раздосадованный и с составом войск
не измененным. Алексеев его заверил, что значение его кор¬
пуса совершенно второстепенное и что он в Добрудже осо¬
бого противодействия не встретит. Однако спустя немного
времени после начала военных действий румынской армии
полностью выяснилось, что румынское высшее военное на¬
чальство никакого понятия об управлении войсками в воен¬
ное время не имеет. Войска обучены плохо, знают лишь па¬
радную сторону военного дела. Об окапывании, столь
капитально важном в позиционной войне, представления не
имеют, артиллерия стрелять не умеет, тяжелой артиллерии
почти совсем нет и снарядов у них очень мало. При таком
положении неудивительно, что они вскоре были разбиты и
той же участи подвергся и Зайончковский в Добрудже.
256
Между тем Алексеев заболел и уехал лечиться в Крым, а
на его место для временного исполнения должности наигга-
верха государем был вызван командующий особой армией
ген. Гурко, который по дороге заехал ко мне. Он был очень
озабочен своим новым назначением, хотя и временным, и
говорил, что его затрудняет не военное дело, ему отлично из¬
вестное, а придворная жизнь со всевозможными осложне¬
ниями того времени и необходимость для успеха войны ка¬
саться также внутренней политики и личных сношений с
министрами, которые менялись тогда молниеносно. Что мог
я ему на это ответить? Я ведь вполне разделял его мнение о
трудности его положения вследствие нашей никуда не год¬
ной внутренней политики и мог только посоветовать ему,
насколько его сил хватит, бороться с влиянием Царского Села.
Вместе с тем я убедительно просил его настоять на том, что¬
бы возможно более упорядочить довольствие войск, так как
к этому времени подвоз продовольствия, обмундирования и
снаряжения начал все более и более хромать. Я же знал, что
от армии можно потребовать всего чего угодно, и что она
свой долг охотно выполнит, но при условии, что она хорошо,
по времени года, одета и сыта. На этом мы временно и расста¬
лись.
Вскоре после этого было получено приказание ввиду не¬
обходимости спасения румынской армии для оказания ей
помощи направить одну из моих армий в Румынию, чтоб за¬
нять их правый фланг, так как эта злосчастная румынская
армия при отступлении совсем растаяла. А кроме того, вмес¬
то отдельного корпуса Зайончковского, который потерял
почти всю Добруджу, стала формироваться новая армия, и
обе эти армии включены были в Юго-Западный фронт. Та¬
ким образом получалось, что на новом румынском фронте
его правый и левый фланги подчинялись мне, центр же подчи¬
нялся румынскому королю, который со мной не только ни¬
каких отношений не имел, но, невзирая на все мои упорные
просьбы, ни за что не хотел сообщать своих предложений и
присылать свои директивы, без которых мне невозможно
было распоряжаться правым и левым флангами этого фрон-
257
та. На мой горячий протест по поводу такого ненормального
и нетерпимого положения дела я получил ответ от Гурко, что
ген. Беляеву, который был для этой цели послан в главную
квартиру румынской армии, приказано ежедневно сообщать
мне подробные сведения о Румынии и ее намерениях. Но
оказалось, что и ген. Беляев ничего мне сообщать не мог и на
мои постоянные требования отвечал, что румынский глав¬
ный штаб тщательно скрывает от него свои распоряжения и
решительно никаких сведений ему не дает.
В это же время последовала смена Зайончковского, кото¬
рый был назначен командиром XVIII армейского корпуса, а
взамен его, по моей рекомендации, был назначен ген. Саха¬
ров, которым я все время был доволен как по должности
командира XI армейского корпуса в Карпатах, так и в каче¬
стве командующего армией. Исполнилось то, что предвозве¬
щал Зайончковский, а именно, что на Добруджский фронт
нужно было сразу назначить не один слабый по составу ар¬
мейский корпус, а сильную армию в 5—6 корпусов. Сахаро¬
ву с места пришлось, держась в Добрудже в оборонительном
положении, направить часть своих сил на поддержку румынс¬
кой армии на их главный фронт, после потери ими своей столи¬
цы Бухареста. Я же в дальнейшем, не получая никаких сведе¬
ний от румынской главной квартиры, послал решительную
телеграмму Гурко для официального доклада верховному глав¬
нокомандующему, в которой заявлял, что управлять фланга¬
ми фронта, центр которого мне не подчинен, совершенно не¬
мыслимо, и такой ответственности я брать на себя не могу. А
потому настоятельно прошу о подчинении мне полностью все¬
го румынского фронта с его главной квартирой или же о не¬
медленном создании нового самостоятельного фронта — ру¬
мынского, к которому бы я никакого отношения не имел.
После этой телеграммы и сношения с румынским коро¬
лем, считавшемуся главнокомандующим румынской арми¬
ей, было решено устроить отдельный Румынский фронт с
номинальным главнокомандующим, королем румынским,
и назначить ему в помощники ген. Сахарова, которому дол¬
жны были подчиняться непосредственно все русские войс¬
258
ка, а через румынский штаб — и румынские войска. Таким
образом, я наконец был избавлен от невыносимого и бес¬
смысленного положения, в которое меня поставила Став¬
ка, т.е. Алексеев.
1917 ГОД
Перед Февральской революцией
Наши неудачи на фронте в 1915 году ясно показали, что
правительство не может справиться всецело со взятой им на
себя задачей — вести удачно войну самостоятельно, без по¬
мощи общественных сил; ибо оказалось, что патронов и сна¬
рядов у нас нет, винтовок не хватает, тяжелой артиллерии
почти нет, авиация в младенческом состоянии и во всех обла¬
стях у нас нехватка техники. Начали мы также жаловаться на
недостаток одежды, обуви и снаряжения, и, наконец, пища, к
которой солдатская масса очень чувствительна, стала также
страдать. Приходилось из-за нашей слабой подготовки во всех
отношениях, возмещать в боях нашу техническую отсталость
в орудиях борьбы излишней кровью, которой мы обильно
поливали поля сражения. Такое положение дела, естественно,
вызывало ропот неудовольствия и негодования в рядах войск
и возмущение начальством, якобы не жалевшим солдата и
его жизни. Стойкость армии понижалась, и массовые сдачи в
плен стали обыденным явлением.
В добавление ко всем этим бедствиям, верховный глав¬
нокомандующий вел. князь Николай Николаевич был сме¬
нен, и сам царь взял бразды в руки, назначив себя верхов¬
ным главнокомандующим. В армии знали, что великий князь
неповинен в тяжком положении армии и верили в него как
в полководца. В искусство же и знание военного дела Нико¬
лаем II никто (и армия, конечно) не верил, и было очевид¬
но, что верховным вершителем станет его начальник штаба —
вновь назначенный ген. Алексеев.
Войска знали Алексеева мало, а те, кто знал его, не осо¬
бенно ему доверяли ввиду его слабохарактерности и нере¬
шительности. Эта смена или замена была прямо фатальна и
259
чревата дальнейшими последствиями. Всякий чувствовал,
что наверху у кормила правления нет твердой руки, а вза¬
мен является шатанье мысли и руководства. В это-то тяже¬
лое время, в марте 1916 года, я и был назначен главноко¬
мандующим армиями Юго-Западною фронта.
Не буду повторять тут моих воспоминаний о перипети¬
ях, переживавшихся мной в том году. Это изложено выше.
Скажу лишь, что мои армии, выказавшие в 1916 году чудеса
храбрости и беззаветной преданности России и своему дол¬
гу, увидели в результате своей боевой деятельности плачев¬
ный конец, который они приписывали нерешительности и
неумению верховного командования. В толще армии, в осо¬
бенности в солдатских умах, сложилось убеждение, что при
подобном управлении что ни делай, толку не будет и выиг¬
рать войну таким порядком нельзя. Прямым последствием
такого убеждения возникает вопрос: за что же жертвовать
своей жизнью и не лучше ли сохранить ее для будущего? Не
нужно забывать, что лучший строевой элемент за время по¬
чти трехлетней войны выбыл убитыми, ранеными и искале¬
ченными. Армия имела слабый милиционный характер, была
хуже дисциплинирована и обучена, и в умах бойцов непро¬
извольно начало развиваться недовольство положением
дела и критика, зачастую вкривь и вкось.
В декабре 1916 года опять собрали военный совет в Став¬
ке. На нем я был со своим новым начальником штаба Сухо¬
млиным, так как Клембовский, по моему представлению,
был назначен командующим XI армией взамен Сахарова,
когда тот ушел на Румынский фронт. Мне было жаль рас¬
ставаться с таким помощником, но я всегда старался выдви¬
гать, хотя бы в ущерб своему спокойствию, тех людей, кото¬
рые своими выдающимися качествами того заслуживали.
Клембовский, невзирая на некоторые свои недостатки, был
именно дельный, умный генерал, вполне способный к самосто¬
ятельной высокой командной должности. Сухомлин же был
мой старый начальник штаба, с которым я привык работать.
В Ставке, по заведенному порядку, мы начали с завтрака
у верховного главнокомандующего, который отнесся ко мне
260
сухо, хотя и не видел меня во все время моего наступления.
Когда государь подошел ко мне в приемной, где мы все были
выстроены, со мной рядом стоял мой предшественник Ива¬
нов. Я только перед этим узнал, что тотчас вслед за военным
советом, имевшим место 1 апреля, когда я заявил, что насту¬
пать могу и буду, что и было тогда утверждено, Иванов после
моего отъезда испросил аудиенцию у верховного вождя и до¬
ложил ему, что по долгу совести и любви к отечеству он счита¬
ет себя обязанным как хорошо знающий Юго-Западный фронт
и его войска просить не допускать меня к переходу в наступле¬
ние, так как это сгубит армию и даст возможность неприяте¬
лю разбить меня и заполонить Юго-Западный край с Киевом.
Царь спросил его, почему же он не заявлял это на военном
совете, на котором он присутствовал. Иванов ответил, что его
никто ни о чем не спрашивал, и он не находил удобным напра¬
шиваться со своими советами. На это царь возразил ему: «Тем
более я единолично не нахожу возможным изменять реше¬
ния военного совета и ничего тут поделать не могу. Перегово¬
рите с Алексеевым». На этом разговор и закончился.
Иванов принадлежал к той плеяде военачальников, ко¬
торые под руководством Куропаткина проиграли Японскую
войну. И Эверт был один из деятелей той злосчастной вой¬
ны. Я всегда боялся генералов этой куропаткинской школы
и думаю, что если бы с самого начала они сидели на тыловых
должностях, то от этого наше дело много выиграло бы, и
недаром бывший верховный главнокомандующий вел. князь
Николай Николаевич их не жаловал. Многократно хотел он
сменить Иванова, при нем не были бы главнокомандующи¬
ми ни Эверт, ни тем более Куропаткин, но он сам был сме¬
нен, и все пошло шиворот-навыворот. Конечно, я Иванову
ни слова не сказал относительно его разговора с царем обо
мне и моем наступлении, ибо всегда пренебрегал всякими
подвохами и принципиально никогда не мстил тем, кто ста¬
рался меня уязвлять или кусать.
После завтрака мы начали заседать. Царь был еще более
рассеян, чем на предыдущем военном совете, и беспрерыв¬
но зевал, ни в какие прения не вмешивался; а исполняющий
261
должность начальника штаба верховного главнокоманду¬
ющего Гурко, невзирая на присущий ему апломб, с трудом
руководил заседанием, так как не имел достаточного автори¬
тета. На этом совете выяснилось, что снабжение продоволь¬
ствием войск в будущем должно значительно ухудшиться.
Быстро сменяющиеся министры со своими премьерами
во главе не успевали что-либо завести, как уже заменялись
новыми. Большинство министров назначалось управлять та¬
кими министерствами, которые раньше им были совсем не¬
известны; и каждый из них должен был начинать с того, что
знакомился с теми функциями, какие ему надо было испол¬
нять. Но в сущности и на это у них времени не было, так как
они главным образом должны были заниматься борьбой с
Государственной думой и общественным мнением, чтобы
отстоять свое существование. Что удивительного, если при
этих условиях управление государством шло все хуже и хуже,
а от этого непосредственно страдала армия. Конечно, нам не
объясняли причин расстройства народного хозяйства, но нам
говорилось, что этому бедственному положению помочь
нельзя. Мы же все дружно требовали, чтобы армия по-пре¬
жнему была хорошо одета, обута и накормлена.
Относительно военных действий на 1917 год окончатель¬
но ничего определенного решено не было. Военный совет в
этот день своих занятий не кончил. На следующий день, также
после завтрака у царя, заседание продолжалось, но с таким же
малым толком, тем более что нам было сообщено, что царь,
не дожидаясь окончания военного совета, уезжает в Царское
Село, и видно было, что ему не до нас и не до наших прений. Во
время нашего заседания получили известие об убийстве Рас¬
путина, и потому отъезд царя был ускорен. Он уехал экстрен¬
но, быстро с нами простившись. Понятно, мы — главнокоман¬
дующие, генералы Рузский, Эверт и я — сговориться ни о чем
не могли, так как различно понимали положение дел. Было
лишь решено, по предложению Гурко, формировать в каж¬
дом корпусе по одной новой пехотной дивизии, но без артил¬
лерии, так как ни орудий, ни лошадей для такого количества
артиллерийских бригад найти было нельзя. Решили также в
262
принципе, что весной 1917года главный удар должен нано¬
ситься моим фронтом, и для этого мне будет передан резерв
тяжелой артиллерии, находившийся в распоряжении верхов¬
ного главнокомандующего и частью формировавшийся в тылу
из тяжелых орудий, доставленных нашими союзниками. Ни о
каких, однако, подробностях того, в каком направлении мы
должны действовать, каких целей должны достигнуть и какой
маневр, в широком смысле этого слова, должны совершить,
ни говорено, ни решено не было.
Не знаю, как другие главнокомандующие, но я уехал очень
расстроенный, ясно видя, что государственная машина окон¬
чательно шатается и что наш государственный корабль но¬
сится по бурным волнам житейского моря без руля и коман¬
дира. Нетрудно было предвидеть, что при таких условиях этот
несчастный корабль легко может наскочить на подводные
камни и погибнуть не от внешнего врага, не от внутреннего, а
от недостатка управления и государственного смысла тех,
которые волею судеб стоят у кормила правления.
Еще раньше, в начале октября 1916 года, вел. князю Ге¬
оргию Михайловичу1, ехавшему на фронт для раздачи геор¬
гиевских крестов от имени государя, я говорил и просил
довести до высочайшего сведения, что в такое время, какое
мы переживаем, правительству нужно не бороться с Госу¬
дарственной думой и общественным мнением и не отмахи¬
ваться от желания всего народа работать на пользу войны, а
всеми силами привлекать сынов отечества для того, чтобы
пережить эту страшную военную годину; что не только мож¬
но, но и необходимо дать ответственное министерство, так
как вакханалия непрерывной смены министров до добра
довести не может, а отстранение от дружной работы обще¬
ственных сил на пользу войны поведет ее, по меньшей мере,
к проигрышу. Великий князь полностью разделял мой об¬
раз мыслей, немедленно написал подробное письмо о моем
1 Великий князь Георгий Михайлович — сын вел кн. Михаила Нико¬
лаевича. Генерал-лейтенант и генерал-адъютант. Во время первой ми¬
ровой войны состоял при верховном главнокомандующем.— Ред.
263
с ним разговоре и вручил ею мне для посылки с фельдъегерем
в Ставку, что я в тот же день и исполнил. Может бьггь, это
была причина, что царь меня так сухо встретил. Последние
его слова при отъезде, после которых я уже его более не ви¬
дел, были: «До свидания, скоро буду у вас на фронте». Он не
подозревал тогда, что не пройдет и двух месяцев, как ему при¬
дется отказаться от престола и засесть в излюбленном им
Царском Селе, но уже не самодержавным владыкой полуто¬
растамиллионного народа, а узником, которого потом будут
пересылать с места на место и наконец лишат жизни.
Во время зимы 1916—1917 года войска не могли жало¬
ваться на недостаток теплой одежды, но сапог уже не хвата¬
ло, и военный министр на военном совете в Ставке заявил
нам, что кожи почти нет, что они стараются добыть сапоги
из Америки, но прибудут ли они, когда и в каком количе*-
стве, он сказать не может. При этом добавлю со своей сто¬
роны, что недостаток сапожного товара к 1917 году про¬
изошел не от того, что его было слишком мало, а из-за
непорядков в тылу: чуть ли не все население России ходило в
солдатских сапогах и большая часть прибывавших на фронт
людей продавала свои сапоги по дороге обывателям, часто
за бесценок, а на фронте получала новые. Такую денежную
операцию некоторые искусники умудрялись делать по два-
три раза. То же самое происходило и с одеждой, которую,
не стесняясь, продавали, и зачастую солдаты, отправленные
из тыла полностью снаряженные и отлично одетые и обу¬
тые, на фронт приходили голыми. Против таких безобразий
никаких мер не принималось, или же меры были недоста¬
точные и не дававшие никаких благих результатов
Питание также ухудшилось: вместо 3 фунтов хлеба нача¬
ли давать 2 фунта строевым, находившимся в окопах, и 1*/2 в
тылу; мяса вместо фунта в день давали сначала э/4, а потом и
по ! /2 фунта. Затем пришлось ввести два постных дня в неде¬
лю, когда в котел вместо мяса клали рыбу, в большинстве
случаев селедку; наконец, вместо гречневой каши пришлось
зачастую давать чечевицу. Все это начало вызывать серьез¬
ное неудовольствие солдат, и я стал получать много аноним¬
264
ных ругательных писем, как будто от меня зависело снабжать
войска теми или иными продуктами. Стал я также получать
письма, в большинстве случаев анонимные, в которых заяв¬
лялось, что войска устали, драться больше не желают и что
если мир не будет вскоре заключен, то меня убьют. Однако
получал я и иные письма, также анонимные, в которых зна¬
чилось, что если война не будет доведена до конца и «измен¬
ница-императрица Александра Федоровна» заставит заклю¬
чить несвоевременный мир, то меня также убьют. Из этого
видно, что для меня выбор был не особенно широк, а мнения
относительно войны и мира в войсках расходились.
Во всяком случае в это время войска были еще строго дис¬
циплинированы, и не подлежало сомнению, что в случае пере¬
хода в наступление они выполнят свой долг в той же степени,
как и в 1916 году. Как и раньше бывало, прибывавшие попол¬
нения, очень плохо обученные, были распропагандированы,
но, по прибытии на фронт, через некоторое время, после усер¬
дной с ними работы, дело с ними налаживалось. Меня особен¬
но заботили не войска и их мощь, в которой я в то время не
сомневался, а внутренние дела, которые не могли не влиять на
состояние духа армии. Постоянная смена министров, зачас¬
тую чрезвычайно странный выбор самих министров и премьер-
министров, хаотическое управление Россией с так называемы¬
ми безответственными лицами, в виде всесильных советников,
бесконечные рассказы о Распутине, императрице Александре
Федоровне, Штюрмере1 и т.п. волновали всех. Можно сказать,
что за исключением солдатской массы, которая в своем боль¬
шинстве была инертна, офицерский корпус и вся та интелли¬
генция, которая находилась в составе армии, были настроены
по отношению к правительству в высшей степени враждебно.
Везде не стесняясь говорили, что пора положить предел безоб¬
разиям, творящимся в Петербурге, и что совершенно необхо¬
димо установить ответственное министерство.
1 Штюрмер Борис Владимирович — гофмейстер, обер-камергер. В
1916 г. — председатель Совета Министров, министр внутренних и ино¬
странных дел. — Ред.
265
Сам же я хорошо сознавал, что после первого акта рево¬
люции, бывшего в 1905—1906 годах, неминуемо должен быть
и второй акт, как неизбежное последствие этой грозной и
продолжительной войны. Мне, любящему Россию всеми си¬
лами своей души, хотелось лишь одного: дать возможность
закончить эту войну победоносно для России. А для сего было
совершенно необходимо, чтобы неизбежная революция на¬
чалась по окончании войны, ибо одновременно воевать и ре-
волюционировать невозможно. Для меня было ясно, что если
мы начнем революцию несвоевременно, то войну должны
проиграть. А это, в свою очередь, повлечет за собой такие
последствия, которые в то время нельзя было исчислить. И,
конечно, легко можно было предположить, что Россия рас¬
сыплется, что я считал безусловно для нас нежелательным и
великим бедствием для народа, который я любил и люблю
всей душой. Какую бы физиономию революция ни приняла, я
внутренне решил покориться воле народной, но желал, что¬
бы Россия сохранила свою мощь, а для этого необходимо
было выиграть войну.
Из бесед со многими лицами, приезжавшими на фронт по
тем или иным причинам из внутренних областей России, я
знал, что все мыслящие граждане, к какому бы классу они ни
принадлежали, были страшно возбуждены против правитель¬
ства и везде без стеснения кричали, что так продолжаться не
может. С другой стороны, при моих разговорах с отдельными
министрами, которые приезжали ко мне на фронт, я видел в
них большую растерянность и неуверенность в своих дей¬
ствиях. В этом отношении интересной была у меня беседа с
министром земледелия Риттихом, которого я видел в первый
раз. Эго был человек молодой, по-видимому, умный и энер¬
гичный, распорядительный. Он мне говорил, что попал в ми¬
нистры совершенно неожиданно для себя и этого поста ни в
каком случае не стремился занять. Почему его выбрали в
министры, он понять не мог, ибо с Распутиным никаких от¬
ношений не имел и даже никогда его не видел, никакой про¬
текцией не пользовался, да и царя лично знает очень мало.
Риттих предполагал, что некого было назначить на такое труд¬
266
ное место, отказаться от этого поста не считал себя вправе
ввиду переживаемого времени, делал что мог, но сознавал
бесполезность своего труда, ибо, будучи только что назна¬
ченным министром земледелия, он не сомневался, что не ус¬
пеет доехать до Петербурга, как будет уже смещен без вся¬
кой причины. При такой неуверенности и его самого, и его
подчиненных, и общественных деятелей в прочности его по¬
ложения ясно, что все предпринимавшиеся им мероприятия
успеха иметь не могли; в это время на министров смотрели не
серьезно, а скорее с юмористической точки зрения.
Вот при каком положении дел я решился написать пись¬
мо министру двора графу Фредериксу. Черновик этого пись¬
ма у меня затерялся уже после моего отъезда с фронта, но
вкратце я помню его содержание твердо. Изложив в нем по¬
ложение России и возбуждение общественного мнения, ко¬
торым пренебрегать нельзя, в особенности в такое тяжелое
время, я просил доложить, что для спасения России совер¬
шенно необходимо дать ранее обещанную конституцию и
призвать все общественные силы для совокупной работы на
пользу войны. Я добавлял, что секретные распоряжения —
давить и сводить на нет деятельность всероссийских земско¬
го и городского союзов — преступны, так как оба этих обще¬
ственных учреждения приносят с начала кампании неисчис¬
лимую пользу армии и облегчают ей исполнение ее бесконечно
тяжелого долга. На это письмо я ни ответа ни привета не
получил.
В начале января 1917 года вел. князь Михаил Александро¬
вич1, служивший у меня на фронте в должности командира
кавалерийского корпуса, получил назначение генерал-инспек¬
тора кавалерии и по сему случаю приехал ко мне проститься.
Я очень его любил, как человека безусловно честного и чисто¬
го сердцем, непричастного ни с какой стороны ни к каким
1 Великий князь Михаил Александрович — сын императора Алек¬
сандра III. Генерал-лейтенант и генерал-адъютант. Во время первой
мировой войны — командующий Кавказской дивизией, командир
2-го кавалерийского корпуса, генерал-инспектор кавалерии. — Ред.
267
интригам и стремившегося лишь к тому, чтобы жить как ча¬
стное лицо, не пользуясь прерогативами императорской фа¬
милии. Он устранялся, насколько это было возможно, от ка¬
ких бы то ни было дрязг — как в семействе, так и в служебной
жизни. Как воин он был храбрый генерал и скромно, трудо¬
любиво выполнял свой долг. Ему, брату государя, я очень рез¬
ко и твердо объяснил положение России и необходимость
тех реформ, немедленных и быстрых, которые современная
жизнь неумолимо требует. Я указывал, что для выполнения
их остались не дни, а только часы, и что во имя блага России я
умоляю его разъяснить все это царю. И если он (великий
князь) разделяет мое мнение, то поддержит содержание мо¬
его доклада и со своей стороны. Он мне ответил, что со мной
совершенно согласен и как только увидит царя, постарается
выполнить это поручение. «Но, — добавил он, — я влиянием
никаким не пользуюсь и значения никакого не имею. Брату
неоднократно со всевозможных сторон сыпались предупреж¬
дения и просьбы в таком же смысле, но он находится под
таким влиянием и давлением, которого никто не в состоянии
преодолеть». На этом мы с ним и расстались.
В январе 1917 года я собрал командующих армиями для
того, чтобы распределить роли каждой армии при наступле¬
нии весной этого года. Главный удар поручался мной на сей
раз VII армии, ударная группа которой должна была напра¬
виться в северо-западном направлении на Львов. XI армия
своей ударной группой должна была пробиться прямо на за¬
пад, также направлением на Львов, а «особая» и III армии
должны были продолжать свои операции для захвата Влади¬
мира Волынского и Ковеля. Что касается VIII армии, нахо¬
дившейся в Карпатах, то она своей ударной группой должна
была выполнять вспомогательную роль, помогая правому флангу
румынского фронта для продвижения его вперед.
На сей раз моему фронту были даны сравнительно зна¬
чительные средства для атаки противника: так называемый
«ТАОН» — главный артиллерийский резерв верховного
главнокомандующего, состоявший из тяжелой артиллерии
разных калибров, и два армейских корпуса того же резерва
268
должны были прибыть ранней весной. Я был вполне уверен,
что при той же тщательной подготовке, которая велась в
предыдущем году, и значительных средствах, которые от¬
пускались, мы не могли не иметь и в 1917 году хорошего
успеха. Войска, как я выше говорил, были в твердом настро¬
ении духа, и на них можно было надеяться, за исключением
VII Сибирского корпуса, который прибыл на мой фронт
осенью с рижского района и был в колеблющемся настрое¬
нии. Некоторую дезорганизацию внесла неудачная мера фор¬
мирования третьих дивизий в корпусах без артиллерии и
трудность сформировать этим дивизиям обозы ввиду недо¬
статка лошадей, а отчасти и фуража. Сомнительным было
также состояние конского состава вообще, так как овса и
сена доставлялось из тыла чрезвычайно мало, а на месте не
было возможности что-либо добывать, ибо уже все было съе¬
дено. Прорвать первую укрепленную полосу противника мы,
безусловно, могли, но дальнейшее продвижение на запад при
недостатке и слабости конского состава делалось сомнитель¬
ным,, о чем я доносил и настоятельно просил ускоренно по¬
мочь этому бедствию. Но в Ставке, куда уже вернулся Алек¬
сеев (Гурко принял опять «особую» армию), а также в
Петербурге было, очевидно, не до фронта. Подготовлялись
великие события, опрокинувшие весь уклад русской жизни
и уничтожившие и армию, которая была на фронте.
Февральская революция
Глухое брожение всех умов в тылу невольно отражалось
на фронте, и можно сказать, что к февралю 1917 года вся
армия — на одном фронте больше, на другом меньше —
была подготовлена к революции. Офицерский корпус в это
время также поколебался и, в общем, был крайне недово¬
лен положением дел.
Лично я находился в полном недоумении, что из всего это¬
го выйдет. Было ясно, что так продолжаться не может, но во
что выльется это общее неудовлетворение — никак предуга¬
дать не мог. Доходили до меня сведения, что задумывается
дворцовый переворот, что предполагают провозгласить на¬
269
следника Алексея Николаевича императором при регентстве
вел. князя Михаила Александровича, а по другой версии —
Николая Николаевича. Но все это были темные слухи, не
имевшие ничего достоверного. Я не верил им, потому что глав¬
ная роль по ним предназначалась Алексееву, который якобы
согласился арестовать Николая II и Александру Федоровну.
Зная свойства характера Алексеева, я был убежден, что он
это не выполнит.
Вот при такой-то обстановке на фронте разразилась Фев¬
ральская революция в Петрограде. Я получал из Ставки под¬
робные телеграммы, сообщавшие о ходе восстания, и нако¬
нец был вызван к прямому проводу Алексеевым, который
сообщил мне, будто вновь образовавшееся Временное пра¬
вительство объявило ему, что, в случае отказа Николая II от¬
речься от престола, оно грозит прервать подвоз продоволь¬
ствия и боевых припасов в армию (у нас же никаких запасов
не было); поэтому Алексеев просил меня и всех главнокоман¬
дующих телеграфировать царю просьбу об отречении. Я ему
ответил, что со своей стороны считаю эту меру необходимой
и немедленно исполню. Родзянко тоже прислал мне срочную
телеграмму такого же содержания, на которую я ответил
также утвердительно. Не имея под рукой моих документов,
не могу привести точно текст этих телеграмм, разговоров по
прямому проводу и моих ответов, но могу утвердительно ска¬
зать, что смысл их верен и мои ответы также. Помню лишь
твердо, как я ответил Родзянко, что мой долг перед родиной
и царем я выполню до конца, и тогда же послал телеграмму
царю, в которой просил его отказаться от престола.
В результате, как известно, царь подписал отречение от
престола, но не только за себя, но и за своего сына, назначив
своим преемником Михаила Александровича, также отрек¬
шегося. Мы остались без царя.
Когда выяснились подробности этого дела и то важное
обстоятельство, что Государственную думу и Временное пра¬
вительство возглавил Совет рабочих и солдатских депутатов,
в котором преобладающий голос в то время имели меньше¬
вики и эсеры, мне стало ясным, что дело на этом остано¬
270
виться не может и что наша революция обязательно долж¬
на закончиться тем, что у власти станут большевики. Я толь¬
ко никак не мог сообразить, как этого не понимают кадеты,
а в частности — Милюков1, Родзянко, Львов. Кажется, было
ясно, что вопрос о принципах и основах управления Росси¬
ей находился в руках армии, т.е. миллионов бойцов, бывших
на фронте и подготовлявшихся в тылу, составлявших цвет
всего населения и к тому же вооруженных. Корпус офице¬
ров, ничего не понимавший в политике, мысль о которой
была им строжайше запрещена, находился в руках солдатс¬
кой массы, и офицеры не имели на эту массу никакою влия¬
ния; возглавляли же ее разные эмиссары и агенты социалис¬
тических партий, которые были посланы Советом рабочих
и солдатских депутатов для пропаганды мира «без аннексий
и контрибуций». Солдат больше сражаться не желал и на¬
ходил, что раз мир должен быть заключен без аннексий и
контрибуций и раз выдвинут принцип права народов на са¬
моопределение, то дальнейшее кровопролитие бессмыслен¬
но и недопустимо. Эго было, так сказать, официальное объяс¬
нение. Тайное же состояло в том, что взял верх лозунг «Долой
войну, немедленно мир во что бы то ни стало и немедленно
отбирание земли у помещика» — на том основании, что ба¬
рин столетиями копил себе богатство крестьянским горбом,
и нужно от него отобрать это незаконно нажитое имуще¬
ство. Офицер сразу сделался врагом в солдатских умах, ибо он
требовал продолжения войны и представлял собой, в глазах
солдата, тип барина в военной форме.
Сначала большинство офицеров стало примыкать к
партии кадетов, а солдатская масса вдруг вся стала эсеровс¬
кой. Но вскоре она разобрала, что эсеры с Керенским1 2 во
главе проповедуют наступление, продолжение союза с Ан¬
1 Милюков Павел Николаевич — один из основателей и лидеров
кадетской партии. Член Государственной думы, министр иностран¬
ных дел — Ред.
2 Керенский Александр Федорович — член Государственной думы
с 1912 г., министр юстиции, верховный главнокомандующий. — Ред.
271
тантой и откладывают дележ земли до Учредительною со¬
брания, которое должно решить этот вопрос, установив
основные законы государства. Такие намерения совершен¬
но не входили в расчеты солдатской массы и ясно противо¬
речили ее вожделениям. Вот тут-то проповедь большеви¬
ков и пришлась по вкусу и понятиям солдат. Их совершенно
не интересовал Интернационал, коммунизм и т.п. вопросы.
Они только усвоили себе следующие начала будущей сво¬
бодной жизни: немедленно мир во что бы то ни стало, ото¬
брание от всею имущественною класса, к какому бы он со¬
словию ни принадлежал, всего имущества, уничтожение
помещика и вообще барина. Дальнейшие их надежды со¬
стояли в том, что начальства не будет никакого и никакого
налога вносить никому не следует. Живи каждый как хо¬
чет — вот и все. Как видите, программа ясная и краткая. О
России никто не беспокоился, да и не думал о ней никто.
Теперь станет вполне понятно, как случилось, что весь
командный состав сразу потерял всякое влияние на вверен¬
ные ему войска и почему солдат стал смотреть на офицера,
как на своего врага. Офицер не мог стать на вышеизложен¬
ную политическую платформу, если только можно так на¬
звать столь по-детски дикое представление об управлении
государством.
Офицер в это время представлял собой весьма жалкое зре¬
лище, ибо он в этом водовороте всяких страстей очень плохо
разбирался и не мог понять, что ему делать. Его на митингах
забивал любой оратор, умевший болтать языком и прочитав¬
ший несколько брошюр социалистическою содержания. При
выступлениях на эти темы офицер был совершенно безору¬
жен, ничего в них не понимал. Ни о какой контрпропаганде и
речи бьггь не могло. Их никто и слушать не хотел. В некоторых
частях дошли до того, что выгнали все начальство, выбрали
себе свое — новое — и объявили, что идут домой, ибо воевать
больше не желают. Просто и ясно. В других частях арестовы¬
вали начальников и сплавляли в Петроград в Совет рабочих и
солдатских депутатов. Наконец, нашлись и такие части, по пре¬
имуществу на Северном фронте, где начальников убивали.
272
При такой-то обстановке мне пришлось оставаться глав¬
нокомандующим Юго-Западным фронтом, а потом стать
верховным главнокомандующим. Видя этот полный развал
армии и не имея ни сил, ни средств изменить ход событий, я
поставил себе целью хоть временно сохранить относитель¬
ную боеспособность армии и спасти офицеров от истребле¬
ния.
Если бы после первого акта революции 1905—1906 го¬
дов старое правительство взялось за ум, произвело нужные
реформы и между прочими мерами дало офицерскому со¬
ставу знание и умение пропагандировать свою политграмо¬
ту, подготовив умелых ораторов из офицерской среды, то
развал не мог бы состояться в таком быстром темпе. Теперь
же приходилось метаться из одной части в другую, с трудом
удерживая ту или иную часть от самовольного ухода с фрон¬
та — иногда целую дивизию или корпус.
Беда была еще в том, что меньшевики и эсеры, считав¬
шие необходимым поддержать мощь армии и не желавшие
разрыва с союзниками, сами разрушили армию изданием
пресловутого приказа №1 или выработкой по их требованию
«Декларации прав солдата», в корне разрушавшей дисципли¬
ну, без которой никакое войско существовать не может.
При таком тяжелом положении фронта я счел нужным
просить главковерха Алексеева собрать в Ставке всех глав¬
нокомандующих фронтами для обмена мнениями и согласо¬
вания наших усилий сохранить армию. Вероятно, и другие
командующие фронтами заявляли то же самое. Как бы то ни
было, но Алексеев созвал всех главнокомандующих фронта¬
ми, кроме Кавказского, на совещание в Ставку — насколько
мне помнится, в апреле или в начале мая. Оказалось, как и
следовало ожидать, что на всех фронтах с незначительной
разницей положение совершенно одинаковое. Выяснилось
также, что усиленная революционная пропаганда в войсках
ведется частью по приказанию, а частью попустительством
Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, так
как большинство пропагандистов было снабжено мандата¬
ми этого совета. Выяснилось также то, что, опасаясь контр¬
273
революции, о которой никто и не помышлял, названный
совет в лице многих его членов продолжал разрушать дис¬
циплину в армии. Подводя итог всему нашему совещанию,
мы пришли к заключению, что мы сами ничего поделать не
можем и что нам нужно объясниться с Временным прави¬
тельством и Петросоветом. Мы просили Алексеева всем
вместе ехать в Петроград, чтобы объяснить необходимость
какого-либо решения; т.е. или заключить сепаратный мир,
или прекратить мирную пропаганду в войсках и напротив
пропагандировать послушание начальству, дисциплину и
продолжение войны. В противном случае мы решили про¬
сить об увольнении нас с наших постов.
Поехали главковерх Алексеев, главкосев Абрам Драгами-
ров, главкозап Гурко и главкоюз — я.
Алексеев испросил у Львова разрешение прибыть нам,
вышеперечисленным, экстренным поездом в Петроград.
Прибыли мы утром, на вокзале был выставлен почетный
караул, а встретил нас военный министр Керенский, вновь
назначенный на эту должность после отказа Гучкова1. В это
время главнокомандующим войсками Петроградского во¬
енного округа состоял Корнилов, назначенный с моего фронта,
для того чтобы привести войска столицы в порядок, кото¬
рый у них сильно хромал. Меня удивило то, что я увидел.
Невзирая на команду «смирно», солдаты почетного карау¬
ла продолжали стоять вольно и высовывались, чтобы на нас
посмотреть; на приветствие Алексеева отвечали вяло и с ус¬
мешкой, которая оставалась на их лицах до конца церемо¬
нии; наконец, пропущенные церемониальным маршем, они
прошли небрежно, как бы из снисхождения к верховному
главнокомандующему.
Львов принял нас очень любезно, но как-то чувствова¬
лось, что он не в своей тарелке и совсем не уверен в своей
власти и значении. Как раз в этот день велись усиленные
переговоры между ним и Советом рабочих и солдатских
1 Гучков Александр Иванович — член Государственного совета по
выборам, член и председатель Государственной думы. — Ред.
274
депутатов о формировании смешанного министерства, при¬
чем несколько портфелей должны были принять социалис¬
ты-меньшевики и эсеры. Обедали мы у Львова. На другой
день в Мариинском дворце собрались, чтоб нас выслушать,
все министры, часть членов Государственной думы и часть
членов Совета рабочих и солдатских депутатов. Говорено было
много каждым из главнокомандующих, начиная с Алексее¬
ва. Я не помню, что каждый из них говорил; да это, в сущ¬
ности, и неважно, так как все наши прения ни к чему не
привели и развал армии продолжал идти своим неудержи¬
мым темпом. Считаю, однако, необходимым привести свою
речь вследствие того, что потом извратили ее смысл. Стено¬
граммы этой речи у меня не было и нет, но я записал ее тогда
же вкратце и отлично ее помню.
Я говорил, что не понимаю смысла работы эмиссаров
Совета рабочих и солдатских депутатов, старающихся усу¬
гублять развал армии, якобы опасаясь контрреволюции,
проводником которой якобы может быть корпус офицеров.
Я считал необходимым заявить, что я лично и подавляющее
число офицеров сами, без принуждения, присоединились к
революции, и теперь мы все такие же революционеры, как
и они. Поэтому никто не имеет права подозревать меня и
офицеров в измене народу, а потому не только прошу, но
настоятельно требую прекращения травли офицерского со¬
става, который при подобных условиях не в состоянии вы¬
полнять своего назначения и продолжать вести военные дей¬
ствия. Я требовал доверия, в противном же случае просил
уволить меня от командования войсками Юзфронта. Вот
точный смысл моей речи.
Я настоятельно просил вновь назначенного военным ми¬
нистром Керенского прибыть на Юзфронт, дабы он сам за¬
явил войскам требования Временного правительства, под¬
крепленного решением Совета рабочих и солдатских
депутатов. Он выполнил свое обещание, приехал на фронт,
объехал его и во многих местах произносил речи на митин¬
гах. Солдатская масса встречала его восторженно, обещала
все что угодно, и нигде не исполнила своего обещания. Шкур¬
275
ничество и отсутствие дисциплины взяло верх, что было впол¬
не понятно.
Назначение верховным
главнокомандующим и отставка
Вслед за сим, в половине мая 1917 года, я был назначен
верховным главнокомандующим. Я понимал, что, в сущнос¬
ти, война для нас кончена, ибо не было безусловно никаких
средств заставить войска воевать. Эго была химера, которой
могли убаюкиваться люди вроде Керенского, Соколова и
тому подобные профаны, но не я.
Я вполне сознаю, что с самого начала революции я мог
допустить и неизбежно делал промахи. При таких трудных
обстоятельствах, как война и революция в одно время, при¬
ходилось много думать о своей позиции, для того чтобы быть
полезным своему народу и родине. Среди поднявшегося люд¬
ского водоворота, всевозможных течений — крайних пра¬
вых, крайних левых, средних и т.д. — среди разумных людей,
увлекающихся честных идеалистов, негодяев, авантюристов,
волков в овечьих шкурах, их интриг и домогательств, — в
такой среде сразу твердо и бесповоротно решиться на тот
или иной образ действий было для меня невозможно. Я не
гений и не пророк и будущего твердо знать не мог. Действо¬
вал же я по совести, всеми силами стараясь тем или иным
способом сохранить боеспособную армию. Я сделал все что
мог. Но, повторяю, я не гений и оказался не в состоянии
привести сразу в полный порядок поднявшуюся народную
стихию, потрясенную трехлетней войной и небывалыми
потерями. Спрашивается, однако: кто же из моих соседей
мог это исполнить? Во всяком случае мой фронт держался
твердо до моего отъезда в Могилев, и у меня не было ни
одного случая убийства офицеров, чем другие фронты по¬
хвастаться не могли. А затем могу сказать, что войска вери¬
ли мне и были убеждены, что я — друг солдата и ему не из¬
меню. Поэтому, когда бывали случаи, если та или иная
дивизия или корпус объявляли, что более на фронте оста¬
ваться не желает и уходит домой, предварительно выгнав
276
свой командный состав, и угрожая смертью всякому генера¬
лу, который осмелился к ней приехать, — тогда я прямо ехал
в такую взбунтовавшуюся часть, и она неизменно принима¬
ла меня радостно, выслушивала мои упреки и давала обеща¬
ние принять обратно изгнанный ею начальствующий состав,
слушаться его и не уходить с позиций, защищаясь в случае
наступления противника.
Одного мне не удавалось — это получить обещания на¬
ступать и атаковать вражеские позиции. Тут уже на сцену
выступали слова «без аннексий и контрибуций», и дальше
дело никак не шло, ибо это, в сущности, были отговорки,
основанные на нежелании продолжать войну. Позицию
большевиков я понимал, ибо они проповедовали «долой
войну и немедленно мир во что бы то ни стало». Но я никак
не мог понять тактики эсеров и меньшевиков, которые пер¬
выми разваливали армию, якобы во избежание контррево¬
люции (что не доказывало их знания состояния умов сол¬
датской массы), и вместе с тем желали продолжения войны
до победного конца. Поэтому-то я пригласил военного ми¬
нистра Керенского весной 1917 года прибыть на Юзфронт,
чтобы на митингах подтвердить от имени Петроградского
совета рабочих и солдатских депутатов требование насту¬
пать, так как к этому времени солдатская масса Государ¬
ственную думу более не признавала, считая ее себе враж¬
дебной, и слушалась, и то относительно, Совета рабочих и
солдатских депутатов. Важно было, чтобы он сам убедился в
состоянии духа армии. Кроме того, я приглашал его, чтобы
снять ответственность с себя лично и с корпуса офицеров,
будто бы не желавших служить революции. Наконец, это
было последнее средство, к которому можно было прибег¬
нуть. Керенского сопровождал Соколов, автор пресловутого
приказа N° 1.
К маю войска всех фронтов совершенно вышли из пови¬
новения, и никаких мер воздействия предпринимать было
невозможно. Да и назначенных комиссаров слушались лишь
постольку, поскольку они потворствовали солдатам, а ког¬
да они шли им наперекор, солдаты отказывались исполнять
277
и их распоряжения. Например, VII Сибирский корпус, ото¬
двинутый с позиций в тыл для отдыха, наотрез отказался по
окончании отдыха вернуться на фронт и объявил комиссару
корпуса Борису Савинкову1, что бойцы корпуса желают идти
для дальнейшего отдыха в Киев; никакие уговоры и угрозы
Савинкова не помогли. Таких случаев на всех фронтах было
много. Правда, при объезде Юзфронта Керенским его по¬
чти везде принимали горячо и многое ему обещали. Но ког¬
да дошло до дела, то, взяв сначала окопы противника, войс¬
ка затем самовольно на другой же день вернулись назад,
объявив, что так как аннексий и контрибуций требовать
нельзя и война до победного конца недопустима, то они и
возвращаются на свои старые позиции. А затем, когда про¬
тивник перешел в наступление, наши армии без сопротив¬
ления очистили свои позиции и пошли назад. Ясно, что и
Керенский и тогдашний Совет рабочих и солдатских депу¬
татов также потеряли к этому времени свое обаяние в умах
солдатских масс, и мы быстро приближались к анархии, не¬
взирая на старания немощного Временного правительства,
которое, правду сказать, само твердо не знало, чего хотело.
При этой-то обстановке мне было предложено в конце
мая 1917 года принять должность верховного главнокоман¬
дующего. Так как я решил во всяком случае оставаться в
России и служить русскому народу, то я согласился на пред¬
ложение, сделанное мне Керенским.
Исходил я из следующих соображений.
Очевидно, переворачивающаяся страница нашей исто¬
рии неизбежно вытекала из прошлого; и, не поняв или не
обратив внимания на это прошлое, все настоящее могло, да
и должно было, показаться странным и непонятным. Не за¬
бираясь слишком в глубину истории, вспомним мельком
Пугачевский бунт при Екатерине II, во время которого унич¬
тожались помещики, ибо уже тогда идеал крестьянства в
1 Савинков Борис Викторович — эсер. В 1917 г. комиссар Времен¬
ного правительства в 8-й армии, затем комиссар Юго-Западного
фронта. — Ред.
278
скрытом виде состоял в том, чтобы уничтожить барина, ог¬
рабить его и, главное, присвоить его земли. Главное зло, кре¬
постное право, заложенное Борисом Годуновым, значитель¬
но впоследствии развившееся и укрепившееся, естественно,
делало всю массу крестьянства совершенно бесправной и
державшейся в диком состоянии. Пока лозунги «Вера, царь
и отечество» не теряли в глазах людей своего величия и оба¬
яния, такое состояние народа, несмотря на местные волне¬
ния, изредка прорывавшиеся наружу, существовало и до¬
вольно крепко держалось.
Но вот при Александре I, во время борьбы с французс¬
кой революцией и Наполеоном I, наши войска вошли в тес¬
ное соприкосновение с французами, на знаменах коих сто¬
яли лозунги «Свобода, равенство и братство», и эти слова
стали чарующе действовать не столько на солдат, сколько
на корпус офицеров. Образовались тайные общества, кото¬
рые в конце концов вылились в так называемое восстание
декабристов 14 декабря 1825 года. Развитию этих револю¬
ционных течений способствовали распространявшиеся
мысли и мнения самого Александра I, стремившегося на сло¬
вах к конституции и к освобождению крепостных и никогда
не переходившего от слов к делу. При Николае I эти тече¬
ния были загнаны в подполье, скрывались и тлели втихо¬
молку, постепенно захватывая интеллигенцию; народная же
масса казалась инертной. Неудачная Севастопольская вой¬
на и реформы Александра II захватили и вызвали наружу
таившееся революционное движение интеллигенции, кото¬
рая страстно бросилась в агитацию. Их мечтаниям не было
предела и никакие реформы их не удовлетворяли. Правда,
что и правительство, увидя результаты своих реформ, само
испугалось своей работы и начало пятиться назад, отбирая
одной рукой то, что давало другой. Народ, невзирая на рево¬
люционную пропаганду в его среде, продолжал казаться
инертным. Но освобождение крестьян от крепостного пра¬
ва нисколько их не удовлетворило, ибо земли им было наре¬
зано недостаточно; да и то дано было не им в собственность,
а общине, при которой о культурном, интенсивном хозяй¬
279
стве и речи быть не могло. Народ оставался таким же безгра¬
мотным и темным, как и раньше. Лозунг «Вера, царь и отече¬
ство» стал постепенно терять свое значение в их глазах, и
чувствовалось скрытое недоумение и неудовольствие в их
головах. Развивать народ, учить его, пропагандировать но¬
вые идеи правительственного порядка считалось преступ¬
ным и сильно каралось, ибо полагали наиболее удобным и
легким держать всю народную массу в темноте. Поэтому
ни идеи русской государственности, ни патриотизма, ни пра¬
вославия, освещенные с точки зрения правительства, не
имели места. А широкий доступ получила тайная антипра¬
вительственная пропаганда, сильно старавшаяся опроки¬
нуть все вековечные устои, на которых основывал свой быт
и свою жизнь этот инертный людской океан. Правитель¬
ство же основывало свое благополучие на терминах: держи,
не пущай, карай.
Воцарение Александра III и его правление после стра¬
дальческой смерти его отца, опять вогнало революционное
движение в подполье. Но трудно сказать: в этой фазе разви¬
тия подготовки революции не способствовали ли они таким
образом действия более плодотворной и успешной ее подго¬
товке? Ведь времена были уже не те и слова «держи и не
пущай» не имели уже той силы и обаяния, как при его деде.
Этим он окончательно бросил интеллигенцию в революцион¬
ный лагерь. Если при нем и не было каких-либо революцион¬
ных эксцессов, то лишь потому, что он имел благоразумие
твердо и мирно править, не давая возможности прорываться
наружу копившемуся под спудом неудовольствию. Времена
самодержавия исторически и психологически были уже из¬
житы и нужно было идти вместе со своим временем. Задер¬
жав на точке замерзания ход государственной машины, он
тем самым готовил для своего сына тяжелое наследие, кото¬
рое, правда, при большом старании этого столь слабоволь¬
ного наследника, поглотило и его самого и его царство без
остатка.
Во всяком случае нужно безусловно признать, что ко вре¬
мени воцарения Николая II русская держава лишь по на¬
280
ружности была спокойна и сильна. К тому же необходимо
сознать, что он по натуре своей был несчастлив. Ему просто
не везло. Вспомним ею кругосветное плавание молодым че¬
ловеком, когда в Японии ни с того ни с сего его ранил в голо¬
ву какой-то японский изувер; или несчастье на Ходынском
поле во время его коронации, где он также был ни в чем не
повинен. У окружающих его лиц не хватило мозгов насто¬
ять на прекращении празднеств после такой неожиданной
гекатомбы трупов его подданных. Не говорю уже о бессмыс¬
ленной войне с Японией. Заключить союз с Францией, много
лет готовиться к войне на Западном фронте и неожиданно
разбить себе лоб в дальневосточной авантюре. Все это было,
несомненно, безрассудно. Этим он расстроил боеспособ¬
ность русской армии, финансы государства и заставил за здо¬
рово живешь бессмысленно пролить море русской крови.
Первый акт русской революции 1905—1906 гг. и вызван был
этой преступной детской затеей. Эго было первое и очень
важное предупреждение Провидения, что в государстве не¬
благополучно и что нужно принять серьезные радикальные
меры к предотвращению дальнейших актов революции. И
что же было сделано? Да почти ничего. Обещанные реформы
были смазаны и приняли весьма уродливый вид. Было объяв¬
лено, что, невзирая на данную конституцию, самодержавие
продолжает существовать под флагом «Держи и не пущай».
И мы начали опять готовиться к войне на Западе, причем
реформы военного ведомства свелись по преимуществу к но¬
вому обмундированию, более красивому и элегантному, в осо¬
бенности в гвардии и в кавалерии, которые в Японской войне
вовсе не участвовали; и начали строить новый флот, т.к. пре¬
дыдущий был погребен в Японском море.
А между тем было о чем подумать. Революция, хотя вре¬
менно и погашенная, ясно указала, что теперь крестьянство
уже не то, что все слои общества крайне недовольны, интел¬
лигенция почти вся революционная. И нетрудно было дога¬
даться, что устройством так называемого союза русского
народа, составленного притом из подонков этого же народа,
ограничиться никак нельзя.
281
Весьма характерно, что к этому же времени вылезли раз¬
ные проходимцы, которые, пользуясь мистическим настро¬
ением психически больной царицы, стали играть серьезную
роль в жизни царской четы и тем влиять на управление го¬
сударством. Это восстановило против монарха все серьез¬
ные круги общественных и государственных деятелей, окон¬
чательно изолировав самих царя и царицу, оставшихся в свете
так называемой дворцовой камарильи. Тут выступил на сце¬
ну Распутин, ставший играть серьезную роль в управлении
Россией.
Во многом это напоминает последние годы царствова¬
ния Людовика XVI и Марии Антуанетты во Франции. Это
очень понятно, ибо одинаковые причины вызывают неми¬
нуемо такие же действия, а за ними и последствия. В такой-
то обстановке началась давно предвиденная, неизбежная
всемирная война. Моральной подготовки к ней не было
сделано никакой. Невзирая на это, подъем всех классов был
велик, но правительство со своей стороны не приняло реши¬
тельно никаких мер для поддержания этого крайне важного
настроения и по-прежнему продолжало борьбу с Государ¬
ственной думой, в общем настроенной весьма патриотично.
Дело шло как будто бы лишь о борьбе только правительства
с Германией и Австро-Венгрией, и были приняты все возмож¬
ные меры к тому, чтобы не привлекать общественные круги
к работе на пользу Родины. Забыли, что в современных вой¬
нах, в которых на борьбу с врагом привлекается весь народ,
такая война может быть успешной лишь при условии общих
сверхъестественных усилий всех сословий и классов безраз¬
дельно. В сущности к этой войне в большей или меньшей сте¬
пени никто подготовлен не был, ибо никто не предвидел раз¬
мера и хода войны. Но в странах, где весь народ был привлечен
тем или иным способом к участию в этой борьбе на жизнь
или смерть, естественно, военное ведомство справлялось с
возложенной на него задачей лучше и легче, чем у нас
В качестве верховного главнокомандующего я объехал За¬
падный и Северный фронты, чтобы удостовериться, в каком
положении они находятся, и нашел, что положение на этих
282
фронтах значительно хуже, чем на Юго-Западном. Напри¬
мер, вновь назначенный главнокомандующий Западным
фронтом Деникин донес мне, что вновь сформированная 2-я
Кавказская гренадерская дивизия выгнала все свое началь¬
ство, грозя убить каждого начальника, который вздумал бы
вернуться к ним, и объявила, что идет домой. Я поехал в Минск,
забрал там Деникина, дал знать этой взбунтовавшейся диви¬
зии, что еду к ней, и приехал на автомобиле. В то время сол¬
датская масса верила, что я друг народа и солдата и не выдам
их никому. Дивизия вся собралась без оружия, в относитель¬
ном порядке, дружно ответила на мое приветствие и с инте¬
ресом слушала мои прения с выбранными представителями
дивизии. В конце концов дивизия согласилась принять обрат¬
но свое начальство, обещала оборонять наши пределы, но
наотрез отказалась от каких бы то ни было наступательных
предприятий. Совершенно то же я проделал и в I Сибирском
армейском корпусе. Таких случаев было много, и неизменно
оканчивались они теми же результатами.
В это безвыходно тяжелое время Борис Савинков, со¬
стоявший комиссаром при Корнилове на Юго-Западном
фронте, прислал телеграмму Керенскому, в которой доно¬
сил, что заменивший меня главкоюз ген. Гутор, по мнению
исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских
депутатов Юзфронта, негоден и что он просит назначить
Корнилова. Керенский, приехав ко мне в Ставку, поручил
мне съездить на Юзфронт для смены Гутора и водворения
на его место Корнилова. Я считал, что смена командного со¬
става, в особенности на таких крупных должностях, как глав¬
нокомандующие фронтами, по требованию солдатских де¬
путатов чревата дурными последствиями, но в конце концов
согласился на настояния Керенского. Приехав на Юзфронт,
я встретил неожиданное препятствие в лице самого Корни¬
лова, который заявил мне, что заместить Гутора он согласен
лишь при выполнении тех условий, которые он мне предъ¬
явит. На это я ему ответил, что никаких его условий в дан¬
ный момент я выслушивать не буду и не приму и считаю, что
высший командный состав подает в данном случае дурной
283
пример отсутствия дисциплины, торгуясь при назначении в
военное время чуть ли не на поле сражения. Тогда он сдался
и без дальнейших возражений вступил в исполнение своих
новых обязанностей.
Не успел я вернуться обратно в Могилев, как Керенский
опять приехал в Ставку с требованием Корнилова и Савин¬
кова немедленно восстановить полевые суды и смертную
казнь. В принципе против этого требования в военное вре¬
мя ничего нельзя было возразить, но весь вопрос состоял в
том, кто же будет выполнять эти приговоры. В той фазе ре¬
волюции, которую мы тогда переживали, было трудно най¬
ти членов полевого суда и исполнителей его смертных при¬
говоров, так как они были бы тотчас убиты и приговоры
остались бы невыполненными, что было бы окончательным
разрушением остатков дисциплины. Тем не менее, по на¬
стоянию Керенского, я подписал этот приказ и разослал по
телеграфу. Должен, однако, сознаться, что этот приказ не
был выполнен и остался на бумаге.
Из всего вышеизложенного нетрудно вывести заключе¬
ние, что мы воевать больше не могли, ибо боеспособность
армии по вполне понятным основаниям, оставляя даже в
стороне шкурный вопрос, перестала существовать.
Нужны были новые лозунги, ибо старые уже не годились.
Не говорю уже про лозунг «За веру, царя и отечество*, ко¬
торый был сброшен революцией; но и лозунги Временного
правительства и тогдашнего Совета рабочих и солдатских
депутатов «Мир без аннексий и контрибуций» и «Право
самоопределения народов», очевидно, не годились для про¬
должения войны.
Впоследствии выдвинутые большевиками лозунги «За ра¬
боче-крестьянскую власть» и «Долой буржуев-капиталис-
тов» были народу вполне приятны и понятны. По справед¬
ливости опять-таки скажу, что не могу до сих пор понять
партий кадетов, меньшевиков и эсеров, поедом евших друг
друга, боровшихся за власть и усердно разрушавших те ус¬
тои, на которых, по их мнению, они укрепились. Как бы то
ни было, но мы продолжали тянуть нашу лямку.
284
Во второй половине июля я получил телеграфное изве¬
щение Керенского, в котором он мне сообщал, что назнача¬
ет совещание высшего командного состава, которое долж¬
но решить, что делать дальше. Одновременно с этим я
получил частное извещение, что Керенский просил Времен¬
ное правительство о смене меня, как человека, борющегося
с его распоряжениями, и просил назначить на мое место
Корнилова. Я понял, что Борис Савинков проводит своего
кандидата, и очень охотно этому покорился, ибо считал, что
мы больше воевать не можем.
Положение на фронте было тяжелое, дисциплина пала,
основы ее рухнули, армия развалилась. Я был бессилен, ибо,
предъявляя просьбы и требования относительно необходи¬
мого укрепления дисциплины, я сознавал, что тогда еще не
настало время, чтобы сама жизнь заставила переменить от¬
ношение всех к этому вопросу. Мне предстояло стоять на
месте и ждать окончательной погибели армии.
Итак, получив телеграмму военного министра о его жела¬
нии устроить совещание в Ставке, я пригласил, кроме гене¬
ралов Алексеева и Рузского, главнокомандующих Западного
и Северного фронтов Деникина и Клембовского, которые,
по сложившейся обстановке, могли на время оставить свои
прямые обязанности. Но главнокомандующего Юзфронтом
ген. Корнилова я пригласить не мог, так как в то время весь
удар противника был направлен против его фронта и, ко¬
нечно, всем понятно, что в период развития военных дей¬
ствий главнокомандующему армиями ни на минуту нельзя
отлучиться от своих войск. То же самое относилось и к ген.
Щербачеву, который вел наступательную операцию на Ру¬
мынском фронте. Все подробные отзывы и донесения по зат¬
ронутым вопросам я запросил от них по телеграфу. Полу¬
ченные ответы я доложил на совещании в Ставке.
В этот день произошел странный инцидент, от меня не
зависевший, но комментировавшийся в то время на все лады.
Нам было сообщено, что министр прибывает в 2 ч. 30 м.
дня, но прибыл он на час раньше, и в тот момент я был занят
с моим начальником штаба оперативными распоряжения¬
285
ми. Я не мог вовремя попасть на вокзал, чтобы встретить его
ввиду спешности вопросов, разрешавшихся нами, и ген. Лу-
комский посоветовал мне не ехать. Все равно мы должны
были сейчас же встретиться с Керенским на совещании. Но
занятия наши были прерваны появлением адъютанта Керен¬
ского, передавшего мне требование министра немедленно
явиться на вокзал вместе с начальником штаба. Мы поехали.
В тот же день мне передали, что Керенский рвал и метал на
вокзале, грозно заявляя, что генералы разбаловались, что их
надо подтянуть, что я не желаю его знать, что он требует к
себе внимания, ибо «прежних» встречали, часами выстаивая
во всякую погоду на вокзалах, и т.д. Все это было очень
мелочно и смешно, в особенности по сравнению с той тра¬
гической обстановкой на фронте, о которой мы только что
совещались с начальником штаба.
Когда я вошел в вагон министра, он мне лично не выска¬
зал своего неудовольствия и упреков не делал, но сухое хо¬
лодное отношение сразу же почувствовалось. Он потребовал
доклада о положении дел на фронте, что я немедленно вкратце
исполнил. Я предупреждал его, что моральное состояние
наших армий ужасно. Подробно говорить я не мог, ибо
время приближалось к 4 часам, а заседание было назначено
на 3 часа. Нас ждали, и я принужден был задать вопрос, не
благоугодно ли ему будет отложить заседание или поторо¬
питься ехать. На последнее он согласился, и мы поехали в
генерал-квартирмейстерскую часть, где все члены совеща¬
ния уже были собраны.
В промежутке между заседаниями военный министр и
все участники обедали у меня. Мы обсудили и разобрали все
вопросы, которые возбудил военный министр. Заседание за¬
тянулось до 12 часов ночи. Я подчеркиваю, что лично ника¬
ких пессимистических взглядов не выражал, а лишь опреде¬
ленно объяснил, каково было в то время действительное
состояние армии. Я заявил, что стараюсь выполнять про¬
грамму, выработанную моим предшественником Алексее¬
вым, хотя считаю, что ее выполнить мудрено. Клембовский
заявил что-то вроде меня. Когда же дело дошло до Деники¬
286
на, то он разразился речью, в которой яро заявлял, что ар¬
мия более не боеспособна, сражаться более не может и при¬
писывал всю вину Керенскому и Петроградскому совету ра¬
бочих и солдатских депутатов. Керенский начал резко
оправдываться и вышло не совещание, а прямо руготня. Де¬
никин трагично махал руками, а Керенский истерично взвиз¬
гивал и хватался за голову. Этим наше совещание и кончи¬
лось.
Керенский говорил мне за обедом, что просит меня при¬
ехать в Москву, где будет общегосударственное совещание.
Но я ему на это ничего не ответил, чувствуя, что это с его
стороны обман и что моя песенка спета. Я не хотел уходить
в отставку, считая, что было бы нечестно с моей стороны
бросить фронт, когда гибнет Россия. Такое предположение
меня сильно тогда оскорбляло. В воспоминаниях бывшего
французского посла Палеолога1 прямо говорится, будто я
просил отставки. Это одна из многих неправд, которые гово¬
рили и писали обо мне1 2. С первого дня войны и до дня моего
увольнения, в течение ровно трех лет, я ни разу никуда не
отлучался ни на один день, бессменно исполняя свои тяжелые
обязанности. За это время в течение 20 месяцев я командовал
VIII армией, которая достаточно прославилась боевыми под¬
вигами. В течение 14 месяцев я был главнокомандующим
армиями Юго-Западного фронта. В то время мое наступле¬
1 Палеолог Жорж Морис — французский дипломат, посол в Рос¬
сии. — Ред.
2 Здесь наблюдается некоторое противоречие с вышесказанным,
отражающее, видимо, настроение ген. Брусилова в то время. Так, на
стр. 286 говорится: «Я не хотел уходить в отставку, считая, что было
бы нечестно с моей стороны бросить фронт, когда гибнет Россия».
Ранее, на стр. 284: «Одновременно с этим я получил частное извеще¬
ние, что Керенский просил Временное правительство о смене меня,
как человека, борющегося с его распоряжениями, и просил назна¬
чить на мое место Корнилова. Я понял, что Борис Савинков прово¬
дит своего кандидата и очень охотно этому покорился, ибо считал,
что мы больше воевать не можем». — Ред.
287
ние 1916 года не было еще забыто. Я никуда и никогда лично
не просился и как солдат исполнял те обязанности, которые
на меня возлагались. В исполнение своего долга я вкладывал
свою душу. Войска меня знали так же, как и я знал их, а
потому меня крайне оскорбило, когда на другой день после
совещания в Ставке я получил следующую телеграмму: ♦Вре¬
менное правительство постановило назначить вас в свое рас¬
поряжение. Верховным главнокомандующим назначен ген.
Корнилов. Вам надлежит, не ожидая прибытия его, сдать вре¬
менное командование начальнику штаба верховного глав¬
нокомандующего и прибыть в Петроград. Министр-предсе¬
датель, военный и морской министр Керенский».
Меня поразила эта необычайная спешность, которая
оказалась необходимой для удаления меня из Ставки. Я тот¬
час же ответил, что уезжаю, но прошу разрешения ехать не
в Петроград, а в Москву, где находилась семья моего един¬
ственного брата, где я имел квартиру, и мне хотелось отвез¬
ти самому мою жену, сильно потрясенную всем происшед¬
шим, на что я получил разрешение. Я выехал в тот же день,
сдав должность ген. Лукомскому, радуясь, что Корнилова не
видел, ибо вполне был совершенно убежден, что он со своим
другом Савинковым устроит какую-нибудь выходку, кото¬
рая будет губительна не для него одного. Я давно изучил все
его привычки и сноровки. Далее скажу о нем несколько слов
подробнее, а теперь вернусь к вопросу о моей отставке, так
грубо и незаслуженно мною полученной.
На пути в Москву я обдумывал и вспоминал некоторые
разговоры и подробности за последние недели моего пре¬
бывания на фронте. Однажды мне келейно был задан воп¬
рос, буду ли я поддерживать Керенского в случае, если он
найдет необходимым возглавить революцию своей дикта¬
турой. Я решительно ответил: «Нет, ни в каком случае, ибо
считаю в принципе, что диктатура возможна лишь тогда,
когда подавляющее большинство ее желает». А я знал, что,
кроме кучки буржуазии, ее никто не хотел, в особенности
же ее не хотела вся солдатская масса на фронте, которая
приняла бы это как контрреволюцию, следствием чего яви¬
288
лось бы непременно избиение офицерского состава. Это во-
первых. А во-вторых, я считал Керенского по свойству его
истеричной натуры лицом для этого дела абсолютно не под¬
ходящим. Тогда мне был предложен вопрос, не соглашусь
ли я сам взять на себя роль диктатора. На это я также отве¬
тил решительным отказом, мотивируя это простой логи¬
кой: кто же станет строить дамбу во время разлива реки —
ведь ее неминуемо снесут прибывающие революционные
волны. Ибо судя по ходу дел, зная русский народ, я видел
ясно, что мы обязательно дойдем до большевизма.
Но мне не верили тогда, когда я это утверждал. Вся рус¬
ская история у нас налицо, и мы все прекрасно знаем, что
многие наши так называемые великие люди были больше¬
виками по методу их управления и действий. Иоанн Гроз¬
ный, Петр Великий, Пугачев. Сам характер народа, дух его,
как сотни лет назад, так и теперь, ярко вырисовывается сво¬
ими неизменными переходами от одной крайности к дру¬
гой. Я слишком люблю свой народ и давно знаю все его дос¬
тоинства и недостатки.
Я видел, что ни одна партия не обещает народу того, что
сулят большевики: немедленно мир и немедленно дележ зем¬
ли. Для меня было очевидно, что вся солдатская масса обяза¬
тельно станет за большевиков, и всякая попытка диктатуры
только облегчит их торжество. Впрочем, вскоре выступление
Корнилова это явно доказало и только вызвало избиение
офицеров и всевозможные неистовства. Корнилов, вероят¬
но, на подобные же вопросы отвечал согласием еще заранее
и только в последнюю минуту вместо Керенского решил про¬
возгласить диктатором себя. Но это, конечно, лишь мое пред¬
положение. Я не знаю, задавали ему подобные вопросы или
нет, но для меня это казалось вероятным.
Корнилова я узнал в 1914 году при прибытии XXIV кор¬
пуса во вверенную мне армию. Он состоял командиром бри¬
гады, но тут же в начале военных действий, по ходатайству
командира корпуса Цурикова, был назначен мной команду¬
ющим 48-й пехотной дивизии. Эго был очень смелый чело¬
век, решивший, очевидно, составить себе имя во время вой-
289
ны. Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца
солдат, которые его любили. Они не отдавали себе отчета в
его действиях, но видели его всегда в огне и ценили его храб¬
рость.
В первом сражении, в котором участвовала его дивизия,
он вылез без надобности вперед, и когда я вечером отдал
приказ этой дивизии отойти ночью назад, так как силы про¬
тивника, значительно нас превышавшие, скапливались про¬
тив моего центра, куда и я стягивал свои силы, он приказа
моего не исполнил и послал начальника штаба корпуса ко
мне с докладом, что просит оставить его дивизию на месте.
Однако он скрыл эту просьбу от командира корпуса Цури-
кова. За это я отстранил начальника штаба корпуса Трегу¬
бова от должности (об этом я говорил в своем месте). Наутро
дивизия Корнилова была разбита и отброшена назад, и лишь
12-я кавалерийская дивизия своей атакой спасла 48-ю пехот¬
ную дивизию от полного разгрома. При этом дивизия Корни¬
лова потеряла 28 орудий и много пулеметов. Я хотел тогда
же предать его суду за неисполнение моего приказа, но зас¬
тупничество командира корпуса Цурикова избавило его от
угрожавшей ему кары. Вскоре спустя Корнилов при атаке
противника в Карпатах, когда ему было приказано не пере¬
валивать хребта, а, отбросив противника до перевала, вер¬
нуться обратно, согласно приказу главнокомандующего
Иванова, — он опять не послушался, спустился вниз на
южный склон к селу Гуменному. Там, как я упоминал выше,
он был окружен, потерял бывшую с ним артиллерию и обо¬
зы и вернулся тропинками, оставив у неприятеля свыше 2ты-
сяч пленных. И опять Цуриков начал усиленно просить по¬
миловать Корнилова.
Наконец, уже в III армии, весной 1915 года, при атаке
этой армии Макензеном он не исполнил приказания отсту¬
пить, был окружен и сдался в плен со всей своей дивизией.
Убежав из плена, он явился в Ставку и был принят госуда¬
рем. Не знаю, что он ему рассказывал, но кончилось тем, что
ему был пожалован орден св. Георгия 3-й степени и его
назначили командиром, кажется, XXV корпуса на моем фрон¬
290
те. После Февральской революции он был вызван в Петрог¬
рад Временным правительством, которое назначило его
главнокомандующим войсками Петроградского военного
округа. На этой должности он ничего сделать не мог и про¬
сил вернуть его в действующую армию. Его назначили ко¬
мандующим VIII армией. Он тотчас же подружился в Бори¬
сом Савинковым, который состоял его комиссаром, и повел
интригу против главкоюза ген. Гутора.
Свалив его и заместив, Корнилов начал вести интригу про¬
тив меня, верховного главнокомандующего, и благодаря
дружбе Савинкова с Керенским в этом полностью преуспел
и заместил меня.
Но тут он свалился сам, решив повалить Керенского и
провозгласить себя диктатором.
Считаю, что этот, безусловно, храбрый человек сильно
повинен в пролитой излишне крови солдат и офицеров. Из-
за своей горячности он без пользы губил солдат, а провозгла¬
сив себя без всякого смысла диктатором, погубил своей вы¬
ходкой множество офицеров. Но должен сказать, что все,
что он д^лал, он делал не обдумав, не вникая в глубь вещей,
но с чувством честного русского патриота. И теперь, когда
он давно погиб, я могу только сказать: «Мир праху его», как
и всем, подобным ему пылким представителям нашей быв¬
шей России. От души надеюсь, что русские люди будущего
сбросят с себя подобное вредное сумасбродство, хотя бы и
руководимое любовью к России.
Как известно, Корнилов был арестован и со своими спод¬
вижниками отправлен для содержания под арестом в Бы-
хов. Во время Октябрьского переворота он убежал оттуда,
чем окончательно погубил Духонина, и в сопровождении
Текинского конного полка отправился на юг в Донскую об¬
ласть, где соединился с Алексеевым и Деникиным.
Возвращаясь мысленно к прошлому, я часто теперь ду¬
маю о том, что наши ссылки на приказ № 1, на декларацию
прав солдата, будто бы главным образом развалившие армию,
не вполне верны. Ну, а если эти два документа не были бы
изданы, — армия не развалилась бы? Конечно, по ходу исто¬
291
рических событий и настроения масс она все равно развали¬
лась бы, только более тихим темпом. Прав был Гинденбург,
говоря, что выиграет войну тот, чьи нервы крепче. У нас они
оказались наиболее слабыми, потому что мы должны были,
вследствие отсутствия техники, восполнять этот недостаток
излишне проливаемой кровью. Нельзя безнаказанно драть¬
ся чуть ли не голыми руками против хорошо вооруженного
современной техникой и воодушевленного патриотизмом
врага. Да и вся правительственная неразбериха и промахи
помогли общему развалу. Нужно также помнить, что рево¬
люция 1905—1906 годов была только первым актом этой
великой драмы. Как же воспользовалось правительство эти¬
ми предупреждениями? Да в сущности никак: был лишь вновь
выдвинут старый лозунг «Держи и не пущай», а все осталось
по-старому. Что посеяли, то и пожали!..
Я больше 50 лет служу русскому народу и России, хоро¬
шо знаю русского солдата и не обвиняю его в том, что в
армии возникла разруха. Утверждаю, что русский солдат —
отличный воин и, как только разумные начала воинской
дисциплины и законы, управляющие войсками, будут вос¬
становлены, этот самый солдат вновь окажется на высоте
своего воинского долга, тем более если он воодушевится
понятными и дорогими для него лозунгами. Но для этого
требовалось время.
* * *
Этим я заканчиваю мой 1-й том1 воспоминаний. Если Бог
жизни даст, постараюсь вспомнить все подробности моей
жизни при новом режиме большевиков в России. Из всех
бывших главнокомандующих я остался в живых и на терри¬
тории бывшей России — один. Считаю своим священным
долгом писать правду для истории этой великой эпохи. Ос¬
таваясь в России, несмотря на то что перенес много горя и
невзгод, я старался беспристрастно наблюдать за всем про¬
исходящим, оставаясь, как и прежде, беспартийным. Все
хорошие и дурные стороны мне были заметнее. В самом
1 А. А. Брусилов называл части своих воспоминаний томами. — Ред.
292
начале революции я твердо решил не отделяться от солдат
и оставаться в армии, пока она будет существовать или же
пока меня не сменят. Позднее я говорил всем, что считаю
долгом каждого гражданина не бросать своего народа и
жить с ним, чего бы это ни стоило. Одно время, под влияни¬
ем больших семейных переживаний и уговоров друзей, я
склонялся к отъезду в Украину и затем за границу, но эти
колебания были непродолжительны. Я быстро вернулся к
моим глубоко засевшим в душе убеждениям. Ведь такую
великую и тяжелую революцию, какую Россия должна была
пережить, не каждый народ переживает. Эго тяжко, ко¬
нечно, но иначе поступить я не мог, хотя бы это стоило жиз¬
ни. Скитаться же за границей в роли эмигранта не считал и
не считаю для себя возможным и достойным.
В заключение мне хочется сказать, какое глубокое чув¬
ство благодарности сохранилось в моей душе ко всем верив¬
шим мне моим дорогим войскам. По слову моему они шли
за Россию на смерть, увечья, страдания. И все это зря... Да
простат они мне это, ибо я в том не повинен. Провидеть
будущее я не мог.
Часть 2
После октябрьского
переворота
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПОСЛЕДНЕМУ ТОМУ
Перечел я все, что успел продиктовать и что жена моя
торопилась переписать, лечась в Карлсбаде, в течение семи
недель. Конечно, это производит сумбурное впечатление, но
что же делать! Выбора нет. Да ведь это же не литературное
произведение, а только отрывки воспоминаний, которые у
себя дома я не могу написать при нынешней политической
обстановке.
Конечно, это сырой материал, требующий отделки и бо¬
лее тщательной разработай. Может быть, это мне или жене
когда-нибудь и удастся сделать. Необходимо все написать
одной орфографией, а то жена пишет по старой, а переписы¬
вает документы и с печатных материалов по новой. Одним
словом, путаница большая, и необходимо привести все это в
порядок и дать стройную систему, но времени для этого у нас
нет. Оставляю все за границей, у друзей, которые, надеюсь,
сохранят это от чужого взгляда, дабы эти записки не могли
быть использованы в печати преждевременно. Конечно, нас
всех там могут расстрелять за эти воспоминания, но не в этом
дело. Молясь ежедневно, как православная церковь учит, что¬
бы избегнуть «наглыя смерти», я все же полагаюсь на волю
Божию; и если и нам суждена эта наглая смерть в подвалах на
Лубянке, то да будет его святая воля. Но я опасаюсь, что все,
что я вспоминаю на этих страницах, что я пережил за эти
годы, будет уничтожено в Советской России. Они слишком
много лгали, пользуясь моим именем. А я бы хотел, чтобы в
новой России наши потомки знали правду, и прошу сохра¬
нить до моей смерти все, что успел продиктовать.
Пусть история знает, как я любил Россию и что пережил
во имя ее.
А. Брусилов
296
ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ОТСТАВКИ
Окончив диктовать кратко свою автобиографию в пер¬
вый том моих воспоминаний, приступаю к самому тяжкому
и сложному периоду своей жизни. Вполне сознаю, что все,
что я пишу, не имеет стройной последовательности или, тем
более, литературной отделки.
Я не следую повальной моде русских людей писать свои
воспоминания. Наоборот, я этого не хотел, но многие дру¬
зья настаивали на этом, и я согласился продиктовать, что
вспомню. Но это выходит несколько беспорядочно: то я за¬
бегаю вперед, то возвращаюсь к старому. Я стар и болен, и
да простит мне будущий читатель все мои промахи в стиле и
форме этих набросков.
В бытность мою главнокомандующим Юзфронтом во вре¬
мя Германской войны большевики и ранее и после февральс¬
кого переворота сильно агитировали в рядах армий. Во вре¬
мена Керенского у них было особенно много поползновений
проникать в армию. Мне помнится один случай. Когда Ке¬
ренский был на фронте вместе со мной, мне докладывал мой
начальник штаба ген. Сухомлин следующее: несколько боль¬
шевиков прибыло в штаб в мое отсутствие. Они заявили ему,
что желают проникнуть в армию для пропаганды. Сухомлин,
очевидно, растерялся и разрешил им ехать. Я же это, безу¬
словно, не одобрил и велел вернуть их обратно. Приехав в Ка¬
менец-Подольск, они явились ко мне, и я заявил им, что ни в
коем случае допустить их в армию не могу, так как они желают
мира во что бы то ни стало, а Временное правительство требу¬
ет войны до общего мира, заодно со всеми нашими союзника¬
ми. И тогда же я выслал их из подвластных мне пределов.
Но помимо этого случая в самой армии было много боль¬
шевиков, которые, конечно, уже давно занимались ловко скры¬
той пропагандой. Был случай, когда в одной из дивизий во вре¬
297
мя присяги Временному правительству солдаты отказались
приносить присягу под своими знаменами, а требовали крас¬
ных знамен. Стоило большого труда уговорить их приносить
присягу под своими боевыми, веками освященными, знаме¬
нами. Кроме того, по всему фронту, мне известно было, что
войска в той или иной степени сообщались с неприятелем и
были любителями, которые специально занимались перебеж¬
кой к нему для переговоров о братаниях на почве больше¬
визма. В это же время в Каменец-Подольске был собран съезд
депутатов от всех полков вверенной мне армии. В нем одним
из деятельных представителей был прапорщик Крыленко, ко¬
торый назывался у большевиков товарищем Абрамом. Он
играл большую роль, и все его речи были направлены против
войны, насколько это было возможно в то время.
Мне было очевидно, что вся моя моральная работа пропа¬
дает. Обращения с воззваниями, мои многолюдные беседы с
депутатами от армии производили желательное для меня впе¬
чатление. Я видел отклик в глазах и выражении лиц у людей,
слышал громкие одобрения моим словам и мыслям!.. Но все
это сейчас же рушилось и направлялось иначе товарищем
Крыленко. Это была легкая задача для него, так как в тайни¬
ках своих солдаты страстно желали окончания войны и при¬
соединились к революции лишь в надежде на близкий мир.
Я же призывал к тяжелому долгу относительно Родины. Это,
впрочем, моя участь была одна со всеми офицерами всей
армии того глубоко трагического для нас времени.
В мае я был назначен верховным главнокомандующим,
простился со всеми сослуживцами и войсками и уехал в
Могилев. Необходимо сказать, что в то время я уже сильно
сомневался в возможности дальнейшей войны и взял на себя
эту тяжелую должность лишь в надежде добиться хотя бы
того, чтобы русская армия продержалась до конца военных
действий на Западном фронте, дабы дать возможность фран¬
цузам и англичанам победоносно закончить войну.
Чтобы ознакомиться с состоянием войск на наших Запад¬
ном и Северном фронтах я решил объехать эти части войск.
Приняв управление всеми войсками русского государства, я
298
назначил Деникина главнокомандующим армиями Западно¬
го фронта, ибо на должность начальника штаба верховною
главнокомандующего он никуда не годился. Его заменил гене¬
рал Аукомский по рекомендации Керенского. В Ставке, толь¬
ко что покинутой генералом Алексеевым, в Ставке, в которой
так недавно жил «император всея Руси», мне сразу стало не по
себе. Я не психолог и не привык разбираться в своих душевных
переживаниях. Моя военная жизнь не давала мне ни возмож¬
ности, ни времени для этого. Видя развал армии, чуя, на какой
наклонной плоскости стоит вся Россия, я не останавливался
на личных переживаниях, я не думал о себе, я только бился о
всевозможные препятствия, чтобы спасти армию, и надеялся
на помощь моих сослуживцев, таких же генералов, как и я. Но
в Ставке, повторяю, я сразу почувствовал недоброжелатель¬
ную ко мне атмосферу. Я не мог понять, в чем тут дело, но
фальшь, лицемерную натянутость, недоброжелательность
лично ко мне ясно сознавал. Впоследствии, когда пришлось
читать некоторые воспоминания о том времени, казалось,
близких мне людей, это полностью подтвердилось. Единения
в моей работе с сослуживцами не было. Должен лишь приба¬
вить, что тогдашнее положение армии было настолько тя¬
жело, что едва ли, даже при полном единении у нас, возмож¬
но было бы чего-нибудь достичь. Нужно помнить, что армия
сразу разложилась и солдаты ни в каком случае воевать более
не желали. Как на Западном, так и на Северном фронтах я
нашел войска безусловно небоеспособными. Они желали
лишь одного — мира, чтобы отправиться домой, ограбить по¬
мещиков и жить свободно, не платя никаких налогов ни по¬
датей, не признавая никакого начальства. Вся солдатская масса
потому и ударилась в большевизм, что была убеждена, что
только именно в этом состоит программа большевистской
партии. Ни о каком коммунизме, ни об интернационале, ни о
делении на рабочих и крестьян они не имели ни малейшего
понятия и представляли себе, что каждый из них, ограбив
своего ближайшего помещика, ближайшую фабрику или за¬
вод, заживет свободным гражданином и никаких тягот нести
не будет. Эту анархическую свободу — вольницу — они и на¬
299
зывали большевизмом. Из эсеров они сразу переменили клич¬
ку и стали называться большевиками.
Толпы солдат всяких наименований удирали с фронта
частью по железной дороге, частью на лошадях; иные даже
пешком уходили домой, захватив с собой винтовки.
Вот при каких условиях я получил свое злополучное ♦вер¬
ховное командование».
На Западном и Северном фронтах побывал я на солдатс¬
ких митингах, осмотрел часть войск и пришел к заключению,
что на этих фронтах войска еще в худшем положении, чем на
Юго-Западном. В некоторых местах офицеры совсем броси¬
ли свои части и более ими не командовали из-за безудержной
распущенности нижних чинов, которые все равно их не слу¬
шались. Число самоубийств офицеров умножалось. Я лично
знал факт, когда несколько офицеров случайно услышали раз¬
говор солдат со злобными восклицаниями: «Всех их изничто¬
жить нужно». И один из этих бедных юношей в ту же ночь
застрелился, сказав: «Зачем ждать, чтобы меня убили, лучше
самому с собой покончить!». Нужно сказать, что это был один
из тех многих юношей, которые со студенческой скамьи доб¬
ровольно шли в армию с горячим сердцем, с глубокой любо¬
вью к Родине и русскому солдату. Часть солдат, как я уже
говорил раньше, отсутствовала, так как они оставили свои
полки и бросились домой; а те, которые были налицо, никого
слушать не хотели и постоянно общались с германцами.
Вообще положение армии было ужасающее. Помню слу¬
чай, когда при мне главнокомандующему Северным фронтом
было донесено, что одна из дивизий, выгнав свое начальство,
хочет целиком уйти домой. Я приказал дать знать, что приеду
к ним на другое утро, чтобы с ними переговорить. Меня отго¬
варивали ехать в эту дивизию, потому что она в чрезвычайном
озверении и я едва ли выберусь от них живым. Я, тем не менее,
приказал объявить, что я к ним приеду и чтобы они меня жда¬
ли. Встретила меня громадная толпа солдат, бушующая и не
отдающая себе отчета в своих действиях. Я въехал в эту толпу
на автомобиле вместе с главнокомандующим ген. Клембовс-
ким и командующим армией и, встав во весь рост, спросил их,
300
чего они хотят. Они кричали: ♦Хотим идти домой!» Я им сказал,
что говорить с толпой не могу, а пусть они выберут несколько
человек, с которыми я в их присутствии буду говорить. С неко¬
торым трудом, но все же представители этой ошалелой толпы
были выбраны. На мой вопрос, к какой партии они принадле¬
жат, солдаты ответили, что раньше были социал-революцио-
нерами, а теперь стали большевиками. «В чем же заключается
ваше учение?» — спросил я. «Земля и воля}» — кричали они. —
«А что же еще?». Ответ был короткий: «А больше ничего!» —
«Но что же вы теперь хотите?» Они чистосердечно заявили,
что воевать больше не желают и хотят идти домой, для того
чтобы разделить землю, отобрав ее у помещиков, и свободно
зажить, не неся никаких тягот. На мой вопрос: «А что же тогда
будет с матушкой Россией, если вы никто о ней думать не бу¬
дете, а каждый из вас будет заботиться только о себе?», — они
мне заявили, мол не их дело обсуждать, что будет с государ¬
ством, и они твердо решили жить дома спокойно и припеваю¬
чи. «То есть, грызть семечки и играть на гармошке?!» — «Точ¬
но так}» — расхохотались ближайшие ряды.
Итак, ни до чего я с ними договориться не мог, ибо хотя в то
время главнокомандующие и назывались главноуговариваю-
щими, но уговорить их я был не в состоянии. Как и в других
местах, они только обещали мне, что самовольно не уйдут со
своих позиций и вернут обратно все ими выгнанное началь¬
ство. Большая часть их и выполнила данное обещание.
Вспоминаю еще свое посещение 1-го Сибирского армей¬
ского корпуса, которым командовал генерал Плешков. Это
было на Западном фронте. Я потому упоминаю именно об
этом корпусе, что в течение всей войны он отличался безу¬
словной храбростью и великолепно себя вел. Я хотел посмот¬
реть, что из этого корпуса вышло. Они меня встретили бес¬
шабашной толпой, окружая то место, где была трибуна, с
которой я должен был говорить. На мое приветствие они
громко рявкнули: «Здравия желаем!» Сейчас же объявились
уже ранее выбранные представители, которые были уполно¬
мочены со мной говорить. На мои слова они ответили друж¬
но и поклялись, что выполнят свой долг. При моем отъезде
301
они меня провожали громким «ура». Но за сим оказалось,
что во время боя они сдали все свои позиции и ушли назад, не
защищая их.
Встретил я также свою 17-ю пехотную дивизию, бывшую
когда-то в моем 14-м корпусе, приветствовавшую меня вос¬
торженно. Но на мои увещания идти против неприятеля, они
ответили мне, что сами-то пошли бы, но другие войска, смеж¬
ные с ними, уйдут и драться не будут, а потому погибать без
толку они не согласны. И все части, которые я только видел в
большей или меньшей степени, заявляли одно и то же: «Драть¬
ся не хотим», и все считали себя большевиками.
Из этих примеров видно, что армии в действительности
не существовало, а были только толпы солдат, непослушных
и к бою не годных. Когда Керенский приехал в Ставку, в каче¬
стве председателя Совета министров, стоявшего во главе Вре¬
менного правительства, я заявил ему, что считаю армию не¬
способной более к боевым действиям и что ни я, ни кто-либо
из других генералов не в силах будут вдохнуть в нее боевую
мощь, без которой война невозможна. Но он не обратил вни¬
мания на мои слова. С этих пор я считал, что моя должность
верховного главнокомандующего излишняя и, когда получил
известие о прорыве наших войск у Тарнополя, отнесся к это¬
му довольно спокойно, ибо ничего иного не ждал.
Керенский предложил мне подписать вместе с ним при¬
каз по армиям с объявлением о восстановлении полевых су¬
дов и смертной казни за отказ от боя. Приказ этот я подпи¬
сал, но спросил Керенского: «Кто же будет приводить его в
исполнение? При настоящем состоянии умов солдат не толь¬
ко ни один не согласится стрелять в своих, но они перебьют
всех офицеров, находящихся с суде». «Ну, там будет видно,
что из этого выйдет, а я думаю, что это будет все-таки поря¬
дочная острастка», — сказал он. Я ж предполагал, что толку
от этой угрозы никакого не будет, но не стал противиться erd
настояниям. Вскоре затем Керенский вторично приехал в
Ставку с требованием, чтобы я изложил мой план дальней¬
ших действий на совещании, которое должно было состо¬
яться у меня по его же настоянию. Об этом совещании я уже
302
говорил подробно в конце первого тома, упомяну только
кратко, в чем оно состояло. Были приглашены генералы Алек¬
сеев, Рузский и главнокомандующие фронтами. Я заявил, что
никаких новых требований войскам я не предъявлял и что
решение действий на фронтах было установлено еще ген.
Алексеевым; но в общем я убежден, что никаких предприя¬
тий мы начать не в состоянии и что в лучшем случае мы удер¬
жимся на местах. Тут неприличная схватка Деникина с Ке¬
ренским поглотила все остальные вопросы и произвела
чрезвычайно тяжелое впечатление на всех присутствовавших.
По окончании совещания все пошли ко мне обедать. Натя¬
нутость и фальшь в отношении меня были очевидны, хотя
Керенский и старался затушевать свою интригу против меня,
которая, впрочем, обнаружилась через сутки после его отъез¬
да, когда я получил телеграмму о смещении меня с поста вер¬
ховного главнокомандующего и замене ген. Корниловым. Все
подробности этого происшествия я описал в конце первого
тома и теперь перейду к моим московским впечатлениям.
Тотчас по окончании обеда и отъезда Керенского в Пет¬
роград я начал укладываться, так как был убежден, что мое
увольнение с должности не замедлится.
За несколько дней до этого совещания ко мне в Ставку
приезжал мой сын с молоденькой женой. Он тогда только
что женился. Я писал в своей автобиографии подробно об этом
несчастном браке. Теперь только скажу, что ко всем моим
тягостным переживаниям того времени прибавилась еще тя¬
желая гирька от этого визита. Мне сразу тогда почуялась не¬
суразность этого брака.
Проводы в Могилеве, когда я покидал Ставку, носили
характер чрезвычайной натянутости. На некоторых лицах
русских по чувствам людей — как в генеральских, офицер¬
ских, так и в солдатских погонах — я читал вопрос, недо¬
умение, растерянность и удрученность. На большинстве же
других — насмешку и злую иронию. Когда я был еще на
перроне, а жена моя уже в вагоне у окна, до меня донесся ее
громкий голос, обращенный к кому-то из знакомых: «Рос¬
сия всегда при всех войнах много страдала от интриг в ее
303
главных штабах и ставках, а теперь окончательно гибнет от
них!» Я не мог не согласиться в душе с ее словами, но нашел
их при данной обстановке бестактными, неловкими.
В Орше нас догнал автомобиль, в котором прилетели про¬
водить нас с великолепными букетами цветов К.И. Величко и
два брата Сучковы. Впечатление от короткого разговора с
ними явно показало их монархические чувства. Впоследствии
оба этих брата, честные русские люди, были расстреляны боль¬
шевиками. Когда они были в школе маскировки, умный Троц¬
кий сказал впервые про всю это школу, что она подобна ре¬
диске: сверху красная, а внутри белая. А потом эту остроту
мною раз повторяли при всяких поводах.
МОСКВА НАКАНУНЕ ОКТЯБРЬСКОГО
ПЕРЕВОРОТА
По приезде в Москву я, казалось мне, достиг возможнос¬
ти отдохнуть после почти 4 лет мучительного горения на
фронте. Квартира жены была приведена в порядок, обста¬
новка кабинета, к которой я привык за десятки лет, комфорт
и забота близких дали мне короткое забвение и отдых. Я ведь
ни на один день с 1914 года отпуска не брал. Московская пресса
и общество чрезвычайно сердечно отнеслись ко мне. Прихо¬
дили ко мне всевозможные депутации с иконами и адресами.
На улицах и в театрах я был постоянно окружен толпой лю¬
дей, желавших мне выказать так или иначе свою благодар¬
ность за мои победы. Шумные овации в театрах меня несколь¬
ко смущали, но я за годы войны соскучился по театру, и меня
тянуло туда.
Являлись ко мне казачьи офицеры, входившие в состав
казачьего комитета, и выбрали меня своим председателем. В
состав союза георгиевских кавалеров входило много солдат,
и в этом союзе меня также выбрали председателем.
В это время в Москве собрался съезд общественных дея¬
телей. Я выступил на нем и подробно объяснил состояние ар¬
мии и ее дух. Причем не скрывал, что она находится в ужас¬
ном виде и положение ее безнадежно. В том же духе
докладывали о положении дел на фронте и генералы Алексе¬
304
ев, Рузский, Юденич1 и Каледин. Кажется, в тот же день или
на другой у меня обедали ген. Рузский и Каледин. Это было в
последний раз, что я их видел, не подозревая тогда об этом.
Беседа наша, конечно, вертелась вокруг тех же тяжких воп¬
росов. Каледин был в ужасно мрачном настроении духа. По¬
мню, как моя жена заговорила о статье в одной из газет в
тот день, озаглавленной «Выступление белых крестов» — то
есть о нас, всех генералах с белыми георгиевскими креста¬
ми. Статья была очень благожелательная, в ней много гово¬
рилось о наших героических трудах на фронтах за эти годы.
Алексей Максимович Каледин усмехнулся и грустно сказал:
«Это заглавие статьи «белые кресты» невольно заставляет
думать о могильных крестах; в сущности, они нам только и
остались!..»
Ген. Рузский рассказывал нам много подробностей о сво¬
ем пребывании в царском поезде во время отречения Нико¬
лая II в Пскове. У него была собственноручная записка госу¬
даря, которую тот прислал ему через час после отречения.
Государь колебался и просил его остановить дело. Он писал,
что вопрос о наследнике следует переделать. Но было уже
поздно, телеграммы были уже разосланы по всей России.
Тяжко было и у Рузского на душе, но он не был так безыс¬
ходно мрачен, как Каледин. Вскоре появилось воззвание ге¬
нерала Корнилова, затем его приезд в Москву; и шумиха,
создавшаяся вокруг него, произвела на меня горькое впе¬
чатление. Дутые лавры этого бедного фантазера отцвели, не
успев расцвесгь! Но потоки офицерской крови полились за
ними непосредственно, как я и ожидал. Не могло быть ина¬
че: слишком несвоевременно было это воззвание затеяно.
Государственное совещание Совета министров состоялось в
Большом театре. Я на нем не был, т.к. личного приглашения
1 Юденич Николай Николаевич — генерал от инфантерии. С вес¬
ны 1917 года — главнокомандующий войсками Кавказского фрон¬
та, затем в распоряжении Временного правительства. В 1919 году —
главнокомандующий белогвардейскими войсками на северо-западе
России. — Ред.
305
не получил, да и был совершенно убежден, что оно не пове¬
дет ни к чему доброму. О красноречивых разглагольствова¬
ниях Керенского в то время кричала вся Москва. Но подоб¬
ная суета проходила мимо меня, не заставляя реагировать на
нее, так как я находил все это совершенно бесполезным для
тяжко больной Родины. Я был абсолютно убежден, что боль¬
шевистский переворот не за горами. И в то время, когда все
это проходило, я уже был уверен, что Временное правитель¬
ство будет скинуто и власть возьмут большевики. Я не знал,
на сколько времени они вступят в управление Россией, но
вполне был убежден, что на днях это случится.
За несколько дней до совещания в Большом театре в од¬
ном из заседаний съезда общественных деятелей мне при¬
шлось выступить с трибуны с объяснениями о безнадежности
нашего фронта и, переходя к современному положению дел, я
говорил: «Если вы все, русские люди, желаете играть роль в
общественной жизни и иметь значение для России, вам необ¬
ходимо вмешаться в толпу и повелевать ею, надо с оружием в
руках выйти на улицу, тогда только так называемая «буржуа¬
зия» может повлиять на ход дел»1. Я предложил записаться на
листе бумаги всем, желающим принять участие в схватках на
улицах, и обещал стать во главе их. Мне бешено аплодировали,
но в конце концов на выложенном листе бумаги оказалась
лишь одна подпись какого-то инженера из Коломны. Все ос¬
тальные только аплодировали, но никто не нашел возмож¬
ным выступить в свою собственную защиту.
В этом сказалась духовная дряблость присутствовавших
москвичей.
Так я понял, что в действительности в случае большевист¬
ского восстания, которое мне казалось неизбежным, никто
не окажется на стороне правых партий. На Ходынском поле
стояло несколько тысяч солдат, которых я легко мог купить
за три миллиона рублей. Видя, что общественных деятелей
собрать нельзя, так как они не расположены выступать сами,
1 Каким образом эта моя речь ускользнула из поля зрения боль¬
шевиков — до сих пор не могу понять.
306
я проектировал купить солдат, с тем чтобы выступить с ними
на защиту какого-либо порядка в России, и объездил несколь¬
ких московских тузов с целью достать у них денег. Везде по¬
лучил массу комплиментов, но без денег. Каждый думал о
себе и о своей мошне, рассчитывая, что и так «авось» дело
обойдется.
Все это было в июле и августе, а когда в октябре началось
восстание большевиков, то на стороне Временного прави¬
тельства оказались несколько сот юнкеров и кадетов воен¬
ных корпусов. Из всех остальных обывателей, не исключая
массы офицеров, живших в Москве, на улице никого не
оказалось, и тысячи 3 рабочих очутились хозяевами всей
Москвы и диктовали свои условия тем несчастным мальчи¬
кам — юнкерам и кадетам, которые выступали на стороне
правительства. А впоследствии большевиками было зареги¬
стрировано 42 тысячи офицеров, бывших в Москве. Во фронте
с юнкерами оказалась всего одна рота в 200 офицеров. Ко¬
нечно, тысячи из них не желали выступать на стороне Вре¬
менного правительства, будучи монархистами, и не верили
мне. Они воображали, что большевики возьмут верх на не¬
сколько дней, и жестоко ошиблись. Я оказался гораздо даль-
нозорче их, ибо несколько лет спустя большевик Н.И. Му¬
радов говорил мне, что в то время его положение было
отчаянное: рабочие бросили оружие, Ходынка разбежалась
по деревням, и у него в распоряжении оставалось около
девяноста солдат, которых он бессменно рассылал с винтов¬
ками на грузовиках во все концы города для устрашения
обывателей. Буржуазная Москва и монархисты мне не пове¬
рили, не пошли за мной и проиграли свое дело. Что посеяли,
то и пожали.
Уже в то время, когда на улицах гремела стрельба, ко
мне прискакали Сытин1, Астров и еще кто-то третий (ка¬
жется, Коновалов), привезли мне сто тысяч рублей, но уже
1 Сытин Иван Дмитриевич — издатель-просветитель, в 1876 г.
открыл в Москве свою типографию. В начале века типография была
крупнейшим в России книгоиздательским предприятием. — Ред.
307
в то время и с такими деньгами ничего сделать было нельзя.
Я искал в июле 2—3 миллиона, и мне их не дали...
Одновременно со всеми этими совещаниями и собрания¬
ми в Москве меня атаковали всевозможные кружки, союзы и
общества — городские, крестьянские и религиозные, — кото¬
рые одно за другим выбирали меня своим председателем. Я
видел и понимал, что все эти люди мечутся, не зная, что пред¬
принять, чтобы спасти положение. Я никому не отказывал, но
сознавал, что болтовни во всем этом больше, чем дела. Помню
одно заседание в Николаевском дворце с епископами Несто¬
ром Камчатским, Андреем Уфимским, митрополитом Мака¬
рием и с даровитым, сильным духом священником Владими¬
ром Востоковым. Эго тот самый Востоков, который одно
время издавал духовный журнал «Духовные отклики» и отча¬
янно боролся против Распутина. Его сильно преследовали в
свое время, ссылали, запрещали его журнал и тд. Я помню одну
его фразу в беседе со мной: «Много-много нашей крови нужно
пролить, кровь наша нужна как жертвоприношение за спасе¬
ние РодиныL> И как он был прав. На этом же заседании ора¬
торствовал генерал А.М. Зайончковский, которому в то время
я имел наивность верить. Речь его была блестящая, как и все,
всегда и везде, что он делал и при царе и при большевиках.
Талантливый субъект, что и говорить. Жаль только, что в сво¬
их военных очерках он так много лжет. Я их коснусь особо.
В это время моя жена была занята усиленными хлопота¬
ми о празднике в пользу союза георгиевских кавалеров, кото¬
рый для нее налаживали московские артисты Большого и
Малого театров. Эго была лебединая песня такого рода праз¬
дников моей жены. Много их бывало в ее жизни, но этот удал¬
ся на славу — и по результатам материальным и по общему
настроению. Спасибо А.И. Южину, М.Н. Ермоловой1, покой¬
ному дорогому нашему О.А. Правдину, А.В. Неждановой1 2,
1 Ермолова Мария Николаевна — актриса. С 1871 г. работала в
труппе Малого театра. — Ред.
2 Нежданова Антонина Васильевна — певица, работала в труппе
Большого театра. — Ред.
308
Гельцер1 и особенно певцу Дыгасу, бесконечно хлопотав¬
шему об этом празднике, так блестяще прошедшем.
В день его моя жена была на похоронах своей приятельни¬
цы с молодых лет. Эго была удивительная труженица, умная,
хорошая женщина. В. Г.Виталина-Айзикович была еврейка, и
моя жена училась с ней в одесской гимназии. После тридцати
лет разлуки она встретила ее уже давно крестившейся и рабо¬
тавшей в типографии «Русского слова». Смертельно заболев,
она просила передать об этом моей жене, прося ее приехать в
больницу. Будучи хорошей русской патриоткой, умирая, она
говорила моей жене, что дела очень плохи, и советовала уехать
за границу. Жена мне это передавала, но тогда я еще не допус¬
кал мысли, что Россия гибнет. На похоронах этой женщины
было много журналистов и типографских рабочих. Один из
последних подошел к жене и спросил: «Вы жена генерала Бру¬
силова?» И на утвердительный ответ пожал ей руку и тоже
удивил ее: «Уезжайте за границу, скажите генералу, что здесь
ему опасно оставаться!..» Жена поблагодарила его, но приба¬
вила, что мы русские и никуда из России не уедем.
ОКТЯБРЬСКИЙ ПЕРЕВОРОТ.
РАНЕНИЕ
Наступили жуткие октябрьские дни. Грохот орудий и ру¬
жейная пальба под окнами в течение недели не давали покоя
ни днем, ни ночью. Я был окружен семьей, состоявшей из
жены, ее сестры и брата. Все они, к счастью моему, были
мужественны и спокойны. Прислуга в числе двух женщин и
трех мужчин также были молодцами. Прискакал также мой
конный вестовой, состоящий при моих высококровных вер¬
ховых лошадях. Я отправил его с фронта в деревню моего
адъютанта князя Гагарина в Рязанскую губ. по приглашению
его семьи. Незадолго до того я получил письмо от моего Гу¬
менного с извещением, о том что в деревне небезопасно, кре¬
стьяне поговаривают о том, что скоро будут громить усадьбу,
1 Гельцер Екатерина Васильевна — балерина, работала в труппе
Большою театра, в 1896—1898 гг. в Петербурге. — Ред.
309
и он решил «Меричку» пристрелить, так как у нее сильно ра¬
зыгралась болезнь ног, а отдавать ее озверелым крестьянам
на муки он не желает. На крепком же и сильном «Гуне» он
прискачет в Москву. Так он и сделал. Я похвалил его за рас¬
порядительность и находчивость. Хороший это был человек и
солдат, один из верных моих друзей. Впоследствии он уехал к
себе в Киев. Писал мне оттуда отчаянные письма о беспоряд¬
ках и затем замолк — вероятно, погиб. Очень я его любил.
Кроме прислуги и Гуменного, ко мне пришли несколько
человек георгиевских кавалеров — солдат и юнкеров. Генерал
Зайончковский телефонировал мне в первый же день восста¬
ния, что многие георгиевские кавалеры нашего союза выра¬
жают желание прийти ко мне на квартиру для охраны. Я отве¬
чал, что благодарю их, но не вижу в этом особенной нужды;
если же они настаивают, прошу передать, что я согласен.
Итак, в моей квартире собралось довольно много людей,
и в продолжение недели под грохот орудий и ружейной
стрельбы под окнами мы с ними сидели, как в осажденной
крепости. Хорошо, что у жены оказался небольшой запас
провизии и муки.
Дом1, в котором мы жили, очутился в районе между огней
двух вражеских сторон. Телефон все время действовал, и мы
переговаривались с родными, друзьями и знакомыми. Когда в
первый раз к нам ворвались вооруженные мальчишки, то из
соседнего дома профессора Кузнецова нам по телефону кто-
то отчаянно прошептал: «К вам лезут большевики!».
Из Александровского училища, в котором был штаб бе¬
лых, мне несколько раз сообщали, что по направлению к на¬
шему дому идет рота офицеров. Но мы ее так и не дождались.
Вновь раздался звонок телефона, и кто-то опять-таки из Алек¬
сандровского училища, заявил, что от них сносились со шта¬
бом большевиков, прося их разрешения вывезти меня на ней¬
тральную почву из района перекрестного огня. Еще когда я не
успел толково обсудить это предложение, меня разъединили с
первым голосом, а вновь заговорил кто-то другой. На мой воп¬
1 Мансуровский пер, 4, кв. 3.
310
рос, кто говорит, мне ответили: «Я Ногин. Чего вы, собственно,
хотите?»1. — «Я ничего не хочу, а мне сейчас предлагали вывез¬
ти меня со всей моей семьей из района огня». Ногин отвечал:
«Вас одного мы беремся увезти, но без семьи». Когда я катего¬
рически отказался, он резко ответил: «Как хотите!».
С этого же мгновения наш телефон замолчал. Мы оказа¬
лись окончательно отрезанными от мира К нам несколько
раз являлись толпы рабочих и вооруженных мальчуганов с
заявлениями, что от нас производится какая-то сигнализа¬
ция, то стрельба, делали обыски; хотя должен признать, что
со мной все они были вежливы и приличны. Убедясь в лож¬
ности доносов на нашу квартиру, они уходили. Но из этого
я видел, что дело обстоит плохо и что моим георгиевским
кавалерам несдобровать. До сих пор их удавалось прятать
нашему швейцару Семену. Я призвал их и, поблагодарив,
доказал, что они помощи мне оказать не могут, а рискуют
своей жизнью. Я приказал переодеть их в свое штатское
платье, благо у меня было его довольно, и уговорил уйти.
Наш молодец швейцар Семен (раненый солдат) ловко про¬
вел их на нейтральные улицы. Винтовки же их спрятал в
подвале и калориферах. Впоследствии мой шофер, также
большой молодец, вывез эти семь винтовок из дома, чтобы
швейцар и наши люди не поплатились. Только один из юн¬
керов категорически отказался покинуть меня и остался с
нами — лейб-гвардии драгун и унтер офицер Иванов.
В тот же день (2 ноября ст. ст.) около 6 часов вечера в мою
квартиру влетела граната, разорвавшаяся в коридоре как раз
в то время, когда я проходил в другом его конце. Разворотив
пол, стены и потолок, осколки долетели до меня и попали мне
в правую ногу ниже колена Я слышал, как Ростислав (брат
жены) крикнул: «Спускайтесь в нижнюю квартиру1-» И в то
же время я, чувствуя, что в моем сапоге, как в мешке, болта¬
ется раздробленная нога, в свою очередь крикнул «Я ранен!»
и на левой ноге проскакал до кресла ближайшей комнаты.
1 Ногин был тогда одним из главных большевиков. Но мы¬
то этого не знали. Умер он в 1924 году в Москве.
311
Мой денщик Григорий, славший тут же в боковой маленькой
комнате, счастливо избег опасности. Но, услыхав мой голос и
приказание Ростислава, схватил меня на руки и донес с помо¬
щью Гуменного, повара Якова, Иванова вниз, в квартиру от¬
сутствовавшего хозяина дома. Вся семья Леденцовых была в
то время в Сухуми. У них в квартире меня уложили, и какая-то
весьма неискусная большевичка — сестра милосердия лету¬
чего отряда — попробовала меня перевязать, но у нее ничего
не вышло. Удалось только моим людям разрезать сапог, и ее,
очевидно, напугала масса крови в нем. Притащили какого-то
доктора, который без разрешения домового комитета не со¬
глашался идти перевязывать «генерала». Но мои люди, оче¬
видно, с ним поговорили по-своему, поэтому мое выражение
«притащили» вполне точно. И злополучный этот доктор от¬
вратительно меня перевязал. Я чувствовал, что от боли могу
потерять сознание, но крепился и призывал всю свою силу воли,
чтобы не пугать жену. Вскоре тут появился один из братьев
Сучковых. Он стал распоряжаться. Не знаю, был ли он кем-
либо уполномочен и почему тут оказался (с Орши я его не ви¬
дел), но благодаря ему появились носилки и меня понесли в
лазарет лицея, что находился на Остоженке, недалеко от нас
Помню, что ружейная пальба еще продолжалась, пули летали,
свистя и жужжа Меня несли через какие-то дворы и закоулки
Моя бедняга-жена шла рядом, и я молил бога, чтобы она уце¬
лела, чтобы ее не ранили и не убили Как я ее ни просил, остать¬
ся дома, но она не согласилась и пошла за мной. На всех углах
раздавались окрики «Кто идет?», Сучков отвечал «Свои», и
кажется мне, что говорил какой-то пароль, но ручаться не могу,
ибо сильно страдал и был мгновениями в полубредовом состо¬
янии Впоследствии я еще раз или два видел этого молодого
офицера; гораздо позднее мне говорили, что большевики рас¬
стреляли его. Но ни тогда, ни теперь не могу понять, откуда и
как явился он ко мне в такой страшный день моего ранения.
Когда меня принесли в лицей, то Н.Н. Сучков хлопотал, чтобы
мне дали отдельную комнату, но из этого ничего не вышло, так
как солдаты требовали полного равенства и никаких исключе¬
ний не допускали. Меня поместили в каком-то малюсеньком
312
закоулке. Директор лицея — профессор Александр Никито¬
вич Филиппов — сделал для моею удобства все, что только
мог сделать. Лицеисты прибегали на меня смотреть, любопыт¬
ство и растерянность их бросались в глаза. Ночью один из сол¬
дат (запасный бородач) подошел к дверям и обратился к моей
не спавшей ни минуты жене: «А у твоего генерала хлебушко
есть?». И протянул ей краюху присланного ему из деревни хле¬
ба. Жена поблагодарила, взяла и вновь села возле меня. Я на¬
блюдал за этой сценой и думал свою горькую думу.
В моей квартире нас было около пятнадцати человек и
четыре собаки, и никто не только не был убит, но даже и не
ранили никого. Одного меня осколок гранаты изувечил, буд¬
то именно меня нужно было выбить из строя. Я фаталист и
много думал об этом впоследствии. Случайности я не допус¬
каю в данном случае. Да и вообще, что такое случайность?! А
ведь не будь я ранен, я, вероятно, уехал бы на юг, к Алексее¬
ву. И все приняло бы другой оборот в моей жизни. Хорошо
ли, дурно ли вышло, но я в том неповинен.
Рано утром прибежала жена моего сына и сказала, что за¬
ключено перемирие и можно ходить по улицам. Но это было
не перемирие, а полная победа большевиков над юнкерами и
кадетами, которых спустя некоторое время, обезоруженных,
целой гурьбой вооруженные рабочие провели куда-то по Ос¬
тоженке мимо лицея. Все бросились к окнам смотреть на это
печальное зрелище. Несколько десятков здоровых, упитан¬
ных лицеистов вызвали много любопытства у окон. Моя жена,
бледная, подошла ко мне и сказала: «Мне почему-то мельк¬
нули строки из лермонтовского стихотворения: «А вы что
делали, скажите, в это время, когда в полях чужих он гордо
погибал?.».
Я понял жену. Но стихотворение о Наполеоне, обращен¬
ное к толпе французской, — это одно; и совсем другое — по¬
ложение одиноких, не сорганизованных юношей, бьющихся
насмерть среди густо населенной Москвы и никем не поддер¬
жанных. Я понял мысль жены «А вы что делали?» Вы все, кто
впоследствии так жестоко пострадал, — вся буржуазия, все
монархисты, лицеисты, офицеры, аристократия, купечество?
313
Где вы были? Я вас звал еще в августе... Вы берегли свои ку¬
бышки да надеялись на «авось». Что посеяли, то и пожали,
друзья мои. Хорошо ли, дурно ли выйдет для будущего Рос¬
сии — не знаю. Но вы меня оттолкнули, не приняли моей
руки. И я остался один... Ни правых, ни левых, ни белых, ни
красных в душе моей не было... Была далекая, широкая, вели¬
кая матушка Россия в целом. Но копошащихся людишек, с
их политическими и эгоистическими волнениями, партиями,
интригами, борьбой, — их не было в моей душе!..
Варвара Ивановна (жена сына) мигом слетала в лечебницу
доктора Руднева и оповестила всех, кого нужно было, о моем
положении. В то же время мой шофер1 с денщиком Григори¬
ем преодолели все препятствия, чтобы найти хирурга доктора
Алексинского. С.М.Руднев приехал ко мне сию же минуту,
перевязал мою ногу. Когда я ему сказал, что хочу, чтобы меня
поместили в его лечебницу, он сел, провел рукой по лбу и,
тяжело вздохнув, ответил: «Об этом не может быть и речи!
Сейчас же перенесем вас на носилках!..» Взглянув ему при
этом в глаза, печальные, задумчивые, я почувствовал в нем
русского человека и понял его скорбные мысли. Эго было
первое мое знакомство с ним. И мне кажется, что я его тогда
же полюбил. Последующие девять или десять месяцев я не
выходил из-под его наблюдения. Он спас мне ногу и был
врачом и другом-собеседником все эти тяжелые месяцы.
По его отъезде из лицея мои люди и несколько солдат вы¬
несли меня из лазарета и, как покойника, понесли по Осто¬
женке, Пречистенке и переулкам на Арбат в его лечебницу,
находившуюся в Серебряном переулке. Путь был довольно
далекий. Близкие мне люди шли возле меня. Сучков исчез, а его
заменил генерал Спиридович, непонятно для меня откуда по¬
явившийся с повязкой Красного Креста на руке. Он всем рас-
1 Я говорю «мой шофер», потому что этот именно чаще других
ездил со мной. У меня, собственно, автомобиля не было, а по приезде
из Ставки в Москву я был тронут тем, что автомобильная рота реши¬
ла на своем шоферском митинге всегда, во всякий час дня и ночи по
моему вызову подавать мне автомобиль.
314
поражался, шел впереди процессии, расчищая путь от извоз¬
чиков и грузовиков. Народ все прибавлялся, меня несли, чере¬
дуясь, то солдаты, то студенты, то штатские люди. Я слышал
рыдания и гул разговоров. Многие думали, что я убит, но, заг¬
лядывая мне в открытые глаза, целовали руки и уступали мес¬
то следующим русским людям, хотевшим убедиться, что это
меня несут искалеченного по улицам родной Москвы, тогда
как три года на фронте вражеские гранаты меня щадили!..
Я был глубоко благодарен толпе, выражавшей мне
столько сердечного участия. Мне казалось, что я присутствую
на собственных похоронах. Да, может быть, в переносном
значении для России оно так и было: Москва хоронила свое¬
го прославленного победами генерала Брусилова, а остался
жить искалеченный, измученный старик.
По прибытии в лечебницу меня встретил ассистент Руд¬
нева — женатый на его дочери доктор Т.С. Зацепин. Кажет¬
ся, сейчас же меня внесли в операционную, я увидел докто¬
ров Руднева и Алексинского. Затем уже из-за хлороформа
ничего не помню. Да, я забыл, что до операционной меня
вносили в темный кабинет для снимка рентгеновскими лу¬
чами моей раздробленной ноги.
После операции меня нисколько не тошнило от хлоро¬
форма. Врачи удивлялись моему сердцу и утверждали, что
для моих лет оно исключительно крепкое. Также и кости
мои, и весь мой организм они одобряли. Я им говорил, что
будучи всю жизнь кавалеристом и военным человеком, я
любил всякий спорт, много тренировался, ходил пешком,
ездил верхом. Все это закалило меня, и ко времени ранения
на 65-м году жизни я оказался еще очень крепким и вынос¬
ливым «молодцом», по выражению хирургов.
БОЛЕЗНЬ.
НАСТРОЕНИЯ В РОССИЙСКОМ ОБЩЕСТВЕ
Потянулись долгие дни, недели, месяцы. Меня стало посе¬
щать бесконечное количество людей всех рангов, каст и поло¬
жений, русских и иностранцев. Зная меня как очень верую¬
щего человека, ко мне приезжали все митрополиты, епископы
315
и множество священников. Патриарх Тихон навещал меня еще
до моего ранения, на квартире (в то время он был еще митро¬
политом). Затем приезжал ко мне в лечебницу. С ним мы были
знакомы заочно очень давно, потому что старшая сестра моей
жены, Вера Владимировна Джонсон, еще в Нью-Йорке была
очень хорошо знакома в то время с епископом Тихоном. Она
работала в «Американском православном вестнике», участво¬
вала в делах церковных школ, хора певчих в соборе и во всевоз¬
можных хлопотах для американской бедноты — не только
русской, но и сербской, польской, русинской. Там ведь всегда
было много славян. Для них благотворительность около наше¬
го собора и духовенства была прекрасно поставлена. Вера Вла¬
димировна во всем этом принимала большое участие, дружи¬
ла с семьями отца Александра Хотовицкого1, отца Ильи
Зотикова и других священников. В переписке с сестрами она
постоянно описывала свои дружеские отношения с ними и
епископом Тихоном. Поэтому-то я и говорю, что мы заочно
были давно и хорошо знакомы. Когда он опять приезжал ко
мне, раненному, в лечебницу, то по моей просьбе разрешил
навестить меня и помолиться вместе со мной схимнику старцу
Алексею из Зосимовой пустыни. Старик приехал, служил мо¬
лебен около меня и благословил руки моих докторов и фельд¬
шериц. Я после этих молитв был совершенно уверен, что нога
моя благополучно срастется, и так оно и вышло. Я тем более
был убежден в этом, что незадолго до Октябрьского перево¬
рота мой новый знакомый по съезду общественных деятелей
В.С.Полянский передавал мне, что в Москве есть очень почи¬
таемый старик монах Арисгоклий (Афонского подворья),
который очень хочет меня видеть, но настолько стар и слаб,
отчего никуда не выезжает. Мы с Полянским поехали к нему
куда-то в Замоскворечье. Старик произвел на меня чрезвы¬
чайно отрадное и сильное впечатление. Он благословил меня
иконой Божьей Матери, очень древней, и при том говорил, что
эта икона когда-то была кем-то разрублена пополам, но на
1 Теперь сосланного в Туруханский край только за то, что он
пользовался в Москве громадной популярностью.
316
глазах у многих вновь срослась. Он несколько раз повторил,
глядя мне прямо в глаза: «Раскололась и срослась, раскололась
и срослась!..» Я приложился к иконе, поблагодарил старика и
уехал с мыслью о том, что хотел он этим сказать? Я чувствовал
в его словах какой-то пророческий смысл. Я поделился своими
мыслями с Полянским, и мы оба решили, что эго относится к
России: если она и расколется на мелкие государства, то опять
срастется. Может бьггь, так оно и будет. Но когда моя нога
через несколько дней действительно раскололась на четыр¬
надцать кусков, то я подумал, не об этом ли говорил старик.
Тогда, вероятно, не нужно будет ампутировать ногу — она
срастется. (Так оно и вышло.) Через несколько месяцев старик
Аристоклий умер, и по моем выздоровлении мы с женой хо¬
дили поклониться его гробу, который долго стоял в подваль¬
ной комнате дома, где старец жил. Затем верующие люди пре¬
вратили ее в часовню. Похоронить с подобающим благолепием
и торжеством тогда уже было невозможно.
Моя нога сильно меня мучила и когда срослась, то земский
врач, поразительный мастер своего дела, Сергей Михайло¬
вич, нашел нужным вновь ее расколоть. Очень я на него тогда
несправедливо сердился и ворчал, так как эта вторая опера¬
ция была чрезвычайно мучительная, но, конечно, необходи¬
ма, раз он ее делал. После нее дело пошло на поправку гораз¬
до скорее.
У меня стали часто бывать Спиридович (который, впро¬
чем, вскоре уехал в Киев, и больше я его не видел), Зайонч-
ковский, Форштетер, Игорь Кисгяковский, Кривошеин, Сви¬
стунов и многие другие. Много иностранцев. Мне привозили
деньги, которые я поручал доставлять на юг ген. Алексееву. Я
получал письма и словесные сведения с юга. Ко мне без конца
приезжали офицеры, сестры милосердия с рассказами и по¬
ручениями от Алексеева и других генералов. Но все это было
настолько бестолково, хаотично, а иногда даже смахивало на
шантаж и ловкое вымогательство, что очень скоро я стал за¬
думываться: прав ли я, отдавая неведомым мне людям мно¬
жество денег, поручаемых мне для русского дела? Доходили
ли они все до Михаила Васильевича? Этого я никогда не уз¬
317
наю. Жена моя выдавала всем офицерам, отправлявшимся
на юг, небольшие субсидии из тех денег, что жертвовали ей
лично. Большая шкатулка с их расписками наполнялась быс¬
тро, и только гораздо позднее она их сожгла. Мы затевали
многое, совещались, проектировали разные способы спасе¬
ния России. Я лежал, измученный физически, и голова у меня
шла кругом от моральных переживаний. Что-то ныло в моей
душе все время: «Не то, не то, чтскго нужно сделать, но это не
то!» И вскоре я оборвал все сношения с югом — и по своему
решению, и по сложившейся обстановке.
В это время я стал ощущать большое внимание от поля¬
ков, бежавших от немцев из Варшавы, и от многих других
иностранцев, приезжих или застрявших в Москве. Американ¬
ский консул, женатый на русской, дочери тамбовской поме¬
щицы Горяйновой, выказывал обо мне бесконечную заботу.
Каждый день являлся старик-лакей с белым хлебом, варень¬
ем, всевозможными печеньями и вином. Все это тогда уже
доставать было почти невозможно. Моя жена и ее сестра дав¬
но, еще с Японской войны, знали двух сестер Горяйновых. Бо¬
гатые девушки много работали в лазаретах и в благотвори¬
тельных обществах для инвалидов. Это были настоящие
русские женщины, сильные духом и убеждениями. Одна из
них вышла замуж за офицера Цурикова, другая — за молодо¬
го американского консула в Москве. Внезапная смерть после¬
днего поразила тогда всех нас. Говорили, что он был отравлен
большевиками, как вредный элемент... Также ко мне посто¬
янно приезжали представители Американского всемирного
союза христианской молодежи. Они еще на фронте очень
энергично устраивали питательные пункты, чайные, библио¬
теки для солдат и старались влить культурные лучи в темную,
бушующую массу. Особенно мне был симпатичен Джером
Девис. Они и мне, и семье моей, и многим другим тогда помо¬
гали. Что сталось с ними после — не знаю!
Подошло время трагической кончины глубоко любимого
мной Ник. Ник. Духонина. Телеграммы о том, как зверски он
был убит, были тяжким ударом для всех нас. Туг начались обыс¬
ки и всякие допросы. Ко мне в лечебницу приезжали какие-то
318
вооруженные подозрительные лица с заявлениями о том, что
«нам не нужно генералов, у нас есть солдат Муралов». Но я
полагаю, что Николай Иванович ничего о них не знал и не
уполномочивал их тревожить больного человека.
Обыски эти объяснялись еще тем, что в этой же лечебни¬
це лежала с больной ногой Мария Савишна Морозова, зате¬
вавшая всякие конспирации и созывавшая всю дамскую Мос¬
кву на свои заседания. Моя жена тоже принимала в них
участие, но вскоре стала говорить мне, что толку от этих за¬
тей не может выйти, что Мария Савишна Морозова произ¬
водит на нее впечатление ненормальной. И впрямь, несколь¬
ко лет спустя она очутилась в сумасшедшем доме. Да и
немудрено: в таком революционном шквале многие этим кон¬
чали, а в семье Морозовых это ведь был семейный недуг —
отец и брат Марии Савишны были сумасшедшие.
На юге собирались русские люди, мои бывшие сослужив¬
цы и подчиненные. Бушевал океан разгоревшихся страстей, а
я лежал и лежал, и думал и передумывал, вспоминая все слу¬
чившееся, все пережитое. Как калейдоскоп, как кинематог¬
рафическая лента проходили перед глазами картины петер¬
бургской жизни, фронтовой... Лица царской семьи, государя и
всей его свиты, министров, деятелей Государственной думы!
Я думал... и мысленно посылал им упреки за погубленное дело
войны, за безрезультатный исход всех моих трудов на фронте
во имя России!..
Приблизительно в это же время читали мы о киевских
событиях в связи с выступлением так называемого «гетмана»
Скоропадского. Но зная психологию масс и хорошо знако¬
мую мне обстановку и состояние умов того края, я предви¬
дел, что ничего из этого не выйдет. Мучился только мыслью о
том, сколько хороших и дорогих мне людей там погибнет. И
так оно и вышло... Жертв было столько, что я и не ожидал...
Старая Россия исчезла. Идут новые люди. Кто они?! Я их не
знаю. Что из этого всего выйдет?.. Хоть бы скорее на юге сорга¬
низовались силы, хоть бы скорей подошли они к Москве, хоть
бы скорей можно было собрать земский собор или учреди¬
тельное собрание. Но прежде нужно узнать, чего хочет сама
319
Россия. Согласна ли она с навязываемыми ей лозунгами этих
новых, чуждых, неведомых людей? Но я лежал с раздроблен¬
ной ногой и ничем-ничем не мог быть полезен стране.
С этого времени и даже ранее в газетах появились и не
прекращались самые разнообразные сообщения обо мне и
интервью со мной, в которых частью искажались мои слова, а
частью и вовсе выдумывались небылицы. Конечно, я виноват
в том, что, не предвидя возможной путаницы, говорил с неко¬
торыми журналистами. А к этому впоследствии придирались
люди, подобные Деникину, и, сгущая краски, освещали при¬
писываемые мне слова в желательном для них свете, писали
за границей свои «исторические» сочинения о русской смуте.
Сдается мне, что история по репортерским статьям не пи¬
шется. Не зная ни причин, ни мотивов, ни обстановки, нельзя
ему было бросать камни в меня, да и во многих тех, кто остал¬
ся в России, как это делали многие эмигранты. Они все упус¬
кали из виду, что обстановка и взгляды могут быть иные, а
страдание за Россию — одно. Но эмигранты многого не пони¬
мали, не знали многого из того, что мы, кипевшие в котле
российского террора, переживали и переносили — иные во
имя Родины, а иные во имя семей и крошек детей своих или
во имя того и другого вместе. Но я опять забегаю вперед. Вер¬
нусь в лечебницу. Ко мне из Одессы приезжал Елатич, быв¬
ший комиссаром от Временного правительства при мне в
Ставке. Эго был симпатичный, но не очень умный, хотя в выс¬
шей степени корректный человек. Ранее он служил в Земс¬
ком союзе. Он рассказывал мне о своих впечатлениях на юге,
и ничего отрадного я от него не услышал. Он был меньшевик
по своим убеждениям. И даже для него, не любившего «ста¬
рой правительственной гнили», теперь творимые новшества
были совершенно непонятны и неожиданны. Я трунил над
ним: «Что, дождались сюрпризов? Разве революцию можно
удержать в желаемых границах?!» Он только печально смот¬
рел и переводил разговор на другие темы. Жена моя его не
любила, так как он критиковал в печати детскую литературу
ее матери. Да, у В.ПЖелиховской красной нитью во всех кни¬
гах проходят семейные начала, родина и религия. Социалисту
320
Елатичу это было не по вкусу. Ну и куда же, в какой тупик они
завели русскую детскую литературу? Где теперь он и что с
ним — не знаю.
1918-Й. АРЕСТ
На четвертом, кажется, месяце я стал понемногу сидеть;
потом меня усаживали в кресло на колесах, и я стал разъез¬
жать по коридорам и соседним комнатам. Каждый день начи¬
нался с появления брата Ростислава. Он неизменно все эти
месяцы методично, как на службу, являлся утром ко мне. Док¬
ладывал жене, что делается дома, катил мое кресло, читал. Квар¬
тиру нашу постепенно приводили в порядок, устраняли все
беды, наделанные бомбой. Меня навегцали сестра жены, мой
брат Борис с детьми, жена моего сына. Он тоже вскоре при¬
ехал с фронта, так как там уже окончательно нечего было де¬
лать. Тут вскоре начались нелады между ним, его женой и ее
бабушкой Варварой Сергеевной Остроумовой. Странные это
были женщины, и вспоминать их мне очень тяжело. Хотя в то
время я видел много участия и забот от них обеих. Нелады же
с сыном от меня пока еще скрывались, хотя они были настоль¬
ко серьезны, что он переехал ко мне на квартиру и жил с Рос¬
тиславом и Еленой Владимировной. Навещал меня в лазарете
в разные часы со своей женой. Великая княгиня Елизавета Фе¬
доровна1 в то время была еще в Москве у себя на Ордынке в
Марфо-Марьинской обители. Она постоянно справлялась по
телефону о моем здоровье, вызывая мою жену или Сергея Ми¬
хайловича. У моей жены еще с Японской войны был особен¬
ный культ к этой исключительно хорошей женщине, и она все
собирается написать подробно для истории о своем знаком¬
стве с ней и обо всем, что знает про нее. Поэтому, когда нам
сообщили, что великую княгиню внезапно выслали из Моск¬
вы, увезли в какие-то отдаленные места и неизвестно какие
люди, жена моя страшно огорчилась... Но это были цветочки,
ягодки пришли потом.
1 Великая княгиня Елизавета Федоровна — сестра императрицы
Александры Федоровны. — Ред.
321
В мае, кажется, я начал понемногу ходить с палкой. Косты¬
лей мне доктор Руднев не давал, находя их вредными. Я выхо¬
дил на улицу, сидел на стуле, иногда медленно прохаживался
под руку с женой или Ростиславом.
Тут мне хочется сказать несколько слов о том бесконеч¬
ном милосердии, внимании и заботах, когорте оказывали мне
доктор Руднев, Зацепин и весь персонал этой лечебницы. Осо¬
бенно любил я трех фельдшериц: Елену Ивановну, Софью
Львовну и Евгению Михайловну. Судьба последней ужасна.
Она впоследствии уехала к родным, проведать мать и браяга,
кажется, в Курскую губернию, и там вместе с матерью была
зверски убита бандитами. Не могу без душевною содрогания
вспоминать об ужасной ее смерти этой кроткой, милой ра¬
ботницы у кроватей больных. Дежурили по нонам около меня
сестра жены Лена, княжна Маматова, М.А. Лютер и многие
другие мои печальницы-друзья, милосердные сестрицы.
Когда я стал уже ходить, многие поляки предлагали мне
выехать с ними в специальных эвакуационных поездах* Вар¬
шаву. Вообще поляки относились ко мне с полным доверием,
и еще в Галиции отношения у нас были прекрасные. Будучи
сами исключительными патриотами, они, вероятно, ценили
те же чувства во мне. Они знали, как я одобрял план действий
в. к. Николая Николаевича и как стремился к осуществлению
его воззвания на деле1.
Гораздо ранее, еще до большевистского переворота, ита¬
льянцы приглашали меня в Италию и намеревались поднес¬
ти мне виллу в благодарность за спасение Италии от наше¬
ствия австрийцев и немцев в 1916 году. А теперь в лазарет ко
мне являлись какие-то инженеры, не помню их фамилий, с
предложениями везти меня в специальном поезде в Кисло¬
водск на воды, для излечения моей ноги грязевыми ваннами.
1 Считаю не лишним привести тут, как подтверждение моих слов,
случайно сохранившуюся у меня бумагу.
«Копия секретного письма главнокомандующего армиями Юго-
Западного фронта начальнику штаба верховного главнокомандую¬
щего от 16 июня 1916 г. за № 50.
322
Я всех благодарил, но знал в глубине души, что никуда не уеду,
не хочу и не могу уехать, так как все надеялся, что буду нужен
месь.
В июне меня выписали из лазарета. Мы с женой перееха¬
ли наконец домой. Опять я думал, входя в свою квартиру,
что отдохну немного... Но опять ошибся... Морального отды¬
ха мне судьба больше не дала.
С.М. Руднев стал приезжать ко мне ежедневно на пере¬
вязку моей ноги. Так продолжалось около месяца. Все даты
я могу путать. В это время мы прочли в газетах страшную
весть о расстреле, вернее, о зверском убийстве — истребле¬
нии всей царской семьи. Этому позорному, бессмысленному
злодеянию я и тогда и долго потом еще не вполне верил.
Знал лишь твердо, что они сосланы куда-то в Сибирь, и по¬
лагал, что большевикам нужно, чтобы в России их не счита¬
. Ознакомившись с запиской по польскому вопросу, составленной
в Министерстве внутренних дел и препровожденной начальнику шта¬
ба фронта 5 июля за №3029, я считаю необходимым высказать ниже
следующие соображения, которые, как мне кажется, послужили глав¬
ной причиной создавшегося ныне отношения поляков к русским.
Австрия предлагает точно опред еленные права и государственность,
мы же дальше неопределенных обещаний не идем. Очевидно, и в
этом нет ничего удивительного, поляки выбирают то, что для них
выгоднее.
Я считаю, что единственная возможность расположить их к Рос¬
сии состоит в том, чтобы теперь же, без промедления, реально осуще¬
ствить им обещанное в тех размерах, которые признаются ныне допу¬
стимыми, но которые, конечно, не должны быть меньше того, что
предлагает полякам Австрия. А.Брусилов».
На подлинном была резолюция начальника штаба верховного
главнокомандующего:
«Министру иностранных дел и председателю Совета министров.
Присоединяюсь вполне к этому мнению. Единственное решение,
которое принять нужно незамедлительно».
И несмотря ни на что, ничего в этом направлении сделано не
было.
323
ли живыми. Но фактическое истребление всей семьи по чу¬
довищности своей как-то не укладывалось в моем мозгу.
В самом начале августа меня пригласил доктор Руднев для
переговоров с каким-то американцем и с предложением съез¬
дить в Самару по поручению меньшевиков. Я на это согла¬
сился, надеясь так или иначе помочь добиться какого-нибудь
порядка в стране, хотя очень сомневался, смогу ли я ехать с
моей еще не зажившей раной. Через несколько дней после
моего разговора с американцем (фамилию его мне не назва¬
ли) ко мне пришел один из братьев Фриде для окончательно¬
го решения этого вопроса. Вскоре затем оба эти брата были
расстреляны. Насколько я помню, он был у меня ранним ве¬
чером 12 августа. Мне были предложены деньги для проезда,
но я отказался от них, заявив, что если на другой день удастся
выехать, то тогда и получу их сколько будет нужно на дорогу.
Около двенадцати часов ночи этого же дня раздался энер¬
гичный звонок, и брат жены Ростислав пошел отворять вход¬
ные двери. До меня донеслись громкие голоса в передней, и
затем вошло несколько вооруженных человек, предъявив¬
ших мне ордер на обыск и арест меня и всех военных, нахо¬
дившихся в моей квартире. Так как налицо оказался один
военный — брат жены, то меня и его арестовали. Нужно ска¬
зать, что обыск длился до 6 часов утра — тщательно, но весь¬
ма нелепо. На многое, чрезвычайно интересное для больше¬
виков, не было обращено никакого внимания, а несколько
кусков мыла, ножи и вилки, не имеющие цены, и частная
переписка моей семьи были увезены на Лубянку. Впрочем,
это все вскоре вернули. Безвозвратно пропала для меня толь¬
ко моя шашка с бриллиантами. Они запечатали мои седла,
ящик с погонами, генерал-адъютантскими аксельбантами,
старыми военными журналами и газетами. Все это простоя¬
ло запечатанным около пяти лет. И когда ГПУ соблаговоли¬
ло по моему заявлению распечатать эти ящики, то седла были
испорчены молью, папаха тоже, книги и журналы слиплись и
частью истлели. Остались мне на память только аксельбанты
и почерневшие погоны. Шашку же, как я ни бился, мне не
вернули, несмотря на то что впоследствии такие «высокие»
324
лица, как главком С.С. Каменев1 и начальник штаба П.П.Ле¬
бедев писали заявления о необходимости вернуть мне мое
золотое оружие. Помимо исторической ценности, шашка
эта с массой бриллиантов и золота могла бы прокормить
многих во времена голода.
Итак, нас с Ростиславом в автомобиле повезли на Лубянку
вместе с дорогой моему сердцу шашкой. Там мне сказали,
что как только меня освободят, то ее мне вернут. Но этого не
случилось. Впоследствии мне говорили, что ее дали в награду
какому-то красному герою за доблесть, выказанную в Крыму
против белых. Насколько этот слух верен — не знаю.
На Лубянке нас продержали недолго, а затем отвезли в
Кремль; на гауптвахту. Смотрел я на Успенский собор и дру¬
гие древние святыни старой Руси и невольно усмехался: вот
уж не.ожидал такого пассажа,, когда был на фронте, что за
всю мою работу во имя Родины попаду под арест под надзо¬
ром нескольких латышских и еврейских юношей. Были среди
моих часовых и австрийцы, взятые мною же в плен, и русские
красноармейцы также были из моей армии. И нужно ска¬
зан» правду, что все они, и русские и австрийцы, относились
ко мне с большой почтительностью. Со мной вместе было
несколько других арестованных — все больше социалисты,
меньшевики. Из них я запомнил еврея Иоффе и совсем маль¬
чика эсера Мальма. Оба они очень сердечно ко мне относи¬
лись, исполняли за меня все работы, подметали пол, мыли
посуду. Также сидел со мной эсер Саблин, о нем мне придется
вспоминать позднее. В Кремле одновременно со мной сидели
англичанин Локкарт и эсерка Мария Спиридонова. С ней я
как-то «а прогулке даже разговаривал.
Прошел день и еще одна ночь с момента моего ареста. Меня
беспокоила мысль о жене. Когда нас увозили из дома, она была
в ужасном состоянии. Кроме того, нога моя оставалась без пе¬
ревязки и рана вдруг посинела, могла образоваться гангрена.
Но, слава богу, оказалось, что жена не дремала, разыскивая
1 Каменев Сергей Сергеевич — полковник, в 1919—1924 гг. глав¬
нокомандующий Вооруженными Силами республики. — Ред.
325
меня, и на 3-й день явилась продовольственная передача и ко
мне был допущен доктор — второй ассистент Руднева GK.
Лесной. От него я узнал, что Сергея Михайловича должны были
арестовать в ту же ночь, что и меня, но он скрылся; вероятно,
бежал на Украину, и его большевики не нашли.
Доктор Лесной ежедневно являлся для перевязки моей
ноги в Кремль, и я стал поправляться. Через несколько дней
Ростислава отпустили домой, а мне разрешены были свидаа
ния с женой. Из советских газет, которые мне давали, я узнал*
что меня обвиняют в том, что я стал во главе офицерской
организации, которая якобы собиралась в Москве. Я написал
Дзержинскому письмо, как народному комиссару по внут¬
ренним делам, о том, что прошу его объяснить мне, в чем
меня обвиняют и за что я арестован. Письмо это привожу по
памяти, может быть, не вполне точно, т.к. сохранился только
обрывок его черновика. Конечно, в нем я принужден был не¬
сколько кривить душой, не мог же я открыть ему своих на¬
стоящих чувств.
«Председателю Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.«В
Известиях ЦИК было объявлено, что я обвиняюсь в принад¬
лежности к союзу белогвардейцев. Считаю долгом заявить, что
я безусловно ни к какой партии, организации или союзу не при¬
надлежу, а о существовании союза белогвардейцев даже ни¬
когда и не слыхал. Я хорошо понимаю, что мое заявление мо¬
жет считаться голословным, но и обвинения, не основанные
на фактах, столь же неосновательны. Я знаю, что ничего подоб¬
ного мною совершено не было. Насколько я твердо держался
правила не противиться воле народа, можно видеть из ниже¬
приведенных действительных фактов. 1) Я был смещен Керен¬
ским с поста верховного главнокомандующего и заменен Кор¬
ниловым, который через две недели выступил против
Временного правительства. Не имея документов, не могу вхо¬
дить в бездоказательные подробности, но не наводит ли Вас
эта смена на какие-либо мысли о моей роли в этом происше¬
ствии? 2) Во время Октябрьских боев в Москве я, волею судеб,
оставался нейтральным на своей квартире. Я был ранен у себя
дома тяжелой гранатой в ногу 2-го ноября вечером, то есть,
326
под самый конец боя, так как 2-го вечером бои были законче¬
ны. Меня ежедневно навещали красногвардейцы, каждый раз
видели меня и производили безрезультатные обыски. 3) Не¬
сколько бывших генералов и офицеров, когда я лежал уже тяж¬
ко раненым, спрашивали меня, допускаю ли я возможность
служить Советской Республике. Я им неизменно отвечал, что
ешхаю обязательным каждому здоровому человеку служить
русскому народу.1 4) Когда я стал в конце весны несколько по¬
правляться от раны, врачи и моя жена настаивали на моем
отъезде на лиман в Одессу для лечения моей тяжко поражен¬
ной ноги. Я наотрез отказывался от этой поездки, рискуя здо¬
ровьем, лишь для того, чтобы отвратить подозрения в моем
желании убежать из Советской России. Я великоросс и желал
оставаться со своими братьями по крови, а не воевать против
них* В заключение должен сказать, что я, раненный очень серь¬
езно, пролежал в больнице свыше восьми месяцев, а затем пе¬
реехал к себе на квартиру долечиваться. В настоящее время я
еще далеко не оправился, рана вновь открылась, а лечиться
при таких условиях крайне тяжело. Я не чувствую за собой
решительно никакой вины перед Советской Республикой и
никак не могу понять, за что я страдаю и в чем меня в действи¬
тельности обвиняют. Я был бы очень признателен, если бы меня
вызвали,, чтобы выяснить эго недоразумение, ибо я иначе не
могу назвать мой неожиданный для меня арест. На фронте все
войска хорошо знали, что я друг, а не враг народа. Я лично иму¬
щественно совершенно не заинтересован в перемене правле¬
ния, ибо у меня нет ни капиталов, ни дома, ни завода, ни име¬
ния, а обладаю лишь обстановкой моей квартиры, которую у
меня никто не отнимает. Если мое пребывание в Москве по
каким-нибудь причинам считается нежелательным, то разре¬
шите выехать в какую-либо нейтральную по отношению к
Советской России страну, по Вашему выбору, с семейством,
дабы я мог там спокойно и рационально лечить свою больную
. >1 Конечно, и тут я не мог признаться гражданину Дзержинскому,
что я полагал полезным всем оставшимся в России офицерам быть на
случай переворота на своих местах в Красной Армии.
327
ногу. Не считая себя ни в чем виноватым, я сам, без разреше¬
ния, ни явно, ни тайно выезжать не желаю, даже если б был на
свободе, что уже и доказал. А.Брусилов».
В ответ на это Дзержинский сам приехал ко мне на другой
же день и сообщил мне, что меня лично никто ни в чем не
обвиняет. А арестован я потому, что они прочли письмо воент
ного английского агента Локкарта, который писал в нем свое¬
му правительству о том, как он надеется произвести перево¬
рот в Москве и захватить все Советское правительство. Он
писал, что может подкупить командира одного из латышских
полков, согласившегося на это дело. Локкарт, считая меня
очень популярным в народе, полагал полезным заменить мною
большевиков и провозгласить меня диктатором. На все это я
ответил Дзержинскому, что с Локкартам я незнаком, никог¬
да его не видел и с ним не говорил1. Дзержинский заявил мне,
что все равно они сами считают меня для себя опасным, пего*
му что при моей популярности я могу и единолично совер¬
шить переворот, чего они никогда не допустят. И потому, хотя
и нет у них оснований меня в чем-либо обвинять, большевики
считают полезным для своего дела держать меня под арестом,
пока не выяснится полностью обстановка. На это я его спро¬
сил, когда же приблизительно, как он считает, меня можно
будет выпустить на свободу, тем более что положение моей
раны ухудшается. На это Д зержинский пожал плечами:
— Как вы хотите, чтобы я вам сказал, когда и сам я этого
не знаю. Надо ждать. Пишите свои воспоминания о пре¬
жней армии, ругайте бывшее правительство и царскую се¬
мью, этим вы можете ускорить свое освобождение.
— Я не берусь вынужденно писать мои воспоминания,
ругать никого не стану и при данной обстановке, на гаупт¬
вахте, писать ничего не могу.
На этом наша беседа и кончилась. *
1 Очень вероятно, что тот иностранец, которого С.М. Руднев мне
называл «американцем» и с которым хотел мне устроить свидание, и
был англичанин Локкарт, но я этого не знал. Фамилию мне его не
называли.
328
Недели две спустя после моего ареста меня перевели в
подвальное помещение Судебных установлений в Кремле же.
Со мной также были переведены туда и несколько эсеров,
бывших моими соседями по койкам. Нас поместили в то
помещение, откуда за день до того увезли царских министров
на расстрел. Помещение было тесное, темноватое, но, к счас¬
тью, более чистое, чем на гауптвахте, где изобиловали клопы,
баохи и черные тараканы. Всех находившихся там до меня
министров расстреляли в ответ на выстрел еврейской девицы
эсерки Каплан в Ленина. Логики тут мне казалось весьма мало.
(Невидно, я не подвергся той же участи лишь вследствие моей
популярности в народе. Для меня становилось ясным, что они
хотят в будущем эксплуатировать в свою пользу и меня и
мой авторитет. Так оно и вышло. Но это полном.
Еще в лечебнице у меня чередовались в голове различные
планы. Я вел беседы с разными лицами. Между другими ко
мне приходил генерал Дрейер, когда-то служивший у меня
в Люблине в 14-м корпусе. Он и другие передавали мне свои
разговоры будто бы с представителями немецкой армии. Все
это было так неопределенно, и в то время я был еще настоль¬
ко болен, что сейчас не смогу точно отдать себе отчет, в чем,
собственно, состояли их планы. Помню только, что я метал¬
ся* не зная, за что ухватиться, только бы найти путь к спасе¬
нию все ухудшавшегося положения в России.
Для иллюстрации этого хаотичного времени считаю не
лишним привести выдержки из записок моей свояченицы,
которые она впоследствии уничтожила при вновь участив¬
шихся обысках среди окружающих нас друзей. Сохрани¬
лось лишь 2—3 листа вне дома, у друзей.
«...Когда Алексей Алексеевич лежал еще в лечебнице, к нему
стал приходить В.Н.Дрейер. Его послал какой-то немец для
переговоров по поручению какого-то большого немецкого ге¬
нерала (чуть ли не Людендорфа, наверняка не помню). Разго¬
вор шел, кажется, о возможном занятии Москвы немцами. Я
догадывалась об этом, но наверняка ничего не знала. Когда
Алексей Алексеевич был арестован, нам передавали, будто это
сделано по настоянию немцев. Я бросилась к Дрейеру, чтобы
329
выяснить, насколько правдоподобны подобные слухи и, во вся¬
ком случае, хотела просить его совета, не смогут ли те же нем¬
цы (если они действительно так всесильны, как об этом многие
говорили) и не захотят ли они помочь освободить Алексея
Алексеевича. Дрейер в это время торопился с семьей уезжать
на Украину и, кажется, далее, в Крым. Но все же принял меня
очень радушно, дал адрес немца в Трубниковском переулке.
Фамилию его забыла, но звали его по-русски — Виктор Викто¬
рович. Настоятельно советовал обратиться к нему лично. Ска¬
зал мне, что с Украины проедет на границу к немецкому гене¬
ралу (опять-таки, кажется, к Людендорфу) и буд ет просить его
помочь освободить Алексея Алексеевича и устроить его выезд
за границу. Я пошла к «Виктору Викторовичу», который при¬
нял меня очень любезно, обещал мне сделать все возможное
через «наших дам в Кремле», как он характерно выразился.
Мы с ним даже составляли план, как бы Алексею Алексеевшу
выехать в Висбаден для лечения его больной ноги. Д олжна ска¬
зать, что все это я делала по собственной инициативе, так как
моя сестра относилась к этому моему предприятию довольно
критически, зная характер и взгляды ее мужа и боясь, что он
на такое не согласится. Но мучаясь за него, в полном отчаянии,
мы обе, конечно, были на все готовы, только бы спасти его...»
Какой сумбур был в головах наших, ясно показывают эти
несколько строк из записок Лены. В чем тут была загвоздка,
где правда была, а где ложь, никто из нас не может теперь
сказать точно.
ПЕРЕВОД ПОД ДОМАШНИЙ АРЕСТ
В то же время моя жена обила все пороги, хлопоча о том,
чтобы меня выпустили. Я знал, что одновременно со мной в
деревне моего брата Бориса был арестован он сам, его дочь,
две их двоюродные сестры Роман, двоюродный брат Сергей
Роман и мой сын. Мне рассказывали, что брат мой был болея и
за час до ареста послал телеграмму в Москву с просьбой при¬
слать доктора, так как сильный припадок грудной жабы напу¬
гал его. .Вместо доктора явились чекисты и повезли его ночью,
под дождем, в тряской телеге на станцию железной дороги
330
для доставления в Москву, в Бутырскую тюрьму. Я все это знал,
но о том, что брат умер в тюрьме в страшных муках через
несколько дней после ареста, это от меня тогда скрыли, боясь
за мое здоровье. Напрасно я упрекал за это жену. Она должна
была бы знать, как я отношусь к смерти, во-первых; а во-вто¬
рых, что брату Борису с его непримиримыми взглядами, убеж¬
дениями и совершенной неумелостью примениться к совре¬
менной, революционной обстановке лучше было умереть!..
Здесь, на земле, ему оставаться было несравненно тяжелей.
Слишком грустно было, конечно, что умер он в пересыльной
тюрьме —1 в грязи, рядом с уголовными преступниками, вора¬
ми и бандитами — этот изнеженный, балованный барич и кри¬
стальной честности человек... Жена моя и другое родственни¬
цы хлопотали о том, чтобы его перевели в тюремную больницу.
Но когда это наконец разрешили и его под руки повели мой
сын и Сергей Роман, то на пороге коридора больницы он скон¬
чался. Когда, думая, что он в обмороке, его на одну минуту
опустили на пол и бросились за носилками и доктором, то,
вернувшись, Алеша и Сергей Роман застали его уже без сапог
и без очень дорогих перстней, бывших у него на пальцах. Все
это я узнал гораздо позднее, когда был уже дома.
Моя жена в то время, в свою очередь, виделась с Дзер¬
жинским и затем написала ему письмо, которое считаю не¬
безынтересным привести здесь целиком, так как черновик
его у нее сохранился.
«27 августа 1918 г. f
Гражданин Дзержинский! На днях'мы имели с Вами разго¬
вор по поводу ареста моего увечного, слабого старика-мужа.
Он ни в чем не повинен перед Правительством. И это Вы знае¬
те. Зачем же вчера официальная газета ввела людей в за¬
блуждение, объявив его причастным к контрреволюции?
Жизнь наша со времени его ранения протекала в лечебнице,
на глазах у всего персонала, всех служащих, всех больных и по¬
сетителей. А при этой обстановке о каком же заговоре может
быть речь?.. И в религиозных, и в политических убежде¬
ниях мы с Вами люди разные. Но муж мой, однако, всем
331
говорил, что считает вредным и лишним кровопролитием вы¬
ступление против Правительства большевиков при народной
психологии стихийно-революционного времени. Он говорил,
что всякая акция имеет свою реакцию — это неизменный за¬
кон; но что способы помогать человечеству творить добро,
проливать меньше крови, помогать преобладанию эволюции
духа, а не звериных инстинктов, в обоих случаях различны. Я
твердо знаю, что если бы муж мой был здоров, он старался бы
не допускать никаких выступлений. (И только в том случае,
если бы волею судеб Москва была бы занята германскими
или союзными войсками, а большевики принуждены были бы
уйти, считал бы невозможным отказаться быть посредником
между иностранными пришельцами и русским народом для
водворения порядка, для успокоения умов и духа в населении,
для выгораживания и защиты его интересов. Но это только в
том случае, если бы в этом была крайняя нужда и состояние
его здоровья ему это позволило)1. Вы сказали мне, что заточе¬
ние моего мужа Вам необходимо ввиду того, что его имя слиш¬
ком популярно и что союзники рассчитывают на его помощь,
а многие русские люди видят в нем будущего великорусского
Скоропадского. Должна Вам сказать, что широкие взгляды и
глубокий опыт моего мужа далеко не одобряли действий Ско¬
ропадского — это раз. А во-вторых, союзникам и вообще Ва¬
шим противникам мог быть нужен Брусилов здоровым, а с
больным они считаться не будут, и если все-таки придут, то,
весьма возможно, приведут с собой такого реакционера, от
которого с корнем погибнут не только Ваши насаждения, но
даже самые умеренные и необходимые преобразования. От
того, что Брусилов заточен, союзники своего дела нс остановят
и от своих интересов не откажутся, а среди русских генералов
всегда найдут себе помощника. Брусилов с его широким, про¬
свещенным умом, с его горячей любовью к народу, погибнет у
Вас в плену, в сыром прохладном помещении, на сквозняке,
без надлежащего ухода за его раной. А что же и кто же от этого
1 Все строки, заключенные в скобки, в черновике перечеркнуты, и моя
жена не помнит, вошли ли они в письмо, посланное ею Дзержинскому.
332
выиграет?! Он остался в Москве, доверился Вам своей чистой
душой. Его жизнь протекала как на ладони, Вы знали все, что он
делал. Он имел возможность и до и после ранения уехать, хотя
бы с первыми же украинскими поездами. Но он сказал, что от
русского народа не уедет, ибо ему принадлежит! Личные и се¬
мейные интересы для него не существуют. Нам здесь жить не¬
чем, состояния у нас нет. Когда при обыске у нас отняли кроме
золотого оружия Алексея Алексеевича еще четыре куска мыла
и другие необходимые нам вещи, со словами «Довольно, напи-
ровались», мне было глубоко жаль этих бедных юношей, пото¬
му что такая черная клевета губит их, а не нас. Если бы они
знали, как знают тысячи людей, какую тяжелую работу я ис¬
полняла в лазаретах и приютах. А когда и кто видел наши пиро-
вания?! Мы с сестрой всю жизнь нуждались и работали, а у мо¬
его мужа для пиров не было ни времени, ни охоты, ибо он был
всада и слишком занят. У нас с ним во время войны были в
руках миллионы казенных и благотворительных денег, а, меж¬
ду тем, я не смела даже сесть в автомобиль, так как тратить
казенный бензин не имела права и должна была, по желанию
мужа, показывать пример всем семьям военных. У нас сохра¬
нилось настолько мало денег, что нам жить нечем. В военных
займах аннулировано 16 тысяч рублей, и я продаю вещи, что¬
бы существовать. Пребывание восьми месяцев в лечебнице
стоило немало, а бомба, разорвавшаяся в нашей квартире и
ранившая мужа, погубила много имущества. Молодые люди,
производившие обыск, обещали еще раз приехать и еще мно¬
гое отнять из нужных нам вещей. Имущество моей сестры
Е.В.Желиховской находится в Одессе, там наши родственни¬
ки, там на юге все мои благотворительные дела: налаживается
ремесленный приют для слепых, лазареты, приюты для боль¬
ных и сирот детей русских, евреев и поляков. На юге, отчасти и
здесь, знают, что я делала, как я любила бедноту и как нас с
мужем в высших сферах не любили и не считали за своих. В
Одессе со времени Японской войны наладилось и развилось
заглохшее было Общество пособия бедным больным на лима¬
не. Тысячи солдат, городской и деревенской бедноты, излечи¬
ваясь, благословляли нас А теперь я не могу лечить там моего
333
мужа!.. Мои отделы для помощи увечным в Одессе, в Киеве, в
Виннице, в Ананьеве — все это там, на юге. А муж, несмотря на
мои мольбы уехать туда, пожелал оставаться в Москве, так
как там «Украина», а он великоросс... Остался здесь... Для того
чтобы Вы его заточили в антигигиеничное, сырое помещение,
хотя он и «не арестант»,а только «пленник», по Вашим словам,
за то, что его честное имя слишком популярно! Вы разрешили
мне посещать больного мужа ежедневно, но комендант Зго
отменил и позволил только два раза в неделю.
Кончаю. У нас с Вами есть точка соприкосновения — это
желание блага бедноте и труженикам. Но мы с мужем Вам
зла не сделали. За что же Вы хотите нам зла?
Надежда Брусилова».
Кроме этого письма сохранился еще черновик пйсьма
моей жены к Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу1, Иг¬
равшему в то время видную роль при Ленине. Где он теперь?
Совершенно исчез с горизонта.
Вот это письмо.
«Многоуважаемый Владимир Дмитриевич! По Вашему со¬
вету я была у коменданта Козловского, описала ему весь ужас
положения семьи Брусиловых. Он мне сказал, что будет гово¬
рить обо всем этом с кем-следует и чтобы я ему позвонила в
субботу, т.е. сегодня, до 4-х часов дня по телефону 1-04-61. Я
звонила пять раз, но мне отвечали, что его там нет. Я ничего Не
знаю, что делать далее и ввиду того, что Вы-разрешили мне
сообщить Вам, как стоит дело нашей семьи, пишу Вам следую¬
щее. Брат моего мужа — Борис Алексеевич Брусилов скончал¬
ся от потрясений, ухудшивших его болезнь (грудная жаба) в
Бутырской тюрьме. Его не воскресишь. Тело его выдали нам по
распоряжению Чрезвычайной комиссии, и оказано содействие
1 Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич — член РСДРП (6), оотруд-
ник «Искры* и других большевистских газет. После Февральской
революции — член исполкома Петроградского Совета, управляю¬
щий делами Совнаркома. — Ред.
334
для доставления ею в Воскресенск, т.к. там в Новом Иеруса¬
лиме его семейные могилы. Спасибо за это. Также спасибо за
то, что невинно заключенных дочь и племянницу усопшего
вчера выпустили из тюрьмы и они успели прибежать на вок¬
зал вслед за гробом отца и дяди. Теперь в тюрьме остались
очень больной, чахоточный родственник по жене усопшего
Бориса Алексеевича — Сергей Роман и мой пасынок Алексей
Алексеевич Брусилов-младший. Никаких обвинений им не
предъявлено, свиданий с ними не допускают. Но самый наш
главный ужас в том, что мы не можем сказать моему мужу о
смерти его любимого единственного брата, т.к. здоровье его
самого день ото дня хуже. Рана загноилась, перебитый во вре¬
мя ранения нерв вновь дает сильные боли. Необходимо при¬
нять меры, необходим консилиум врачей. Но при анти гигие¬
ничных условиях, в которых он находится в заключении,
правильное лечение невозможно. Заражение же крови при
открытой ране возможно ежеминутно. Сегодня мой муж по¬
дает официальное заявление при свидетельстве доктора о со¬
стоянии своего здоровья и просит разрешение консилиума.
Доктор Лесной, который его каждый день перевязывает, со¬
ветует нам пригласить проф. Минца и доктора Мамонова. Если
я не ошибаюсь, они также лечат В.И. Ленина?
Умоляю Вас, многоуважаемый Владимир Дмитриевич,
ускорить назначение консилиума, т.к. каждый час грозит
приблизить трагическую развязку, уже постигшую его бра¬
та. Не говоря уже про то, что о смерти этой сообщить Алек¬
сею Алексеевичу будет возможно только, когда он вернется
в свою родную, семейную обстановку.
Прошу верить моему уважению. Надежда Брусилова».
...Итак, очевидно, все эти хлопоты и письма повлияли на
всех власть имущих, и в ближайший день после этого ко мне
в подвал Судебных установлений в Кремле объявился сам
Петерс — гроза и ужас для русских людей того времени. Во¬
шел какой-то штатский человек с бритым лицом, очень вни¬
мательно и остро посмотрел мне в глаза и заявил:
— Вы свободны, можете идти домой.
335
— Очень вам благодарен, но идти не могу, т.к. моя нога
искалечена. 1
— В таком случае мой автомобиль довезет вас до дому.
Итак, с конвоиром-латышом, в автомобиле латыша Петер¬
са меня доставили домой. Излишне говорить о том, как обра¬
довалась моя семья, увидев меня вновь дома и живым. Мне
объявили, что домашний арест будет состоять в том, что при
мне всегда будут состоять дежурные чекисты и чтобы я отвел
им комнату. Я указал им на свой кабинет и ушел в спальню, где
меня тотчас же уложили в постель. Какое это было блажен¬
ство: чистое белье, чистые простыни, прекрасная мягкая кро¬
вать, добрые милые лица возле, горячий чай с вином и сухари¬
ками'.. Вот это называется счастье для физически усталого,
изнемогавшего от грязи и неудобств под арестом человека. Но
душа все равно мучительно ныла. Я стал расспрашивать обо
всех своих, мне говорили, что сын и Сережа Роман еще в тюрь¬
ме, но про брата странно отмалчивались... И только на другой
день я узнал правду... Тяжко мне было. Мне рассказывали, что
бедный мой брат поднял руку, чтобы осенить себя крестным
знаменем, но, умерев, не успел, и рука так застыла, и в гробу он
лежал с поднятой для креста рукой. Бедняжки его дочери и
тринадцатилетний сын, осиротев, метались в тоске и Недоуме¬
нии. Из имения их прогоняли и отнимали все имущество, из
городской маленькой квартиры тоже; и не позволяли брать
ничего, так как после умершего в тюрьме все реквизируется
рабочими. Я не мог и не знал, как им помочь, что делать. В их
бывшем имении еще оставалась старая моя племянница и пре¬
старелая француженка-гувернантка, воспитавшая еще их мать.
Она от всех революционных потрясений впала в тихое умопо¬
мешательство, болела и в бреду все предсказывала будущее.
После смерти жены Бориса, еще раньше, в начале революции
она все повторяла: «Я вижу еще гроб и еще гроб и еще гроб1... А
нашего дорогого генерала в тюрьме... Но его роль не кончена,
он еще нужен России и Франции)» Бедная старушенция, разум
ее затмевался, но сердце оставалось прежним. Спасибо ей за
добрые чувства ко мне, за любовь ее к моей Родине наравне с
ее дорогой Францией. Она видела гроб Бориса, его сына Алеши,
336
который несколько лет спустя умер от скоротечной чахотки,
и свой гроб. Все это исполнилось. Но вот, пока я не вижу, како¬
ва моя роль и к чему меня Господь задержал на земле?!
I Во время моего ареста и смерти брата в тюрьме много хло¬
потала и помогала нам жена моего сына Варвара Ивановна.
Много горя она принесла нашей семье и, главное, моему сыну,
но справедливость требует признать, как много она сделала своей
энергией и находчивостью, чтобы помочь извлечь тело Бориса
из тюрьмы, перевезти его в храм св. Николая явленного на Ар¬
бате, обмыть, одеть, устроить все благолепно и хорошо, похри-
стански. Мои несчастные, растерявшиеся племянницы, неуме¬
лые и застенчивые, ничего не добились бы, а Варвара Ивановна
воевала с самой Чрезвычайкой и с железнодорожными служа¬
щими, пока не добилась того, чего хотела: Бориса отпели и от¬
везли по железной дороге на родное кладбище в Воскресенск.
Странная эта молодая женщина и ранее того без конца хлопо¬
тала, чтобы облепить мне мое заточение в подвале Кремля. Два
раза в день она прибегала к д ежурному в комендантскую, при¬
носила в термосах бульон, кофе, какао, папиросы, лекарства,
лакомства, фрукты. Не могу не вспомнить всего этого с глубо-
кимчувсщом благодарности. Она поспевала носить передачи и
моему сыну, и Сереже Роману. Все это в каком-то экстазе... А
впоследствии буквально извела и моего сына и меня и начудачи¬
ла такого сумбура, что не приведи Бог вспоминать.
-Итак, я очутился дома, под надзором дежурных чекистов.
Их было несколько, но двое мне запомнились больше других:
еврей, выдававший себя за украинца, — нахал пренеприятный,
самонадеянный, несносный. Хорошо, что его скоро услали куда-
то. Помню его восторг, когда пришла телеграмма о революции
в Берлине. Я же тогда подумал по адресу императора Вильгель¬
ма: «Не рой соседу яму, сам в нее попадешь». Второй мой часо-
войбыл латыш, юный, в высшей степени симпатичный, милый,
деликатный. Ухаживал за нашей молоденькой горничной, во¬
дил моего больного, умиравшего буледожку Санчика гулять.
Очень конфузился, когда я ему говорил, куда и зачем выхожу
из лома. Рассказал он мне, между прочим, о последних минутах
жизни расстрелянных министров, при казни которых присут-
337
сгвовал: Протопопова1, Белецкого, Щегловитова, Беляева и
других. Он говорил, что бедный А Д. Протопопов тяжелее всех
умирал: несколько раз под выстрелами падал, крестился и опять
вставал. Эго особенно грустно нам было слышать, потому что
мы его лично давно знали: я — по Конно-Гренадерскому пол¬
ку, а семья моей жены с давних лет была хорошо знакома со
всеми Носовичами. Протопопов был женат на Ольге Павлов¬
не Носович, дочери старого кавказского генерала. В ноябре
1916года, когда моя жена ездила в Петроград с докладом к
императрице Александре Феодоровне о делах ее склада в Одессе
и Виннице, ее вызвала к телефону Ольга Павловна и просила
приехать пообедать с ними. Жена моя, по свойственной ей от¬
кровенной прямолинейности, сказала Александру Димитрие-
вичу, когда на пять минут осталась с ним вдвоем:
— Что это рассказывают про вас, в каких гадостях вас
обвиняют? Будто вы поддерживаете государыню в ее бред¬
нях о святости негодяя Распутина?
Протопопов взял ее руки, дружески целуя их, и сказал:
— Милая Надежда Владимировна, попомните мои слова:
лучше десять Распутиных, чем одна жидовская революция!
— А не думаете ли вы, что именно Распутин двигает стра¬
ну к революции?
Но тут разговор их был прерван. Вот почему картина его
смерти нам была тяжела Я не оправдываю его действий и по¬
ступков; наоборот, я глубоко возмущался ими, но, зная челове¬
ка, слушать о его расстреле моей семье было жутко. Тем более
что психология этого молодого латыша, как я уже говорил, даже
симпатичного и на вид будто бы кроткого, была нам непонятна.
Он рассказывал это спокойно ухмыляясь, будто о чем-то совер¬
шенно простом и естественном. В то время мы еще не привык¬
ли к бесчисленным ужасам революционного террора.
Итак, в продолжении двух месяцев я сидел под домашним
арестом. Консилиум врачей определил много бед в моем орга¬
1 Протопопов Александр Дмитриевич — крупный помещик, депу¬
тат III и IV Государственных дум. В1916 г. при содействии Г.Е Распути¬
на был назначен министром внутренних дел — Ред.
338
низме. Хирург Зацепин стал часто' навещать меня, доктор
Н.НМамонов вплоть до своей смерти не оставлял меня своими
заботами. Эго был удивительно умный и милый человек и пре¬
красный, самоотверженный врач. С его смертью я потерял мно¬
го. Сыпняк, свирепствовавший тогда у нас, свел его в могилу вслед
за его многочисленными пациентами. Наши с ним беседы, его
спокойный тон, красивая, видная наружность, чисто русские
убеждения — все действовало на меня прекрасно. Эго един¬
ственный доктор, за всю мою жизнь попавшийся мне на пути,
который совершенно для меня незаметно взял меня в руки в
вопросе о курении. Я курю с пятнадцати лет, с Пажеского кор¬
пуса, итого — более пятидесяти лет к тому времени, о кагором
говорю. Николай Николаевич находил, что теперь это для меня
яд. То же самое находили и другие врачи до него. Но я никого не
слушался. А туг вдруг послушался, бросил и за восемь месяцев не
выкурил ни одной папироски. После его смерти вскоре измени¬
лась обстановка, я поступил на службу. Изводился вопросом:
кому я служу — России или большевикам?.. И вновь закурил,
еще в большем количестве, чем прежде. Но я забегаю вперед.
Необходима какая-нибудь последовательность в моих записях.
Протекали 1918,1919 и частью 20-й годы. Я болел, ничего
не делал, жена продавала вещи, в квартире был страшный хо¬
лод. Мне помогали продуктами и деньгами совершенно мне
неведомые люди. Читали мы в газетах и страшно волновались,
следя за движением Колчака1, Деникина, Юденича. Вопреки
своему разуму и логическим выводам, ибо я был глубоко убеж¬
ден в неосуществимости их планов, сердцем ждал их и хотел
им успеха. В том-то и горе моей души. Но НА. Бабиков1 2 посто¬
янно присылал мне всевозможные сведения окольными пу¬
1 Колчак Александр Васильевич — адмирал, участник русско-японс¬
кой войны 1904—1905 гг. В 1918 г. в Омске — военный и морской
министр Сибирскою правительства. В ноябре совершил переворот, свер¬
гнув правительство, титулован как «верховный правитель Российского
государства». В1920 г. расстрелян. — Ред.
2 Генерал-майор генштаба Николай Александрович Бабиков был
у меня на фронте, я его хорошо знал.
339
тями. Я понимал на лету, что он хочет мне сказать. Он служил
в штабе Красной Армии. Для меня ею роль была ясна> мне
было страшно за нею. Когда его арестовали, я понял, что ему
несдобровать. Бедняга, он строил планы спасения России, но
большевики ею перехватили. А главное, ею подвел штаб Кол¬
чака, не уничтоживший списков своих людей в Москве. Так
мне в то время говорили. Разгильдяйство, преступное рото¬
зейство белых при отступлении и передаче территории в руки
красных неоднократно губили многих нужных России людей.
Та же история мною раз повторялась, когда за границей эмиг¬
ранты в своих газетах или просто в болтовне распоясывались и
подводили своим красноречием многих живущих в России
людей. А в особенности губительно это было для духовенства
и, главное, для нашего бедного мученика — патриарха Тихона.
Но об этом речь впереди. Вернусь обратно.
НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ СИТУАЦИИ.
СУДЬБЫ БЛИЗКИХ ЛЮДЕЙ
Уже с того времени Бабиков и Клембовский завлекали
меня на службу. Чем они руководствовались, могу только
догадываться. На одно из таких предложений я отвечал пись¬
менно и черновик письма привожу целиком.
V
«17 апреля 1919 г. Москва
Глубокоуважаемый и дорогой Владислав Наполеонович, об¬
думав предложение Ваше от имени Н.А.Бабикова, я посовето¬
вался с врачами, которые меня лечат. Они настоятельно требу¬
ют этим летом усердного лечения моей раненой ноги, т.к. суставы
пока плохо гнутся, а сама рана часто открывается и вылезают
осколки костей. Кроме того, желудок мой очень плох, и врачи
опасаются какой-то круглой язвы. При таком состоянии здо¬
ровья я бы мог поступить членом Военно-законодательного со¬
вета, при условии разрешить мне этим летом отпуск на два ме¬
сяца в Одессе, для лечения на лимане. Так как ныне Украина
стала также Советской Республикой, то думаю, что тут препят¬
ствий бьггь не может. Если это возможно, то, может бьггь, я мог
бы быть принятым на службу по возвращении, по окончании
340
лечения. Во всяком случае прошу передать мою сердечную бла¬
годарность Н.А.Бабикову за его ко мне внимание и не отка¬
зать принять мою Вам сердечную признательность за Вашу
любезность и дружеское отношение. Неизменно от всей души
Вам преданный друг и боевой товарищ А.Брусилов*1.
Из этого письма мне теперь самому видно, как я коле¬
бался, отвиливал от службы и не понимал, чего, собственно,
они от меня хотят. Положение моей семьи день ото дня
становилось хуже, вещи не покупались, наступал голод. Ле¬
читься ехать было не на что, все это были одни разговоры и
предлог вежливо отклонить поступление на службу.
Я забыл упомянуть, что приблизительно в декабре 1918г.
меня освободили от домашнего ареста, взяв предваритель¬
но подписку о невыезде из Москвы. Хотя вскоре затем я по¬
лучил по почте извещение, что это обязательство с меня
снимается и что я могу ехать куда хочу, но я посмотрел на
это, как на провокационную выходку, безразличную для
меня,.так как я все равно никуда не собирался уезжать.
Эту зиму мы прожили сравнительно благополучно. С нами
устроились кузина жены М.А. Остроградская с дочерью и вну¬
ком. У них отобрали их имение в Калужской губернии, и они
приехали ютиться с нами. Поселилась у нас также старинная
знакомая жены — Вера Михайловна Козлова. Всем было пло¬
хо, и мы кое-как перебивались. В нижнем этаже поселилась
1 После того как Бабикова арестовали, мы иногда встречали его
жену Нину Викторовну у Яковлевых и других общих знакомых. Потом
видели ее на улице, и с каждым разом ее вид был хуже. Будучи прекрас¬
ной пианисткой, она давала уроки музыки и, ожидая возвращения мужа,
как нам казалось, постепенно лишалась рассудка. Она уверяла, что он
скоро вернется из ссылки, что ей наверное это говорили. Зная, что он
расстрелян, мы не разуверяли несчастную женщину. Потом она исчез¬
ла. За отъездом Яковлевых в Петроград не у кого было и спросить о ней.
Так часто случалось: мы переставали встречать кого-либо в церкви или
на улице Вспомнив о нем, переглядывались и крестились: или в тюрьме,
или убит, или умер!.. Мы помогали многим, но всем помочь не могли.
341
красивая аристократка Анчарова. Ее выбрали председательни¬
цей домового комитета, и благодаря своей энергии и неустра¬
шимости ей удавалось доставать немного нефти для централь-
ного отопления, и у нас атмосфера в комнатах доходила до
7—8тепла. В смысле продовольствия, к нам приходили неизве¬
стные нам люди, приносили кто муку, кто масло, кто крупу. Но
у всех было вообще так мало продуктов, что эти благожела¬
тельные люди могли нам уделять все меньше и меньше. Присы¬
лали также небольшие суммы денет. Большинство из этих жер¬
твователей так и остались для нас неизвестными, а с некоторыми
мы познакомились и впоследствии дружески сошлись.
Крестьяне, покупавшие у нас вещи, разгласили своим сосе¬
дям, как плохо мне живется. И некоторые из них были жули¬
ки , дававшие гроши за прекрасное носильное платье и мебель.
Но нашлись такие (были между ними и бывшие солдаты моей
армии), что стали привозить картошку, овощи, молоко, хлеб,
отдававшие все это с поклонами, слезами, благословениями и
ничего, ни копейки не бравшие. Они говорили мне, что пони¬
мают меня и ценят, что я остался в России, не захотел отде¬
латься от них; они уверяли меня, что я прав: весь русский на¬
род поймет со временем свою ошибку, воскреснет и тем более
оценит то, что я ни при какой обстановке не хотел отделиться
от него. Я старался им внушить, что верю: большевизм прой¬
дет, а те, которые остались с ними в России, постараются упо¬
рядочить жизнь и направить народные массы по правильно¬
му пути. В дальнейшем эти разговоры велись в деревнях, куда
меня приглашали, как на дачу, гостить в избах.
Из бывших генералов, моих сослуживцев, я видел раз или
два Н.Н. Стогова. Знал, что он служил одно время начальни¬
ком Главного Красного Штаба. Еще когда меня арестовали, он
был у моей жены. Она и ее сестра мне рассказывали, как трону¬
ло их то, что он, единственный мой бывший сослуживец, не
побоялся прийти выразить им сочувствие. А Москва была пе¬
реполнена ими, бывшими моими сослуживцами. Потом он был
сменен, арестован, потом бежал. С ним вместе, кажется, бе¬
жал и генерал Левицкий. Последний был женат на красавице,
прелестной Верочке Безкровной, дочери командира Крыме-
342
кого полка в Виннице. Она служила на сцене, раз или два была у
нас Мы знали, что А.И. Южин и многие видные артисты ей
покровительствуют, и поэтому были спокойны за нее. С арти¬
стами тогда носились и считались, ее генеральство стушевыва¬
лось. Но ничего не помогло!.. Когда Стогов и Левицкий бежали,
то жены их были немедленно арестованы и расстреляны. За
них многие хлопотали. Эго было большим потрясением для
моей жены и сестры. Эго было страшное время.
Когда сестра жены — Елена Владимировна — решилась
искать службу, то Н.Н. Стогов помог ей устроиться в военном
архиве, ибо до того А.И. Южин (Сумбатов), с которым семья
моей жены была знакома с юных лег по Кавказу, старался
устроить ее в Наркомпросе (Народный комиссариат просве-
гцения), но ничего из этого не вышло. Она плакала и прихо¬
дила в отчаяние, ничего не понимая в бумагах от сокращения
слов и коверкания русского языка и грамоты. Когда Стогов ее
устроил в архиве и она принесла домой первый фунт хлеба
своего пайка, это было большое торжество; мы разрезали его
на четыре куска по четверти фунта для меня, жены, брата
Ростислава и самой Лены.
Вскоре и Ростиславу удалось через своего знакомого Ма-
нухина1 поступить на службу в Главкожу.
За все эти месяцы различных наступлений то Колчака, то
Деникина, то Юденича я должен с грустью и иронией отме¬
тить ничтожество и трусость многих интеллигентов в Москве.
Болтовни, анекдотов, острот, всевозможных курьезов было
без конца. Я лично наблюдал на себе и своей семье, как отра¬
жались успехи белых наступлений на настроении москвичей.
То прилив их целыми отрядами на мою квартиру с милыми
улыбками и любезностями, то вдруг отлив: даже на улице бе¬
гут в сторону, будто боясь себя скомпрометировать перед
красной Москвой знакомством со мной. Ох, люди, люди, нич¬
тожество вам имя в большинстве! То восторг и каждение
1 Этот Манухин бывший гродненский гусар, богатый поме¬
щик. Брат его служил в Тверском драгунском полку. Отсюда
дружба с Ростиславом. Манухин вскоре умер, кажется, от тифа.
343
«Александру Васильевичу»1, то «Антону Ивановичу»1 2, воспо¬
минания о знакомстве и встречах, даже иногда о родстве с
ними, то ликование и бесконечные звонки в мою квартиру, то
вдруг все исчезнут, никою нет... Все забыли, кто эТо тахйе
«Александр Васильевич» или «Антон Иванович».
Когда Деникин покатился от Орла Назад, а у Юдетма тоже
ничего не вышло, я сразу поставил крест: надежда рухнула
окончательно. Наталья Алексеевна Остроградская ездила по
делам своей квартиры в Петроград и, вернувшись, рассказы¬
вала, что там полный разгром и чтобы мы ни на что не надея¬
лись. Я стал думать, что же теперь будет? Как продолжать
жить и как помочь России? В это время мой несчастный сын
Алеша, несколько месяцев назад выпущенный из тюрьмы, был
еще с нами. Но дома у него создался такой ад, что он рвался из
Москвы. Он выучился бухгалтерии, служил одно время в отде¬
лении сберегательной кассы. Мог бы устроиться впоследствии
на каком-нибудь конном заводе; я устраивал потом множество
молодых офицеров на такие должности. Но повторяю, он рвался
из Москвы, подальше от своей жены и ее бабушки. Он хлопо¬
тал, и его устроили помимо меня, с помощью А.М. Зайончков-
ского, на службу по доставке лошадей и покупка седел для
какого-то запасного полка. Он уехал, кажется, в БориСоглебск,
приезжал на несколько дней как-то. Вскоре его коммунисти¬
ческое начальство’стало настаивать, чтобы он принял полк.
Ясно, что для них было важно иметь в Красной Армии моего
сына. Он отбояривался как мог, но безумно боялся, что его
упрямство может меня погубить. Решающую роль сыграл ге¬
нерал Зайончковский, сам будучи начальником штаба одной
из Красных Армий, он уговорил его принять полк. Все это мне
рассказывал бывший вахмистр Конно-гренадерского полка,
который на Красном фронте оказался его адъютантом, а по¬
том вернулся в Москву. Он говорил мне, что когда полк пост¬
лали на фронт, сын мой сильно мучился вопросом: как идти
против своих? Он сказал всем: делайте кто что хочет, перебе¬
1 Колчак.
2 Деникин.
344
гайте„к белым, уезжайте в Москву, на все я смотрю сквозь
пальцы, ничего не вижу. Лично мне остается только пустить
себе пулю в лоб, так как за мной, в Москве, в плену у красных
мой отец — больной старик. Затем вскоре оказалось, что по¬
мимо его воли этот полк оказался в плену у белых. Я больше
ничего не знаю. Я уж писал в своей автобиографии, что мне
рассказывали множество версий о его дальнейшей судьбе: то
он умер от тифа, то бежал с группой конно-гренадеров в Кон¬
стантинополь, то по личному приказу Деникина был расстре¬
лян белыми. Наверное я до сих пор ничего не знаю. Одно пола¬
гаю правдоподобным, что в живых его нет, иначе так или сяк
дал бы весточку о себе за все эти долгие годы. Когда в советских
газетах было напечатано, что его расстреляли белые, я не по¬
верил. Мне рассказывали даже, что какого-то преступника рас¬
стреляли с его документами, чтобы дать ему возможность слу¬
жить у белых, не подводя меня, хотя бы под другой фамилией.
Я и это допускал. Но, чтобы Антон Иванович Деникин, так
много мне обязанный, не разобравшись в обстановке, не зная
тех мук, которые мы все оставшиеся в Советской России пе¬
реносим, велел расстрелять моего сына — этого я не допускал,
не верил!.. Но прошли годы, я прочел его «Очерки русской сму¬
ты» и убедился, как он меня ненавидит... За что? Теперь я ду¬
маю, что все возможно... Возможно и то, что, убив несчастного
Алешу, он озлился на меня. Эго тонкая психология, я не бе¬
русь разбираться в этом, но в душе моей теперь что-то гово¬
рит, что и это возможно... Но если это так... Деникин упустил из
виду одно: такого рода вещи не прощаются. Господь все видит
и все разберет... И я не завидую ему.
Дети умершего брата Бориса болели, голодали, продавали
что удалось спасти от расхищения, что уцелело, ютились где-то
на задворках своего бывшего имения, иногда я их видел. По¬
мнится, летом 1919 года стали съезжаться другие мои племян¬
ники и племянницы. Первым появился мой племянник Борис
Николаевич Брусилов, сын моего самого старшего сводного
брата. Мы получили письмо из одного из лагерей. Оказалось,
что он был арестован в Петрограде и его привезли в Москву. С
той же партией был привезен и мой сослуживец по 14-му
345
армейскому корпусу ген.-лейт. Д.В. Баланин. Жена тотчас же
пошла в этот лагерь, понесла передачу. И начала свои обычные
хлопоты. Их скоро выпустили, и они стали нас навещать. Бо¬
рис Николаевич, человек с очень трудным, неуживчивым ха¬
рактером, скоро уехал на Украину, а оттуда в Польшу, и боль¬
ше я его не видел. Сестру его, Варвару Николаевну Шинкареико,
глубоко несчастную женщину, спасла ее вера и церковь. Один
сын ее был убит во время войны, другой пропал без вести, а
мужа расстреляли, еще когда был убит Урицкий. Эго удиви¬
тельная логика: еврей-студент убивает еврея Урицкого, а за
это расстреливают русских генералов. Шинкаренко был воен¬
ный прокурор Владивостокского суда. Потом приехали с раз¬
ных концов России В.у. Доливо-Добровольский (капитан 2-го
ранга) и его жена — моя племянница, дочь младшего, давно
умершего моего брата Льва1. Она приехала с маленьким сыном
Левушкой после страшных мыканий, претерпев всевозможные
тяжелые препятствия на Кавказе и в Крыму. Рассказе» самых
трагических, потрясающих со всех сторон было без конца.
ВОЙНА С ПОЛЬШЕЙ.
СОЗДАНИЕ ОСОБОГО СОВЕЩАНИЯ
Весной 1919 года Остроградские уехали в Петроград и у
нас освободились две комнаты. Сейчас же это стало извест¬
но (доносы дрянных завистливых людишек играли большую
роль), прискакали какие-то люди, рабочие и военные, под¬
няли целый скандал, почему я тотчас же не дал знать об
освободившихся комнатах. А я и не знал, куда и кому надо
об этом заявлять. Особенно бушевал какой-то толстый ра¬
бочий с очень наглым лицом. Я ему указал на освободивши¬
еся комнаты и прибавил:
— А в этих я сам живу со своей семьей.
— Ну, положим, вы будете жить там, где вам укажут, не
рассуждайте!.
Он так закричал, что я опешил. Эго был первый и един¬
ственный раз, когда русский человек, рабочий, был таким на¬
1 Адмирал Лев Алексеевич Брусилов. — Ред.
346
халом по отношению ко мне. Но нужно сказать, что другие ею
товарищи ею сейчас же угомонили и оставили меня в покое.
Вселили нам какого-то комиссара, с нелегальной супругой и
ее матерью. Он, вероятно, был конюхом когда-то у графа Ри-
бопьера, так как рассказывал мне, что бывал на скачках с ло¬
шадьми в Париже. Грубый, наглый, пьяный человек, с физио¬
номией в рубцах и шрамах. Он говорил, что был присужден к
смертной казни за пропаганду среди солдат на Юго-Западном
фронте еще в 1915 году, а я отменил смертную казнь и заме¬
нил ее каторгой. Теперь он, конечно, большая персона, вхож к
Ленину и тд. Вот уж можно сказать, что отменил ему смерт¬
ную казнь себе на голову. Пьянство, кутежи, воровство, драки,
руготня — чего только не поднялось у нас в квартире, до сих
пор чистой и приличной. Он уезжал иногда на несколько дней
и возвращался с мешками провизии, вин, фруктов. Мы бук¬
вально голодали, а у них белая мука, масло — все что угодно
бывало. А, главное, спириту сколько угодно. У нас холод бывал
такой зимой 20-го года, что лед откалывали от стен у калори¬
феров- Отопление давно прекратилась. У них же была постав¬
лена железная печка и дров бМло сколько угодно.
Мы замерзали и голодали. Всё н£ши переживания повсед¬
невной жизни не стану описывать, ибо они подобны всем оста¬
вавшимся в России русским людям. Они описывались много
раз и до меня, в особенности талантливо и верно у Д.С. Мереж¬
ковского и З.Н. Гиппиус. Но, в противовес всем тяжким при¬
мерам, хочется не забыть чего-либо страдного, человечного, что
испытывали мы не раз. Сейчас мне вспомнилось, как сестра
Лена заказала крохотную печурку какому-то эстонцу. Он очень
дешево с нее взял и когда принес печурку ей и увидел меня
рядом в комнате, в полушубке, в валенках и папахе, то на
другой же день притащил и для меня железную печку большо¬
го размера, но ничего с меня не взял. Он говорил, что служил
матросом на «Полярной звезде». Больше я никогда его не ви¬
дел. Не могу без улыбки вспоминать, как Лена и ее сослуживцы
noi архиву — восемнадцатилетняя Оля, шесгнадцэтилегняя
Дуня и четырнадцатилетний Ваня, все советские «чиновни¬
ки»— раздобывали где-то на задворках бывшего штаба ка¬
347
кие-то доски, поломанную мебель и тащили к нам для топлива.
В шутку это называлось «Архив идет». У кого ножка от лом¬
берного стола, у кого сломанная табуретка, у кого доска от
скамейки. И всегда веселы, несмотря на похлебку из хвостов
селедок и черствую, зеленоватую корку хлеба. У этой бедной
девочки Оли отец умер вскоре, буквально от голода, а у нее
самой развилось острое малокровие. Моя жена превратилась
в щепку, ее сестра и брат также. Любимые собаки сдыхали от
голода одна за другой. Меня еле-еле подкармливали обманно,
уверяя, что и сами едят. Меня и самую маленькую собачку
Мурзика общими силами кое-как питали. У этой собачонки
даже была старая коробка от конфет, куда все крошки соби¬
рались и это называлось «Мурзикин паем».
Тут познакомились мы с Владимиром Сергеевичем Ворот¬
никовым, о котором я буду дальше говорить подробнее. Но и
в то время он помог Алеше, как и многим офицерам помогал;
стал помогать и мне. Он и Владимир Васильевич РожкЬа-яри^
сылали дрова. Случайно встретившийся на. улице и пришед¬
ший ко мне инженер чех Ф.В. Павловский, оказывал.много
серьезных услуг. Собственноручно пробивал стены для желез¬
ных труб. Когда спрятанные от обысков мои ордена и звезды в
отдушине провалились в нижний этаж, он очень осторожно
уверил всех нижних жильцов, что уполномочен властями про¬
бивать стены, проверяя их в противопожарном смысле; и на-
шел-таки сверток с орденами. Железные печурки не могли
обогреть больших комнат, но все же температура в комнатах
у брата Ростислава и у Лены была 2—4 мороза, а у нас с женой
доходила до 5 тепла.
Рожков, случайный знакомый и сосед наш по Остоженке,
сыграл большую роль в спасении моем от холода и голода.- Он
постоянно приносил продукты, присылал дрова, приглашал
нас обедать. Его семья и ближайшие родственники чисто рус¬
ские люди, москвичи, все бывшие богатые коммерсанты. Этот
кружок, оказывавший мне много внимания и ласки, запечат¬
лелся в моей душе глубоко.
В скором времени наш комиссар убил какого-то милици¬
онера, в Туле, кажется. Его самого арестовали, потом выпус¬
348
тили, т.к. была протекция самого «Ильича». Но в этих разбой¬
ничьих схватках, набегах и пьянстве он простудился, схватил
воспаление легких, скоротечную чахотку... И «сдох», по выра¬
жению нашей горничной — девочки, которая его возненави¬
дела за то, что он ей ничего не платил, а требовал, чтобы она
работала на него. Как-то обозлившись, собирался ударить ее,
да жена моя не дала ее в обиду, заступилась, объявив ему, что
сейчас же напишет Ленину, как господа коммунисты обра¬
щаются с пролетариями.
Итак, когда он «сдох», его хоронили без отпевания, в крас¬
ном гробу. И вот тут-то, после этого, в комнатах, где он жил,
и в коридоре начались странные происшествия спиритическо¬
го характера. В пустой комнате хлопанье дверьми, шаги, ка¬
шель, движение мебели. Бедные женщины — его нелегальная
вдова нее мать — прибегали к нам и к нашей бывшей прислу¬
ге, умоляли приютить их, т.к. они боятся оставаться в тех ком¬
натах. Моя жена уговорила их пригласить священника. Они
послушались. Отец Владимир Кудрин служил молебен и кро¬
пил святой водой комнаты. Потом в церкви служил панихиду
по умершем буяне. Есть обряд заглазного предания земле, я
раньше о нем никогда не слыхал. После этого все успокоилось,
на этом кончилась наша эпопея с господином комиссаром. И
подумать только, сколько их, ему подобных, свирепствовало
тогда на Руси!.. Бедные их жены поневоле.
Тут наступило тяжелое время. Брат Ростислав отощал до
того, что на почве склероза и истощения у него стала идти но¬
сом кровь — десять дней не переставая. Остановить кровь
никто не мог. Сестры, чередуясь, держали тазик на его груди и
днем и ночью. Врачи вставляли тампоны очень неудачно и толь¬
ко мучили его. Предписывали усиленное питание. Легко ска¬
зать!.. Откуда его было взять? Все, что у нас было, нужно было
делить на многих. Опять появилась наша милая фельдшерица
Евгения Михайловна, дежурила по ночам у больного; также и
Варвара Ивановна. Говорить уж нечего о его сестрах — и моя
жена, и Лена не отходили от него. Роста слабел. Кровь наконец
прекратилась, но он лежал пластом, не шевелясь. Твердо ре¬
шил, что умрет, что умирает и просил отца Владимира Кудри¬
349
на соборовать его и причастить. Эго было исполнено с боль¬
шой торжественностью и настроением. На другой же день
больному стало лучше, и он стал быстро поправляться. Мно¬
гие друзья и знакомые старались наперерыв его подкармли¬
вать и спасли его на этот раз. Особенно старались его кормить
жена В.С.В.1 Лидия Владимировна, а также Екатерина Нико¬
лаевна Засецкая. Забот от эпгих женщин мы видели много.
Наступила весна 1920 года. С юга стал наступать Врангель1 2,
с запада поляки. Для меня было непостижимо, как русские
белые генералы ведут свои войска заодно с поляками. Как они
не понимали, что поляки, завладев нашими западными губер¬
ниями, не отдадут их обратно без новой войны и кровопроли¬
тия. Как они не понимают, что большевизм пройдет, что это
временная, тяжкая болезнь, наносная муть. А что поляки, же¬
лающие устроить свое царство по-своему, не задумаются об¬
кромсать наши границы. Я думал, что пока большевики стере¬
гут наши бывшие границы, пока Красная Армия не пускает в
бывшую Россию поляков, мне с ними по пути. Они сгинут, а
Россия останется. Я думал, что меня поймут там, на юге. Но нет,
не поняли!.. Предложение Бабикова о приглашении меня в чле¬
ны военно-законодательного собрания не оправдалось вслед¬
ствие многих причин. Но когда наступила война с Польшей,
как я говорил выше, я считал, что военные действия Польши
против России недопустимы, и поэтому когда Н.И. Раттель3 и
В.Н. Клембовский стали уговаривать меня написать письмо
1 В.С.В. — Владимир Сергеевич Воротников. — Ред.
2 Врангель Петр Николаевич — барон, генерал-майор. С августа
1918 г. в Добровольческой армии: командовал 1-й конной дивизией,
1-м конным корпусом, Кавказской добровольческой армией, затем
Добровольческой армией. Весной 1920 г. в Крыму возглавил Русскую
армию, затем уехал в эмиграцию. — Ред.
3 В то время, когда Клембовский был у меня на Юго-Западном
фронте начальником штаба, Раттель был помощником генерал-квар¬
тирмейстера Духонина. Н.И. Раттель одним из первых поступил на
службу к большевикам Эго меня нисколько тогда не удивило, т.к. я
давно в нем чуял протестанта и человека очень левого направления.
350
Троцкому относительно войны с Польшей и необходимости
собрать особое совещание по этому поводу, то я, отказавшись
от этого, предложил Раттелю, что я ему напишу письмо, а он
может представить его, куда он желает. Я хотел что-нибудь
предпринять, чтобы оградить Россию от Польши и вместе с
тем возбудить в армии национальный дух, вернее расшевелить
патриотизм. Но я не успел толково ничего обдумать, сообра¬
зить, когда все произошло помимо меня и не так, как я хотел.
Никаких своих услуг я Троцкому не предлагал. Эго совершен¬
но неправильное освещение, но, конечно, выгодное для боль¬
шевиков. Я разговаривал с Клембовским, он передавал наши
разговоры Раттелю, а потом, как снег на голову, появился при¬
каз Троцкого и опубликовалось мое письмо к Раттелю с ком¬
ментариями и объяснениями, необходимыми для революци¬
онной толпы. Повторяю, вышло все очень поспешно и совсем
не то, что я хотел. Но было уже поздно исправлять, да и невоз¬
можно при той обстановке, в которой я находился, хотя в то
время я не терял еще надежды что-нибудь сделать в желатель¬
ном для меня направлении во имя спасения Родины. Для того
чтобы не быть голословным и чтобы всем интересующимся
все дело было яснее, я внесу сюда, в мои записки, последова¬
тельно те документы, которые у меня сохранились.
Несколько строк, продиктованных мною тогда, в которых
я старался составить как бы конспект для моей статьи или
для. моей речи, смотря по тому, как сложится обстановка.
Вот они.
«Некоторые из моих бывших сослуживцев, подчиненных
и боевых товарищей передавали мне желание, чтобы я напи¬
сал письмо о необходимости собрать совещание и обсудить
положение России в данный момент. На днях, читая статью
«товарища» Радека о том, что Правительство может найти
общие патриотические струны (по поводу наступления по¬
ляков) со всеми бывшими офицерами и вообще русскими
Во всяком случае, я Отношусь к нему с большим уважением, ибо знаю,
скольким людям впоследствии этот благородный и добрый человек
облетал, а иногда и спасал жизнь. (Правильна Ратгэль. — Ред.)
351
людьми, для меня стало ясным, что политическая обстанов¬
ка того требует. Я написал письмо начальнику Всероссийско¬
го главного штаба Н.И. Ратгелю, в котором явно указал на
свое credo. За политические убеждения не казнят. Я был всю
жизнь националистом, таковым и умру. Когда полтора года
назад с меня взяли подписку в том, что я не выеду из Москвы
и не выступлю против правительства большевиков, мнеэто
было легко сделать, так как воля народная для меня закон и
против народа я не шел. Но изменить свое лицо я не могу, и
вследствие этого в гражданской войне я не участвовал. Эго
все знают. Значит, если меня выбирают теперь быть предсе¬
дателем настоящей комиссии, мне необходимо подчеркнуть,
что я писал в письме и что вообще полагаю необходимым в
данное время. Прежде всего для моего отечества и для всех
народов, его населяющих, необходимы некоторые уступки
со стороны Правительства. Мое глубокое убеждение, что спа¬
сти положение может только национальный флаг, иначе мы
все окажемся под тяжелой пятой иностранцев, которым мы
нужны как сырой материал для их выгод. Мировой револю¬
ции мы пока не видим; быть может, она и будет, но, вероятно,
весьма нескоро. До нее не только нас, русских, но и многих
других народов, населяющих бывшую Россию, успеют исто¬
лочь в ступе и скушать до основания. Теперь есть еще время
объединить эти народы с Великороссией, крепко спаяв не на
одном коммунизме, который не спаял большинство населе¬
ния, а породил массу недоразумений. Стомиллионный народ,
почти сплошь безграмотный и разноязычный, не может в 2-г-
3 года доразвиться до коммунистической точки зрения, даже
если допустить, что коммунизм приемлем и желателен для
всего человечества. Необходимы многие годы для того, чтобы
подготовить народ к тому миросозерцанию, которое даст воз¬
можность принять это новое учение. Мы видим, что до ин¬
тернационала и коммунизма, в высоком и чистом их значе¬
нии, люди не доросли. Многое уже сделано для этого, но нужно
ослабить натянутые вожжи, чтобы они не лопнули, и пригля¬
деться, не лучше ли будет это для будущего не только нашего
отечества, но и для мирового значения этих идей.
352
Мы видим, что христианство в течение почти двух тысяч
лет не могло осуществить идеал единого стада и единого пас¬
тыря. Что же сказать об учении, о котором народ еще три года
назад не слыхал ничего? В настоящее время деревня, как и в
старые времена, управляется палкой; и такой вынужденный
способ управления едва ли может укрепить армию и дать ей
стойких бойцов. Идеалы интернационала для большинства в
настоящее время совершенно недоступны, и сомневаюсь, что¬
бы из-за него народная масса охотно шла на смерть. Не следу¬
ет забывать, что народ пошел за революцией, в особенности
старая императорская армия, с лозунгами: 1) немедленно мир,
2) немедленно даровую землю, 3) освобождение от каких бы
то ни было обязательств по отношению к государству. И не
следует забывать, что они теперь разочаровались в своих на¬
деждах. Тем не менее, народ наш прожил тысячелетие, имея
на своем стяге свою веру и Россию, и в 2—3 года коренным
образом переменить миросозерцание народное нельзя.
Подавляющее большинство делает вид, что приняло новые
идеалы, но просто скрывает свои старые чувства и верования и
по мановению пальца новых властей не может изменить то,
что внедрялось в него веками. Если вы хотите поднять его дух и
заставить смело и храбро сражаться с его внешним врагом, то
не спешите менять в корне пока еще неискоренимые его убеж¬
дения. Наше совещание, по моему глубокому убеждению, ко¬
торого изменить не могу никоим образом, не может касаться
плана войны и оперативных распоряжений, потому что
я по собственному опыту знаю весь вред вмешательства в бое¬
вые распоряжения и соображения полководца. Военная исто¬
рия лшогократно доказывала весь вред подобного вмешатель¬
ства, и австрийский гоф-кригсрат достаточно ясно доказал
преступность такого коллегиального образа действий. Следо¬
вательно, наше совещание обязано подробно обсудить толь¬
ко настоящее положение России и состояние ее армии».
В моих разговорах со многими, и в особенности с Клембов-
ским, я все эти мысли высказывал не раз. Ему я говорил, что
если меня пригласят на дело, то я сначала, прежде чем согла¬
ситься служить, поставлю свои условия.
353
Ничего из этого не вышла. Не по моей вине В ближайший
вечер, когда мы вернулись домой с прогулки, нам сказали, что
заходил Клембовский и, не застав меня дома, написал письмо.
Собственноручное это его письмо у меня хранится. Вот оно.
«Глубокоуважаемый Алексей Алексеевич, Н.И.Р.1 говорит,
что все ограничится совещанием, выработкой основ и плана,
который будет приводиться в исполнение уже другими лица¬
ми. Не могу понять (а переговорить по этому поводу вчера с
Н.И. не успел), как можно решиться на такое резкое наруше¬
ние принципа кто составил план, тот и должен проводить его
в жизнь; нельзя навязывать человеку план, который состав¬
лен не им. И этот принцип основан на психологии и потому
остается неизменным при всякой обстановке и во все време¬
на Навязанный план может быть дурно выполнен, и тогда
исполнитель будет вправе отклонить от себя всякую ответ¬
ственность, сказав: «Вините составителя плана, а не меня».
Как бы то ни было, но Николай Иосифович уже сооб¬
щил по телефону Троцкому и Склянскому о Вашем со¬
гласии и почине в сем деле. Надеюсь повидать его сегодня
и выскажу свои соображения. План письма 1) обстановка и
чувства, вызывающие Ваше предположение; 2) сущность его
(обсуждение лучшего способа разрешения борьбы с лицами
с богатым боевым опытом, с основательными военными по¬
знаниями и знакомством с краем); 3) Ваша готовность уча¬
ствовать в совещании; 4) кого Вы полагали бы полезным при¬
влечь к этому совещанию (Балуева, Циховича); по-моему,
только не вчерашнего председателя, не Н-ва Вот и все, Ваши
условия отпадают, т.к. дело для Вас ограничивается сове¬
щанием, и Раттель просит не упоминать о готовности
Вашей статьи во главе, только при условиях, высказан¬
ных на словах и весьма существенных.
Очень жалею, что не застал, ибо еще многое хотел бы
передать, а на бумаге не изложишь.
Искрение и глубоко преданный ”. Клембовский.
1 Николай Иосифович Раттель.
12 Зак 1397
354
Целую ручки Надежде Владимировне. Мой телефон (че¬
рез курьера 5-14-63)».
В тот же вечер я написал письмо, по правде сказать, на¬
спех, и жена еле-еле успела его переписать, как на другое
утро пришел посланный от Н.И. Раттеля с запиской, кото¬
рая' также у меня хранится. Вот она.
«РСФСР
. Начальник Всероссийского главного штаба
. 1. У — 1920 года
г. Москва
Глубокоуважаемый Алексей Алексеевич, не откажите
передать письмо, о котором с Вами говорил ВЛ. Клембов-
ский, подателю сего для доставления мне.
Искренно Вас уважающий Н. Раттель».
Эта записка Раттеля была 1 мая, а уже 2 мая вышел при¬
каз Троцкого. Из этого видно, как спешило его начальство
меня захватить. Привожу этот приказ целиком. Насколько в
корне мы расходились в целях этого дела, говорить не стану.
Все меня знающие хорошо это поймут, а не знающие все рав¬
но не поверят.
«Приказ Революционного Военного Совета Республики
. N9 718,2 мая 1920 года
Непримиримый враг рабоче-крестьянской России —
польское буржуазно-шляхетское правительство, вероломно
прикрывшись заявлениями о согласии начать мирные перего¬
воры, сосредоточило свои вооруженные франко-американ¬
ской биржей силы и начало широкое наступление на Совет¬
скую Украину с целью превращения ее в кабельную польскую
колонию. В этих условиях Советская Россия, поставившая себе
целью добиться честного и прочного мира с братским польским
народом на основах взаимного уважения и сотрудничества,
вынуждена ныне силой оружия сломить злобную и хищную
волю польского правительства. В целях всестороннего освеще¬
355
ния вопросов, связанных с этой борьбой, от исхода которой
зависит судьба не только украинского, но и русского народа,
РВСР постановил; образовать при главнокомандующем всеми
вооруженными силами республики* 1 высоко авторитетное по
своему составу особое совещание по вопросам увеличения сил
и средств для борьбы с наступлением польской контрреволк*
ции На особое совещание, в состав коего должны войти как
военные, так и политические деятели, возлагается изыскание и
всестороннее обсуждение тех мер, которые должны быть сво¬
евременно приняты для сосредоточения таких сил и средств
борьбы, которые обеспечили бы победу в кратчайшее время.
Председательствование в особом совещании возлагается на
АА Брусилова Членами совещания назначаются: генштаба —
АА Поливанов, генштаба — BJ-L Клембовский, ITG Балуев2,
генштаба — АЕ Гутор, штаба — AM. Зайончковский, геншта¬
ба — АА. Цуриков, генштаба — М.В. Акимов, генштаба —
АП. Парский, генштаба — АН Верховский, И. И. Скворцов»
А П. Серебряков, АН. Александров, KJC Данишевский.
Подписали: председатель РВСР — А Троцкий, главноко¬
мандующий всеми вооруженными силами республики —
С Каменев, член Реввоенсовета республики — Курский».
г
Кроме перечисленных в этом приказе, в совещании уча¬
ствовали из генералов К.И. Величко, а из коммунистов —
Н.И. Подвойский, И.Ф. Медянцев.
После приказа Троцкого в газетах / мая появились ста¬
тья, приводимая целиком.ниже, и мое письмо Раттелю.При¬
вожу и ту и другое
1 В то время им был СС Каменев, бывший полковник генераль¬
ного штаба *
1 Петр Семенович Балуев на меня сердился, вероятно, думая, что я
созвал эпго совещание, тогда как и я был в таком же полон ении,«ггои
он. Он сильно критиковал меня и ранее. Но признавая в нем хороше¬
го русского генерала и человека, я всегда уважал его Он умер в 1923 го¬
ду в Москве. Я был болен, а Ростислав попал на его отпевание
356
«Назначение А.А. Брусилова председателем особого со¬
вещания естественно вызвало к себе значительный интерес.
Создание особого совещания, в состав которого наряду с опыт¬
нейшими военными специалистами входят виднейшие работ¬
ники-коммунисты, было понято некоторыми в прямом проти¬
воречии с текстом и смыслом приказа РВСР, как создание
нового командного состава, притом коллегиального характера.
Разумеется, ни о чем подобном не может быть и речи. Особое
совещание состоит при главнокомандующем С.С. Каменеве, в
рукахкогорого сосредоточена вся полнота военно-оператив¬
ной власти. Особое совещание имеет своей задачей разработку
военно-административных и хозяйственных вопросов, связан¬
ных с обслуживанием Западного фронта (формирование, вос¬
питание командного состава, пополнения, все виды снабже¬
ния, работа транспорта и пр.). Незачем пояснять, какое
значение имеет этот круг вопросов и как важно внести в разре¬
шение их опыт тех важнейших военных работников, которые
входят в состав совещания. Сам председатель особого совеща¬
ния А.А. Брусилов слишком хорошо знает военную историю и
достаточно богат личным военным опытом широкого масшта¬
ба, чтобы допускать мысль о раздроблении командной власти.
Он это д остаточно ярко выразил в печатаемом ниже письме на
имя начальника Всероглавштаба. Из текста этого письма, ко¬
торое дало в значительной мере толчок к созданию особого
совещания, читатели увидят, как те мотивы, которые побуди¬
ли А.А. Брусилова предложить свои услуги Советскому Прави¬
тельству (яркое искажение фактов. — А.Б.) в деле обороны
Родины от польско-шляхетского нашествия, так и те взгляды
А.А. Брусилова, которые достаточно объясняются всем его про¬
шлым и которые целой исторической эпохой отдалены от
взглядов Советской власти. Когда А. А. Брусилов видит в право¬
славии национальный признак русского человека, то эта точка
зрения не покажется, конечно, убедительной русскому проле¬
тариату, который в большинстве своем радикально порвал с
православием, как и со всякой религией (вот вранье! — А.Б.), и
тем не менее является сейчас стержнем русской нации, води¬
телем ее великого социалистического будущего, как и польский
357
пролетариат, порвавший с суевериями католицизма, является
главной творческой силой польской нации. Но в высокой сте¬
пени знаменательно, что А.А. Брусилов признает безусловно
правильной советскую политику, выразившуюся в безогово¬
рочном признании независимости польской республики (ка¬
кая передержка! — А.Б.). Не менее знаменательно и то, что
А.А. Брусилов самим фактом предложения своих услуг (ведь
как ловко они все повернули! — АБ.) для дела борьбы с буржу¬
азно-шляхетской Польшей как бы подтвердил от лица извест¬
ных общественных кругов, что рабоче-крестьянская власть
имеет право желать и требовать поддержки и помощи от всех
честных и преданных народу граждан, независимо от их про¬
шлого воспитания, в той великой борьбе на Западе, от кото¬
рой зависит будущность трудовой России.
Печатаем ниже текст письма ААБрусилова на имя Н.И. Рат-
теля.
«Милостивый государь Николай Иосифович, за последние
дни мне пришлось читать ежедневно в газетах про быстрое и
широкое наступление поляков, которые, по-видимому, жела¬
ют захватить все земли, входившие в состав королевства
Польского до 1772 года, а может быть, и этим не ограничатся.
Если эти предположения верны, то беспокойство правитель¬
ства, сквозящее в газетах, понятно и естественно. Казалось бы,
что при такой обстановке было бы желательно собрать сове¬
щание из людей боевого и жизненного опыта для подробного
обсуждения настоящего положения России и наиболее целе¬
сообразных мер для избавления от иностранного нашествия.
Мне казалось бы, что первой мерой должно быть возбужде¬
ние народного патриотизма, без которого крепкой боеспо¬
собности армии не будет. Необходимо нашему народу понять,
что старое правительство было не право, держа часть польско¬
го, братского народа в течение более столетия насильственно
под своим владычеством. Свободная Россия правильно сдела¬
ла, немедленно сняв цепи со всех бывших подвластных наро¬
дов, но, освободив поляков и дав им возможность самоопре¬
358
делиться и устроиться по своему желанию, вправе требовать
тою же самою от них, и польское нашествие на земли, искони
принадлежавшие русскому православному народу, необхо¬
димо отразить силой. Как мне кажется, это совещание долж -
но состоять при главнокомандующем, чтобы обсуждать дело
снабжения войск провиантом, огнестрельными припасами и
обмундированием. Что же касается оперативных распоряже¬
ний и плана войны в особенности, то в эту область совещание
ни в коем случае вмешиваться не может. Как личный мой опыт,
так и военная история всех веков твердо указывают, что ника¬
кой план, составленный каким бы то ни было совещанием, не
может выполняться посторонним лицом, да и вообще план
войны и оперативные распоряжения должны быть единолич¬
ной работой самого командующею и его начальника штаба,
но никоим образом не какой бы то ни было комиссии или
совещания. Такие действия какой-нибудь коллегии были бы
преступным посягательством на волю главнокомандующего
и его основные права и обязанности. Обязательно необходи¬
мо выполнять план тому, кто его составил; и плох тот главно¬
командующий, который согласился бы выполнять чужие пла¬
ны. Знаменитый гофкригсрат недоброй памяти достаточно
указывает, насколько преступно связывать волю полководца
Вот все, что имел Вам сказать. Прошу верить моему уважению
и преданности. А. Брусилов».
НА СЛУЖБЕ В ОСОБОМ СОВЕЩАНИИ
- Все это сильно волновало общество, а меня тем более
Один из моих верных друзей слышал от одного еврея, близ¬
кого к «сферам», странную фразу/ при разговоре обо мне:
— Вы понимаете, нам это нужно для радио1
Вот архаровцы! У меня душа разрывается за Россию, а они
жонглируют моим именем на весь мир! Ну, да что же об этом
говорить, впоследствии я еще и не то узнал. Да было поздно. Я
стал получать множество хвалебных приветствий, а еще боль¬
ше .ругательных писем. Никто не знал, в какую неожиданную
ловушку я попал. Большинство не могло, а многие не хотели
понять моих побуждений. Да в сущности не все ли равно. Рос¬
359
сия гибла, я ничего не делал, под лежачий камень вода не пой¬
дет. Я сознавал, что отдал свое имя на растерзание, но в глуби¬
не души надеялся, что все перемелется и в конце концов, бу¬
дучи у дела, я все же пригожусь России, а не интернационалу.
Но тяжело мне было, как никогда в жизни, кажется, еще не
бывало. В семье моей была полная тишина, ходили на цыпоч¬
ках, говорили шепотом. У жены и сестры глаза заплаканы...
Совсем будто покойник в доме...
Итак, начались заседания по понедельникам, иногда слу¬
чались и экстренные совещания. Из всех перечисленных лиц
к нашим заседаниям совсем не попал генерал Цуриков. Он
приехал гораздо позднее, получив назначение инспектора ка¬
валерии; болел и вскоре умер. Немудрено, в Одессе он Роло-
дал и шил сапоги, чтобы заработать кусок хлеба и не умереть
с голоду.
В ближайшее же время после открытия особого совеща¬
ния с «генералами» их стали арестовывать. Зайончковский и
Гутор были арестованы первыми, но не надолго. Их скоро вы¬
пустили. Что касается Клембовского, то, невзирая на все мои
хлопоты, его арестовали так крепко, что больше я его и не ви¬
дел. Его не выпустили. Спустя некоторое время он умер в тюрь¬
ме от истощения. Далее я буду говорить о том, сколько раз мне
удавалось спасать многих из заточения. Но теперь только упо¬
мяну, каким тяжелым камнем остались у меня на душе два
случая, когда все мои хлопоты — словесные просьбы, письмен¬
ные прошения, ничему не помогли, — это когда арестовали
Клембовского и ген. Лечицкого. Последнего арестовали в Пет¬
рограде после наступления Юденича, привезли в Москву. Ког¬
да мы об этом узнали, то моя жена стала хлопотать о переда¬
чах ему, я же добивался его освобождения. Но тщетно. Мне
обещали неоднократно, назначали сроки, когда его выпустят,
и надували меня. Оба они так и умерли в тюрьмах, и это глубо¬
ко меня потрясло. Что касается Лечицкого, то я допускаю
мысль, что по своей честной, но узкой несговорчивости, пря¬
молинейности действий в вопросах политики, он не хотел сда¬
ваться даже в разговорах. Но Клембовский думал и действовал
иначе, его поймать в неискренности относительно Советской
360
власти было труднее1. Эго был человек с очень широкими го¬
ризонтами. И, тем не менее, они оба одинаково погибли.
Оглядываясь назад, должен сказать, что наши совещания
носили характер оригинальный. Мы, в сущности, толкли воду в
ступе и делали вид, что усердно работаем. В действительности
же мы переливали из пустого в порожнее. Никаких плодотвор¬
ных результатов совещания эти не дали; генералы только при¬
творялись, что занимаются устройством армии, а коммунис¬
ты дерешептывались и наблюдали за нами. Скучно и тошно
это было. Из коммунистов честных, казалось мне, искренних,
идейных, мне приходилось беседовать с Александровым и Под¬
войским. Это были безусловно умные люди, хотя с шорами на
глазах. У меня было настроение выжидательное. В общем, эта
инсценировка со стороны правительства была белыми нит¬
ками шита Это нужно было для них, для виду, «для радио», но
делать дела они нам не давали, не веря нам. Тем не менее,
насколько помню, нами были рассмотрены вопросы обмун¬
дирования, снаряжения и вооружения Красной Армии и были
спроектированы соответствующие изменения. Подробно об¬
суждался состав армий, дивизий, бригад, полков, батальонов и
рот. Так же подробно были рассмотрены и спроектированы
части артиллерии, как-то — бригад, дивизионов и батарей; при¬
чем были приняты во внимание все новые данные на основа¬
нии практики последней войны. По кавалерии тоже подробно
разбирались ее состав и количество бригад в дивизиях, пол¬
ков — в бригадах, эскадронов — в дивизионах, дивизионов —
в полках, взводов — в эскадронах и рядов — во взводах. Точно
так же были рассмотрены составы санитарных и авиационных
частей. Таким образом была разобрана вся Красная Армия и
спроектированы штаты всех ее частей. В общем, была поста¬
новлена третичная система для пехоты; артиллерия — легкая,
четырехорудийная, батарея — тяжелая двухорудийная; кава¬
лерийская дивизия — шестиполковая, трехбригадная. В полку
должно было быть четыре сабельных эскадрона и один пуле¬
1 Так нельзя печатать, это может отразиться на его вдове Марии
Александровне в Москве.
361
метный эскадрон. Но было ли все это проведено в Красной
Армии — сомневаюсь. Я, как военный с малых лет, страдая эти
годы развалом армии, надеялся опять восстановить ее на нача¬
лах строгой дисциплины, пользуясь красноармейскими фор¬
мированиями. Я не допускал мысли, что большевизм еще дол¬
го продержится. В этом я ошибся, но я ли один?.1
Из зсех генералов, участвовавших в заседаниях, я виделся
чаще только с АА Поливановым. Он жил на Пречистенке,
недалеко от меня, и пришел ко мне по-человечески, попросту,
без камня за пазухой. Много значит то, что, потеряв сына еще
во время войны, затем и жену, он чувствовал себя страшно
одиноким Придя ко мне, он нашел внимание и сочувствие в
моей семье и почувствовал себя у нас «спокойно и тепло», по
собственному его выражению. Много значит еще и то, что в
давние времена, после Японской войны, когда моя жена хло¬
потала о своем военно-благотворительном журнале «Братская,
помощь», он был товарищем министра и поддержал ее у воен¬
ного министра того времени Редигера. Ей на этот журнал была
выдана субсидия в десять тысяч рублей. К сожалению, этот
прекрасный журнал просуществовал очень недолго, но не по
ее вине Старые отношения и воспоминания дали много тем
для разговоров, и он не чувствовал себя так сиротливо. Мы
предпринимали вместе прогулки. Помню одну из них в Не¬
скучном саду, когда с нами в числе нескольких молодых жен¬
щин была умница, энергичная американка Гарисон, которую
большевики впоследствии долго держали в тюрьме, и, кажет¬
ся, она, добравшись до Америки, вскоре умерла. Немудрено
после мытарств под пятой чекистов. Это была одна из редких
женщин-иностранок, стремившихся в революционную стра¬
ну с жаждой приносить пользу человечеству. Наши беседы с
нею и с Поливановым давали много отрады нам всем.
Помню его несколько сентиментальный, но глубоко вер¬
ный пример относительно России, ее положения и нас всех,
1 Убежден, что многие помогавшие Троцкому воссоздать рус¬
скую армию, хотя бы и называлась она «Красной», думали так же,
как и я.
362
живухцих на территории ее, и наших эмигрантов. Он говорил;
«Когда в долгом пути в тарантасе по кочкам и рытвинам едет
мать моя, больная, измученная, и тарантас вдруг увязнет в
канаве, в грязи- Что делать?! Есть два пути для меня, если я это
вижу. Я, конечно, могу пройти дальше, предоставив другим
прохожим помогать ей; тогда у меня руки останутся чистыми,
и сам я не пострадаю (это эмигранты). Но если я стану помо¬
гать вытаскивать застрявший экипаж из рытвин, я весь выма¬
жусь, испачкаюсь в грязи, руки исцарапаю, замучаюсь, но по¬
могу- Я предпочитаю второе, а мать моя — Россия».
Много раз я -вспоминал эти его слова впоследствии: да, грязь
и глубокие царапины, но не на руках, а на сердце — удел наш с
ним. Когда он позже поехал в Ригу подписывать мир с поляка¬
ми, много этот человек пережил. Немудрено, что при первой
же болезни сердце его не выдержало и он умер. Я рад, что
пришлось быть ему полезным и несколько скрасить его пос¬
ледний этап на трудном пути жизни. Жена моя хлопотала и
через CJC Родионова устроила комнату для отдыха в Нескуч¬
ном дворце. Там, в дивном парке, он несколько лучше себя
чувствовал и всегда сердечно благодарил нас за это. CJC Родио¬
нов, чисто русский человек по уму и сердцу, был подходящий
ему собеседник. Но где он?! Уж года три мы его перестали встре¬
чать. А в то время он все хлопотал о спасении многих музейных
вещей и с помощью Н.И. Троцкой собирал их в Нескучном
дворце. Комендантом там был старый придворный лакей, тоже
влюбленный в старину. Поэтому и нам с Поливановым там
легче дышалось. Хотя я там не жил, а только иногда гулял. Но
так ли все это теперь? Не знаю. Давно там не был
Вскоре, во время этих коробивших меня заседаний осо¬
бого совещания, я несколько отвлекся тем, что мне удалось
создать свое положение так, чтобы быть полезным своим по
духу людям. Для этого я решился дать свою подпись под воз¬
званием к офицерам. Я приведу его целиком, чтобы подчерк¬
нуть разницу в том, чего я хотел и что мог сделать.
«Воззвание ко всем бывшим офицерам, где бы они ни на¬
ходились. Свободный русский народ освободил все бывшие
363
ему подвластные народы и дал возможность каждому из
них самоопределиться и устроить свою жизнь по собствен¬
ному произволению. Тем более сам русский и украинский
народ имеет право устраивать свою участь и cboJo жизнь
так, как ему нравится, и мы все обязаны по долгу совести
работать на пользу, свободу и славу своей родной матери
России. В особенности это необходимо в данное, грозное
время, когда братский и дорогой нам польский народ, сам
изведавший тяжелое* иноземное иго, теперь вдруг захотел
отторгнуть от нас земли с искони русским, православным
населением (тут нужно отметить, что в некоторых гаэёгах
было напечатано слово «православным», как-то проскочи¬
ло, а в других было выпущено— Л.Б.) и вновь подчинить их
польским угнетателям.
Под каким бы флагом и с какими бы обещаниями поля¬
ки ни шли на нас и Украину, нам необходимо твердо по¬
мнить, что какой бы ими ни был объявлен официальный
предлог этой войны, настоящая главная цель их наступле¬
ния состоит исключительно в выполнении польского зах¬
ватнического поглощения Литвы, Белоруссии и отторже¬
ния части Украины и Новороссии с портом на Черном море
(«от моря до моря» ).
В этот критический, исторический момент нашей народ¬
ной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаем¬
ся к вашим чувствам любви и преданности к родине и взыва¬
ем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы
и где бы их вам ни нанес, и добровольно идти с полным само¬
отвержением и охотой в Красную Армию, на фронт или в
тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-крестьянской
России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за со¬
весть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отсто¬
ять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить
ее расхищения, ибо в последнем случае она безвозвратно мо¬
жет пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо
проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоис¬
тических чувств классовой борьбы не использовали своих бо¬
евых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и
364
загубили свою матушку Россию1. Председатель особого сове¬
щания при главнокомандующем А.А. Брусилов. Члены сове¬
щания: А.А. Поливанов, А.М. Зайончковский, В.Н. Клембовс-
кий, Д.П. Парский, П.С. Балуев, А.Е. Гутор, М.В. Акимов».
Насколько в то время было известно, до четырнадцати ты¬
сяч бывших офицеров всех рангов отозвались на это воззвание
и армия пополнилась ими, хотя им не верили и неохотно давали
командные места. Но не в этом дело, а в том, что я добился
освобождения их из тюрем и лагерей. Эго была моя основная
мысль, надежда, цель. Они мне были нужны не в тюрьмах, а на
свободе. Повторяю, много ругательных и хвалебных писем я
получал в то время, но привожу только одно из них для того,
чтобы дать полнее картину моей работы и моих стремлений.
«Милостивый государь генерал Брусилов! Сегодня со сле¬
зами читала Ваше воззвание ко всем бывшим офицерам. Впер¬
вые за 2,5 года почувствовала я, что этих бедных изгоев сейчас
признали за людей и обращаются к ним не со злобным шипе¬
нием, называя их «золотопогонной сволочью, гнусными па¬
разитами, недоучившимися, белобрысенькими дворянчика¬
ми» итд., а обратились к ним, как к людям, как к специалистам
и как к защитникам «нашей дорогой матушки России»... За¬
щищать «матушку Россию» пойдут все офицеры, в этом я уве¬
рена, и будут защищать ее так, как умели это делать в свое
время, в благодарность за что с них стали срывать погоны и
обдавать грязью. «Забудьте все обиды, нанесенные Вам». —
«Охотно», — скажу я Вам в ответ, но пусть это скажет кто-
нибудь из вождей, которые поносили, топтали и убивали в
нас любовь к родине и русскому народу. Чьим именем это все
проделывалось. Вы же лично, как генерал русской службы,
своих офицеров не оскорбляли. Мой муж тоже один из «быв¬
ших» — томится несчастный в тюрьме. И вот теперь я стою в
1 Когда я писал это воззвание, я надеялся еще на союзников. Я в то
время не знал, что Россия будет брошена на произвол судьбы. Я стре¬
мился только к возможно большему сохранению в пределах страны
кадров офицерства, как более надежных людей для будущего.
365
недоумении: «Что же будет с ними? Вернут ли им право сто¬
ять за «матушку Россию?». Или это право может быть пре¬
доставлено только свободным? Мне кажется, что если сосчи¬
тать, то свободными «бывших» офицеров окажется очень
незначительный процент. Вот если бы Вы, генерал, прежде
чем писать свое воззвание, выговорили бы освобождение не¬
винных людей из тюрем, лагерей и тому подобных учрежде¬
ний, где находят себе приют миллионы людей «Свободной
России», — тогда можно было бы говорить об энтузиазме,
благородном порыве и вообще о тех возвышенных чувствах,
о которых нас заставили забыть давным-давно своими изде¬
вательствами, науськиваньями и злобой, злобой без конца...
Пока тюрьмы будут заполнены, пока все матери, дочери,
жены, сестры, невесты, отцы, братья, друзья и знакомые не¬
счастных заключенных будут проливать слезы о них, до тех
пор массового наплыва добровольцев-офицеров Вы ждать не
вправе. Раз Вы стали у власти1, призывая на защиту Родины от
поляков своих бывших соратников, то Ваша обязанность
прежде всего дать им гарантию свободы. Наступление поля¬
ков несет иго всей России, всему народу, а им, мученикам,
возможно, и освобождение, если, конечно, еще до прихода
поляков они не будут расстреляны озверевшей властью.
Итак, генерал, дайте свободу нашим офицерам, а потом
уже готовьте им места в Красной Армии для защиты «матуш¬
ки России», а не злой, бессердечной, несправедливой, ненави¬
стной мачехи. Не подписываю своего имени не из-за того, что
боюсь Вас. Нет. А говорю искренно, что боюсь Ч.К. Для прав¬
ды — свободы нет. Смею надеяться, что это письмо не субъек¬
тивно и под ним подписались бы тысячи родных несчастных
бывших офицеров. А потому буду надеяться, что на это пись¬
мо, генерал, Вы будете в ближайшее время реагировать в прес¬
се или в Ваших распоряжениях. Помоги вам Бог. Если же судь¬
ба приведет нас когда-либо встретиться, то, я, конечно, не
побоюсь открыть Вам свое инкогнито».
1 К сожалению, власти у меня не было никакой.
366
Эта неизвестная мне, очевидно, хорошая и глубоко несчаст¬
ная женщина, каковых были тысячи, попала в течку. Я именно
так и поступал, как она позднее мне советовала Прежде чем
подписать это воззвание, я говорил с Троцким, просил ею дать
мне гарантии спасения офицеров'от преследования чекиста¬
ми, от злобно натравленной ими черни. Троцкий мне обещал,
что» все зависящее от него будет сделано, но что он на ножах с
♦Чекой» и что Дзержинский его самого может арестовать (это
было в 1920 году, а что случилось с Троцким в 1925?!).
(.Итак, у меня была организована канцелярия по приему и
рассмотрению прошений и писем от заключенных офицеров.
Мне помогали делопроизводитель И.Ф. Медянцев и комиссар
штаба СС Данилов. Оба ярые коммунисты, но, насколько я их
разгэдал, честные и порядочные люди. Во всяком случае, без
них для многих тысяч офицеров я ничего не смог бы сделать. И
работали они усердно. Благодаря им был спасен из Архангельс¬
ка из-под расстрела (он был деникинец и племянник моей
жены) Н.Р. Яхонтов. Да и бесконечно много других. Единствен¬
но, отрадное для меня воспоминание этих страшных лет — это
множество благодарственных писем и ежедневное появление
жеы, матерей, сестер и детей, приходивших благодарить меня
за освобождение их близких. Много приходило и самих осво¬
божденных, много я с ними говорил, и, кажется, они меня по¬
нимали. Нс зная людей и их принципов, ясно ставить точки над
всеми i я, конечно, не мог. Почти всех мне удавалось устроить
на различные должности, и семьи их получали кусок хлеба.
СПЕКУЛЯЦИИ БОЛЬШЕВИКОВ
В моей семье приблизительно в это время произошел окон-
чателышй разрыв с женой моего сына и ее бабушкой Остро¬
умовой. Мы долго с ними не виделись, и только когда по теле¬
фону нам сообщили о внезапной смерти Варвары Сергеевны,
мы пошли на ее похороны. Жена моя уговаривала Варвару
Ивановну устроить свою жизнь с нами, ввиду ее молодости и
сиротства Но она категорически отказалась, заявив, что лю¬
бит самостоятельность, и продолжала колобродить. Я писал
об этом в своей автобиографии и повторять не стану.
367
Приблизительно тогда же пришла весть из Одессы о смер¬
ти внучатой тетки моей жены НА Фадеевой. Бедная старуха
впала в детство и умерла на руках у своей экономки Маши. С
этой хорошей и преданной женщиной у нас сохраняется пе¬
реписка и до сих пор.
Осенью 1920 года, после окончания Польской войны» осо¬
бое совещание было расформировано» а мое дело по осво¬
бождению офицеров еще продолжалось всю зиму и весну.
Летом 1921 года проезжал через Москву в Прагу из Ки¬
тая, где он был посланником, американец Ч. Крен — боль¬
шой друг сестры моей жены Веры Влад. Джонсон. Он привез
нам тяжелое известие о ее. смерти. Бедная Вера страшно бо¬
лела, а, главное, отрезанность от России,. революции, полная
неизвестность о нашей судьбе подкосили ее, и она не вынес¬
ла, умерла. Крен, очень богатый человек, и, в память Веры,
стал буквально засыпать нас посылками от АРА1 и всевоз¬
можным вниманием Благодаря ему многим мы могли помо¬
гать, многих подкормили. Я еще буду о нем говорить. ^
Тем же летом как-то приехал ко мне И.Ф. Медянцев с бу¬
магой, которую просил подписать. Я прочитал и очень уди¬
вился. Это было воззвание к врангелевским офицерам, уже
подписанное Лениным, Троцким и СС КаменевымЯ попро¬
сил оставить его у меня до следующего дня, чтобы обдумать.
Он отвечал, что это совершенно невозможно, что это очень
экстренна И все-то у них, когда касалось меня, было как обу¬
хом по голове. Мне необычайно тяжело было решиться ши
ставить свое имя рядом с именами людей, совершенно мне
чуждых. Много силы воли нужно было затратить, чтобы спо¬
койно заставить себя это сделать. Я думал, что меня поймут
там, за рубежом Поймут, что если я это делал, то, значит,
приносил себя на растерзание, на побивание камнями и злое
издевательство- Но зачем?! Что я продался за деньги больше¬
1 АРА (Американская Администрация Помощи),существовавшая
в 1919—1923 гг. под патронажем президента США Г. Гувера. АРА ока¬
зывала продовольственную и другую помощь странам, пострадавшим
в период первой мировой войны. — Ред.
368
викам? Это же бессмыслица! Все же видели и знали, что вся
моя семья вместе со мной перебивается «с хлеба на квас».
Лгали мною и про мои особняки, автомобили, великолеп¬
ную квартиру в Кремле. Но до всего того, что лгали, мне дела
нет. А дело в том: зачем я подписал это воззвание?.. Повто¬
ряю, я думал, что меня поймут. Я видел и был убежден, что по
настроению массы помочь нашему делу извне нельзя, что не¬
обходимо было соединиться всем вместе, необходимо было
рассеять, разжижить строй Красной Армии людьми, иначе
чувствующими, иначе думающими.
Я считал, что непроизвольная, неуловимая духовная про¬
паганда, невольное влияние наших людей, привычек, взглядов
неминуемо отразится на рядах Красной Армии, в большин¬
стве состоящей из ничего не понимающих деревенских пар¬
ней. Их держали в руках преимущественно еврейские крас¬
норечивые наглые субъекты. Необходимо было влить в их ряды
противовес — естественный, национальный элемент— и под
шумок парировать развращение наивных, запуганных русских
парней. Это могло бы сделаться само собой, духовными флюи¬
дами, силой духа, даже без всякого определенного заговора.
Нас бросили, ушли от нас все, кто нам нужен был внутри стра¬
ны, в рядах армии. Пусть для этого нужно было надеть крас¬
ную звезду, наружно. Но чтобы ее сбросить и заменить крес¬
том — нужно было быть тут с нами, на родине... Я не мог
говорить иначе. Я дал свое имя рядом с Лениным1 и Троцким,
я надеялся, что меня поймут. «Ведь меня там знают Ь» — думал
я. Знают, что меня ни купить, ни запугать нельзя. Значит, зачем
я на это пошел?! Но нет, не поняли, озлились, ушли сами, увели
всех за границу с целью продолжать братоубийственную граж¬
данскую войну. Ну и чего они достигли? Бросив родину, предо¬
ставив издеваться, калечить души русских парней в рядах Крас¬
ной Армии, без малейшей поддержки иного характера, без
влияния русского духа. Сами все за границей перессорились,
перебранились. И многие теперь стремятся назад, да уж по¬
1 Которого, кстати, я никогда не видал, никогда двух слов с ним не
сказал
369
здно, дело испорчено; а тогда еще можно было повернуть ина¬
че. Всех бы не убили и не расстреляли. Я понимаю, что это же¬
сточайшее недоразумение произошло от смуты душевной и
горя, от отсутствия определенного плана. Я никого не обви¬
няю, всем глубоко сочувствую... Но принужден констатиро¬
вать факт: у семи нянек дитя без глаза... Мне очень тяжко, но я
даже не решаюсь пенять на тех, кто клеветал на меня и позо¬
рил меня за границей и даже у нас в России. Все они несчастны,
как и я. Они не понимали того, что делали! И не знали того, что
я переживал во имя наших общих интересов. Отчасти види¬
мость была на их стороне. А главным образом они не знали,
как мне необходимо было сохранить доверие рабочих и крес¬
тьян, и я на все шел ради того, чтобы иметь возможность им
же открыть глаза, им же помочь впоследствии.
Затем, наступившей осенью, ко мне как-то опять внезап¬
но приехал Медянцев и просил ехать с ним как можно скорее
к Склянскому, который по поручению Троцкого имеет очень
большое дело ко мне. Я поехал. К чести Медянцева должен
сказать, что он только частью присутствовал при нашем раз¬
говоре. Говорю «к чести», так как не хочется мне допускать
мысль, что и он причастен к той исключительной подлости,
которую со мной проделали.
Чутье сердечное у женщин поразительное; моя жена и ее
сестра со слезами умоляли меня не верить ни одному слову
большевиков, не попасться опять в их ловушку. Склянский
рассказал мне, что в штабе и даже в войсках Врангеля проис¬
ходит настоящее брожение. Что многие войска не хотят ни
сражаться с красными, ни, тем более, бежать за границу; что
их силой заставляют драться и покидать родную землю; что
состав офицеров определенно настроен против распоряже¬
ний высшего начальства. Он задал мне вопрос: соглашусь ли я
принять командование врангелевской армией, если она ос¬
танется в России без высшего начальства? Я отвечал ему, что
очень мало склонен теперь принимать какую-либо армию,
так как стар и болен. Но если это будет необходимо, я приду
на помощь русским офицерам, солдатам и казакам, постара¬
юсь быть для них руководителем и согласовать их действия с
370
планами Советской республики. Конечно, опять-таки всякий
поймет, что я так отвечал на основании моих мыслей, чувств
и надежд, о которых я писал на предыдущей странице. Склян-
ский предложил мне, чтобы на случай полного бунта в войс¬
ках армии Врангеля у меня было заранее готово мое воззва¬
ние о том, что я принимаю командование ею. А пока до того
как окончательные сведения об этом они получат и решат,
когда мне придется спешно выехать на юг, мне предложили
составить свой якобы штаб и указать, кого я беру с собой... И
вот, должен признаться к великому своему горю, что они меня
подло обошли. Я воодушевился, поверив этому негодяю. Я
думал; армия Врангеля в моих руках, плюс все те, кто предан
мне внутри страны и в рядах Красной Армии. Конечно, я по¬
еду на юг с пентаграммой, а вернусь с крестом и свалю этих
захватчиков (или безумцев, в лучшем случае).
Я пригласил в этот же вечер нескольких людей, которым
вполне верил, но с которыми очень редко виделся, чтобы
распределить роли. Мы все обдумали. Не называю лиц, так
как они все семейные и все там, в плену в Москве. Я пишу
эту последнюю часть моих записок вне досягаемости чекис¬
тов и завещаю их напечатать после моей смерти или пере¬
ворота в России, но все же подводить их под какую-либо
случайность не имею права. Они сами себя назовут, если за¬
хотят и когда для них это будет возможно.
Итак, мы все обдумали, распределили должности... И ста¬
ли ждать, день, другой, третий. Склянский ничего не давал
знать. А гораздо позднее он сообщил мне, при случае, что
сведения были неверные, бунта никакого не было и что все
таким образом распалось. А еще гораздо позднее друзья,
приезжавшие из Крыма, рассказывали нам, что когда после
последней вспышки красные взяли Перекоп, пошли дальше
на Крым и началось поголовное бегство (белые спасались на
пароходах, чтобы не попасть в руки озверелых коммунис¬
тов) , то там распространялось подписанное моим именем
воззвание, которое в действительности я никогда не подпи¬
сывал. Его расклеивали на всех стенах и заборах, и многие
офицеры верили ему, оставались на берегу и попадали в руки
371
не мои, а свирепствовавшею Белокуна1 (еврея Когана), мас¬
сами их расстреливавшего. Суди меня Бог и Россия.
Право, не знаю, могу ли я обвинять себя в этом ужасе,
если это так было в действительности? Я до сих пор не знаю,
было ли это именно так, как рассказывали мне, и в какой
мере это была правда. Знаю только, что в первый раз в жиз¬
ни столкнулся с такой изуверской подлостью и хитростью и
попал в невыносимо тяжелое положение — такое тяжелое,
что, право, всем тем, кто был попросту расстрелян было не¬
сравненно легче.
Если бы я не был глубоко верующим человеком, я мог бы
покончить самоубийством. Но вера моя в то, что человек
обязан нести все последствия вольных и невольных грехов,
не допустила меня до этого. В поднявшейся революционной
буре, в бешеном хаосе я, конечно, не мог поступать всегда
логично, непоколебимо и последовательно, не имея возмож¬
ности многого предвидеть, уследить за всеми изгибами со¬
бытий. Возможно, что я сделал много ошибок, вполне это
допускаю. Одно могу сказать с чистой совестью, перед са¬
мим Богом: ни на минуту не думал я о своих личных интере¬
сах, ни о своей личной жизни, но все время в помышлениях
моих была только моя Родина. Все поступки мои имели це¬
лью помочь ей, всем сердцем я хотел только блага ей.
И ЕЩЕ О СПЕКУЛЯЦИЯХ
Этот случай, когда распорядились моим именем по-боль¬
шевистски, без церемоний — самый скверный и самый зна¬
чительный, но мелких было без числа, а россказней вокруг
моего имени тем более. То я на Красной площади принимал
парад вместе с Троцким и в умиленном восторге целовался
с ним. То я уехал с ним на юг инспектировать войска...
— Как, вы разве в Москве? — восклицали при встрече со
мной на улице знакомые.
— Да где же мне быть?
— Да ведь писали, что вы уехали с Троцким на Украину.
1 Правильно — Бела Кун. — Ред.
372
— Я Троцкого видел два раза за все время и из Мансуров¬
ского переулка не уезжал никуда.
— Но вас видели в вагоне у него!
— Тот, кто видел, вероятно, страдает галлюцинациями.
И так далее.
А раз был очень комичный случай, его стоит рассказать
подробно. Я говорил уже ранее, что у меня было много дру¬
зей из крестьян в пригородных селах. Как-то я гостил в селе
Дьяковском в избе Прохора Петровича. Недалеко оттуда в
селе Коломенском, в бараках, прежде обслуживавших ле¬
том кадетские корпуса, большевики устроили колонии для
коммунистической молодежи и для детей. Там часто появ¬
лялись всевозможные лекторы — с агитационными целя¬
ми, конечно. Как-то один из таковых очень красноречиво
рассказывал всевозможную политическую галиматью и,
между прочим, объявил: «В данное время на Украине быв¬
ший генерал, а теперь один из видных коммунистов Бруси¬
лов собрал двухсоттысячную армию для сопротивления
Антанте и белогвардейцам...»
Случайно присутствовавший при этом наш добрый зна¬
комый доктор вдруг не выдержал и крикнул через головы
слушателей: «Послушайте, товарищ, что вы врете! Вон, дой¬
дите-ка через овраг к избе Прохора Петрова, там на зава¬
линке сидит Алексей Алексеевич и вишни ест!..»
Общий громкий хохот весьма огорошил советского агита¬
тора, он поспешил скрыться. Конечно, уже больше не риско¬
вал попадаться на глаза крестьянам в этих селах. Но ведь это
тут, под Москвой, где меня знали в лицо почти все... Ну, а по
всей матушке России, по всем медвежьим углам ее сколько
врали, какую дребедень валили на мою несчастную голову!
Насчет всевозможных интервьюеров в русских и иност¬
ранных газетах, так это уже и говорить нечего, и огорчаться
так, как многие мои близкие огорчались, решительно не сто¬
ило. Один только раз меня очень задела проделка некоего
Саблина. Он был прежде эсер, сидел вместе со мной в Крем¬
ле под арестом. Потом сделался большевиком. Я его считал
идейным и порядочным человеком, разговаривал с ним, как
373
со знакомым, а не как с журналистом. Как-то на Пасху, по¬
мнится, 1922 года он пришел ко мне в день, когда у меня
перебывало много знакомых, и я его принял просто за визи¬
тера. Вышло так, что по случаю болезни моей жены около ее
кровати за двумя шкафами сидело несколько ее друзей и ее
сестра. А в первой половине комнаты сидел я с Саблиным.
Жена моя и все, кто был за шкафами, слышали каждое наше
слово, и потому мои показания имеют свидетелей. Мой гость
этого не учел. Он все время у меня выспрашивал мои мнения
о разных политических вопросах и среди прочего спросил:
— Что вы думаете о Генуэзской конференции?
— Пока я ничего сказать не могу, цыплят по осени счита¬
ют. Посмотрим еще, что из всего этого выйдет! — отвечал я.
Он ушел как добрый знакомый и столкнулся в дверях с
Д.Н. Лагофетом. Тот еще его спросил:
— Поздравляли Алексея Алексеевича с праздником?
— Да, как же!
Дмитрий Николаевич напомнил мне, что Саблин взялся
писать в ♦Известиях» военные заметки, что он вообще доволь¬
но талантливый молодой человек, но несколько некорректный
в своих приемах. Мне до этого в сущности не было никакого
дела. Вспомнил же я эти слова Лагофета на другой день, когда
открыл газету и мне в глаза бросилась моя фамилия в заметке,
подписанной Саблиным. Наврал он с три короба, приписал
мне выражения и фразы, которых я не говорил; мысли, кото¬
рые он сам вчера говорил и с которыми я не соглашался, выдал
за мои. Он приписал мне фразу: «Я с восторгом слежу за Гену¬
эзской конференцией, с трепетом душевным читаю речи то¬
варища Чичерина!» Или: «Два раза битый Врангель не сунется
больше!» Теперь уж не вспомню точно всех фраз, давно это
было. Но такая гадость со стороны Саблина меня поразила. Я
тотчас же написал письмо в редакцию: «Товарищ редактор, в
№ 86 издаваемых вами «Известий», к моему крайнему удив¬
лению, напечатано интервью со мной от 20 апреля по поводу
Генуэзской конференции. Должен вам сообщить, что я ника¬
кому вашему корреспонденту никакого интервью не давал и
разговора для печати ни с кем не вел. Я политикой не занима¬
374
юсь. Не откажите напечатать в вашем органе об этом недо¬
разумении со мной. Уважающий вас А.Брусилов».
На другой день ко мне прибежал Саблин, прося меня не
печатать этого опровержения и, видя, что я на это не иду,
попробовал меня запугать: «Это произведет на коммунис¬
тов для вас невыгодное впечатление, будто вы со мной гово¬
рите одно, а для печати другое!..» Я сдержался и спокойно
попросил его раз и навсегда оставить меня в покое и в тот
же день опять написал письмо в редакцию, прося опровер¬
гнуть то, что было напечатано. Стеклов мне отвечал, что
полностью со мной согласен, что это печальное недоразу¬
мение необходимо выяснить, что в ближайшем номере мое
письмо будет напечатано. Но этого ближайшего дня я так и
не дождался. Да и немудрено, потому что сам редактор «Из¬
вестий» не хотел печатать моего опровержения, т.к. ему не
удалось меня спровоцировать: он настаивал, чтобы я ему
определенно указал, с чем я, собственно, не согласен в за¬
метке Саблина. Я же ему отвечал, что не признаю сам спо¬
соб обращать в интервью частный разговор и что потому не
согласен с заметкой Саблина от первой до последней ее фра¬
зы. Мне позднее рассказывали, что результатом всего этого
было то, что группа честных молодых коммунистов обсуж¬
дала этот вопрос и вынесла свое порицание Саблину за шан¬
таж с моим именем.
Но насколько это верно, не знаю. Теперь, оглядываясь
назад, признаю, что, конечно, не следовало и совсем разго¬
варивать с кавалерами такого рода. Но, с другой стороны,
как я мог думать, что так много русских, на вид порядочных
людей, в такой мере оподлилось. Да к тому же, говорил я не
говорил, все равно — кто хотел, тот врал все что хотел. Вон
недавно, как я прочел в «Известиях», на суде в Париже
(1925г.) коммунист Саду ль объявил: «Мой друг Брусилов», а
я его в жизни не видел. Он был на юге России, когда я из
Москвы не выезжал. И еще недавно был такой случай: при¬
ходил по делам домоуправления какой-то еврей к нашему
заведующему домом Никит. Мих. Чигореву и в разговоре с
моей женой вдруг говорит:
375
— Я с вашим супругом познакомился в Кисловодске про¬
шлым летом!
— Мой муж не был в Кисловодске и за все семь лет рево¬
люции из Москвы не выезжал! — говорит моя жена.
— Помилуйте, меня познакомили с ним, и я говорил с ним!
Что на это сказать?! Многие мне рассказывали, как они
выдавали кого-то за меня, как под меня гримировали кого-
то! Но я не мог этому верить и только поражался, что это за
комедия и вздор! Но тем не менее все это рисует нравы и
способ действий и манеру агитации всей нашей современной
публики.
НА СЛУЖБЕ У СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ
Несколько раз меня просили, и я читал лекции здесь в
Военной академии и в Петрограде в Думе1. Первые мои лек¬
ции в Москве прошли с большим подъемом, аплодисменты
были шумные. Я чувствовал, что заинтерисовываю всю ауди¬
торию. Тема была все одна и та же, дорогая моему сердцу:
Галиция и 1916-й год, мой Луцкий прорыв. Но чем дальше
шло время, тем сильнее в моей душе сказывалась безрезуль¬
татность всей моей работы, всех моих начинаний. Мне пе¬
реставало хотеться иметь общение с молодежью, не было
охоты читать какие бы то ни было лекции. Да и уставал я
сильно, старел и болел. Когда я ездил в Петроград на несколь¬
ко дней как-то в одну из весен, чтобы прочесть лекцию, то
посетил могилы в Александро-Невской лавре моей первой
жены и брата Льва. Недалеко от моих родных могил случай¬
но Набрел на могилу А. А. Поливанова. Я не знал, что его тело
1 Позднее меня много раз приглашали на юг в разные города
читать лекции, но я из-за болезни отказывался. В последний раз при¬
езжал «представитель украинской молодежи* Якобсон! В Харьков
приглашал, я опять отказался. Затем я не мог бывать на совещаниях
военных деятелей в Академии по вопросам, связанным с франко¬
русскими отношениями до войны. Это нужно было по вопросам о
долгах, конечно! Я не бывал на этих совещаниях по той же причине
общего недомогания и нежелания участвовать в этой фальши.
376
из Риги перевезли в Петроград. Постоял у его могилы и, по
правде сказать, позавидовал ему.
Гораздо раньше я два года подряд читал лекции в 1-й ка¬
валерийской школе (когда Д.Н. Лагофет там был начальни¬
ком) о теории езды и выездки лошадей1.
Это, в сущности, давало необходимый заработок для моей
семьи. Была такая дороговизна, что не хватало никаких денег.
Гонорар за лекции был пустяшный, но лишний паек и дрова
были важны. Когда Лагофет умер, я оставил эти лекции, т.к.
совсем другой дух стал в школе. Тогда же, когда я ездил в Пе¬
тербург, Д.Н.Лагофет тоже был там в командировке. Ему от¬
вели ночлег в бывшем Николаевском кавалерийском учили¬
ще и там «угостили» зараженной сыпняком вшой. Вернулся
он в Москву уже совсем больным и вскоре умер. Это был
прекрасный человек, и многие его искренне оплакивали. Ум¬
ный, глубоко образованный, талантливый военный писатель,
бесконечно добрый человек. Моя жена горячо чтит его па¬
мять, потому что он многим «бывшим» генералам и офице¬
рам выхлопатывал службу. Между прочим, и брату ее Рос¬
тиславу он устроил последнюю его службу по коннозаводству
в Туркестанском представительстве. А ранее хлопотал и о се¬
стре Елене Владимировне, устроив ее в Военную академию.
Многим помогал этот прекрасный русский человек, служа в
Красной кавалерии — якобы Советскому правительству.
Много мы бывало разговаривали с ним вечерами, просижи¬
вая вместе: он, брат жены Ростислав и я. И оба моих собесед¬
ника давно лежат на кладбище Новодевичьего монастыря.
Эю я считаю большим счастьем для них, ибо они были с чес¬
тью, торжественно, по-православному похоронены, а не рас¬
терзаны, не замучены в подвалах Чрезвычайки, как тысячи и
тысячи честных русских людей за эти годы. Мы, все трое были
мистики, все трое одинаково понимали положение России,
все трое скорбели о ней. Смерть Димитрия Николаевича была
для нас большой потерей. Его друзья-генералы тоже «быв¬
1 Вернулся к тому в 66 лет, что делал молодым офицером в чине
ротмистра в офицерской кавалерийской школе.
377
шие» по чувствам люди, но служившие в Красной Армии, —
это А.В. Новиков, А.Е. Снесарев, П.А. Козловский. Их всех, из
одного теста слепленных, я не променял бы во имя России на
многих дряблых эгоистичных эмигрантов.
Когда мне Н.И. Раттель предложил быть главным военным
инспектором по коннозаводству и коневодству, я согласился.
Ввиду необходимости создания лошадей для кавалерии и ар¬
тиллерии было основано учреждение по названию «Гукон»,
т.е. Главное управление коннозаводства и коневодства. Во гла¬
ве его был поставлен Н.И. Муралов. При мне было двадцать
семь инспекторов, все бывшие офицеры, которых я рассылал
по всей России; и мы старались с ними спасать конные заводы и
остатки кровных лошадей. Говорю остатки, т.к. до революции
в России было их много миллионов, а теперь мы единицы ра¬
зыскивали с трудом. Из моих сотрудников главным помощни¬
ком был И.М. Ильенко, который много потрудился для вос¬
становления скачек и бегов. Вначале коммунистическая партия
совсем на них не соглашалась, считая, что бега и скачки принад¬
лежность барского быта и советским людям они совсем не нуж¬
ны. Они не понимали, конечно, что без скачек и бегов развитие
конской породы невозможно. Было по этому поводу несколь¬
ко заседаний, и на них в конце концов я сумел взять верх и
провел утверждение этого дела, причем Муралов мне в этом
много помог. Не обходилось и без курьезов. Помню, как одна
из ярых дам-коммунисгок на одном из заседаний яростно дока¬
зывала, что кавалерия может скакать на крестьянских сивках-
бурках, причем вдруг всех удивила, истерично выкрикнув:
— Мы уничтожили людскую аристократию, извели чело¬
вечью белую кость, к чему же нам лошадиная?
Как известно, первым командующим войсками Московс¬
кого округа вслед за большевистским переворотом был Му¬
ралов. Затем его назначили на Восточный фронт, потом он
опять вернулся в Москву и был назначен начальником Гуко-
на. Но вскоре снова стал командующим войсками Московс¬
кого округа и покинул Гукон. А вместо него в Гукон был на¬
значен Франц, причем одновременно и все это учреждение
причислили к Наркомзему (Народный комиссариат земле-
378
делил). В этом Наркомземе у меня было много сослуживцев
и начальства, людей неведомого происхождения, с подозри¬
тельными фамилиями, которые впоследствии попадали под
суд за гешефты, растраты и всякие другие художества. Тут
начались сокращения штатов, но эти господа не сокраща¬
лись, а мои офицеры вылетали один за другим. Наконец я ос¬
тался один, без своих помощников и стал усиленно проситься
в отставку. Но меня не пускали, несмотря на то, что комму¬
нисты непременно хотели уничтожения Гукона. В конце кон¬
цов они этого и достигли, сделав из него не самостоятельное
дело, а только отделение Наркомзема.
Я решительно стал отказываться от службы в этой компа¬
нии, совершенно без своих людей. Даже моего личного секре¬
таря С. А Ладыженского хотели меня лишить. Я перестал туда
ездить, тем более что по чьему-то распоряжению за мной пе¬
рестали посылать экипаж. А путешествовать во всякую погоду
с больной ногой на Варварку, в другой конец города, мне дале¬
ко не улыбалось. Так прошло некоторое время. Затем мне
стали передавать, что в штабе говорили о желательности орга¬
низовать отдел ремонтирования армии. Вскоре мне предло¬
жили за это взяться. Мне это улыбалось, потому что я вновь
мог пристроить на паек и жалованье нескольких генералов и
офицеров. Ко мне стали приходить многие из них. Мы состав¬
ляли списки кандидатов. Это тянулось очень долго. Но, когда
вопрос этот был решен окончательно, то совершенно неожи¬
данно для меня вышел приказ о назначении меня инспекто¬
ром кавалерии, а отдел ремонтирования был мне подчинен,
но во главе его поставили Сакена, тоже бывшего офицера, но
совершенно мне незнакомого и, кажется, коммуниста. Он про¬
изводил на меня впечатление очень виляющего человека, и
большинство моих офицеров относилось к нему недоверчиво.
Уж одно то, что он не помог мне устроить на службу бывшего
своего начальника, а теперь очень бедствующего Владимира
Александровича Толмачева, рисует его скверно1.
1 Также мне очень хотелось устроить на службу в ремонтирова¬
ние армии кн. Трубецкого — сына либерального профессора
379
Странное впечатление на меня произвели первые же шаги
в инспекции кавалерии. Я хотел было выпустить приказ с
объяснениями, что и как делать. Приказ этот на всех тех, кто
его читал, произвел большое впечатление. Молодежь радова¬
лась и говорила: «Старым брусиловским духом повеяло». Но
главнокомандующий, бывший полковник генштаба Каменев,
хотя с содержанием приказа согласился, но при условии, что
он будет подписан им, а не мной. На что я, конечно, не согла¬
сился. Тогда этот злополучный приказ и совсем не был выпу¬
щен. Далее, я хотел устроить военную игру, для того чтобы
ознакомить командный состав с положением дела. И на это
главнокомандующий не согласился. (Очевидно, меня к войс¬
кам и к командному составу подпускать ближе считали небе¬
зопасным. ) С тех пор я сложил руки и ровно ничего не делал,
за исключением текущей переписки. Терпел я это глупое по¬
ложение только опять-таки из-за своих сослуживцев и под¬
чиненных, у которых таким образом были пайки и содержа¬
ние. Мало-помалу моя канцелярия обратилась, по шуточному
выражению моих молодых сослуживцев, в контору для при¬
искания мест «бывшим людям». Каждый день ко мне прихо¬
дило по несколько человек с просьбами рекомендовать их на
то или другое место. Я горячо их рекомендовал, и дело это
шло очень удачно, все получали места. Конечно, импонирова¬
ло мое имя, но и печать штабная и бланк инспектора кавале¬
рии немало содействовали успеху дела. Куда-куда я только не
давал своих рекомендаций: и на бега, и на скачки, и в игорные
дома контролерами, и в родильные дома служащими, и на
бойни городские, и в магазины, и в больницы, и в гостиницы, и
в различные конторы. И отрадно констатировать факт, что
Сергея Николаевича Трубецкого, которого когда-то вся революци¬
онная Москва хоронила с большими демонстрациями. А теперь сын
его за то, что он князь, буквально голодает с женой и шестью детьми.
Он играл в трактирах на скрипке, чтобы заработать кусок хлеба. Я
так и не мог добиться, чтобы устроить его на службу. А потом его
еще и арестовали. Жена моя помогала его семье продовольствием
все через того же О.О. Гирса, АРА и других жертвователей.
380
все эти сотни бывших офицеров, мне лично часто совсем не¬
известных, меня не подводили и не конфузили. Единственный
раз только какой-то Кесслер, тоже бывший кавалерийский
офицер, проворовался: истратил казенных сто червонцев и
позанимал у сослуживцев, помнится, около тридцати червон¬
цев. Мне об этом сообщили, и я был очень сконфужен, ибо в
своем письме рекомендовал его как своего хорошего знако¬
мого. Я сообщил в это учреждение, что возьму эту растрату
на себя, хотя выполнить это для меня было весьма трудно.
Мне ответили, что за казенную растрату его будут судить, и
это меня не касается, а те деньги, которые он набрал взаймы
у своих сослуживцев-бедняков, меня просят возместить. Я
отвечал согласием и стал постепенно вносить эти деньги, точ¬
но не помню сколько. Но вскоре я получил письмо за подпи¬
сью трех лиц, которые возвращали мне три червонца.
«Месткомом сотрудников нам было объявлено, что вы лю¬
безно приняли на себя возмещение материального ущерба,
понесенного нами ввиду известных вам поступков граждани¬
на Кесслера. Мы, нижеподписавшиеся, не считаем для себя воз¬
можным воспользоваться вашими деньгами, ибо полагаем, что
за доверие, которое мы оказали гражданину Кесслеру, нести
ответственность помимо его самого никто не может...»
Это, может быть, и верно, но если для советского труже¬
ника, да еще «бывшего буржуя» десять рублей вещь серьез¬
ная, то я рад, что имел возможность возместить этот убыток,
мне ведь в свою очередь помогли друзья.
На это письмо я, конечно, отвечал благодарностью. При¬
вожу этот в сущности мелочный факт, так как мне отрадно
сознавать, что в числе сотен лиц, совершенно мне неизвестных
и рекомендованных мной только из желания добра людям
вообще, я всего один раз нарвался на нечестного человека. А
ведь бывало, что не одним интеллигентам приходилось давать
рекомендации, а и безграмотным простолюдинам и красно-
армейцам-коммунисгам. Один раз пришел ко мне безногий,
сильно израненный красноармеец с Красным Знаменем и дру¬
гими знаками отличия. Уж куда-куда я не писал прошений о
нем, вплоть до самого Троцкого. Моя канцелярия особенно
381
старалась изощрять свое красноречие именно потому, что он
пострадал на красном фронте под Варшавой. Но ничего не выш¬
ло, нигде помощи он не нашел и бранился так, как только, ка¬
жется, русский человек умеет браниться. Эго меня очень уди¬
вило. Я думал, что о них хоть заботятся, хотя о печальной судьбе
так называемых «николаевских отбросов», т.е. наших, остав¬
шихся от императорской войны калек, я давно знал! Они обре¬
чены на голодное вымирание в громадном большинстве.
Итак, это было уже в 1923 году. Мне все более нездоро¬
вилось и надоедала эта канитель. Я подавал рапорты и про¬
сил уволить меня в отставку в 1922 г. из Гукона и в 1923 году
из инспекции кавалерии. Но меня все не отпускали»1.
Вначале нас поместили в штабе в бывшем Александровс¬
ком училище на Знаменке, где зимой хоть было тепло. Но в
1923 году канцелярия инспекции и ремонтирования армии
была переведена на Басманную, в особняк какого-то когда-
то очень богатого человека. Теперь его совершенно не отап¬
ливали, и я буквально замерзал, сидя в комнате в полушубке,
и валенках и, главное, без всякого смысла, ибо, приезжая туда
к 12 часам, уезжал в 3 часа и все это время читал газеты или
1 Один из этих рапортов случайно сохранился.
«РСФСР
Инспектор кавалерии Рабоче-крестьянской Красной Армии 5 сен¬
тября 1923 г. № 507931.
Москва, Знаменка 23.
Главнокомандующему всеми вооруженными силами Республики.
Рапорт.
Имея в виду мой преклонный возраст и недомогания, прошу об
освобождении меня от должности инспектора кавалерии, с оставле¬
нием меня, если найдете нужным, в Вашем распоряжении. Инспек¬
тор кавалерии РККА А.Брусилов».
На этом рапорте сбоку красными чернилами сделана надпись: «Лич¬
но А.А. Брусилову. Только что Р.В.С. Республики отклонил Ваш уход
из Гукона, тем более он не может согласиться на Ваш уход с поста
инспектора кавалерии. В чем дело? Чем вызван настоящий рапорт.
Прошу не отказать в личном докладе. С.Каменев. 5.IX»
382
переговаривался со своими сослуживцами. Бедненькие ма¬
шинистки, которым все же давали переписывать какие-то
бумаги, наживали опухоли и нарывы на пальцах от холода. Да
еще их заставляли дежурить по ночам в этой ледяной атмос¬
фере, по общему правилу.
И только в 1924 году меня невольно спас Буденный1, ибо
для него понадобилось место инспектора кавалерии и нуж¬
но было вновь сокращать и чистить все учреждения от «бе¬
лой кости». И тогда моя инспекция была совсем расформи¬
рована для того, чтобы возобновить инспекцию кавалерии
под флагом Буденного. Сам по себе вахмистр Буденный ко
мне относился всегда очень почтительно; только жаль, что
еле-еле умел подписывать свою фамилию и за него писали
статьи и приказы другие, даже и офицеры-академики, су¬
мевшие затушевать свою «белую кость» и подладиться к
коммунистам. А моих сослуживцев всех прогнали, и я еле-
еле некоторых из них устроил на различные частные места.
Но большинство и до сих пор голодает и нищенствует ужас¬
но. Если б не это, то своей отставке я был бы очень рад.
ПОЛОЖЕНИЕ РУССКИХ КАЗАКОВ
В ЭМИГРАЦИИ
А теперь мне хочется продиктовать, чтобы не забыть,
про один инцидент, весьма печальный, бывший еще в конце
1922 года.
Как-то зимой пришел ко мне молодой человек с калмыц¬
ким лицом и отрекомендовался князем Тундутовым, быв¬
шим гродненским гусаром. Вглядевшись, я действительно
вспомнил его.
— Как вы попали сюда, князь? — спросил я его.
— Да вот приехал из-за границы с очень большим пору¬
чением.
1 Буденный Семен Михайлович — участник первой мировой вой¬
ны, член РККА с 1918 г., в 1924—1937 гг. инспектор кавалерии РККА,
в дальнейшем на разных командных должностях, маршал Советского
Союза — Ред.
383
И рассказал он мне следующее. Впрочем, лучше внесу
сюда целиком его рапорт, который я просил его подать мне
для дальнейших шагов.
«Атаман войска Астраханского
г. Москва 3.XII-1922 года
Бывшему верховному главнокомандующему
Алексею Алексеевичу Брусилову
Рапорт
Прибыв из заграницы, где пробыл с середины 1919 года,
по поручению офицеров, казаков и калмыков вверенного мне
ранее войска, считаю своим долгом доложить картину поло¬
жения строевых чинов Астраханского казачьего войска, а
равно и чинов белых армий, эвакуированных Деникиным и
Врангелем; сообщаю те сведения о политической жизни эмиг¬
рации, кои я мог собрать за свое пребывание за границей.
1) Германия: лагерь «Лихтенгорс», так называемая Крас-
новская колония в Ганновере. 1 и 2-й Донские казачьи полки
«Сводного состава» — до 1 400 казаков-калмыков, во главе
негласный начальник штаба Краснова1 полковник Карташев.
Лагерь представляет собой общежитие-бараки. Офицеры и
казаки получают по наряду Карташева сельскую работу в гер¬
манских экономиях. Заработная плата колеблется от 3 до
5тысяч марок в неделю. Всякая связь с внешним миром идет
через полковника Карташева. Каждый поступающий в ла¬
герь дает подписку о выполнении приказа Краснова. В общем
положение материальное удовлетворительное.
2) Польша: лагерь «Тухоля» у Данцига. Общее число
офицеров, казаков, калмыков около 2 тысяч, во главе —
полковник Духопельников. Положение, благодаря безрабо¬
тице, крайне тяжелое. В последнее время шла переброска
этой группы частично в лагерь «Лихтенгорст».
3) Чехо-Славия: казачество, сведенное согласно письму
Краснова в станицу, возглавляется станичным атаманом; кро¬
1 Краснов Петр Николаевич — генерал-лейтенант, в мае 1918 года
избран атаманом Войска Донского, руководил восстанием на Дону. — Ред.
384
ме того, в Праге работает Союз возрождения казачества. Чле¬
нами Союза являются казачьи деятели правой С.Р. Предсе¬
датель Союза Водма Уланов. Все паспорта отобраны у каза¬
ков Союзом, который направляет их на сельские работы под
своим непосредственным контролем. Общее число эвакуи¬
рованных достигает до 2 тысяч. Работа тяжела, не обеспечи¬
вает жизни, и в последнее время наблюдалась утечка людей в
пределы Венгрии.
4) Венгрия: казачество организовано согласно письму Крас¬
нова в станицу, во главе полковник Ершов. Во главе же вран¬
гелевских солдат представитель Врангеля Иловайский К.Д.
Люди работают на свиных заводах. Заработок от 3 до 4 тысяч
венгерских крон в неделю. Между казаками и добровольца¬
ми идут прения, что еще более усугубляет тяжелое положе¬
ние людей. Общее количество до 1 500 человек.
5) Сербия: казачество возглавлено генералом Яловым,
который последнее время старался взять подряд на пост¬
ройку Адриатической жел. дор., но пока эти старания не
увенчались успехом. И в связи с прекращением правитель¬
ственной субсидии в 250 динар ежемесячно положение ка¬
зачьей массы около 7 000 человек становится со дня на день
все тяжелее. Добровольцы служат на пограничной сербской
службе по охране границ, получают по 350 динар и при об¬
мундировании. Офицер на положении сержанта.
6) Болгария: казаки (Донской корпус Абрамова). Люди
работают на шахтах и в поле. Положение крайне тяжелое. В
последнее время, особенно добровольцам, помогает Акц. 06-
во с К.И.Щегловитовым, владельцем газеты «Русское дело»
(во главе), устраивая работы и субсидируя отдельные части
при аренде земельных участков.
7) Константинополь: во главе казачества, организован¬
ного в 7 казачьих станиц, — полковник Греков и генерал
Калинин. Живут в общежитии в Силимие и Буик-Дере. За¬
работка никакого. Положение ужасное. Общее количество
до 3 000 человек.
В политическом отношении жизнь эмиграции представ¬
ляет собой крайне многообразное течение. В Берлине — Выс¬
385
ший монархический совет во главе с Марковым 2-м и баро¬
ном Таубе. Эта группа проводит Дмитрия Павловича1 как
престолонаследника, а Николая Николаевича — как главно¬
командующего. В Баварии — отколовшиеся от берлинских
монархистов партия генерала Бискупского и Шейбнер-Рих¬
тер (председатель Баварского общества «Ауфбау»). При по¬
мощи князя Голицына-Муравлина проводила Кирилла, что
выразилось в известном его обращении к русскому народу.
Высший монархический совет имеет повсеместно свои отде¬
ления под названием монархических объединений. Средств у
Выс. монарх, совета нет, если не считать субсидии, получае¬
мой им от Кеннена, и небольших средств, выделенных ему
Венгерским монархическим объединением. Монархическая
партия проводит на пост походного атамана Краснова, как
лицо, популярное среди строевого элемента. По издании свое¬
го обращения Кирилл обратился К Краснову с личным пись¬
мом, прося его сотрудничества. Но благодаря тому, что Ки¬
рилл не располагал средствами, нужными, по мнению Краснова,
на организацию армии, сотрудничество его отпало.
Правое Эс.-Р. течение проводится в казачьей массе Со¬
юзом «Возрождения казачества», организацией явно враж¬
дебной политике Краснова. Союз «Возрождение» в мае сего
года получил субсидию на политическую работу от чехосло¬
вацкого правительства в 10 000 000 крон. Казачьи войска —
Кубанское, Терское и Донское — в лице своих атаманов
Пабаевского, Науменко и Вдовенко управляются Объеди¬
ненным советом, в который входят войсковые атаманы и
представители правительства. Средства имеются у Терского
войска, которое успело продать нефтяные войсковые участ¬
ки за 30 000 000 франков. Остальные войска средств не име¬
ют, получают от терцов деньги недостаточные, и их еле хва¬
тает на содержание многочисленной администрации, так что
в массу казачью доходят изредка жалкие крохи.
1 Великий князь Дмитрий Павлович — штабс-ротмистр, участ¬
ник первой мировой войны, принимал участие в убийстве Г.Е. Распу¬
тина. В 1917 г. эмигрировал — Ред.
386
Благодаря этому, а также агитации Краснова, казачьи
правительства потеряли всякое влияние на казачьи массы.
Главнокомандующий русской армией Врангель явно враж¬
дебен Объединенному казачьему совету и Краснову, видя в
последнем конкурента. Рядовое офицерство, казачество и
добровольцы ценой лишений и страданий на чужбине, из¬
верившиеся в своих вождях, в массе стремятся домой. Толь¬
ко благодаря давлению Врангеля и отсутствию точных све¬
дений о том, что их ждет в России, репатриация до сих пор
дает сравнительно малый результат.
На основании вышеизложенного я имею честь от имени
офицеров, казаков и калмыков, желающих вернуться на ро¬
дину для честного служения России, покорнейше просить
Вас возбудить ходатайство перед Российским Советским
Правительством о беспрепятственном возвращении чинов
белых армий. А равно ходатайствую о воззвании Вашем, со¬
гласно моему рапорту, обращенном к чинам казачьих и доб¬
ровольческих армий. Твердо верю, что несчастные русские
люди, томящиеся на чужбине, чтут Ваше слово, как бывше¬
го верховного главнокомандующего, который подкрепит ко¬
леблющихся и раз навсегда прекратит попытки белых вож¬
дей сохранить строевой элемент для будущих военных
авантюр.
Бывший Астраханский войсковой атаман выборов
1917—18—19 гг.
Дмитрий Тундутов».
Одновременно с этим он подал мне заявление с просьбой
принять его на службу в инспекцию кавалерии. По соглаше¬
нию с ним я направил этот рапорт к Троцкому1 при следую¬
щем моем личном заявлении.
1 Я не усомнился это сделать, т.к. твердо знал: агентура у больше¬
виков за границей настолько хороша, что они знают гораздо боль¬
ше, чем сообщает Тундутов. А иначе помочь людям вернуться на
родину у меня возможности не было.
387
«Главнокомандующему всеми вооруженными силами
Советской Федеративной Республики.
Представляя Вам настоящий рапорт, докладываю, что хо¬
тел бы откликнуться на просьбу этих оторванных от родной
земли, от семей своих, исстрадавшихся людей, хотел бы по¬
мочь им вернуться домой, но для этого было бы необходимо:
1) Разрешить мне написать обращение, составленное по
моему рецепту. Конечно, оно должно быть рассмотрено Вами
и утверждено высшей властью.
2) Совершенно необходимо не только обещать, но и пол¬
ностью выполнить обещание полной амнистии. Надо точно
оговорить, кто из воинских чинов белой армии не подлежит
амнистированию, ибо я должен поручиться моей честью,
что обещание Советского правительства будет безусловно
выполнено.
3) Необходимо послать, кроме автора этого рапорта, еще
эмиссаров по моему выбору для распространения моего от¬
ветного обращения, и, конечно, выбор мой должен быть
одобрен ГПУ.
4) Эта посылка эмиссаров должна быть тайной, ибо ина¬
че они могут быть уничтожены тем или иным путем.
Только при строгом соблюдении вышеперечисленных
условий я мог бы прийти на помощь нашим бедным, изму¬
ченным оторванностью от отечества людям. Если же эти
условия неприемлемы, принужден буду оставить этот ра¬
порт без ответа. А.Брусилов».
Затем прилагаю написанное мной письмо (ответное), ко¬
торое я предполагал послать за границу через Тундутова и
эмиссаров, назначенных правительством и мной. Троцкому
этот проект ответа я пока не послал.
«Дорогие друзья! Мне, Вашему старому главнокомандую¬
щему, Ваше поручение передано. Тяжко Вам жить на чужби¬
не, вдали от семей и родных. Я об этом давно догадывался. Но
чем же я могу Вам помочь? Только могу просить и выхлопо¬
тать разрешение спокойно и безопасно вернуться на Родину; и
388
вернее, что если я не был бы уверен и не заручился обещанием
Советского правительства, что ни один волос с головы Вашей
не упадет, то я Вам этого письма не послал бы. Но надо по¬
мнить твердо, отдать себе вполне отчет о положении Вашем
относительно нашей многострадальной России. Я не хочу ни¬
кого и ни в чем обвинять, но Вы же знаете, что я не согласен с
Вашими нынешними вождями. Они издали не могут судить о
современном положении России и во многом ошибаются. Я не
бросил Родины, остался в России. Когда мать больна, ее не бро¬
сают. Мы все переживаем тяжелую болезнь вместе с Роди¬
ной — матерью нашей. Мы все были сбиты с толку массой тя¬
желых недоразумений между всеми нами. Трагическое
положение русских людей за границей и здесь воистину ужас¬
но. Одно я знаю верно: алы, люди, живем десятки лет, а жизнь
страны считается веками. И не в первый раз Россия пережива¬
ет большие потрясения. Я глубоко верю, что ее ждет великое
будущее. Я не участвовал в гражданской войне и в пролитии
братской крови не повинен, я не боюсь ни клевет, ни криво-
толков ни со стороны белых, ни со стороны красных; но я дол¬
жен Вам сказать, что к старому возврата нет. За эти годы, что
Вы пробыли на чужбине, в России многое изменилось, и надо с
этим считаться. Вы не узнаете своих детей, они выросли из сво¬
их рубашонок. Но вместе с тем у них открылись глаза, и они
многое видят и понимают, о чем прежде и понятия не имели.
Так вот и знайте, что в старом было столько дурного, что народ
наш — значит, Ваши же братья —бросились к новому прави¬
тельству и поддержали его. Я наблюдал это вблизи. Разве Вы не
понимаете, что иначе ничего нельзя было бы сделать, если бы
не было этой могучей народной поддержки. Идите же к брать¬
ям и семьям Вашим, возвращайтесь на родную землю и ста¬
райтесь понять, в чем тут дело и какой выход можно найти,
чтобы прекратить междоусобицу и преступное пролитие брат¬
ской крови. Жизнь сама научит Вас и вольет в берега разбуше¬
вавшуюся стихию. Но для этого надо помогать друг другу, вник¬
нуть глубоко в причину всего происшедшего и происходящего
и верить, что крепкая любовь и вера в Родину все переживут и
дадут бодрость духа, необходимую для достижения счастья
389
русской земли. Мир и плодотворная, созидательная работа —
вот что нам нужно на многие годы. Возвращайтесь же домой и
будьте верными сынами своего отечества. Все знающие меня
знают, что я никогда не был коммунистом и никогда им не
буду. Но я подчинился стихийной воле народов, населяющих
землю русскую и полагаю, что не ошибся. Россия, которой уг¬
рожал при Временном правительстве и при вторжении чуже¬
земцев полный распад, — теперь через пять лет существует!
Россия, которую я люблю превыше жизни! Границы наши, не¬
смотря на отделение некоторых окраин, все же громадны. И
ныне Россию защищает Красная Армия. Идите, становитесь в
ее ряды, если хотите, и делайте то же самое; или же возвращай¬
тесь к мирным, сельским работам, к семейной трудовой жиз¬
ни. Я старик, мне ничего не надо лично для себя, но я люблю
свою Родину и хочу для нее в будущем великого блага. Мои
кости истлеют, а земля русская будет процветать. Не наше с
Вами дело учить провидение, ведущее все народы. Во многих
бедствиях не оно, а мы сами виноваты и должны перенести
данные нам испытания. Наши дети, внуки и правнуки только
поймут, для чего все это нужно было нам пережить. Вот все,
что считал долгом Вам сказать. И да поможет Вам Господь вер¬
нуться благополучно домой. Я же беру на себя трудную мис¬
сию выговорить Вам это право без малейшего риска для жиз¬
ни Вашей. Говорю: трудную, т.к. для нашего правительства доныне
Вы были врагами. Я же, седой и больной Ваш бывший Главноко¬
мандующий, люблю всех русских людей, все народы, населяю¬
щие Россию, одинаково; считаю Вас жертвами великих недора¬
зумений и потрясений и приложу все усилия, чтобы всех Вас
примирить, прекратить междоусобное пролитие крови и до¬
жить до мира и благоденствия в страждущей стране нашей».
Перечитав этот проект письма, я теперь только вижу, на¬
сколько еще в 1922 году я был слеп относительно нашего
правительства. Ну, да что уж об этом и говорить!..
Через несколько дней ко мне приехал посланец от Троц¬
кого — очень элегантный молодой, бывший офицер по виду.
Он мне сказал, что Лев Давыдович поручил ему передать, что
390
благодарит меня, но что теперь эго несвоевременно1. Тунду-
това же ни под каким видом принять на службу нельзя.
Тундутов еще раз или два заходил ко мне. Я ему сказал, что
ничего не выходит. Он как-то привел свою жену, очень хоро¬
шенькую — не то немочку, не то англичаночку. Через некото¬
рое время она прибежала одна и рассказала, что их обоих аре¬
стовали, но ее скоро выпустили, а он сидит в тюрьме. Я наводил
справки, расспрашивал, в чем дело, но никто в штабе мне ни¬
чего толково не сказал. Спустя еще некоторое время я слы¬
шал, что Тундутов с женой выслан за границу, а другие говори¬
ли, что выслана только одна она, а он будто бы расстрелян, т.к.
большевики имели неопровержимые доказательства, что он
служит в английских войсках и приехал в Россию как английс¬
кий шпион. Правда ли все это и в чем тут зарыта собака, до сих
пор не знаю. Я с первого свидания с ним советовал ему уезжать
скорее, удивлялся, как он решился привезти молоденькую
жену в такую революционную страну. Я бы очень хотел знать,
жив ли он и правда ли все то, что мне рассказывали.
ВЫХОД НА ПЕНСИЮ.
СМЕРТЬ ЛЕНИНА
Весной 1923 года приезжал в Москву АВ.Свисгунов, но не
под своей фамилией, а под видом агента какой-то торговой
фирмы. Я слышал, что он был на юге, когда еще белые не
покидали России, но потом потерял его из виду. Поэтому,
когда он приехал, я был рад его видеть, но очень просил ско¬
рее уезжать, не шутить с огнем. Он мне отвечал, что столько
раз был между жизнью и смертью, что теперь ничего не бо¬
ится. Он говорил, что приехал по поручению Кирилла Влади¬
мировича и разослал много прокламаций или, скорее, его
манифестов. Помню, что я ему определенно сказал, что Ки¬
рилл — это не то, что нам нужно теперь в России, и что если
говорить о монархии, то кроме Николая Николаевича я ни
за кем бы своей волей, охотно, не пошел. Но если бы случи¬
1 И слава богу, ибо это опять могло вылиться в провокацию. Кто
мог гарантировать безопасность возвращающимся на Родину?
391
лось такое, по-моему, чудо, что Кириллу удалось бы прогнать
наших захватчиков, то, конечно, я бы счел своим долгом быть
полезным русскому делу под какой угодно фирмой.
Свистунов еще раз или два заходил ко мне, и все дои
близкие очень волновались за него и просили его уезжать. Он
обещал прислать открытку, когда переедет границу, подпи¬
савшись «Шура». Но этой открытки мы не получили, и я
очень боюсь за него, выбрался ли он живым от наших боль-
шевичков? Ничего не знаю.
В 1924 году я очень болел. Мне дали, наконец, отставку и
назначили пенсию. Волокита была ужасная. Опубликовали о
назначении пенсии в 30 червонцев в марте, а начали выдавать,
кажется, в июне или июле. Одновременно дали отставку и
назначили такую же пенсию Павлу Павловичу Лебедеву. Эго
человек, который действительно работал много, будучи несколь¬
ко лет начальником штаба Красной Армии, и в сущности со¬
здал все дело и поставил на рельсы весь ее механизм. Эго чрез¬
вычайно умный человек, и, собственно говоря, работал» он* а
главнокомандующий Каменев, как очень недалекий человек,
был пешкой в его руках. Насколько оба они были корыстны,
как говорили, — этого я не знаю. Для того чтобы решиться
уволить от дел такого человека, как Лебедев, нужны были серь¬
езные причины1. Одновременно с ним был уволен, а затем
арестован его правая рука Георгий Николаевич Хвощинский.
Должен сказать, что это исключительно энергичный и добрый
человек, много помогавший «бывшим людям». По поводу их
увольнения рассказывали, будто бы за их поручительством был
устроен какой-то гродненский гусар, который оказался шпи¬
оном белых. Вообще, должен сказать, что так называемая «бе¬
логвардейская» пресса за границей много вредила своей бол¬
товней тем, кто оставался в России. Постоянно арестовывались
люди по ее намекам, а иногда и прямым указаниям. Одно¬
временно с этими арестами и сокращениями много говорили
о каких-то секретах, выданных за границу. Это повторялось
1 Впоследствии П.П. Лебедев был вновь призван на службу и на¬
значен на Украину.
392
периодически. Арестовывалось множество людей, иногда без
всяких видимых оснований. В один из таких эпизодов похва¬
тали целыми группами в Петрограде и в Москве бывших ггре-
ображенцев. Про них знаю, что свиты его величества генера¬
ла Годона, кн. Ширинского-Шахматова и Штера сослали, а
бедный старик Навроцкий так и умер в тюрьме. С Ширинс-
ким-Шахматовым мы встречались часто до этого — то в цер¬
кви Левшинской, где он был усердным псаломщиком, то с
тачкой на улице, перевозившим какие-то тяжести. В после¬
днее время я как-то услышал от кн. Наталии Петровны Обо¬
ленской, что ему посылают посылки, что он пишет очень бод¬
рые и интересные письма, просит денег ему не посылать, т.к.
там они не нужны, а блестящие пуговицы, бусы, битые зерка¬
ла очень нужны, т.к. идут в обмен на рыбий жир и съестные
продукты с местными жителями, чуть ли не дикарями.
В то же время, как расформировали инспекцию кавале¬
рии, расформировали также несколько военных учрежде¬
ний и школ. Сократили, «вычистили» множество народу,
все бывших офицеров и генералов. Всюду их заменяли не¬
учами «краскомами». (Красный командир. Красном —■ это
кавалер; который грамоте выучился, превзошел все воен¬
ные, элементарные и высшие науки в три года. Права, кото¬
рые в наше время давались после семи лет кадетского кор¬
пуса, двух лет военного училища и трех лет академии,
краскомы получают в три года!)
В штабе никого из прежних не осталось, а представите¬
лей от ГПУ значительно прибавилось.
По всей Москве стоял стон и царило отчаяние, т.к. не
только в военном ведомстве, но и во всех решительно учреж¬
дениях выгоняли на мостовую, на полный голод множество
людей. Эти сокращения штатов назывались «чисткой», т.к.
считалось, что партия очищалась от буржуев и вообще быв¬
ших людей. Но так как все новые люди были полные неучи
или юркие жидочки, то всюду царил беспорядок и застой в
делах. Объясняли всю эту катавасию тем, что у правительства
не хватает средств содержать всех служащих и одновремен¬
но вести всемирную пропаганду. Русские народные богатства
393
и деньги уплывали в карманы коминтернов, а давать жалова¬
нье самим русским не хватало средств. Я слышал о случае, ког¬
да две старые венгерские коммунистки были присланы в одно
из учреждений. Им дали сразу места и большое содержание.
Они языка русскою не знали. Да еще других служащих застав¬
ляли учить их русскому языку даром, в порядке служебной
дисциплины. Эти дамы приходили с портфелями, сидели и мол¬
чали. Грязные, противные, все время чесались и скреблись.
Когда служащие обратили на это внимание, то они объяснили:
— Мы много лет сидели в тюрьме и завшивели!..
И вот русских, знающих, толковых людей, лишали мест,
а заменяли их такой дрянью.
И много-много приходилось слышать возмутительных
подробностей из современной обывательской жизни.
На улицах интеллигентных русских лиц почти не встре¬
чалось. Все евреи, китайцы, японцы, кавказцы, всевозмож¬
ные заезжие с Востока и Запада коммунисты или аферисты.
Физиономия Москвы превратилась в какой-то калейдос¬
коп чуждых нам людей.
А москвичи или арестованы, или перебиты, или разъеха¬
лись, или сосланы, или запуганные сидели по домам, вернее по
своим углам и койкам. Если кто хотел их видеть, то нужно
было идти в церкви, все они были переполнены молящимися.
С пенсиями тоже происходили странные вещи: то давали
их, то переводили пенсионеров на социальное обеспечение,
то совсем отнимали и ничего не давали. Черт знает, какая
путаница, несправедливость, произвол царили всюду. Мне
вначале удавалось выхлопатывать многим лицам пенсию, по¬
том их отнимали и, когда я вновь начинал хлопотать, мне
обещали, но не исполняли. Несколько раз я писал письма по
поводу того или другого лица, мне просто не отвечали. Все это
я пишу, чтобы подчеркнуть, насколько мне тяжело и про¬
тивно было получать эти несчастные триста рублей в месяц,
которые мне назначили «за особые заслуги». Эго тоже было
подчеркнуто, для радио, вероятно!
Курьезная вещь произошла и тут: спустя некоторое вре¬
мя я получил бумагу, в которой мне сообщалось, что я в от¬
394
ставку все же не выпущен и остаюсь при ВВС с кличкой «по
особо важным поручениям». Никаких поручений мне не
дают, никогда я там не бываю и решительно не понимаю,
зачем им это понадобилось. Знаю только, что по декретам,
сообразно с большой персональной пенсией, жилищное то¬
варищество тянет с меня за мою бывшую гостиную, разде¬
ленную аркой (считается две комнаты), со всеми «коммуналь¬
ными услугами» — электричество, вода, отопление, всякие
налоги — до 150 рублей в месяц, мне с семьей остается толь¬
ко 150 рублей, а иногда и меньше. Кто-то даже сострил:
— Собственно, кто же пенсию получает — А.А. Брусилов
или жилищное товарищество этого дома?!
Рядом по коридору в комнате живет рабфаковец (сту¬
дент рабочего факультета), он платит, кажется, 60 копеек за
комнату, положим, меньше моей. А в нижнем этаже есть
еще пролетарии всех сортов; те по 50 коп., по 70 коп. платят
там, где я десятки рублей плачу. Это, конечно, для пролета¬
риев очень хорошо и я ничего против этого не могу иметь.
Но не надо только кричать, что я получаю громаднейшую
пенсию, когда ее половину отбирают назад.
Все преимущества и выгоды социалистическое безумное
и преступное правительство дает для видимости пролета¬
риям и рабочим, тем кружит им головы; а громаднейшую
часть всевозможных выгод и преимуществ под шумок заг¬
ребает себе. Живет сладко, развратничает, пьянствует и воз¬
мущает даже своих же честных идейных товарищей и со¬
трудников. Все сделано, чтобы устроить не рай, а ад на земле.
Всех ограбили, всех измучили, всех перессорили в свою лич¬
ную пользу. Кажется, рабочий начинает соображать, в чем
тут дело; крестьяне в ближайших селах тоже.
Знаменитые жилищные товарищества и «управдомы»,
после того как повыгоняли всю интеллигенцию и заменили
ее всех сортов неучами, сделались очагом раздоров и возму¬
тительного произвола. Умнейший и хитрейший человек их
изобрел, т.к. более удачно насадить гражданскую войну в каж¬
дом доме для вящего торжества Советской власти мудрено.
И ведь в каждом жилищном комитете существуют знаме¬
395
нитые «тройки» от ГПУ. Никому, даже ребенку в постель
сделать, и то втихомолку нельзя: все известно, о каждом шаге
все доносится, каждое слово и движение взвешивать нужно.
Противно и тошно жить при сознании, что в отечестве на¬
шем такая масса подленьких, дрянных людишек! А расфран¬
ченные, раздушенные дамы и хлыщи, служащие в ГПУ?!
Да разве ж можно было в прежнее время додуматься до
такого ужаса, догадаться, что живем мы среди такой мерзкой
публики. Но нужно сказать, что когда ГПУ в последнее время
стало насильно массами вербовать своих агентов-осведоми-
телей, то находились и исключения. В зиму 1924—1925 гг. ко
мне раз пять или шесть прибегали в ужасе молодые люди,
мужья с женами и т.д. Рассказывали они, что им ставят усло¬
вия жизни или смерти, в лучшем случае ссылки, требуя стать
агентами ГПУ. Я успокаивал их насколько мог. И нужно ска¬
зать правду, что, очевидно, это была уловка только, проба! Их
оставляли потом в покое, когда они решительно отказывались
от этой комбинации. А другие трусили, шли на эту удочку, а
потом втягивались в сладкое житье и душили в себе совесть.
Отвлекшись в сторону и перечитывая последние страни¬
цы, вижу, что я совсем не коснулся большого события зимы
1924 года — смерти Ленина. Но дело в том, что лично меня это
событие совершенно не коснулось. Ни на каких демонстраци¬
ях по поводу этой смерти я не был. Я только сидел дома, на
службу не ездил, морозы были большие. По вечерам ко мне,
как всегда, стекалась публика и я слушал все рассказы и впе¬
чатления ее. Возмутительных, преступных выходок со сторо¬
ны большевиков было без конца. Детей замораживали и про¬
стужали, держа целыми часами на улицах в шеренгах, в очереди
на поклонение «Ильичу». Гнали всех силком — и военных и
гражданских служащих. С риском потери службы и ареста люди
шли поклониться новоявленным мощам. Но ругались, черты¬
хались, проклинали этого «Ильича» до полнейшего скандала.
И агенты ГПУ и милицейские, одинаково с буржуями и быв¬
шими людьми, все замерзали на улицах и ругались:
— Вот не во время сдох, черт бы его побрал! — так и слы¬
шалось ото всех одинаково.
396
На стенах ночью появлялись всевозможные стихи и паск¬
вили и остроты. Об этом обо всем большевики не писали в
своих газетах, а лгали без конца, преувеличивая, раздувая его
популярность и значение1. И нужно признать, что сила вну¬
шения и гипноза сыграла большую роль. Подряд ежедневно с
тех пор по сей день долбят, кричат, вопят на всех углах, во
всех газетах, журналах и книгах, во всех магазинах, собрани¬
ях — портреты, стихи, статьи, речи... Многие люди слушали,
слушали и в конце концов поверили. В газетах читают и дру¬
гим рассказывают: «Все граждане готовы были замерзать по
шести часов на улице, только бы поклониться праху великого
вождя». И теперь неинтеллигентный люд освоился с этим,
привыкли люди к мысли, что Ленин — великий человек. На¬
род заставили поверить, что «Ильич» — это их защитник и
спаситель. Я, по крайней мере, совершенно поражен, почему
его считают великим человеком.
Идеи его — в сущности, не его, а мировые, давно извест¬
ные истины. Он ловко компилировал и красноречиво выхва¬
тывал понемногу от всех мудрецов и философов, живших до
него. Идеи, что и говорить, великие, но неприменимые к по¬
вседневной, реальной жизни нынешнего человечества. То же,
что принадлежало лично ему — «Грабь награбленное» или
«Всякая кухарка может управлять государством», — это или
преступление или детская нелепость. Ему везло, он ловко по¬
пал, вовремя появился, когда почва была подготовлена. И
кроме того, он был нужен — и императору Вильгельму, для
разрушения нашей армии, и врагам христианства, и больше¬
викам, и коммунистам, и просто аферистам. Он многим в то
1 Так, например, читаю в «Известиях» от 7 февраля: «Первой
задачей является сооружение постоянной гробницы на том месте,
где сейчас покоится тело Владимира Ильича. Трудность задачи поис¬
тине необыкновенна. Ведь это будет место, которое по своему зна¬
чению превзойдет Мекку и Иерусалим. Сооружение должно бьггь
задумано и выполнено в расчете на столетия, на целую вечность!» И
при таком пафосе, если б хоть кто-нибудь у нас в точности был ком¬
мунистом и исполнял заветы «Ильича».
397
время был необходим, чтобы заварить кашу, которую Россия
еще многие годы не расхлебает. Денег у правительства для
нужд русских нет, но только не на сногсшибательное лечение,
с приглашением мировых медицинских светил, прилетающих
на аэропланах, и на пышные похороны, а еще на мавзолей и
паноптикумы, т.е. его восковую куклу. Какая масса денег ушла!
Недаром недавно одна баба, жена рабочего, подняла скандал
и крик за то, что жалованье ее больному мужу не выдавали.
— Вы нас голодом морите, а сколько миллионов на свою
падаль потратили, черт бы вас подрал с вашим «Ильичем»...
Ее, однако, не арестовали.
Анекдотов столько рассказывалось, что, вероятно, со вре¬
менем выйдет их целая книга. Бывали очень остроумные.
Мне запомнился рассказ, как одну старуху просвещали:
— Ильич умер, а идеи его живы!
— Ох, батюшка, то-то и беда, что он-то помер, а иудеи-то
его остались живы!
Вот тут-то весь корень зла, и ничего с этим не поделаешь.
Это слишком глубокая мысль, и в этом разберется только
следующее незаряженное поколение.
Врагам Христа Ленин необходим будет еще долго, и со¬
образно с этим рекламировать они его будут по своему ус¬
мотрению, так как антихристианство «Ильича» всем оче¬
видно, если только он не был чьим-то слепым орудием...
Ко мне являлись в те дни журналисты и просили и меня
сказать что-нибудь о Ленине.
— Да я его не знаю, никогда не видал!
— Ну все же, хоть словечко! — не отставали они от меня.
Я написал:
«Я по своим убеждениям националист, но относился с
уважением к широким идеям покойного. Я никогда его не
видел, никогда с ним не говорил, имел дело во время своей
службы только с Л.Д.Троцким, С.С.Каменевым и П.П.Ле-
бедевым. Я ценил возможность работать на пользу русско¬
го народа, невзирая на то, что не принадлежал к политичес¬
кой партии Ленина, так как во всю мою долгую жизнь я
никогда политикой не занимался, это не моя сфера. Я при¬
398
знаю заслугой его и его партии то, что под каким бы то ни
было названием Россия не была расчленена и осталась еди¬
ной, за исключением нескольких западных губерний, кото¬
рые рано или поздно должны будут с ней вновь соединиться.
Совершенно очевидно, что при дряблом Временном прави¬
тельстве этого никогда не могло бы быть!..»
Но этой крохотной заметкой, вероятно, остались недо¬
вольны, т.к. она в печать не попала... И тем лучше!
Вот все, что вспомнил об этом времени. «Организовывать
не сорганизованные массы» мне не приходилось, и я стоял
вне всей этой шумихи. А это выражение, насмешившее меня,
принадлежит одному юнцу, которому вместе с другими «то-
варшцами» дали такое невыполнимое поручение во время
похорон «Ильича». Юнец, бедняга, замерз, охрип, но ничего у
него не вышло, и он забрел к нам, где его моя жена отпаивала
чаем. А теперь рассказывают, будто на спиритических сеан¬
сах Ленин сообщает, что за ним Петр Великий с дубинкой
гоняется и потому он умоляет вновь переименовать Ленинг¬
рад в Петроград; что душа есть и загробный мир существует.
И грустно и смешно от всех этих глупостей, вернее трагичес¬
ких нелепостей, которыми тешились москвичи.
Да как не смеяться. Вон поэт современный Есенин в пья¬
ном виде, говорят, подал правительству прошение о том,
чтобы все сочинения А.С. Пушкина подписывались его име¬
нем, основанием для чего указывал на переименование Пет¬
рограда в Ленинград. Эго, конечно, логика еще та! Ведь боль¬
шей нелепости никто никогда с сотворения мира придумать
не мог.
ПАТРИАРХ ТИХОН
И ПРАВОСЛАВНОЕ ДУХОВЕНСТВО
Конец 1924 года и весь 1925 год я сильно болел. В такой
мере мне было скверно, что весной 24 года, после того как
мы похоронили Ростислава1, жена стала волноваться за меня
1 О нем и его смерти я написал подробно в моей автобиографии.
Этой же весной окончательно разболелся мой молоденький пле¬
399
и выхлопотала для меня с ней отдых в санатории «Узкое».
Это вот в чем дело: Комитет улучшения быта ученых
(КУБУ) — прекраснейшее учреждение, одна из светлых то¬
чек на темном фоне большевизма. Множество прежних
людей — профессоров, артистов, художников, писателей,
учителей, преподавательниц — находили в этом учрежде¬
нии материальную поддержку (выдавались небольшие пен¬
сии) , отдых и забопгу о повседневных мелочах их жизни.
Я знаю, что есть два санатория под Москвой и еще в Крыму
и на Кавказе. Кто инициатор этого дела, не сумею сказать (ка¬
жется, средства частью от американцев идут), но знаю, что
санаторий «Узкое» — это образцовое учреждение. Эго быв¬
шее имение князя П.Н.Трубецкого. Когда-то в нем жил и умер
Владимир Сергеевич Соловьев1. Фантомы прошлого витают в
этом громадном доме. Чудный парк, пруды, прогулки в лесах и
полях самые разнообразные. В доме библиотека, большая зала,
гостиная. Для молодежи— теннис, кегли; для любителей —
бильярд. Кормили нас прекрасно. Заботы и внимания оо сто¬
роны заведующих, доктора, всего персонала мы видели беско¬
нечно много. После многих лет революционной тирании, ког¬
да жены наши должны были сами готовить, стирать, убирать
комнаты, конечно, такой культурный угол, как этот санато¬
рий, нам показался раем земным и дал много отдыха.
Я очень окреп и поправился за тот месяц, что мы провели
там. Постоянные лекции, концерты, всевозможные развле¬
чения чередовались ежедневно. И, что было очень приятно,
мянник, сын Бориса. Помочь я ему ничем не мог. Ранее я выхлопа¬
тывал ему отдых в теплом климате, в санатории на Кавказе. Но те¬
перь я видел, что он гибнет в скоротечной чахотке, и это меня очень
мучило. Он вскоре и умер. Обе его сестры также совсем больны. Да и
немудрено. Ведь что они все вынесли за эти годы холода и голода!
Такие с детства балованные, изнеженные! Алеша умер, одну из сес¬
тер я устроил машинисткой, а другая целыми днями продает на рын¬
ке последний скарб.
1 Соловьев Владимир Сергеевич — философ и публицист, сын ис¬
торика С.М.Соловьева.
400
одновременно с нами было много милых, симпатичных, та¬
лантливых, глубоко образованных людей. Со многими мы
продолжали видеться и в городе всю зиму. Но наши с ними
совместные прогулки и долгие беседы дали и мне, и жене
много нравственного удовлетворения. Мы сохраним память
о них самую добрую. Конечно, много значит и то, что с эти¬
ми людьми у нас было общее огромное горе за Россию и
общие личные переживания в эти годы.
Как-то перед самым отъездом в «Узкое» меня попроси¬
ли по телефону какие-то представители какого-то благотво¬
рительного общества, как я понял, принять их. Я отвечал,
что «милости просим, приезжайте!» Я был уверен, что воп¬
рос идет о десяти рублях или о чем-нибудь в этом роде. И
так как мне только что сообщили, что я и жена моя пригла¬
шаемся в санаторий на целый месяц совершенно бесплат¬
но, то и подумал, что не грех мне в свою очередь дать не¬
сколько рублей в пользу доброго дела. В назначенный час
явились двое молодых людей. Они пояснили мне, что они
основывают «Общество помощи жертвам интервенции», и
просили меня записаться членом этого общества. Я отвечал
согласием и спросил, сколько мне надо внести для этого.
— Всего один рубль, но об этом не стоит говорить... Нам
важно Ваше имя, и мы очень просим Вас бьггь членом коми¬
тета.
Тут вошла жена и решительно запротестовала, заявив, что
врачи мне предписали полный покой, что я серьезно болен,
еду в санаторий и т.д. и т.д. Но они не успокоились.
— Помилуйте, мы беспокоить Вашего супруга не будем,
нам только нужно, чтобы его имя было в нашем правлении.
Тут уж и я запротестовал, мелькнула мысль, что уж не
«для радио» ли это опять?
— Простите, пожалуйста, но я привык всякое дело делать
так, чтобы не одно мое имя было в нем, но и работа. Жена
права, я болен. Погодите немного, может быть, окрепну, вник¬
ну, что это за общество будет у Вас, и тогда посмотрим...
Еле-еле мы от них отвязались. Но прошло несколько дней,
мы отдыхали в санатории, газет не читали. К нам как-то при¬
401
ехала на два дня сестра жены и привезла номер ♦Известий»
(кажется, от 30 июня или несколькими днями позднее), в
которых было напечатано, будто я был на собрании комите¬
та Общества помощи жертвам интервенции, что состою од¬
ним из его членов-учредителей и что общество это будет тре¬
бовать от «Антанты и белогвардейцев» возмещения всех
убытков от их злодейств (у красных будто злодейств как не
бывало!!!) и тому подобная тенденциозная, специфически боль¬
шевистская ложь. Мы с женой показывали этот номер газе¬
ты всем в санатории. Ведь все там знали, что я в тот день и все
это время был там, в Москву не ездил, и что все это вранье.
Мы посмеялись тогда еще над одной нахальной выходкой со
стороны этих наших всероссийских заправил последнего вре¬
мени. Но ведь те, кто читал это и не знал, что все это ложь про
меня, опять были введены в заблуждение. Я думал было по¬
слать опровержение в газеты, да потом махнул рукой — все
равно не напечатают. Бедный патриарх Тихон как-то гово¬
рил моей жене: «У нас одна участь с Вашим мужем: травят и
лгут на нас со всех сторон, кто и что захочет. Ну, а поди-ка,
докажи, что это не так и ничего подобного не было!..»
Да, бедный наш «Святейший», затравленный, замучен¬
ный. Всех близких ему, действительно преданных, имею¬
щих громадную популярность и значение для православных
людей и вместе с тем для него самого бывших нравственной
поддержкой, всех повысылали: кого на Соловки, кого в На-
рымский или Туруханский край; кого гноят в тюрьме, а
кого и попросту поубивали. Его верный человек келейник
Яков был убит налетом бандитов, будто бы желавших ук¬
расть шубы. Это ложь, все это было подтасовано, все это
устроили бандиты из ГПУ, и никаких шуб им не надо было, а
Яков им во многом мешал, они хотели поместить около пат¬
риарха, в самую интимную его жизнь, своего человека, а Яков
был не их и не шел им навстречу. Он ведь еще с Америки, лет
30 был при Тихоне. Митрополит Илларион давно уже был
сослан на Соловки, епископ Феодор, из Даниловского мона¬
стыря, томился в тюрьме, протоиерей Александр Хотовиц-
кий — в Нарымском крае и т.д. и т.д.
14 Зак 1397
402
Властвовало красное духовенство, вернее беспринцип¬
ные негодяи, ни в Бога, ни в черта не верившие, а делавшие
из религии выгодное ремесло. Я знал, что и прежде в право¬
славной церкви были такие подленькие душонки, но что
их так мною — не подозревал! Когда всевозможные мра¬
кобесы и кликуши новой церкви с течением времени были
сведены со сцены и большевики поняли, что из этой их став¬
ки на Веденскою, Красницкою и К° ничего не выйдет, на¬
род за ними не пойдет, то они создали Синод и через свою
всемогущую прессу старались внушить всем, что все об¬
стоит по-прежнему и Синод их — совсем настоящий Си¬
нод! Но и тут ничею не вышло. Раскол продолжался. Печа¬
тались всякие письма и воззвания за подписью патриарха,
иногда только искажая смысл того, что он хотел сказать,
иногда и вовсе выдумывая и фабрикуя их в своей собствен¬
ной канцелярии на Лубянке. Господин Тучков из ГПУ (не
знаю, кто он — русский или иностранец, но негодяй пер¬
вой пробы) много повинный перед бедным патриархом
Тихоном.
В Москве почти все не верили и поклепам и небылицам о
нем. Все шли за Тихоном. И в церквах, в которых он служил,
всегда были тысячи народу. Эго был как бы молчаливый про¬
тест общества и народа. Но в далекой провинции много пра¬
вославных людей были сильно смущены этими проделками
негодяев, желавших дискредитировать имя патриарха.
Из нового юродствующего духовенства, епископ Анто¬
нин был, как мне говорили, лучше других, честнее, умнее,
искреннее. Я слышал, что он давно был ненормальным чело¬
веком и еще до войны лечился в психиатрической больнице.
О нем я помню два рассказа, которые настолько забавны,
что мне хочется их записать. Первый, рассказывали, когда
патриарха только что освободили из заключения и весь на¬
род кинулся к нему с полным доверием и почитанием. Анто¬
нин рассердился, поехал к Калинину и говорит:
— Что же это вы делаете? Велели мне насаждать новую
церковь, а сами патриарха выпустили! Неразвитой народ так
и прет за ним!..
403
— Да не все ли нам равно, — будто бы ответил ему Кали¬
нин, — надоела нам эта возня и захотелось сделать экспери¬
мент, что из этого произойдет? За кем больше пойдут — за
вами, или за Тихоном?!..
Антонин уж совсем рассердился:
— А, вот как! Так если вы такие любители рискованных
опытов, экспериментов, как вы изволите выражаться, отчего
же вы не выпишете великого князя Николая Николаевича,
чтобы посмотреть, что из этого выйдет, за кем народ хлы¬
нет? — за ним или за вами?!
Товарищ Калинин, вероятно, не сумел ему ответить на
этот вопрос, если вообще этот разговор и впрямь был.
А второй рассказ об Антонине следующий. Как-то Лу¬
начарский на каком-то диспуте два часа доказывал, что Бога
нет, души нет, все это поповские сказки для сбора денег. И
закончил оратор свою веселую речь следующими словами:
«И вот, товарищи, весь мир я изъездил, где я только ни был,
и в Европе, и в Америке, и в Африке, — нигде я души не
встречал».
Антонин попросил слова, ему дали десять минут, он и
говорит: «Очень занятно было слушать талантливую лекцию
товарища Луначарского. Только вот когда он помрет, начнут
его анатомировать и все найдут: и сердце, и печенку, и поч¬
ки, и кишечки, и косточки, и мозги. Ну, а вот ума-то его,
несомненно существующего, и не найдут! Эго как души он
нигде не встретил, так и ума у него не найдется». Остроум¬
ный епископ наш Антонин; жаль только, что еретик.
Насчет их антибожеских диспутов рассказывали один
весьма назидательный случай. Как-то на пасхальной неделе
несколько ораторов подряд несколько часов пространно до¬
казывали, что не только никто не воскресал, но и никого
даже подобного Христу и на свете не бывало. Казалось, убе¬
дили публику своим красноречием, были очень довольны
собой, никто им возражать не решался. Только под самый
конец попросил слова старенький, маленький, худенький
попик, пробирающийся из задних рядов. Ему милостиво дали,
за отсутствием времени, пять минут. Он взошел на кафедру,
404
поклонился поясным поклоном и громко сказал только два
слова:
— Христос воскрес!
— Воистину воскрес! — загудела как один человек могу¬
щественно, единодушно, величественно, вся громадная ауди¬
тория. Убедили!..
Я это к тому рассказал, что глубоко верую и твердо знаю,
что не этим сатанинским пигмеям вытравить веру Христо¬
ву из нас. Повторяю: одно поколение испакостить они смо¬
гут. А больше им ничего не удастся!
ОЧЕРЕДНАЯ ПРОВОКАЦИЯ ГПУ
С осени 1924 года я стал болеть — затяжная инфлуэнца с
осложнениями, главное, бронхит меня мучил. Не выходил я из
дома около двух месяцев. Нервы расходились сильно. По правде
сказать, измучился я вопросами, как быть? Как спасти Рос¬
сию? Где выход? И вот в это самое время явился ко мне новый
провокатор и сильно взволновал меня. Раньше их было не¬
сколько, а один так подряд несколько лет, как только случа¬
лись какие-либо осложнения на горизонте, сейчас же являлся
ко мне с разными вопросами. Но почти всех этих молодчиков
я разгадывал сразу. Теперь пришел молодой человек. Звонков
у нас нет, все стучат на разные лады. Услышав очень робкий
стук в передней, жена отворила дверь. Молодой человек, по
виду крестьянин, очень бледный и симпатичный, спросил меня.
Она сказала, что меня нет дома, я вышел пройтись.
— Вот передайте письмо. Оно очень важное.
— От кого?
— От Алексея.
Жена чуть не лишилась чувств, т.к. подумала, что от мое¬
го сына Алексея, давно пропавшего. Взглянув на почерк, она
сразу убедилась, что ошиблась.
— От какого Алексея?
— От наследника цесаревича.
— Господи! Что вы говорите? Он давно убит.
— Это неправда. Мы его скрываем. Эго у вас в городе
верят, а крестьяне знают, что это неправда.
405
— И что же, они все живы?
— Нет: государь, государыня, Татьяна, Мария — эти уби¬
ты, а Алексей, Анастасия и Ольга живы.
Жена моя стала читать письмо, и у нее окончательно под¬
косились ноги.
«Алексей Алексеевич! Дорогой крестный мой!»
— Почему крестный?
— Он и отца моего так зовет. Вся маньчжурская армия
его крестила в Японскую войну. Государь тогда всех их кре¬
стными отцами к сыну родившемуся назначил...
— Да, это правда, я помню. Но мой муж в Маньчжурс¬
кой кампании не был.
— Этого Алексей может не знать, он младенцем в то
время был.
— Да, это верно! — согласилась жена и продолжала чи¬
тать письмо. Почерк мелкий, вполне интеллигентный.
«Алексей Алексеевич, дорогой крестный мой, сообщаю
Вам, что я жив и здоров, чего и Вам желаю, но нахожусь в
самом плохом положении и просьба моя не оставить меня,
но боюсь дать Вам адрес, если Вы меня совершенно можете
погубить навсегда. Но я надеюсь на Вас, как на папу, что Вы
выручите мое проклятое имя Алексей. Сестра Оля жива,
если хотите поговорить с подателем сего, но не делайте ему
зла, и он Вам все расскажет. До свидания, слезно плачу, что
нет среди меня никого. Жду ответа и помощи. Алексей.
6.X1I-24 г. Хотя бы на этой бумажке напишите мне ответ».
— Он пишет по новой орфографии! — заметила жена.
— Это я его научил. Он по-английски и по-французски
лучше умел писать, а по-русски плохо. Я его учил.
«Слезно плачу, что нет среди меня никого» — прямой
перевод «а mon milieu», — подумала жена.
— А где же он живет? Расскажите подробно.
— Живет у нас, в избе моего отца. Мы два года его скры¬
ваем; говорим, из беженцев, застрявший сирота. Кроме нас
еще одна только семья в селе знает, кто он, и в Казани еще
один человек знает.
— А как же Ваш адрес?
406
— Село Алаты, Арского кантона, Казанская губерния.
Зовут отца моего Аркадий Александрович Гохов.
— Как же он к вам попал?
— Их выкрали и увезли перед самым тем временем, как
решено было их всех убить. Вот комиссар и испугался, что их
всех увезут, и в ту же ночь поспешил всех остальных убить. И
убили. Там была организация, поручик Варатуев выкрал Алек¬
сея и Анастасию, а Ольга раньше убежала. Алексей и Анаста¬
сия долго жили у Варатуева, он тамошний помещик. А пого¬
дя стало опасно их вместе держать. Анастасию устроили у
одних людей в Самарской губернии, город Меликес. А за Алек¬
сеем отец ездил и привез к нам, т.к. у нас глушь большая и не
опасно. Он с Варатуевым давно дело имел, медом торговал.
Алексей был сильно болен тогда, кровь шла, мы думали, что
помрет. Но выжил, и с тех пор два года как у нас, ни разу не
болел, окреп. А отец все беспокоится, что пища у нас про¬
стая, грубая.
— А Ольга где?
— Она в Казани под именем Александры Ильинишны Са-
ратовой, мещанки из Баку, в доме для психически расстро¬
енных, 5-е отделение. Мы с Алексеем были у нее, они узнали
друг друга, очень обрадовались. Там заведующий лечебницей
Гринберг знает, кто она, и знает, что она здорова, но там поме¬
щена для ее же безопасности. А когда следствие было по доно¬
су и допрос, она отказывалась, отрицала, что она Ольга.
Моя жена все это слушала и не знала, что думать. Просила
его зайти на другой день в час, когда мы все будем дома.
Сестра ее вышла к нему, и тоже страшно взволновалась, но
сразу стала говорить, что это провокатор, что он все врет. А
жена находила, что все его рассказы очень последовательны
и правдоподобны. Когда я вернулся домой, все это выслушал
и прочел письмо, то, вероятнее всего, оттого что это было бы
спасением для России, единственный выход из этого тупика,
куда ее завели большевики, я страшно взволновался и обрадо¬
вался и ждал его прихода на другой день с нетерпением.
На следующее утро этот Гохов звонил по телефону, что
его обокрали, что он придет позднее, так как должен хлопо¬
407
тать по делу покражи. Эго уж показалось мне подозритель¬
ным, ибо прием для вымогательства денег, рассказы о поте¬
ре или покраже денег мне хорошо и давно известен среди
солдат. Но все же ждал его, и мысль о том, что Алексей
Николаевич, если он жив, — теперь законный наш импера¬
тор, не оставляла меня. Мы все ждали его с нетерпением. Я
обдумал каждое свое слово, которое скажу ему на случай,
если он провокатор. И когда он пришел, я сказал ему при¬
близительно следующее:
— Вы хорошо понимаете, что теперь монархия никому
нежелательна, и если даже вы и правду говорите и сами не
ошибаетесь, или вас самих не ввели в заблуждение и это
действительный Алексей Николаевич живет у вашего отца,
то я лично могу отнестись к нему только, как к глубоко не¬
счастному сироте и постараться помочь ему уехать к род¬
ным его за границу. Может быть, даже с помощью властей, а
не потихоньку!
Он испуганно взглянул на меня.
— Это никак невозможно, нас всех погубят за укрыва¬
тельство...
— Ну, хорошо, быть может, вы и правы. Попробуем
сделать для него что-либо, что его спасет и вас не погубит...
На этом мы и решили, что будем думать, и я сообщу его
отцу, когда будет возможно приехать за Алексеем Николае¬
вичем. Он ушел. Денег не просил. Казалось, все очень прав¬
доподобно. Я вызвал Владимира Сергеевича Воротникова,
спросил его, как он думает, что делать? Я пригласил его,
потому что знал его мысли и убеждения, слышал от него
много раз, что у него существует целая организация проти¬
воправительственная, что они только ждут, когда пробьет
нужный час, чтобы им действовать, что они все на меня на¬
деются, но не затягивают меня пока в это дело, боясь за
меня и оберегая меня. Иногда я ему верил, иногда мне ка¬
залось, что он все сочиняет... Но в этот раз я подумал, что это
будет хорошая проверка, на что способен этот человек и
можно ли ему верить. Поэтому я очень обрадовался, уви¬
дев, как он воодушевился, и сразу решился.
408
— Я сам поеду туда, это необходимо доподлинно прове¬
рить, ведь это же такое счастье, если наследник жив!..
Мы все обдумали. В Москве ведь живет Сергей Петрович
Федоров — лейб-хирург, лечивший Алексея Николаевича,
он должен подтвердить нам, что это он, а не самозванец.
Ведь за эти годы он мог так измениться, что нам, видевшим
его мимолетно, его и не узнать. Материальная сторона была
труднее всего. Где взять денег, чтобы переправить его за гра¬
ницу? Призвал я Владимира Васильевича Рожкова. Он ска¬
зал, что не верит такому счастью, но денег достанет столько,
сколько нужно будет...
И вот обрядился Воротников в большие сапоги, в косово¬
ротку и в короткую крестьянскую теплую куртку и поехал в
Казанскую губернию на поиски — правда все это или ложь!..
На тот случай, если бы все это была провокационная ло¬
вушка и он там нарвался на чекистов, жена написала отцу
Гохова следующее письмо:
«Аркадий Александрович! Ваш сын недавно передал нам
письмо на имя моего мужа от лица, давно убитого. По пору¬
чению Алексея Алексеевича пишу Вам, чтобы Вы были осто¬
рожны и понаблюдали за вашим сыном. Вероятно, он болен,
и его поступки и рассказы чисто бредового характера. Я
говорила Вашему сыну, что никто из нас не сделает ему зла,
но невольно приходит в голову, что он может погубить себя
и всю свою семью и все село. Он настолько симпатичен, что
мне глубоко жаль его. Все знают, что мой муж горячо любит
русский народ и сделать горе семье русского крестьянина
ему было бы очень тяжело. Поэтому только он позволил мне
написать вам в целях предупреждения большего и совер¬
шенно излишнего кровопролития.
Не пускайте Вашего сына путешествовать по железным
дорогам с такими письмами. Он может его потерять; или
вот, он рассказывал нам, что его обокрали. Ведь случись это
днем раньше, то и письмо, привезенное им, могло попасть в
чужие руки. Я много думаю о Вашем сыне: если это письмо
не им самим написано, под влиянием душевной болезни, а
есть еще лицо, которое он называет именем убитого, — зна¬
409
чит, тут речь идет об очевидном самозванце, и это очень
опасное и серьезное дело.
Повторяю, боясь большого горя для семьи русских крес¬
тьян, мы пользуемся тем, что наш знакомый, которому мы
вполне верим, едет по делам кооператива в вашу сторону.
Благодаря этому я могу избегнуть почты. Мы его просим зае¬
хать к Вам и обсудить вместе с Вами все это дело, помочь Вам
в таком серьезном вопросе, как лечить Вашего сына или как
обезвредить того, кто называется именем убитого. Вы вполне
можете верить Владимиру Сергеевичу Воротникову. Он, как
и мы, не сделает Вам вреда или горя, но только расспросив Вас
обо всем подробно, вернувшись, расскажет нам, в чем дело, и
мы обсудим, сможем ли своими силами предотвратить боль¬
шую смуту народную, или нужно будет обратиться к офици¬
альной правительственной помощи. Последнее очень неже¬
лательно ввиду возможной большой опасности для Вашей
семьи, ибо за укрывательство не похвалят, это и Ваш сын ска¬
зал. Нужно постараться никому горя не делать, ибо мы были
всю жизнь христианами — таковыми и умрем.
Помогай Вам Бог во всем. Надежда Брусилова».
Итак, моя жена и весь семейный и дружеский совет пола¬
гали, что всякие чекисты или агенты ГПУ из этого письма уви¬
дели бы, что ни мы, ни Воротников не допускаем мысли, что
наследник жив, а что нас интересует только со стороны воз¬
можности самозванца. Я же, по правде сказать, сильно наде¬
ялся, что это и есть Алексей Николаевич и что мы перепра¬
вим его за границу, все наладим для свержения захватчиков —
наглецов, произвольно царящих на Руси. Больше недели от¬
сутствовал Воротников и вернулся очень огорченный. Оказа¬
лось, что никакого старика солдата Гохова нет и не было в
селе, а есть заезжий «Аркашка», по выражению местных кре¬
стьян, служит в местном ГПУ, пишет крестьянам прошения
и вообще всякими делами занимается.
Владимир Сергеевич раздобыл даже одно из прошений,
написанных его рукой, и почерк оказался тот же, что и в
письме, которое он выдавал за письмо наследника. Все его
рассказы — ложь. Эдакий негодяй! Во всей этой истории одна
410
хорошая сторона дела — это то, что я убедился в том, что
Владимир Сергеевич Воротников при всех своих недостат¬
ках человек сильный духом и знает, чего хочет. Про него
рассказывают много всяких некрасивых вещей, да и в се¬
мейной жизни, лично мне известной, похвалить его мудре¬
но. Но я знаю, что он много помогал обездоленным револю¬
цией русским людям, офицерам, духовенству. Рядом с этим
кормил и поил множество своих знакомых, заказывал обе¬
ды и ужины с закусками и винами и ликерами, когда у мно¬
гих, и у нас первых, кроме мороженой картошки и куска,
вернее сухой корки черного хлеба, ничего не было.
Откуда он брал деньги ?!
Он занимался всевозможными подрядами и коммерчес¬
кими делами и, говорят, не вполне чисто. Когда моя жена в
моем присутствии спросила его об этом, он очень откро¬
венно воскликнул:
— Ах, знаете, сколько бы большевиков ни надувать —
они всегда у нас в долгу останутся. Они нас разорили, они
искалечили нам жизнь, а мы будем с ними церемониться?
— Да не с ними, Владимир Сергеевич, а с самим собой!
Мало ли что, если они подлецы, так разве можно уподоб¬
ляться им и себя так унижать!
— Может быть, вы и правы, но у меня за время больше¬
визма совершенно перевернулось мировоззрение, и моя
психология стала иная. У меня нет другого оружия; они мне
гадость, я им вдвое...
Тогда я замял этот щекотливый разговор. Он мне был
неприятен по той причине, что из нас большевики не вы¬
шибли еще азбучных нравственных правил, но напоминать
о них взрослому человеку было неудобно.
Вообще в нашем кругу люди скандально распустились.
Дамы и барышни говорят такие слова и выражения, слушают
такие анекдоты, которые в прежнее время никто бы не по¬
зволил себе произнести или рассказать даже в присутствии
жены. Появилась манера называть друг друга в обществе ма¬
ленькими именами, говорить друг другу «ты» чуть ли не с пер¬
вого знакомства. Сходятся и расходятся с женами и любов¬
411
ницами, именуемыми тоже женами, — как перчатки меня¬
ют. Вот эта легкость взглядов и манер породила полную бес¬
церемонность и в делах. За что прежде исключали из полков,
не принимали в порядочные дома — теперь считается чуть
ли не геройством каким-то. И Воротников, говоря моей жене
«Они мне делают гадость, а я им вдвое!», незаметно для себя
стал делать весьма некрасивые вещи, покатился по наклон¬
ной плоскости; сидел несколько раз в тюрьме, его судили, но
оправдывали и выпускали. Убил любовника своей жены, сам
ей изменял самым откровенным образом. Но я его все же
любил. Меня безотчетно влекло к нему. Как умный и начи¬
танный человек он был незаменимый собеседник. И вот в
этой истории с провокатором на него одного я мог положить¬
ся, и он один выполнил мое поручение осторожно, умно, без¬
боязненно. Когда мне понадобилась серьезная услуга с боль¬
шим риском для него, я не усомнился к нему обратиться.
Он рвется за границу, мечтая собрать около себя движе¬
ние эмигрантской молодежи против большевиков. Мечтает
спасти Россию, свергнув их1. Боюсь, что он может ошибить¬
ся, так как громадное большинство русских юношей за гра¬
ницей, несущих тяжелый физический труд ради куска хле¬
ба, изболевшихся голодухой и отчаянием, тоской по родине,
безвестно вымирает, а в них-то и должен быть настоящий
русский дух, который нам нужен для будущей России. Но, к
сожалению, я их никого не видел, не мог с ними говорить, не
мог им ничем помочь... И мне это горько.
ОТЪЕЗД НА ЛЕЧЕНИЕ
В ЧЕХОСЛОВАКИЮ
Возвращаясь к прошлому году, не могу не упомянуть, что
был тронут вниманием Н.Муралова. До назначения мне пен¬
сии я сильно нуждался. Узнав об этом, он очень сочувствен¬
но отнесся к этому и стал хлопотать о скорейшей выдаче
пенсии. А потом, перед своим отъездом в Ростов, был у меня
1 В то время, когда я это писал, пришло письмо из России, сооб¬
щавшее, что его вновь арестовали. Что это еще такое — не знаю!
412
и беседовал по поводу многих современных осложнений. И
у меня сложилось впечатление, что он горой стоит за Троц¬
кого, и его удаляют из Москвы, вероятно, как «троцкиста»,
по крылатому выражению. Да, в сущности Троцкий по энер¬
гии, уму и организаторским способностям, конечно, выдаю¬
щийся человек. Я этого Муралову не сказал, но вниманием
его был тронут. Видя меня больным, он стал настаивать, что¬
бы я с женой поехал в Кисловодск лечиться, и через несколь¬
ко дней я узнал, что он действительно поднял этот вопрос в
штабе. Меня известили, что я и жена должны пойти на осви¬
детельствование врачей в госпиталь. Это оказался госпиталь,
который помещался в реквизированной лечебнице докто¬
ра С.М. Руднева, в которой я когда-то пролежал 8 месяцев.
Грустно мне было в нее войти, невольно вспомнилось, как
много в то время у меня еще было надежд и иллюзий насчет
России... Господа доктора и персонал нынешнего госпиталя
не потрудились даже ни мне, ни моей жене предложить стул
и заставили ждать около двух часов в прихожей, на сквозня¬
ке от постоянно отворяющихся дверей на улицу. Я тогда
сильно кашлял. Жена волновалась, уговаривала уйти, но я,
придерживаясь своего правила, раз начав какое-либо дело,
доводить его до конца, остался. В конце концов доктора ев¬
рейского и армянского типа милостиво нас освидетельство¬
вали и отпустили домой. Через месяц или два прислали бу¬
магу с разрешением мне ехать лечиться в Кисловодск, но
без жены. Ей было категорически отказано. Это, вероятно,
за то, что она чуть ли не 20 лет, с Японской кампании, не
выходила из военных госпиталей и лазаретов, пеклась о ра¬
неных солдатах, их женах и детях, создавая разные «Братс¬
кие помощи» и т.д. и т.д. При таких условиях я, конечно, на
Кавказ не поехал, а удовольствовался только месячным от¬
дыхом в санатории «Узкое». Но эта отсрочка серьезного
лечения отозвалась на мне, а еще более на жене весьма па¬
губно. Вся осень и зима прошли у нас в сплошном кошмаре.
Я лежал, кашлял, жена вся покрывалась нервной экземой
на подагрической и нервной подкладке, измучившей ее до
последней степени. Ближе к весне я стал задумываться, стра¬
413
дания жены были слишком тяжелы. Все доктора в один го¬
лос говорили, что если это и пройдет, то опять вернется. Не¬
обходимо радикальное лечение: воды, ванны, массаж, про¬
гулки, воздух, перемена обстановки. Для себя одного я
никогда бы не стал ни о чем хлопотать. А тут решился. Тем
более решился, что меня на это очень подбивал И.И.Гир-
са— представитель Чехословацкой республики в Москве.
Тут мне нужно сказать несколько слов об этом человеке и
его роли в нашей жизни последних лет. Быть может, не все
знают, но ведь в Советской России за знакомство с иностран¬
цами арестовывают, а за переписку, самую невинную, с загра¬
ницей, с эмигрантами ссылают в наиболее отдаленные места.
И.И.Гирса хорошо знал все порядки советских деятелей, он
ведь долго жил в Киеве, и большевизм захватил его еще там.
Его арестовывали, держали в разных тюрьмах и лагерях, а
однажды чуть не расстреляли. Затем, когда молодая Чехосло¬
вакия вызволила своих граждан из лап диких и озверелых
людей и чехи выбрались в свою родную свободную страну,
Гирса тоже очутился на родине. И его как знающего обста¬
новку и положение вещей в СССР и прислали представите¬
лем от Чехословакии в Россию. И это было очень остроумно,
ибо его-то уж не надуют и пыль в глаза не пустят, как это
имеют обыкновение делать большевики с иностранцами.
И.И.Гирса давно и хорошо знал мою жену по ее благотвори¬
тельным делам в Подольской губернии. Во время войны он
посылал ей много прекрасных вещей для ее лазаретов от име¬
ни братского народа. Я говорил уже ранее, что некий Ф.В.Пав-
ловский, чех, застрявший в России и случайно встретивший
меня на улице, просил позволения прийти и затем оказывал
моей семье много сердечных услуг. Когда он уехал, то как-то
прислал посылку из Праги моей жене. Привез ее молодой
человек, тоже чех И.А.Шром. А вслед затем Шром приехал
ко мне уже с И.И.Гирсой. И с тех пор наша дружба стала
крепнуть день ото дня. Его таинственные визиты всегда при¬
ветствовались у нас самым сердечным образом. Говорю «та¬
инственные», так как он никогда не приезжал к нам открыто
в автомобиле миссии. Он заметал следы за собой, сев в трам¬
414
вай, потом пересев на извозчика, а в конце доходил до нашего
дома пешком. Он не хотел подвести меня и не желал компро¬
метировать свою миссию дружбой с «генералом». А я ведь,
забавно, остался в России один генерал, и извозчики, и солда¬
ты, и крестьяне все меня во время революции по-прежнему
величали «генералом Брусиловым».
Итак, за последние четыре года раза два в месяц появлял¬
ся у нас «Осип Осипович». И всегда со всевозможными услу¬
гами и вниманием — и к нам лично, и к нашим родным, дру¬
зьям и знакомым. Нужно сказать правду, что ни одна миссия
в Москве не пользуется такой популярностью и любовью
населения, как чехословацкая. Эго, конечно, следствие того,
ето чешский народ и правительство чрезвычайно широко
откликнулись на бедствия русских людей во время револю¬
ции и голода. Но и громадная доля этого падает на личность
представителя миссии и ее состав. Всегда внимательные, за¬
ботливые, они вникали во все мелочи семейные и тем более,
во всю громадность трагического горя, залившего Россию за
это время.
Такое впечатление производили все служащие в этой мис¬
сии, но, конечно, камертоном был И.И. Гирса Тонкий дипло¬
мат, очень добрый человек, умный, страстный охотник. А у
меня в семье и я сам, и покойный брат жены Ростислав Яхон¬
тов, и ее племянник Коля Яхонтов1 — все с детских лет ярые
охотники. Семья Яхонтовых на Кавказе известна была среди
охотников, как имевшая лучших стрелков и знатоков охот¬
ничьего дела. И вот на этом общем коньке Иосиф Иосифо¬
вич заводил нескончаемые разговоры в моей семье. А тем же
временем вел бесконечные беседы с моей женой: кому по¬
мочь? кому послать посылку? кому выдавать ежемесячно
1 Этот племянник жены, спасенный нами из ссылки в Архангельск,
чуть не умер в этом году от того, что советские врачи целый месяц
лечили его от брюшного тифа, тогда как наш хороший знакомый изве¬
стный хирург П.Д. Соловой (правильно: Соловок — Ред.) сразу опреде¬
лил нарыв в области почек и, немедленно оперировав его, спас ему
жизнь. Д-р Соловой умер и похоронен на Новодевичьем кладбище.
415
продовольственную помощь? И жена моя не могла нарадо¬
ваться тем, что сотнями стала считать людей, кому ей удалось
помочь благодаря чешской миссии. Вот потому-то и крепи¬
лись наши добрые отношения, и потому Осип Осипович, видя,
насколько я взволнован состоянием здоровья моей жены, а
она моим, и стал говорить, что Карлсбад-то теперь их, чешс¬
кий, и нужно непременно туда ехать нам всем. Сестра моей
жены, Елена Владимировна, также сильно изболелась за эти
годы, и оставлять ее мы не могли бы по многим причинам.
Итак, после многих размышлений пошел я к Фрунзе, кото¬
рый, как известно, стоит во главе военного дела после отъезда
Троцкого. Мои все близкие и друзья утверждали, что меня не
выпустят за границу и только арестуют, если я об этом заго¬
ворю. Но я все-таки решился. М.В. Фрунзе, по моему впечат¬
лению, очень удивился. Но выразил полное сочувствие и же¬
лание помочь.
— Вы понимаете, Алексей Алексеевич, что это от меня
не зависит, я должен доложить Совнаркому.
— Ну и доложите.
— А вы дадите мне честное слово, что вернетесь, что
будете только лечиться?
Я подумал минуту и ответил:
— Да, конечно, дам вам слово.
— А если мы вам дадим какое-либо поручение?
Это уже было хуже. Бросать отечество, народ, всех род¬
ных, друзей, единомышленников, родные церкви и кладби¬
ща — нет, я не мог бы этого сделать никогда. Но брать пору¬
чение от правительства, которое мне чуждо, которое, на
мой взгляд, преступно — нет, этого я также не мог бы, не
был в состоянии. Сам Фрунзе и некоторые другие внушали
мне симпатию и казались мне идейными, хотя и заблужда¬
ющимися людьми; но все правительство большевиков — это
для меня такой ужас и горе, что для них брать на себя ка¬
кое-либо поручение в Европу мне было не под силу. Но что
же делать, как выйти из этого положения? Я отвечал:
— Отчего же, возьму. Но ведь я стар и болен и еду только
для того, чтобы лечиться и лечить совсем больную жену!..
416
Вероятно, умный Фрунзе понял, в чем дело. Слава Богу,
никакою поручения мне не дали, ибо тогда нам не пришлось
бы и ехать.
— А деньги у вас есть, чтобы ехать? —спросил он тогда же.
— Я прошу дать мне пенсию за 3 месяца вперед.
На это Фрунзе дал свое согласие. Через несколько дней мне
принесли 900 рублей и еще единовременно на лечение
ЮООрублей. От продажи ковров у меня было около 500 руб¬
лей. Вот и все. Я понятия не имел о дороговизне в Европе, а
судя по старым воспоминаниям довоенного времени, решил¬
ся выехать с такими маленькими средствами. И.И.Гирса пе¬
редал мне от своего правительства «Добро пожаловать», и я
поехал. Эго были как раз те дни, когда приключился скандал в
Польше с убийством Вечеркевича и Богинского. Как всегда,
пресса у большевиков в таких случаях была сильно возбуж¬
дена, и в Москве многие очень волновались вопросом, как
это я решаюсь ехать через Польшу в такое время, тем более
что поляки меня «ненавидят» за то, что я во время польской
войны участвовал в особом совещании, и они могут меня
убить! Я говорил всем, что поляки сами такие горячие патри¬
оты своего отечества, что не могут ненавидеть меня за мою
любовь к России. На вокзале нас провожали многие друзья, а
также приехали оба секретаря Фрунзе — Сиротинский и
Савин — с добрыми пожеланиями и мне и моей семье. Они
оба много хлопотали, чтобы наладить наш отъезд.
Польшу я проехал совершенно благополучно и был даже
тронут вниманием многих людей.
Многие кондуктора, полицейские, таможенные чинов¬
ники, элегантные дамы и их кавалеры меня узнавали, кланя¬
лись или отдавали честь.
На одной из таможен служащий не стал открывать на¬
ших вещей и что-то говорил по-польски, мы не поняли, а
какая-то женщина, стоявшая рядом, ломаным русским язы¬
ком объяснила:
— Он говорит, что генерал много беспокоя у себя дома
видал, теперь надо ему покой дать и сундук его не беспо¬
коить!..
417
А рядом с этим был такой случай. С нами ехало несколь¬
ко дипломатических курьеров от большевиков. Один из них
так приставал ко мне с разговорами, что я думаю, он был
специально приставлен ко мне для этого. А другие ехали в
разные страны, у них было несколько толстых книг. На гра¬
нице Польши у них все отобрали.
— Но это я лично для себя везу! — протестовал их владелец.
Поляк даже не соблаговолил ему ответить, выразительно
махнул рукой и приказал этим жестом своему служащему
всю литературу изъять.
Я невольно взглянул на заглавие: два тома сочинений Ле¬
нина и ежемесячный журнал Бухарина «Большевик». Что за
наивный курьер! Как он мог думать, что такие книги пропу¬
стят через нашу зачумленную границу в культурные спо¬
койные страны.
На вокзале в Праге о нас «любезно» позаботились те же
курьеры и предоставили нам автомобиль с красным знач¬
ком. Это мне было неприятно, так как я и в Москве никогда
не ездил с красным значком. Тут же, когда мы уже сидели в
автомобиле, к нам подбежал запоздавший молодой человек,
присланный от брата И.И.Гирса встретить нас и отвезти в
гостиницу, в которой для нас уже были приготовлены ком¬
наты. И с этой минуты мы уже не выходили из-под самой
дружеской и деликатной опеки со стороны всех лиц, стояв¬
ших во главе Чехословацкой республики с президентом во
главе. Прежде всего, приехав в Прагу, я подсчитал свои деньги
и сообразил, что не только что лечиться два месяца, но даже
прожить несколько недель я буду не в состоянии. Я совер¬
шенно не отдавал себе отчета в том, как в Европе после вой¬
ны все вздорожало. Но эти мои соображения были преж¬
девременны, так как на третий день моего пребывания в
Праге министр Гирса от имени президента дал мне сто ты¬
сяч крон, и тем было спасено мое положение. Гирса при
этом сказал, что за мои победы над австрийцами давно нуж¬
но было дать мне от Чехословакии какой-либо орден, но
это теперь для меня ни к чему, а деньги нужны. Я был глубо¬
ко тронут такой серьезной поддержкой.
418
Несколько дней, проведенные нами в Праге, показались
нам яркой сказкой. Ведь мы семь лет жили в кошмарной
обстановке, отвыкли от культурных людей и прежней нор¬
мальной жизни. Да и город этот исключительно красивый и
симпатичный. Министр иностранных дел Бенеш пригласил
нас на очень элегантный, вкусный, прекрасно сервирован¬
ный завтрак. Боже мой!
После гнилой мороженой картошки, после всевозмож¬
ных каш, даже после супа и рисовых котлет последних двух
лет, на столе, покрытом старой и потресканной клеенкой, fl¬
ee эти тонкие блюда, вино, хрусталь, серебро, рядом спокой¬
ные, корректные, знающие свое дело лакеи во фраках. Все
это произвело на нас впечатление, будто мы приняли душис¬
тую теплую ванну после длинной и грязной дороги. Сам хозя¬
ин, министр Бенеш, умный, много работающий, совсем еще
молодой человек. Жена Бенеша в те дни была в Париже, и
мы ее не видели. Эта молодая женщина, как нам говорили,
тоже при австрийцах сидела в тюрьме. Мы обедали, много
беседовали. Хозяин, его помощник Гирса с женой и нас трое.
Они расспрашивали моих словоохотливых дам о наших впе¬
чатлениях в России, я же невольно думал о ней. Мне было
тяжело по многим причинам, а в особенности потому, что
мне только что сказали о кончине патриарха Тихона. Рус¬
ская церковь осиротела, и что из этого дальше выйдет, когда
и без того такой раскол в ней самой, такое гонение на нее со
стороны антихристовых детей, наших правителей! Что с цер¬
ковью нашей будет?! Очень это для меня тяжелый вопрос.
На другой день мы были на панихиде по нем. В церкви было
много народу. Но мне было еще тяжелей. Странное впечат¬
ление на меня произвело то, что в сущности это не право¬
славная церковь, а костел; во-вторых, все, и духовенство, и
молящиеся русские люди показались мне более чужими, чем
иностранцы-чехи. Не знаю почему, но что-то неуловимое, ка¬
кие-то флюиды невидимые, но сильные стали барьером между
нами. И как горячо я вдруг почувствовал, как близки мне все
мои друзья, священники, все мои родные, знакомые и сослу¬
живцы, оставшиеся там, мучающиеся, кипящие в революци¬
419
онном котле! О, как они мне все дороги, и какие они настоя¬
щие русские люди, многое знающие и понимающие, зака¬
ленные горем и гонениями. А эти, часто высокомерные, за¬
костенелые в своих отсталых предрассудках, не желающие
расставаться со своими прежними эгоистическими взгляда¬
ми люди, — они чужие нам и ненужные России. И когда мысль
моя вновь обращалась к эмигрантам, мне хотелось сказать
им: « Вы видите, я пришел с вами молиться, я хочу этим ска¬
зать, что только вера в распятого Христа, только помощь и
милость его могут всех нас спасти...» Но они с любопытством,
а иногда и с высокомерием и злобой смотрели на меня и пе¬
решептывались. Я хотел им сказать: «Вы молитесь об упоко¬
ении души патриарха, а не знаете его страданий и всего того,
что он пережил. Вы были далеко, вы бросили его и нас А наши
сердца бились вместе с его сердцем, мы страдали так, как и он
страдал. Еще недавно, перед отъездом сюда, мы видели его, и
он благословил нас на нашу поездку:
— Поезжайте, набирайтесь сил, поправляйтесь!..
— А что сказать там кому-нибудь от вас, ваше святейше¬
ство? Может быть, передать на словах что-нибудь пожелаете?
— Скажите, что я прошу их всех меньше ссориться и
больше думать о нас — о всех тех, кто остался на родине!..»
Вот что мы слышали от него, и теперь, молясь за него
вместе с эмигрантами и видя выражение многих лиц, я по¬
нял, как был прав почивший патриарх. Они слишком много
ссорятся друг с другом, осуждают ближнего и слишком много
мнят о своей правоте, нисколько не допуская мысли о том,
что другие, может быть, окажутся перед лицом истории го¬
раздо правее их.
Дня через два я был приглашен вместе с женой и свояче¬
ницей к обеду в имение Zany, где постоянно живет прези¬
дент с семьей. Прекрасный это был день во всех отношениях.
Я знал Масарика и раньше, он приезжал во время войны к
нам, но в первый раз теперь видел его в новой роли, в новой
обстановке. Представительный, разумный, симпатичный че¬
ловек. Кроме нас и хозяев, т.е. президента Масарика и его
дочери, были министр Бенеш, сын нашего старого знакомого
420
американца Крена Джон Крен, который служит секретарем у
Масарика, еще англичанин от Красного Креста и две дамы. И
все время я чувствовал себя, будто во сне. И замок этот в чудес¬
ном лесу, и люди, и обстановка... Я будто просыпался после дол¬
гого, страшного сна и вновь видел себя прежним человеком.
Жена мне говорила, что я был очень бледен. Немудрено.
Когда мы уезжали, Масарик сошел вниз с лестницы к са¬
мому автомобилю и поднял руку, отдавая мне честь, а у во¬
рот караул и несколько солдат и офицеров вытянулись во
фронт.
Господь мой!.. Где Россия, где моя страна, где прежняя
армия?
Вот отчего я был бледен. Мне тяжело было приходить в
себя и сознавать, что той России, которой я принадлежал и
за службу которой меня теперь так чтут, больше не суще¬
ствует!..
За обедом у президента я им всем громко и определенно
высказал свое глубочайшее убеждение в том, что вся старая
Европа и весь мир танцуют над пропастью, что наш русский
вулкан бурлит и затопит своей лавой весь мир, что надо при¬
нимать самые решительные меры против нашей атеисти¬
ческой коммунистической заразы. Я помню взгляд, брошен¬
ный на меня одним из министров. « Выжил из ума старик», —
прочел я в нем. Будущее покажет, кто был прав...
Нас отвезли в Прагу в том же автомобиле, в котором
утром везли к президенту.
В Праге мы еще были у В.И.Гирса, который собрал всех
легионеров, бывших в нашу войну под моим начальством,
чтобы дать им возможность повидать меня. Все эти генера¬
лы и офицеры стремились быть немедленно у меня.
Но Гире уговорил их не делать этого, чтобы не обратить
внимание прессы и вообще не производить шума вокруг
моего имени. Для того чтобы понять все это, нужно вернуть¬
ся на много лет назад. Дело в том, что когда я был главноко¬
мандующим Ю.З.Ф. и брал в плен сотни тысяч австрийцев,
то среди пленных было много славян — сербов, чехов и т.д.
Государь и генерал Алексеев формировали сербские дружи¬
421
ны и оказывали им мною внимания. Когда же я захотел по¬
кровительствовать чешским дружинам, то Ставка стала пре¬
пятствовать и даже выражать недоверие чехам, так как они
все-таки австрийцы. Я очень рассердился и отстоял своим
поручительством чехов1. Это мало кто знал, но, вероятно,
эпю проникло в ряды легионов впоследствии, так как я ви¬
дел много доблести, храбрости, выдержки во время войны от
этого народа. А спустя много лет, теперь вижу благодарную
память и внимание от всех в этой стране, даже от самых млад¬
ших легионеров, служащих городовыми на улицах, издали
узнающих меня и отдающих мне честь. Дисциплина и выдер¬
жка у этих людей на славу. Итак, целый вечер за вкусным
семейным ужином, в кругу моих старых боевых товарищей-
легионеров, для меня был очень отраден. Посветлело на душе
от этого радушия и внимания.
В Карлсбад мы поехали на автомобиле Гирса, любезно
нам предоставленном. Нас сопровождал состоящий при
Министерстве иностранных дел д-р Полячек, очень милый
и любезный человек. В Карлсбаде было сумрачно, холодно.
После светлой, теплой Праги нам там показалось очень жут¬
ко. Было настолько холодно, что даже шел снег. Уехав туда,
мы чуть было не лишились служб Страстной недели и пас¬
хальной заутрени, так как там не оказалось священника.
Церковь была закрыта, колокола и позолота с куполов были
сняты еще во время войны с австрийцами. Очень это было
печальное зрелище. Мы вернулись на три дня обратно в Прагу,
но уже по железной дороге.
Отговелись1 2, были у плащаницы и у пасхальной заутрени.
И опять, и опять любопытные и недоброжелательные взгля¬
1 Мои приказы по образованию чешских дружин многими из них
сохраняются как реликвии, как они сами мне говорили.
2 Говеющих было очень много и ждать в очереди до полуночи,
чтобы исповедоваться у владыки Сергия, мы не могли. Увидев, что и
в притворе рядом исповедуются у кого-то, мы вошли туда. Эго ока¬
зался чешский епископ Савватий. Он очень сердечно и умно говорил
во время исповеди.
422
ды, опять странное впечатление от моего присутствия в тол¬
пе русских эмигрантов. Знакомых никого, и слава Богу; че¬
ресчур грустно было бы их видеть.
Слишком много реакционеров среди наших эмигрантов,
и жить с ними я бы не мог. Они не двигаются, стоят на месте.
Они несчастны в своей односторонности. Положение их так
ужасно! Ведь жить за счет иностранцев вечно нельзя, в осо¬
бенности за счет такой маленькой страны, как Чехословакия,
у которой и без них много безработных. И многое множе¬
ство их бедствует, тоскует по России, но не может вернуться.
Где выход? Меня гнетет этот вопрос за них, за наших русских
эмигрантов, которые меня не любят, но которые мне все-
таки дороги, как осколки родной нашей бывшей России, по¬
павшие в такой трагический тупик.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
РАЗМЫШЛЕНИЯ О СУДЬБАХ РОССИИ
В Карлсбад приехал американец Крен, о котором я как-то
писал. Его дочь замужем за сыном Масарика, а младший сын
служит секретарем при нем. Молодой Джон Крен был у нас в
Праге и немедленно телеграфировал отцу в Константинополь,
где он в то время был, о нашем приезде. Этот необычайно
добрый человек сейчас же приехал в Карлсбад, чтобы с нами
свидеться. Мы были этому несказанно рады, в особенности
сестра жены Елена Владимировна: она очень любит и благо¬
дарна ему за то, что Крен в память их старшей сестры, умер¬
шей в Нью-Йорке и с которой он был очень дружен, оказы¬
вает ей много внимания. Во время голодухи нашей в Москве
он посылал ей такую массу продуктов через «АРА», что бук¬
вально спас ее, нас, наших друзей и родных. Кроме того, моя
жена и ее сестра расплачивались с докторами, дантистами,
портнихами все теми же продуктами, которые присылал
Крен. И теперь он приехал и сию же минуту стал расспраши¬
вать, что нам нужно. Уговаривал нас сшить себе и купить пла¬
тье, обувь, белье — все, что нам нужно — за его счет. Он и
здесь и в Париже много помогает русским, страстно всегда
любил Россию, ее музыку, пение, церковную службу. Путе¬
423
шествуя без конца по всему миру, он 23 раза был в России,
сдружился со многими людьми, гостил в имениях около Мос¬
квы и Киева. И теперь, со времени революции, усиленно об¬
легчает жизнь многим пострадавшим русским людям. Он был
очень дружен с патриархом Тихоном, со священником Алек¬
сандром Хотовицким и его женой Марией Владимировной.
Крен очень любит многих русских художников и музыкан¬
тов. И теперь, здесь, мы слышали от дочери президента Али¬
сы Масариковой, что он помогает ей осуществлять многие ее
начинания в пользу эмигрантов. К нему в Карлсбад приезжа¬
ли графиня В.Н.Бобринская1 и княгиня Яшвиль, все по тем
же вопросам. Мы постоянно приглашались к нему на обеды в
его отель. Общество всегда было самое разноязычное, но все¬
гда люди музыкального, художественного, литературного
мира всех стран. Но в этот вечер, когда у него были Бобринс¬
кая, Яшвиль и дочь Масарика и много говорили о нуждах и
жизни эмигрантов, он нас не пригласил. Конечно, это были
хитрости моей жены, она просила его даже скрыть от меня,
что они тут были. Не знаю, чего она боится. Но, впрочем, не
она одна, ее поддерживали в этом и оба брата Гирса, и Крен, и
все. Они находили, что так как мне необходимо вернуться в
Россию, то лучше с эмигрантами не видеться, чтобы больше¬
вики не могли придраться ко мне и сделать неприятность по
возвращении в Россию. Все это, может быть, и осторожно и
умно, но я очень сердился в этот раз на мою жену. Она утверж¬
дала, что доктора мне предписывали полный покой, а эти раз¬
говоры меня страшно волнуют, и оправдывалась без конца.
Я очень сожалел, что из всех гостей Крена русских, кроме
сына художника Васнецова, я никого не видел, и не по своей
вине, и нахожу это очень для себя обидным. Мне нечего
бояться большевиков, я ничего против них не затеваю, но
лица своего не терял и не хочу терять.
1 Кажется, это знаменитая москвичка «товарищ Варвара», как ее
все называли. Теперь она «монархистка», а в Японскую войну была
революционерка, по словам москвичей же. Как все меняется в жиз¬
ни!.. Я лично ее не знал
424
Теперь пришло время, когда пора и мне сказать свое сло¬
во (прежде чем умереть), пусть хоть будущая Россия знает,
что если я не мог действовать, то всеми своими поступками
показывал, что я думаю и чувствую. Я хочу, чтобы знали, как
я ждал, что Россия проснется внутри, что нарыв должен со¬
зреть и прорваться. Что извне никакими интервенциями
ничего не выходит, что хирургически уничтожить этот слиш¬
ком глубокий нарыв невозможно. Когда оскорбляли мощи
святых, разгоняли монастыри, я все ждал и мучился вопро¬
сом: когда же, наконец, народ очнется?! Или его подмени¬
ли— это не наш русский, верующий народ, или я ошибался в
нем? Не знал его? Я хочу, чтобы знали, что теперь, в 1925 году,
я увидел свою ошибку, я понял, что происходит в России. Если
бы я знал, что большевики укрепятся, будут преследовать
религию, объявив атеизм своей официальной религией не
только на пустозвонных плакатах, как при Керенском, как я
это думал в начале революции, — то, конечно, я не стал бы
мешать полякам, а напротив, помог бы этому христианско¬
му народу в чем только смог бы!
В то время я еще не понимал, что революции нашей, рус¬
ской, уже нет; что не она нас прихлопнула окончательно. А
нахлынуло совсем иное: всемирная антихристианская борь¬
ба, желающая уничтожить весь свет Христов во имя тьмы
сатанинской. Совершенно для меня ясно, что не только мно¬
гие большевики, но и множество евреев решительно не зна¬
ют, в каком тупике очутились, на кого работают1! Кто-то
верно сказал, что большевики очутились в темной прихо¬
жей того большого антихристианского движения, которое
ими руководит, и они сами не знают, кто дает им свои ди¬
рективы. Не знаю и я, масоны это или сам сатана! Я толь¬
ко теперь вполне понял, как прав был Сергей Нилус, как
1 Я всегда говорил и считаю долгом еще раз повторить, что среди
евреев знал много отдельных лиц умных и благородных, которые
могут не подозревать об этой организации, искренно отвергать су¬
ществование ее и называть Шмакова и Нилуса сумасшедшими ма¬
ньяками.
425
глубоко и верно судил Шмаков, предупреждая нас об опас¬
ности. Незадолго до своей смерти, когда я еще был на фрон¬
те во время империалистической войны, а жена была в Мос¬
кве, он больной, задыхающийся одышкой, влез к ней на
третий этаж и принес свои книги с трогательной надписью
для меня. Шмаков просил мою жену переправить мне их,
просил вникнуть в глубочайшее значение для России тех
фактов и выводов, о которых он говорит в своих сочинени¬
ях. Жена благодарила его, исполнила его просьбу, переслала
мне книги. Мне было тогда некогда их читать, да и кроме
того, я давно, по сложившемуся у русской интеллигенции
мнению, считал его юродивым и не снисходил до чтения его
книг. Старый безумец я, как и безумна вся наша интелли¬
генция. Мы, сами мы, сделали то, что погубило Россию. По
беспечности, по глупости и по многим другим причинам, но
мы сами все это подготовили. Особенная вина на нас, веру¬
ющих людях, ибо неверующие — те не понимали многого,
а мы, христиане, должны были понимать «Что близко, при
дверях»1, что творится около нас. Мережковский совершен¬
но прав, утверждая, что наша либеральная, атеистическая
интеллигенция и большевики-коммунисты имеют точку со¬
прикосновения, равнозначащую и одинаковую в смысле
вины перед Россией, ибо разрушали церковь, веру в народе
одинаково. Теперь я только понял, какие мы все были пре¬
ступники, что вовремя не прислушались к Нилусу и Шма¬
кову. А главное, не придали им вовремя того значения, ка¬
кое следовало. У меня были завязаны глаза, я долго считал
русскую революцию народной, выражением недовольства
масс против старого порядка, которым сам был недоволен
и оскорблен. Теперь я прозрел... Это всемирная борьба бе¬
лой и черной магии; вопрос, поставленный ребром, обо всей
христианской культуре всего человечества! Гонение на цер¬
ковь, на лучших духовных лиц, развращение детей и юно¬
шества, искусственная прививка им пороков, приучение
детей к шпионажу (в школах выспрашивание у малолетних,
1 Евангелие от Матфея, гл. 24, 55. 33.
426
есть ли дома иконы, ходят ли родители в церковь, вспомина¬
ют ли старину?), разрушение семьи... Эго все русскому рабо¬
че-крестьянскому народу не нужно...1 Это необходимо анти¬
христовым детям, каковы и есть большевики-коммунисты,
руководимые еще более высшей инстанцией черной силы
врагов Христа.
Если в Европе люди хотят спасти порядок, семью, отече¬
ство, то пусть поймут мою ошибку и не повторят ее у себя
на родине. Пишу эти строки больше всего для чехословаков
и всех славян.
Чехи! Не повторите нашей русской ошибки, не ссорь¬
тесь между собой те, кто истинно хочет блага своей родине.
Наши политические партии спорили и ссорились до тех пор,
пока общий враг не воспользовался этим и не погубил Рос¬
сию!.. Помните это, чехи! В России народной революции
нет, а есть борьба дьявола с крестом. Это мой завет всем
русским и чехам, моя мольба понять и вспомнить все то, что
писал наш провидец Достоевский и многие другие писатели.
Наша несчастная интеллигенция 60-х годов, наши либералы
и кадеты, и эсеры, и меньшевики — думали ли они все, к
чему приведет их многолетняя работа? Мне вспоминаются
несколько строк Авсеенко, я перечитываю его старый ро¬
ман «Млечный путь». Эти строки настолько верны, что я
даже внесу их сюда: «Мы всю красу, все содержание, весь
цвет старой жизни принесли в жертву идеям равенства, сво¬
боды, братства. Этот молох пожрал все то, чем жило старое,
культурное человечество; все, что заставляло его верить чу¬
десной сказке о Прометее, низведшем небесный огонь на
землю. И с какой радостью мы совершали это жертвопри¬
ношение, и мы верили, что отойдем от жертвенного костра
лучшими, более чистыми, честными и человечными, чем
1 Как не нужно и разрушение старинных кладбищ и памятников,
стоящих там на могилах иногда более сотни лет. Русский крестьянин
и рабочий к кладбищам относятся с особым уважением! А для фут¬
бола комсомольцев в Москве и вокруг Москвы много места. Эго
надругательство над кладбищами не русскими выдумано...
427
были наши отцы. А на поверку вышло... что же?.. Общество
пересоздалось, а человек не продвинулся вперед».
Это много лет назад писал наш русский второстепенный
романист.
А что бы он сказал теперь, когда человек пошел назад,
приближаясь к зверю, а не вперед!.. И пришла непонятная
нам стихия, которая сознательно и настойчиво губит все
светлое, все, что так долго и с таким трудом достигалось
человечеством, чтобы приблизить его к свету и удалить от
звероподобия. Но нет... Кажется мне, вернее, чуется, что
прав был Достоевский, указывая на великую миссию рус¬
ского народа. На всех в России произведена примерная,
«показательная» операция. Мы своими страданиями на сво¬
их плечах несем весь ужас этот, для того чтобы весь мир
узнал, что это такое, и отшатнулся от этих мракобесов. Но
русский народ, как бы его ни развращали, ни сбивали с пути
истинного, кажется, начинает прозревать. Это отчасти дока¬
зала нам смерть и похороны патриарха Тихона. Вот, много
лет подряд долбят коммунисты в газетах, школах, в книгах:
«Бога нет, и не нужен он нам». Детей учат петь пошлости,
вроде того, что «Не нужно нам монахов, не надо нам попов,
мы на небо залезем, разгоним всех богов!..»
А когда многотысячная толпа крестьян, рабочих и крас¬
ноармейцев пошла поклониться гробу патриарха, то ни одна
девчонка не осмелилась повязать голову красным, традици¬
онным платком комсомолки, ни один юноша-комсомолец
не осмелился выкинуть никакой дерзости. Толпа лавой тяну¬
лась к Донскому монастырю, где стоял гроб почившего, и,
вероятно, наши правители почесали себе затылки: дело-то не
так просто выходит! Народ живет не годами, а веками!
Одно поколение изгадить, морально погубить возмож¬
но, но вытравить имя Христово из многомиллионного наро¬
да не так-то легко. Одна у меня мольба к Богу: избавить нас
от антихристовых детей, одна надежда, что Христос не мо¬
жет быть побежден сатаной, и этого не будет!.. Но наказаны
мы сильно по грехам нашим и должны еще многое претер¬
петь.
428
Уж скоро надо кончать мои размышления и воспомина¬
ния, но пока хочу внести в эту тетрадь одно субъективное
впечатление.
Я — русский полководец, всю жизнь работавший над во¬
енной наукой. Господь дал мне от рождения военный та¬
лант.
Я это всегда чувствовал и работал в этом направлении, и
в последнюю войну это подтвердилось. Мои победы прогре¬
мели на весь мир. Но, по моему крайнему разумению, све¬
лись на нет благодаря несчастным, неумелым старшим вож¬
дям моего отечества и окончательно были заметены
революцией. Теперь, приехав в Европу скромным, незамет¬
ным, больным стариком, я вдруг вижу, что множество глаз
устремлено на меня, много выражений, симпатий, почита¬
ния, преклонения встречают меня. За горем своим, вслед¬
ствие погибели русского дела я не думал, не отдавал себе
отчета в том, что мои победы над австро-германцами пере¬
кроили всю Европу, способствовали революции в Австрии,
и вследствие этого много славянских народов устроилось по
своему желанию благодаря мне. И в них есть чувство спра¬
ведливой памяти и благодарности относительно меня. Да и в
самой Австрии есть много партий и течений. Вон, очевидно,
социал-демократ — мой ушной доктор Мюллер, чистейший
австриец, а весело хохочет, восклицая: «За то, что вы разби¬
ли Габсбургов, я вам поправлю слух!».
Забавный остряк и милый человек, он и действительно
помог моему слуху.
А мне удивлялись в Москве, как я не боюсь ехать во
вражеские страны — Польшу, Австрию!
Так вот в чем дело: мои труды, работа, силы всей жизни,
которые я считал затраченными попусту напрасно, — приго¬
дились другим! Так многие здесь говорят. Ну, слава создателю,
что я не умер, этого не узнав. А ведь это могло быть и очень
легко! Я вообще удивляюсь, как я до сих пор жив...
Пока еще лечусь, гуляю и читаю. Прочел Деникина 3-й
том. Господи, какая неразбериха! Что они сделали с бедным
Алексеевым. Он совершенно изнемог, его рвали на части, и
429
он умер раньше времени. Глубоко сожалею о нем. Прочел и
книгу Данилова «Россия в мировой войне». В общих чертах
он правильно судит, но нередко тоже уклоняется от истины
и пишет так, как ему и его окружающим теперь удобно и
приятно. Заканчиваю.
Я, в сотрудничестве с женой, тороплюсь, как на курьерс¬
ких, окончить эти записки, пока мы тут, в Карлсбаде. Ведь
всем понятно, что в СССР я не мог бы ничего написать.
Оставляю эти тетради на попечение дружественных людей
за границей и прошу обнародовать их, но никому не давать
читать вплоть до моей смерти. Тогда жена должна будет
уехать из России, чтобы иметь возможность напечатать их,
если, конечно, мы не доживем до переворота в нашем несча¬
стном отечестве. Закончу теперь, но не могу не сказать, как
тяжело отозвалось в моей душе то, что, прожив два месяца в
Карлсбаде, я так и не дождался, чтобы кто-либо из духовен¬
ства приехал отслужить хоть раз всенощную и обедню здесь
в церкви. Мы ждали и на Вознесение, и на Троицу, и на
Духов день, и все напрасно. Церковный сторож-чех вместе
с тремя русскими женщинами убирали иконы в праздники
цветами, зажигали свечи. Приходило множество чехов, сер¬
бов, православных румын, несколько русских кроме нас, а
службы так и не дождались! Но что ж поделаешь, может
быть, это и случайный факт, для которого есть какие-либо
причины, но мне-то тяжело и лучше уж ехать обратно в
свою несчастную, обездоленную, но все же Россию, к своим
настоящим друзьям — священникам без политики, к своим
измученным, но понимающим меня русским людям...
А. Брусилов
10 июня 1925 года
Карловы Вары
СОДЕРЖАНИЕ
Часть 1
Наслуябе России 3
Предисловие 5
Измоейжиии 6
С детских легдо войны 1877—1878 п-. 6
Война 1877-1878ш И
Служба в Петербурге 29
Служба в Варшавском
и Киевском военных округах 45
Годы войны (1914—1917) 59
Перед войной 60
Виновники возникновения Великой войны 85
1914 под 94
Львов 94
Грсдек 105
Перемышль 117
Кранов Карпат 133
1915 под 155
СКарпагиогПеремышлязаБуг 155
На Бутс 173
Огаодс Буга. Луукая операция - 186
Зима 1915—1916 it. 195
1916 вед 208
Назначение главнокомандующим
Юго-Защдным фронтам 208
Замыоел и подготовка наступления 214
Ауцкийпрс»рьт и его оценка 234
Помощь румынам
ивааимоотошениясними 254
1917вед 258
Перед Февральской революцией 258
Фауальскаяреюлюция — 268
Назначение верховным
главнокомандующим и отставка 275
Часть 2
После октябрьского переворота 293
Предисловие к последнему тому 295
Обстоятельства отставки 296
Москва накануне октябрьского
переворота 303
Октябрьский переворот. Ранение 308
Болезнь. Настроения
в российском обществе 314
1918-й. Арест 320
Перевод под домашний арест .. 329
Неопределенность ситуации.
Суд ьбы близких людей 339
Война с Польшей.
Создоние особого совещания — 345
На службевособсм совещании .. 358
Спекуляции большевиков 366
И ещеоспекуляциях- 371
На службе у советской власти 375
Положение десских казаков в эмиграции 382
Выход на пенсию Смерп> Ленина 390
Патриарх Тихон и православное духовенство 398
Осреддая провокация ГПУ 404
Огьеод на лечение в Чехословакию 411
Заключение. Размышления
о суд ьбах Роасии 422
По вопросам оптовой покупки книг
издательства ACT обращаться по адресу:
Звездный бульвар, дом 21, 7-й этаж
Тел. 215-43-38,215-01-01,215-55-13
Книги издательства ACT
можно заказать по адресу:
107140, Москва, а!я 140,
ACT - «Книги по понте».
Научно-популярное издание
Брусилов Алексей Алексеевич
МОИ ВОСПОМИНАНИЯ
Воспоминания. Мемуары
Ответственный за выпуск В. Н. Волкова
Подписано в печать с готовых диапозитивов 14.04.03.
Формат 84x108 Бумага типографская. Печать офсетная.
Уел. нсч. л. 22,68. Доп. тираж 5100 экз. Заказ 1397.
ООО «Харвест». Лицензия ЛВ >6 32 от 27.08.02.
РБ, 220013, Минск, ул. Кульман, д. 1, корп. 3, эт. 4. к. 42.
Республиканское унитарное предприятие
«Минская фабрика цветной печати».
220024, Минск, ул. Корже невского, 20.